Кристиан Камерон

«Тиран»

333 ГОД ДО Н. Э.

Небо над пылью голубое. На равнине, далеко-далеко, встают горы, лилово-синие, их самые далекие вершины красны от лучей заходящего солнца. Вверху, в эфире, парят мир и покой. Справа лениво кружит орел — лучшее предзнаменование. Ближе видны другие птицы, менее благоприятные.

Киний чувствовал: пока его внимание устремлено к небу, он неподвластен страху. Боги всегда говорили с ним — наяву, в знамениях, и во сне, в видениях. Сегодня он очень нуждается в богах.

Шум и движение справа отвлекли ею, и взгляд Киния переместился от безопасной пустоты неба на берега реки Пинар — на равнины, кустарник, берег, море. Прямо перед ним, отделенная только рекой, тридцатитысячная персидская конница; ее многочисленные ряды подняли песчаное облако; этих рядов так много, что они видны за облаком на далеких холмах за Пинаром. У Киния внутри все застыло и перевернулось. Он пустил газы и смущенно поморщился.

Никий, его гиперет[1], хмыкнул.

— Смотри, Киний, — сказал он, показывая направо. — Вон главный.

Около двадцати всадников в плащах с золотой вышивкой двигались на тяжелых мощных боевых конях по равнине к берегу, где ожидала своей участи Объединенная конница.

Только один всадник без шлема — его светлые волосы блестят, точно золотая голова Горгоны, которой застегнут пурпурный плащ, чепраком лошади служит шкура леопарда. Он ведет всадников по плотному песку к начальствующему левым флангом Пармению, всего в стадии[2] от него.

Пармений покачал головой, показал на орды персидской конницы, и светлые волосы всадника затряслись: он смеялся. Потом он крикнул что-то — Кинию его слова не были слышны из-за ветра, — и фессалийцы из личной охраны Пармения начали выкрикивать его имя: «Александр! Александр!» Всадник продолжал ехать вдоль берега, пока не достиг Объединенной конницы — шестисот всадников, одиноко стоящих на левом фланге.

Киний невольно улыбнулся подъезжающему светловолосому всаднику. За ним всадники из Объединенной конницы закричали: «Александр! Александр!» Очень странно: почти все они из городов, у которых нет причин любить Александра.

Александр подъехал к правому флангу Объединенной конницы и вскинул кулак. Всадники встретили его криками. Он улыбнулся, веселый, оживленный, радуясь их приветствиям.

— Люди Греции, перед нами царь царей! К исходу дня мы будем хозяевами Азии, а он — никем! Вспомните Дария и Ксеркса! Вспомните храмы Афины! Эллины! Пробил час мести!

Он сидел на лошади легко, прямой, в пурпурном плаще, развевавшемся на ветру, — царь до мозга костей, он проехал вдоль строя всадников, останавливаясь, чтобы сказать слово тому или другому.

— Киний! Наш афинянин! — усмехнулся он.

Киний приветствовал его, прижав к панцирю свою махайру.[3]

Александр, удерживая коня коленями (его конь на добрых две ладони выше коня Киния и стоит сотню золотых дариков[4]), остановился. Он как будто впервые увидел огромное персидское войско.

— Со мной сегодня так мало афинян, Киний. Будь достоин своего города.

Он расправил плечи, и его конь рванулся вперед. Продвижение Александра вдоль фронта сопровождали приветственные крики — вначале Объединенной конницы, потом фессалийцев, а потом, на обширной равнине, — фаланг. Он по-прежнему останавливался, разговаривал с воинами, жестикулировал, смеялся, запрокидывая голову, и каждый в войске знал: это Александр. Потом он поскакал быстрее, пустив своего белого коня галопом, и охрана полетела за ним, как плащ, развевающийся за спиной. Все войско кричало: «Александр!»

Подъехал Пармений. Он подозвал к себе гиппарха и военачальников Объединенной конницы. И тоже молча показал на персов.

— Слишком глубокое построение, слишком тесно стоят. Подпустите их к краю ручья и нападайте. Нам нужно продержаться, пока мальчик не сделает свое дело.

Киний моложе «мальчика» и не уверен, что удержит пищу в желудке, тем более остановит тысячи мидийцев, которые движутся по равнине, чтобы выйти во фланг войска Александра. Он отлично понимал, что получил под свое начало сотню всадников не благодаря каким-то своим заслугам, а потому что его отец очень богат — и непопулярен, поскольку поддержал Александра. Среди стоящих за ним всадников из Аттики есть друзья его детства.

Он боялся, что поведет на смерть Диодора и Агия, Лаэрта и Гракха, Клистена и Деметрия — всех мальчишек, которые играли с ним в гиппеев[5], пока их отцы создавали законы и торговали.

Голос Пармения вернул его к действительности.

— Вы меня поняли? — Его греческий с сильным македонским акцентом даже много лет спустя резал ухо. — Как только они достигнут середины ручья, вы нападаете.

Киний вернулся к своему отряду, почти не способный управлять конем. Его охватили тревога и дурные предчувствия. Он хотел, чтобы все произошло сейчас. Чтобы быстрей кончилось.

Когда он подъехал, Никий сплюнул.

— Нас принесли в жертву, — сказал он, трогая дешевый амулет на шее. — Мальчик-царь не хочет терять никого из своих драгоценных фессалийцев. А мы всего лишь греки, кому мы нужны?

Киний знаком приказал рабу принести воды. Он перехватил взгляд Диодора, и высокий рыжеволосый юноша подмигнул ему. Он не боялся и выглядел как молодой бог. Рядом с ним Агий пел оду Афине — он знал эту длинную поэму наизусть. Лаэрт подбросил в воздух метательное копье и ловко поймал, отчего его лошадь прянула, а Гракх хлопнул его по шлему, чтобы вернуть его лошадь в строй.

Раб принес воды. Когда Киний пил, руки у него дрожали. Далеко справа послышались крики — приветствия и греческие голоса, поющие пеан.[6] Это, должно быть, на той стороне. Там много греков. С царем царей, вероятно, больше афинян, чем с Александром. Киний посмотрел вперед, стараясь вернуться мыслью в эфир, но справа двинулись, сотрясая землю, македонские фаланги, и он ничего не мог разглядеть сквозь пыль, поднятую первыми же их шагами.

Облако праха. О нем говорил Поэт, и теперь Киний видел его. Пугающее и грандиозное зрелище. Поднимается к небу, как жертвенный дым или дым погребального костра.

Но он никак не мог мысленно подняться над этой пылью, в голубое небо.

Он стоит на берегу, персы приближаются. И хоть руки у него дрожат, в своих мыслях он следит за ходом битвы. Он видит, как в центре в облаках пыли движутся таксисы.[7] Он слышит крики: это царь посылает вперед отряды. Чувствует — битва движется к далеким холмам. В центре гром — это греки царя царей стеной встали на пути македонских копий.

Тем временем перед Кинием персы подступают все ближе. Он успевает заметить, как фаланга пересекает реку и поднимается по мелким камешкам на противоположный берег, как греки противной стороны и персидская пехота встречают фалангу на берегу и останавливают ее; мертвецы падают с крутого берега, мешая идущим следом карабкаться наверх. Ветер доносит приветственные крики справа по фронту.

— Смотри вперед, — сказал Никий. Он поцеловал свой амулет.

Всего в стадии перед ним одинокий персидский всадник въехал в воду и начал переправляться. Он кричал и махал руками, и вслед за ними лавина персидской конницы хлынула вниз по пологому берегу, в реку Пинар.

Филипп Контос, знатный македонец, возглавлявший Объединенную конницу, поднял руку. Киний вздрогнул всем телом. Напряжение через колени передалось лошади, и она сделала шаг, потом другой. Киний до сих пор лишь раз сталкивался с персидской конницей. Но знал, что персы ездят верхом лучше большинства греков, а лошади у них сильнее и крупнее. И стал молиться Афине.

Никий запел пеан. На шестом слове пение подхватил весь первый ряд. Громовой звук катился, как пламя по осеннему полю, огонь песни посылал искры в ряды стоявших сзади фессалийцев. Персидская конница — сплошной ряд всадников — достигла середины ручья.

Контос опустил руку. Объединенная конница ринулась вперед, взбудораженные лошади задирали головы, хвосты струились по воздуху. Киний взял легкое копье в другую руку, намереваясь использовать прием, который разучивал целых пять лет: бросить первое копье и сражаться вторым, и все это в галопе. Он определил расстояние до персов. Греческая конница прибавила ходу, перейдя с шага на легкий галоп; топот копыт заглушал пеан. Конь Киния миновал песок и начал спускаться по пологому каменистому берегу Пинара. Киний сжал кулак, давая сигнал «в атаку», и труба Никия запела.

С этого момента Киний не военачальник. Он воин. Впереди все поле зрения заполнила стена мидийцев, и судорога в плечах и внутренностях исчезла. Кобыла, вытянув вперед голову, шла полным галопом. Киний коленями и бедрами сжал бока лошади, словно тисками, приподнялся, держа спину прямо, и метнул копье в ближайшего перса; когда лошадь вошла в воду и столкнулась с лошадью убитого им воина — копье продолжало торчать в его теле; небольшая кобыла Киния, как живое копье, отбросила крупную персидскую лошадь в воду, та упала, взбрыкивая копытами; удар в незащищенный левый бок, по шлему и по руке; Киний встретил нападение рослого рыжебородого воина, вращавшего копьем над головой, как дубиной, отбил, и его собственное копье раскололось от удара, бронзовый наконечник вспорол щеку перса, и они стремительно разминулись, так близко, что соприкоснулись коленями. Рыжебородый оказался сзади, Киний остался без оружия. Его лошадь стояла по колено в воде, инерция развернула ее, когда с ней голова к голове, грудь к груди столкнулась одна из персидских лошадей, и обе встали в воде на дыбы, точно олицетворение сражающихся разгневанных речных богов. Во все стороны от них летели брызги. Персидский всадник ударил копьем, Киний увернулся — и сорвался с лошади. На миг он оказался под водой, и звуки битвы разом стихли. В мгновение ока Киний, несмотря на тяжесть доспехов, встал, и едва только его голова вновь оказалась в воздухе, в шуме битвы, в его руке очутился меч.

Кобыла Киния исчезла, оттесненная более рослой персидской лошадью. Над ним навис большой серый конь. Киний ударил всадника по правой ноге. Удар вышел хороший, из раны хлынула кровь, всадник исчез под водой, и Киний, одной рукой цепляясь за гриву, а другой сжимая меч, попробовал сесть верхом; вода не отпускала, тяжелые доспехи тянули вниз, не давая взобраться на лошадь.

Его ударили по голове, развернув шлем так, что Киний перестал видеть. Клинок скользнул по бронзе доспеха и впился в руку. Испуганная серая лошадь бросилась вперед и вытащила его из ручья на берег, который он покинул совсем недавно. Киний цеплялся за гриву лошади, и это так ее испугало, что она начала мотать массивной головой. Ему повезло — шея у нее была сильная, и эти движения втащили его чуть выше, чем он мог бы сам забраться; ему удалось забросить колено на широкую спину лошади. Другой конь налетел на него боком — благословение богини: новый противник подтолкнул его и усадил на лошадь, хотя зубы его коня впились в бедро Киния. Киний наобум ударил мечом за спину и почувствовал, как клинок вошел в плоть. Другой рукой он сорвал с головы шлем и бросил им в противника, которого теперь видел, потом снова ударил мечом, на этот раз целясь, и противник упал.

Киний не мог дотянуться до узды. Он сжимал коленями бока рослой серой лошади, но не мог ее развернуть, и его спина была обращена к противнику, а панцирь ясно свидетельствовал, что он эллин и враг. Он не видел ни одного грека. Сзади на него надвигался всадник с выставленным копьем; Киний ударил по копью, промахнулся, едва не упал с коня… но человек с копьем проскакал мимо.

Безрассудно — или безнадежно — Киний на своем новом коне наклонился и опять хотел схватить болтающуюся узду — промахнулся — повторил попытку — поймал, но натянул чересчур сильно, лошадь попятилась, встала на дыбы, повернулась и снова ринулась на глубину. Киний ударил перса. Тот увернулся, Киний ударил лошадь пятками, она еще глубже зашла в воду, укусила жеребца на своем пути, а Киний тем временем убил всадника и оказался среди персов, на гальке за ручьем, в толпе вражеских конников, которые из-за тесноты не могли ни двигаться вперед, ни отступать.

Его появление стало для них полной неожиданностью. Он стоял так близко, что их копья были бесполезны, зато у него был длинный меч. Руки ломило от усилий всякий раз, как Киний заносил клинок, но здесь, в самой гуще персов, он не думал и не планировал, знай себе рубил, а когда тяжесть жертвы и усталость вырвали меч у него из рук, схватил висящий на поясе кинжал, подпустил следующего противника так близко, что почувствовал запах кардамона в его дыхании, и вонзил кинжал ему под мышку. Он прижал противника к себе, как усталый борец, потом выпустил, откинувшись на свою лошадь. Тело исчезло между лошадьми. Копье ударило Киния в край нагрудника, и острие разорвало шейную мышцу, прежде чем отпасть. Киний хотел отразить следующий удар, но левая рука не повиновалась; противник ударил его по панцирю, так что обожгло бок, но лошадь рванулась вперед, и противник пролетел мимо.

Киний был на берегу, над откосом. Он пересек реку и не чувствовал страха, его дух словно плыл высоко в эфире уже на пути в Элизий[8] — отчужденный, сознающий, что в этот последний миг жизни он среди врагов, что получил десяток ран…

Мгновение растянулось — так ощущают время боги, — но Киний не был мертв. А может, и был: он видел только длинную галерею, а персы, которых он заметил в конце туннеля, не могли ему угрожать. Киний хотел крикнуть тому мальчишке, который несколько минут назад ввязался в битву: «Мы с тобой герои, ты и я». Эта мысль заставила его улыбнуться, но тут туннель завертелся, Киний почувствовал сильный удар по спине и резкую боль в шее и пятках.

Со временем — нескоро — он узнал, что друзья его детства Диодор и Лаэрт, точно Аякс и Одиссей, стояли над его телом и отражали нападения персов, пока битва не кончилась.

И еще позже он узнал, что его поступок привел к разгрому персидской конницы.

Он поправлялся быстро, но не настолько, чтобы носить лавровый венок, которым Александр наградил его как храбрейшего из Объединенной конницы, и слышать, как его осыпают похвалами по всему войску. Венок, зажатый между двумя кедровыми досками, сопровождал его в багаже. Два года спустя там же оказался еще один венок, который стоил ему шрама на правой ноге, шрама длиной в пять ладоней.

Он узнал о войне все: какую боль способно выдержать тело, что такое холод и жара, неудобства и болезни, дружба, честолюбие и предательство. Под Гавгамелой[9] он узнал, что способен видеть поле битвы как единое целое — так врач видит тело, распознает болезнь и предлагает лечение. Он достаточно хорошо разбирался в намерениях персов, чтобы спасти свою часть фронта, когда те наседали особенно сильно, и опять получил рану, которая надолго сделала его больным. От ужасной смерти на поле битвы его спасла продажная девка, и он оставил ее при себе. Они преследовали царя царей до Экбатаны, где предатель принес Александру в мешке голову царя царей и войско поняло, что Азия принадлежит ему и только ему.

В Экбатане пахло яблоками и дымом. Дым поднимался от бивачных костров: после смерти Дария здесь сосредоточилось все войско. Яблоки были повсюду, их доставили для удовольствия царя царей, и они стали добычей первых отрядов. С тех пор до конца своих дней Киний любил запах яблок и вкус свежего сидра.

Киний был в числе первых, и потому к его вещам прибавилась сотня золотых дариков; у Киния был прекрасный меч с золотой рукоятью, Киний возлежал на ложе, обнимая любовницу, и пил сидр из серебряной чаши, как знатный господин, а не из глиняной чашки или рога, как десять тысяч остальных эллинов. Духи, что использовала его женщина, были из дворца. Этот запах стоял в его горле, как древесный дым.

Он был счастлив. Они все были счастливы. Они победили величайшую империю, и теперь ничто не могло их остановить. Киний никогда не мог забыть ту ночь: запах дыма, яблок и ее духов, когда она, как осязаемая богиня Ника, лежала в его объятиях.

А потом пришел друг его детства Диодор, который прошел с ним от Исса до Экбатаны, афинский гражданин с лисьим умом, по-лисьи рыжий, пришел, сменившись из охраны, выпил сидра и сказал, что они возвращаются домой.

— Для эллинов война закончилась, — объявил Александр. Он сидел на троне из слоновой кости, его голову венчала диадема.

Киний охотно шел за Александром, но этот трон и этот венец делали того похожим на театрального тирана. Он бесстрастно стоял вместе с другими военачальниками из числа союзников. Если Александр намерен был их удивить, ему это не удалось.

— Вы прекрасно послужили Союзу. Всех вас ждет награда. Если ваши люди пожелают остаться, они будут считаться наемниками.

Александр поднял взгляд от груд золотых монет, лежавших у его трона. У него под глазами темнели круги от пьянства, но в самих глазах все еще была искра, словно в его черепе горел огонь.

Киний на мгновение подумал, что Александр выразился неточно, что ему можно остаться и продолжить завоевание мира. И тут встретился взглядом с Александром и прочел в этом взгляде свою отставку. «Военачальники возвращаются домой». Звонкие слова Александра лишало смысла золото у его ног. «С вами покончено. Уходите». Киний задержался у палатки Александра, когда остальные военачальники-союзники выходили, надеясь услышать слово царя, стать исключением, но Александр вышел через другую дверь, больше не взглянув на них.

Вот так.

Киний подумал, знает ли Александр, сколько политического яда накопили его возлюбленные македонцы, но отогнал эту мысль. Он держал свои мысли при себе, когда любовница бросила его и ушла к македонскому начальнику конников, одному из множества Филиппов[10], предпочтя его возвращению домой. Он не пустился в рассуждения, когда к нему явилось посольство из его людей и попросило остаться их командиром. Некоторые выступали за то, чтобы держаться вместе и предложить свои услуги регенту Александра в Македонии Антипатру.

Киний не хотел служить Антипатру. В тот день он понял, что любил не македонцев, а Александра. Он забрал свои дарики и венки и продал почти всю добычу, оставив несколько красивых ваз — в подарок друзьям и настенную вышивку — для матери. Себе оставил меч, тяжелую серую лошадь, потрепанный плащ конника и приготовился стать богатым земледельцем. Он отсутствовал шесть лет. Вернется состоятельным человеком, женится…

Афиняне отправились с ним. Клистен и Деметрий гнили в земле, а может, гуляли в рощах Элизия, но Лаэрт, Агий, Гракх и Диодор пережили битвы, болезни, несчастья и трудности. И Никий. Ничто не может убить Никия. Они вместе поехали домой, и ни один разбойник не смел к ним подступиться. Когда добрались до Амфиполиса, первого города в самой Греции, никто из молодых людей не захотел спешить. Они застряли в винных лавках. А Киний поехал домой.

И понял, что мог не торопиться.

В Аттике он узнал, что его отец умер, а сам он изгнан за службу Александру. Он бежал в Платею, на север. Здесь было много изгнанников из Афин.

На следующий же день к нему с предложением обратился один из афинян. Конечно, из тех, кто поддержали его изгнание. Но Киний с детства был знаком с афинской политикой, поэтому улыбнулся и стал торговаться, а тем же вечером отправил Диодору письмо, и еще одно письмо — другу своего отца, тоже изгнаннику, жившему на берегах Эвксина.[11]

Часть I

Щит Ахилла

Там же два града представил он ясноречивых народов:

В первом, прекрасно устроенном, браки и пиршества зрелись.

Там невест из чертогов, светильников ярких при блеске,

Брачных песней при кликах, по стогнам градским провожают.

Юноши хорами в плясках кружатся; меж них раздаются

Лир и свирелей веселые звуки…

Город другой облежали две сильные рати народов.

Страшно сверкая оружием. Рати двояко грозили:

Или разрушить, иль граждане с ними должны разделиться

Всеми богатствами, сколько цветущий их град заключает.

Гомер. Илиада. Песнь восемнадцатая (пер. Н. Гнедича)

Тот же шквал, который повернул пентеконтеру[12] против волн, промочил ее парус и пробил брешь в корпусе, потопил дальше к югу небольшое торговое судно. Груз на этом судне сместился, и корабль затонул; ветер явственно доносил крики его экипажа. Пентеконтера вышла из ветра. Обвисший парус свидетельствовал о неопытности триерарха[13], а несдвинувшийся груз говорил о мастерстве кормчего. Корабль затонул бы, ушел бы на дно Эвксина вместе со всем экипажем, если бы не кормчий. Он бросился к мачте, вытащил из ножен висящий на шее бронзовый нож и перерезал крепления паруса, удерживавшие его на мачте.

На корме под навесом лежал парализованный ужасом триерарх; он не мог опомниться от последствий своего решения не рубить мачту. Хаос на гребных банках также был плодом его решения: перед самым шквалом триерарх приказал гребцам ставить длинные весла, напрасно надеясь удержать с их помощью корабль по ветру; под давлением ветра вода вторгалась в уключины, вырывала длинные весла из рук, разбивала головы и грудные клетки. Два человека погибли, один из них — начальник гребцов.

Когда обрушился шквал, единственный пассажир корабля, гражданин Афин, тоже потерял равновесие, но не потерял голову. Он ухватился за противоположный борт накренившегося корабля, повис на нем и нашел опору для ног. И с первого взгляда понял, что груз не сместился, а гребцы в панике.

— Сюда! — крикнул он. — Гребцы! На левый борт!

Его голос легко перекрыл шум ветра. Привычка отдавать приказы и встречать повиновение была не менее сильна, чем сам этот голос. На палубе все, кто владел собой, сразу подчинились; моряки поднимались из воды, чтобы ухватиться за борт, все еще вздымающийся над водой.

Кормчий отвязал парус. Пассажир ощутил смещение центра тяжести, палуба, описывая дугу, начала выравниваться. Он ухватился за поручень и свесился на руках за борт, и несколько моряков последовали его примеру, добавляя свой вес к его. Вода начала перекатываться по палубе, правый борт показался из моря. Кормчий отбросил парус и вплавь направился на нос.

— Он плывет! — закричали моряки и гребцы, для которых корабль был живым. Каждый небольшой успех ободрял все больше людей.

— Вычерпывайте воду! — крикнул пассажир.

Два опытных гребца уже установили насос из ствола оливы, и вода, как артериальная кровь, устремилась за борт. Другие пользовались шлемами, горшками — всем, что попадалось под руку. К тому времени как пассажир снова поднялся на борт, скамьи гребцов уже показались из воды. Кормчий следил за морем.

— Еще один шквал, и мы погибли. Нужно повернуть нос по ветру, — сказал он, бросив убийственный взгляд на триерарха. И начал отдавать приказы морякам и гребцам. Те принялись рубить мачту. В левом борту открылся один из швов, вода с каждой волной прибывала, а перекрестная волна, подгоняемая ветром, добавляла воды, и вскоре скамьи снова ушли под поверхность. Сказывалось отсутствие начальника гребцов: гребцы мешкали, вторая волна уничтожила их надежду.

Пассажир бросился на середину палубы, достал из своей сумки шлем и принялся вычерпывать воду.

— Вычерпывайте! — приказал он. И начал подтаскивать людей к скамьям. Он не знал их имен, не знал, где чье место, но сила его воли заставляла их браться за дело. Много минут ушло на то, чтобы вытащить уцелевшие весла из левого борта, перетащить на правый борт и вставить в уключины. Первый гребок по команде пассажира — и корабль переместился на часть своего корпуса.

— Гребите! — снова взревел он, рассчитывая гребки с помощью сидящего у его ног ветерана-гребца с искривленной рукой. На правом борту было всего шесть весел, корабль сильно подтоплен, его днище заросло водорослями, поэтому он едва шелохнулся. Пассажир опустился на другую скамью, столкнул с нее на палубу испуганного человека и сам взял весло в руки. На другом краю скамьи сидел мертвец. Пассажир поднял тело, невероятно тяжелое, и еще одна пара рук помогла ему перебросить груз через борт. Тогда он снова крикнул:

— Гребите!

Рукоять весла, освободившись от тяжести мертвеца, двинулась, как живое существо, нанесла скользящий удар в плечо, и пассажир упал на палубу, но тот, кто помогал ему избавиться от тела, подхватил его, вытащил из воды и занял его место — все это одним непрерывным движением. Весло пошло обратно, пассажир схватился за него, добавил свою силу и, когда весло дошло до высшей точки подъема, крикнул:

— Гребите!

Весло двинулось вниз, коснулось воды и ожило у него под руками. Подняв голову, пассажир увидел, что кормчий стоит на корме у рулевого весла; перехватив взгляд пассажира, кормчий взял на себя управление греблей, предоставив пассажиру только грести.

— Гребок! — крикнул кормчий. На четвертом или пятом гребке человек у руля крикнул:

— Руль слушается! — и кормчий отдал ему приказ.

Для пассажира наступил адский час физического труда, вне непосредственной опасности, но с ломотой в плечах, с руками, стертыми в кровь веслом. А вода на палубе все поднималась, сначала до колен, потом до бедер. На них обрушился новый шквал, потом еще один. Корабль почти не двигался, позади с правого борта на воде все виднелся оставленный парус, качавшийся на волнах. Весла могли только удерживать набравший воды корабль по ветру, чтобы ветер его не перевернул.

Они делали все, что в человеческих силах, молились богам, и, когда гребцы уже выбились из сил, когда второе весло с левого борта слишком глубоко ушло в воду, подвергнув корабль большой опасности, ветер вдруг стих и, прежде чем пассажир успел взглянуть на свои изуродованные ладони, из туч показалось солнце, облака начали редеть, и вот уже корабль мягко закачался на волнах озаренного солнца Эвксина, невредимый.

Только когда ветер стих, пассажир услышал за правым бортом крики: там кто-то боролся с морем.

— Прекратить греблю! — крикнул кормчий голосом таким же измученным, как руки пассажира: он не привык так долго командовать гребцами. Весла быстро извлекли и уложили на палубу ручками под противоположную банку, задрав лопасти высоко над водой. Сосед пассажира по скамье ничком повалился на весло, прижался к нему щекой. Он тяжело дышал.

Пассажир снова услышал крик за правым бортом. Он выбрался из-под скрещенных весел. Руки от соленой воды горели, как в огне.

Сосед по скамье взглянул на него и улыбнулся:

— Хорошо потрудились, приятель.

— Человек за бортом, — ответил пассажир, поднимаясь на пустую скамью у правого борта. Трюм у них под ногами был открыт, и почти весь груз залило водой. Корабль по-прежнему едва держался на плаву.

Но об этом уже позаботился кормчий. Он приказал морякам, палубной команде, бросать за борт тела и все, что считал бесполезным. С каждой минутой корабль делался легче, уключины все больше поднимались над водой.

Пассажир из-под руки посмотрел на пустое синее море — солнце слепило, отражаясь от волн, — и прислушался в ожидании новых криков. А когда услышал, крик прозвучал гораздо ближе, чем он ожидал: человек плыл, медленно, из последних сил, но все же плыл на расстоянии длины веревки от корабля. Пассажир не задумываясь прыгнул за борт и как можно быстрее поплыл по измельчавшим волнам. Соленая вода снова обожгла ему руки; море было очень холодным.

Пассажир неожиданно быстро добрался до плывущего, но тот вздумал сопротивляться, возможно, испуганный прикосновением; или же он решил, что за ним явился сам Посейдон. Пассажир прикрикнул на него, взял всей горстью за длинные волосы и потащил к кораблю. Сопротивление человека делало их положение опасным, но вот, наглотавшись воды, он перестал сопротивляться, и пассажир подтащил его к борту. Он удивился тому, как неохотно гребцы поднимали спасенного на борт.

Тот долго лежал на пустой скамье, попеременно то дыша, то извергая рвоту. Пассажиру помогли подняться охотнее, и он сразу увидел, что его кожаный мешок с вооружением и упряжью готовы выбросить за борт. Все еще медленно соображая от усталости, он тем не менее нашел в себе силы встать между бортом и своим мешком.

— Не нужно, — сказал он. — Это все, что у меня есть.

Кормчий вырвал мешок из рук матроса и бросил на палубу. Зазвенела бронза.

— Хоть это мы обязаны для тебя сделать, — тяжело дыша, сказал он. Потом подбородком указал на человека, лежащего на палубной скамье. — А вот он им не нравится. Моряки не отбирают у Посейдона его добычу. Потерпевший крушение…

Он недоговорил, вероятно, из суеверия.

Но пассажир был афинянин, он по-другому относился к Посейдону — повелителю коней и его «добыче».

— Я о нем позабочусь. Чтобы привести корабль к берегу, лишние руки нам не помешают.

Кормчий что-то пробормотал себе под нос — молитву или проклятие. Пассажир прошел к скамье. И только когда вытер рвоту с лица длинноволосого и услышал благодарность — судя по выговору, спасенный был из Лакедемонии[14], — понял, что на борту нет триерарха.

Целый день вычерпывали воду и гребли, пока наконец с правого борта не показался берег. Этот берег Эвксина славился отсутствием песчаных пляжей — только бесконечные скалы, чередующиеся с неприветливыми болотистыми низинами. Несмотря на то, что сквозь течи медленно сочилась морская вода, кормчий не заставил гребцов подвести корабль к берегу. Поев сушеной рыбы, намокшей в морской воде, все почувствовали себя лучше. Спали по очереди, даже пассажир, и ночь напролет вычерпывали воду и гребли и утром, когда взошло солнце, продолжали делать то же самое. Завтрак был более скудным, чем ужин. Небольшие торговые суда на ночь пристают к берегу и потому не берут с собой запас провизии. В песке трюма амфора с пресной водой стояла вверх дном. Показывали голубому небу пустое дно и большинство вощеных чашек.

Пассажир не знал, далеко ли до ближайшего порта, но ему хватило здравомыслия не спрашивать.

К полудню спасенный почувствовал себя лучше и охотно принялся вычерпывать воду. Передвигался он очень осторожно и молчал, как видно, чувствуя отношение к себе матросов и гребцов; поэтому отрабатывал свой проезд тяжелым трудом. То, что его тошнило, как только волнение усиливалось, ему нисколько не помогало. Он человек сухопутный и на море был не в своей тарелке; к тому же у него слишком гладкие руки, и он никогда не держал весло. А каждый локон на его голове кричал: «спартанец».

Пассажир устроил так, что встал к насосу вместе с незнакомцем. Большую часть работы приходилось делать ему: спартанец, очень слабый от морской болезни и перенесенных испытаний, был близок к тому, чтобы покориться судьбе.

— Меня зовут Киний, — сказал пассажир, поднимая ручку насоса. — Я из Афин. — Честность заставила его добавить: — Был до недавнего времени.

Спартанец молчал, налегая на идущую вниз ручку: он вкладывал в это все силы.

— Филокл, — тяжело дыша, ответил он. — Из Митилены.[15] Боги, скорее ниоткуда.

Ручка пошла вверх, и он тяжело выдохнул.

Киний потянул ее вниз.

— Береги силы, — сказал он. — Я буду качать, а ты только двигай руками.

Кровь прихлынула к лицу молодого человека.

— Я тоже могу качать, — возразил он. — Неужели я похож на раба и не выполню свой долг перед тобой?!

— Как хочешь, — сказал афинянин.

Они больше часа проработали у насоса под палящим солнцем, не обменявшись ни словом.

К ночи кончились остатки пищи и воды, и невозможно было не видеть, что кормчий вне себя от злости. Настроение у гребцов было отвратительное: они понимали, что происходит, видели, что триерарх исчез, и были недовольны, хотя он заслужил наказание за свою ошибку с мачтой.

Киний, весьма опытный в обращении с людьми в опасности, хорошо их понимал. Он также знал, что сделает кормчий, уже убивший владельца корабля, чтобы сохранить власть. Поэтому ранним вечером он отнес свой мешок на нос и уселся на скамью, делая вид, будто чистит от морской соли панцирь и натирает маслом поножи, прежде чем придвинуть к себе рукоять тяжелого меча для конного боя и протереть наконечники копий. Это было проделано не без умысла. Киний вооружен лучше всех на корабле, и оружие у него под рукой; он потерял своих новых друзей в экипаже, давая им понять это.

Спартанец, не замечая происходящего, лежал рядом с ним на скамье; весь его гнев был растрачен на работу у насоса.

— Конник! — удивленно сказал он; это было его первое слово за несколько часов. Он показал на тяжелые поножи, такие чуждые грекам, которые ходят босиком или в легких сандалиях. — Где же твоя лошадь?

И он криво усмехнулся.

Киний кивнул, не переставая наблюдать за кормчим, который на корме разговаривал с двумя ветеранами-гребцами.

— Они сговариваются выбросить тебя за борт, — негромко сказал он.

Длинноволосый мужчина сел.

— Зевс! — сказал он. — Но почему?

— Им нужен козел отпущения. Нужен кормчему, иначе жертвой станет он сам. Он убил хозяина. Понимаешь? — Лицо молодого человека оставалось зеленовато-бледным, губы сжаты в тонкую линию. Киний гадал, понимает ли он, о чем речь. Он продолжил, скорее размышляя вслух, чем поддерживая разговор: — Если я убью кормчего, едва ли мы сумеем привести это корыто в порт. Если буду убивать матросов, они в конце концов покончат со мной. — Он встал, удерживая равновесие на качающейся палубе, и надел через плечо перевязь меча. И пошел на корму, как будто не обращая внимания на то, что у него за спиной половина экипажа. Кормчий посмотрел на него.

— Сколько еще до порта, кормчий? — спросил Киний.

На скамьях воцарилось молчание.

Кормчий огляделся, оценивая настроение экипажа: люди явно не готовы к схватке, если до нее дойдет.

— Пассажирам не должно быть дела до хода корабля, — сказал он.

Киний согласно кивнул.

— Я молчал, когда триерарх поднимал парус, — язвительно ответил он. — И смотри, к чему это привело. — Он пожал плечами и показал ладони с кровавыми бороздами, пытаясь переманить на свою сторону экипаж. Ответом стали негромкие смешки. — Через десять дней мне нужно быть в Томисе. Меня ждет Кальк из Афин.

Он огляделся, перехватывая взгляды моряков, тревожась из-за тех, кто за спиной: он по опыту знал, что испуганных людей обычно невозможно переубедить. Он не мог сказать яснее: «Если я не доберусь до Томиса, влиятельные люди станут задавать экипажу корабля неприятные вопросы». Он видел, что кормчий это понял, и теперь молился, чтобы у этого человека сохранился здравый смысл. Кальку из Афин принадлежит половина груза корабля.

— У нас нет воды, — сказал один из матросов.

— Нам нужны весла, а течь раскрывается, как пирейская шлюха, — добавил ветеран-гребец.

Теперь все смотрели на кормчего. Киний чувствовал, что настрой меняется. Прежде чем они смогли задать более опасные вопросы, он встал на скамью.

— Есть ли на этом берегу место, где можно вытащить корабль и заделать течи? — спокойно спросил он, но высота скамьи помогла ему сохранить внимание к своим словам.

— Я знаю место — день гребли отсюда, — сказал кормчий. — Довольно болтать. Я не обсуждаю приказы. Может, пассажир хочет еще что-нибудь добавить?

Киний заставил себя улыбнуться.

— Я могу грести еще день, — сказал он и сошел со скамьи.

На носу больной спартанец положил копье на колени и надел петлю на большой палец. Киний улыбнулся ему, покачал головой, и светловолосый мужчина отложил копье.

— Нам понадобятся все люди, — сказал Киний, ни к кому не обращаясь. Тот, кто в первые часы после шквала был его соседом по гребной скамье, кивнул. Другие отвернулись, и Киний вздохнул: кости брошены, и теперь жизнь или смерть людей зависит от каприза богов. Он пошел на нос, повернувшись спиной к матросам, и кормчий сзади сказал:

— Эй, там!

Киний напрягся. Но следующие слова прозвучали в его ушах музыкой.

— Вы, двое ослов у мачты! Беритесь за насос, сукины дети!

Двое у мачты повиновались. Как и в прошлый раз, когда начали грести, корабль сдвинулся — чуть-чуть, потом еще немного, и люди, ворча, взялись грести и вычерпывать воду. Киний надеялся, что кормчий действительно знает, где они сейчас и где можно вытащить корабль на берег, — он сомневался, что в следующий раз его меч и голос помогут преодолеть враждебность на палубе.

Два старика, поддерживавшие огонь на маяке в порту Томиса, увидели пентеконтеру далеко в море.

— Она потеряла мачту, — сказал один из них. — Должно быть, вышла из ветра.

— Значит, пришли на веслах. Трудно им будет миновать мол до наступления темноты, — ответил другой.

Оба чувствовали презрение к моряку, потерявшему мачту.

— Боги Олимпа, посмотри только на ее борт! — сказал первый, когда солнце коснулось горизонта. Пентеконтера была уже у берега, ее нос — в десятке корпусов от мола. Пробоина в борту была закрыта куском ткани и закрашена смолой — знак жалкого положения. — Им повезло, что они живы!

Его сосед сделал глоток из почти пустого винного меха, который делил с товарищем, бросил на соседа мрачный взгляд и вытер рот.

— Жаль бедных моряков, приятель.

— Золотые твои слова, — согласился тот.

Еще до наступления полной темноты пентеконтера миновала мол; на ее палубе было тихо, как на военном корабле, только скрипели весла. Гребки были короткими и слабыми, и наблюдателям в порту было ясно, что гребцы уже не в состоянии поддерживать скорость. Пентеконтера миновала длинный причал, где обычно разгружались торговые суда, и встала носом высоко в гальке на берегу речного устья. Только тогда моряки радостно закричали, и этот крик сказал жителям города все, что им нужно было знать о последних четырех днях.

По меркам Эвксина Томис — большой город, но граждан в нем немного, и новости расходятся быстро. К тому времени как Киний перенес свои пожитки на берег, единственный человек, которого он знал в городе, стоял с факельщиком на гальке у носа корабля и звал его по имени.

— Кальк, клянусь богами! — закричал Киний и спрыгнул на гальку, чтобы обнять встречающего.

Кальк в ответ тоже обнял его, потом обхватил борцовской хваткой, и под крики чаек они принялись бороться на берегу. Кальк бросился Кинию в ноги, чтобы уронить. Киний ухватил его за шею, как крестьянин, борющийся с теленком. Оба со смехом выпрямились, Кальк поправил хитон на мускулистой груди, а Киний стряхнул песок с ладоней.

— Десять лет, — сказал Кальк.

— Изгнание как будто пошло тебе на пользу, — ответил Киний.

— Поистине. Я не хотел бы вернуться.

Тон Калька свидетельствовал, что он вернулся бы, если бы мог, да гордость не позволяет сознаться в этом.

— Ты получил мое письмо?

Киний терпеть не мог просить гостеприимства — участь любого изгнанника.

— Не будь дураком. Конечно, получил. И письмо, и твоих лошадей, и твоего гиперета с его шайкой разбойников. Я целый месяц кормлю их. Кое-что подсказывает мне, что у тебя нет ни гроша.

Киний ощетинился:

— Я заплачу… — начал он.

— Конечно, заплатишь. Киний, я был в твоем положении. — Кальк небрежно указал факельщику на вещи Киния, и тот, хмыкнув, с тяжелым вздохом взвалил мешок на плечо. — Не будь слишком гордым. Я выжил благодаря твоему отцу. Мы с сожалением услышали, что он умер… а ты изгнан, конечно. Афины — город неблагодарных. Но мы здесь тебя не забыли. К тому же кормчий сказал, что ты помог спасти судно, а ведь на нем мой груз. Я, вероятно, в долгу перед тобой.

И он мимо Киния посмотрел в тусклом свете факела на другого человека, спрыгнувшего с борта.

Спартанец наклонился (длинные локоны закрыли его лицо) и громко поцеловал камни берега. Потом подошел к Кинию и нерешительно остановился за его плечом.

Киний показал на него.

— Это Филокл, гражданин… Митилены.

Паузу он сделал сознательно. Он видел на лице Калька смущение, даже гнев.

— Он спартанец.

Киний пожал плечами.

— Я изгнанник, — сказал Филокл. — И нахожу, что в таком положении есть свои преимущества: изгнанник не в ответе за деяния своего города.

— Он с тобой? — спросил Кальк.

Киний видел, что изгнание сказалось на его гостеприимстве и желании соблюдать приличия. Кальк привык распоряжаться.

— Афинянин спас мне жизнь. Вытащил из моря, когда силы почти оставили меня.

Спартанец был тучным. Киний раньше никогда не видел тучного спартанца. В море он этого не замечал, но сейчас, в свете факела, заметил.

Кальк повернулся на пятках — поступок в любых обстоятельствах грубый, а сейчас — намеренное оскорбление — и пошел вверх по берегу.

— Хорошо. Конечно, он тоже может остановиться у меня. Уже поздно, Киний. Приберегу вопросы «что случилось с тем-то и тем-то» на завтра.

Если спартанец оскорбился, он ничем этого не выдал.

— Ты очень добр, господин.

Несмотря на несколько дней тяжких трудов и тревожные ночи, Киний проснулся с первым светом и, выйдя во двор, увидел заспанных рабов, несущих воду из источника на кухню. Филокла уложили на пороге, как слугу, но это как будто его не задело: он все еще спал и громко храпел. Киний полюбовался рассветом и, когда стало достаточно светло, прошел по переулку за домом к загону. Здесь паслось два десятка лошадей. Киний с удовольствием отметил, что почти все эти лошади принадлежат ему. Он пошел вдоль загона и вскоре увидел то, что искал: небольшой костер на удалении и рядом с ним человека с коротким копьем в руке. Киний пошел по неровной земле. Часовой узнал его, и все проснулись — девять обросших бородами человек с кривыми ногами конников.

Киний поздоровался с каждым. Все это были профессиональные воины, в шрамах, конники с двенадцатилетним военным опытом, но ни у кого из них не было ни денег, ни друзей, чтобы претендовать на гражданство в городе. Антигона, галла, в любом городе скорее обратят в раба, чем сделают гражданином; как и его друг Андроник, он начинал в числе наемников, посланных Сиракузами. Все остальные были из состоятельных; родные города либо больше не хотели их видеть, либо исчезли с лица земли. Ликел — из Фив, разрушенных Александром. Кен — из Коринфа, любитель литературы, образованный, с таинственным прошлым. Очевидно, некогда богатый человек, не имеющий возможности вернуться домой. Агий — из Мегары или из Афин, бедняк благородного происхождения, не знающий другой жизни, кроме войны. Гракх, Диодор и Лаэрт — все афиняне, последние из афинян, прошедшие с ним по всей Азии. И все они теперь изгнанники без гроша за душой.

Последним подошел Никий, его бессменный гиперет на протяжении шести лет, и они обнялись. Никий старше остальных, ему уже почти сорок. В густых черных волосах седина, на лице шрам, полученный во время Персидской войны. Он родился рабом в афинском борделе.

— Все, кто остался. И все лошади.

Киний кивнул, заметив в загоне своего любимого светло-серого боевого коня.

— И те и другие — лучшие из лучших. Всем ли известно, куда мы направляемся?

Большинство еще не вполне проснулись. Антигон — атлет — уже разминал икры. Все отрицательно покачали головами, без особого интереса.

— Архонт Ольвии предложил мне плату за то, что я создам и обучу для него конницу — конную стражу. Если мы ему угодим, он сделает нас гражданами.

Киний улыбнулся.

Если он полагал, что они будут тронуты, его ждало разочарование. Кен махнул рукой и произнес с презрением прирожденного аристократа:

— Гражданство самого варварского города на Эвксине? И по капризу какого-то мелкого тирана? Я предпочитаю получать свое в серебряных совах.[16]

Киний пожал плечами.

— Мы не молодеем, друзья, — сказал он. — Не отвергайте гражданство, пока не увидите город.

— А кто тогда враг? — спросил Никий. Он рассеянно трогал амулет на шее. Никий никогда не был гражданином, и сама мысль об этом казалась ему фантастической.

— Не знаю — пока. Думаю, его собственный народ. Там особенно не с кем сражаться.

— Может, македонцы?

Диодор говорил негромко, но со знанием дела. Он был сведущ в политике больше прочих. Киний повернулся к нему.

— Ты что-то знаешь?

— Только слухи. Царь-мальчик продолжает завоевание Азии, а Антипатр хотел бы захватить Эвксин. Мы слышали об этом на Босфоре. — Он улыбнулся. — Помнишь Филиппа Контоса? Теперь он командует отрядом в войске Антипатра. Мы его видели. Он пытался нанять нас.

Остальные закивали. Киний немного подумал, опустив голову на кулак: так он делал, когда его что-нибудь удивляло. Потом сказал:

— Я возьму в доме все нужное. Напиши пару своих знаменитых писем и добудь мне сведения. В Экбатане и в Афинах никто даже не обмолвился, что Антипатр может выступить.

Диодор коротко кивнул.

Киний осмотрел всех.

— Мы уцелели, — неожиданно сказал он.

Бывали времена, когда казалось, что никому из них не выжить.

Никий покачал головой.

— Едва живы. — В руке он держал чашу и торопливо сотворил на земле возлияние богам, чтобы загладить свою неблагодарность. — Это теням тех, кто не выжил.

Все кивнули.

— Рад снова всех вас видеть. Отсюда поедем вместе. Хватит с меня кораблей.

Все прошли к лошадям, кроме Диодора, который остался дозорным. Одно из их неизменных правил — всегда выставлять стража. Усвоили они его дорогой ценой. Но это много раз окупалось.

Лошади сытые, отдохнувшие, копыта закалены твердой почвой и песком, шкура блестит. Всего у них пятнадцать тяжелых коней, шесть легких и еще несколько вьючных животных — боевой конь в прошлом, переживший лучшие годы, но способный работать, два мула, которых они захватили, когда вместе с фракийцами шли за царем-мальчиком, и умудрились не потерять. Для Киния у каждой лошади была своя история; по преимуществу это были персидские боевые кони, добытые в битве у Исса, но был и гнедой, купленный на военном рынке после падения Тира, и серая боевая лошадь, самая крупная кобыла, какую ему приходилось видеть; она бродила без всадника после стычки у брода через Евфрат. Эта крупная кобыла напомнила ему о сером жеребце, которого он взял у Исса; этот жеребец давно погиб от холода и плохой пищи. Война неласкова к лошадям.

К людям тоже. Киния тронуло, как мало их осталось. Но одновременно его грудь распирала радость встречи.

— Все молодцы. Мне нужен день-два: нас ждут в Ольвии не раньше Харистерии[17], так что время есть. Как только почувствую под собой ноги, поедем.

Никий помахал всем рукой.

— Выезжаем через день! Много работы, уважаемые господа. Упряжь, доспехи, оружие.

Он начал высказывать предложения, больше похожие на приказы, и остальные, рожденные в богатстве и власти, повиновались ему, хотя он родился в борделе.

Киний положил руку на плечо своему гиперету.

— Принесу свой мешок и присоединюсь к вам сегодня днем. — Еще один обычай — каждый сам чистит свое оружие. — Пошли ко мне Диодора. Я иду в гимнасий.[18]

Никий кивнул и повел остальных на работу.

В том, что здесь считалось городом, было всего три каменных здания: пристань, склады и гимнасий. Киний пошел в гимнасий с Диодором. Когда они вышли, к ним присоединился Филокл, а Кальк настоял, что будет их проводником и ссудит деньгами.

Если величина поместья Калька не говорила впрямую о его богатстве, то прием на агоре[19] и в гимнасии явно свидетельствовали об этом. На агоре Калька приветствовали уважительными кивками, и несколько человек обратились к нему с просьбами, когда он проходил. В гимнасии всех троих гостей по предложению Калька сразу освободили от платы.

— Я его построил, — с гордостью сказал Кальк. И стал расхваливать достоинства здания. Киний, хорошо помнивший Афины, нашел гимнасий вполне сносным, но провинциальным. Похвальба Калька раздражала его.

Тем не менее гимнасий предложил ему лучшую за последние месяцы возможность поупражняться. Он разделся, сбросив взятую взаймы одежду на сандалии.

Кальк грубо рассмеялся.

— Слишком много времени в седле!

Киний напрягся. Ляжки у него чересчур мускулистые, а на голени всегда было не очень приятно смотреть. Для эллинов, обожествлявших мужскую красоту, его ноги далеки от совершенства, хотя нужно прийти в гимнасий, чтобы вспомнить об этом.

Он начал разогреваться. Тело Калька на вид очень крепкое — видно, что он за ним тщательно ухаживает, — хотя на талии начал откладываться жирок. И ноги у него длинные. Он начал на песке двора борцовскую схватку с человеком гораздо моложе его. Зрители отпускали скабрезные замечания. Молодой человек, очевидно, был постоянным посетителем гимнасия.

Киний знаком подозвал Диодора.

— Попробуем пару схваток?

— Как хочешь.

Диодор высок, костляв, рыжеволос, подтянут. Но и он далек от эллинского идеала красоты.

Киний кружил, ожидая, когда более высокий противник приблизится, попробует атаковать. Потом нырнул под длинные руки соперника. Но Диодор использовал его разгон, перебросил Киния через бедро, и тот во весь рост растянулся на песке.

Он медленно встал.

— Это было обязательно?

Диодор смутился.

— Нет.

Киний горько улыбнулся.

— Если ты хотел показать, что ты борец другой категории, я это и так знал.

Диодор поднял голову.

— Как часто мне приходится пользоваться этим приемом? Ты сам напросился. Я не смог сдержаться.

Он улыбался. Киний потер ушибленное место на спине и шагнул вперед для новой попытки. Он ощутил еле заметный страх — этот надоедливый страх он испытывал в каждой схватке, в каждом состязании.

Он попробовал низкую стойку, схватился, и они с Диодором оказались на земле, ни один не мог прижать другого, оба вывалялись в грязи и песке. По невысказанному согласию оба разжали руки и помогли друг другу встать.

Снаружи Кальк прижал молодого человека, с которым боролся. Он не торопился выпускать его, и со стороны наблюдающих граждан слышались смех и шутки. Киний снова встал против Диодора. На этот раз они кружили, делали ложные выпады, сближались и расходились в более умеренном темпе. Это походило на танец; Диодор придерживался правил, изученных на уроках в гимнасии, а Киний чувствовал себя удобно. Он даже выиграл одну схватку.

Диодор потер бок и улыбнулся. Киний упал прямо на него — ход абсолютно законный, но неизбежно болезненный для жертвы.

— Ничья?

— Ничья.

Киний протянул руку и помог Диодору встать.

Кальк стоял с молодым человеком и несколькими гражданами. Он позвал:

— Киний, иди сюда, поборись со мной.

Киний нахмурился и отвернулся; он чувствовал себя перед этими незнакомыми людьми неловко, к тому же испытывал легкий страх — Кальк крупнее, он лучше борется и в детстве в Афинах использовал свое преимущество, чтобы причинить боль противнику. А Киний не любил боль. Десять лет войны не примирили его с растяжениями, синяками и глубокими порезами, которые заживали неделями; более того, десять лет наблюдений за тем, как по капризу богов умирают люди, усугубили его боязнь.

Он пожал плечами. Кальк — хозяин, он отличный борец и хочет показать свое превосходство. Киний стиснул зубы и пошел ему навстречу; первую схватку в тщательно проведенном поединке он проиграл, но вторую, к обоюдному удивлению, выиграл, причем за несколько секунд: в этом было больше везения, чем мастерства. Кальк удивил Киния тем, что встал легко, с похвалой на устах и без всякой злобы. Десять лет назад, подростком, Кальк требовал бы крови. Третья схватка прошла подобно первой — больше походила на танец, чем на борьбу. Когда Киний был наконец прижат к земле, зрители одобрительно засвистели.

Кальк тяжело дышал; помогая Кинию встать, он обнял его за пояс.

— Ты хороший противник. Все видели? — обратился он к остальным. — Раньше уложить его было гораздо легче.

Все торопились поздравить Калька с победой — и сказать Кинию, как хорошо Он боролся. Все это было неприятно — слишком много лести в связи с таким незначительным событием, — но Киний терпел, понимая, что преподнес хозяину дар гораздо ценнее денег — памятную схватку, в которой хозяин выглядел молодцом.

Подошел молодой человек, с которым чуть раньше боролся Кальк, и тоже стал поздравлять борцов. Он был прекрасен. Мужская красота оставляла Киния равнодушным, но он, как и любой эллин, умел ее ценить и потому приветливо улыбнулся молодому человеку.

— Меня зовут Аякс, — сказал тот в ответ на улыбку Киния. — Сын Изокла. Позволь сказать, как хорошо ты боролся. Я действительно…

Он замешкался, прикусил язык и замолчал.

Киний понял, в чем дело, — он умел понимать молодых людей. Мальчик собирался сказать, что из двух борцов Киний лучше. Умный мальчик. Киний положил руку на его гладкое плечо.

— Я всегда считал, что Аякс должен быть выше — и шире в плечах.

— Эту глупую шутку он слышит всю жизнь, — сказал отец молодого человека.

— Я стараюсь вырасти ему под стать, — сказал Аякс. — К тому же был и другой Аякс, меньше ростом.[20]

— Дерешься на кулаках? Не хочешь обменяться несколькими ударами? — Киний показал на кожаные полоски для кулачных бойцов, и лицо молодого человека просветлело. Он взглянул на отца, но тот с насмешливым негодованием покачал головой.

— Не мошенничай в состязании, не то тебя никто не пустит домой с симпосия[21], — сказал его отец. — Или лучше сказать «мошенничай, чтобы тебя не впустили в дом»? У тебя есть дети? — спросил он Киния.

Киний помотал головой.

— Ну, это особый опыт. В любом случае, ты волен поставить ему несколько синяков.

Диодор помог им обмотать руки ремнями, и они по взаимному согласию начали с простых ударов и блокировок, потом перешли к более сложным упражнениям и собственно бою.

Мальчишка был хорош — гораздо лучше, чем можно ожидать от крестьянского мальчишки в эвксинской провинции. Руки у него были длиннее, чем казалось; он мог делать ложные выпады, начинать удары, не завершая их, и коротко бить другой рукой. Киний теперь хорошо размялся и согрелся; удар по щеке позволил ему проявить в этом состязании и личную заинтересованность, и неожиданно завязался серьезный бой.

Киний не видел, что вокруг собрались все посетители гимнасия. Мир его сузился до собственных обмотанных кожей рук и рук противника, его глаз и торса. Они стремительно наносили удары, парируя их предплечьем или подставляя грудь, чтобы самому ударить в голову.

Обмен ударами закончился под гром аплодисментов, и бойцы разошлись. Они с опаской смотрели друг на друга, все еще охваченные демоном[22] схватки, но вот напряжение спало, и они снова стали всего лишь смертными в провинциальном гимнасии. И тепло пожали друг другу руки.

— Еще? — спросил мальчик, но Киний покачал головой.

— Так хорошо больше не будет. Остановимся на этом. — И, помолчав, добавил: — Ты очень хорош.

Мальчик с искренней скромностью потупился.

— Я действовал как мог быстро. Обычно я так не делаю. Ты лучше всех здесь.

Киний пожал плечами и через голову мальчика стал объяснять его отцу, какой талантливый у него сын. Отличный способ приобретать друзей в гимнасии. Всегда можно похвалить мастерство и проворство.

Киний чувствовал себя счастливым. Но ему нужны были массаж и отдых; он сказал об этом, отклоняя приглашения к новым схваткам, однако кто-то заметил, что собираются метать копья, и тут он не устоял. Вместе со всеми вышел наружу и почувствовал угрызения совести: Филокл, забытый или нарочно оставленный без внимания, занимался бегом на поле, где паслись овцы.

Киний не знал, что ему делать со спартанцем, который как будто стал от него зависеть. Люди благородного происхождения не должны так держаться, но Киний подозревал, что, если бы его выбросило на чужой берег, неимущего и бездомного, он вел бы себя не лучше. Он помахал рукой. Филокл помахал в ответ.

Раб отогнал овец на край поля, и мужчины начали метать копья. Это не было настоящее соревнование: более пожилые, кому не удавался первый бросок, могли бросать вторично и даже в третий раз, пока не получали удовлетворения, в то время как молодым приходилось довольствоваться всего одним броском. На Олимпийских играх так никогда не бывает, но здесь приятно было полежать на траве (стараясь не угодить в катышки овечьего помета) и, покуда тени укорачивались, наблюдать за соревнованием всех свободных граждан общины. Киний сознавал, что ноги у него кривые, а тело несовершенно, но, уже доказав свои способности атлета, он стал теперь одним из них и мог неторопливо беседовать с Изоклом об урожае маслин в Аттике и о трудностях перевозки оливкового масла.

Кальк с громким криком метнул копье, и оно заставило одну из овец бежать непривычно резво. Кальк рассмеялся.

— До сих пор это лучший бросок. Хочу повторить: овцы мои, и мы могли бы сегодня поесть баранины.

Кинию выпало бросать предпоследним, Филоклу — последним; почетная очередь досталась им как гостям. Диодор бросил раньше и без крика: бросок хороший, уступил только броску Калька. Большинство остальных граждан метали вполне сносно, но юный Аякс удивил Киния слабым броском. Изокл посрамил сына, добросив копье почти до самой дальней отметки, и принялся подшучивать над ним.

Киний привык бросать со спины лошади и метнул недостаточно высоко, но все равно бросок получился дальний — овцы снова разбежались от упавшего близко к ним копья.

Кальк поморщился.

— Ты стал настоящим атлетом, а я в изгнании обрастаю жиром, — сказал он.

Филокл перебрал несколько копий, прежде чем выбрать одно. Он подошел к Кальку, который заговорил о делах с другим человеком.

— Непохоже на спор атлетов. А я спартанец.

Он сказал это с улыбкой — у тучного спартанца было своеобразное чувство юмора.

Кальк не понял шутки. Наклоном головы он показал, что его перебили.

— Если можешь бросить лучше нас, давай посмотрим.

Филокл, уязвленный, показал на овец.

— Сколько за то, что попаду в овцу?

Кальк, вернувшись к разговору, пропустил его слова мимо ушей, но успел повернуть голову и увидеть бросок Филокла; тот изогнулся и едва не взлетел над землей. Копье, пушенное его рукой, высоко взвилось и начало быстро опускаться. Оно остановило овцу, и та растопырила все четыре ноги; упавшая с неба молния пробила ей череп и пригвоздила к земле.

Мгновение все пораженно молчали, затем Киний зааплодировал. Все подхватили рукоплескания и стати подшучивать над Кальком из-за овцы, предлагая за нее несуразные цены. Кальк рассмеялся. Казалось, весь город стремится угодить Кальку. Кинию это не понравилось.

Изокл показал на поле.

— Побегаем?

Все согласились, разметили расстояния и побежали — вначале группой, потом лучшим бегунам это наскучило и они ушли вперед. Трижды обогнули поле — хорошее расстояние — и завершили бег во дворе гимнасия. Киний пришел одним из последних; все добродушно посмеивались над его ногами. Потом все вместе направились в баню.

Усталый и чистый, с несколькими синяками и ощущением эвдаймии[23], которое обязательно возникает после гимнасия, Киний шел рядом с Кальком. Диодор с несколькими молодыми людьми отправился взглянуть на рынок.

— Ты мог бы неплохо жить здесь, — неожиданно сказал Кальк. — Ты всем понравился. Эти твои войны — не занятие для мужчины. Защита своего города — другое дело. Но наемник? Ты зря растрачиваешь то, что дали тебе боги. И однажды получишь варварский меч в живот, и все. Оставайся здесь, купи поместье. Женись. У Изокла есть дочь — приятное личико, умная, хорошая хозяйка. После праздника Геракла я выдвину тебя на гражданство. Клянусь Зевсом, после сегодняшнего кулачного боя тебя приняли бы и сейчас.

Киний не знал, что ответить. Предложение ему понравилось. Понравились люди. Граждане Томиса хорошие люди, провинциальные, конечно, но не отсталые, склонные к шуткам и любительской философии. И хорошие атлеты. Он пожал плечами.

— Я в долгу перед моими людьми. Они пришли встретиться со мной.

Киний не добавил, что в глубине души что-то в нем стремится к новой военной кампании.

— Они легко переедут и наймутся где-нибудь на службу. Ты благородный человек, Киний. Ты ничего им не должен.

Киний нахмурился.

— Большинство их тоже благородного происхождения, Кальк.

— О, конечно, — отмахнулся Кальк. — Но это в прошлом. А сегодня? Пожалуй, Диодор… Он мог бы стать твоим управляющим. А эти галлы — им следует быть рабами. Ради своего же блага.

Кальк говорил властно, непререкаемо.

Киний снова нахмурился и позволил себе отвлечься на лежащего посреди улицы человека. Ему не хотелось ссориться с хозяином.

— Варвар? — спросил он, показывая.

Лежащий явно был варваром. В кожаных штанах[24], длинные грязные волосы заплетены в косы, на кожаной куртке множество разноцветных украшений. И золото. Несколько золотых украшений на куртке; видны места, с которых украшения сняты. В ухе серьга. На голове шапка, похожая на фракийскую.

От него несло мочой, рвотой и потом. Они поравнялись с ним. Человек не спал: глаза открыты, взгляд плывет.

Кальк с глубоким презрением посмотрел на него.

— Скиф. Отвратительный народ. Уродливые, вонючие варвары. Никто не может говорить на их языке. Из них не получаются даже хорошие рабы.

— Я думал, они опасны.

Киний с интересом разглядывал пьяного. Ему казалось, что в Ольвии будет много скифов, но всадников и опасных противников. Этот совсем не похож на воина.

— Не верь им. Они быстро пьянеют, не могут нормально говорить, даже ходить по-настоящему не умеют. Они вообще почти не люди. Никогда не видел трезвого скифа.

Кальк пошел дальше, и Киний последовал за ним. Ему хотелось получше разглядеть варвара, но Кальк больше им не интересовался. Оглянувшись, Киний увидел, что пьяница неуверенно встает и тут же снова падает. Кальк завернул за угол, и Киний потерял скифа из виду.

На симпосии он много услышал о скифах: почетный гость, он сам предлагал темы для беседы. Вино текло рекой; в принятом порядке сменялись девушки-флейтистки и рыбные блюда; люди постарше сдвинули ложа, чтобы поговорить и дать возможность молодым заигрывать с девушками. Глядя на черноглазую флейтистку, Киний на мгновение почувствовал сожаление, что и его теперь считают достаточно пожилым, чтобы включить в число участников беседы, но тоже подвинул ложе и, когда его спросили, предложил рассказать ему о скифах, живущих на равнинах к северу от города.

Изокл взял у раба кувшин с вином и посмотрел на Киния.

— Ты ведь не предлагаешь нам пить по-скифски? Неразбавленное вино?

Молодежь хотела неразбавленного вина, но победило мнение старших, и вино разбавили: на одну часть вина две части воды.

Пока Кальк смешивал питье, Изокл задумчиво заговорил:

— Конечно, они варвары. Очень суровые люди — буквально живут в седле. О них много писал Геродот. У меня есть список, если хочешь, можешь почитать.

— Для меня это честь, — ответил Киний. — Мальчиками мы читали Геродота, но тогда я и не думал, что окажусь здесь.

— Главное в них то, что они ничего не боятся. Они говорят, что они единственные свободные люди на земле, а мы, все остальные, — рабы.

Кальк презрительно фыркнул.

— Как будто нас можно принять за рабов!

Изокл, один из немногих, кто не боялся вызвать неудовольствие Калька, пожал плечами.

— Можешь отрицать, если хочешь. Анархий — говорит тебе что-нибудь это имя?

Киний почувствовал себя снова в школе: он сидит в тени дерева, и его расспрашивают о прочитанном.

— Друг Солона, философ.

— Скифский степной философ, — сказал из глубины комнаты Филокл. — Говорил очень степенно.

Его шутку встретили смехом.

— Он самый, — кивнул Изокл Филоклу. — Он говорил Солону, что афиняне — рабы своего города, рабы стен Акрополя.

— Вздор, — сказал Кальк.

Он пустил чаши с вином по кругу.

— О нет, совсем не вздор, позвольте вам сказать. — Филокл опирался на локоть, длинные волосы падали ему на лицо. — Он имел в виду, что греки — рабы своего представления о безопасности: необходимость постоянно защищаться лишает нас той самой свободы, которой мы так гордимся.

Изокл кивнул:

— Хорошо сказано.

Кальк яростно покачал головой.

— Ерунда! Ахинея! Рабы даже не могут носить оружие — им нечего защищать, и они никого не могут защитить.

Филокл подозвал виночерпия.

— Эй ты, — сказал он. — Сколько у тебя в сбережениях?

Раб средних лет застыл.

— Отвечай, — сказал Изокл. Он улыбался.

Киний понял, что Изокл не просто готов прищемить Кальку хвост — он наслаждается этим.

Раб опустил голову.

— Точно не знаю. Пожалуй, сто серебряных сов.

Филокл взмахом руки отпустил его.

— Вот вам доказательство. Я только что отдал все свои сбережения Посейдону. У меня нет ни совы, и эта чаша вина, дар высокочтимого хозяина, оказавшись у меня в желудке, станет всем моим достоянием. — Он выпил вино. — Теперь это все мое богатство, и так будет еще какое-то время. У меня нет сотни серебряных сов. А у этого раба есть. Отобрать их у него?

Кальк стиснул зубы. Как хозяин раба, он, вероятно, мог претендовать на все его деньги.

— Нет.

Филокл поднял пустую чашу.

— Нет. На самом деле ты помешаешь мне это сделать. Похоже, у этого раба есть собственность, и он готов защищать ее. Именно это говорит о нас Анархий. В сущности он говорит, что мы рабы, поскольку нам есть, что терять.

Изокл с легкой насмешкой захлопал в ладоши.

— Тебе следовало бы быть судьей.

Филокл, явно неуязвимый для насмешек, ответил:

— Я был им.

Киний отхлебнул вина.

— Так почему свободны скифы?

Изокл вытер рот.

— Лошади и бескрайние равнины. Они не столько защищают их, сколько бродят там. Когда царь царей выступил против них, они просто растаяли перед ним. Ни разу не вступили с ним в битву. Отказались защищаться, потому что им нечего было защищать. И в конце концов он потерпел полное поражение.

Киний поднял свою чашу.

— Это я помню из Геродота. — Он задумчиво повертел вино в чаше. — Но этот человек сегодня на улице…

Он помолчал.

— Ателий, — подсказал Изокл. — Пьяный скиф? Его зовут Ателий.

— У него на одежде целое состояние в золоте. Значит, им есть что защищать.

Беседа становилась скучной: купцы заспорили о происхождении скифского золота. После новой чаши вина они принялись вести шутливый научный спор о подлинности истории аргонавтов. Большинство было согласно с тем, что золотое руно существует; спорили лишь о том, какая река, впадающая в Эвксин, богата золотом. Филокл настаивал, что вся эта история — аллегория зерна. Его никто не слушал.

Ничего полезного о скифах Киний больше не услышал. Он выпил четыре чаши разбавленного вина, почувствовал, как изменилось его внутреннее равновесие, и отказался от очередной чаши.

— Раньше с вином ты не был женщиной, — рассмеялся Кальк.

Киний как будто никак не откликнулся, но Кальк вздрогнул, увидев его лицо. В комнате воцарилась тишина.

В воинском лагере такая обида требовала бы крови. Кальк не хотел оскорбить гостя, Киний это видел, но он видел также, что привычка к власти сделала Калька бесцеремонным и неучтивым.

Он поклонился и принужденно улыбнулся.

— Может, в таком случае мне пойти спать на женскую половину?

Смешки. Откровенно хохотал Изокл. Лицо Калька побагровело. Он счел оскорбительным непрямой намек Киния на то, что женщинам его посещение понравится.

Но Киний не видел причин извиняться. Он перевернул свою чашу и вышел.

На следующее утро он снова встал до рассвета. Он с трудом переносил спиртное и не любил много пить, даже в хорошей компании.

Филокл снова храпел на пороге. Киний прошел мимо него, думая, что этот человек — кладезь неожиданностей и противоречий, а он его едва знает. Тучный атлет, спартанец, философ — куда уж противоречивее.

Он прошел к загону. Один из галлов стоял на часах. Киний приветствовал его, подняв руку, потом прошел к загону и подманил серого жеребца пригоршней инжира. Сел на голую спину коня, сжал ногами его бока и поскакал по загону, чувствуя, как холодный воздух овевает лицо. Жеребец без усилий перелетел через ограду загона, и Киний погнал его на север, в сторону от земель Калька к пологим холмам на равнине. Он скакал, пока солнце золотым шаром не встало над горизонтом, потом сплел для жеребца венок из красных цветов и спел гимн Посейдону, который жеребцу нравился. Жеребец доел инжир, отказался от слишком жесткой травы, и Киний снова сел верхом и направился к городу, постепенно переходя в галоп, пока жеребец не помчался во весь опор. Когда они остановились на краю рынка, жеребец почти не устал. Киний спешился и повел жеребца по улице. Найдя наконец раннего продавца, торговавшего вином на распив чашами, он выпил кислого вина и почувствовал, что окончательно проснулся. Серый смотрел на него, дожидаясь лакомства.

— Отличная лошадь, — сказал скиф. Он стоял у крупа жеребца. Киний обернулся и увидел, что скиф гладит жеребца и ласкает его. Жеребец не возражал.

— Спасибо.

— Купить мне вино? — спросил скиф.

Фраза прозвучала так, словно он произносил ее тысячу раз.

Сегодня от него пахло не так мерзко, к тому же он интересовал Киния. Поэтому Киний заплатил за вторую порцию, протянул чашу скифу, и тот выпил.

— Спасибо. Ты ехать на ней? Да, я видел, — ехать. Неплохо. Да. Еще вина.

Киний купил ему еще вина.

— Я все время езжу верхом.

Ему хотелось похвастать, и он не понимал почему. Ему хотелось понравиться скифу — пьянице, попрошайке, но такому, у которого на одежде стоимость целого поместья в золоте.

— Спасибо. Плохое вино. Ты все время ездить? Я тоже. Нужна лошадь, я. — В своей островерхой шапке и с ужасным греческим он выглядел комично. — У тебя есть больше лошади? Больше?

Он потрепал серого.

Киний серьезно кивнул.

— Да.

Скиф похлопал себя по груди и коснулся лба — очень чуждый жест, почти персидский.

— Меня зови Ателий. Тебя зови?

— Киний.

— Покажи лошади. Больше лошади.

— Тогда пошли.

Киний легко и изящно сел верхом, как учат в конной школе. Скиф мгновенно оказался у него за спиной. Киний не мог взять в толк, как он сумел сесть так быстро. И теперь чувствовал себя нелепо: он не собирался везти с собой скифа, и выглядели они, конечно, глупо. Он поехал боковыми улицами, стараясь не обращать внимания на взгляды немногих проснувшихся горожан. Кальку будет над чем посмеяться, когда он встанет.

Они подъехали к загону. Все его люди уже поднялись, и Никий открыл ворота загона, не дожидаясь окрика Киния.

Никий держал голову серого, когда они спешивались.

— Он уже был здесь. Кажется безвредным. Из него вышел бы хороший прокусатор.[25]

Киний пожал плечами:

— Мне трудно его понять, но он как будто хочет купить лошадь и убраться отсюда.

Диодор разминал ноги у стены загона. Его волосы поутру походили на клубок рыжих змей Медузы, и он все время убирал со лба самые непокорные локоны.

— Кто бы его упрекнул? Но он скиф и может быть хорошим проводником.

Киний быстро принял решение и велел галлу:

— Приведи гнедого с белой мордой.

Антигон кивнул и стал протискиваться между лошадьми. Скиф подошел к стене загона и сел, прислонившись к ней спиной; его кожаные штаны были в грязи. Но ему как будто было все равно. Он наблюдал за лошадьми.

Когда Антигон привел гнедого, Киний подошел к скифу.

— Завтра мы едем в Ольвию, — медленно сказал он.

— Конечно, — ответил скиф.

Невозможно было сказать, понял ли он.

— Если поведешь нас в Ольвию, дам тебе гнедого.

Скиф посмотрел на лошадь. Он встал, провел рукой по ее шкуре и вскочил на спину. Через мгновение он галопом перемахнул через ограду и исчез на дороге к равнинам.

Профессиональных воинов он застал врасплох. Исчез, прежде чем кто-то из них хотя бы подумал сесть верхом или схватиться за оружие. Только облачко пыли повисло в утреннем солнечном воздухе.

— Да, — сказал Киний. — Моя вина. Он казался совершенно безвредным.

Никий все еще следил за пылью, держа в руке амулет.

— Он не причинил нам особого вреда.

— И точно умеет ездить верхом. — Кен из-под ладони смотрел, как рассеивается пыль. Он улыбнулся. — Поэт называл их кентаврами, и теперь я понимаю почему.

Сделать ничего было нельзя. Они не знают равнины. И у них нет времени целыми днями гоняться за одиноким скифом. Никий всех, даже Киния, усадил за подготовку сбруи и за сборы к отъезду. Все согласились выехать утром следующего дня. Дело не в демократии: просто они лучше воспринимали приказы, если сперва обсуждали их совместно.

Конечно, Киний вытерпел немало насмешек со стороны горожан: они потеряли своего скифа. Да разве он не знает, что давать скифу лошадь опасней, чем позволять ребенку играть с огнем? Ну и так далее. Кальк только смеялся.

— Жаль меня не разбудили, я бы посмотрел, как ты едешь с этим пьяницей. Какое зрелище я пропустил!

Если он еще злился из-за вчерашней стычки, то теперь эта злость исчезла благодаря утренней оплошности гостя.

— Завтра утром я уеду.

Киний был смущен и поймал себя на старой привычке — разглаживать край хитона.

Кальк посмотрел на его людей у загона, натиравших маслом кожаную сбрую.

— Я не могу убедить тебя передумать и остаться?

Киний поднял руки ладонями вверх.

— У меня договор, друг мой. Когда его срок истечет и у меня появится один-другой талант серебра[26], я с удовольствием вернусь к нашему разговору.

Кальк улыбнулся. Это была первая искренняя улыбка, которую видел у него Киний за два дня.

— Ты подумаешь об этом? Что ж, для меня этого довольно. Сегодня ко мне придет Изокл, и его дочь будет петь для нас. Семейный вечер — ни к чему пугать девушку. Присмотрись к ней.

Киний понял, что Кальк, несмотря на привычку подавлять других, искренне старается оказать гостеприимство.

— Ты стал свахой?

Кальк положил руку ему на плечо.

— Когда ты только приехал, я уже говорил тебе: твой отец спас всю нашу семью. Я этого не забыл. Ты в нашем городе недавно и считаешь меня большой лягушкой в мелком пруду. Я это вижу. Но так оно и есть. Мы с Изоклом спорим обо всем, но мы здесь оба влиятельные люди. Есть место и для других. Наш пруд не так уж мал.

Для Калька это была длинная и страстная речь. Киний обнял его и получил в ответ сокрушительное объятие.

Потом Кальк ушел присматривать за рабами, готовившими груз для Аттики. А Киний снова занялся сбруей. Он сидел спиной к ограде загона, в тени стены, и пришивал новый недоуздок, когда к нему склонился молодой Аякс.

— Добрый день, господин.

— К твоим услугам, Аякс. Прошу — располагайся со всеми удобствами на этой кочке травы.

Киний указал на землю и протянул мальчику мех с кислым вином, которое Аякс выпил, словно амброзию.

— Отец попросил тебя взглянуть.

У него под мышкой, как у ученика на агоре, было несколько свитков. Он положил их на землю.

Киний развернул один свиток, взглянул на рукопись — очень аккуратный почерк — и увидел, что это Геродот.

— Тут только четвертая книга — о скифах. Потому что… ну… отец сказал, что вы завтра уходите. В Ольвию. Так что времени на чтение у тебя немного.

Киний кивнул и взял в руки недоуздок.

— У меня, вероятно, и на чтение одного свитка не будет времени.

Аякс кивнул и молча сел. Киний принялся за работу, тонким бронзовым шилом на куске мягкой древесины проделывая в коже ряд аккуратных отверстий. Время от времени он поглядывал на Аякса — мальчишка беспокойно ерзал, перебирая куски кожи и нитки. Но молчал. Это Кинию понравилось.

Он продолжал работать. Когда все дыры были проделаны, он навощил льняную нить и вставил в иглу — слишком большую для такой работы, но другой во всем лагере не нашлось. Киний начал шить.

— Дело в том… — начал Аякс. Но тут же утратил решимость и замолчал.

У Киния закончилась одна нить, и он вдел в иглу вторую.

— Так в чем дело? — мягко спросил он.

— Я хочу увидеть мир, — провозгласил Аякс.

Киний кивнул.

— Похвально.

Аякс сказал:

— Здесь ничего не происходит.

— По мне, звучит недурно.

Киний подумал: хотел бы я жить там, где самые волнующие события — праздники и соревнования в гимнасии? Но сегодня, после утраты лошади, в предчувствии опасного путешествия, не уверенный в том, чего ждать от тирана в Ольвии, Киний подумал, что, возможно, легкая скука все же предпочтительнее.

— Я хочу… присоединиться к вашему отряду. Поехать с вами. Я умею ездить верхом. Я не очень хорошо метаю копье, но быстро учусь, зато умею драться на кулаках, бороться, сражаться копьем. И я целый год был пастухом — могу спать на голой земле, разжечь костер. Я убил волка.

Киний поднял голову.

— А что говорит твой отец?

Аякс улыбнулся.

— Говорит, я могу идти, если ты настолько глуп, что возьмешь меня.

Киний рассмеялся.

— Клянусь богами. Я так и думал, что он это скажет. Сегодня он придет сюда на обед.

Аякс энергично кивнул.

— Я тоже. И Пенелопа, моя сестра. Она будет петь. Она прекрасно поет. И пряжа у нее лучше, чем покупная. И она очень красива — мне не следовало так говорить, но это правда.

Киний раньше не встречался с таким отношением к себе — словно к божественному герою. И не мог не насладиться толикой этого откровенного восхищения. Но недолго.

— Буду рад познакомиться с твоей сестрой. И вечером поговорю с твоим отцом. Но, Аякс, — мы наемники. Это трудная жизнь. Сражения с царем-мальчиком — в каком-то смысле это все-таки война за родной город, пусть даже дома нас встретили неласково. Да, спать на голой земле нелегко. Но бывает и хуже. Дни без сна и ночи в дозоре, на спине лошади, во враждебной стране. — Он помолчал и добавил: — Война есть война, Аякс. Это не состязания за звание олимпионика. В современной войне редко проявляются добродетели наших предков.

Он заставил себя замолчать, потому что его слова оказывали действие, прямо противоположное тому, на что он рассчитывал. Глаза мальчишки сияли.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать. Будет в праздник Геракла.

Киний пожал плечами. Достаточно взрослый, чтобы стать мужчиной.

— Я поговорю с твоим отцом, — сказал он. И когда Аякс, запинаясь, начал благодарить, безжалостно добавил: — Клянусь коварным сыном Крона, парень! Ты можешь умереть. Бессмысленно, в чужой драке, в уличной стычке или защищая тирана, который тебя презирает. Или от стрелы варвара в темноте. Это не Гомер, Аякс. Война грязная, бессонная, кишащая червями и полная отбросов. Во время битвы ты безымянный человек в шлеме — не Ахилл, не Гектор, просто один из гребцов, движущих фалангу навстречу врагу.

Напрасные слова. Киний только надеялся, что они не окажутся пророческими: в нем самом после десяти лет подлинной войны еще сидел в душе Гомер. И бессмысленной смерти в темном переулке или в пьяной ссоре он боялся. Слишком часто он видел, как такое случается с другими.

К концу дня сбруя была вычищена и починена, лошади осмотрены, все готовы, вооружение и копья с древками из кизила лежали в соломе в корзинах, которые повезут вьючные животные. Взяв попону, которую нужно было подшить, Киний перебрался от загона под одинокий дуб на краю поместья, но ему трудно было держать глаза открытыми. Близящийся обед напоминал ему о девушке, сестре Аякса, и о том, что это могло означать: дом, безопасность, работа. Сами разговоры о ней напоминали о том, что он уже много месяцев не знал женщины. Вероятно, с тех самым пор, как оставил войско. Определенно. И контраст казался таким сильным. Даже не видев сестры Аякса, он представлял ее себе — хотя бы в облике собственных сестер. Скромная. Спокойная. Красивая, преданная, осторожная. Возможно, умная, но определенно невежественная, не умеет поддержать беседу.

В годы службы самая долгая связь была у него с Артемидой. По-видимому, имя не настоящее. Эта продажная девка тащилась за войском, хотя требовала, чтобы ее называли гетерой, утверждая, что когда-то была ею. Крикливая, не скрывающая своего мнения, страстная в любви и ненависти, привыкшая пить неразбавленное вино, она повидала войну больше многих мужчин, хотя ей еще не исполнилось двадцати.

Она заколола македонца, пытавшегося взять ее силой; она спала с большинством воинов в его отряде, принимала их как своих, и они принимали ее. У нее была собственная лошадь. Она могла наизусть читать целые строфы Гомера. Умела танцевать все известные людям танцы, все военные спартанские танцы, все танцы в честь богов. Ночью перед битвой она пела. Как и Никий, она родилась в борделе близ афинской агоры. Ярая патриотка, она заставила всех в отряде, даже коринфян и ионийцев, выучить гимн Афине:

Вперед, Афина, сегодня и всегда,

Позволь нам увидеть твою славу!

Мы молим тебя, о дева и царица,

Даруй твоим слугам победу!

Она сколотила из своих поклонников отряд, разбирала их ссоры и правила ими. Она внушила им чувство собственного достоинства. А однажды ночью сказала Кинию: «В этом войске девушке нужны два качества: жесткое сердце и мягкая п…а. Это, конечно, не Гомер, но бьюсь об заклад, что именно этим отличались девушки Трои».

Артемида прекрасно умела выбрать отряд, а в нем самого сильного мужчину, и оставалась с ним, пока он не погибал, или пока ей не наскучит, или он в чем-то ее не подведет. С тем, кто не мог ее содержать, она не связывалась. С Кинием она была целый год — и в лагере, и в городе. Она ушла от него к Филиппу Контосу, македонскому гиппарху — мастерский ход, и Киний не возненавидел ее за это, хотя сейчас, сидя с закрытыми глазами под деревом на берегу Эвксина, понял, что ожидал ее возвращения.

Как с женщинами, так и в жизни. Он не очень надеялся стать земледельцем.

Он уснул, и Посейдон послал ему сон о лошадях.

Он ехал верхом на высокой лошади — или он сам был лошадью; они вместе плыли по бесконечной травяной равнине — плыли, уносились галопом все дальше и дальше. Были и другие лошади, они следовали за ним, пока очи не оставили травяную равнину и не оказались на равнине из пепла. Тогда лошади заржали и отстали, и он ехал один…

Они были в реке — у брода, полного камней. На противоположном берегу — груда плавника высотой с человека и одинокое сухое дерево, а на земле под копытами лошади — тела мертвецов…

Киний проснулся, протер глаза и задумался, какой из богов послал ему этот сон. Потом встал и пошел в домовую баню. Здесь он отдал рабыне свой хитон, попросил отжать и дал ей несколько оболов за хорошую работу. Она принесла ему несколько кувшинов горячей воды, помыться. Рабыня привлекательная — немолодая, но с хорошей фигурой, широкоскулая, с татуировкой, орлом, на правом плече. Киний подумал о соитии, но рабыня не хотела, и он не стал настаивать. Может быть поэтому он получил прекрасно выстиранный и выглаженный хитон с отутюженными складками, ослепительно белый, так что в нем Киний стал похож на статую сына Лето[27] в Митилене. Рабыня приняла его благодарность сдержанно, кивнув, но стараясь не приближаться к нему. Он подивился обычаям этого дома.

Обнаженный, он прошел туда, где стояли лагерем его люди. В мешке у него лежало несколько хороших вещей под стать хитону. Хорошие сандалии, легкие и прочные, с ремешками из красной кожи, помогавшими скрыть шрам на ноге, но плащ только один — походный, когда-то синий, сейчас он выцвел, стал пыльно-голубым. Зато прекрасная застежка для плаща — две головы Медузы из блестящего серебра, сработанные лучшим афинским ваятелем и литейщиком. Бормоча молитву, он застегнул старый плащ и набросил его на плечи. У костра были только Диодор и Никий. Остальные пошли на рынок выпить. На симпосий их не пригласили, и, поскольку большинство своим происхождением не уступали Кальку, они были обижены. Агий, Лаэрт и Гракх знали Калька с детства. Их рассердило то, что он обращается с ними как с низшими.

У Диодора был сосуд с хорошим вином, и Киний, одеваясь, выпил с Кеном и Никием.

Никий протянул ему красивую застежку для плаща — добычу из Тира.

— Сбереги Медуз для более достойного хозяина, — сказал он.

Что сказал бы Кальк, узнав, что родившийся в Афинах раб считает Киния плохим хозяином? Вероятно, презрительно фыркнул бы. Но тут его размышления о Кальке были прерваны.

— Вы только посмотрите! — воскликнул Никий.

Киний обернулся и взглянул через плечо. В загон въезжал одинокий всадник. Кен рассмеялся.

— Ателий! — взревел Киний.

Скиф приветственно поднял пыльную руку, перебросил ноги через спину лошади и одним гибким движением оказался на земле. Легким хлыстом коснулся бока лошади, и та прошла через ворота в загон.

— Хорошая лошадь, — сказал скиф и протянул руку к сосуду с вином.

Кен без малейшего колебания отдал ему сосуд. Скиф сделал большой глоток и рукой утер рот. Тогда Кен сжал его в медвежьем объятии.

— Пожалуй, ты мне по нраву, варвар! — сказал он.

Скиф либо не понял его, либо решил оставить его слова без внимания.

— Куда ты идти? Идти завтра? Да, да?

С дороги доносились голоса. Прибыл Изокл с семьей. Уже поздно.

— В Ольвию, — сказал Киний.

Скиф посмотрел на него. Потом, словно всегда входил в их круг, вернул сосуд Кену.

— Долго, — сказал он. — Далеко.

Его греческий был совсем не варварским. Те немногие слова, что знал, он произносил верно, но понятия не имел о падежах.

— Десять дней? — спросил Диодор.

Так говорили купцы.

Скиф пожал плечами. Он смотрел на лошадь.

— Поведешь нас? — спросил Киний.

— Мой идти с тобой. Ты идти. Хорошая лошадь. Да?

— Думаю, это договор, иларх, — сказал Никий. — Я только буду присматривать за этим парнем, верно?

Кен покачал головой.

— У нас с Ателием общее увлечение. Пошли выпьем, друг мой.

Ателий улыбнулся.

— Ты мне тоже нравиться, эллин, — сказал он Кену.

И они вдвоем направились к винным лавкам города.

Никий взглянул на Диодора.

— Думаю, нам с тобой стеречь лагерь.

— Пока я буду обедать? Отлично. — Киний улыбнулся. — Если мы сможем его удержать, из него выйдет отличный лазутчик.

Никий подождал, пока Кен со скифом ушли за пределы слышимости.

— Он очень умен.

Киний тоже заметил ум скифа, но удивился тому, что и Никий подтверждает ею оценку.

— В каком смысле?

Никий показал на лошадь.

— Если бы он остался с нами, разве мы доверяли бы ему в степи? И он показал, что умеет ездить верхом. Разумно после этого доверять ему.

Киний согласился и ответил:

— По-своему ты не меньше философ, чем этот спартанец, Никий.

Никий кивнул.

— Я всегда так считал. И если он философ, то я гиппарх.

— Просвети меня.

Кинию не терпелось уйти, чтобы вовремя оказаться в доме Калька, но Никий нечасто заводил разговор, зато когда говорил, стоило послушать.

— Я слышал от Диона о том, как он бросил копье. И плыл целый час. Может, и больше, прежде чем ты его спас. Спартанский ублюдок. Он сейчас не в форме — не знаю почему. Но он из военачальников, спартиат.[28] Они все крепкие. Настоящие машины для убийства.

— Буду иметь это в виду, — сказал Киний.

— Не женись на девушке, пока не выполним наш договор, — сказал Никий.

Отпущенный гиперетом, Киний направился к дому. Он все еще думал о словах Никия, когда обнаружил, что возлежит на одном ложе со спартанцем.

— Надеюсь, ты не возражаешь против того, чтобы разделить со мной ложе, — сказал Филокл. — Я попросил Калька пригласить меня. Думаю, он отпустит Аякса с тобой.

— Спасибо.

От спартанца уже сильно несло вином. Киний слегка отодвинулся.

— Уходите завтра?

— Да.

— В Ольвию?

— Да. С этим городом у нас договор.

Киний обнаружил, что ему трудно разговаривать с Филоклом, который не считался с условностями. Все остальные гости: Изокл, Аякс и закутанная в ткань фигура — должно быть, женщина, — вежливо ждали, пока их познакомят с почетным гостем.

— Возьмешь меня с собой?

Филоклу явно не нравилось просить: где-то близко под поверхностью чувствовалось скрываемое высокомерие.

— Ездить верхом умеешь?

— Не очень хорошо. Но могу.

— А готовить можешь?

Киний хотел побыстрее покончить с этим — Изокл ежится, они ведут себя очень неучтиво по отношению к остальным гостям; почему бы Филоклу не дождаться окончания пира? Но говорить сразу «да» он не хотел.

— Нет, если вы захотите это есть. А так могу.

Киний посмотрел на Изокла и попытался мысленно передать ему: «Я знаю, что невежлив. Но я в долгу перед тем, кому спас жизнь». Изокл мигнул. Одним богам ведомо, что он подумал о происходящем.

— Я беру тебя. Это может быть опасно, — добавил Киний с запозданием, когда это уже было неважно.

— Тем лучше, — ответил спартанец. — Боги, какие мы невежи! Надо поздороваться с остальными гостями.

Изокл и Аякс ответили на приветствие и заняли места на ложах. Девушка исчезла; вероятно, ушла на женскую половину, в другую часть дома.

Обед состоял из рыбы, очень хорошей; затем был подан омар, слегка недоваренный, и снова рыба — как раз такое питание только вареной и жареной пищей, на которое жаловались афинские блюстители нравов. Разбавленное вино ходило по кругу, кувшины с ним приносили рабы, а Кальк сам смешивал его с водой. Он единственный возлежал один и начал разговор, стараясь занять всех гостей: войны царя-мальчика из Македонии, высокомерие царя, назвавшегося богом, отсутствие почтительности в младшем поколении, за исключением Аякса. Несмотря на благие намерения, Кальк в основном произносил монологи, высказывая свое мнение по каждому из предметов обсуждения. Аякс почтительно молчал. Изокл не ввязывался в спор, как ожидал Киний, а Филокла полностью поглотили перемены рыбных блюд, как будто он больше не надеялся когда-нибудь хорошо поесть.

Вслед за последней переменой принесли чаши с водой, и все мужчины омыли руки и лица.

Кальк поднял чашу с вином.

— Это поистине семейный обед, — сказал он. — За Изокла, моего соперника и брата, и за Киния, которому я обязан всем, чего достиг. — Он немного плеснул на пол — возлияние богам, — выпил вино и перевернул чашу, показывая, что она пуста. — Так как мы семья, боги и богини не рассердятся, Изокл, если твоя дочь нам споет.

— Я не мог бы согласиться охотней, — ответил Изокл. Он налил полную чашу вина и поднял ее. — За Калька, пригласившего нас на прекрасный обед, и за Киния, которого мы надеемся многие годы видеть среди нас.

И он тоже произвел возлияние.

Киний понял, что настала его очередь. Он чувствовал себя неловко, чужаком. Взяв полную чашу, он приподнялся на ложе и сел.

— За гостеприимство Калька и за новых друзей, потому что новые друзья — лучший дар бессмертных с высокого Олимпа.

И он осушил чашу.

Тут чашу взял Филокл и встал. По лицам Калька и Изокла Киний понял, что Филокл поступил неверно: ему, как и Аяксу, не полагалось произносить тосты. Тем не менее он сказал:

— Посейдон, повелитель лошадей, и Киний спасли меня из моря, а Кальк своим гостеприимством снова сделал меня человеком. — Его возлияние богам составило полчаши, остальное он выпил. — Нет связи крепче, чем связь гостя и хозяина.[29]

И он снова опустился на ложе.

Аякс узнал цитату и зааплодировал. Изокл приветственно поднял чашу. Даже Кальк, который с трудом переносил присутствие спартанца, кивнул и благодарно улыбнулся.

Из глубины дома появились две женщины с открытыми лицами, с волосами, зачесанными высоко, в красивых пеплосах из тонкого льна. Старшая — должно быть, жена Калька; Киний, который прожил в доме уже три дня, видел ее впервые. Рослая, складная, длинноногая, грациозная, она высоко держала голову. Конечно, из-за ее лица не вступили бы в бой тысячи кораблей: довольное выражение и очевидный ум заменяли ей красоту. Она улыбнулась собравшимся.

— Вот Пенелопа, — сказала она, не поднимая глаз. — Дочь Изокла. А я просто посижу и послушаю, если позволено.

Она ни разу не подняла глаз, не назвала своего имени — образец скромности матроны. Вероятно, детей у Калька нет, во всяком случае, Киний их не видел.

У Пенелопы большие круглые глаза, их взгляд метался по комнате, как у испуганного зверька. Вспоминая о необходимости быть скромной, девушка опускала их, но потом снова поднимала и искала новую добычу.

Киний решил, что она, наверно, никогда не выходила в общество, не присутствовала на обеде мужчин. Сам он часто ел с сестрами и пересказывал им события дня и сплетни из гимнасия, но не всем девушкам так везет.

Волосы у нее черные, а кожа более приятного цвета, чем у большинства. Длинная шея, длинные руки, хорошо вылепленные кисти. Она очень привлекательна — женский вариант Аякса, но Киния тревожили ее взгляды исподлобья: очень уж похоже на животное в клетке. А он после Артемиды не слишком высоко ценил скромность.

Он почувствовал легкое разочарование. Но чего он ждал?

Она вдруг запела, и голос у нее оказался чистый и приятный. Спела песню с праздника урожая, потом любовную песню, которую Киний слышал в Афинах, а потом три песни подряд, новые для него, чьи мелодии показались ему чуждыми. Пела она хорошо, уверенно, но негромко. Потом спела оду и закончила гимном Деметре.

Все захлопали. Филокл ущипнул себя за руку и широко улыбнулся.

Встал Изокл.

— Не все родители столь снисходительны к своим детям — я о том, что она поет песни, предназначенные для мужчин. Но мне кажется, у нее дар, посланный сыном Лето, и ей позволительно оттачивать его и даже демонстрировать, разумеется, с должной скромностью. Что она и делает, прошу прощения за свои слова.

И он посмотрел на Киния.

Киния раздражало, что он снова оказался в центре внимания. Он видел, что жена Калька смотрит прямо на него — у нее красивые глаза, пожалуй, самая выигрышная ее черта; все выжидательно уставились на него. Я здесь всего три дня, а мне уже отвели роль ухажера.

— В глазах богов нет ничего более уместного или скромного, чем если Пенелопа покажет друзьям и семье свои таланты, — объявил он. По их поведению он понял, что сказал не то, чего от него ждали: годы командования людьми приучили его быстро читать по лицам; сейчас его слова приняли не лучшим образом. Но что он мог сказать? Хвалить ее пение или наружность значило бы презреть искусственные ограничения этого «семейного» собрания. Неужели он должен поддаться внезапному порыву и объявить себя претендентом на ее руку?

Да провались они все, внезапно рассердился он.

Филокл рядом с ним передвинулся на ложе и встал.

— В Спарте женщины общаются с мужчинами на публике, так что прошу извинить мою неотесанность. Но Пенелопа поистине воплощение скромности: музы должны любить девушку, которая так прекрасно поет.

Киний взглянул на Филокла; тот слегка покачивался, словно пьяный, а ведь выпил совсем немного. Его комплимент приняли очень хорошо; жена Калька, например, улыбнулась и кивнула. Изокл казался довольным.

Молодчина, Филокл. Киний ущипнул Филокла за руку, когда тот садился. Филокл улыбнулся и бросил на него взгляд, говоривший: «А ты слишком медлителен. Объясню позже, болван».

Изокл снова встал.

— Так как я балую своих детей, я воспользуюсь присутствием здесь Киния, главного гостя на этом обеде. Окажи любезность и возьми с собой в Ольвию моего сына.

Прилюдно, чтобы я не мог отказать. По сравнению с этим просьба Филокла — образец вежливости. Киний бросил взгляд на жену Калька. Та смотрела с интересом.

— Есть у Аякса хорошая лошадь? — спросил Киний.

— Похуже твоих. Наши лошади легче, пригодны только для бегов за агорой.

Киний посмотрел на Изокла.

— Если он поедет со мной, ему понадобятся деньги, чтобы купить вооружение и экипировку в Ольвии — здесь у вас этого нет, я смотрел на рынке. Два тяжелых боевых коня и легкая лошадь: вероятно, его скаковая лошадь слишком изнежена для такой работы. Несколько плотных хитонов. Большая соломенная шляпа, какие рабы надевают в поле, — чем больше, тем лучше. Два копья, хорошие, с древком из кизила и с бронзовыми наконечниками. Поножи, защищать ноги во время маневрирования. И меч. Я хотел бы, чтобы у него был меч для конного боя. Я научу Аякса им пользоваться. Ты хорошо ездишь верхом?

Аякс скромно потупился.

— Довольно хорошо.

— В седле или на спине лошади?

— Нет. Как даки.[30] Один из них научил меня, когда я был еще маленький.

Аякс осмотрелся, чтобы проверить, верно ли ответил.

Ответил верно.

— Хорошо. И вооружение. Доспехи, как у гоплита[31], — тяжелый панцирь на грудь и спину и шлем с нащечными пластинами.

Изокл погладил бороду.

— Во что это станет? Хочу, чтобы у него было хорошее вооружение и хорошая лошадь. В бою они спасают жизнь.

Киний резко кивнул, чувствуя знакомую почву под ногами.

— Совершенно верно. Не знаю, сколько это стоит в Ольвии, но там, где много скифов, лошадей должно быть много — и дешевых. Скажем, сто сов?

Изокл рассмеялся.

— Ну-ну! Послушай, Аякс, почему бы тебе сразу не попросить построить для тебя корабль? — Он поднял руку. — Нет, нет, я пошутил. Сто сов в кошельке и еще пятьдесят тебе, Киний, на покрытие расходов.

Киний знал, что гиппархи обычно держат у себя излишек денег сыновей богатых граждан, но сам никогда этим не пользовался.

— Спасибо.

— Не хочу, чтобы он выглядел бедняком рядом с детьми богачей из Ольвии. Пришли за деньгами, если все окажется дороже.

Кальк встал с ложа.

— У меня тоже есть кое-что для тебя, Киний. — Он сделал знак в сторону двери, и вошел молодой раб. — Это Кракс. Фракиец. По его словам, он умело обращается с лошадьми и владеет копьем. Тебе нужен раб — человек в твоем положении без раба кажется голым.

— Ты слишком щедр, — сказал Киний, который все эти годы обходился без рабов. Он не знал, что еще сказать. Кракс походил скорее на возможного новобранца, не на раба — хорошая осанка, развитая мускулатура, молодой; поза показывает, что рабство не выбило из него воинственность и непокорность.

— Я настаиваю. Мы все желаем тебе успеха. Отправляйся, послужи тирану, заработай пару талантов и возвращайся сюда. Буду честен — мой управляющий с Краксом не справляется. Но я уверен, что для тебя это пустяк.

Кракс стоял вытянувшись в струнку. У конников есть пословица: нет дара хуже, чем необъезженная лошадь.

— Спасибо, Кальк. Спасибо за гостеприимство и заботу о моих людях и лошадях, а теперь и за это. Отплачу, когда смогу. — Он сделал знак Краксу. — Возьми мой плащ и сандалии.

Кракс вышел из комнаты.

— Так скоро? Вы с Филоклом добавляете остроты беседам, — сказал Изокл.

— Прошу прощения за столь ранний уход, но мы выступаем на рассвете.

— Ты забираешь у меня сына. Что ж, я еще с час побуду в его обществе.

Киний кивнул Аяксу.

— К восходу солнца приходи к загону. Я дам тебе лошадь, пока не купим тебе другую.

Аякс словно не верил своим ушам.

— Скорей бы утро!

Киний посмотрел на Изокла и покачал головой.

— А я не спешу.

Он подтолкнул Филокла.

Тот как будто не почувствовал.

— Пожалуй, останусь и наслажусь последними часами цивилизованной жизни, — сказал он. И подставил чашу, чтобы ему налили вина.

Солнце поднялось над далекими холмами, и освещение изменилось, каждая травинка теперь отбрасывала собственную тень. Киний пересчитал по головам — присутствуют все, даже старые воины свежи и полны сил. Аякса сопровождал раб с лошадью, красивой персидской кобылой; Аякс настоял на том, чтобы взять ее с собой. Кракс сидел на боевом коне так, словно родился в седле (вероятно, так и было); в одной руке он легко держал узду и два копья Киния. У Ателия на коленях лежал лук, в руке он держал плеть и ехал на лошади по граве так, как большинство людей ходит: человек и животное стали единым целым. Никий сел верхом и передал поводья вьючных лошадей рабам. Киний вместе с ним проехал вдоль колонны. Дюжина мужчин, явно вооруженных, двадцать лошадей и поклажа — слишком крупная цель для разбойников. Кинию нравился их вид, он радовался, что они у него есть. Он оставил Никия в центре колонны с запасными и вьючными лошадьми, а сам поехал вперед, где ждал скиф.

Калька не было. Лишь несколько рабов ходили по дому; большинство подносили воду. Но Изокл пришел проводить сына; он стоял у ограды загона и жевал травинку.

— Обними отца, — велел Киний Аяксу.

Аякс спешился, и они обнялись. Потом Аякс снова сел верхом.

Киний поднял руку.

— Вперед! — приказал он.

Через несколько стадий дорога от поместья Калька превратилась в тропу шириной в два тележных колеса и оставалась такой весь день, уходя от моря на северо-запад. Вначале вдоль дороги видны были дома греческих землевладельцев, каждый стоял отдельно, окруженный оливковыми рощами и полями пшеницы. Через пару часов греческие дома исчезли и сменились деревнями, где на полях работали женщины, а мужчины ходили в варварской одежде, хотя в каждом доме было много греческих изделий: амфоры, предметы из бронзы, одеяла и ткани.

— Кто это? — спросил Киний.

Ателий не понимал, пока вопрос не повторили, сопроводив жестами.

— Бастарны[32], — сказал он. Он еще много чего сказал, причем в его варварской речи проскальзывали редкие греческие слова: вар-вар-вар разбить… вар-вар-вар… уничтожить. И вар-ваблл… воины. Киний понял, что это свирепые воины, если их рассердить. Но об этом он уже слышал.

Впрочем, ему они не казались особенно свирепыми. На закате путники подъехали к самому большому дому в третьей деревне и попросились на ночлег. Здесь их встретили несомненный староста и его жена, и одной серебряной афинской совы хватило, чтобы заплатить за еду для всех людей и корм для лошадей. Киний отказался от приглашения спать в доме, но согласился поужинать и, несмотря на языковую преграду, замечательно провел время. Филокл от ужина отказался.

— Я до крови стер ляжки, — пожаловался он.

Киний поморщился.

— Ты же спартанец.

Филокл выругался.

— Когда меня изгнали, я отказался от этого вздора — терпеть боль стоически.

Никий рассмеялся.

— Не умрешь, — сказал он. — Заживет через недельку.

Но снабдил его лечебной мазью. Киний проследил, чтобы Аяксу тоже дали мазь.

На следующий день они опять отправились в путь с первыми лучами рассвета. И Снова ехали мимо полей и деревень. Дважды встречали греков: те везли товары в город, который они недавно покинули.

К концу второго дня подъехали к переправе через Истр, к реке (это было лишь одно из устий) шириной с озеро. У паромщика было небольшое хозяйство, и пришлось звать его, чтобы он выполнил свои обязанности. Потребовался час, чтобы снять груз с лошадей и сложить на паром. Потом началась переправа. Паромщик и его рабы гребли, лошади плыли рядом. Переправа была трудной, но Кинию и его ветеранам столько раз доводилось преодолевать реки, что они были к этому готовы и закончили переправу, не потеряв ни одной лошади и ничего из скарба.

К тому времени как переправа завершилась, мачта парома уже отбрасывала длинную тень. Никий руководил навьючиванием поклажи, а Киний, избавленный от хлопот, уселся под одиноким дубом и наблюдал. Паромщик не принимал участия в погрузке, хотя приказал своим рабам помочь.

Ателий не прикоснулся к их скарбу. Но и на пьяного не походил. Забрав свою лошадь, он вычистил ее, сел верхом и застыл — настоящий кентавр.

Паромщик хорошо говорил по-гречески, и Киний подошел к нему.

— Можешь рассказать о двух следующих днях пути?

Паромщик мрачно рассмеялся.

— Ты только что покинул цивилизованный мир. Если можно назвать цивилизованным Эгисс.[33] На северном берегу только вы, даки, геты[34] и бастарны. Этот твой парень… Кракс? Он гет. Сегодня ночью он сбежит — попомни мои слова. И перережет тебе горло, если сможет. Геты захотят отобрать у тебя лошадей. Если поедешь вдоль тех холмов и будешь держаться в стороне от болот, через четыре-пять дней придешь в Антифилию. Между ней и нами — ни одного поместья, ни единого дома.

Киний повернул голову и взглянул на Кракса. Парень истово трудился под присмотром галла Антигона. Они вместе смеялись. Киний кивнул.

— Справедливо.

— Твой отряд слишком мал. Завтра к утру геты будут набивать ваши головы соломой.

— Сомневаюсь. Но спасибо за заботу.

Паромщик пожал плечами.

— Могу перевезти вас обратно. Конечно, вам придется заплатить мне за труды, но можете пожить у меня, пока не подойдет другой отряд.

Киний зевнул. Он не притворялся: боязливый паромщик действительно наскучил ему. Все это он уже слышал.

— Нет, спасибо.

— Как хочешь.

Прежде чем солнце спустилось еще ниже, паромщик и его паром исчезли. Отряд остался на пустынном северном берегу. Киний подозвал Никия.

— Разбиваем лагерь здесь. Выставь дозор, стреножь лошадей и приглядывай за Краксом. Паромщик говорит, сегодня ночью он постарается сбежать.

Никий посмотрел на парня и пожал плечами.

— Что еще он сказал?

— Что нас всех убьют геты.

— Вряд ли, — философски ответил Никий, но положил руку на амулет. — А кто такие геты?

— Народ Кракса. Фракийцы с лошадьми. — Киний из-под руки осмотрел горизонт. Потом поманил Ателия. Тот подъехал. — Мы встаем лагерем здесь. Возьми Антигона и Лаэрта, поезжайте осмотрите местность и возвращайтесь. Понятно?

Ателий кивнул.

— Хорошо. — Он похлопал свою лошадь по холке. — Она хочет бежать. Я тоже.

И стал ждать, пока Антигон сядет в седло. Лаэрт, лучший лазутчик в отряде, уже сидел верхом. Вскоре они втроем скакали по равнине на северо-запад.

Остальные разожгли два костра и на один поставили котел. Приготовили постели из травы. Говорили, что ставить палатки не нужно, но Никий заставил, его серьезный голос и изощренные проклятия сопровождали работу. Киний не принимал в этом участия — если ничего не случалось, он оставался начальником и лишь наблюдал за остальными. Приказы обычно отдавал Никий, он же разрешал споры и распределял задания. Еще до наступления полной темноты трое уехавших вернулись и доложили, что к северу во всех направлениях следы лошадей, но непосредственной угрозы нет.

Забывать так легко. В мирные дни Киний помнил только хорошие времена и времена опасности. И никогда не вспоминал надоедливое бремя обычных решений, имеющих пагубные последствия. Например: удвоить дозоры и тем самым удвоить возможность предупредить неожиданное нападение; но вместе с тем утомить всех перед завтрашним походом. Или выставить обычные дозоры и знать, что любой из дозорных может уснуть, и тогда они узнают о нападении, услышав топот копыт и получив копье в живот.

Как всегда, он пошел на компромисс — что всегда чревато: велел удвоить дозоры на рассвете и включил в их число себя. Потом подозвал Кракса, велел ему расстелить одеяло рядом с Никием. С другой стороны будет спать Антигон. На этом Киний забыл о возможном побеге. Быстро поели, выставили дозоры, но задержались у костров: ложиться спать было еще рано. Распили последнюю амфору вина из Томиса, рассказывая друг другу о своих приключениях, смеялись, шутили. Аякс молчал и вежливо слушал, но глаза у него были широко раскрыты: он словно сидел рядом с Ясоном и аргонавтами.

Агий стал читать строки Поэта:

«Ну-ка, к другому теперь перейди, расскажи, как Епеем

С помощью девы Афины построен был конь деревянный.

Как его хитростью ввел Одиссей богоравный в акрополь,

Внутрь поместивши мужей, Илион разоривших священный.

Если так же об этом ты все нам расскажешь, как было,

Тотчас всем людям скажу я тогда, что бог благосклонный

Даром тебя наградил и боги внушают те песни».

Так он сказал. И запел Демодок, преисполненный бога.

Начал с того он, как все и кораблях прочнопалубных в море

Вышли данайцев сыны, как огонь они бросили в стан свой,

А уж первейшие мужи сидели вокруг Одиссея

Средь прибежавших троянцев, сокрывшись в коне деревянном.

Сами троянцы коня напоследок в акрополь втащили.

Он там стоял, а они без конца и без толку кричали,

Сидя вокруг. Между трех они все колебались решений:

Либо полое зданье погибельной медью разрушить,

Либо, на край притащив, со скалы его сбросить высокой,

Либо оставить на месте, как вечным богам приношенье.

Это последнее было как раз и должно совершиться.

Ибо решила судьба, что падет Илион, если в стены

Примет большого коня деревянного, где аргивяне

Были запрятаны, смерть и убийство готовя троянцам.

Пел он о том, как ахейцы разрушили город высокий,

Чрево коня отворивши и выйдя из полой засады;

Как по различным местам высокой рассыпались Трои,

Как Одиссей, словно грозный Арес, к Деифобову дому

Вместе с царем Менелаем, подобным богам, устремился,

Как на ужаснейший бой он решился с врагами, разбивши

Всех их при помощи духом высокой Паллады Афины.[35]

Все бурно приветствовали исполнение, как всегда делают ветераны, и шутили, сравнивая рыжеволосого Диодора с хитроумным Одиссеем. Первая стража окончилась еще до того, как все закутались в одеяла, не считая Филокла, который прямо с седла упал на постель и заснул.

Киний подошел к Аяксу, когда тот заворачивался в одеяло.

— Возьми, — он протянул Аяксу меч.

Аякс взял его, взвесил в руке и стал рассматривать.

Киний сказал:

— Положи под голову или держи в руке. — Он улыбнулся в темноте. — Через несколько ночей привыкнешь.

Сам Киний уснул, как только укрылся плащом. Он словно вернулся домой. Снилась ему Артемида, сон был недолгий, неотчетливый и определенно не из тех снов, что Афродита посылает мужчинам, но тем не менее хороший; Киний проснулся, когда менялась стража и люди в палатке заворочались; открыв глаза, он сразу очнулся, но расслабился, вспомнил сон и подумал, нет ли в его плаще какого-то напоминания о ней. Улыбнулся, снова уснул и проснулся, когда что-то тяжелое упало ему на ноги. Он помнил громкий звук — меч был у него в руке, он вскочил, вытащив его из ножен.

Антигон негромко сказал ему на ухо:

— Все в порядке, Киний, все в порядке. Твой мальчишка-раб пытался бежать, но я его сшиб с ног. Утром ему будет больно.

Тяжесть, свалившаяся ему на ноги, оказалась Краксом. Мальчишка лежал без чувств. Все остальные проснулись, унесли Кракса и закутали в одеяла.

— Куда он направлялся?

— Я не стал ждать, чтобы узнать это. Увидел, что он поднялся, и ударил его рукоятью меча.

Киний поморщился.

— Надеюсь, не насмерть. Разбуди меня к следующему дозору.

— Не бойся. Можешь один наслаждаться розовоперстой зарею.[36]

Киний уснул, думая об Антигоне, который не знает грамоты и, вероятно, никогда не читал «Илиаду». Он проснулся в третий раз и плеснул в лицо и на руки холодной воды. Руки за ночь распухли, суставы болели, и так тяжело он уже давно не просыпался. Люди на войне слишком быстро стареют.

Он взял из руки Антигона тяжелое копье. Аякс тоже встал. Киний приказал на рассвете удвоить дозор, и Никий поставил его в пару с самым неопытным и самым легкозаменимым — компромиссы, компромиссы…

— Прежде чем лечь, найди ему копье, — сказал Киний Антигону. Тот порылся в вооружении и принес копье. Он протянул его Аяксу. С копьем в руках тот казался в сером свете утра смущенным, как будто пришел на Олимп в отрепьях. И еще — нелепо молодым, красивым и свежим. Киний подумал: «Бьюсь об заклад, у него суставы не болят».

— Есть о чем доложить? — спросил он.

Антигон всмотрелся в север.

— Я что-то слышал. Далеко. Может статься, волк задрал оленя, но движение было тяжелое. Примерно час назад. — Он жестом показал на темную фигуру у дерева. — Не наткнись на варвара. Он и его лошадь спят.

Киний кивнул и подтолкнул Антигона к постели. Было уже так светло, что Антигон забрался в палатку, никого не потревожив, и не успел Киний обойти границы лагеря, как Антигон уже храпел. Аякс шел за Кинием, явно не зная, что делать.

Киний вместе с ним снова обошел лагерь, показал на два небольших возвышения, с которых дозорный видит на несколько стадиев дальше, остановился, чтобы с улыбкой взглянуть на Ателия, спавшего с уздой в руке и готового к мгновенным действиям. Потом велел Аяксу развести костер.

— Потом начинай чистить лошадей.

Аякс бросил на Киния первый за все время недовольный взгляд.

— Чистить лошадей? Я разбужу моего раба.

Киний покачал головой.

— Разведи костер, потом вычисти лошадей. Сам. Да как следует. Потом мы с тобой немного поездим, прежде чем будить остальных. И, Аякс, не вздумай обсуждать приказы.

Аякс повесил голову, но сказал:

— Другие же обсуждают.

Киний рассмеялся и ударил его.

— Когда убьешь с дюжину человек и отстоишь на часах тысячу ночей, тоже сможешь спорить со мной.

Ему нравилось стоять на карауле; замерев под деревом, он смотрел на серый горизонт на севере и западе. Слушал звуки птиц, смотрел, как кролик бежит туда, где причаливал паром, потом любовался соколом, который парил над устьем Истра. Он чувствовал, что они в безопасности: в такой глуши ощутить приближение неприятеля легко.

С час он наблюдал за тем, как Аякс по одной приводил лошадей, чистил их и снова стреноживал. Парень работал тщательно, хотя вид у него был вызывающий, какого Киний раньше не видел. Но он проверял копыта, протирал каждую лошадь соломой, осматривал глаза и пасть. Со знанием дела. Киний снова уставился на горизонт и удивился, когда Аякс подошел к нему, ведя двух лошадей: время пролетело быстро. Но руки перестали болеть, шея была не так напряжена, и Киний готов был проехаться верхом. Сев на лошадь, он подъехал к ближайшей палатке и постучал по клапану древком копья. Никий высунул голову.

— Мы уезжаем в конный дозор. Пусть рабы начнут готовить еду. Вернемся через час.

Никий широкой ладонью прикрыл зевок.

— Сейчас займусь.

Киний развернул лошадь и поехал, Аякс держался рядом. Киний двинулся на север; держась, где можно, низких мест, объясняя Аяксу на каждом шагу, почему и как все делает: не дает восходящему солнцу высветить силуэт его и лошади, использует для прикрытия приречный кустарник, останавливается, прежде чем начать подъем и пересечь возвышение. Они проехали по берегу реки, потом Киний повернул прямо на север в глубину местности; доехали до высоты, которую он заметил, еще стоя на карауле. Они были почти в стадии от лагеря, когда Киний соскользнул на землю, бросил узду Аяксу и пополз на вершину на четвереньках. Он рисовался перед мальчиком, но причина была достойная: мальчишка должен научиться правильно ходить в дозор на рассвете.

С вершины он увидел огромные и совершенно пустые просторы. Конечно, в каждой складке местности могла скрываться целая орда скифов, но Киний по опыту знал, как тяжело держать в засаде людей и животных в полной неподвижности, чтобы хоть короткое время не было пыли. Он вернулся к Аяксу.

— Стреножь лошадь и покарауль там наверху, пока я за тобой не приду. Я пришлю к тебе раба с едой. Если увидишь движение, беги так, словно за тобой гонятся фурии.

Аякс очень серьезно кивнул.

— У нас неприятности?

— Нет. Просто мы так проводим утренний дозор. Мне нужно заняться работой, а ты свою уже сделал. Так что можешь побездельничать здесь, понаблюдать за горизонтом и подождать, пока приготовят завтрак. Если бы на твоем месте был Диодор, я поступил бы точно так же.

Аякс позволил себе улыбнуться.

— О… А… Хорошо. Я понаблюдаю.

Киний возвращался в лагерь другой дорогой, по-прежнему пряча свой силуэт от возможных наблюдателей. Съел чашку подогретой похлебки, оставшейся от вчерашнего ужина, заново вычистил своего боевого коня, потом взнуздал другую лошадь, поменьше, для дневной работы. Диодору и двум ветеранам, Ликелу и Гракху, он велел приготовиться к охоте. Те обрадовались.

Кракс под внимательным, бдительным взглядом Никия занимался вьючными животными. Ночное приключение как будто никак на нем не отразилось, но когда Киний проверил его работу, то обнаружил, что все подпруги затянуты слабо, и все остальное сделано плохо. Он взмахом руки подозвал к себе парня и одним ударом кулака по спине уложил.

— Я не люблю бить рабов, — спокойно сказал Киний. Он помолчал, слизывая кровь с разбитых костяшек. — Вчера ночью ты пытался убежать. Что ж, справедливо. Будь я рабом, я бы тоже пытался убежать домой. Теперь ты плохо подготовил багаж — для нас это означает лишнюю работу и задержку в пути. Если еще раз сделаешь что-нибудь подобное, я тебя убью: ты не стоил мне и медного обола, а рабы мне не нужны. Ты меня понял?

Парень выглядел ошеломленным — вероятно, он и был ошеломлен: два сильных удара за одни сутки!

— Раб мне ни к чему, а вот всадник нужен. Покажи, что умеешь работать и учиться, и в Ольвии станешь конюхом, а в гамелии[37] я тебя освобожу. Или умри. Терпеть не могу зря расходовать человеческую силу, но плохо завязанные узлы, по мне, еще хуже.

Киний повернулся и тяжело отъехал на своей лошади, не нагруженной багажом. Он вообще не любил гарцевать, а разбитые костяшки ужасно болели.

Он послал Ателия за Аяксом, и они пустились по равнинам гетов.

Покинув лагерь, они продвигались быстро и отъехали далеко, хотя Кракс еще не совсем пришел в себя и его пришлось привязать к лошади. К полудню они далеко ушли от болота на востоке и двигались по широкой, плоской травянистой равнине, которую ограничивала с запада гряда низких каменистых холмов. Трава все развертывалась, как море, и ветер колыхал ее, как морские волны. Зеленое море перекатывалось через кочки и пригорки до самого горизонта. Эта местность была создана богами для лошадей, и на вершине первой же гряды Киний остановился и смотрел из-под ладони, пока солнце не передвинулось на ширину пальца.

Размах этого зеленого моря заставил всех примолкнуть, но вдруг Ателий спешился, опустился на колени, поцеловал землю, а потом крикнул, и его крик поглотило обширное небо.

— Ну хоть кто-то теперь дома, — с улыбкой сказан Кен.

Ателий проехал до самого подножия холмов, где они отыскали следы лошадей, вернулся и без единого слова протянул Кинию черную стрелу.

— Геты? — спросил Киний.

Ателий выразительно пожал плечами и поехал вперед.

В середине дня в глубокой долине, прорезанной небольшим ручьем, они вспугнули стадо косуль. Трое охотников поехали вперед, отрезали крупного самца и свалили его копьями. Смотреть на это было приятно, и аристократ в Кинии оценил мастерство наездников, с каким те проделали все это: ведь мало кому из аристократов доводилось не то что самим охотиться, но и просто видеть охоту. Он ехал, думая о Ксенофонте[38], чьи книги о лошадях и охоте читал в молодости. Кен, человек образованный, часто казавшийся неуместным среди наемников, обожал Ксенофонта и мог цитировать целые абзацы из его сочинений. Увидев возвращающихся охотников, он подъехал к Кинию, показал на них и сказал: «Поэтому я призываю молодежь не презирать охоту и другие виды обучения. Ибо с помощью этого средства мужчина становится хорош в войне и во всем остальном, и благодаря этому средству возникает совершенство в мире и в делах».

Это напомнило Кинию, что у него есть свиток четвертой книги Геродота, который дал ему Изокл. Он опечалился, поняв, что у него так и не нашлось времени на чтение, и побоялся, что свиток промокнет и текст станет неразличимым.

Подъехал Филокл.

— Это место священно, или я тоже могу ехать рядом с тобой?

Киний оторвался от своих мыслей.

— Что значит священно? — непонимающе спросил он.

— Только Никий ездит рядом с тобой — или Ателий. Ну, наверно, еще Кен, когда ему нужно блеснуть образованностью. А мне скучно, и ляжки у меня саднят; небольшая беседа скрасит мне следующие несколько стадий.

Киний смотрел через голову спартанца.

— Кажется, ты выбрал неподходящее место для церемонных бесед. Никий! — Он поднял руку. — Стой! Боевых коней, доспехи, оружие — немедленно!

Ровная колонна распалась. Опытные воины действовали быстрее остальных: Никий в доспехах и полном вооружении уже сидел верхом на боевом коне, когда Аякс еще рылся в корзине в поисках меча. У Филокла доспехов не было, поэтому он просто сидел верхом и смотрел, как Киний надевает свои.

— Что ты увидел? — спросил он.

— Ателия. Он скачет к нам галопом и на скаку стреляет назад — отличный прием, если хорошо его изучить. Нет, еще дальше. Посмотри выше по долине.

Киний уже надел нагрудник и пластину, защищающую спину, водрузил на голову шлем с закрытыми натечными пластинами и старался успокоить боевого копя, который его не слушался.

Еще минуту люди надевали шлемы и сражались с ремнями и пряжками. Никий раздал копья. Киний наконец сел верхом; он смущался перед своими людьми, как новичок-новобранец. Трава здесь росла очень густо, образуя небольшие кочки, и ходить было трудно, а садиться верхом еще труднее. Но лошади по этим кочкам передвигались как будто без труда. Издали холмистая равнина казалась укрытой зеленой тканью, она беспрепятственно уходила к далеким холмам, и под роскошной зеленой травой нигде не видна была земля.

Ателий был уже за соседним травянистым пригорком, а в нескольких стадиях за скифом Киний видел преследующих его всадников, мужчин небольшого роста, на низкорослых лошадях. Мало у кого луки, почти у всех копья, ни у кого нет доспехов. И их совсем немного. Ателий повернул, объезжая отряд Киния, и ускакал на север за пределы досягаемости стрел.

— Диодор! Возьми… возьми Аякса, поддержите скифа. Зайдите им во фланг и нападайте, если они вас не заметят. Все остальные… нога к ноге. В два ряда — вперед!

В его распоряжении десять бойцов — очень немного, но у них есть некоторое преимущество, а скиф подманил гетов очень близко. Киний решил, что есть возможность напасть и рассеять противника. Надо сблизиться, и тогда тяжелые боевые лошади подавят мелких лошадей гетов.

— За мной. Шагом.

Геты приближались. С такого расстояния они должны видеть вооружение, но о размерах лошадей им судить трудно. Они могут еще думать…

— На них!

Киний справился с лошадью и готов был к перемене в ритме движения, к мощным толчкам могучих задних ног коня. Он проверил, как жеребец идет по заросшим травой кочкам — если они хоть что-то сделают не так, через несколько секунд они будут мертвы.

— Артемида! — закричал Киний, и ветераны подхватили:

— Артемида! Артемида!

Конечно, это жалкая пародия на громовой боевой клич трехсот всадников, но все равно громко и устрашающе.

Первый же натиск пройдет успешно. Киний уже видел это, видел так же ясно, как если бы написал пьесу. Он слегка приподнялся в седле, сжал ногами бока лошади и метнул легкое копье в бок гету, на котором не было доспехов. Следующий противник поднял свою лошадь на дыбы и развернул, яростно натянув узду, но промедлил, и конь Киния отбросил его лошадь, не сбиваясь с хода. Гет — храбрец, а может, просто, одурев, ждал с натянутым луком. Киний наклонил голову, чтобы стрела попала в шлем, и взмахнул тяжелым копьем. Щелкнула тетива; этот звук выделился из общего шума.

Стрела пролетела мимо — ушла невесть куда, и Киний, повернув копье, держа его в обеих руках, взмахнул им и опустил, как дубину, выбив парня из седла. Завершая удар, он снова повернул копье и огляделся. Натянул повод, потом этой же рукой сдвинул шлем, чтобы иметь возможность видеть, и повернул голову направо и налево, чтобы увидеть друзей и врагов.

Никий был рядом, он сжимал в кулаке короткое копье, с которого на траву капало красное, и бормотал молитву Афине. Антигон на другом фланге держал тяжелый меч. Его лошадь вела себя беспокойно — вставала на дыбы, скакала прыжками. Запах крови. Новая лошадь.

У Киния не было времени думать об этих мелочах, он просто знал их, как мысленно видел сражение в целом.

Кен и Агий держались рядом, на расстоянии в несколько корпусов лошади. Кен сражался с противником в траве. На ноге у него алела полоса. Все остальные казались невредимыми.

Киний ногами развернул лошадь на пятачке. Один человек мертв — он ошибся. В траве вокруг — пяток мертвых и умирающих гетов, еще несколько уходят на ближайший холм. У него на глазах стрела Ателия попала одному из удаляющихся всадников в спину, и тот начал медленно падать, свалился с седла в траву. Его лошадь остановилась и начала щипать траву. Остальные геты продолжали уходить. Агий со спины лошади далеко метнул копье, промахнулся и выругался, и тут убегающих гетов поглотило пространство. Схватка закончилась.

С того момента, как Киний впервые увидел гетов, прошло совсем немного времени. Одно мгновение. У Киния что-то со спиной, в плече боль, — растянута мышца? — и чувствует он себя так, словно целый день пахал.

Он повернулся к Никию.

— Кто погиб?

Шлем гиперета качнулся из стороны в сторону:

— Сейчас узнаю, господин.

Киний смотрел туда, куда удрали геты. Вернулся Никий, сутулясь, как старик.

— Гракх, — сказал он. Отвернулся, положив руку на амулет, потом посмотрел на Киния. — Получил стрелу в горло, как только мы пошли галопом. Мертв.

Киний знал, что Никий и Гракх были друзьями — иногда больше, чем друзьями.

— Жаль. Безмозглые варвары, мы убили их с десяток.

— Больше. И троих взяли в плен. Парень, которого ты свалил. Он тебе нужен?

Киний кивнул.

— Да, потому я его и не убил. Они с Краксом могут сговориться за нашими спинами.

Никий тяжело кивнул.

— Другие двое ранены.

Киний знал, что кто-то ранен: он слышал жалобные стоны, перемежающиеся с полными боли криками. Он подъехал к своему первому противнику. Хороший бросок: копье попало в грудь и, вероятно, пробило сердце. Не сходя с седла, он потянул древко. Копье не поддалось. Киний поехал дальше — конь осторожно перешагивал через кочки — и оказался возле раненых. Тот, что кричал, получил копье в живот. Он может жить еще долго, но это будут ужасные часы. Второму чей-то тяжелый меч отрубил руку. Он продолжал терять кровь, его лицо ничего не выражало. Он пытался другой рукой остановить кровотечение, но на это у него уже не было сил. К тому же от боли он обмарался.

Все как к концу любого боя. Война во всем ее блеске. Киний подъехал к кричащему человеку и опустил острие копья ему налицо. Удар, поворот, еще поворот. Человек обмяк и мгновенно утих. Второй повернулся, посмотрел на Киния и, словно удивляясь, слегка приподнял брови.

— Делай свое дело, — сказал он на ломаном греческом с гортанным акцентом.

Киний приветствовал его храбрость и помолился Афине, чтобы в свой час быть таким же храбрым.

Удар. Поворот.

Второй умер так же быстро, как первый.

— Пусть работают на веслах, когда Гракх будет переправляться. Бедняги. Никий, приставь рабов к делу. Надо собрать все копья. Мое в стадии отсюда, застряло в ублюдке. Еще кто-нибудь ранен? — Он огляделся. — Положите Гракха на лошадь.

Аякс с отвращением смотрел на него, прижимая к себе руку. Киний поманил его.

— Аякс. Покажи мне твою руку.

Аякс покачал головой. Уголки его рта побелели.

— Антигон, сними Аякса с лошади и осмотри его руку. Аякс, такова война. Она именно в этом, мой мальчик. Люди убивают людей — обычно сильные слабых. Ну, ладно. Всем остальным — спешиться, кроме Ликела и Ателия. Вы со скифом соберете лошадей.

Ликел — один из лучших всадников, лошади его любят. Он уехал. Скиф уже был на равнине, своим коротким мечом снимал скальпы с головы убитых им людей. Грязный варварский обычай. Киний бросил на скифа один взгляд и отвернулся.

Сам он оставался верхом и в доспехах. Переезжал от одного к другому, обменивался немногими словами — шуткой или проклятием. Убеждался, что они не ранены. Храбрость, которую боги посылают человеку в битве, может ослепить его, и он не почувствует, что ранен. Киний не раз видел, как воины, отличные воины, после окончания битвы падали замертво в луже собственной крови — а ведь они даже не поняли, что ранены. С лошадями тоже так бывает, как будто их тоже посещает демон войны.

Кен ранен легко, но Киний велел Никию приглядеть за ним, пока тот осматривал рану Аякса.

Осмотрев всех, Киний на боевом коне проехал на вершину ближайшего пригорка и оглядел далекие холмы. На пир Ареса уже слетались стервятники. Их привлекал запах крови и экскрементов, осквернявший чистые запахи травы и солнца. Плечи Киния ссутулились, руки задрожали. Но геты не возвращались, и со временем он успокоился. Лошадей гетов собрали, смазали медом их немногие раны, и колонна двинулась дальше по морю травы.

Лагерь разбили рано: все устали. Отыскали небольшой ручей с десятком деревьев на берегу. Здесь нашлось достаточно сухих веток, чтобы развести костер. Киний с удовольствием отметил, что Кракс работает. Двигался он тяжело, но двигался. Второй парень, гет, все еще не пришел в себя. Раб Аякса сварил похлебку из мяса косули с ячменем из их запасов. Поели с жадностью, потом посидели в тишине.

Никий отмалчивался, только спросил о погребении друга. Киний покачал головой.

— Завтра будем в городе, — сказал он. — Устроим ему там погребальный костер.

Никий медленно кивнул и взял добавку похлебки. Аякс избегал Киния, держался у костра подальше от него. Филокл, который не участвовал в схватке, подошел к Кинию, державшему чашку с похлебкой, и лег рядом. Подбородком он указал на Аякса.

— Он в смятении, — сказал спартанец. — Поговори с ним.

— Нет. Он видел, как я убиваю пленных. И думает…

Киний помолчал в поисках слов. «Я тоже в смятении».

— Что ж, ему пора стать взрослым. Поговори с ним или отправь домой.

Филокл набил рот едой и бросил в чашку кусок черствого хлеба, чтобы размягчить.

— Может, завтра!

— Как скажешь. Но я бы сделал это сегодня. Помнишь свою первую битву?

— Да.

Киний все их помнил.

— Убил кого-нибудь?

— Нет, — ответил Киний и рассмеялся, потому что его первая битва кончилась катастрофой: ни он, никто из афинских гиппеев не окровавил оружие, и все они ненавидели себя за это. Гоплиты презирали гиппеев, потому что те могли ускакать от боя.

Продолжая жевать, Филокл подбородком указал на мальчишку.

— Отрубил руку. Одним ударом. Но бедный ублюдок выжил, и тебе пришлось его добить. Понимаешь? Пусть парень подумает над этим.

Он откусил хлеба и принялся жевать. Похлебка испачкала ему бороду.

— Ты же философ, спартанец, гром и молния! Вот и поговори с ним.

Филокл несколько раз молча кивнул. Снова откусил хлеба, вытер бороду пальцами и, жуя, посмотрел на Киния. Киний выдержал его взгляд; назойливость его раздражала, но в действительности он не сердился.

Филокл дожевал и проглотил.

— Ты на самом деле не так уж крут, верно?

Киний покачал головой.

— Он славный мальчик. Ты хочешь, чтобы я пошел к нему и поведал о том, что знают все у этого костра? Да? Но, узнав это, он уже навсегда перестанет быть славным мальчиком.

Филокл перевернулся на живот и уставился в костер, а может, на содержимое своей чашки.

— Если расскажешь ты. Я бы рассказал в словах, которые он поймет. Честь. Достоинство. Почему бы и нет?

— Неужели в Спарте это действительно считается честью? Достоинством? Убивать пленников, которых чересчур накладно спасать?

— Если убийство этих двоих так терзает твою печень, зачем ты их убил? Я был не очень близко, но мне показалось, что и они хотят быстрого конца. — Филокл допил похлебку из чашки. — Арес и Афродита, Киний! Парнишка переживает не из-за того, что ты убил этих двоих. Он только так уверяет себя. На самом деле он знает, что виноват сам. Это он отрубил руку, он сражался, в сущности он и убил. Сколько схваток ты видел?

— Двадцать. Или пятьдесят. Более чем достаточно. — Киний пожал плечами. — Но я вижу, куда ты ведешь своего осла. Хорошо, философ. Я достаточно зрелый человек, чтобы не думать о тех, кого убил, но я все равно думаю о них — отсюда следует, что парень чувствует это острей и винит меня. Ну и что? Его обвинения меня не трогают.

— Ты так думаешь? Еще утром он тебя обожествлял. — Спартанец повернулся и посмотрел на Киния. — Думаю, вам обоим стало бы легче, если бы вы поговорили. Легче и спокойней. Он еще станет хорошим человеком.

Киний медленно кивнул.

— Почему ты с нами?

Филокл широко улыбнулся.

— Бегу от тех мест, где говорят по-гречески.

— Разгневанные мужья?

Киний улыбнулся и встал. Надо побыстрее покончить с этим.

— Думаю, я задавал слишком много вопросов, — улыбнулся в ответ Филокл.

— Честь и достоинство… — начал Киний и посмотрел через костер на Аякса.

— Признайся, Киний. Ты все еще в них веришь. Стремишься к добру. Борешься за достоинство. Иди, скажи это мальчику. — Филокл взмахом руки отослал его. — Ступай. А пока тебя нет, я доем твою похлебку.

Киний выхватил у него свою чашку и, проходя мимо общего котла, наполнил ее. По обычаю, старший ест последним, но все уже насытились, многие съели по две порции, даже рабы. Киний деревянной ложкой выгребал остатки. Пока он наполнял чашку, подошел Антигон — за тем же самым.

— Неплохой прибыток от варваров. Двадцать лошадей, немного золота и серебра, хорошее оружие.

— Поделим после ужина.

Антигон кивнул.

— Людям полегчает.

Прислушивавшийся Диодор кивнул.

— Гракх оставался в живых все эти годы с царем-мальчиком, чтобы умереть на равнине от рук шайки безмозглых варваров. Это нам как кость в горле.

Киний кивнул.

— Я запомню, — пообещал он, встал, подошел к Аяксу и сел с ним рядом. Он проделал это так неожиданно, что парень не успел уйти, только начал подниматься. Но Киний удержал его. — Останься. Как твоя рука?

— Хорошо.

— Длинный порез. Болит?

— Нет.

— Болит. Но если будешь мазать медом и не сойдешь с ума от мух, заживет за неделю. А через две недели перестанет болеть. К тому времени ты забудешь его лицо.

Аякс быстро перевел дух.

— Прости, что убил его, не спросив у тебя. Может, ты захотел бы оставить его. Но он был моих лет и никогда не знал рабства. Без руки, как преступник? Он не смог бы жить — раб-калека.

— Но разве поэтому то, что случилось, правильно? — спросил Аякс. Говорил он спокойно, даже легко, словно ответ не имел для него значения.

— Правильно? Они напали на нас, Аякс. Мы шли по равнине ниже их холмов. Они пришли за нашими головами и нашими лошадьми. В следующий раз мы можем оказаться на их землях — придем к их домам на холмах и подожжем. Так делают воины. Это совсем другое право — право силы, один полис против другого: ты веришь, что люди, проголосовавшие за войну, сделали это не без основательных причин, и исполняешь свой долг. Это просто право — право сопротивляться нападению. Например, убийство вора.

— Ты убил их обоих. А потом сказал… сказал, что так всегда: сильные убивают слабых.

Уже не так спокойно.

— Позволь сказать тебе правду. Неприятную, но если ты с нею справишься, может, из тебя еще выйдет хороший воин. Готов?

— Попробуй.

— Я начальник над вами. Верно?

В Древней Греции полис — городская община, разновидность города-государства.

— Да.

— Это значит, что я делаю самое трудное. Убивать невооруженных людей — трудная работа. Иногда нам всем приходится это делать. Но обычно это делаю я. Чтобы не пришлось делать остальным.

Аякс некоторое время смотрел в костер.

— Ты говоришь так, словно это достоинство.

— Я еще не закончил.

— Ну так продолжай.

Аякс повернулся и посмотрел на него.

— Когда вступает в войну полис, или вся Греция, или вообще весь эллинский мир — подумай об этом. Все ли мужчины уходят на войну?

— Нет.

— А все ли воины идут? Все те, кто подготовлен к войне?

Аякс невесело рассмеялся.

— Нет.

— Нет. Идут немногие. Иногда чуть больше, чем немногие. И вот что единственное делает их ремесло благородным: они тем самым дают остальным возможность не идти на войну.

— Но ты наемник! — выпалил Аякс.

— Ты знал это до того, как пошел с нами.

— Да. Почему, по-твоему, я чувствую себя таким малодушным? Я заранее знал, что здесь будет, и все равно пошел, а теперь не могу этого вынести.

По щекам Аякса текли слезы.

— Я сражаюсь за других. И ради своей выгоды. Это трудная жизнь, полная жестоких людей. Не советую тебе становиться одним из них, Аякс. Если хочешь вернуться, я пошлю с тобой кого-нибудь к переправе. С другой стороны, если захочешь остаться, ты должен ответить себе, сможешь ли ты это воевать и оставаться хорошим человеком. — Киний встал; ноги и бедра заставили его ощутить свой возраст. — Дальнейшее тебе тоже не понравится. Это самое отвратительное — после убийства. Но тебе придется понять. — Он потер небритый подбородок. — К тому же дележ добычи — неотъемлемая часть войны. Это есть в «Илиаде» и, значит, не может быть неправильно.

Киний положил руку мальчику на плечо, и Аякс не отстранился. Потом он отошел, отдал чашку рабу, вымыл руки в кожаном ведре и остановился возле Диодора и цепочки захваченных лошадей. Кракс выложил все ценное с тел на окровавленную попону под ногами. Его лицо не выдавало никаких чувств, но Киний заметил его напряженную позу и плечи — может быть, он узнал застежки и украшения, лежащие на земле.

Кинию не пришлось сзывать людей. Он поднял руку, прося внимания.

— Уважаемые господа! Согласно нашему обычаю, мы разделим добычу по заслугам и по очереди. Уважая интересы каждого в отряде. Я беру это.

Киний порылся среди застежек и взял две самых больших золотых. Каждая стоит не менее двадцати серебряных сов, этого хватит, чтобы много дней кормить лошадей в городе. Никто не возразил, хотя это явно была самая ценная добыча.

Потом Киний показал на Ателия.

— Он их обнаружил и предупредил нас. К тому же убил четверых. Предлагаю ему выбирать первым.

Предоставлять новичку, тем более варвару, право первого выбора не принято. Послышался гомон, но негромкий. С одной стороны, делить было особенно нечего, первый выбор не сулил груду золота. С другой, люди, возможно, соглашались, что скиф спас их всех или по крайней мере облегчил бой. Первым поднял кулак Антигон, тоже варвар по рождению.

— Первый выбор! — сказал он.

Остальные подхватили этот возглас.

Ателий осмотрелся, словно убеждаясь, что избран, улыбнулся до ушей. Потом прошел к захваченным лошадям и сел боком на самую крупную из них, светло-гнедую кобылу с маленькой головой, явно персидских кровей. Скиф громко крикнул: «Ип, ип!», спрыгнул и стал отвязывать лошадь.

Киния не удивило, что скиф выбрал лошадь, а остальные остались довольны: им хотелось получить свою долю того, что лежало на попоне. Обычай предоставлять право первого выбора самому доблестному — обоюдоострый меч: может прославить человека, а может вызвать общее недовольство. Но выбор Ателия снискал ему доброе отношение остальных или, возможно, еще более доброе.

Дальше дележ шел строго по старшинству. Вторым выбирал Никий, и, как ни горевал по убитому Гракху, выбирал тщательно — и выудил из груды тяжелую серебряную гривну на цепочке, стоимостью не менее месячной платы.

Хотя оружия у гетов было немного, они носили украшения и монеты. Люди Киния по очереди выбирали, и после того как все выбрали, на ткани осталось еще много вещей. Аякс не участвовал в дележке, но Филокл участвовал — и никто не возразил: спартанца уже признали.

Киний снова созвал всех, и в итоге большинство получило серебра не меньше чем на десять сов, а кое-кто — и гораздо больше. После второго выбора оставалась преимущественно бронза и несколько маленьких серебряных колец.

— Рабы, — распорядился Киний.

Он указал на попону. Раб Аякса подошел охотно: благодаря возрасту и опыту он стал главным рабом и без колебаний взял и надел на руку самое большое серебряное кольцо. Потом подмигнул Краксу.

На лице Кракса в свете костра видны были следы слез, как ручейки на склоне холма после бури. Тем не менее он наклонился и взял последнее серебряное кольцо. Они разделили между собой бронзовые монеты. Никто не следил за последней дележкой: все осматривали лошадей, обсуждали их мелкие стати и жаловались, что скиф забрал лучшую. Пока делили лошадей, солнце зашло за холмы.

Ателий подошел к Кинию.

— Я — смотреть? — спросил он, показывая на две тяжелые застежки в руке Киния.

Киний протянул их ему. Скиф осмотрел их в последних лучах солнца. Золото казалось только что выплавленной медью. Ателий кивнул.

— Сделать мой народ, — сказал он.

И показал на изображения лошади и оленя, основным мотивом проходившие по обеим застежкам. Очень тонкая для варваров работа, задние ноги лошади отлично вылеплены, у оленя голова благородная и красивая.

Пока Ателий разглядывал застежки, Киний дважды посмотрел на Аякса; в молодом человеке видна была только усталая покорность злу старшего поколения. Ателий вернул застежки и отправился любоваться своей новой лошадью. Киний пожал плечами, взял плащ и расстелил его на земле. Не успел он подумать об Артемиде, как наступило утро.

Рассветный дозор не принес неожиданностей. Подпруги были прочно затянуты, поклажа подготовлена и навьючена на лошадей, и раб Аякса, выскребая котел, посвистывал. Ателий до блеска вычистил обоих своих коней. Его пример заставил остальных поступить так же, и это порадовало Киния, которому хотелось, чтобы его люди каждый день выглядели прекрасно.

Киний поехал в стороне от всех, чтобы хоть ненадолго остаться одному. Он наблюдал, как навьючивают лошадей: вьючных теперь много, и каждой достается тяжесть поменьше, а значит, они пойдут быстрее.

Раб Аякса терпеливо ждал у колена Киния. Когда Киний его заметил, раб наклонил голову.

— Прошу прощения, господин.

Киний считал, что посвистывание этого раба каким-то образом задало хороший настрой всему утру и что участие рабов в дележе добычи понравилось богам.

— Я не знаю, как тебя зовут.

Раб снова поклонился.

— Арни.

Киний попробовал на язык варварское имя.

— В чем дело, Арни?

— Прошу прощения за вопрос… не стал бы… если бы больше не было схваток. — Он смотрел храбро. — Я умею сражаться. Если захочешь. Могу мечом или ножом. Их со вчера много осталось.

Вооружать рабов всегда опасно. Однако сейчас главное — побыстрее пересечь равнину.

— Только до города. А Кракс?

Раб улыбнулся.

— Дай ему несколько дней. Да. Он будет готов.

Киний кивнул.

— Смотри, чтобы он не украл твое оружие и не убил нас, пока еще не готов.

Арни улыбнулся, покачал головой и отошел.

Лошади ржали. Удлинившаяся колонна двинулась по равнине.

Три дня пути без происшествий привели их к греческим поместьям, разбросанным вокруг Антифилии, поселения столь небольшого, что назвать его колонией можно было с трудом. На самом деле это была колония колонии, потому что охраняла южные подступы к двум более процветающим городам — Тиру и Никану; в обоих этих городах сосредоточена торговля зерном со всеми равнинами, потому что они контролируют доступ к заливу, глубокому, как небольшое море. Киний никогда не был ни в том, ни в другом, но слышал достаточно, чтобы понять, что здесь происходит. И когда его лошадь ступила на камни греческой дороги, он в глубине души вздохнул с облегчением.

Известие об их прибытии взволновало весь город. Нетрудно было догадаться, что редкие караваны приходят из степи: домовладельцы стояли на порогах и смотрели на проходящую колонну, рабы глазели, мужчины торопливо хватали оружие и выстраивались на агоре, готовые отразить вторжение. А когда обнаружили, что Киний им не угрожает, тут же постарались извлечь из его появления всю возможную выгоду. За зерно, самое дешевое в мире, они прямо на месте производства заламывали цену, как в Афинах в голодный год.

Внимание Киния привлек шум в неказистой винной лавке. Он подозвал Никия.

— Купи лошадям корм на день. Не уступай ни обола из наших денег. Я скоро вернусь.

Он перебросил ногу через спину лошади, соскользнул на землю, проверил меч и ушел за завесу из деревянных бус, преграждавшую вход в помещение. Внутри стояли Ликел и Филокл с мечами в руках. А Кен, повалив на пол какого-то человека, держал меч у его горла.

— Он недоливает, — задиристо сказал Ликел. Ему было известно, что Киний терпеть не может стычек с горожанами. Ликел считал себя благородным, хотя по рождению уступал Кену или Лаэрту.

— Поэтому ты ударил его и обнажил меч? Убирайтесь отсюда, вы все!

Киний не снимал рук с пояса, но его голос звучал холодно.

Филокл выпрямился и допил вино. Он как будто собрался спорить.

— Исполняйте, — сказал Киний.

Филокл встретился с ним взглядом. Глаза спартанца яростно сверкнули, как у зверя, и он коротко кивнул Кинию, как бы говоря, что на этот раз повинуется. Он казался совершенно другим человеком. Но все же вышел.

Киний увидел, что хозяин лавки на самом деле раб, причем из самых грязных, каких Кинию редко приходилось видеть. Киний бросил ему несколько бронзовых монет. Раб выругался и потребовал больше, ложь вскипала на его губах, как пузыри пены. Киний не уступал. Наконец раб замолчал, и Киний вышел. Никий все еще торговался с продавцом зерна, на агоре собралась толпа, многие пришли с копьями — опять.

Диодор между лошадьми колонны протиснулся вперед.

— Переправа закрыта. Тот же вздор. Хотят содрать с нас подороже. Если угодно знать мое мнение…

Киний кивнул.

— …мы им не нравимся. Договорились с гетами? Одни боги знают. И им не нравится Ателий.

Из Антифилии они ушли так же быстро, как вошли в него, лишившись возможности переправиться на пароме в Никан, а значит, им предстояло несколько дней обходить залив по варварским землям. Киний подумал, что, возможно, поторопился, принимая решение, но в жителях Антифилии было что-то подозрительное, и какой-то бог шепнул ему, что пора уходить, а Киний никогда не пренебрегал такими подсказками.

В десяти стадиях к югу от города (Киний еще продолжал сомневаться в своем решении) они наткнулись на одинокое греческое поместье. Землевладелец с помощью двух молодых рабов и лошади пытался вытащить застрявший плуг. Прежде чем солнце склонилось к горизонту еще на палец, они договорились и отряд разбил лагерь под оливами; лошади ели зерно, купленное по цене, которая всех устроила. Воины разделись по пояс и взялись за упрямый плуг; они со смехом тащили его, пока плуг не высвободился, потом побежали на песчаный берег залива и с шумом, как в конную атаку, бросились в воду (Артемида! Артемида!), а Киний тем временем принял чашку вина от хозяина, которого звали Александром, и сидел, нога на ногу, на резном стуле во дворе поместья в тени единственного дерева.

— Ныне никто сюда не приходит, только корабли за зерном, — говорил землевладелец. — Уж и не припомню, когда видел, чтоб отряд обходил залив кружным путем. — Он кивком указал на запад. — Вижу, с вами скиф. Умно. В двадцати стадиях к западу отсюда они повсюду. Каждый день вас будут останавливать шайки разбойников.

Киний слушал, опираясь подбородком на руку.

— Они опасны?

Александр покачал головой.

— Не для меня, и не позволяй глупцам уверять тебя в обратном. Я угощаю их вином, когда они приезжают, бываю с ними вежлив, и все. Для варваров они совсем не плохи: когда напьются, теряют голову, и лучше с ними не спорить. Вот я и говорю: не спорь с ними. Моя жена их боится. Она из синдов[39], у нее есть на то причины, верно?

Киний подумал, что этот человек соскучился по собеседникам.

— А кто такие синды? — спросил он.

Крестьянин большим пальцем показал за спину, в сторону побережья.

— Скифы здесь такие же пришельцы, как мы с тобой. Первыми здесь поселились синды, так они, во всяком случае, говорят. Они земледельцы — скифы просто берут с них дань зерном, которое те выращивают. А потом и греки из городов отбирают свою часть. И все равно зерно дешево.

— Не для нас. Мы пытались купить зерно в городе. С нас запросили афинскую цену.

Александр рассмеялся.

— Они решили, что у вас нет выбора. Проехали по равнинам. Вы либо чертовски умны, либо очень глупы. Вижу, у вас уже была стычка с гетами.

Киний кивнул.

— Хорошие кони. Я бы купил парочку.

Киний отхлебнул вина.

— Они принадлежат моим людям. Тебе придется договариваться с ними.

— Лучше я договорюсь с тобой. Дам пятьдесят мер зерна и по две серебряные совы за каждую лошадь.

Киний быстро подсчитал.

— Вместе с мешками?

— С корзинами. Мешков нет. У меня не хватает ткани, но корзины хорошие.

— Договорились. Могу продать четырех.

Киний считал, во сколько оценить зерно, чтобы его люди получили выгоду. Легкие деньги.

Если удастся выжить.

Следующий день выдался мрачный и дождливый, небо затянули густые тучи, по заливу ходили волны.

— К ночи развеется, но до тех пор вы промокнете, — сказал Александр. — Оставайтесь. Твои клячи за день могут отъесться. А мы поджарим вам рыбы. Давай, Киний. Оставайся на день.

Киний забыл, как приятно гостеприимство. Мало кто радушно встретит отряд наемников, но хотя бы неприятностей здесь не бывало. Александр предпринимал лишь небольшие предосторожности: запирал ворота на ночь, и, хоть у него были дочери, Киний ни одну из них не видел. Вероятно, они были заперты в подвале или им запретили выходить из верхнего этажа экседры.[40]

Другое дело — сыновья. Их у Александра было с полдюжины — от старшего двадцатипятилетнего, спокойного, много работающего молодого человека с только что отросшей бородой до Иктина, которого все прозвали Эхом. Эхо можно было услышать в любой час дня, он бежал за воинами, повторял все, что они говорили, рвался помогать. Ему пятнадцать, и он старался отпустить бороду. Во второй половине дня, когда, как и предсказывал Александр, прояснилось, все шестеро развели на берегу костер. Прояснялось так стремительно, что уже к исходу дня небо стало синим, а палатки просохли. Все с нетерпением ждали жареной рыбы. Ячмень и мясо — хорошая еда, но каждый день обходиться только ею трудно.

Вычистив и починив оружие и упряжь, все собрались у погребального костра Гракха. Земледелец Александр позволил набрать в его саду дров, а на берегу нашлось много принесенного водой плавника. Костер соорудили высотой в два человеческих роста и, как в старину, положили поверх тело. От него уже несло смертью, но его все равно обмыли и правильно уложили руки и ноги. Гракха в отряде любили.

Сыновья под руководством матери своеобразным способом готовили рыбу. Вначале взяли огромную рыбину, купленную у рыбаков с проходившей мимо лодки. Эту рыбу обмазали глиной, выкопали в песке яму и, едва дождь прекратился, развели в этой яме костер. Потом железными лопатами положили обмазанную глиной рыбу прямо в горячие уголья костра. Киний весь день заставлял своих людей чистить и маслить оружие и упряжь, чистить лошадей и чинить одежду. Земледелец с удивительным радушием предоставил все необходимое для починки — от льняных ниток до масла, смазывать кожу.

Такое гостеприимство пробудило подозрительность Киния. Собственная подозрительность ему не нравилась, но он ничего не мог поделать. Он разместил возле лошадей часовых, устроил продажу четверых гетских коней и с удовлетворением наблюдал, как корзины с зерном размещают на вьючных лошадях. Отряд покинет крестьянское хозяйство с большим запасом зерна, чем был у них в начале пути.

Вернувшись после продажи, он лег на плащ в своей палатке и обнаружил, что его копье, легкое метательное, отполировано, наконечник блестит, как зеркало, а древко тщательно промаслено: зерна древесины словно плывут, как рыбы в воде. Точно так же обихожено и второе копье, тяжелое.

Киний отыскал Арни. Тот с другими рабами играл в бабки. Все встали. Кракс избегал взгляда Киния, а второй парень, гет, жизнь которому он спас, поморщился, вставая.

— Обычно я сам занимаюсь своим оружием, Арни. Но спасибо за заботу.

Киний протянул ему бронзовый обол.

Арни покачал головой и улыбнулся, показав щербатые зубы.

— Это не я. Я им говорил. Оружие воинов — их инструмент. Это не наша работа. Мальчишка не стал меня слушать.

И Арни ласково посмотрел на Кракса.

Тот прямо взглянул Кинию в глаза.

— Я их вычистил. Метательное копье было повреждено в схватке. Я на несколько пальцев срезал древко и заново насадил острие. Один из крестьянских парней подобрал заклепки.

Киний подумал: «Значит, ты решил стать взрослым». Он бросил молодому рабу обол.

— Ты потрудился на славу, Кракс. Помнишь, что я тебе сказал? Хорошо работай, и станешь свободным человеком.

— Да, господин.

Очень серьезно.

— Я не шучу. То же самое относится к твоему младшему брату. Рабы мне не нужны. Нужны люди, которые умеют ездить верхом и сражаться. И ко времени нашего прибытия в Ольвию я должен решить, кем вы будете. Десять дней, самое большее две недели. Понятно?

Кракс сказал:

— Да, господин.

Новый парень казался испуганным. Кракс подтолкнул его, что-то сказал по-варварски, тот закашлялся и произнес нечто похожее на «да, господин» на языке, который с натяжкой можно было принять и за греческий.

Киний оставил рабов отдыхать до конца дня, а сам прошел на берег, где было приготовлено двадцать соломенных постелей. Он чувствовал запах рыбы, жарившейся в угольях. И подумал, не отвердеет ли, как глиняный горшок, глина, которой обмазана рыба?

Так оно и вышло. Пировать уселись, когда Колесничий[41] приготовился увести солнце за край земли. Ели рыбу с разными соусами, пили вино — густое, красное, слегка перестоявшее, но все равно крепкое. Александр произнес здравицу и выпил; его примеру последовали его сыновья, а потом и все воины из отряда Киния. Так продолжалось, пока небо совсем не потемнело, а от рыбы не остались только кости.

Диодор на соседнем соломенном ложе потянулся и зевнул, последние лучи солнца превратили его волосы в золотой ореол.

— Когда мы въезжали в этот тухлый городишко, я и не надеялся на такой прекрасный день. Спасибо тебе, Александр, да благословят боги тебя и всех твоих близких за такое гостеприимство.

Киний совершил возлияние на земле и высоко поднял свой килик.[42]

— Услышь меня, Афина, защитница воинов. Этот человек был нам другом и оказал нам священное гостеприимство. Пошли ему удачу.

Остальные поочередно присоединялись к этому благословению. Одни говорили просто, другие с аристократической витиеватостью. Когда чаша вернулась к Кинию, он вновь совершил возлияние.

— Это лучший погребальный пир для Гракха. Поэтому я пью за него и за то, чтобы его тень спустилась в Аид и пребывала там среди героев или чтобы ему выпала другая участь, которая больше ему понравится.

В отличие от Киния, Гракх поклонялся Деметре; Киний не был посвящен в этот культ и не знал, как его приверженцы представляют себе жизнь после смерти, но он желал тени этого человека добра.

Никий попросил хозяина о снисхождении и рассказал несколько историй о храбрости Гракха и одну смешную — о его хвастливости, и все смеялись. Глаза младших сыновей земледельца сверкали в свете костра, как серебряные монеты. Последовали рассказы других о Гракхе и людях, погибших в последние годы.

Встал Кен и, подбоченясь, рассказал о том, как отряд лазутчиков в двадцать человек у брода через Евфрат столкнулся при свете луны с хвостом войска Дария.

— Первым же Гракх отобрал жизнь врага в поединке, — говорил Кен, переиначивая Поэта. — С плеском мидиец упал уже замертво в воду, горло его было проткнуто Гракха копьем.

Лаэрт рассказал, как Гракх вызвал на поединок одного из македонских военачальников — дрались верхом, копьями. Поединок прославил имя Гракха. Киний помнил, сколько сил потратил на то, чтобы смягчить гнев Александра, но история все равно получилась хорошая.

Земледелец Александр вежливо слушал и смешивал вино, как человек, которого хорошо развлекают. Его сыновья сидели рядом и пили. Старший слушал так, словно его посетили пришельцы из иного мира, зато Эхо — как голодный, которому показали еду.

Наконец Агий — из всех присутствующих он наиболее годился на роль жреца — встал и пролил вино на песок.

— Кто-то говорит: хорошо, когда бронза вопьется в плоть и тьма опустится вам на глаза. Одни говорят, что смерть — это конец жизни, другие — что начало чего-то нового. — Он поднял чашу. — А я скажу, что Гракх был смел и доброжелателен, что он почитал богов и умер с копьем в руке. Смерть — удел каждого родившегося на свет мужчины и каждой женщины, но Гракх принял свою смерть с песней на устах.

Агий взял из костра ветку — смолистую ветвь сосны, объятую пламенем. Все остальные, даже сыновья земледельца, тоже взяли по ветке и вместе пошли к погребальному костру. Они спели гимн Деметре, потом пеан, потом бросили свои ветви на груду дров. Она вспыхнула, словно в нее ударила молния Зевса, — хороший знак.

Все смотрели, как горит костер, пока жар и запах горелого мяса не отогнали их. Тогда они снова выпили. Потом встали, поклонились друг другу, воины благородной крови красноречиво благодарили хозяина, затем легли спать в палатках на соломенных постелях. Киний возвращался с Никием, у которого по лицу бежали слезы. Никий беззвучно плакал уже целый час, но сейчас слезы его высыхали.

— Не могу припомнить симпосий, который понравился бы мне больше.

Киний кивнул.

— Все было устроено хорошо.

Никий сказал:

— Завтра утром отдам ему свою лошадь из добычи. Пусть она будет от Гракха, за этот пир. И спасибо тебе, что не забыл о нем. Я боялся, что все его уже забыли.

Киний покачал головой. Он сжал плечо своего гиперета, и они обнялись. Подошли другие и стали обнимать Никия. Помешкав, это сделал и Аякс.

Утром погребальный костер еще дымился. Встало великолепное солнце; еще до того, как оно наполовину показалось из-за горизонта, все вокруг окрасилось розовым и желтым. Готовя свою лошадь в дорогу, Киний десяток раз услышал выражение «розовоперстая заря».

Никий попросил Эхо забрать из костра кости, когда те остынут, и похоронить на семейном кладбище.

Колонна построилась быстро и аккуратно, все вьючные лошади из-за корзин с зерном походили на беременных ослиц. К этому времени все уже хорошо знали свои места, и все делалось гораздо быстрее — быстрее разбирались палатки, быстрее скатывались и убирались плащи, снимались путы с ног лошадей. Ни Киний, ни Никий в эти дела не вмешивались. Поэтому «розовоперстая заря» еще не уступила место настоящему дню, а Киний, уже верхом, прощался с Александром, стоявшим на пороге. Никий уже отдал хозяину лошадь.

Приятно было уезжать оттуда, где остаются друзья.

Когда поднялись на первый холм, Никий оглянулся.

— Мальчишка будет ухаживать за могилой, словно в ней один из героев, — сказал он. По его щекам текли слезы.

— Мало кто из нас может рассчитывать на такое хорошее погребение, — сказал Киний, и Никий сделал знак, отвращающий зло, — так обычно поступают крестьяне.

Спустя стадию подъехал Филокл.

— Думаешь, и ты станешь когда-нибудь таким?

Киний хмыкнул.

— Земледельцем? С женой? И сыновьями?

Филокл рассмеялся.

— И дочерьми!

Киний покачал головой.

— Едва ли я смогу вернуться.

Брови Филокла приподнялись.

— А почему нет? Кальк и Изокл с удовольствием тебя примут.

Киний снова покачала головой.

— Ты любопытен, проклятье! Что, какой-то бог научил тебя мучить Киния?

Филокл отрицательно покачал головой.

— Ты мне интересен. Командир. Вождь прославленных воинов.

Киний сел на спине лошади повыше и скрестил ноги. Такая поза позволяла бедрам отдохнуть за счет зада.

— Послушай. Ты спартанец. У тебя было много возможностей поразмыслить о прославленных воинах.

Филокл коротко кивнул.

— Да.

— А я кто? Старший над двенадцатью воинами. Так почему я? Прославленные воины! Ты льстец. Пусть твои слова достигнут ушей Зевса.

— Но мои спартанцы все говорят, что тоскуют по крестьянской жизни. Это говорят многие, такие слова — и даже мысли — стали своего рода обыденностью. Может, я спрашиваю тебя потому, что ты не спартанец.

— В таком случае вот тебе мой ответ. Когда-то я мечтал иметь поместье и жить там с женой. Но сейчас я думаю, что умер бы со скуки.

— Ты любишь войну?

— Тьфу! Я люблю, когда войны нет. Люблю подготовку и езду верхом, люблю разведку, люблю обдумывать ход битвы… чувство товарищества, общий успех. Ну, а убийства — плата за эту невоенную часть.

— Земледельцам тоже приходится думать. По крайней мере, хорошим земледельцам.

— Правда?

Киний высоко поднял брови, пародируя удивление на лице трагического актера.

Филокл продолжал, как будто поверил, что Киний искренне удивлен.

— Правда. Хорошие земледельцы тщательно все обдумывают. Они готовятся и проводят разведку, их хозяйство словно отряд гоплитов, приученных действовать вместе. Но это не для тебя.

Киний пожал плечами.

— Нет, не для меня.

Глядя на далекие холмы, Филокл кивнул словно своим мыслям.

— Но, может, тут есть еще кое-что.

Киний покачал головой.

— Спартанец, неужели ты никогда не говоришь о погоде? Или о музыке, о состязаниях атлетов, о поэзии, о женщинах, с которыми спал, — о чем-нибудь таком?

Филокл ненадолго задумался.

— Нечасто.

Киний рассмеялся.

— Так почему ты с нами?

Филокл начал отставать, смещаясь к концу колонны. Он помахал рукой.

— Чтобы учиться! — крикнул он.

Киний выругался и взглядом поискал Ателия. Скиф не пришел на симпосий у моря, но к этому времени у него уже сложились хорошие отношения со всеми, особенно с Антигоном и Кеном, с прежним рабом и с человеком высокородным. С первыми лучами рассвета Ателий выехал на разведку. Киний хотел, чтобы он вернулся. Пора становиться осторожными.

Он вдруг подумал, что уже целые сутки ни о чем не тревожился, и снова возблагодарил богов за земледельца Александра, призвал благословение на этого человека. Он думал о том, каково это — возделывать землю, вспоминал дружелюбие и гостеприимство Александра и гадал, что он стал бы делать, если бы его попросили…

На вершине холма далеко впереди показался Ателий, он уверенно сидел на своей гетской лошади, дожидаясь, пока колонна подойдет. Киний уже узнавал его на расстоянии — по посадке, такой свободной и такой негреческой. С Ателия станется даже спать в седле.

Подъехали ближе, и стало ясно, что он действительно спит. Но когда они подъезжали, Ателий проснулся и помахал рукой.

— Хорошо поспал? — спросил Киний.

— Долгий путь. Много всякого. Да?

Киний кивнул.

— Что видел?

— Я? Много — траву, холмы. Следы лошадей, много лошадей. Мой народ. Не прячутся, как геты.

Киний почувствовал легкое опасение.

— Твой народ? Давно? Когда они были здесь?

— Вчера? Может, вчера? Два дня назад, если не дождю. — Скиф плохо владел сложностями склонения греческих существительных и предпочитал всем падежам дательный. — Дождю? — вопросительно повторил он снова.

— Был ли дождь? Не вчера. — Киний оглянулся на колонну, поднимавшуюся на холм. — Твой народ — он причинит нам вред?

Ателий ударил себя по груди.

— Не мне. — Он улыбнулся. — Идти найти их?

Киний показал на себя.

— Ты пойдешь искать их? И вернешься? Назад к нам?

Ателий кивнул.

— Найти их, вернуться к вам.

Киний кивнул.

— Я хочу продолжить движение. — Он показал на колонну. — Продолжать двигаться?

— Вернуться к вам, — ответил Ателий, по-прежнему с улыбкой. Он помахал рукой, повернул лошадь и поскакал на север.

Киний отъехал назад к колонне и приблизился к Никию, который следил за уезжающим скифом.

— Он отыщет свое племя и вернется к нам. Так он по крайней мере сказал.

Взгляд Никия проследил, куда указал рукой Киний. Они ехали по земле, где уже побывал Ателий, по узкой долине между двумя холмами; почву здесь покрывали следы сотен лошадей, причем все они двигались вместе. Киний затаил дыхание.

— Не меньше двухсот лошадей. — Никий поймал муху, сидевшую на шее его лошади, раздавил пальцами и с отвращением отбросил. — Лучше будем надеяться, что они дружелюбно настроены, командир.

Весь остаток дня — приятного солнечного дня на равнинах — ехали без происшествий. Вода встречалась реже, чем ожидал Киний, и теперь, когда Ателий уехал, пришлось отправить Ликела на поиски места для лагеря. Тот вернулся поздно, уже в сумерках.

— Ничего, кроме берега, — сказал он. — Есть ручеек, достаточно воды для нас и лошадей, если его не изгадим. Но воды немного. Я проехал пятнадцать стадий.

— Следы видел?

Ликел кивнул.

— Мы идем по ним, хотим того или нет. Там, на следующей гряде, словно дорога на конскую ярмарку.

Спешились уже почти в темноте. Сразу расставили палатки, стреножили лошадей. Антигон и Лаэрт остались караулить первые, верхом.

Рабы собрали на берегу плавник для костра, а Киний продолжал спорить сам с собой. Костер, особенно костер на берегу залива, виден на многие мили. С другой стороны, Ателий как будто уверен, что его народ не представляет угрозы. И все же — несмотря на все свои достоинства, Ателий варвар.

Тем не менее Киний кивнул Арни и стал смотреть, как тот высекает искры с помощью стали, чтобы разжечь костер. Двести вооруженных луками всадников-скифов, если дойдет до стычки, сразу уничтожат их, настолько превосходят их числом; так что не стоит и тревожиться.

Но когда костер разгорелся, Киний смотрел на него, по-прежнему снедаемый тревогой.

Никий поставил его в утреннюю стражу с Аяксом. Аякс больше не избегал Никия, но держался отчужденно и совсем не походил на восторженного юношу, каким был в первое утро. С другой стороны, теперь он знал свои обязанности и, не сказав ни слова, расположился на невысокой гряде над берегом. Киний вычистил лошадей. Их теперь было двадцать восемь — неплохой табун для двенадцати воинов и трех рабов. Сначала он вычистил своего боевого коня, потом походного, затем принялся за лошадей Никия, потом за остальных боевых. К этому времени встал Диодор. Он разбудил рабов, развел костер и стал помогать с лошадьми. И еще прежде чем солнечная колесница поднялась над краем неба, все встали, сделали всю нужную работу, свернули плащи и навьючили на лошадей поклажу. Прибрежный песок дугой тянулся на десяток стадиев, и Никий решил ехать по нему. Ему хотелось найти по дороге приличный ручей и напоить лошадей: вода, много воды — вот его постоянная забота. Он помахал Аяксу, стоявшему выше на гряде, тот помахал в ответ. Ликел покинул колонну, подъехал к молодому человеку, и они вдвоем поднялись выше, прикрывая фланг колонны.

Они пересекли два маленьких текущих в песке ручейка: первые же лошади их замутили. У третьего ручейка Киний действовал осмотрительнее. Спешившихся людей он отправлял поить лошадей по одному; предварительно в песке выкопали яму и подождали, пока ручей ее не наполнил. Все равно водопой оставлял желать лучшего. Киний послал Лаэрта искать воду дальше по берегу. Странно казалось так тревожиться, когда с одной стороны от тебя сырая, поросшая травой равнина, а по другую — бесконечное море, но более мелкие лошади уже начали уставать.

Лаэрт вернулся в полдень.

— У края залива неплохая речка. Много свежей пресной воды. И много следов лошадей.

— Молодец. — Киний проехал вдоль колонны. — Что ж, уважаемые господа, трапеза отменяется. Движемся без привалов.

— Впереди в нескольких стадиях еще один маленький ручей, — предупредил Лаэрт.

— Аид! Мы каждый раз теряем время, а лошади даже не успевают напиться. Прямо вперед! Сколько стадиев до реки?

— Около двадцати. Я ехал быстро.

— Утренняя прогулка по песку!

— Хорошо, господин. — Лаэрт улыбнулся своей типичной улыбкой и сдвинул назад большую соломенную шляпу. — При таком проворстве ты будешь там к концу дня.

— Там и разобьем лагерь.

Тут он увидел, что Аякс на гряде машет шляпой. А Ликел направлялся к ним, передвинувшись на спине лошади к хвосту: так легче спускаться.

— К нам гости, — сказал Киний. Его люди у начала крутого подъема, за спиной у них море, а уставшие лошади нуждаются в воде. — Доспехи и боевых коней. Быстро!

Он спешился и достал из дорожного вьюка шлем и панцирь. Его толкали люди и лошади — в колонне воцарился хаос. Киний надеялся, что порядок восстановится.

Слева что-то крикнул Ликел. Киний закрепил нагрудник и наспинную пластину и воевал с кожаными ремнями шлема. Солнце уже припекало, через несколько минут его голова будет как в бане.

— Скифы! — крикнул Ликел. — Их сотни.

При помощи тяжелого копья Киний сел на боевого коня.

— Где Ателий?

— Его не видно.

Садиться верхом в доспехах всегда трудно. Киний сумел поймать узду. Из пыли возник Кракс и подал ему копья.

Киний показал на вьючную лошадь, которая везла еще несколько копий.

— Хочешь получить свободу? — спросил он.

Кракс кивнул.

— Садись на мою ездовую лошадь, прихвати пару копий и держись рядом со мной. Отныне ты свободен.

Кракс исчез в пыли раньше, чем он договорил.

— Ко мне! Построиться в два ряда! — крикнул Киний. Все вокруг затмевал поднятый в воздух песок, и ему ничего не было видно. Проклятый шлем не помогал. Киний отвел нащечные пластины и сдвинул шлем назад. Рядом показался Ликел, за ним Никий; остальные тоже быстро приближались. Кракс верхом пристроился за Кинием: конечно, как всякий новичок, не очень ловко, но он прирожденный всадник.

Ликел не потрудился надеть шлем. Он повернулся к Краксу.

— Добро пожаловать в гиппеи, парень! — Потом Кинию: — Ты его освободил?

Киний испытал внезапную радость: боги шепнули ему, что освобождение мальчишки — правильный поступок.

— Все равно раб из него никудышный! — рявкнул он, и окружающие рассмеялись.

Аякс закончил спуск с гряды и занял место с левого фланга.

На гряде началось движение, и смех тотчас оборвался. В мгновение ока кряж заполнился лошадьми и всадниками, вспыхивала разноцветная упряжь (снова и снова — несомненный блеск золота), солнце отражалось от железных доспехов, от бронзы и наконечников копий.

— Великая Афина, встань рядом с нами в час нашей нужды, — произнес сбоку Ликел.

Никий выругался, грязно и длинно.

Для Киния появление всадников стало ударом. Они великолепнее любого отряда персидской конницы, какие ему приходилось видеть, и кони у них лучше. Четырнадцать всадников внизу казались жалкой кучкой.

«Плохо, — подумал Киний. — Лучше бы я погиб в походе царя-мальчика».

И все же.

— Тишина. Всем внимание. Держитесь спокойно, как подобает грекам.

На персов всегда действовало проявление строгого послушания, особенно у меньшего по численности противника. Киний вновь надвинул шлем и опустил на щеки защитные пластины.

От скопления всадников наверху отделились двое и начали спускаться. Трижды послышался низкий трубный звук, и остальные всадники тоже неторопливо двинулись вниз. С обеих сторон выросли два рога, отрезавшие Кинию пути к отступлению по берегу с юга и с севера, а основная масса остановилась на расстоянии выстрела излука.

На Киния такой маневр произвел впечатление, особенно оттого, что это проделали варвары. Но он вздохнул с облегчением: одним из двух приближающихся всадников был Ателий, вторым — несомненно женщина.

Всадники пересекли границу песка и остановились. Киний видел, что спутница Ателия стройна, у нее прямые плечи, на ней светлый кожаный плащ с синими полосками. Золотое украшение закрывает ее от шеи до середины груди. Черные волосы заплетены в две толстые косы. Двое еще приблизились, и он убедился, что это действительно женщина с темно-синими глазами цвета моря и густыми черными бровями, которые никогда не выщипывались и придавали ей серьезный вид. Молодая.

Киний повернулся.

— Сидеть истуканами. Думаю, все обойдется. Никий, ко мне.

Киний и Никий двинулись по мягкому песку навстречу подъезжающим скифам.

Ателий приветственно поднял руку и что-то сказал женщине. Она молчала. Потом произнесла несколько слов — мягко напомнила о чем-то, как показалось Кинию.

— Здравствуй, Ателий. Это твой народ?

Киний старался говорить властно и уверенно. Женщина, не глядя на него, внимательно рассматривала небольшой отряд.

— Нет, нет. Но похожи на мой народ. Да? Она говорит: «Не нравится, что лица не видно». Да?

Ателий широко развел руки, подчеркивая свою неспособность понять женщин или военных вождей.

Киний протянул свои копья Никию и снял шлем.

— Приветствую тебя, госпожа, — сказал он.

Она улыбнулась и кивнула. Наполовину повернула лошадь и сделала знак. Еще один всадник покинул строй и поехал к ним. Глядя на приближающегося всадника — тоже женщину — Киний заметил, что первая женщина что-то сказала Ателию. Всего несколько слов.

Ателий кивнул. Что-то в сказанном его удивило и возмутило, и в следующее мгновение они начали переругиваться на варварском языке.

«Гермес, бог торговцев! — подумал Киний. — Что ей нужно, Ателий?»

Женщина перестала кричать и снова заговорила тихим голосом. Ателий кивнул. Шагом приблизилась вторая женщина — трубач. Очень по-персидски. Только Киний слышал шепот…

Ателий повернулся к нему.

— Она говорит: «Плати дань за проезд по моей земле». — Он помолчал. — Говорит: «Две лошади, взятые у ублюдков-гетов» и говорит: «Полталанта золота». А я говорю, у нас нет полталанта золота. Да? А она говорит: «Золото мне?» А я говорю: «Золото у Киния». Отдай ей золото. И двух лошадей. И мы друзья. Будет пир, и поедем дальше с миром.

Прощай, казна отряда.

— Арни. Сними с лошади мой черный кожаный мешок и принеси сюда.

Он показал на вьючных лошадей.

— Спроси, не хочет ли она сама выбрать лошадей, — сказал он.

Ателий перевел. Она ответила.

— Говорит: выбери ты.

Ателий пожал плечами.

Киний проехал к поклаже, взял у Арни черный кожаный мешок и выбрал двух лучших гетских лошадей — он знал, что это лошади Ликела и Андроника, и придется возместить им это из того, что осталось у отряда. Он подвел лошадей на короткой узде к женщине, и та взяла узду, на мгновение притронувшись к его руке. Рука у нее по сравнению с рукой Киния очень маленькая, с тонкими пальцами, но с тяжелыми суставами — вероятно, от работы, подумал он. А ладонь мозолистая. На большом пальце массивный золотой перстень, на другом — кольцо из зеленого камня. Вблизи он разглядел, что синие полоски на ее кожаном плаще сплетены из тонких голубых волос, а когда она движется, многочисленные золотые бляшки, привязанные к этой волосяной сетке, мелодично звенят.

Эта женщина носит на себе месячное жалованье целого отряда конницы. Лошадь у нее великолепная — не хуже боевого коня Киния, а ведь его конь служил в бою знатному персу.

Он улыбнулся ей — один опытный воин другому, словно они обменялись шуткой. Она ответила тем же.

Киний открыл мешок и протянул ей.

— Скажи ей, это все, что у нас есть. Скажи, пусть берет по справедливости: я ничего не скрываю.

Женщина вскрикнула. Не нужно было знать варварский язык, чтобы понять — она богохульствует, как Киний. Женщина взяла одну из золотых застежек, а ее «трубач» издала непонятный возглас.

Ателий что-то коротко промолвил и показал на Киния.

Предводительница скифов посмотрела на него. Взяла обе застежки и вернула мешок. И обратилась прямо к Кинию, глядя в глаза.

— Она говорит: «Это нам. Они украдены. Ты убил гетов — хорошо. Это больше, чем ваша дань. Идем, будем есть, и она даст тебе за это дары». Она злится, командир. Очень сердится. Но не на нас. Да?

Ателий, кивая, сидел на лошади.

Киний благословил миг, в который неведомый бог послал ему скифа. Конечно, это Гермес, бог путешественников и воров, дал ему скифа в проводники: без Ателия эта женщина со своими людьми перебила бы их всех. Он чувствовал это. Чувствовал гнев, который делал ее уродливой и жестокой.

У нее на седле висела золотая плеть. Она махнула ею и снова заговорила — всего несколько слов, — потом повернулась и ускакала к своему отряду, трубач за ней.

Ателий покачал головой.

— Жаль ублюдков-гетов, — сказал он. — Они сделали какую-то глупость. Убили кого-то… не знаю кого. Но теперь многие умрут.

Киний глубоко вздохнул.

— Ты сказал ей, что мы убили того, кто носил эти застежки, и разогнали его всадников?

— Ей все равно. Молодая и сердитая. Эй! Ты у меня в долгу, командир!

Ателий выглядел очень довольным.

— Да нет, будь я проклят, — сказал Никий. Это были его первые за десять минут слова. — Мы все у тебя в долгу.

Ателий улыбнулся, показав гнилые зубы. Ему нравилось быть в центре внимания.

— Где ваш лагерь?

— Собираемся встать у реки.

Киний показал вдоль песчаного берега в ту сторону, куда уезжал Ликел.

Приближались другие скифы из большого отряда. Они не казались опасными. Скорее любопытствующими. Двое проехали вперед, так что их лошади встали морда к морде с лошадьми двух греков.

Один из них показал плетью на Киния и что-то сказал Ателию.

— Говорит: хороший конь, — сказал Ателий. Он осмотрелся, повернул лошадь и посмотрел вверх по склону, как будто бы чем-то встревоженный.

Кинию было о чем подумать. Через мгновение их отряд окружили скифы; они ездили кругами и показывали на разные вещи. Один завопил, и все подхватили его крик. Проскакали стадию по берегу и остановились.

Ателий вернулся к отряду.

— Ушли, — объявил он. — Она сказала: «Лагерь и есть», но она уехала. — Он покачал головой. — Им досаждают ублюдки-геты.

— Думаешь, она прямо сейчас выступила против гетов?

Киний посмотрел: на берегу осталось около двух десятков скифов. Он взглянул на своих людей, на лошадей, на мгновение увидел пленного — гетского мальчишку, и ему пришла в голову нехорошая мысль.

— Никий, всем садиться верхом. В доспехах. Немедленно. Господа, едем вдоль берега. На варваров не обращать внимания. Бьюсь об заклад, они нас не тронут. Гермес, не допусти, чтобы они к нам привязались.

Отряд двинулся двойной линией.

Киний подвел своего боевого коня к Краксу, который ехал на его кобыле. Кинию пришлось силой сдерживать жеребца: тому понравился запах кобылы, он морщил губы и фыркал.

— Кракс, как только мы разобьем лагерь — я говорю серьезно, — уведи мальчика-гета в палатку, и оба сидите там. Эти варвары…

Он понял, что ему, в общем, нечего сказать. Варварам нужен гет. Он только что сам их настроил против него. И вряд ли Кракс это понял.

Но Кракс понял и, вероятно, еще до того, как услышал слова Киния. Он кивнул.

— Амазонки хотят крови.

— Амазонки? — переспросил Киний, удивленный образованностью раба из деревни.

— Амазонки. Женщины-воительницы. — Кракс взглянул на мальчишку-гета. — Я его защищу.

— Не лезь на рожон, парень.

Киний жалел, что ему некогда разобраться в политике этих равнин и узнать, каково происхождение этих трижды проклятых застежек.

Колонна двигалась. Скифы держались поодаль.

— Ты гет? — спросил Киний Кракса.

Тот искоса посмотрел на него и сплюнул.

— Нет, — ответил он, — бастарн.

Киний слышал о бастарнах.

— Но ты знаешь этих людей? — спросил он.

Кракс покачал головой.

— Геты воры. А скифы — чудовища. Они никогда не берут рабов, только убивают, сжигают и уходят. А еще они колдуны.

Киний закатил глаза. Слушал не только он, и он услышал кое-какие комментарии.

— Колдуны… Кракс, колдуны годятся только на то, чтобы пугать детей и рабов.

Кракс кивнул.

— Конечно. — Он огляделся. — У них есть люди… — Он замолчал, явно не зная, как выразить свою мысль. — Они ужасны. Это все говорят. А геты просто воры. — Он посмотрел на Киния. — Я правда свободен?

— Да, — ответил Киний.

Кракс сказал:

— Я буду сражаться за тебя. Всегда.

Они разбили лагерь у реки еще до того, как солнце заметно спустилось к горизонту. Сразу же поставили палатки, потому что Киний и Никий всем объяснили причину, и Кракс вместе с гетом исчезли. Скифы занялись своим станом. Ателий не пошел к ним. Он оставил свою лошадь с лошадьми греков и сел у первого разгоревшегося костра. Киний уселся с ним рядом.

— Кто она? — спросил он, для выразительности показывая на восточный горизонт.

— Молодая, слишком сердитая для женщины? — Ателий пожал плечами. — Благородная.

Он воспользовался словом, которое по-гречески означает «добродетельная». Киний задумался над этим.

— Она высокого происхождения? Царица?

— Нет. Небольшая сила. Большое племя. Ассагеты. Могут вывести на равнины десять раз по десять всадников, и все равно многие еще останутся в стане. У них хан — хан для них как царь. Да? Хан ассагетов — большой человек. Есть благородные, да? Три десятка десятков благородных. Все ассагеты.

Киний глубоко вдохнул.

— У царя этих ассагетов десятки тысяч воинов, и это лишь небольшой отряд одного из благородных?

— Говоришь верно.

Ателий обрадовался, что его поняли.

— А она молода, сердита и, может, хочет прославиться. И взяла своих воинов и поехала за гетами, до которых четыре дня пути.

— Завтра гетов ждет огонь, — сказал Ателий.

От этого ответа у Киния пробежал по спине холодок.

— Завтра? Но мы ехали три дня.

— Ассагеты и саки. Саки скачут по траве, как северный ветер, быстро, быстро и никогда не отдыхают. — Ателий постучал себя по груди. — Я сак. — Он снова постучал по груди. — Ехать весь день. Ехать всю ночь. Снова ехать весь день. Спать на лошади. Много лошадей для битвы — как у вождя, да.

С противоположной стороны костра вмешался Никий:

— Клянусь яйцами Ареса — она что, собирается завтра напасть на гетов и сразу вернуться?

Ателий энергично кивнул. Правым кулаком он ударил по левой ладони с таким звуком, с каким ударяет меч.

— Напасть — да.

Киний и Никий переглянулись. Киний сказал:

— Хорошо. Подъем во время последней стражи. Выедем, как только на небе станет светать. Все, кто не на страже, не снимайте плащей.

Киний лег рядом с Диодором. Тот не спал.

— Кого мы боимся? Ты ведь заплатил дань — моей лошадью, спешу добавить.

Киний хотел притвориться, что уснул, и не отвечать. Он был уверен, что все в палатке слушают, что он ответит Диодору. Наконец он сказал:

— Не знаю. Она вела себя дружелюбно. Более честно, чем многие олигархи. Но когда увидела эти проклятые застежки… Боюсь, мы положили начало чему-то очень значительному. Я хочу добраться до Ольвии раньше, чем оно начнется, что бы это ни было.

Диодор негромко присвистнул.

— Как прикажешь, — сказал он.

«Это слишком верно», — подумал Киний и уснул.

Артемида, обнаженная, он так хорошо помнит ее широкую спину и узкую талию. Он встал за ней, его член тверд, как доска, как то, что нарочно надевает актер; она повернула голову и улыбнулась ему через плечо, но он увидел, что это благородная женщина из ассагетов, ее грудь закрывает золотое ожерелье, женщина что-то гневно говорит, ее слова похожи на рычание, а в каждой руке она держит по застежке, и вонзает острия их булавок ему в глаза…

Он проснулся оттого, что Диодор зажал ему рот.

— Ты кричишь, — пояснил он.

Киний лежал потрясенный. Он знал, что сны ему снятся более яркие, чем другим, и знал, что эти сны посылают ему боги, но они все равно тревожили его.

Когда приступ прошел, он поднялся, достал из мешка серебряную чашу, налил в нее вина из своей фляги, прошел по песчаному берегу и вылил вино в воду: возлияние богам. И стал молиться.

Ольвия на низком берегу Эвксина бросалась в глаза, как раскрашенная статуя на пыльном рынке. Со своего места на утесе над широким Борисфеном[43] Киний видел выступ берега — длинный полуостров. Дым тысяч кухонных костров покрывал город словно пылью или сажей, но у основания полуострова на высоком холме виднелся прекрасный храм Аполлона, с прочными стенами высотой в три человеческих роста; с осады Тира Киний не видел таких высоких стен. Стены казались неуместными и не вязались с размерами дворца и расположением города. Город выплеснулся за стены, маленькие дома и земляные хижины заполняли все пространство от подножия утеса до храмового холма; в случае осады этой плохо защищенной окраиной придется пожертвовать. В Ольвии две гавани, по обе стороны полуострова; дельфины, символ города, прыгали в воде под Кинием и золотом блестели на далеких мраморных столбах городских ворот.

Золотые дельфины внушали уверенность: прямо у ног Киния настоящий полис, с гимнасием, агорой, театром и даже ипподромом. Киний порадовался, что не зря провел своих людей через дикую местность. Но высокие стены и неряшливые пригороды вступали в прямое противоречие: либо город нуждается в защите, либо не нуждается.

Никий кашлянул, из его рта вырвалось облако пара. Холодно. Лето миновало.

— Нам понадобится… — Он закашлялся, на этот раз надолго. — Понадобится переправа. Гермес, как я буду рад уснуть в постели с соломенной подстилкой.

Киний заметил примерно в десяти стадиях от устья реки что-то вроде парома, который держался поодаль от кораблей в гавани.

— Тебе надо в тепло.

Никий не единственный заболевший.

Только Ателия холод не брал. На нем была подбитая мехом накидка, выигранная в кости у другого скифа, и длинный плащ. Он по-прежнему спал под открытым небом, с уздой в руке, и холодный воздух не вызвал у него ни кашля, ни насморка. Остальные саки ехали с отрядом два дня и, доставив Киния к устью Борисфена, вернулись к своей царице. Они были хорошими гостями: вечер за вечером все питались добытой ими дичью. Большинство воинов усвоили по несколько слов из их языка и глубокое гортанное уух-аах, которым сопровождались удачные броски костей.

Стали спускаться к переправе. Лошади осторожно выбирали дорогу в посеребренной инеем траве. Киний повернулся к Ателию.

— Мы перед тобой в долгу. Ты отличный проводник.

Ателий улыбнулся, пожал плечами.

— С вами хорошо. — Чтобы скрыть смущение, он стал разглядывать свою плеть, словно искал в ней какой-то изъян. — Хорошо с вами. Я… я останусь, а ты дашь мне больше лошадей. Да?

Этого Киний не ожидал. Утро складывалось необычно.

— Хочешь остаться с нами? И чтобы я дал тебе еще лошадь?

Ателий поднял руку.

— Больше лошади, и еще больше лошади. Ты вождь, верно? А в городе большой вождь, да? Я получу больше лошади, когда ты получишь больше лошади. — И он пожал плечами, словно высказал самоочевиднейшую в мире истину. — Диодору больше лошади. Антигону больше лошади. Даже Краксу больше лошади. Иначе зачем сражаться за город? Да?

Киний протянул руку, и они обменялись пожатием. В этом отношении греки и скифы одинаковы — жмут Друг другу руки в знак дружбы и согласия.

— Я рад, что ты хочешь остаться.

Ателий кивнул и улыбнулся — почти озорно.

— Хорошо. Пойдем выпьем вина.

Но это оказалось не так просто. Их прибытие вызвало большое смятение на переправе: двенадцать несомненно вооруженных мужчин без товаров, и с ними еще скиф. Кинию понадобилось все его искусство командовать людьми и вся решимость воина, чтобы заставить паромщика перевезти их, а когда они с тридцатью замерзшими мокрыми лошадьми высадились на противоположном берегу, их встретили воины.

— По какому делу? — спросил главный, рослый мужчина с длинными черными волосами, смуглым, как у ливанца или африканца, лицом и окладистой бородой. Под просторным черным плащом блестел дорогой панцирь, а его воины были хорошо вооружены и вышколены. Их начальник не был груб, но говорил без церемоний. — Вы испугали все население.

У Киния было приготовлено письмо. Он протянул его.

— Меня наняли, чтобы я пришел сюда и принял под свое начало гиппеев. Вот письмо от архонта.

Конечно, за время поездки сначала морем из Афин, потом в седле по равнинам письмо истрепалось, но еще легко читалось.

Начальник стражи внимательно прочел его. У Киния было достаточно времени, чтобы задуматься о том, как много могло измениться за эти полгода — другой человек принял на себя эту обязанность, архонт умер, в городе сменилось правительство…

Высокий мужчина вернул письмо.

— Добро пожаловать в Ольвию, Киний из Афин. Архонт надеялся, что прибудете именно вы, но ведь мы ждали вас много недель назад.

Он внимательно разглядывал Киния. Такой взгляд Кинию знаком — каждый военачальник войска Александра так смотрит на соперника. Он протянул руку.

— Киний, сын Эвмена, из Афин.

Военачальник крепко сжал его руку.

— Мемнон, сын Патрокла. Ты служил у Завоевателя?

— Да.

Киний сделал своим людям знак разгружать поклажу.

— Я был при Иссе — но у царя царей.

Он повернулся и отдал приказ своим людям. Воины опустили копья и ударили их древками о землю.

— Вольно.

Голос у воина не такой, какого Киний ожидал бы от человека такого роста, и говорил начальник стражи на певучем греческом. Его воины сразу перестали казаться механизмами и стали просто людьми, они опускали тяжелые щиты, кутались от холода в плащи и с любопытством разглядывали вновь прибывших.

Из-за гоплитов показались городские рабы; они взвалили на головы поклажу с переправы. Это были в основном персы. Киний следил за ними: ему не приходилось видеть рабов-персов.

Военачальник понял его интерес.

— Царь царей несколько лет назад предпринял поход против местных разбойников, и рынок наводнили рабы-персы.

Киний кивнул.

— Разбойников-скифов?

Мемнон криво усмехнулся.

— А разве бывают другие?

Киний заметил, что Никий между приступами кашля приказал растирать мокрых, озябших лошадей — это хорошо. Он положил руку Никию на плечо.

— Никий, мой гиперет. А это Диодор, второй по старшинству в отряде.

Он снова осмотрел отряд.

— Где Филокл?

— Только что был здесь, — ответил Диодор.

Мемнон внимательно наблюдал за всеми.

— Один из твоих людей отсутствует?

Диодор рассмеялся.

— Наверно, пошел в ближайшую винную лавку. Там его и найдем.

И он пожал плечами, глядя на Киния. Киний понял этот жест так, что Филокл выполняет поручение или ушел по своему делу. Диодор, очевидно, знал зачем. Киний не знал, поэтому сказал только:

— Ну, отыщи его побыстрей.

— Неважно. Архонт ждет. — Мемнон неприятно улыбнулся. — Он не любит ждать.

Людям Киния потребовался целый час, чтобы отыскать квартиры. Разместили их на городском ипподроме, в недавно выстроенной у конюшен казарме. Комнаты были хоть и новые, но маленькие, и никто из людей Киния, особенно благородных по рождению, не был доволен.

Он собрал их всех у конюшни.

— Оставайтесь здесь, приведите помещение в порядок, натопите и вымойтесь. Со мной к архонту пойдут Никий и Диодор. Остальные — мы пришли туда, куда направлялись. Советую всем найти здесь то, что вам понравится. — Он говорил резко, возможно, более резко, чем собирался. — И найдите спартанца.

Потом, не моясь, он переоделся в чистый хитон, хорошие сандалии и причесал волосы и бороду. У входа в казарму он встретился с Диодором, чистым и аккуратным, как только что отлитая застежка, и Никнем, по всем признакам серьезно простуженным. Снаружи их ждали воин и городской раб: раб — чтобы нести то, что они захотят прихватить с собой, воин — чтобы отвести их к архонту.

Воин отвел их в городскую крепость — каменную башню с тяжелыми бастионами и стенами толщиной в шесть локтей. Люди Мемнона, грозные в своих плащах, сторожили вход. Другие караулили закрытую дверь в конце длинного холодного портика. Стены и стража до некоторой степени подготовили Киния к тому, что его ожидало. Архонту вольного города не нужны крепость, стража и толстые стены. Архонт вольного города либо у себя дома, либо на агоре занимается делами. Поэтому Киний не удивился, когда стражник у входа знаком велел его людям остаться. Он сказал «ждите меня здесь» и прошел. Воин — варвар в витом металлическом ошейнике — забрал у него меч.

Киний смотрел, как открывается дверь, услышал звон оружия — внутри еще стражники — и вслед за проводником прошел в темную, теплую комнату, богато украшенную золотом. Статуи богов в золотых одеяниях; персидские занавеси, расшитые золотыми нитями; золотые лампы, свисающие на цепях с потолка, льют слабый золотой свет; железная жаровня на золотых ножках рдеет и испускает ароматный дым; золотая ширма; стол, уставленный золотыми чашами и большими золотыми сосудами, и за этим столом, почти невидимый в благовонном полумраке, сидит в кресле человек с золотым венцом на голове. За ним стоит Мемнон, его доспехи словно горят в этом красном свете. По сторонам от сидящего стоят с тяжелыми дубинами в руках два мускулистых человека в львиных шкурах.

— Киний из Афин? — Голос мягкий, тихий. Полутьма и аромат создают впечатление, что это голос бога, доносящийся издалека. — Ты опоздал на пятьдесят дней. — Негромкий смех. — Нелегко путешествовать на край света, верно? Пожалуйста, налей себе вина — оно у твоего локтя. Расскажи мне о своих приключениях.

— Рассказывать почти нечего, архонт. Я хотел привести с собой лошадей и привел. Прости, что опоздал.

Киний обнаружил, что выведен из равновесия. Благоухание душило его, впивалось в горло. А люди в львиных шкурах — опять варвары — казались недвусмысленной угрозой.

— Не надо извиняться, молодой человек. По крайней мере за опоздание. Такое бывает часто. Расскажи, как ты сюда прибыл.

— Морем до Томиса, а оттуда по суше верхом.

— Ну же, молодой человек. Подробнее.

— Что сказать… У нас была стычка с разбойниками. Потом мы встретились с отрядом саков.

Киний был осторожен. Ему казалось, что его ждет ловушка.

— Разбойники, с которыми вы сразились… это ведь были геты? К несчастью, они союзники этого города. А вот саки — поистине худшие из разбойников. Тебе повезло, что ты ушел от них живым.

— Отряд гетов был небольшой, под предводительством местного вождя. Они напали на нас из-за лошадей. — Киний теребил бороду, как обычно, когда его что-то удивляло. — Не думал, что они союзники этого города.

— Они не знали, что вы у меня на службе. Весьма неудачное стечение обстоятельств. Еще хуже то, что вы затем натравили на них саков. У гетов сгорело десять деревень. Мы торгуем с гетами; геты — союзники Македонии. Вы навредили нашей торговле. — Архонт опустил подбородок на руки и посмотрел на Киния. — Ты, наверное, не знаешь, что я сам из семьи гетов?

Киний поморщился.

— Понятия не имел.

— Жаль. А саки — они потребовали с тебя дань?

— Архонт, ты как будто все уже знаешь.

— Потрудитесь отвечать на вопросы. Ты теперь на службе у меня и у моего города. И мы ожидаем от тебя сотрудничества во всем.

Киний глубоко вздохнул и откашлялся. Потом сказал:

— Саки потребовали дань. Я заплатил — две лошади и немного золота.

— Вождь саков — рыжебородый мужчина?

— Нет, женщина, архонт.

Архонт не сумел скрыть удивление. Он заговорил громче и четче:

— Женщина? Такого я не слышал. Интересная новость. Как же ее зовут?

Не в первый раз Киний пожалел, что так и не узнал ее имя.

— Не знаю.

— Жаль. Моя участь — приглядывать за этими мелкими разбойниками. И иногда вопрос государственной безопасности — знать, кто из них излишне честолюбив. Молодой человек, мы не платим дань степным разбойникам. Пожалуйста, в будущем воздержитесь от подобных поступков. Да… и мне сообщили, что один из них в твоем отряде. Будь добр, прогони его.

Киний долго сдерживался, но теперь его терпение лопнуло.

— Боюсь, ты пригласил не того человека, архонт, — фыркнул он. — Я гражданин Афин, а не собака. — Он бросил письмо на стол. — Может, собаке в Ольвии можно приказать прогнать человека, но не афинянину.

Архонт улыбнулся. В тусклом свете его зубы блеснули, как слоновая кость.

— Не слишком послушен. Но верен своим людям. Будешь ли так же верен мне? — Тон изменился, улыбка сложилась и спряталась, зубы исчезли в темноте. — Ты привел лошадей. Зачем? Здесь мало что нужно меньше. Разбойники продают нам лошадей, когда требуется. Они разводят их, как червей. Ты опоздал на пятьдесят дней и настроил против нас наших союзников ради возможности привести в мой город кучку греческих лошадей? Здесь ты дал маху. А мне нужны люди, не совершающие ошибок.

Киний пригубил вино: оно оказалось превосходным и разогнало дым в горле.

— В твоей конюшне нет ни одного боевого коня.

Архонт помолчал и в первый раз посмотрел на Мемнона.

— Ерунда. У меня здесь двадцать лошадей, все превосходные. Они наверняка хороши: я дорого за них заплатил. Я куплю больше, когда потребуется, если таков будет твой совет. Греческие лошади здесь не нужны.

Киний кивнул.

— Все двадцать превосходны. Но ни одна не готова к войне. Я привел двадцать боевых коней, и тем же способом за зиму могу подготовить еще сотню. «И открыть конный завод», — закончил он про себя.

Архонт наклонил голову набок и подпер подбородок рукой.

— Гм. Возможно, в твоих словах есть доля истины. Поэтому я и хотел получить опытного конника, военачальника. И ты здесь. Гетов мы обманем. А что ты думаешь о разбойниках?

— Думаю, они не просто разбойники. Очень хорошие наездники, я бы не хотел с ними сразиться.

— Говорю тебе, они разбойники. Утверждают, будто мы должны платить им дани и подати. Хм… подожди, тебе еще придется с ними торговаться! Но от них есть своя польза, и нам они ничего не стоят. В отличие от вас, уважаемые господа: вы весьма недешевы.

Мемнон улыбнулся.

— Безопасность — дорогое удовольствие, господин.

— Хм… Киний, ты знаешь мои условия. Ты привел с собой людей — в договоре этого не было. Я хочу, чтобы ты обучил граждан моего города. — Глубокий вдох, и голос снова перешел на шепот. — Сделай их полезными, пусть перестанут быть шипом у меня в боку. Своими заговорами и исками они только расходуют мое время. Но мне не нужно еще одно войско наемников.

Киний кивнул.

— Я пошел на риск, рассчитывая, что ты их примешь. Они отличные воины, родом из хороших семей Греции и других мест. А мне все равно нужны опытные помощники. Притом хорошего рода, иначе твои гиппеи не станут их слушать. Я привел двенадцать человек, господин. Они не опустошат твою казну. — Киний показал на золотые лампы. — Кажется, она полна.

— Не считай сокровища раньше, чем заслужишь, — рявкнул архонт. Его голос его, густой и мелодичный, когда он был спокоен, сейчас стал острым, как лезвие меча. Деньги его явно волновали. — Мемнон! А ты что думаешь?

— Думаю, в его словах есть смысл. Я не взялся бы обучать горожан, не имея подготовленных помощников.

Мемнон снова перехватил взгляд Киния.

— Какой платы ты ждешь для этих господ? — спросил архонт.

— По четыре драхмы в день, платеж ежемесячно. — Киний обрадовался, ступив на твердую почву, и стал называть суммы, которые обдумывал целый месяц. — Каждому месячное жалованье вперед. Двойное жалованье моему гиперету и еще одному старшему. Вознаграждение за исполнение долга и за каждый год верной службы.

— Это вдвое больше, чем получают мои люди, — сказал Мемнон. Но он еле заметно кивнул Кинию.

— Твои люди не приводят собственных лошадей, которых должны содержать сами, и не обеспечивают себя упряжью. Думаю, если вычесть затраты на это, плата получится та же самая.

Киний на самом деле запросил больше, чем ожидали его люди.

Мемнон коротко рассмеялся, как залаял.

Архонт покачал головой.

— Гм. Хорошо. Я рассчитываю на верную службу и надеюсь, что научусь доверять им. Твои люди поступают в мое распоряжение.

Он позвонил в маленький колокольчик. Этот звон резко прозвучал в тяжелом воздухе. Немедленно явился раб в длинном одеянии. Архонт показал на Киния.

— Произведи подсчеты и выдай каждому его человеку месячную плату.

Раб хорошо одет, тощ, как жердь, бородат, глаза глубоко посажены. Он поклонился.

— Как прикажешь, господин. — В его греческом слышался сильный персидский акцент. Он посмотрел на Киния. — Меня зовут Кир, я управитель архонта. Я знаю, что с тобой двенадцать человек, им причитается по четыре драхмы в день, а двоим — двойная плата. Правильно?

Киний кивнул. Перс говорил очень холодно. Вероятно, когда-то он был знатным человеком. Ничто в его поведении не выдавало того, что он думает о своем нынешнем положении. Киний поклонился.

— Кир, я Киний из Афин. Рад познакомиться.

Кир ни разу не отвел взгляд — раб по рождению никогда так себя не ведет — и был явно доволен, что его так приветствуют. А Киний продолжал:

— Мой гиперет ждет за этой дверью. Пожалуйста, передай ему деньги.

— Как прикажешь, господин.

Кир вышел через боковую дверь.

Киний снова повернулся к архонту.

— Я хочу также получить звание городского гиппарха, как обещано в твоем письме.

Архонт колебался.

— Я нанял тебя, обучить моих граждан… — начал он.

— …и ожидаешь, что я поведу их в бой, — закончил Киний.

— Не будь слишком упрям. В городе есть человек, влиятельное лицо, его зовут Клит, и он носит звание гиппарха. Я не хочу оскорблять его.

— Я тоже, архонт. Но у илы не может быть двух начальников. Либо я их начальник, и в таком случае моя задача сделать так, чтобы Клит понимал меня и повиновался мне, либо он старший над всеми, и тогда ни у него, ни у кого-либо из граждан нет оснований прислушиваться к моим словам.

Архонт потеребил бороду. Мемнон молча смотрел на золотую лампу над головой Киния. Молчание затянулось.

— Вы оба будете гиппархами, — сказал наконец архонт. — Вот мое решение. Мой закон. Вы равны. Если он не захочет к тебе прислушиваться, возможно, ты предоставишь решить мне. И еще одно… — Он поднял руку, предупреждая возражения Киния. — Время от времени ты, несомненно, будешь узнавать от этих людей слухи о заговоре против меня. Ты будешь передавать мне эти слухи. Ты завоюешь доверие горожан, чтобы они всем с тобой делились. Таким образом ты укрепишь мою власть над городом и сам город. Понятно? — Он снова понизил голос. — А если эти люди откажутся приходить на сборы или не будут тебе повиноваться, это преступление. Так считалось в этом городе задолго до моего правления. О каждом таком случае ты будешь немедленно докладывать мне.

Настала очередь Киния молчать. В сущности ему предлагали доносить на собственных воинов, и это предложение показалось ему столь отвратительным, что он готов был дать несдержанный ответ. С другой стороны, каждый воин, который служит тирану, должен ожидать чего-то подобного. Киний сопоставлял — что выгодно его людям и ему самому, каков его взгляд на себя как на человека чести.

— Я сообщу тебе, если сочту, что кто-то злоумышляет против города, — осторожно сказал он. Выбор слов свидетельствовал о том, что Киний брал уроки риторики. — Или совершает серьезное преступление.

Если архонт и почувствовал осторожность этого ответа, он ничем это не выдал.

— Хорошо. Я рад, что ты не потребовал в оплату ничего чрезвычайного. Чего ты ждешь для себя?

— Того, что ты сам обещал в своем письме.

— Пожалуйста, обрати внимание, что я ничего не удерживаю с тебя за пятьдесят дней опоздания. — Голос архонта стал теплым, дружелюбным. — Я начинаю платить твоим людям с того дня, как они вступили в наши земли.

— Спасибо за щедрость, архонт. — Кинию хотелось поскорее уйти от этого запаха жаровни и обстановки ограничений и страха. — Когда приступать?

— Ты уже приступил, когда явился ко мне. Думаю, у меня вскоре появятся поручения для твоих людей. На следующий после праздника Аполлона день я созываю гиппеев. У них в обычае в девятом часу являться на ипподром для парада. Сообщи мне имена всех, кто не явится на сбор. Кир предоставит тебе полный список. — Он махнул рукой, освобождая Киния. — Ожидаю от тебя великих деяний, Киний, — теперь, когда ты уже прибыл.

Киний не торопился.

— Как я должен обращаться к тебе?

— Как к архонту — всегда.

Архонт опустил голову и снова махнул рукой.

Даже Александра его военачальники зовут по имени. А ведь он провозгласил себя богом. Киний позволил себе улыбнуться.

— Хорошо, архонт.

Он повернулся и вышел.

Никий ждал его с двумя тяжелыми кожаными мешками и свитком. Диодор через закрывающуюся дверь посмотрел на это золото и присвистнул.

— Нас наняли.

Выйдя из комнаты, Киний сразу подумал о том, как много должен был сказать и не сказал, и о том, чего говорить не следовало. Он взял один мешок с монетами и сунул свиток за пояс, на котором висит меч; сам меч он получил назад у стражника. Стражник вызвал им провожатого, и тот вывел их из крепости и показал дорогу к казармам.

Диодор подождал, пока их провожатый не ушел, и спросил:

— Тиран?

— О да.

Кинию хотелось умыться.

— От тебя несет, как от персиянки. Мы остаемся?

Диодор показал на монеты. Никий начал что-то говорить, но закашлялся.

Киний раскрыл мешок и начал считать.

— Да. Во-первых, потому что хорошо платят. Во-вторых, потому что идти нам некуда.

Диодор рассмеялся.

— Понял.

Киний положил руку на плечо Никию.

— Насколько ты болен?

— Я здоров.

— Хорошо, тогда собери людей. Надо кое-что обговорить.

Когда, пройдя почти через весь город, они добрались до ипподрома, Диодор налил обоим вина. Киний позвал Арни и велел ему подогреть для Никия вино с пряностями. К тому времени как комната, самая большая в казармах, наполнилась ароматом, собрались все. Диодор оставался с Кинием, а Никий вскоре присоединился к ним, вытирая нос тряпкой. Принесли сиденья. Ликел с Лаэртом и Кеном сели впереди. Андроник и Антигон встали у двери. С краю у очага пристроился Кракс. Ателий сел на пол, а Аякс и Филокл стояли у окна.

Киний вопросительно взглянул на Филокла, тот улыбнулся в ответ. У Киния еще не было времени выяснить, куда исчезал спартанец. Он встал и обратился ко всем.

— Уважаемые господа, сегодня впервые с того дня, как мы оставили Александра, мы получаем жалованье. — Он поднял руку, останавливая шум: слова о деньгах вызвали довольный гомон. — Прежде всего: мы служим тирану. Больше я ничего не скажу, добавлю только, что, перед тем как выйти из этой комнаты, каждый должен Дать клятву верности своим товарищам и друзьям, а уж потом кому угодно. Я прошу вас об этом, подозревая, что за нами будут шпионить, наши слова передавать и наше положение здесь может стать очень непростым. Чтобы не жить в страхе, я предлагаю свободно говорить между собой, но хранить молчание вне стен ипподрома.

Он отхлебнул вина. Теперь все молчали.

— Мы будем обучать гиппеев этого города — самых влиятельных граждан, богатых, с большими имениями, не умеющих подчиняться. Скажу откровенно: те из вас, кто в своих городах владели собственностью — Ликел, Диодор, Лаэрт, Кен, Агий и Аякс, — при упоминании его имени Аякс поднял голову, словно не ожидал, что его куда-нибудь включат, — будут исполнять главные обязанности наставников. Вы лучше понимаете привычки воинов благородного рождения и что ими движет, и сумеете подойти к ним здраво.

Ликел кивнул.

— Не настраивать против себя богатых?

— Подавать пример. Для того я вас и привел. Мы предложим награду за достижения. Мы не будем скупиться на искреннюю хвалу, но постараемся не льстить. Мы попробуем делать все лучше своих учеников и при этом не унижать их. Если возможно, мы будем встречаться с ними вне службы и поразим их рассказами о своих воинских подвигах.

Большинство рассмеялось, даже Аякс.

Антигон поднял руку.

— А остальные будут чистить лошадей?

— Нет. — Киний осмотрелся. — Мы все равны. Старший над вами — я. Диодор — второй после меня по старшинству. Никий мой гиперет, как всегда. Прочие обязанности будут распределяться равномерно. Однако прежде всего я хочу показать новобранцам, что здесь нет ни богатых, ни бедных. После того как мы трое приучим их к седлу, все прочие смогут учить их действиям в строю, устройству засад и всему остальному, что вам прекрасно известно.

Киний высыпал на стол ольвийские драхмы и попросил Никия построить людей.

— Плата — четыре драхмы в день. За каждый месяц деньги вперед. Сегодня — за ваш первый месяц службы. Диодор и Никий получают двойную плату. Все согласны?

Все с радостью согласились, за исключением Ателия — он принялся считать по пальцам — и Аякса и Кена, которые только пожали плечами.

— Отлично, — сказал Киний. — Агий из Мегары — сто двадцать драхм. Поставь свой знак. Сто двадцать драхм Андронику и сверх того пятьдесят драхм за коня, отданного амазонке. Никаких вычетов. Всего сто семьдесят драхм. Поставь свой знак. Ты богат. Сто двадцать драхм Антигону, ни добавок, ни вычетов. Поставь свой знак. Кен… — Он перечислил всех; Кракс широко улыбался, держа в руках серебряные монеты, а Аякс недоумевал, что ему делать с таким обилием карманных денег. Киний платил, Никий делал отметки в списке, а Диодор следил за всем этим.

— Завтра наш первый парад. Я хочу, чтобы все вы на этом и на всех следующих парадах ослепляли. Напомните им своей осанкой, что вы бывалые воины, а они любители. Когда вычистите оружие и подготовите упряжь, можете идти тратить деньги, как хотите. Наводните казармы шлюхами, спустите все в кости. Но помните: для всех нас сейчас главное дисциплина. А это значит, за стенами казармы не давайте делать из вас ослов. — Все рассмеялись; те, что беднее, не могли оторвать глаз от груд монет. — Но сначала, — голос Киния хлестнул, как знамя на ветру, — вы все дадите клятву.

Все двенадцать встали в круг, подняли руки и положили на руку Киния, так что он ощутил их тяжесть.

— Зевсом, который слышит все клятвы, Афиной, Аполлоном и всеми богами клянемся быть верными друг другу и отряду, пока он не будет распущен по взаимному согласию.

Клятву произносил Киний, но все повторяли, никто не молчал. Аякс удивил Киния: его звонкий голос перекрывал остальные.

В этот момент он любил их всех. Но старался не показывать этого.

— Вычистите доспехи. Потом давайте немного выпьем.

В тепле у огня он пошевелил пальцами ног, радуясь, что он больше не на холодных равнинах и сидит в удобном кресле.

Но он жалел, что не узнал имени женщины из племени саков.

Если утром у кого-то и болела голова от возлияний накануне, всем удалось это скрыть. Вначале Киний сообщил им, что именно включил в предполагаемый курс осмотров и наставлений. Установили мишени для метания копий, отвели особое пространство для обучения, как садиться верхом и как спешиваться, построили преграды, чтобы создать подобие езды по пересеченной местности. Когда пространство ипподрома было готово, Киний осмотрел двенадцать своих ветеранов. Накануне все купили себе новые хитоны и застежки и выглядели очень хорошо. Под доспехами — голубые хитоны цвета неба, у каждого на поясе для меча серебряная пряжка. Лошади лоснились. Киний улыбнулся своим людям, показывая, что ценит их усилия. Сам он надел новый темно-синий плащ и прикрепил к простому бронзовому шлему гребень из синего конского волоса. Косматую бороду аккуратно подстриг по моде.

Они с час упражнялись на свежем воздухе, легко маневрируя на пространстве ипподрома. После метания копий Киний повернулся к Никию:

— Для трехсот человек тут будет тесно. Пусть Ателий разведает местность вокруг города и выберет подходящее поле.

— Я поеду с ним, — ответил Никий и заперхал. Утер тряпкой нос и снова закашлялся.

— Я хочу, чтобы ты лег в постель. Ты выглядишь ужасно.

Никий пожал плечами.

— Я здоров, — сказал он и закашлялся.

Упражнения прошли недурно. Киний заставлял людей работать, пока лошади не покрылись пеной, а всадники не стряхнули паутину со своих навыков. Аякс мог на скаку бросить копье, но не успевал перехватить второе копье для метания, прежде чем минует цель. Поэтому второе копье он метал слишком поспешно. Филокл метал далеко и точно, но не мог делать это быстро и не справлялся с лошадью. Он теперь ездил значительно лучше, но хуже остальных.

Киний решил не выделять Филокла: спартанец прекрасно понимал свои огрехи в верховой езде. Но когда упражнения закончились, Киний подозвал всех к себе.

— Я хочу, чтобы вы всегда помнили: мы на земле всадников. Саки не единственные, кто умеет ездить верхом. Наши гиппеи, вероятно, наездники лучше большинства греков, они не уступают фракийцам или фессалийцам. Отведите лошадей в конюшни и проследите, чтобы они согрелись. Когда это будет сделано, я хочу, чтобы Филокл, Диодор, Ликел, Лаэрт и Кен вместе со мной пошли в гимнасий. Остальные погуляйте по городу. Ознакомьтесь с улицами. Узнайте обо всех воротах города и обо всех тайных и боковых выходах — не только о винных лавках.

Раб-гет — его звали Ситалк — взял лошадь Киния и начал растирать ее. Никий неодобрительно взглянул на Киния, но тот не обратил на это внимания и пошел переодеваться для гимнасия.

Казарма была небольшая, но удобная. От входа шел центральный коридор со множеством крючков для плащей и снаряжения; этот коридор вел в кухню, где два раба готовили еду, а также в общую комнату для собраний, в две большие личные комнаты Киния и к очагу в глубине строения. Лестница снаружи здания обеспечивала доступ к спальным помещениям: шести небольшим комнатам с ярусами постелей — для воинов. Комнаты без отопления, но лучше палатки. Все разместились в двух комнатах непосредственно над кухней. Киний прошел через портик и в своей комнате разделся, вытер с нагрудника свой остывший пот, вычистил шлем и поставил все это у ложа. Поверх нагрудника повесил перевязь с мечом. Переодевшись в приличный, не военного образца синий хитон, он встретился с Диодором в общем зале.

— Покажем, что мы люди благородного происхождения, — сказал Киний.

— Посмотрю, что можно сделать, — ответил Диодор.

Кен фыркнул.

— Лучше бы местные доказали, что обучены приличиям. Пока они выглядят деревенщинами.

Дожидаясь остальных, Киний послал раба в гимнасий за разрешением использовать его со своими людьми. Наемники занимают не последнее место в обществе, но все же они не граждане. Так что стоит спросить.

Вошел Ликел, потирая голову.

— Я хочу купить раба, чтобы он чистил мою лошадь, — сказал он. — Ужасная вонь!

Городской раб вернулся с несколькими дисками.

— Ваши люди могут их использовать. Они для гостей.

Киний дал ему обол.

— Что ж, поупражняемся? — спросил он у своих благородных воинов.

Гимнасий в Ольвии был красивее и просторнее, чем в Томисе. Каменную лестницу украшали бронзовые дельфины, фасад тоже был каменный с украшениями. В здании подогревались полы, были горячие ванны, а тяжелая, блестящая бронзовая доска у входа оповещала, что архонт Левкон, сын Сатира, построил гимнасий в дар городу.

Киний прочел надпись: его позабавило, что тут архонт все-таки назвался по имени.

Городские рабы приняли у них плащи и сандалии. Они по короткому коридору прошли в холодную комнату для переодевания и разделись, оставив хитоны в деревянных ячейках. Два человека, бывшие в помещении, оборвали разговор и молча, но внимательно наблюдали за гостями. И едва пятеро воинов вышли и направились в зал для упражнений, принялись негромко переговариваться.

В зале для упражнений тоже воцарилась тишина. Здесь на посыпанном песком полу стояло не менее дюжины граждан: несколько поднимали тяжести, один стигилом[44] растирал другого — но и они замолчали, как только вошел Киний.

Диодор осмотрелся, потом пожал плечами.

— Поборемся, Киний?

Несмотря на подогретый пол, было чересчур холодно, чтобы долго стоять. Киний схватился с Диодором, а Кен и Ликел начали упражнения, тщательно разминая и разогревая мышцы. Лаэрт поднимал тяжести.

Диодор сделал ложный выпад в ноги, схватил Киния за руку и бросил, но Киний, летя на землю, схватил его за голову, и они упали, переплетясь руками и ногами. Через мгновение оба снова были на ногах. При втором сближении Диодор вел себя осторожнее, но не смог лишить Киния возможности двигаться, а тот завладел рукой Диодора и приготовился к броску. Диодор нанес сильный удар по ребрам, но Киний провел подножку и уронил противника. Диодор, перекатившись, вскочил, и оба снова были на ногах. Они согрелись и тяжело дышали.

Киний высоко поднял руки ладонями наружу, готовясь отразить удары. Диодор держал руки низко, ближе к телу. Борцы принялись кружить. Краем глаза Киний видел, что за ними теперь следят все посетители гимнасия. Он обеими руками схватил Диодора за голову. Руки Диодора взметнулись, развели руки Киния, и он получил удар по лбу, который швырнул его назад. Диодор мгновенно приблизился, поставил левую ногу между ногами Киния, и Киний упал, на этот раз прижатый тяжестью друга. Слой песка на полу был не очень толстый, и Киний ушиб бедро. Диодор встал, Киний тоже. С него капал пот, и он растирал бедро.

— Хороший бросок, — печально сказал он.

— Я так и задумывал. Ты заставляешь меня трудиться все больше, Киний. Из тебя выйдет приличный борец.

Они провели еще три поединка (два остались за Диодором), потом Ликел и Кен начали кулачный бой. Они были не так проворны, как Киний, и не так атлетичны, как Аякс, но все же хороши и отчасти рисовались.

Никто из присутствующих не предложил сразиться, никто не делал ставок, никто даже не подходил к людям Киния. Стояли молчаливой кучкой у фонтана гимнасия и наблюдали.

Киний направился к ним. Он вспомнил, сколько тщетных усилий стоили ему попытки общения с македонскими военачальниками Александра. Несмотря на сомнения, он приблизился к пожилому, худому, подтянутому человеку с почти белой бородой.

— Доброе утро, господин, — обратился к нему Киний. — Я здесь только гость и хотел бы заняться бегом. Где можно побегать?

Пожилой мужчина пожал плечами.

— Я бегаю в своем имении за городом. Думаю, так же поступают все истинные граждане.

Киний улыбнулся.

— Я из Афин. Наши поместья довольно далеко от города, чтобы упражняться там. Дома я, например, несколько раз обегал вокруг театра или рано утром бегал на агоре.

Старик наклонил голову, разглядывая Киния, словно быка на рынке.

— Правда? У тебя есть поместье? Откровенно говоря, молодой человек, это меня удивляет. Я считал тебя грабителем.

Киний начал разминаться. Он посмотрел на старика — и на обступившую его толпу.

— Перед смертью мой отец входил в число богатейших землевладельцев Афин. Его звали Эвмен, ты наверняка о нем слышал. Наши торговые суда заходили к вам в город. — По очереди разминая ноги, он намеренно добавил: — Мне кажется, мой друг Кальк по-прежнему шлет сюда корабли.

Другой человек, помоложе, но с заметным животиком — свидетельством недостатка упражнений — выступил вперед.

— Я торгую с Кальком. Ты его знаешь?

Киний стряхнул песок с бедра и сказал:

— Мы выросли вместе. Значит, вы в городе не бегаете?

Самый богато одетый человек, гораздо моложе и жилистей прочих, сказал:

— Иногда я бегаю вокруг гимнасия. Но гимнасий построен не на лучшем месте, нет, не на лучшем. Я не осуждаю ни зодчего, ни архонта! В новом гимнасии просто нет места для бега, вот и все.

Остальные отшатнулись от него, словно от прокаженного.

Киний протянул ему руку.

— Я люблю общество. Не хочешь побегать со мной?

Тот посмотрел на остальных, но все отводили глаза, и он пожал плечами.

— Конечно. Дай только немного размяться. Меня зовут Никомед.

Бегали они дольше, чем хотелось Кинию. Никомед оказался отличным бегуном на большие расстояния, ему хотелось бежать быстрее, чем собирался Киний, и дыхания на разговоры не хватало. Но атмосфера была дружелюбная, воздух холодный, и после пробежки (с такой скоростью, на какую только был способен Киний) они вернулись в гимнасий и в бани, и Никомед пригласил Киния на ужин — первое приглашение, полученное в городе.

Наслаждаясь первой настоящей горячей ванной за целый месяц, Киний спросил:

— Ты гиппей, Никомед?

— Определенно гиппей, если судить по размерам собственности. Ты это имеешь в виду? У меня есть лошадь, но я никогда не служил. Моя семья всегда сражалась в пешем строю.

Вблизи Киний разглядел, что Никомед настоящий щеголь, на глазах у него остатки косметики, а щеки как у заядлого пьяницы. Он старше, чем казался на первый взгляд, но отлично сложен, а то, как он охорашивается, свидетельствует, что он знает себе цену. Несмотря на все это, общение с ним приятно.

Киний тщательно подбирал слова.

— Мудрый да услышит, Никомед. Архонт дал мне полный список конницы города и ждет беспрекословного повиновения.

Плечи Никомеда высунулись из воды так быстро, что полетели брызги.

— Это несправедливо. Мы всегда служили в гоплитах. — Потом: — Чего и ждать от тирана! — И после недолгой паузы: — Мне не следовало говорить так.

Киний пожал плечами и начал растираться.

— Ты мог бы сказать об этом.

Никомед спросил:

— Ты знаком с нашим гиппархом Клитом?

Киний подумал: «Я гиппарх». Потом вспомнил замешательство архонта. «Ага, сейчас начинаю понимать».

— Еще нет. Хотелось бы встретиться: нам ведь придется работать вместе.

В баню заходили другие, рабы торопливо лили в деревянные чаны горячую воду. Помещение начало заполняться паром. Это добавило приятной анонимности. Говорить стали громче. Киний слышал, как Ликел хвалит чью-то фигуру, Диодор задает вопросы, а Кен цитирует слова Ксенофонта об искусстве верховой езды.

Никомед сказал:

— Иногда мы отправляем грузы на одном корабле и бываем союзниками на городском собрании — когда архонт позволяет нам проводить собрания. Гм, мне не следовало этого говорить. Могу пригласить Клита на ужин — дать вам возможность познакомиться. Нам сказали только, что архонт приглашает наемников.

Киний кивком велел рабу растереть ему плечи.

— Могу представить, — сказал он.

Чистый, одетый, чувствуя приятную усталость, Киний повел своих людей в казармы. Влажная борода словно замерзла, когда они вышли наружу, а плащ нисколько не грел.

— Все прошло хорошо, — сказал Киний.

— Они думали, мы чудовища, — сказал Ликел. — И я начинаю задумываться о Мемноне и его людях.

— Пары ужинов и нескольких посещений гимнасия мало, чтобы подружиться со всеми, — сказал Киний, растирая бороду.

Диодор сказал:

— Положение здесь сложней, чем я ожидал. Не просто старая вражда с архонтом. Мне кажется, здесь существуют три, даже четыре фракции. Поддерживают ли Афины архонта? Не похоже на Афины поддерживать тирана, даже во времена упадка.

— Афинам нужно зерно, — сказал Кен. — Однажды на городском собрании я слышал разговоры о том, чтобы дать тирану Пантикапея гражданство. И все из-за того, что он ссужал их зерном. — Он потер подбородок. — Думаю, твой Никомед приличный человек, хоть и склонен к щегольству. Я чуть перестарался, утомил своей эрудицией одного из стариков. Его зовут Патрокл. Приятный старичина.

— Они очень осторожны, — сказал Ликел. — Клянусь Гермесом. И все очень узколобые, все, кроме твоего Никомеда. Красивый мужчина. Хорошо бегал?

— Лучше, чем мог или хотел я, — ответил Киний.

— Но горяч — по местным меркам. Интересно, скоро ли архонт узнает, у кого мы ужинаем и с кем? — спросил Диомед.

У входа в казарму стоял один из людей Мемнона.

— Вот тебе и ответ, — сказал Киний.

Кинию трудно было наслаждаться ужином у Никомеда. Еда была превосходная, вино сносное, но люди на составленных в круг ложах либо молчали, либо говорили загадками.

В доме Никомеда пестро, он украшен по последней моде; только пол в главном зале покрыт древней мозаикой, на которой в самых отвратительных подробностях изображалось убийство Ахиллом царицы амазонок под Троей. Обстановка и яства не уступали самым богатым домам Афин.

Киний пересмотрел свои взгляды на Ольвию. Торговля зерном, по-видимому, сделала этих людей очень богатыми.

Его сразу познакомили с Клитом, невысоким, темноволосым, длиннобородым, с глубоко посаженными глазами и сильной проседью, но Клит как будто ни с кем не собирался заводить разговор. Все возлежали по одному на ложах, расставленных далеко друг от друга, так что разговаривать вообще было трудно. Три нубийские танцовщицы неприятно напомнили Кинию, что долгое время он был лишен не только ванны, но и они помогли оборвать всякие разговоры, какие могли бы начаться после первого блюда.

Выпуклость, свидетельствующая о том, что Киний одобряет танцовщиц, мешала ему покинуть ложе, и он лишь наблюдал за другими гостями, пытаясь решить, почему обстановка кажется ему одновременно и такой привычной, и совершенно чуждой. С одной стороны, все шло так, как и следует в хорошо управляемом греческом доме: мужчин обслуживали, подавали дополнительные блюда и рыбные соусы, вино всегда было под рукой, рабы услужливы и деловиты.

С другой стороны, молчание угнетало. Киний пытался припомнить времена, даже при самых жестоких правительствах, когда в доме его отца не звучали бы гневные разоблачения, яростные протесты, пусть только против налогов на богатых, и политические споры.

Со стола убрали последнее блюдо и принесли еще вина. Киний без приглашения встал и подвинул свое ложе к ложу Клита. Тот смотрел, как Киний передвигает ложе, но ничего не говорил.

Киний лег и протянул чашу, чтобы ее наполнили. Никомед встал, произнес молитву и совершил возлияние. И опять все вели себя как греки, но сквернословия, шуток, предложений не было. Очень странно.

— Никомед, — сказал Киний. — Я просмотрел перечень. Ты в числе тех, кто служит в коннице.

Никомед сел.

— Клянусь всеми богами! Что ж, полагаю, это не твоя вина. Я хорошо езжу верхом. Когда сбор?

— Пожалуй, на следующий день после праздника Аполлона. Клит, ты ведь гиппарх?

Клит покачал головой.

— Я заменяю гиппарха. Только городское собрание может назначить гиппарха. Но городского собрания не было… не было… как бы сказать…

Зайдя так далеко, Клит замолчал и попросил вина.

Никомед улыбнулся.

— Клит не хочет этого говорить, но городских собраний нет с тех пор, как архонт запретил их. Последний гиппарх Клеандр умер. Его обязанности исполняет Клит.

Киний нахмурился, глядя на чашу с вином.

— Значит, ты не гиппарх, и я тоже не гиппарх. Кто же в таком случае командует?

Клит обиженно посмотрел на него.

— А кем здесь командовать? Когда я в последний раз проводил сбор, верхом и в доспехах явились шестнадцать человек. Многие пришли пешком — показаться и посмотреть, что происходит.

Никий кивнул. Афинская конница часто проявляла такое же пренебрежение к власти. Он и сам когда-то так поступал.

— Когда же вы в последний раз были в поле?

Никомед фыркнул. У Клита вино пошло носом.

— В поле? В каком поле? Что, против скифов? Да они сожрут наши мозги. Против гетов? Против другого города? Ты, должно быть, шутишь.

Киний осмотрел комнату.

— Но вы ведь все гиппеи?

Самый младший из собравшихся покачал головой и заявил, что, если оценивать его собственность, он в это число не входит, хотя лошадь у него есть и он любит ездить верхом. Все остальные явно относились к классу, поставляющему конников.

Киний очень осторожно спросил:

— Разве не лучше иметь хорошо подготовленную конницу с опытным предводителем, чем толпу просто богатых людей?

— Лучше для твоего кошелька, вероятно, — сказал Клит.

Никомед кивнул:

— Кому она будет служить? Какой фракции будет служить эта хорошо обученная конница?

— Благу города, — ответил Киний.

Все рассмеялись. Но Никомед задумчиво потрогал короткую светлую бороду.

Всю жизнь Киний слышал выражение «на благо города», но использовали его по-разному: с намеренным сарказмом, с политической беспринципностью, для того чтобы льстить, умасливать, требовать. Он слышал, как над этой фразой смеялись, но никогда не слышал, чтобы она осталась без отклика. «Кто же эти люди? — подумал он. — И что это за город?»

— Хорошо провел вечер? — спросил Диодор, когда Киний вошел в казарму.

— Вино было хорошее. Общество скучноватое. А что ты читаешь? И вообще, что ты делаешь в моей комнате?

— Здесь теплее, и я хотел поговорить с тобой, как только ты вернешься. Мне казалось, архонт велел тебе избегать Никомеда.

Киний невесело рассмеялся.

— На самом деле архонт просил меня быть осторожнее в выборе друзей. Но я всегда осторожен и потому решил принимать его слова как похвалу. Ты ждал, чтобы высказать озабоченность моими отношениями с архонтом?

— Нет. Вот. — Диодор протянул свиток. — Меня ждало несколько писем от друзей, и ты должен знать о чем они. Антипатр[45] назначил Зоприона своим сатрапом во Фракии. И сейчас направляет во Фракию золото и людей. Там создается войско.

— И куда оно пойдет?

— Не могу сказать. Мои источники тоже этого не знают. Говорят, это подкрепления, которые пойдут к Завоевателю.

— Возможно.

— Но они могут пойти и сюда. Здесь богатые земли, а Антипатр нуждается в деньгах. Александр, может, и завоевал мир, но он совсем не посылал домой денег, а у Антипатра много врагов. Только посмотри на Спарту.

Киний кивнул. Он потянул себя за бороду и принялся расхаживать по небольшому помещению.

— Спарта собирается воевать?

— Рано или поздно. А какой у нее выбор? Македония сильна, но нуждается в деньгах. Где лучше раздобыть их, как не здесь? — Диодор сделан грубый жест. — Вот куда уйдут мои деньги.

— Если у них нет денег, но они все равно шлют их и людей во Фракию, цель должна быть близкой. Им нечем Долго платить наемникам. — Киний замолчал и налил себе вина. — Хочешь вина?

— Да. Думаю, начнется следующим летом.

— Сколько человек?

— Два таксиса одной фаланги, частью наемники, частью фракийцы. Всего, вероятно, тысяч пятнадцать. Отряды конницы и фессалийская конница — возможно, четыре тысячи лошадей.

Киний присвистнул.

— Нам, пожалуй, лучше унести ноги.

Диодор кивнул.

— Поэтому я и подумал, что нужно быстрее сказать тебе. Ты как будто не удивился.

Киний пожал плечами.

— Ты предполагал это еще в Томисе, не в таких подробностях, конечно. К тому же, — добавил он после недолгого колебания, — я слышал о такой возможности в Афинах.

Диодор кивнул.

— Но тогда ты говорил, что ничего не знаешь.

Они несколько мгновений смотрели друг другу в глаза.

— Понятно. Не подлежит обсуждению. — Диодор, явно раздосадованный, потер лоб. — Так что говорили за ужином гости? Ты познакомился с гиппархом?

— Он на самом деле не гиппарх.

Киний объяснил причину и пересказал разговор.

Диодор задумался.

— Кажется, я начинаю понимать, к чему все идет.

— Ты здесь не единственный мыслитель, Диодор. Я тоже умею смотреть вперед сквозь кирпичную стену времени. Архонт пытается назначить меня, чтобы отобрать у городского собрания еще кусок власти. Это я вижу. — Киний махнул чашей. — А потом будет использовать меня, чтобы держать богатых в узде.

Диодор кивнул.

— В действительности хуже того. Думаю, ты нужен ему, чтобы разделить и приструнить богатых граждан. Например, тех, кто не явится на сбор, бросят в темницу, осудят и изгонят — или хуже. Хотя ты можешь похоронить этот замысел, предупредив их. Но самое скверное, что архонт, несомненно, намерен превратить гиппеев в заложников.

Киний поперхнулся вином.

— В заложников?

— Конечно. Когда они окажутся под твоим началом, он сможет угрожать услать их, например, на войну или в дозор; у него появится власть над ними. Не забудь: здесь нет ни городского собрания, ни совета; этот человек одним своим словом может объявлять войну или заключать мир. Он может выслать богатых граждан из города под предлогом общественной службы и держать их вдалеке сколько пожелает. — Диодор допил остатки вина и вытер губы. — Если честно, удивительно, что никто не додумался до этого раньше.

— Да помогут нам боги, если когда-нибудь ты дорвешься до политической власти, — сказал Киний.

— Приятно, когда твои умения признают. Я иду спать. Но мне хотелось бы поговорить еще кое о чем.

Диодор так посмотрел на амфору, словно рисунок на ней его удивил.

— Давай.

Киний потер подбородок, словно тот был гладко выбрит.

— Филокл.

— Разве он источник сложностей? Мне казалось, он всем нравится.

— Он хороший спутник. Но он приходит и уходит… Клянусь яйцами Ареса, я не могу точно объяснить, в чем дело. Большую часть времени его нет, но он не ходит по шлюхам. Думаю, у него есть какое-то свое дело. — Диодор пожал плечами. — Не хочу сказать, что за ним надо следить, но…

Киний повертел вино в чаше.

— Я подумаю об этом. Я вообще-то не слежу за вами — стараюсь не узнавать, кто великий любовник, а кто слишком много пьет. Полагаешь… Филокл лазутчик?

Диодор долго смотрел на свое вино.

— Сам не знаю. Он явно не хотел, чтобы увидели, как он входит в город, — помнишь?

Киний кивнул.

— Атмосфера этого места начинает действовать на всех нас. Пусть спартанец какое-то время живет своей жизнью.

Диодор кивнул, но Киний его явно не убедил.

— Диодор… — сказал Киний. — Спасибо. Я рад подсказкам — я не всегда вижу положение дел так, как видишь ты. Но иногда бездействие — лучшее действие.

Диодор нахмурился.

— Я начинаю подозревать, что здесь у каждого есть своя тайна. Пожалуй, мне стоит отыскать собственную.

Часть II

Лотос и петрушка

…дружины его на береге моря

Дисков, и сулиц, и стрел забавлялися праздным метаньем.

Рьяные кони вождей при своих колесницах стояли,

Праздные, лотос один и петрушку болотную щипля.

Гомер. Илиада. Песнь вторая (пер. И. Гнедича)

Осенний праздник Аполлона — Пианопсия[46] — шумное событие с принесением жертв и пирами; в Ольвии к этому добавлялись вечерние шествия детей в свете факелов; дети несли произведения городских ремесленников и особые пшеничные хлебы в форме кифары Аполлона. Дети пели:

Эйресион[47] приносит вкусные хлебы,

И смоквы, и мед в кувшинах, и оливковое масло,

Чтобы умащать себя, и чаши

Сладкого вина, приносящего сон.

С наступлением темноты шествие сменилось танцами, выпивкой и гонками всадников. Кинию показалось, что жертвоприношения слишком роскошные: кто-то потратил на это красочное зрелище много денег. Архонт показался только на большом жертвоприношении, его охраняли пятьдесят воинов во главе с Мемноном.

Почти все люди Киния участвовали в празднике; они были в своей лучшей невоенной одежде и смешались с городскими сливками общества. Аякс впервые появился в ольвийском обществе, и его сразу окружило кольцо поклонников — красота юноши притягивала, несмотря на его статус наемника и политический раскол в городе. Кинию не нужно было стоять рядом, чтобы услышать множество замечаний, когда поклонники узнали, кто отец парня: большинство поставщиков Ольвии вели дела с Изоклом из Томиса.

На самом деле его люди так свободно разделились и разошлись, что на гонке с факелами Киний оказался один, если не считать гета Ситалка, который тоже пришел посмотреть. Киний, которому не хотелось заводить новые знакомства, не видел ни Никомеда, ни вообще кого-нибудь из знакомых местных. Он заметил Кена, делающего ставки, но новые друзья Кена пришлись Кинию не по вкусу.

Киний начал бродить в толпе, подумывая, не пойти ли домой. Ему хотелось отыскать Клита, но тот, по-видимому, на празднике не присутствовал. Потом он заметил, как Филокл здоровается с кем-то в рассеиваемой факелами полутьме, и позавидовал ему: Филокл легко заводил друзей.

Разумеется, лошадь Клита участвовала в гонках. Киний почувствовал себя дураком: как он не подумал, что каждый богатый гражданин выставит лошадь? Он прошел вдоль дистанции, обогнул храм и протиснулся через толпу рабов и рабочих: все они пытались получше рассмотреть лошадей и делали ставки.

Увидев временного гиппарха, он окликнул его:

— Удачи твоей лошади, Клит.

— Благословение Аполлона на твой дом, — ответил Клит. — Она такая норовистая, что, боюсь, не сможет бежать. Ей не нравится толпа.

Киний наблюдал, как два раба держат кобылу, а та мотает головой и закатывает глаза.

— Ее приучали к факелам?

— Раньше я бы сказал, что огонь на нее не действует.

Клит пожал плечами: ему не хотелось просить совета.

Киний понаблюдал за лошадью.

— Надень ей шоры, как делают персы.

Клит покачал головой.

— Понятия не имею, о чем ты.

Киний наклонился, чтобы его голова оказалась на одном уровне с головой гета.

— Беги отыщи мне кусок кожи — хотя бы вот такой.

Ситалк в свете факелов нахмурился.

— А где мне ее взять, господин?

Киний пожал плечами.

— Понятия не имею. Это трудное задание. Удиви меня. Или беги к Ателию на конюшню и возьми там.

Парень исчез, прежде чем он договорил.

— Мне понадобятся нож и нитки, — сказал Киний.

Клит смотрел, как артачится его лошадь.

— Ну, не знаю. Лучше вычеркнуть мое имя, чем навредить ей. Гонка начнется, как только край солнца коснется определенной метки, — слишком скоро.

— Попробуй по-моему. Если парень не успеет вернуться, вычеркнуть всегда сможешь. — Киний посмотрел на лошадь — красавицу с широкой грудью и гордой головой — и добавил: — Вычеркивать свое имя в день праздника — дурной знак.

— Ты прав, — сказал Клит. — Пока я испробую кое-что свое.

Клит подозвал раба, и они вдвоем принялись растирать кобылу, ласково говоря с ней. Киний порадовался, видя, что Клит и сам работает: богатые граждане слишком часто отвыкают трудиться и хотят, чтобы за них все Делали рабы.

Возле его локтя появился Ситалк. Он даже не запыхался.

— Посмотри, господин. Подойдет?

— Отлично. Молодец. Где ты ее раздобыл так быстро?

Киний взял у другого раба острый нож и начал разрезать кусок кожи пополам.

— Украл, — ответил мальчишка, не глядя ему в глаза.

Киний продолжал резать.

— Кто-нибудь это видел?

Гет выпрямился.

— Я похож на болвана? Нет!

Острием ножа Киний старательно вырезал два отверстия.

— Принесите мне ее недоуздок, — попросил он.

Не совсем удачно: один клапан стоит правильно, второй хлопает, пугая лошадь. Киний взял нитку и прочно пришил шоры. Когда он закончил, лошадей уже вызывали на гонку. Заметно стемнело, и он с трудом мог разглядеть свою работу.

— Спасибо за старания, но я вычеркну свое имя. — Клит тревожно наблюдал за ним. — Уже зовут лошадей.

— Подожди минутку — еще один стежок. Вот так. Надень ей на голову. Видишь? — Киний огляделся в поисках всадника — это сын Клита Левкон, с которым отец наспех его познакомил. — Так она не может смотреть по сторонам. Помни об этом, когда будешь обходить других всадников.

Кобыла уже успокоилась. Клит и Левкон повели ее, а Киний в толпе рабов пошел за ними к финишной черте, где в свете храмовых костров собрались владельцы лошадей и их свиты. От костров зажигали факелы и передавали всадникам.

Киний не мог следить за ходом гонки по звукам, по хору криков и приветственных возгласов, которые, как огонь, перемещались по храмовой территории. Но когда лошади подошли к финишу, зрелище было великолепное: черту они пересекли тесной группой, а факелы словно летели за ними. Кобыла Клита пришла третьей, и Левкона наградили лавровым венком.

— Я хотел поговорить с тобой о завтрашнем сборе, — сказал Киний, когда смолкли поздравления и благодарности.

— Я не собираюсь причинять тебе неприятности. Ты знаток своего дела.

Клит растирал кобылу.

— Чтобы начать обучение этих людей, мне понадобится твоя помощь.

Киний решил, что с Клитом лучше говорить откровенно.

Клит повернулся, оперся рукой о круп лошади, скрестил ноги и улыбнулся.

— Ты всегда так торопишься, афинянин? Чтобы научить этих парней чему-нибудь, потребуется время — и удача. Послушай, завтра все будет кувырком: нам повезет, если кто-нибудь из этого проклятого списка вообще явится. Приходи завтра вечером ко мне на ужин, приведи своих военачальников. Нам надо получше узнать друг друга. И позволишь дать тебе совет? Не торопись.

Киний взял у раба скребницу и начал работать с другого бока кобылы.

— Хороший совет. Но у меня есть причины торопиться.

— Мне следует поблагодарить тебя за шоры — это опасно в ночной гонке, но рискнуть стоило, верно? Однако мне все равно пришлось подождать, пока ты их изготовишь. Понимаешь? Переживем завтрашний день: пусть Аполлон пошлет людям достаточно разума, чтобы они пришли; если кого-то из дураков арестуют, у нас не будет ни одного мирного дня.

— Твои бы слова да богам в уши. Чтобы все пришли. — Киний вернул скребницу ожидавшему рабу. — Я ухожу. До завтра.

— Доброй ночи. Левкон, попрощайся с господином.

Киний поднял своих людей с первыми петухами, и они подмели конюшни, установили дополнительные мишени и вычистили лошадей так, что те лоснились. Верхом, в панцирях, с новыми султанами на шлемах и в новых плащах отряд выглядел прекрасно. За полчаса до назначенного времени Киний отвел их к тому краю ипподрома, который примыкал к казармам.

За несколько минут до назначенного часа появились сразу все влиятельные люди города. Они въезжали или входили на ипподром длинной колонной и сразу разошлись по посыпанной песком земле кучками по десять-двенадцать человек; было и несколько одиночек; большая группа, свыше двух дюжин, все на хороших лошадях, собралась вокруг Клита.

Киний оставил старшим Диодора и подъехал к Клиту. Подъезжая, он наблюдал за местными жителями. Все они были превосходными наездниками — гораздо лучше, чем богатые граждане Афин или Коринфа. Как он и ожидал, ездили они не хуже македонцев или фессалийцев. И проявляли странный вкус в выборе одежды и упряжи. Многие были в штанах, в шляпах вроде фракийских, а сбруя у лошадей напоминала скорее скифскую, чем греческую.

Клит посмотрел на него, отвернулся, снова посмотрел и велел своим людям разъехаться и примкнуть к людям Киния в дальнем конце ипподрома. Длинная колонна продолжала входить на ипподром, сейчас шли в основном пешие.

За опаздывающими Киний разглядел темные плащи воинов Мемнона.

— Возможны неприятности, — сказал он, показывая на них хлыстом.

Клит сдвинул подальше со лба тяжелый коринфский шлем, чтобы лучше видеть.

— Этим ослам стоит подтянуться. Как ты хочешь провести сбор?

Киний показал на край поля, где люди Клита смешались с его людьми, образовав внушительный строй.

— Вначале мы соберем верно снаряженных людей. Потом выстроим остальных — сперва всадников, потом тех, кто в доспехах, но без лошадей, и, наконец, тех, у кого ни доспехов, ни лошади. На тех, кто хуже всего подготовился, уходит больше всего времени.

— Тебе это не впервой, — невесело усмехнулся Клит.

— Дважды в год в Афинах. — Киний хлыстом показал ни Никия, который скакал к нему по песку, едва не опрокинув двух дородных мужчин. — Список у тебя?

— Вот он.

Никий с трудом подавил кашель.

— Начни с тех, что подошли к вам. Потом наши. Тот, кто пойдет перекличку, может спешиться. Мы с Клитом займемся толпой, он показал на сотни людей, толпившихся вокруг, — и постепенно будем посылать их к тебе на тот конец.

Никий кивнул и приложил руку к груди.

— Кто твой гиперет? — спросил Киний у Клита.

— Мой сын Левкон. Ты познакомился с ним вчера вечером.

— Можно послать его в помощь Никию? Чтобы не казалось, будто все делаю я.

— Хорошая мысль.

Клит ногами осадил коня, повернулся и взревел:

— Левкон!

Сын его в темно-синем плаще и позолоченном нагруднике был великолепен и входил в число самых хорошо подготовленных горожан. Киний послал его к Никию.

Как оказалось, сам по себе сбор прошел без происшествий. Из конников отсутствовали трое, но все по уважительным причинам: один уехал по делам в Пантикапей, двое болели и оба послали замену. Когда перекличка закончилась, все собрались в дальнем конце ипподрома. День был холодный, и люди жались друг к другу в поисках тепла.

Киний издали рассматривал их. Менее четверти в доспехах, хотя многие утверждали, что дома у них доспехи есть. Примерно половина, в основном люди помоложе, верхом.

— Хочешь что-нибудь сказать? — спросил Киний.

— Ты горишь желанием выполнить волю архонта, — ответил Клит. — Пожалуйста. Только помни, что ничему не поможешь, если настроишь их против себя.

Киний подъехал к толпе. Говорил он так, что перебить его было совершенно невозможно.

— Люди Ольвии! Мы собрались здесь сегодня, чтобы служить этому городу. Я — за плату, вы — из любви к родному дому. Может ли быть, что одни из вас любят город больше других? Или что золото, которое вы мне платите, мне дороже, чем вам ваш город? Возможно ли, что среди вас есть совсем бедные, такие, кто не может позволить себе лошадь и вооружение, не может быть конником?

Он заговорил тише, потому что теперь говорил только он.

— Все достойные дела должны быть сделаны хорошо. Так сказал Сократ, так поступал мой отец. Нет смысла притворяться, что у города есть конница. Нет смысла тратить ваше драгоценное время, собирая вас на службу, которую вы не можете исполнять. И прошу не заблуждаться, господа: сейчас вы к такой службе не годны. Даже если боги немедля пошлют вам лучших персидских боевых коней, которых с рождения готовят к войне, ваши доспехи скует сам Гефест и выплавит в своем горне оружие, вы не продержитесь против настоящей конницы и минуты.

Он улыбнулся.

— Но мы немного потрудимся и исправим это. Вы, господа, сможете участвовать в городских парадах, как делает афинская конница. Возможно, вы даже сможете соревноваться в мастерстве с людьми Мемнона.

Он показал туда, где стояли пятьдесят воинов Мемнона — ощутимая угроза. Киний надеялся, что его предположение, будто их смогут превзойти, эти воины не сочли оскорблением.

— Я хочу показать вам, как должны выглядеть конники. Возможно, увидев их, вы скажете, что у тех, чье ремесло — война, есть время упражняться, — но я отвечу вам, что и вы можете выучиться и с гордостью служить своему городу.

И Киний в тишине подъехал к своим людям.

Он понизил голос, надеясь, что боги донесут его слова только до его людей.

— Господа, я буду благодарен вам, если вы продемонстрируете один из лучших в истории примеров мастерства наездников.

Диодор холодно улыбнулся.

— Как прикажешь, гиппарх.

— Начните с копий, — сказал Киний. — По моему приказу постройтесь цепочкой и бросайте копья на скаку галопом. Потом постройтесь в ряд и остановитесь у самого строя людей Мемнона. И, господа, когда я говорю «у самого строя», это значит «на расстоянии головы лошади». Бросайте оба копья, если уверены, что оба попадут в цель. Аякс, Филокл, бросаете только одно. Готовы?

Ерзание, обмен взглядами.

Киний огляделся и увидел у входа в казарму Арни.

— Собери копья, как только их метнут, и принеси сюда.

Арни кивнул.

— Цепью слева — засада! — крикнул Киний и первый сорвался с места.

Весь путь по песку к цели Киний думал, правильно ли все проделал, нельзя ли было это сделать иначе. И вот он уже в десяти шагах от мишени. Ушло первое копье, ушло второе — не лучший бросок; он промчался мимо, сдержал коня, пустил его шагом, так что Диодор легко догнал его, аза ним и Кракс. Киний не поворачивал головы и не считал попаданий. Гиппей на песке внимательно наблюдали. Подскакал Ликел, за ним Кен, потом Филокл и Аякс — боги послали обоим попадания, потом галлы, и сразу образовался строй. Киний крикнул: «В атаку!», и строй двинулся галопом. Перед самым строем людей Мемнона он приказал: «Стой!» Они нога к ноге нацелились в середину строя воинов. Люди Мемнона дрогнули — больше те, что стояли сзади, чем в первом ряду. У людей Киния были свои трудности: Аякс едва не слетел с седла, а Филокл, несмотря на месяц подготовки в пути и неделю муштры на ипподроме, не совладал с лошадью, она встала на дыбы, и ему пришлось уцепиться за ее шею.

Но гоплиты смешали строй. Мемнон орал на них, в его голосе звучал страшный гнев. Киний приказал своим людям повернуть и спокойно повел их назад к ожидающим гиппеям.

Диодор наклонился к нему.

— Мемнон опасный враг.

Киний кивнул.

— Я не видел выбора. Может, позже я умаслю его, но здесь его все ненавидят. А мне нужно, чтобы они были едины.

Диодор покачал головой.

— Но почему? Почему бы просто не взять деньги, и пусть гниют? — Но тут же улыбнулся и снова покачал головой. — Как прикажешь.

— Многие ваши лошади не подготовлены для войны, — обратился Киний к людям, ждущим на песке. — Многие из вас плохо ездят верхом, или бросают копья, или не умеют сохранять строй. Всему этому мы можем вас научить. Хотим научить. И каждый человек, который любит свой город, должен хотеть учиться. На следующем сборе я жду всех верхом и в доспехах. На следующем сборе мы до захода солнца будем метать копья. Клит!

Клит выехал в голову собравшихся.

— Я намерен научиться всему, чему может научить этот человек.

Он развернул коня и вернулся в ряды полностью вооруженных людей.

Речь короткая, но произвела впечатление. Когда Никий объявил, что сбор окончен, а следующий пройдет в новолуние через три недели, все загомонили, но гневных выкриков не было. К Кинию подошло поздороваться не менее двадцати человек; они объясняли, почему сегодня были без лошади, и обещали в следующий раз явиться верхом.

Когда последние из них ушли с ипподрома, Диодор расстегнул ремень на подбородке.

— Теперь дней двадцать городские оружейники будут очень заняты, — сказал он.

Тут пришел вызов от архонта. Кинию передал его один из дворцовых рабов. Киний коротко кивнул, а Диодору сказал:

— Вечером ужинаем у Клита. Ты, Аякс и еще один человек. — Глядя вслед уходящему рабу, он добавил: — Если я переживу встречу с архонтом.

Диодор приподнял брови.

— Вряд ли архонта оскорбит небольшая стычка между наемниками. Этот ужин — просто дружеское развлечение?

— В этом городе ничего просто дружеского не бывает, Диодор. Прихвати с собой Аякса. Он умеет говорить.

Киний решил не снимать доспехи. И пошел к архонту.

На этот раз архонт встретил его не в полутьме своей личной крепости. Он сидел под открытым небом на агоре, окруженный вооруженными до зубов воинами, и вершил суд. Рынок был полон людей. Мужчины ходили рука об руку и беседовали; мужчины занимались делами — от продажи поместья (у фонтана) до торговли (в двух десятках лавок по сторонам площади). Киния удивило разнообразие этих лавок. Одна из них представляла собой контору по продаже зерна судовладельцам, которые торопились отправить его до начала зимних бурь на Эвксине. Были здесь и женщины. В сопровождении рабов-мужчин они делали покупки на рынке; проходили с поручениями рабыни, покупали съестное или просто болтали у фонтана. И наконец нищие. Десятки детей выпрашивали подачки у подножия статуи Гермеса, а у каждой лавки сидели взрослые нищие.

Кинию пришлось ждать, пока архонт решал межевой спор — противные стороны говорили долго, ссылались на различные обычаи и мнение соседей. По ходу дела Киний понял, что, когда землю отобрали у местного племени синдов, границы участков так и не были утверждены.

У Киния было время понаблюдать за архонтом. Он невысок; слушая спорщиков, сутулится и сгибает спину, опираясь подбородком на кулак. На нем простой белый хитон с красной каймой, на большом пальце тяжелое золотое кольцо и венец на голове, но больше никаких украшений или признаков высокого положения. Несмотря на холодный день и ледяной северный ветер, он не надел плащ. У него густая темная борода с прядками седины, волосы на лбу начинают редеть. Если не считать венца, он походил на типичного греческого чиновника-магистрата.

Он решил спор в пользу более мелкого землевладельца, который утверждал, что его межевые камни были передвинуты, и приказал подать чашу вина. И поманил к себе Киния.

— Приветствую тебя, Киний из Афин, — церемонно поздоровался он.

— Приветствую тебя, архонт, — ответил Киний.

— Мне сказали, сбор гиппеев прошел хорошо. Постой рядом со мной. Список у тебя есть?

Архонт был весел и общителен. Кинию даже показалось, что он собирается положить ему руку на плечо.

— Готов представить тебе полный список присутствовавших на сборе. — Киний протянул свиток. — Я удовлетворен.

Архонт нахмурился.

— Я понял, что ты предпринял некоторые собственные шаги, дабы все пришли на сбор. Верно?

Киний поколебался, потом сказал:

— Да. Я попросил нескольких граждан постараться объяснить остальным горожанам, как важен этот сбор.

Архонт хмыкнул.

— Хм. Киний, возможно, я неясно выразился — или же у тебя есть свои замыслы. В первом случае виноват я, во втором — ты стал источником неприятностей. Как по-твоему, если бы я хотел, чтобы жители города поняли, как важен этот сбор, я бы не распространил известие об этом сам? Коль скоро я этого не сделал, ты мог бы догадаться, что у меня есть на то причины.

Киний понял, что вступил на опасную почву.

— Я стремился только сделать твою конницу лучше, архонт. Первым шагом в обучении должен стать общий сбор.

Архонт отпил вина.

— Может быть, — сказал он после нескольких мгновений раздумья. — Киний, ты пришел служить мне и этому городу. Возможно, тебе кажется, что ты нас понимаешь. Ты видишь тирана на троне из слоновой кости и нескольких граждан благородного происхождения, которые хотят удержать тирана в рамках закона. Хмм? Очень по-афински. Я пригласил тебя сегодня сюда — на суд, — чтобы ты увидел кое-что другое. Эти конники из города — «уважаемые господа», ненасытные землевладельцы, которые пытаются разорить моих мелких крестьян. Я должен защищать крестьян: без них у нас не будет зерна. А если я позволю крупным землевладельцам поработить мелких, останусь без гоплитов. И у маленького человека есть свои права. Я их защищаю.

Киний подумал: «Их защищает закон». Но промолчал, только кивнул.

— Многие из этих «господ» пытаются вмешиваться в управление городом — даже в ущерб его безопасности. Гм… Когда я нанял тебя, я не знал о твоих многочисленных связях — и сейчас думаю, не совершил ли ошибку. Совершил?

Услышав слово «связи», Киний впервые ощутил страх.

— Никомед опасный человек, Киний из Афин. Ужинай у него на свой страх и риск. Ладно. Ты собрал моих граждан и теперь будешь их учить. А между тем у меня есть для тебя поручение. Ты разыщешь этих людей, — он протянул Кинию табличку, — и с ними найдешь разбойников, которые хотят прислать ко мне посольство. Ты проводишь их послов ко мне. Я понял так, что они к северу от города, на большой излучине реки, в трех днях езды. И поскольку ты назначил следующий сбор через восемнадцать дней, предлагаю тебе выехать немедленно.

Киний взглянул на табличку. Семь имен, все незнакомые.

— Я хотел бы взять с собой своих людей.

— Я был уверен, что ты их возьмешь. Бери — двоих. Не больше. Ясно? Я не хотел бы, чтобы мой приказ снова был понят неверно. — Он улыбнулся. — И, пожалуйста, извинись перед Мемноном. Он считает, что на ипподроме ты оскорбил его.

Из ближайшего ряда гоплитов показался Мемнон.

— Мы можем решить это между собой, архонт.

— Как раз этого я не хочу! — рявкнул архонт. — Никаких ссор, никаких стычек. Киний, извинись.

Киний на мгновение задумался.

— Хорошо. Извини, Мемнон. Я не хотел тебя обидеть. Однако твое появление на ипподроме, неожиданное и с вооруженными воинами, могло иметь серьезные последствия в отношении моего командования над воинами.

— Не будь дураком, — выпалил Мемнон. — Я пришел туда, чтобы спасти тебя, хозяин лошадей. Пришел обеспечить твою безопасность, а ты привел меня в замешательство. — Он усмехнулся. Во рту у него не хватало зубов, и вблизи он производил устрашающее впечатление. — В Афинах это считается извинением? В моем городе Гераклее за это отрезают яйца.

Киний покачал головой.

— Нет. Ты пришел устрашить гиппеев — и меня. И не вини меня в том, что твои люди дрогнули перед атакой конницы, — это скорее изъян их подготовки.

— …твою мать, — сказал Мемнон, побагровев. Голос его звучал тихо, но внушал страх. — Не играй со мной, афинянин.

Архонт встал.

— Киний, ты мне не понравился. Вы оба не понравились. Пожалуй, следует прикрикнуть: извинись немедленно!

Они стояли треугольником, окруженные гоплитами Мемнона, которые отсекли толпу. Поза Мемнона свидетельствовала, что он готов к насилию. Большие пальцы он сунул за пояс с мечом, правая его рука дергалась — он был готов выхватить меч. Киний полагал, что и сам выглядит не лучше. Он легко покачивался на носках, готовый к схватке.

Взгляд архонта переходил с одного на другого.

— Киний, извинись немедленно!

Киний принял решение.

— Мемнон, извини, — сказал он.

Архонт хмыкнул.

— Это я приказал Мемнону поддерживать тебя, охламон. Ты вообразил, будто знаешь нас, — ты ничего не знаешь. Подумай о своем высокомерии, пока будешь сопровождать варваров по равнинам. Теперь ступай.

Киний, униженный, повернулся и протиснулся сквозь ряды людей Мемнона.

— Давай возьмем своих лошадей и уйдем, — сказал Никий, положив руку на амулет Афины у себя на шее. Он закашлялся, и кашлял долго и надрывно. Кракс и Арни усадили его на ложе перед жаровней. Никий был очень болен.

— Куда тебе! — ответил Киний, что прозвучало как упрек, хотя Киний этого не хотел. — Зима на носу. Хочешь зимой возвращаться по побережью?

— Мы можем оставить лошадей и отплыть отсюда на корабле, — сказал Диомед.

— Легче перерезать себе горло. Послушайте, это моя вина. И то, что мы здесь, и то, что я не умею держать язык за зубами. Пока остаемся. Я возьму с собой Ликела и Ателия. Диодор, будь готов ко всему и постарайся избегать стычек с Мемноном.

Из коридора сквозь занавес из бус прошел Филокл.

— Пирушка для избранных?

Киний сердито посмотрел на него. Постоянные внезапные отлучки и появления Филокла раздражали его: спартанец с ними, когда ему это выгодно, но в других случаях держится отчужденно.

— Да.

Филокл подошел к столу и налил себе вина.

— Слухами земля полнится. Неприятности с архонтом? Тебя отправляют с поручением? Очень разумно со стороны архонта: на несколько дней он убирает тебя из города. Меня это тоже устраивает: буду счастлив сопровождать тебя.

— Я уже выбрал себе спутников. Архонт разрешил мне взять только двоих.

— А из остальных, — сказал Диодор, — выйдут отличные заложники.

Филокл улыбнулся.

— Ну, я-то на самом деле не из твоих людей, — сказал он. — Едва ли архонт желает избавить тебя от моего общества. Я просто уеду из города. Могу случайно встретить вас на дороге.

Киний, все еще разозленный и обиженный происшествием на агоре, почувствовал себя одновременно тронутым и разъяренным. Гневный ответ уже вертелся у него на языке, но он проглотил его и запил вином.

— Я не могу помешать тебе, — сказал он, но его голос чуть потеплел.

— Вот и я о том же. — Филокл допил вино. — Когда выезжаем?

— Как только я разыщу людей из этого списка.

Киний показал на лежащую на столе табличку.

Филокл прочел список и кивнул.

— Большинство их я знаю — это все молодежь. Некоторые подружились с Аяксом, двое желали бы стать больше, чем друзьями, если вы меня понимаете. Пошли его за ними и забирай с собой — проще простого.

И он щелкнул пальцами.

Диодор кивнул.

— Мне было бы спокойнее, если бы Ликел остался. Он не хуже меня знает местных. — Он посмотрел на Филокла. — Богатые молодые люди. Может, сыновья самых богатых?

Филокл пожал плечами.

— Архонт не дурак. Ты тоже, Киний, — когда не срываешься. До меня дошел слух — может, вы его тоже слышали? Будто архонт разрешил провести городское собрание, чтобы одобрить новые налоги.

Диодор кивнул.

— Я слышал то же самое.

Филокл перекинул ногу через стол и наклонился, как на ложе. Прочный дубовый стол заскрипел под его тяжестью.

— Если позволите высказать предположение, архонт отсылает сыновей самых богатых граждан, чтобы иметь возможность держать в руках собрание. Как по-вашему?

Диодор провел рукой по волосам.

— Конечно, так и есть. Я должен был сам догадаться.

Киний переводил взгляд с одного на другого.

— Как приятно, что вы таким образом рассеиваете мое неведение. Сунете мне под нос еще какую-нибудь голову Горгоны, пока я собираюсь в поездку?

— Город шумит, как хор лягушек в пруду, и все о прошедшем сборе. На людей произвело впечатление — и мы, и ты, Киний, и особенно твое маленькое представление с людьми Мемнона. Их все ненавидят. Нас — пока нет. Ну что, пошлем за Аяксом?

Киний сказал:

— Терпеть не могу, когда мной управляют. — Он печально улыбнулся. — Какой же я был дурак!

— В котором случае? — невинно спросил Филокл и исчез за занавесом.

Ужин с Клитом, торжественный и умело устроенный, протекал без происшествий. Случайно или намеренно среди гостей преобладали отцы тех, чьи сыновья отправлялись на равнины. Киний не чувствовал враждебности с их стороны и ясно дал понять, что, хотя поездка будет тяжелой и он будет обучать молодых людей, он позаботится об их безопасности.

Клит сам начал разговор о возможном собрании.

— Все на агоре говорят: архонт созывает собрание, чтобы мы одобрили новые налоги.

Киний молчал, пытаясь перехватить взгляды Диодора и Филокла, чтобы заставить молчать и их. Но не сумел.

— А когда собрание проходило в последний раз? — спросил Филокл, отхлебывая вино.

Клит огляделся и пожал плечами. С ложа приподнялся Клеомен, один из самых богатых купцов города.

— Почти четыре года назад, господин. Целая олимпиада прошла с тех пор, как нам в последний раз разрешили собраться.

У него совсем юный сын — Эвмен, который, вспомнил Киний, явился на сбор верхом и в доспехах. Но не настолько юный, чтобы молчать на пиру. Юноша на ложе отца сел и сказал:

— Так было не всегда, господин. Когда архонт был только назначен, собрания проходили регулярно.

Клит знаком приказал рабу принести еще вина.

— Мы все здесь верны архонту, мальчик. Думай, что говоришь. Мне хотелось бы расценить возможность провести собрание как добрый знак.

Эвмен с легкой тревогой осмотрелся.

— Ничего против властей я не сказал.

Киний чувствовал, что в этом разговоре есть какая-то подоплека: даже заявление Клита о верности архонту — тоже какой-то код. Следя за лицами собравшихся, за выражением их глаз, он чувствовал сдержанное напряжение между ними.

— Может быть, после собрания дела пойдут иначе, — сказал другой гость.

Киний не помнил его, но знал, что это самый богатый судовладелец в городе и что его сын, едва достигший возраста, который позволяет служить в коннице, утром тоже отправляется с ним в поездку.

Это заявление прозвучало зловеще, тем более что на него никто не откликнулся, и все запили его вином. Никто не подхватил обсуждение, даже Филокл. Клит, напротив, заговорил об успехе сбора.

На Киния обрушились похвалы — слишком много, показалось ему.

— Мы даже не начали обучение, — сказал он. — Когда у вас заболят задницы, никто из вас и не подумает меня превозносить.

Это вызвало общий смех, но отец Клио — Киний вспомнил его имя: Патрокл — покачал головой.

— Мы ожидали другого наемника, вроде Мемнона. И были удивлены тем, что ты определенно благородный человек. Думаю, что могу выразить общее мнение: мы будем довольны, когда начнутся упражнения, по крайней мере весной. При мысли об упражнениях зимой мои старые кости начинают скрипеть!

С этой минуты пир несколько оживился. Клит, несмотря на жесткость в общении, оказался превосходным хозяином. Друг друга сменяли танцовщицы, искусные и со вкусом подобранные, и акробаты, и темнокожий свободный человек, который подражал самым важным жителям города: Мемнону, самому Клиту, наконец, Кинию.

Даже Киний рассмеялся, увидев пародию на свои ноги и аристократические движения руки. Он сразу узнал себя: его не в первый раз пародировали. Присутствующие ревели, и Киний заработал несколько дружелюбных усмешек.

В конце вечера Филокл сыграл на кифаре, а Аякс прочел отрывок из «Илиады». Прекрасное напоминание о том, что люди Киния благородного происхождения, и исполнение — и то и другое — было принято отлично.

Кутаясь в плащи, старясь не ступать в лужи, они в сопровождении двух рабов Клита возвращались на ипподром. Филокл рассмеялся.

— Прошло гладко, — сказал он.

Аякс тоже рассмеялся.

— Я все время ожидал, что в дверях появится мой старый учитель и погрозит костлявым пальцем, если я пропущу хоть слово. Совсем не то, что читать в лагере у костра!

Диодор был настроен более серьезно.

— Они что-то скрывают.

Киний согласно кивнул.

— Что бы это ни было, держись подальше, — сказал он Диодору. — Не вмешивайся. Ясно?

Диодор кивнул. Он посмотрел на небо, помолчал и сказал:

— Погода меняется. Чувствуете? Холодает.

Киний плотнее запахнул плащ. Он уже замерз. И закашлялся.

Выехали, когда прихваченные морозом травы к северу от города порозовели на рассвете под холодным голубым небом. Семеро молодых людей ехали на хороших лошадях, у каждого был свой раб; у двоих старших — по два раба и с полдюжины лошадей. Все хорошо снарядились в дорогу, все в прекрасных доспехах и плотных платах. И все рвутся в поход.

Такая готовность позволяла легче мириться со сложившимися обстоятельствами. Заложники или нет, но это было высшее сословие города, конница. Киний наслаждался обществом этих семерых, пока по узкой тропе они выезжали из города и поднимались на гряду, за которой начиналась степь. Много стадиев тропа вилась вдоль каменных стен, за которыми расстилались нивы, теперь там, где урожай убран, покрытые замерзшей стерней и сломанными стеблями. Местность усеивали прочные каменные дома земледельцев, и в более поздние утренние часы навстречу стали попадаться направляющиеся в город крестьяне, большинство пешком, с тележками, более процветающие — верхом. Пар от дыхания морозным облачком вырывался изо рта; крестьяне пугливо смотрели на такое количество вооруженных людей.

Молодые люди болтали, показывали имения, принадлежащие их семьям, обсуждали возможности охоты в той или иной роще и освежали свои познания в философии в беседах с Филоклом — пока Киний не приступил к ним с расспросами.

— Как подъехать вон к тому дому, — Киний рукой указал на каменное здание вдали, — с двадцатью людьми, чтобы вас не заметили?

Они восприняли вопрос серьезно и принялись обсуждать, возбужденно размахивая руками. Наконец тот, кто верховодил, — Эвмен (его главенство не вызывало у Киния сомнений, хотя было менее очевидно остальным) показал:

— Вокруг того леса и вверх по долине, вон там.

Киний кивнул. Было занятно, как Эвмен изменился, перестал быть робким мальчиком, каким был накануне вечером. Среди своих ровесников он казался вполне зрелым.

— Хороший глаз, — похвалил Киний.

Эвмен вспыхнул от похвалы.

— Спасибо, господин. Но — не возражаешь, если я спрошу? — разве конница не предназначена скорее для схватки человека с человеком? Как я понимаю, украдкой пробираться куда-нибудь — дело псилоев.[48] Разве наша обязанность не прикрывать фланги гоплитов и сражаться с вражеской конницей?

Киний ответил:

— На войне главное — получить преимущество. Если можно получить преимущество перед вражеской конницей, прокравшись куда-нибудь, ты должен это сделать, не правда ли?

Другой молодой человек — Клиоменед, сын Патрокла, — запинаясь, сказал:

— Разве… то есть… разве… я хочу сказать… это правильно? Пользоваться преимуществом? Разве Ахилл поступал так?

Киний теперь ехал в гуще молодых людей. Аякс держался справа от него, Филокл с улыбкой приотстал с таким видом, словно дела вроде войны, недостойны его внимания, а Ателий уже ускакал вперед и исчез в утренней дымке.

— Ты Ахилл? — спросил Киний.

— Увы, нет, но хотел бы, — ответил другой юноша, Софокл. — Мой учитель говорит, что Ахилл — образец для всякого благородного человека.

— Ты так хорошо владеешь оружием, что я могу рассчитывать, что ты один изрубишь множество противников? — спросил Киний.

Парень опустил взгляд. Другой — Кир — хлопнул его по спине.

— Настоящая война — это смертный бой. А со смертью теряешь все: свободу, любовь, имущество. Чтобы это сохранить, стоит пуститься на хитрости. Особенно если враг превосходит вас числом и лучше подготовлен.

Киний произносил все те слова, какие бывалые воины говорят молодым, и ему внимали с тем же недоверчивым выражением, с каким он когда-то слушал рассказы друзей отца, которые сражались при Херонее.[49]

Спешились, чтобы поесть. Рабы подали великолепные блюда, достойные принцев на охоте. Киний не жаловался — провизия скоро кончится, и всем придется есть то, что Киний везет на двух мулах под присмотром Арни. Филокл ел за двоих и снова повернул разговор в сторону философии.

— Как по-вашему, почему на войне существуют правила? — спросил он.

Эвмен потер голый подбородок.

Филокл показал на Киния.

— Киний говорит вам: будьте готовы прибегнуть к обману. Должны ли вы использовать лазутчиков?

Эвмен пожал плечами.

— Все используют шпионов, — сказал он с цинизмом молодости.

— Агамемнон послал Одиссея шпионить в Трою, — сказал Софокл.

Он скорчил гримасу, показывая, что, хоть говорит об этом, сам не очень верит своим словам.

— Если берете пленного, можно ли пытать его, чтобы получить сведения? — спросил Филокл.

Парни заерзали. Эвмен забыл о еде.

Киний, не вставая, пнул Филокла в колено.

— Одиссей пытал пленного, — сказал он. — Это есть в «Илиаде». Я помню.

— А ты бы стал? — спросил Филокл.

Киний потер подбородок и уставился на свою еду — почти как Эвмен. Потом поднял голову.

— Нет. Разве что по какой-нибудь очень серьезной причине, — но и в таком случае это подло. Это не для людей.

Софокл оторвал взгляд от еды.

— Ты хочешь сказать, правила глупы?

Филокл покачал головой.

— Я ничего не говорю. Я задаю вопросы, а вы на них отвечаете.

— Командир говорит, что война — это смерть. Так зачем правила? — Софокл в поисках одобрения взглянул на Киния. — Все, что приводит к победе, хорошо. Разве нет?

Филокл подался вперед.

— Нападешь ли ты на противника во время перемирия? Например, если он собирает своих мертвецов?

Софокл отпрянул, его лицо гневно вспыхнуло, но он с упорством юности стоял на своем.

— Да, — сказал он. — Да, если это принесет мне победу.

Филокл посмотрел на Киния, и тот покачал головой.

— Никогда, — сказал он.

На щеках Софокла выступили два ярко-красных пятна, его шея покраснела, и он понурил голову.

Киний снова огладил бороду, втирая в нее жир с пальцев.

— У военных правил есть своя цель, — сказал он. — Всякое нарушенное правило усиливает обоюдную ненависть противников. Всякое соблюдение правил обуздывает ненависть. Если два города воюют и оба соблюдают клятвы, придерживаются правил и боятся богов — то когда спор будет решен, они смогут вернуться к торговле. Но если одна сторона нарушает перемирие, или убивает женщин, или пытает пленных — жизнью правит ненависть, и война становится образом жизни.

Филокл кивнул. И добавил:

— Война, если она вырвалась на свободу, становится величайшим из тиранов. Люди вырабатывают правила, чтобы держать этого тирана в узде, точно так же как городские собрания помогают сдерживать своеволие самых богатых граждан. Только дураки говорят о «серьезном подходе» или о ведении «настоящей» войны. Они — неопытные трусы, никогда не стоявшие в строю с копьем в руках. В фаланге, когда слышишь дыхание противника, когда чувствуешь ветер, если он пускает газы, война всегда настоящая. Достаточно настоящая, чтобы на каждом неверном шагу ждала смерть. Но когда тиран войны вырывается на свободу и города сражаются насмерть, как Афины и Спарта сто лет назад, когда все правила забыты и каждый желает только смерти врагу, разум покидает нас и мы становимся зверями. В этом нет ни чести, ни славы.

Парни серьезно кивали, но Киний чувствовал, что они с Филоклом могли бы провозгласить пользу пыток и насилия и тоже убедили бы их.

После трапезы Киний заставил их пеших метать копья, а потом наблюдал, как они садятся верхом, и советовал, как это улучшить. Когда бросали копья, он сказал Филоклу:

— Отличная была речь. Ты против войны?

Филокл нахмурился.

— Я спартанец, — сказал он, словно это отвечало на вопрос Киния. — У этого Кира хорошая рука.

Киний не стал продолжать.

— В бою вас могут сбить с лошади, — говорил Киний. — И не один раз. И всякий раз как вас спешивают в конном бою, вы уже почти мертвы. Снова сесть верхом — важнейшее умение. Учитесь садиться на свою лошадь и на лошадей других воинов, ведь самая обычная причина того, что вы на земле, — какой-то ублюдок убил вашу лошадь.

Когда после полудня они выехали и миновали последние стены, канавы и плотины, обозначавшие границу городской собственности, Киний спросил:

— Когда вы учились бороться, учили ли вас в первую очередь падать?

Аякс улыбнулся, потому что уже много раз слышал эту речь.

— Упражняйтесь — спешивайтесь и вновь садитесь верхом. Учите лошадь идти шагом, рысью, легким галопом. Например, Аякс несколько недель назад едва умел ездить верхом. — Киний бросил на него добродушный взгляд. — Теперь он во время галопа может спешиться и снова сесть на лошадь.

Аякс понял намек, внезапно отвел лошадь на несколько шагов в поле, скатился с седла и упал на бок. Он, казалось, запыхался, но сразу вскочил, а его лошадь тут же остановилась. Аякс подбежал к ней и взлетел в седло, с прямой спиной, высоко перебросив ногу через спину лошади. Выглядел он настоящим атлетом.

Некоторые молодые люди сочли, что он скорее похож на бога. Все попробовали проделать то же самое; великолепные плащи и доспехи испачкались в грязи и пыли, когда всадники падали на землю и вновь садились верхом. Кое от кого лошади убежали вовсе. Эвмен, вполне подготовленный всадник, скатился с лошади, та понесла, и догонять ее пришлось Кинию. После этого Киний постарался умерить их рвение.

— Нам сегодня предстоит проехать еще много миль, — напомнил он.

Аякс потер бедро.

— Больно.

Киний улыбнулся ему.

— Ты молодец.

Аякс расцвел. Если он и не изменил свое мнение о действиях Киния в бою с гетами, то время и обиход отрядной жизни притупили его негодование. Киний испытывай некоторую неловкость из-за того, что в отряде молодежи вторым по старшинству стал Аякс, но Аякс принял это совершенно естественно и тактично назначил своей правой рукой Эвмена. Лишь когда Киний и Филокл рассуждали о войне, в выражении лица Аякса появилось что-то особенное — возможно, замешательство или несогласие.

Солнце клонилось к западу, когда вернулся Ателий; его красная накидка блестела в закатных лучах. Киний плотно закутался в плащ. Снизу его согревала лошадь, но ледяной ветер задувал под шлем.

— Ну как? — спросил Киний.

— Легко, — ответил Ателий. — Для меня, да? Следы и копыта, следы и копыта. Я их найду. Завтра к вечеру мы в они лагерь. Да? Они лагерь?

Он показал жестом.

— Ты видел их лагерь, и завтра к вечеру мы там будем? — спросил Киний.

— Видел? Нет. Видел глазами? Не я. — Скиф мотнул головой: — Следы и копыта — знать где, не видеть, да?

Киний утерял нить повествования, тем более что Ателий начал вставлять варварские слова.

— Значит, ты поехал туда, увидел следы, и мы будем там завтра к вечеру?

— Да! — Скиф обрадовался, что его поняли. — Завтра, может, к ночи. Да. Еда?

Киний предложил ему оставшиеся от обеда кусок хлеба и флягу с вином — хорошим вином. Скиф со смехом отъехал.

Они ехали почти до темноты, и все время река, темная и холодная, оставалась справа от них. На крутом песчаном повороте остановились; рабы разбили лагерь. Молодые люди все-таки плохо представляли себе жизнь воина: настояв на том, чтобы у каждого была своя отдельная палатка и собственная постель, в результате они от холода не могли спать. Киний спал рядом с Филоклом, Аяксом и Арни, а Ателий, больше стремившийся к одиночеству, а может, и более практичный, спал рядом с лошадью, укрываясь за ней от ветра.

Утром мальчишки выглядели утомленными и измученными. Дрожа, они ждали, когда приведут лошадей и приготовят завтрак. Киний заставил их метать копья. У него болело горло, он растирал его. Арни принес ячменный отвар, и Киний выпил его с медом. Это немного помогло.

Солнце на темном небе казалось ярким оранжевым шаром. Арни подошел к Кинию с чистой тряпкой и протер его серебряную чашу для вина.

— Ненастье, — сказал он, показывая на солнце.

Киний рассеянно кивнул.

Молодые люди быстро согрелись и спустя несколько минут уже сыпали вопросами, обращенными в основном к Аяксу, который неплохо справлялся. Всех интересовал скиф, и кое-кто спрашивал, кто он — раб на особом положении? Если Ателий перед отъездом понял их вопросы, он не подал виду и предоставил Аяксу объяснять его статус.

Потребовалось больше двух часов, чтобы все собрались и сели верхом: их рабы, терпеливые и умелые, не привыкли поторапливаться, и никто из молодых людей не знал иных наказаний, кроме учительской розги. Аяксу пришлось повысить голос. Киний наслаждался зрелищем, когда Эвмен не пожелал гасить костер, Аякс прикрикнул на юношу и смутил.

— Но… мне холодно! — сказал Эвмен. Он был в ужасе и не понимал, как другие не видят, в каком он чудовищном положении.

— Мне тоже. И рабам тоже. Садись верхом!

Аякс говорил точно как Никий. Киний отвернулся, пряча улыбку.

В этот второй день они изображали действия дозора. Киний не настаивал на полном соответствии, но посылал молодых людей вперед в разведку и требовал отчетов, а несколько раз выезжал с ними, терпеливо слушал их доклады о следах оленей и скота, о мертвой овце и о болотах к западу. Он учил. Он держал их при деле. К полудню его кашель усилился. Он не чувствовал себя больным и искренне наслаждался поездкой, но приступы кашля становились все более затяжными. Поели в седлах, когда солнце стояло еще высоко: парни устали, а Ателий вернулся с докладом, что встретил отряд саков и что в любую минуту можно ожидать встречи с охотниками. Киний давно признал, что саки, хоть они и варвары, ему понравились, и не ожидал от них проявлений враждебности, но профессиональная осторожность и желание произвести впечатление не позволяли ему допустить, чтобы один из сакских дозоров застиг его у костра за едой. К тому же небо потемнело, и стало подозрительно теплеть. Киний не знал равнин, зато знал море. Приближалась перемена погоды. Сидя в седле, он прочел молитву и совершил возлияние.

После трапезы пошел снег. В Персии Киний видел снег, но не такой — тяжелые хлопья, крупные, как гусиный пух. Он закутался в плащ, снова раскашлялся и наконец лег в седле, кашляя так, что заболела грудь. И понял, что Филокл поддерживает его.

— Ты пугаешь мальчишек, — сказал Филокл. — И мы больше не видим реку.

Киний посмотрел вперед и понял, что с трудом различает голову лошади. Шлем на лбу казался куском льда. Но мозг снова заработал.

— Ателий!

Из вьющегося снега появился скиф.

— Я здесь! — крикнул он.

— Отыщи двух отсутствующих мальчишек. Мы останемся здесь. — Он снова закашлялся. — Защити нас, Гермес!

Ателий исчез в снегу. Лошади жались друг к другу, и это устраивало всадников. Настоящие греки ездят в хитонах и поножах; доспехи могут понадобиться, но штанов настоящие греки не носят. Все мальчишки были в лучших хитонах и в панцирях, дабы внушить варварам почтение и страх. И теперь, конечно, мерзли.

— Филокл! Поезжай по берегу реки и отыщи деревья. А еще лучше — дом.

— Или харчевню?

— Ты меня понял. Не отходи далеко и не рискуй: не заблудись. Мы не двинемся, пока не вернется Ателий, а тогда поедем вверх по течению. Возьми с собой Клио.

Филокл подозвал парня, и они вдвоем исчезли за белой завесой. Кинию показалось, что снег поредел: они были ему видны на расстоянии в несколько корпусов лошади.

Эвмен прижал свою лошадь к кобыле Киния.

— Мы заблудились? — спросил он. У нас неприятности?

— Ненадолго, — ответил Киний и снова закашлялся. — Я намерен собрать всех и отыскать укрытие. Нам может быть холодно… — Он потерял способность говорить, надолго закашлявшись, но почувствовал себя лучше. Выплюнул мокроту и с облегчением увидел, что в ней нет крови. Я принес тебе жертву, повелитель болезней. Я оказал помощь во время гонки в твою честь, Аполлон. Но он подумал, что, занятый другими делами, не принес жертву. «Белую овцу на твой алтарь, когда вернемся», — поклялся он. И снова закашлялся.

Эвмен наблюдал за ним, тревожно морща лоб под бронзой шлема. Киний заставил себя сесть прямо.

— Как отряд должен двигаться в ненастье? — спросил он.

— Хм… — замялся Эвмен.

Киний осмотрелся. Снег шел реже, но парни жались друг к другу, побледнев, плотно сжимая губы. Очевидно, на грани паники.

— Выбираешь веху, которую можно видеть, и движешься к ней. Потом выбираешь другую веху и идешь к ней. Медленно, зато не заблудишься. Если видимость плохая и вех не видно, останавливаешься и ждешь, пока погода не улучшится.

Кир, тот, что лучше других метал копья, сказал:

— Я замерз.

Он сказал это негромко, но в его словах звучала тревога, а на щеках горели красные пятна.

Киний понимал, что вплотную подошел к истинным трудностям, но он уже сделал трудный выбор — оставаться на месте до возвращения скифа — и будет его держаться.

— Придвинься поближе к Аяксу. Клянусь Аресом, молодые люди, научитесь больше любить друг друга! Аякс особенно элегантен — никто не возражает против того, чтобы прижаться к нему?

Молодые люди посмотрели на Аякса, некоторые усмехнулись, и Киний почувствовал легкий спад напряжения.

— Кому было холодно прошлой ночью? Всем? Учитесь быть товарищами. Сегодня создайте группы: есть и спать вместе, как спартанцы. Это действует. Не красней, Кир. Никто не покушается на твою добродетель. Чересчур холодно.

Он сдерживал кашель, пытаясь приструнить их, прежде чем сам начнет представление, но першение оказалось сильнее. Снег в воздухе словно вызывал кашель.

Киний старался сидеть прямо и кашлять в руку. Этот приступ был короче, но тяжелее, словно кашель шел из самой глубины груди. У Киния задрожали руки.

Над плечом Эвмена показалась красная накидка Ателия.

— Они для меня! — крикнул скиф. — Хорошие мальчики, на землю с лошадей, ждать. Никаких хлопот мне, да?

— Ну что ж, — кха-кха-кха! — молодец.

Успех Ателия дает им надежду. На самом деле он все меняет. Жаль, подумал Киний, голова такая тяжелая.

— На север по берегу реки. Искать Филокла. Понятно?

— Конечно. Будь по-твоему. Эй, Киний, ты к Бакка? — спросил Ателий.

— Что? — спросил Киний. Скиф все чаще использовал варварские слова, будто близость к этим людям освобождала его речь от оков греческого. — Что такое бакка?

Ателий покачал головой.

— Бакка скоро! — сказал он, помахал рукой и двинулся вперед. Те двое, кого он выбрал, последовали за ним, и Киний похвалил их. Они серьезно отнеслись к роли лазутчиков. Ему это понравилось.

Не понравилось то, что он как будто отчуждается от происходящего. У него лихорадка — такое уже было при осаде Газы, он узнал признаки. Он продержится еще с час или около того, но потом не сможет командовать.

— Аякс! — крикнул он приказным тоном.

Аякс подъехал сбоку, вернее, попытался подъехать. Снег — он уже глубоким слоем покрывал землю — летел из-под копыт его лошади.

— Господин!

Аякс отдал самое настоящее воинское приветствие. Если выживем, из него полупится хороший воин.

Киний наклонился к нему.

— Я болен, — сказал он тихо. Голос сел, нос заложен. — Болен, и мне становится хуже. Если я не смогу распоряжаться, заздавь эдих парней двигаться, пока не встредиде Филокла или саков. Понял беня?

Гермес, он гнусавит так, словно ему семьдесят.

— Да, господин, — кивнул Аякс.

Киний пустил лошадь легким галопом, и она поскакала к голове колонны. Позади Аякс приказал:

— Строем по двое. Мы не охотники!

Кинию хотелось улыбнуться, но он чувствовал себя все хуже.

Час спустя он еще контролировал себя и группу, но едва-едва. Дважды он погружался не в сон, а в какое-то забытье. И оба раза, приходя в себя, видел впереди красную скифскую накидку.

Снег почти прекратился, но потом повалил с новой силой, и Киний начал опасаться, что они в этом снегу могли проехать мимо Филокла и Клио. Его клонило в сон, и он знал, что это нехорошо. За ним Аякс продолжал дергать своих подопечных, требуя, чтобы те сели прямо и перестали шмыгать носами — бесконечный поток мелких придирок, которые в других обстоятельствах показались бы нелепыми.

Кашель становился все сильнее; после каждого приступа это казалось невозможным — до следующего приступа.

А потом с ними оказались Филокл и мальчик — Клио. Этот сидел прямо.

— …расчистил землю поддеревьями, — говорил Филокл. Нос его был красен, как вино.

— Я развел костер! — сказал Клио. — Сам!

— Молодчина, парень. Хорошо. — Кашель. — Сколько до него?

— С полстадия. Ателий приставил к костру двух парней.

— Иди. Одведи барней в укрытие. — Он высморкался и закашлялся. — Две палатки: в одной рабы, во второй конники. Бусть рабы годовяд еду. Горячее питье — ну, ты знаешь.

— Я ведь спартанец, — сказал Филокл. — Мне приходилось попадать в буран. Ты выглядишь так, словно тебя пронзил стрелой Аполлон. Гермес приказывает отнести тебя к огню. Аид, да ты весь горишь!

Вид Филокла подействовал на Киния успешнее любого снадобья. Он почувствовал себя лучше: сел, стряхнул снег с султана на шлеме и повел колонну к лагерю. Перед спуском он остановил их и приказал выстроиться в ряд, лошадь к лошади.

— Слушайте меня! Вы вели себя как воины. Было опасно, но мы одолели опасность. — Он высморкался, вытер пальцы о ляжки, снова закашлялся и выпрямился. — Но это еще не все. Собирайте дрова. Мне нужна груда дров величиной с дом. Не перепоручайте это рабам: от этого зависит не только их жизнь, но и ваша. Лошадей растереть и накрыть попонами. — Он снова закашлялся. Они сидели неподвижно, как изваяния: либо за день привыкли к послушанию, либо слишком замерзли, чтобы шевелиться. — Арни: рабам греть воду и готовить еду. Пусть сначала согреются. Господа — за работу.

Никто не протестовал. Никто не пошел к костру. Сразу начали собирать дрова — вначале мелкие заснеженные ветви, но Аякс и Филокл возглавили сборщиков, и внезапно началось соревнование, подвиг, достойный Ахилла; молодые люди боролись за то, чтобы собрать больше дров, несли плавник с берега, упавшие ветки — из рощи у излучины реки. Даже Кинию, который не вполне владел телом, захотелось участвовать.

Но вот он пьет из горячего бронзового кувшина, и тот жжет ему ладони, а подогретое вино жжет горло. Руки у него ярко-красные. Остальные собрались у костра — огромного костра, размером с дом. Их плащи от жара сразу высохли.

А потом Киний, продолжая кашлять, оказался в палатке.

Ему жарко, вокруг него языками пламени собираются духи мертвых: Аристофан, который, получив стрелу в живот у Евфрата, вскрикнул — и умер, раздувает огонь, и пламя клубится саваном вокруг его головы. Перс… неожиданно Киний узнает в нем человека, которого убил, — у него нет лица, только кости, но его руки делают точные, ясные знаки, а потом…

Ему холодно, тела мертвецов застыли. У Аминты лед на бороде и щеках; когда он улыбается, на щеках появляются мелкие трещинки, как морщинки возле глаз матроны.

«Я не думал, что ты умер».

У Аминты нет глаз, нет голоса, и он не отвечает.

Руки Артемиды холодны, как глина, и покрыты чем-то влажным (его мужественность увядает от ее прикосновения), а ее глаза блестят — на ресницах иней, в шее кинжал, и он отшатывается…

Луна над полем битвы при Гавгамелах встает, как обвиняющая богиня; он один идет среди мертвых. Они лежат жалкими кучками там, где их теснили при отступлении македонцы, и длинными рядами, где они погибали, если не хотели уходить. Он думает: «Это явь», — потому что сам был в этом лунном свете, но тут мертвецы начинают шевелиться, как замерзшие, которые долго не могли уснуть и спали на холодной земле; один ищет что-то на земле у своих ног, это его внутренности, другой держится за спину и стонет — но не слышно ни звука, только льется поток черной желчи…

Артемида берет его за руку, и вот он на берегу Евфрата с ней, а может, с Пинаром, а может, с ними обоими. Холодная луна не дает настоящего света. Он смотрит на Артемиду…

«Я не знал, что ты мертва».

«Я мертва?»

Она поднимает руку, неизменно прекрасную, даже когда она красна от работы, руку Афродиты, и показывает за реку на облако пыли, поднятой персидской конницей, — или облако снега. Он не помнит, что это за облако. Пахнет дымом — горящей веревкой или сосновыми иглами. Он не может вспомнить свое имя, хотя ее имя знает.

Он жаждет ее, хочет вытащить кинжал из ее шеи. Он даже узнает этот кинжал, но не может его назвать. Где-то поет сильный голос, но если слова и есть, они лишены смысла. И это не голос мужчины или женщины.

Он, спотыкаясь, идет по гальке берега к реке, потому что его мучает жажда, и пытается пить. От нее пахнет — не тленом, а землей. Немытая. Она так пахла и раньше, в поле. В ее волосы набилось полно грязи.

Может, он сумеет их вымыть.

Песня неодолимо манит. Можно ли разглядеть что-нибудь на другом берегу реки? Он не помнит — теперь там ничего нет, но он уверен, что пробивался оттуда сюда и выжил. Конечно, так и есть. Это дым?

Ему нужна лошадь. Он пеший, и ему нужна лошадь. Артемида исчезла, но ему все равно, до того сильна его потребность найти лошадь — он умрет, если не найдет лошадь и не сядет на нее, и он входит в воду, отталкивается ногами, но вода, должно быть, глубже, чем он ожидал, под ним ничего нет, доспехи тянут его вниз, на дно, он утонет, там темно и холодно, так холодно, что он не может пошевелиться и только хочет уснуть…

Но потребность найти лошадь не исчезает, и он бредет по воде, но та скорее похожа на пыль, его рот забит ею, и он кашляет, кашляет…

…Из воды-пыли поднимается голова — лошадь, огромная, такая большая, что ее ноги возвышаются над ним, как храмовые колонны, но его подгоняют отчаяние и ужас, он хватается за шерсть у нее под коленями, и лошадь вытаскивает его из реки; вокруг него пение, варварское пение, и запах кислой шерсти в носу, и повсюду дым — что-то горит. Он на песке в пустыне — нет, на снегу; Дарий мертв… просит подаяние на агоре… он на лошади, на своей самой первой лошади, и не может с ней справиться, лошадь идет легким галопом, переходит на полный галоп, а он не может с нее слезть… и лошадь не слушаетсяегоаоннеможетехатьнеможетехатьнеможетехать…

Пение, громкое; он верхом, едет ночью по открытой равнине, но долина темна, из-под копыт лошади, когда та касается земли, сыплются искры, впрочем, земли она касается редко. Он летит. Он летит вниз с горы или вверх — вспыхивают молнии, но повисают, пока следующая молния не вспыхивает, гора, и свет вокруг горы, и пение… бессмысленное, варварское, гнусавое… запах немытых волос… вода у него во рту… руки вокруг его пояса. Артемида удерживает его на лошади, от нее пышет жаром, ее прикосновение обжигает огнем, и не в первый раз… он улыбается, свет теперь повсюду, темнота только впереди, как туннель, в конце этого туннеля ждет перс в полном вооружении, на покрытой броней лошади, а у него нет копья, нет меча, и он не доверяет варварской лошади под собой — руки Артемиды… кинжал… свет… мерное движение лошади… пение… вода… тепло… мех вокруг головы, теплый свет вокруг него, и запах огня.

— Киний?

Киний видит его, но ему нет места в мире с лошадью, и Артемидой, и мертвецами. Он улыбается, вернее, пытается улыбнуться. Под головой у него мех.

— Филокл? — говорит он.

— Хвала богам!

Филокл поднес к его губам чашу с напитком. В воздухе пахнет дымом и чем-то… варварским.

Киний уснул.

Проснулся он, увидев над собой варвара с женским голосом и мужской щетиной на щеках. Варвар пел. Пение показалось Кинию знакомым. Он снова уснул.

Проснулся. Женщина-варвар продолжала петь, ее голос звучал мягко, она отбивала ритм на маленьком барабане, а Филокл сидел напротив у костра — у костра в палатке. Вкус воды — вкус вина — Киний уснул.

Киний проснулся, в дверях стоял Аякс, ворвался порыв ветра, у Аякса на лице, на голове снег. Аякс дал ему похлебки — хорошей похлебки — и обмыл его: Киний во сне испачкал постель. Кинию стало стыдно, и Аякс рассмеялся:

— Ты поправишься и снова сможешь меня унижать, — сказал он. — Нет, нет, я совсем не хотел, чтобы ты воспринимал это так живо. Отдыхай спокойно. У нас все в порядке. Мы с саками.

И Киний уснул, и видел сны, и что-то говорил во сне, потому что с ним разговаривал Филокл, он слышал эти слова от мужчины, который был женщиной: амавайтья, гаэтанам, миздем, — и Филокл снова и снова повторял эти слова за женщиной, и бил барабан. Киний не спал, но они этого не знали, и язык был слегка похож на персидский, немного ему знакомый, а может, и не похож, а женщину звали Кам, а может — Бакка.

Потом он проснулся, и тонкая пленка, сквозь которую он наблюдал мир, вдруг исчезла, он был самим собой. Он попытался сесть, подошел Филокл и снова проделал смущающую процедуру раздевания и подмывания, но теперь Киний знал, что это такое.

— Кто это? — негромко спросил он, показывая на женщину. Теперь он хорошо видел, это действительно мужчина, но он очень долго слышал его голос — голос женский.

— Это Кам Бакка, она излечила тебя.

Филокл, как всегда, намекал на что-то еще, но хотя восприятие Кинием мира стало острее, оно еще не было прежним.

— Она… он? Сак? — прохрипел Киний, сожалея, что не может сказать больше: ему нужно было задать много вопросов. Где его люди, мальчишки? Все ли здоровы?

— Она сак, настоящий сак. И все здоровы или почти здоровы. Я бы вернулся в город, но снег глубокий, и саки сами остаются в лагере. Ты еще слушаешь?

— Еще как.

Киний сумел рассмеяться. Он был счастлив. Он жив.

— Здесь небольшая часть их… племени. Примерно триста человек. Но важная часть. Кам Бакка служит царю — самому старшему царю саков. Его называют хан. Страянка тоже ему служит. Они идут в Ольвию посольством. Ты готов обо всем этом слушать?

Филокл умолк: Киний закашлялся.

Это была слабая тень прежнего кашля, но грудь все равно болела. Болела так, словно по доспехам несколько раз сильно ударили — та же глубинная боль, словно под кожей кровоподтек.

— Готов. Сколько прошло времени?

— Семь дней с нашего прибытия. Тебя мы перенесли из палаточного лагеря; я думал, ты умер.

Киний помнил обрывки своих снов. Он покачал головой, отгоняя их, и ничего не стал объяснять.

— Ты можешь говорить с ними?

— У Эвмена нянька была из саков, он знает их язык. И Ателий совсем не спал: сомневаюсь, что без него мы бы остались в живых. Теперь и я подучился. Госпожа Страянка говорит по-гречески совсем немного, а царь, по-моему, гораздо лучше, хотя он с нами редко разговаривает.

Киний осмотрелся. Он находился в круглом шатре — или хижине, открытой сверху для прохода воздуха, в это отверстие выходил дым. Шатер держатся на центральном столбе, но стены казались прочными. Киний потрогал стену — войлок. Толстый войлок. Пол покрыт плотно сплетенными тростниковыми ковриками, а также шкурами и коврами — ковры яркие, многоцветные, варварские. Он видел такие в Персии. В центре горит огонь, а по сторонам тяжелые расписные сундуки с окованными металлом углами. В железе, на коврах, в золоте ламп над головой — всюду свирепые звери. Киний лег, почувствовав усталость.

Филокл сказал:

— Послушай. Я утомляю тебя, но я должен поделиться с кем-нибудь, пока не лопнул. Официально они со мной не встречались — выжидают, выздоровеешь ли ты, и сделали все для того, чтобы спасти тебя. Но Диодор прав. Они говорят, что весной придет Антипатр с войском, и хотят заключить союз.

Киний покачал головой.

— Все это к… — пробормотал он.

И уснул.

Когда он снова проснулся, было темно. Ателий сидел у огня и забавлялся им; Кинию показалось, что он уже очень долго наблюдает, как скиф собирает с ковров куски коры и ветки и, поглощенный игрой света и самим горением, подбрасывает их в огонь. Потом он вышел и тут же вернулся с охапкой дров, старательно разрубленных на мелкие кусочки. Эту груду он поместил на остатки прежней. Костер заревел. В свете пламени Киний увидел, что по ту сторону огня сидит Кам Бакка — она сидела здесь все время. На ней длинное одеяние, покрытое множеством мелких символов, старательно сплетенных из окрашенной оленьей шерсти. Рукава и грудь покрывали сотни маленьких золотых пластинок, так что при вновь вспыхнувшем свете женщина сверкала. На ногах — плотно облегающая обувь и чулки из кожи; обувь по сути тоже кожаные чулки. Все это покрыто мелкими украшениями. Киний увидел лошадей, антилоп, более необычных животных, особенно грифонов; все это повторялось в бесконечных вариантах, и не было двух одинаковых рисунков.

Она увидела, что Киний не спит, обошла костер и подошла. У нее было красивое, полное достоинства лицо человека средних лет, с длинным прямым носом и высокими выщипанными бровями, но глаза мужские, и шея тоже мужская. И руки, которыми она протянула ему питье в золотой чаше, — мужские, в мозолях и ссадинах.

Ателий продолжал забавляться огнем. Кам Бакка заговорила низким голосом, и Ателий встал и подошел.

— Кам Бакка спрашивает, как тебе эта ночь?

Ателий выговаривал слова четче, чем обычно.

Киний покачал головой, отказываясь от золотой чаши.

— Мне лучше. Да? Хорошо? Можешь передать ей мою благодарность? Она лекарь?

Ателий наклонил голову набок, как очень умный пес.

— Ты лучше? — сказал он и повторил на варварском языке.

— Можешь сказать ей «спасибо»? — снова спросил Киний. Он произносил слова очень тщательно.

Ателий снова заговорил на чужом языке, потом повернулся к Кинию.

— Я сказал спасибо — для тебя. Хорошо? Хорошо. Много говори по-гречески — мне. — Он рассмеялся. — Может, мне научиться больше греческого.

Киний кивнул и откинулся на груду шкур. Чтобы просто поднять голову, требовались большие усилия.

Заговорила Кам Бакка. Чем дольше она говорила, тем более знакомыми казались ее слова — как на персидском. Потом она сказала кшатра хан — великий царь, и он узнал эти слова. Это почти понимание мешало слушать.

Ателий начал переводить.

— Она говорит: тебе важно искать царя. Скоро. Но скорее тебе говорить с ней. Важнее, интереснее говорить с ней. Она говорит: ты едва не умереть. И она говорит: да, ты помнишь, как едва не умереть?

Киний кивнул.

— Скажи: да, помню.

Услышав его ответ, она кивнула и снова заговорила. Ателий сказал:

— Она говорит: ты войти в реку?

И Киний испугался. Варварская женщина, ее роль женщины-мужчины ему непонятна, и она спрашивает о его сне. Он ничего не ответил.

Она яростно замотала головой. Из широкого рукава вылетела рука, указала на него, и вдруг — греческий, хоть и с ионическим акцентом, вполне понятный:

— Не бойся! Но говори только правду. Ты входил в реку?

Киний кивнул.

Он видел ее, чувствовал вкус пыли.

— Да.

Она кивнула. Откуда-то из-за себя достала маленький барабан, покрытый изображениями крошечных зверей, в основном оленей. Достала кнутик — точь-в-точь детская игрушка, только кнутовище железное, а кнут волосяной. Этим кнутом она начала бить в барабан и запела.

Кинию хотелось уйти. Хотелось выйти из чужой палатки, уйти от чужой женщины-мужчины, хотелось говорить на настоящем греческом. Он был близок к панике. Смотрел на Ателия, своего прокусатора Ателия, в поисках чего-нибудь знакомого и устойчивого.

Она подбросила барабан в воздух и произнесла Длинную фразу. Ателий сказал:

— Она говорит: я найти тебя в реке, принести домой. Только тебе. Только Бакка. Не воин болен… был… болен. — Ателий сражался с языком. Неожиданно он улыбнулся. — …должен жить. Она говорит: это самое важное. Да? Знаешь, что я сказал?

Киний отвернулся, не в силах пробиться сквозь такую варварскую речь.

— Скажи, я благодарю ее.

Он притворился, что спит, и вскоре действительно уснул.

На следующий день он почувствовал себя окрепшим, и его перенесли в другой шатер. Это прояснило сознание, а внешний мир, даже покрытый снегом, приободрил; он увидел множество собак, лошадей, мужчин в шкурах и мехах, женщин в штанах и тяжелых меховых накидках, увешанных золотыми украшениями, в золотых кольцах. Теперь он знал, что лежал в шатре Кам Бакки, а перевели его в особый, поставленный нарочно для него. Там было множество шкур и две золотые лампы, а также меха, ковры, коврики и несколько фракийских плащей. Возглавил процессию Филокл, а все парни собрались и оспаривали друг у друга право нести носилки Киния, поправляли меха, одеяла, приносили ему горячее вино.

Глубоко тронутый, он наслаждался всем этим. Разговор с Кам Баккой теперь казался менее чуждым. Возможно, раньше его еще слегка лихорадило, но сейчас это прошло.

— Я понимаю: вы все ждете, когда я поправлюсь, — сказал он Филоклу.

Остальные вышли и под предводительством Аякса присоединились к уходящим на охоту сакам.

— Да. Царь хочет поговорить с тобой до того, как двинется в путь. Говоря откровенно, я предложил оставить тебя с этими людьми, чтобы я доставил «провожатых» назад в Ольвию, но он считает тебя значительным человеком.

— Благословенны яйца Ареса! Но почему? — фыркнул Киний.

За последние дни его перестали тревожить различные сложности, но теперь все возвращалось: его недовольный наниматель, политические дрязги, город.

— Госпожа Страянка… я упоминал о ней. Она двоюродная сестра царя, хотя у них свои слова для обозначения всех видов и степеней родства.

— Как у персов.

— Совершенно верно. Она двоюродная сестра, а может, приемная дочь сестры, но она, эта наша старая знакомая с равнин, фигура влиятельная. И утверждает, что ты важный человек. Ателий говорит, что это связано с чем-то военным. — Филокл пожал плечами. — Я так понял, что ты убил кого-то важного, а может, просто вовремя? Или — так утверждает Эвмен — ты здесь за кого-то отомстил, и это обеспечивает тебе особое положение.

Киний покачал головой.

— Мы далеко от дома.

Он был взволнован: наша старая знакомая с равнин. Теперь я узнал ее имя. Страянка. Казалось нелепым, что взрослый мужчина радуется такой ерунде, но ему было приятно. И он, как молитву, снова и снова повторял это имя.

Филокл сел на груду шкур. Киний с удивлением понял, что Филокл в кожаных штанах. Это так не по-гречески, так непохоже на спартанца, пусть и в изгнании. Филокл заметил его взгляд и улыбнулся.

— Здесь холодно. И кто-то сделал их для меня — Эвмен говорит, что было бы грубо отказаться. Они теплые. Но натирают.

— Если бы тебя увидели эфоры[50], тебя бы изгнали навсегда.

Киний рассмеялся. В груди болит по-прежнему, но в то же время приятно. Он говорите греком и по-гречески. Скоро жизнь вернется в обычную колею.

Филокл смеялся вместе с ним, потом наклонился.

— Послушай меня, Киний. Здесь кроется больше, чем тебе известно.

Киний кивнул.

— Нет, слушай! Этим людям принадлежит военная власть на равнинах. Им не нужны ни гоплиты, ни стены. Они кочевники и переходят с места на место, когда вздумается. Они здесь власть. Только они могут остановить македонцев на этих равнинах. Или не остановить.

Киний сел.

— С каких пор тебя так волнует, что делает Македония?

Филокл встал.

— Речь не обо мне.

Киний снова лег.

— Нет, о тебе. — Он не мог уловить какую-то мысль, какую-то связь. — Ты хотел быть здесь. И вот ты здесь. Македонцы? А действительно ли они придут сюда? Какое мне дело? Я заблаговременно уведу отряд…

— НЕТ! — Филокл склонился к нему. — Нет, Киний. Останься и сражайся! Этим людям нужно только услышать, что Ольвия и Пантикапей будут сражаться рядом с ними, и тогда они соберут войско. Так говорит Страянка.

Киний покачал головой и медленно сказал:

— Для тебя это много значит, спартанец. Поэтому ты сюда пришел? Заключить союз против Македонии?

— Я пришел повидать мир. Я изгнанник и философ.

— Выродок! Ты лазутчик царей и эфоров. Шпион!

— Ты лжешь! — Филокл запахнул плащ. — Чтоб тебе сгнить в аду, афинянин! В твоей власти делать добро, удержать земли и спасти что-то… ба! Но ты настоящий афинянин — тебе лишь бы сберечь свою шкуру, а остальные пусть сгниют. Неудивительно, что нами правят македонцы.

Он вышел через клапан, сбросив при этом снег с крыши и оставив щель, в которую дул ледяной ветер. От костра повалил дым.

Киний выбрался из-под мехов и добрался до входа. Не так плохо, как он думал, только холодно. Он потянул за тяжелый войлочный клапан, тот встал на место и закрыл проем. На дверь изнутри опустился занавес. Сразу стало теплее. Киний отыскал у постели сушеное мясо и яблочный сидр и жадно принялся глотать — мясо приправлено пряностями, острое, а сидр пахнет Экбатаной. Он выпил все.

Надо помочиться. В шатре он голый, а ничего похожего на кувшин или ночной горшок не видно.

Киний задумался, что заставило его обвинить Филокла, и сам удивился лицемерности своего обвинения. Ему пора помочиться, и нужен кто-нибудь, чтобы помочь. Он подумал, как глупо было враждебно настроить к себе спартанца — и ради чего? Он подозрительно относился к побуждениям спартанца — но так он относился к ним всегда.

— Кому какое дело? — спросил он у клапана. Ему нечего надеть, снаружи холодно, как в аду, а ему нужно помочиться.

Клапан дрогнул, появилась голова Филокла.

Киний с облегчением улыбнулся.

— Извини, — сказал он.

— И ты меня. — Филокл вошел. — Я спорил с очень больным человеком. Почему ты не лежишь под одеялом?

— Мне нужно помочиться, примерно как боевому коню.

Филокл закутал его в два фракийских плаща и вывел на снег. Ноги обожгло холодом, но облегчение от возможности опустошить мочевой пузырь затмило эту боль, а еще через несколько мгновений он снова был в мехах.

Филокл внимательно наблюдал за ним.

— Тебе лучше.

Киний кивнул.

— Верно.

— Хорошо. Я нашел того, кто сделает мои доводы более убедительными. Госпожа Страянка вернется сюда после охоты и сама объяснит тебе положение вещей.

Киний осмотрел шатер.

— Где моя одежда?

— Не глупи: это не сватовство. Думаю, госпожа замужем. Тут дипломатия, а болезнь — твое преимущество. Сиди с бледным видом. К тому же ты редко выглядел лучше. Эвмен скучает по тебе, когда не тоскует по Аяксу.

Киний посмотрел на него и понял, что его поддразнивают.

— Подстриги мне бороду.

— Час назад я был трусом и лжецом.

— Нет, шпионом. Это ты говоришь — лжецом.

В воздухе повисла тень подлинной враждебности, всего несколько слов отделяли обоих от насмешек. Киний сделал знак отвержения зла — точно крестьянин с холмов Аттики.

— Я извинился и снова прошу извинения.

— Не нужно. Я обидчивый выродок. — Филокл отвел взгляд. — Я выродок, Киний. Знаешь, что это означает в Спарте?

Киний покачал головой. Он знал, что это означает в Афинах.

— Это значит, что ты никогда не станешь спартиатом. Побеждай на играх, будь лучшим на уроках, и все равно никакой круг товарищей не примет тебя. Мне казалось, я избавился от бремени этого позора — но, очевидно, принес его с собой.

Киний немного подумал, отпил сидра. Потом сказал:

— Здесь ты не выродок. Прости, что назвал тебя так. Я слишком часто использую это слово. Мне-то легко: кем бы я ни был сегодня, я благородного рождения. Но повторяю: ты не выродок ни здесь, ни в Ольвии. И ни в Томисе, кстати. Пожалуйста, забудь мои слова.

Филокл улыбнулся. Он очень редко так улыбался — никакого сарказма или сомнений, только улыбка.

— Я простил тебя, как только вышел из шатра. — Он рассмеялся. — Простил философ. Спартанцу понадобилась недолгая борьба с собой.

Киний потер лицо.

— А теперь подстриги мне бороду и расчеши волосы.

Филокл ответил:

— Ах ты выродок!

На самом деле она пришла, когда уже давно стемнело. Киний и Филокл скоротали день в беседах, вначале отчасти торопливых, потом спокойных и приятных — говорили на разные темы, иногда просто молчали. Дважды Киний засыпал, а проснувшись, по-прежнему находил Филокла рядом.

Снег наконец совсем прекратился. Об этом сказал Эвмен, вернувшийся с антилопой, которую убил сам копьем; он был горд, как мальчик, впервые прочитавший на память строки Гомера.

— Эти варвары умеют ездить верхом! Мой отец называет их разбойниками, но они скорее кентавры. Я видел их только в городе, пьяными — и мою няню, конечно. Здесь они совсем не такие!

Филокл улыбнулся.

— Мне кажется, ты видишь здесь только особых саков.

— Благородных. Да, знаю. Госпожа… она мчится, как Артемида.

Киний вздрогнул, но тут же понял, что парень имеет в виду богиню. Он сделал знак отвержения — соперничество с Артемидой не доводит до добра. Но его Артемида была отличной наездницей — во многих других отношениях. Он улыбнулся про себя: становишься старым дураком.

Эвмен продолжал:

— Она убила дважды: один раз из лука, второй — копьем. Женщина, господа, представляете? А мужчины невероятно вежливы. Отыскали мою добычу. Я переживал: вдруг промахнулся на глазах у этих варваров.

Киний вслух рассмеялся.

— Я понимаю твои чувства, молодой человек.

Эвмен как будто обиделся.

— Ты, господин? Я видел на ипподроме, как ты метаешь. Но все равно — больше никогда не разрешу отцу называть их разбойниками.

Филокл выпроводил его.

— Думаю, госпожа Страянка отправилась ужинать.

Киний был разочарован.

Он побрился, под мехами на нем был чистый льняной хитон, теперь немного помятый. Но он улыбнулся.

— Ты хороший собеседник.

Филокл покраснел, как юнец.

— Ты мне льстишь.

— Не может быть лучшей похвалы, говорил Сократ. Или Ксенофонт. Один из них. Для воина, — но к чему тебе знать, что думают воины? Ты сам участвовал в войне? Или об этом ты не хочешь говорить? Я не хотел тебя обидеть.

— Один раз с людьми Моливоса[51] против Митилены. Это была моя первая кампания, если не считать обучения.

— Почему ты ушел?

Филокл посмотрел на огонь.

— По многим причинам, — начал он, и тут ткань у входа шевельнулась.

Госпожа Страянка вошла одна, без всякой торжественности, отбросив клапан и закрыв его снова одним ловким движением руки. Войдя, она обошла вокруг костра, подобрала под колени длинную оленью шкуру и одним гибким движением села. Коротко улыбнулась Филоклу.

— Приветствую тебя, человек из Греции. Да взглянут на тебя благосклонно боги.

Она сказала это так хорошо, так бегло, что только позже Киний понял, что она просто заучила фразу наизусть.

Филокл серьезно кивнул, словно разговаривал с матроной богатого дома:

— Приветствую, деспойна.[52]

Киний не мог сдержать улыбку. Лицо то же самое, но не такое свирепое. Те же голубые глаза и смешные густые брови, которые почти сходятся между глаз. Он неучтиво загляделся в ее глаза, а она смотрела на него. Угол ее рта дернулся.

— Приветствую, госпожа.

Не так неуверенно, как он опасался.

— Я желаю… послать… за Ателаксом. Да?

Голос у нее низкий, но очень женственный.

— За Ателаксом? — переспросил Киний.

— За Ателием. Так его здесь зовут.

Филокл открыл клапан шатра и позвал.

Сразу появился Ателий; очевидно, ждал снаружи. Едва он вошел, в шатре что-то изменилось. До сих пор она смотрела на Киния. Но когда у входа показался Ателий, она стала смотреть по сторонам.

— К говорению, — сказал Ателий.

Киний решил нанять в Ольвии учителя, чтобы тот как можно быстрее помог Ателию овладеть склонениями.

Госпожа Страянка говорила негромко и долго. Ателий подождал, пока она совсем не закончит, и задал ей несколько вопросов, а она ему — один. Скиф повернулся к Кинию.

— Она говорит много хорошо для тебя, твой род и как это сказать? Сердце? Храбрый. Она говорит, ты убить большой человек гет. Этот человек убил ее… близкому человеку, дорогому другу. Да? И другое. Другое все хорошо. Потом это — она сожалеть, что взяла с нас дань за равнины. Неприятности для каменных домов, неприятности для лошадиного народа саков. Она говорит: «Ты не сказать Ольвия!», и я говорить: «Ты никогда не спрашивать!», но, по правде сказать, ты сам не говорить мне, или, может, я не понять. Или нет. Да?

Филокл придвинулся ближе.

— Все это я уже слышал. Этот гет, которого ты убил, — он убил кого-то важного для нее. Не родственника. Не мужа. Любовника? Не думаю, что мы узнаем.

Киний кивнул. Похвала за похвалу, если ценишь того, кто ее дает.

— Скажи ей: мне жаль, что она потеряла друга.

Ателий кивнул и заговорил с женщиной. Та тоже кивнула. Она заговорила, потянув себя за тяжелую прядь волос.

— Она говорит: срезала это из-за утраты. Значит, не сейчас — давно, я думаю.

Женщина продолжала говорить, жестикулируя. Теперь одежда на ней была другая, золотого нагрудника не видно, но одеяние тоже украшено темно-синими линиями, узорами от рукава до талии, а в волосах множество золотых монет, которые звенят, когда она движется.

— Теперь она говорит другое. Она говорит, что ты эйрианам. Да? Знаешь это слово?

Киний, польщенный, кивнул. Так персы называют аристократов старинного рода и достойных людей.

— Знаю.

— Она говорит: ты эйрианам и слишком хорош для Ольвии. Она говорит: сюда приходить македонцы. Говорит: македонцы убить отца, брата. Я говорю это — большая битва, десять лун. Годы. Десять лет. Да? Это было летом. Саки сражались с македонцами. Многие убить, многие умереть, никто не победить. Но царь — он убить. Мне… далеко от равнин, мне все равно царь, македонцы, но я это слышать. Большая битва. Большая. Да? Так на так. Ее отец тот царь. И я говорю, не она — она большая женщина, большая она, как я думать с самого начала. Да?

Филокл посмотрел на Страянку и сказал:

— Ты считаешь, что она — дочь царя, убитого в сражении с македонцами. В большой битве десять лет назад. Ты сам здесь не был, но много об этом слышал. И ты считаешь ее очень важной.

— Ты верно, — сказал Ателий. — Для меня — она большая. Да? И она говорит: македонцы идти. Говорит: отряды, и отряды, и отряды идти с македонцами, как трава, как вода в реке. Говорит: новый царь хороший человек, но не сражаться. Или, может, сражаться. Но, если Ольвия сражаться, — царь сражаться. Иначе — нет. Царь уйти в степь, македонцы — войти в Ольвию.

Киний кивнул, показывая, что понял. Он сидел и смотрел на женщину. Та не обращала на это внимания, сосредоточившись на Ателии, и говорила — страстно, размахивая руками, будто сдерживала за узду лошадь. Говорила громко.

Ателий продолжал:

— Она говорит: ты большой человек для Ольвии, ты эйрианам, ты делать для нее. — Хотя Ателий только начал переводить ее самую страстную речь, женщина прислонилась к центральному столбу шатра и уставилась вверх, в отверстие для дыма, ее глаза прикрывали густые ресницы — как будто она не могла смотреть на действие своих слов. Киний понял, что так внимательно смотрит на нее, что почти не слушает перевод ее речи.

— Ты идти, привести Ольвию, заставить Ольвию воевать. Сделать саков великими, сделать Ольвию великой, разбить македонцев, освободить всех. Она говорит еще — всякие слова. И, Киний, ты ей нравишься. Это она не говорить, да? Я говорить так. Маленькие дети за шатром говорить так. Да? Все говорить это. Царь сердиться за это. Так что ты знать: это говорить я. — Ателий улыбался, но он забыл, что женщина немного говорит по-гречески. Стремительно, как стрела, пущенная из лука, она выпрямилась, сердито взглянула на него, стегнула плетью — сильно, Ателий упал — и исчезла за клапаном шатра.

— Ух-ох, — сказал Ателий.

Он неуверенно поднялся, держась за плечо. Потом выглянул из шатра и что-то крикнул. Ответом ему стал поток брани. Громкий, быстрый и достаточно долгий, чтобы Киний и Филокл успели обменяться взглядами.

Киний поморщился.

— Очень по-персидски. Кажется, она только что сказала ему — пусть наестся дерьма. И сдохнет.

Филокл налил себе вина.

— Я счастлив, что твоя интрижка расцветает, но мне нужна твоя голова. Ты понял, что она сказала о македонцах?

Киний продолжал слушать Страянку. Отъезжая, она продолжала браниться неизвестными ему словами. Все они как будто заканчивались на — акс.

— Македонцы? Да, Филокл. Я слушаю. Македонцы идут. Послушай, Филокл, я участвовал в семи походах. Побывал в двух великих сражениях. Я знаю, что приносят македонцы. Слушай меня. Если сюда придет Антипатр, перед нами будут два или три пеших таксиса — половина того, что было у Александра в Азии. У него будет столько фракийцев, скольким он сможет заплатить, и две тысячи гетайров[53] — а это лучшая в мире конница; с ним придут фессалийцы, и греки, и осадные машины. Даже если он пошлет только десятую часть своей силы, благородные варвары и городские гоплиты не продержатся и часа.

Филокл посмотрел на свою чашу с вином и поднял ее. Она была целиком из золота.

— Ты проболел неделю. Я говорил с саками. В основном с Кам Баккой. Она самое близкое местное подобие философа.

— Знахарка? — с улыбкой сказал Киний. — Вчера вечером она меня испугала.

— Она гораздо больше, чем просто знахарка. На самом деле она настолько влиятельна, что ее присутствие здесь важнее присутствия царя. Она немного говорит по-гречески, но — по каким-то своим причинам — редко. Хотел бы я владеть их языком: все, что, как мне кажется, я знаю, пропущено сквозь сито чужого восприятия. Ателий до того боится Кам Бакки, что с трудом переводил для меня ее слова.

— Почему? Признаю, она может испугать…

Киний потерял надежду, что Страянка вернется.

Филокл перебил.

— Ты когда-нибудь бывал в Дельфах? Нет? Жрица Аполлона похожа на Кам Бакку. Она объединяет в себе две священные функции. Она энарей[54] — помнишь Геродота? Энареи жертвуют своей мужественностью, чтобы стать прорицателями. И еще она Бакка — по словам Ателия, самая могущественная Бакка, каких только могут вспомнить.

Киний пытался припомнить, что говорилось в ее шатре.

— А что значит «Бакка»?

— Понятия не имею… Ателий все говорит о ней, и госпожа Страянка… они говорят о ней почтительно, но не рассказывают никаких подробностей. Варвары! — Филокл покачал головой. — Я теряюсь в лабиринте подробностей. Киний, этих людей тысячи. Десятки тысяч.

— И их царь бродит тут со знахаркой и сотней придворных в поисках поддержки маленького городка на берегу Эвксина? Расскажи о чем-нибудь другом.

Филокл выплеснул остатки вина.

— Я из-за тебя обмочусь. Они варвары, Киний. Я не понимаю, какую роль играет их царь, но он не подставное лицо и не азиатский тиран. Насколько я понял, он царь только тогда, когда совершит что-нибудь «царское». В остальное время он вождь своего племени — которого здесь только часть. Его охрана, если угодно.

Киний снова лег.

— Расскажи мне об этом утром. Мне лучше. Утром я намерен проверить, смогу ли ехать верхом.

— Того же хочет Страянка, — сказал Филокл. Он насмешливо улыбнулся. — Готов биться об заклад, какой бы головой ты ни думал.

Едва стало известно, что Киний встал и оделся, его вызвали к царю. Готовый к этому, он надел лучший хитон и хорошие сандалии. Доспехи надевать не стал, как будто еще слишком слаб, чтобы носить тяжести. Снаружи его ждали провожатые — восемь человек ольвийцев в лучших плащах сидели неподвижно, как изваяния. Выглядели они воинами до мозга костей и сопроводили Киния к шатру царя сквозь толпы любопытных саков. Собаки лаяли, дети тыкали в чужаков пальцами. Они пересекли несколько локтей грязного снега. Шатер царя был самым большим, и дверь в него оказалась двойной, ее пришлось открывать сопровождающим.

Внутри было так тепло, что Киний, как только позволил этикет, сбросил плащ. Вокруг огня полукругом сидела дюжина саков. Они сидели скрестив ноги, разговаривали и, когда вошел Киний, сразу встали. В центре стоял юноша, — вернее, молодой человек с густыми светлыми волосами и короткой светлой бородой. Его положение свидетельствовало, что именно он царь, но если исходить из великолепия одежды и обилия золотых украшений, царем мог бы оказаться любой из двенадцати саков.

Справа от царя стояла Страянка. Лицо ее было замкнутым и холодным, она мельком бегло взглянула на Киния, посмотрела на Филокла и перевела взгляд на царя.

За царем стояла Кам Бакка в простом длинном белом плаще, волосы зачесаны наверх и убраны. Она приветственно наклонила голову.

Царь улыбнулся.

— Добро пожаловать, Киний.

В шатре сели, и Киний постарался — неудачно — повторить грациозные движения саков. Вместе с ним вошли Филокл и Эвмен и сели по сторонам на заранее обговоренные места, а Ателий устроился чуть правее, на своего рода «ничейной земле» между обеими группами.

Усевшись, Киний сразу заговорил.

— Благодарю тебя, о царь, за гостеприимство. Ты очень щедр. Я был болен, и твой лекарь излечил меня.

Он внимательно наблюдал за царем. Парень моложе, чем Александр, когда тот переходил Геллеспонт[55], лицо у него мягкое, на нем нет следов трудного жизненного опыта. Широко расставленные глаза говорят о добром нраве, а жесты свидетельствуют о достоинстве. Кинию понравилось то, что он увидел.

Принесли греческое вино в глубоких кувшинах и налили в большую золотую чашу. Из этой чаши царь разливал вино в чаши гостей и передавал им, каждый раз благословляя. Наполнив чашу Киния, он сам отнес ее туда, где сидел Киний.

Киний поднялся, не зная, чего требуют приличия: он не привык, чтобы ему прислуживал кто-нибудь, кроме рабов.

Царь заставил его снова сесть.

— Да пребудет на тебе благословение девяти небесных богов, Киний, — сказал он по-гречески. Говорил он с акцентом, но в целом чисто, хоть и на ионический манер.

Киний взял чашу и отпил вина: он видел, что так делали другие. Вино неразбавленное, настоящее хиосское.[56] Киний отпил, и в его желудке вспыхнул огонь.

Царь снова сел с чашей в руке, совершил возлияние и прочел молитву. Потом наклонился вперед.

— Перейдем к делу, — сказал он. Держался он напористо и в то же время робко, как бывает в молодости. — Будет Ольвия сражаться с македонцами или покорится им?

Киния поразило то, как быстро и без обиняков царь перешел к сути. Он ошибочно находил сходство между саками и персами, и оттого ожидал долгой, церемонной предварительной беседы о пустяках. И сейчас не знал, что ответить.

— Послушай, Киний, мои друзья уже говорили с тобой об этом. — Царь наклонился вперед, пользуясь своим преимуществом. — Как поступит Ольвия?

Киний заметил, что в поисках одобрения царь все время поглядывает на Страянку. Вот как.

— Я не могу говорить от имени Ольвии, господин.

Киний посмотрел царю в глаза. Молодой царь красив — почти как Аякс, курносый варварский нос лишь слегка портит его. Киний стал потягивать вино, выгадывая себе время для размышлений.

— Думаю, архонта вначале нужно убедить, что угроза со стороны македонцев — не выдумки.

Царь кивнул и переглянулся с рослым бородачом слева от себя.

— Так я и думал. Доказательств у меня нет. Позволь задать вопрос иначе: если македонцы выступят, покорится ли им Ольвия?

Киний подозревал, что парень задает вопросы, которые заранее заучил наизусть. Он пожал плечами.

— И опять: нужно спросить архонта. Я не могу говорить от лица Ольвии.

Он поежился: Страянка равнодушно посмотрела на него, а потом с улыбкой повернулась к царю. Вот как.

Царь потеребил бороду. После недолгого молчания он кивнул.

— Я этого ожидал. Поэтому мне придется самому встретиться с архонтом. — Он помолчал. — Будешь моим советником?

Киний медленно кивнул.

— Насколько это в моих силах. Я начальник конницы архонта. Но не его приближенный.

Царь улыбнулся.

— Будь ты из его приспешников, я не стал бы просить у тебя совета. — Он вдруг показался очень зрелым для своих лет; Кинию пришло в голову, что, возможно, он сам составляет свои вопросы, — и не только на греческом языке, но и с греческим сарказмом. — Многие мои советники считают, что мы должны сражаться. Кам Бакка утверждает, что сражаться можно, только если к нам присоединятся Ольвия и Пантикапей. А ты что скажешь?

Легко насмешничать в разговоре с Филоклом. Гораздо труднее, когда говоришь с этим умным молодым человеком.

— Я бы не решился воевать с македонцами.

Страянка резко повернула к нему голову. Прищурилась. Киний заметил, как потемнели ее губы, и как, когда она отвернулась, опустились их уголки.

Кам Бакка что-то сказала. Царь улыбнулся.

— Кам Бакка говорит, что ты служил чудовищу и знаешь его лучше всех присутствующих.

— Какому чудовищу? — переспросил Киний.

— Александру. Кам Бакка называет его чудовищем.

Царь налил себе еще вина.

— Я служил Александру, — согласился Киний. Все посмотрели на него, и он подумал, не попал ли в опасное положение. Взгляды были недружелюбные, только Кам Бакка глядела на него с улыбкой. А Страянка принялась возиться с плетью, чтобы не смотреть ему в глаза.

Киний подумал. «Я служил ему. Я любил его. А сейчас начинаю подозревать, что Кам Бакка права. Он чудовище». Он был смущен, и это чувствовалось по его голосу.

— Македонское войско лучшее в мире. Если Антипатр пошлет сюда Зоприона, тот приведет с собой тысячи копейщиков, легкую конницу фракийцев, лучников — вероятно, пятнадцать тысяч пеших воинов. Сверх того, македонскую и фессалийскую конницу, лучшую в греческом мире. Против них люди Ольвии и Пантикапея и несколько сотен скифов, даже будь каждый из них Ахиллом, вернувшимся с Элизийских полей, не выстоят.

Царь снова погладил бороду и поиграл кольцом — в замешательстве.

— Как по-твоему, сколько всадников я могу вывести в поле, Киний?

Киний не знал, что ответить: варварские цари обязательно преувеличивают численность своих людей. Если он польстит царю и назовет слишком большое число, то сам лишит свои доводы убедительности.

— Не знаю, о царь. Здесь я вижу несколько сотен. Но уверен, что их больше.

Царь рассмеялся. Слова Киния перевели, и все скифы подхватили этот смех. Смеялась даже Страянка.

— Послушай, Киний. Сейчас зима. Трава под снегом, и на равнинах слишком мало дерева для костров. Зимой все племена расходятся своими дорогами в поисках пищи, убежища и дров. Если бы мы держались вместе, лошади сдохли бы от бескормицы, а дичь и близко бы к нам не подходила. Я видел греческие города — был заложником в Пантикапее. Видел, сколько людей вы можете спрятать за стенами, в том числе рабов, которые возделывают поля и готовят пищу. У нас нет рабов. Нет стен. Но весной, если мои военные вожди согласятся, что нужно сразиться, я могу созвать десятки тысяч всадников. Тысяч тридцать. А может, и больше.

Филокл положил руку Кинию на колено.

— Ателий говорит, это правда. Я тоже так считаю. Подумай, прежде чем говорить.

Киний попытался представить себе тридцать тысяч всадников в одном войске.

— Ты сможешь их кормить? — спросил он.

Царь кивнул.

— Какое-то время. А если города будут на моей стороне, то гораздо дольше. Позволь говорить с тобой прямо, Киний. Я могу просто уехать на север в глубь равнин и оставить вас македонцам. Они могут маршировать до следующего снега и не найдут меня. Степи обширны — больше всего остального мира.

Киний глубоко вздохнул, заставив себя забыть о руке на колене и о голубых глазах под темными бровями на другой стороне круга в шатре.

— Если хочешь убедить архонта, докажи, что у тебя есть такая сила.

С тридцатью тысячами мужчин и женщин, которые скачут, как Артемида…

Царь носком обуви указал на большую золотую чашу у своих ног.

— Я не могу показать ему всадников с больших равнин. Но могу показать горы золота. А золото — верный способ смягчить сердца греков; я это видел. Пусть твой архонт задаст себе вопрос: если у царя разбойников столько золота, то почему бы у него не быть тридцати тысячам всадников?

Киний поморщился, услышав слова «царь разбойников», и царь снова рассмеялся.

— Он ведь так нас называет? Разбойниками? Конокрадами? Или еще хуже? Я все это слышал, когда был заложником.

Киний сказал:

— Тогда зачем тебе вообще сражаться? Почему бы просто не уйти на равнины?

Царь откинулся и прижался спиной к настенной вышивке. Вид у него был довольный.

— Ваши города — наше богатство. Мы отправляем туда зерно и покупаем товары, которые нам нравятся. Мы можем обойтись без всего этого — нас ничто не обязывает. Но можем и сразиться за них. — Он поднял руку и качнул ладонью. — Все связано одно с другим. Сражаться за наши сокровища или оставить их? Если я приму верное решение, я буду «хорошим» царем. Если неверное — «плохим». — Он встал. — Ты устал. Когда поедем, я задам тебе еще вопросы. Ты готов отправиться завтра?

Киний тоже встал. Филокл нетерпеливо встал рядом.

— О царь, я готов. С твоего разрешения, я буду сопровождать тебя в Ольвию.

— Да будет так.

На следующий день у Киния слегка кружилась голова, когда он двигался слишком быстро, и доспехи казались непривычно тяжелыми, но к этому он скоро привык. Снег вокруг лагеря лежал глубокими сугробами, а там, где покидали лагерь охотники или собиратели дров, был плотно утоптан. На юге Киний видел большой, черный изгиб реки. Ни следа тропы, по которой они сюда ехали, не осталось.

— Ехать придется медленно, — сказал Киний Аяксу и Эвмену. Филокл сторонился его.

— У всех саков есть смена лошадей.

Эвмен показал туда, где готовился к выходу отряд — царь и десять сопровождающих. На всех, как на царе, было множество золотых украшений. На всех были красные плащи, хотя двух плащей одинакового оттенка красного цвета не было.

Киний поискал Страянку, но не увидел ее. Значит, она не будет сопровождать царя. Он подумал: пришла бы она, если бы он сказал то, что она хотела услышать? Чего именно они с Филоклом ждали от него? Он размышлял о том, какой прием встретит в Ольвии, о том, что его ждут зимние занятия, подготовка богачей и их сынков к службе в коннице, и впервые это показалось ему пустым и бессмысленным делом. Он думал о предложении, которое получил на случай, если его изгонят, и о том, что это может означать.

Он думал о ней и о том, как смотрел на нее царь. Любовница царя? Невеста? Мрачные мысли — такие ревнивые мысли первыми сообщают мужчине, что он влюблен, — теснились в уме Киния, когда рядом оказался Филокл.

— Что, собака съела твой завтрак? — сказан он.

Сам Филокл выглядел довольным, сытым и готовым ко всему.

— Она действительно замужем, братец? — спросил Киний.

Филокл улыбнулся: Киний редко называл его братцем, а ему такое обращение нравилось.

— Нет. Что-то мне подсказывало, что ты обязательно спросишь…

И он громко рассмеялся.

Киний почувствовал, как румянец залил его щеки до самой шеи.

— Смейся, если хочешь, — напряженно сказал он.

Филокл поднял руку.

— Прошу прошения, — сказал он. — Тому, кто сам часто испытывал укол стрелы Эроса, не подобает смеяться. Не замужем, и, как считает Ателий, — глава большого племени этих варваров. Знаменитая воительница.

Киний погладил бороду, глядя на царя и его лошадь и стараясь не встречаться глазами с Филоклом.

— Она — наложница царя?

Филокл подбоченился.

— Ты можешь представить себе эту девушку чьей-нибудь наложницей? — Он улыбнулся. — Я почти решил сказать ей, что ты спрашивал.

Киний повернулся к нему, и Филокл снова рассмеялся.

— Однако тебя задело! — сказал он.

Киний хмыкнул. Потом отвернулся от Филокла, схватил за плечо Эвмена и подъехал к царю.

Тот осматривал копыта своей лошади. Переднюю ее ногу он зажал между коленями, а в зубах держал кривой нож.

— Доброе утро, — сказал он, не вынимая нож.

Киний неловко поклонился: тяжесть доспехов делала его неуклюжим.

— Я не хочу задерживать тебя, господин. Но у нас мало сменных лошадей, и мы не сможем ехать быстро.

Царь поставил ногу коня на землю, дружески похлопал его и начал затягивать подпругу. Кинию по-прежнему непривычно было наблюдать, как царь сам затягивает подпругу. Это мешало ему поверить, что тот же царь способен выставить тридцать тысяч всадников.

Убедившись, что подпруга затянута, царь махнул плетью высокому светловолосому мужчине с огромной бородой, с ног до головы одетому в красное. На совете он сидел слева от царя.

— Матракс, ты мне нужен!

Матракс подъехал на рослом гнедом жеребце. Тучный, с животом, наплывающим на пояс, но руки у него как стволы небольших деревьев, а ноги огромны. Его красная шапка оторочена белым мехом, а от плеч до локтей идут золотые пластинки с изображением поцелуя Афродиты. Они с царем обменялись несколькими словами. Киний был уверен, что прозвучали слова «лошадь» и «снег». Потом оба посмотрели на него. Матракс широко улыбнулся.

— Ты друг царь! — сказал он. — Хороший друг. Царь дает лошадей. Идем! Видеть лошадей, брать.

Киний позвал Ателия, а Эвмену сказал:

— Не хочу быть в долгу за этих лошадей. Скажи, что нам нужно всего несколько запасных.

Эвмен, запинаясь, начал вспоминать слова сакского языка, но царь покачал головой.

— Просто возьми. У меня их еще несколько тысяч. Я хочу одного: быстро ехать и побыстрей покончить с этим. Мои люди будут ждать здесь, и нам предстоит еще долгая поездка на север, когда эта закончится.

Слова дружеские, но тон повелительный. Этот дар из тех, от которых нельзя отказаться.

Киний велел Ателию, уже сидевшему верхом, ехать за Матраксом. Скиф вернулся с вереницей крепких стенных лошадей и двумя большими боевыми конями. Оба были светло-серые, как только что выплавленное железо, с черными полосами вдоль спины.

Киний смотрел, как они подходят, оценивая их размер и силу. Он был так поглощен этими конями, что едва не столкнулся с Кам Баккой. Она крепко взяла его за плечи и посмотрела в глаза. У нее глаза были темные, карие, почти черные даже при блеске снега. Она заговорила, почти запела. Царь подошел и остановился рядом.

— Она говорит: «Не пытайся пересечь реку без моей помощи».

Царь удивленно вскинул брови. Прорицательница улыбнулась, все еще держа Киния за плечи, и он заглянул в ее карие глаза — глубоко, туда, где ждут сны и в темноте растет дерево…

Но вот он снова стоит на снегу, а она говорит:

— Ты не должен уезжать, не поговорив с моей племянницей, — на чистом греческом.

Царь повернулся и посмотрел на нее — орлиный поворот головы, орлиный взгляд. Киний это заметил.

Но прорицательница не обращала внимания на царя. Она протянула руку и прикрепила к уздечке лошади Киния амулет. Уздечка простая, всего-навсего полоска кожи с бронзовыми удилами. Хорошая сбруя и боевой конь — в безопасности, в Ольвии. Амулет железный — лук со стрелой.

— Он меня согреет? — с улыбкой спросил Киний.

Царь нахмурился.

— Не шути с Кам Баккой. Она не продает свои амулеты, но счастлив тот, кому она дает их. Какую реку ты можешь пересечь без нее?

— Мне снилась река, — ответил Киний.

Смотрел он на Страянку, которая стояла на грязном снегу у царского шатра, отдавая распоряжения людям, загружавшим повозку. Киний снова посмотрел на царя. У того в глазах была осторожность, лицо замкнутое.

— Она говорит: «В следующий раз тебе приснится дерево. Не поднимайся на него без меня». — Царь потер подбородок, не умея по молодости скрыть свой гнев, но Киний не понимал, из-за чего он сердится. — Так говорит прорицательница, Киний. Ты что, тоже Бакка?

Киний сделал знак отвержения.

— Нет. Я простой конник. Филокл — философ.

Его отказ, очевидно, был переведен, потому что Кам Бакка что-то сердито сказала, а потом, явно смягчившись, погладила его по голове, как ребенка.

— Она говорит: тот, кто читает стихи, хороший человек, но она никогда не видела его и он не идет вдоль реки. И еще говорит, — царь помолчал, прищурился, — что тебе придется решать, куда бы ты ни повернул. Я думаю, она говорит о войне с Македонией. — Кам Бакка легко шлепнула царя по плечу. — А мне говорит, что не моего это ума дело, я только ее рот. — Царь снова нахмурился, отроческая капризность боролась с врожденным добродушием. Какому сатрапу, какому царю царей могли так приказывать его же люди?

Царь начал собирать свое оружие: тяжелый колчан, в который помещаются лук и стрелы, — горит[57]; короткий меч в тяжелых ножнах на сложно разукрашенном поясе; ведро с копьями, которое крепится к седлу. Кам Бакка снова потрепала Киния по голове, потом взяла за плечи и развернула так, чтобы он смотрел в сторону госпожи Страянки.

Страянка поймала его взгляд и отвернулась. Ее равнодушие было чуточку неестественным: молодой человек принял бы ее действия за полное неприятие, однако Киний повидал мир и понял, что на самом деле она хочет его внимания. И не мог не улыбнуться, направляясь к ней. Переводчика с ним не было, но, учитывая последний случай с переводчиком, так даже лучше.

Когда он приблизился к Страянке, она приветственно протянула руку.

Повинуясь порыву, он снял с плаща пряжку с головой Горгоны и положил ей в ладонь. Рука у нее была теплее, чем у него, с грубыми мозолями на ладони и бархатно-гладкая на тыльной стороне, чего он не помнил; этот контраст между жесткой ладонью, которая владеет мечом, и мягкой тыльной стороной напомнил ему стихи или первый весенний цветок, — одобрение, удивление, благоговение.

Вначале она не смотрела ему в глаза — но и не отвергала его прикосновение. Через плечо отдала приказ, потом посмотрела на застежку, улыбнулась и взглянула на Киния. Она выше, чем ему казалось. Глаза у нее — карие крапины посреди лазури, почти на одном уровне с его глазами.

— Иди с богами, Ки-ни-ий, — сказала она. Снова посмотрела на голову Горгоны — прекрасная работа афинского мастера — и улыбнулась. Он чувствовал ее запах, запах древесного дыма и кожи. Ее волосы нуждались в мытье. Кинию хотелось поцеловать ее. Он не думал, что это хорошая мысль, но желание было так сильно, что он отступил на шаг, чтобы тело его не выдало.

Она вложила ему в руку свою плеть. Повторила:

— Иди с богами. — И отвернулась, сразу заговорив с человеком, который нес груду овчин.

Сев верхом, Киний стал разглядывать плеть. Он раньше никогда не пользовался кнутом и презирал его, как орудие горе-наездника. У этой плети рукоять была сделана из чего-то очень твердого, но гибкого. Он чувствовал, как она движется под его рукой. В гибкую сердцевину были вделаны перемежающиеся кожаные и золотые кольца. На коже изображения мужчин и женщин, которые вместе охотятся верхом, эти картины покрывали рукоять от крупного агата на верхушке до собственно хлыста. Прекрасная вещь; слишком тяжела, чтобы бить лошадь, но годится, чтобы показывать, и очень удобное оружие. Он несколько раз согнул хлыст. За ним садились верхом его молодые люди. После недели езды с саками им это давалось лучше, и сегодня все были в панцирях, шлемах и плащах. Поигрывая плетью, Киний занял место во главе.

Аякс приветствовал его. Он уже стал опытным гиперетом — люди аккуратно построились. Киний ответил на приветствие.

— Из тебя вышел отличный воин, Аякс, — сказал он. — Мне будет жаль, когда ты уедешь домой, жениться на богачке и торговать.

Аякс ослепительно улыбнулся.

— Господин, ты когда-нибудь хвалишь без того, чтобы у твоих слов оказалось жало?

Киний снова согнул плеть.

— Да. — Он улыбнулся Клиоменеду. — Клио, сегодня ты выглядишь взрослым. — И обратился ко всем: — Господа, готовы к трудному переходу? Царь намерен проделать путь в два дня. Это означает: по десять часов в седле. Не могу допустить, чтобы кто-нибудь отстал. Все готовы?

— Да! — закричали все.

Саки прервали свои занятия и посмотрели на них. Потом снова занялись приготовлениями.

Подъехал Филокл на одном из сакских боевых коней — отличном животном, с мощными мышцами.

— Эту лошадь дал мне царь. Должен сказать, он щедр. — Он осмотрелся и прошептал: — И не самый большой твой поклонник, Киний.

Киний приподнял бровь.

Филокл развел руки и опустил голову — универсальный греческий жест, означающий: «Умолкаю».

Киний покачал головой и вернулся к злобе дня.

— Я не смог найти такую крупную лошадь. Превосходное животное, Филокл. Не слишком утомляй его в снегу.

— Ба, ты уже сделал из меня кентавра, Киний. — Филокл широко улыбнулся. — Если не сотрешь с лица эту глупую блаженную улыбку, люди могут подумать, что ты счастлив.

Киний посмотрел на спартанца, потом снова осмотрел его лошадь.

— Тебе стоит крепче затянуть подпругу. — Он сошел на землю, наклонился под ногами Филокла и сам затянул подпругу. — И туже скатай плащ. Дай-ка его мне.

Филокл пожал плечами.

— Это для меня всегда делает Никий.

— Позор ему. И тебе тоже.

Киний разложил плащ на широкой спине коня, который, увидев уголком черного глаза развевающийся на ветру плащ, подался чуть в сторону. Киний сложил плащ, туго свернул его и привязал к сакскому седлу с высокой спинкой.

— В пехоте мы просто надеваем эти проклятые штуки.

— Привяжи его так, за седлом, и у тебя будет на что опереться задом, когда устанешь.

Киний смотрел на сакское седло Филокла. Спинка гораздо шире, чем у греческого. Большинство греков довольствуются чепраком. Он снова сел верхом и взял узду.

— Отличный хлыст, — сказал Филокл. — Он не от царя.

— Филокл, — предостерег Киний и положил руку на сбрую его коня.

С другой стороны подъехал царь и помешал ему договорить.

— Мы готовы, если готовы вы, — коротко сказал он.

— В каком порядке нам ехать?

Киний посмотрел на своих послушных греков и на толпу сакских всадников. Все они красовались перед женщинами и детьми, выделывая курбеты и поднимая лошадей на дыбы. Двое уже начали гонку, в лучах раннего солнца из-под копыт их лошадей летел снег.

Молодой царь пожал плечами.

— Я думал на всякий случай послать вперед пару всадников, как поступает всякий благоразумный военачальник. И потом, поскольку это мирный поход, мы с тобой могли бы ехать рядом, возможно, в обществе разговорчивого спартанца. Я буду упражняться в греческом, Филокл лучше узнает мою землю, а я научу тебя пользоваться сакской плетью. — Он показал на хлыст в руке Киния. — Эта мне знакома, — сказал он с греческим сарказмом.

— Как прикажешь, господин, — ответил Киний.

Он поднял руку.

— Вперед, — сказал царь по-гречески, и потом: — Фера!

Болезнь почти покинула его тело, хвала смертоносному лучнику Аполлону, чья стрела пролетела мимо, и Кам Бакке, которая спасла его, — кашель почти не беспокоил Киния. Несмотря на холод и глубокий снег на равнине, возвращение в город было приятным, потому что люди царя оказались хорошими спутниками, а парни из Ольвии все больше походили на воинов. Все два дня Кинию не о чем было беспокоиться. Люди царя выбирали места для лагеря и быстро воздвигали два войлочных шатра, которые везли в двух повозках с остальной поклажей. Киний ехал и разговаривал, а ненадолго оставаясь в одиночестве, думал о Страянке. Если между ним и царем и возникла холодность, она исчезла после того, как они покинули основной лагерь.

Праздник кончился в сорока стадиях от Ольвии.

— Мы видели дозор! — крикнул юный Кир, как только подъехал достаточно близко, чтобы его услышали.

Он осадил лошадь, провел ее по дуге перед царем и запоздало приветствовал их.

Киний внешне спокойно ждал, пока молодой человек не остановил коня перед ними.

— Четыре человека, все на хороших лошадях. Ателий говорит, что это твои люди из города. — Кир как будто бы слегка расстроился. — Я сам их не видел. Видел Ателий. Он сейчас следит за ними.

Киний повернулся к царю.

— Если Ателий их видел, значит, они видели его. Скоро будут здесь.

И тут же на ближайшей гряде показались и начали быстрый спуск два всадника.

Даже через всю заснеженную равнину Киний узнал Никия по развороту плеч и по тому, как он едет; увидев своего гиперета, скачущего по склону к отряду царя, он сразу встревожился.

— Этот человек — хороший наездник, — сказал рядом с ним царь.

— Он всю жизнь провел в седле, — ответил Киний.

И закашлялся.

— Сторожить зимние дороги — трудная задача, — сказал царь. Он задумчиво потянул себя за бороду.

Никий подъехал быстрым шагом и приветствовал их.

— Гиппарх, приветствую тебя, — церемонно сказал он.

Киний ответил на приветствие и обнял его.

— Тебе лучше, — сказал он.

Никий улыбнулся.

— Милостью богов и вопреки многочисленным снадобьям Диодора я родился заново. — Тут он как будто заметил, что они не одни. — Прошу прощения, господин.

Кинию, уже привыкшему к отсутствию излишней церемонности у саков, пришлось заставить себя вспомнить, что он грек.

— Царь саков — мой друг и гиперет Никий. Как и я, афинянин.

Царь протянул правую руку, и Никий сжал ее.

— Для меня это большая честь, царь царей.

— Я не царь царей, — ответил Сатракс. — Я царь Асагты. — Его глаза сузились. — Но со временем собираюсь стать царем царей.

Никий переводил взгляд со своего гиппарха на царя варваров.

Киний понял его нерешительность и плетью, которая уже стала его частью, сделал царю знак.

— О царь, у Никия есть сведения, предназначенные только для моих ушей. Разреши нам с ним немного отъехать.

Сатракс в ответ взмахнул плетью. Таков обычай саков — они разговаривают с помощью своих хлыстов.

— Пожалуйста, — позволил он.

— Он мне нравится, — сказал Никий, как только они отъехали за пределы слышимости. — В нем нет ничего персидского. Но клянусь замерзшими яйцами Ареса, как он молод!

— Не так, как выглядит. Что, во имя Аида, заставило тебя морозить волосы в снегу?

Они быстрым шагом двигались в сторону от колонны, движения лошади делали речь Киния прерывистой.

Никий молчал, пока они оба не поднялись на невысокую гряду. Под ними, запряженные двойными упряжками быков, катили тяжелые повозки царя.

— Ты должен был вернуться через три дня, самое позднее — через неделю. — Никий огляделся. — Городское собрание не утвердило налоги архонта. И сейчас у нас неприятности. Ничего существенного — пока. Но, когда ты не вернулся, люди заговорили. От этих неприятностей можно избавиться за час после твоего въезда в ворота. Многие богатые землевладельцы не досчитались сыновей — их увел Клеомен. Поэтому мы с Диодором решили выслать дозор искать тебя. Это было три дня назад. — Никий выглядел так, словно у него камень с плеч свалился. — Почему ты так запоздал? В городе пустили слух, что тебя убили варвары. А кое-кто поговаривает, что архонт не позволит вам с молодыми людьми вернуться, пока… пока собрание не утвердит налоги.

— Кто? — спросил Киний. — Кто так говорит?

— Диодор собирался узнать, когда я выехал в дозор. — Никий пожал плечами. — Но, думаю, это на совести архонта.

— Ты получил разрешение искать меня?

Киний помахал, привлекая внимание царя.

— Это как-то ускользнуло от меня.

Никий изобразил раскаяние.

Киний вздохнул. Он наслаждался днями на равнинах, когда не нужно было командовать никем, кроме нескольких многообещающих молодых людей. Но сейчас почувствовал, как заботы Никия легли на его плечи. Он сжал коленями бока лошади, и лошадь, одна из подаренных царем, послушно пошла вниз с холма к колонне.

— Как остальные? — спросил Киний.

— Хорошо. Скучают. Все рвались добровольцами в этот дозор. Диодор запретил всем покидать гимнасий и ипподром до твоего возвращения. — Никий усмехнулся. — Мы купили несколько шлюх. А Диодор заплатил за услуги гетеры.

Киний мысленно поздравил Диодора.

— Откуда они взялись? — спросил он. Они приближались к царю и Матраксу, которые смеялись с Аяксом и Эвменом.

Никий отвел взгляд.

— Да отовсюду, — уклончиво ответил он.

Киний про себя постановил выяснить это самостоятельно и приветствовал царя.

— О царь, меня требуют в город.

Аякс уступил место, и Киний подвел лошадь к царю.

Матракс кивнул.

— Тогда поехали быстрей, — и пустил лошадь галопом. Все скифы в отряде последовали его примеру, и грекам пришлось их догонять.

Впервые Киний увидел все, на что были способны скифские всадники. Галопом скакали целый час, потом все сменили лошадей и двинулись дальше. При таком аллюре конный отряд греков вышел бы из строя за два часа, но скифы, располагая табуном запасных лошадей и неисчерпаемой энергией, мчались галопом три часа кряду, остановившись лишь раз, выпить неразбавленного вина и помочиться в снег. Повозки и половина отряда, передвигавшегося со скоростью быков, остались позади. Солнце не дошло до горизонта на три кулака, а они уже миновали межевую канаву, отмечающую владения города, и поехали по полям греческих и синдских крестьян.

— Достаточно ли быстро мы едем, Киний? — спросил царь, сдерживая лошадь. — Не хотелось бы загонять лошадей.

Кинию чудилось, что по ногам льется расплавленный свинец. Парни из Ольвии не отставали, но как только отряд остановился, спешились и принялись растирать ноги. От лошадей шел пар.

Саки только достали мехи с вином и выпили. Варвар Матракс рядом с царем не сходя с лошади расстегнул штаны и помочился в снег. Лошадь тоже.

Киний подъехал к своим людям.

— Осталось десять стадиев, друзья. Давайте завершим поход так же бодро, как начали. Спина прямая, посадка глубокая, копье в руке. Никий?

Даже гиперет после трех часов скачки выглядел усталым.

— Господин?

— Проверь их упряжь. Думаю, надо надеть шлемы. Внимательней!

Он вернулся к лошадям и сменил свою на боевого коня, который как будто был рад встрече. Сам Киний не очень хорошо себя чувствовал, но достал из мешка промерзший шлем, надел и сдвинул его на затылок. Подъехал Эвмен и дал ему копье.

Матракс поехал рядом.

— Царь спрашивать — чего бояться?

За время поездки Киний немного узнал Матракса. Родственник Страянки, немного говорит по-гречески. Как будто бы управляющий царя и его близкий друг, несмотря на разницу в возрасте. Матракс — воин в расцвете сил или недавно миновал эту пору расцвета. Киний подозревал, что он военачальник паря.

— Я скажу царю. Пошли.

Киний теперь немного владел сакским языком сверх известных ему родственных персидских слов, но научился объясняться с теми саками, которые немного владели греческим.

Рядом с царем сидел на лошади Ателий.

— Я был к городским воротам. И назад, — сказал он. И протянул стрелу. — Это приветствие.

Киний подъехал к отряду с царем во главе.

— О царь, я могу объяснить. Город в смятении. Я задержался, и Никий сообщил мне, что прошел слух, будто меня убили. На равнинах.

Сатракс внимательно посмотрел на него.

— Но все твои люди вооружены.

— Для внушительности, господин. Только для внушительности.

Матракс быстро заговорил по-сакски, остальные воины-саки одобрительно загомонили. Дикаракс, благородный сак примерно одних лег с царем, что-то сказал, и Матракс ответил ему, явно соглашаясь. Царь кивнул и повернулся к Кинию.

— Мы подождем здесь повозки. Будь добр, пошли своего человека, чтобы получить разрешение у землевладельца. Мы разобьем лагерь у первого поворота реки, где устраивают конский рынок.

Киний посмотрел на быстро заходящее солнце.

— Я думал взять тебя в город.

— Лучше поезжай вперед. Дикаракс и Матракс согласны: толпу разбойников вроде нас могут встретить неласково. — Он сжал руку Киния. — Ты, кажется, встревожен, друг. Поезжай, а утром возвращайся. По правде говоря, мы тоже тревожимся из-за твоего города. Думаю, нам лучше остановиться лагерем в снегу.

Киний покачал головой.

— Ты устыдил меня, о царь. Но сердце подсказывает мне, что ты принял мудрое решение. Жди меня утром. — Он подъехал к своим людям. — Ближе ко мне, — приказал он, и они собрались тесной группой. — Царь заночует здесь. В городе неспокойно. Какие-то глупцы распространили слух, что все мы убиты. Мы едем в город, но царю нужен человек, который обеспечил бы миролюбие крестьян. Помните: для них он опасный разбойник.

Он видел, что его поняли сразу. Молодцы — и за две недели на равнинах все заметно повзрослели. Он продолжал:

— Нужен доброволец, который проведет с ними еще одну ночь на снегу. — Сразу помахал рукой Ателий, но Киний сказал: — Предпочитаю кого-нибудь из граждан города.

Добровольцами вызвались все. На Киния это произвело впечатление.

— Эвмен. И Клио. Благодарю вас. Сделайте вот что: объезжайте всех крестьян в десяти стадиях отсюда, расскажите им, кто ночует у излучины реки и почему. Возьмите всех своих рабов. Вы должны произвести впечатление. И ничего не берите у крестьян.

Эвмен как будто сразу стал взрослее.

— Да, господин. Это поместье и следующее принадлежат отцу Клио. Едва ли у нас будут неприятности.

Клио, повзрослевший больше остальных, приложил руку к груди.

— Будет исполнено, господин. Пожалуйста, скажи отцу, что я в имении Гратиса.

Киний указал тяжелой плетью на Ателия.

— Останешься с ними. Помоги им переводить. Убедись, что за все заплачено. И оставайся трезвым. Если я не вернусь рано утром, будьте начеку. Вернусь, как только смогу. — Он пожал всем троим руки. Наконец обратился к Эвмену: — Ты старший.

Эвмен довольно покраснел.

— Спасибо, господин.

— Поблагодаришь, когда снова меня увидишь.

За ним Аякс строил остальных греков. Никий притворялся простым воином, предоставив Аяксу быть гиперетом — молодой человек был им прошедшие две недели. Два сиракузянина: Антигон и Андроник, — приехавшие с Никием, встали в строй и тоже позволили Аяксу распоряжаться.

Пока Аякс проверял упряжь и вооружение, Киний подъехал к Филоклу.

— Ты оставляешь двух парней заложниками, — сказал Филокл.

— Ничего страшного, — ответил Киний. — Они славно проведут время, зато царь и его люди не подумают, что мы бросили их посреди толпы испуганных синдских крестьян.

Спартанец пожал плечами.

— Тебя тревожат намерения архонта.

Киний кивнул.

Филокл плюнул в снег.

— Из Аякса вышел хороший гиперет.

— У него хорошие учителя.

Киний боялся, как бы их появление в доспехах и с оружием не испугало стражу и не вызвало какие-нибудь действия, но менять что-то было уже поздно. Кости брошены.

— Аякс, мы готовы к выезду?

Аякс поднес кулак к нагруднику.

— Когда прикажешь, господин.

В дороге Киний молился Гермесу и Аполлону, просил их сохранить мир. Ему было тревожно: неужели тиран какими-то своими поступками или словами мог вызвать такой страх и гнев, что гражданин города выстрелил в Ателия? Еще его беспокоили намерения архонта относительно саков. И относительно ею, Киния, людей.

Довольно оснований для тревоги!

Красное солнце садилось за городом, когда, бряцая оружием и звеня сбруей, колонна спускалась с холмов к полуострову. Крестьяне, рабы и землевладельцы, несмотря на холод, стояли вдоль края полей: новость распространялась с быстротой молнии. Когда колонна приблизилась к поселениям под городскими стенами, улицы были полны людей в плащах и накидках.

Киний опасался недоразумений, несчастных случаев, не исключал возможность нападения и проклинал свое воображение. Он не знал, чего боится, но боялся. Он повернулся к Никию.

— У тебя самый зычный голос — поезжай вперед и объявляй о нас, сначала толпе, потом страже у ворот. Объявляй, что возвращается посольство к царю Ассегаты, гиппарх и городские гиппеи. Понял?

Никий кивнул и послал лошадь вперед.

Киний повернулся к едущему рядом Аяксу.

— Пусть лошади идут медленно, как в храмовой процессии. Но, Аякс — прикажи всем внимательно наблюдать за толпой и крышами. Антигон, следи за тылом.

Они медленно ехали через пригород. Впереди от ворот долетал голос Никия.

— Знаете пеан Аполлону? — спросил Никий. — Пятеро парней кивнули. — Пойте! — приказал он.

Их было всего двенадцать, но выглядели они прекрасно, юные голоса разносились далеко, и еще до того как они вступили в последнюю узкую грязную улицу, толпа подхватила пеан. Звучали приветствия.

Главные ворота были открыты, и Киний возблагодарил Зевса. За воротами вдоль дороги двумя рядами стояли наемники Мемнона. Его второй военачальник, Ликург, приветственно потряс копьем. Страхи Киния начали рассеиваться. Он ответил на приветствие.

Подъехал Никий.

— Мемнон хочет поговорить с тобой, как только тебе будет удобно. С глазу на глаз.

Киний продолжал наблюдать за толпой, которая за городскими стенами стала еще больше.

— Это не к добру.

— Я раздал несколько оболов мальчишкам и послал их по домам наших парней. Так что их родители уже знают, — сказал Никий.

— Спасибо, — ответил Киний.

Толпа была густая, а улицы и в лучшие времена — слишком узкие. Маленькой колонне пришлось перестроиться в цепочку и следить, чтобы под копыта лошадей не попали дети. Киний с праздника Аполлона не видел в городе столько народу; надвигающаяся ночь и узкие улицы делали это сборище зловещим.

Киний снова осмотрел дома. На плоских крышах видны люди, но они как будто вышли поглазеть.

— Почему нас встречают как героев? — спросил Киний.

Никий хмыкнул и пожал плечами.

— На улицах болтают, что ты свергнешь архонта, — сказал он. И когда Киний удивленно повернулся к нему, снова пожал плечами. — Не вини вестника, но я часто это слышал. Ты у всех на устах.

— Да защитит меня Афина, — пробормотал Киний. Проезжая по улицам, они старались наблюдать за толпой и за крышами. Сохраняли осторожность.

Как будто бы ничего не происходило. Проехав в ворота ипподрома, они увидели небольшое собрание — богатые граждане, многие в доспехах. И остальные люди Киния, все в панцирях, с оружием, во главе — Клит и Диодор.

Диодор обрадовался, увидев Киния. Они обменялись рукопожатием, и Диодор знаком приказал собравшимся спешиться. Клит печально улыбнулся.

— Наверно, мы похожи на всполошенных кур, — сказал он. Снял шлем и отдал сыну Левкону.

Отцы обнимали сыновей. Юный Кир спешился и уже восхищал обступивших его кольцом родственниц рассказом о своих приключениях. Софокл обнимал отца, и отчетливо слышалось, эхом отдаваясь от каменных сидений над ними, слово «амазонка».

Был здесь и Никомед — верхом на великолепной лошади и в нагруднике, который стоил больше всего имущества Киния. Он сухо улыбнулся Кинию.

Киний чувствовал: что-то — что-то — вот-вот взорвется. Все эти люди — верхом и вооружены, а снаружи темная ночь.

— Во имя Аида, что здесь творится? — спросил он у Диодора.

Диодор расстегнул ремень под подбородком.

— Аид и творится, Киний. Архонт не получил свои налоги — пока не получил. А кое-какие решения собрание приняло без одобрения архонта.

— Какие?

Киний наблюдал за всадниками. Их сходка, вероятно, незаконна, а это может иметь серьезные последствия. Он вспомнил, что завтра должен состояться назначенный им сбор. И едва не прослушал ответ Диодора.

— Повтори!

— Собрание назначило тебя гиппархом, — сказал Диодор. — Предложение внес Клит. Были возражения, но предложение прошло. Мне нужно поговорить с тобой.

— Позже… — Киний улыбался. Он был рад, что законно стал гиппархом. — Мне нужно узаконить это собрание вооруженных людей. Прежде чем архонт истолкует это неверно.

Восемьдесят лет назад в Афинах конница захватила власть в городе. А началось все со сбора всадников, представителей богатых горожан. Последствия этого бунта аристократов до сих пор сказываются на каждом афинском собрании.

— Или верно, — подхватил Диодор. Он знал историю Афин не хуже Киния — вероятно, даже лучше. Его дед был одним из вождей переворота.

Киний сердито посмотрел на него.

— Даже не предполагай этого, друг.

Диодор поднял руку, снимая с себя ответственность.

— Слухи, слухи, — сказал он.

Киний подъехал к собравшимся всадникам.

— Поскольку все мы собрались и поскольку я вижу многих из тех, кто был на сборе, давайте проведем быстрый смотр. Никий!

Киний махнул плетью. Никий, казалось, колебался.

Голос Киния стал жестче.

— Действуй! — приказал он.

Никий набрал полную грудь воздуха и взревел. Его голос прозвучал, как труба, и ипподром стих.

— Гиппеи, собраться! — прогремел он.

Парни, которые выезжали на равнины, стеная и жалуясь, разом оставили отцов и родственников и прошли к своим боевым коням. Юному Киру с трудом удалось сесть верхом.

Никомед поднял бровь и покачал головой, но надвинул шлем на старательно умащенные маслом кудри и занял указанное место. Так же поступили остальные. Левкон передал отцу шлем, который держал в руках, и, размахивая палицей, присоединился к Никию. Тот строил горожан в ряды. Киний видел, как на краю толпы Клеомен, отец Эвмена, взял шлем у стоявшего рядом рослого, светловолосого раба — жест был гневный.

Аякс начал помогать Левкону и Никию, и к тому времени как городские рабы зажгли у ворот факелы, все войско собралось и было верхом. Не меньше сотни всадников.

Киний посмотрел на них: слишком мало, чтобы захватить город, но довольно, чтобы думать об этом. Поистине неприятности — и власть. Он подъехал, остановился лицом к ним и возвысил голос:

— Кажется, я назначал упражнения на завтра, но благодарю всех, кто сегодня вечером проявил мужество. Те, кто был со мной на равнинах: все молодцы. Отцы могут гордиться вами. И, несмотря на всю вашу усталость, господа, завтра день упражнений, сбор через три часа после восхода солнца. Все свободны!

Несколько мгновений все сидели неподвижно. Потом кто-то приветственно крикнул, и крик подхватили. В следующий миг собрание начало расходиться.

Несколько отцов подъехали, чтобы пожать ему руку, а с десяток граждан поздравили с назначением. Все казалось обычным. Киний увидел Клеомена с рабом-галлом и подъехал к нему, чтобы сказать, где его сын.

Клеомен, представитель старшего поколения, носил густую бороду. Борода и темнота мешали понять, что выражает его лицо.

— Ты отсутствовал дольше, чем мы ожидали, — осторожно сказал он.

— Только моя вина. Я тяжело болел. Хвала Аполлону, ни в одного из парней такая стрела не попала. И саки отнеслись к нам очень хорошо. — Киний заговорил громче, чтобы слышали другие отцы. На краю освещенного факелами пространства он видел Патрокла, отца Клио. Ему Киний сказал: — Сын шлет тебе привет и сообщает, что они в поместье Гратиса. Он взял на себя смелость разместить там царя саков с его людьми.

Облегчение Патрокла было совершенно очевидно.

— Спасибо за твои слова, гиппарх. Я пошлю туда раба — хочу удостовериться, что разбойников… вернее, саков хорошо примут.

Клеомен коротко кивнул:

— Значит, ты предпочел оставить моего сына с варварами. Очень любезно.

Он развязал ремни нагрудника и передал его светловолосому рабу, который бесстрастно стоял рядом — тяжесть доспехов его не беспокоила. Даже в свете факелов Киний видел, что лицо раба покрыто сплошной татуировкой.

— Твой сын вызвался сам, — сказал Киний, сдерживаясь.

— Ну конечно, — ответил Клеомен.

Диодор по-прежнему держался рядом с Кинием, но, заметив у ворот дворцового раба в сопровождении двух факельщиков, тот отъехал. Киний узнал управителя архонта, перса Кира. Он намеревался смягчить Клеомена и пробудить в нем доверие, но лицо у того в свете факелов было замкнутое и сердитое. Киний пожал плечами и направился к Киру, несмотря на боль в коленях и икрах.

— Приветствую тебя, Кир, — сказал Киний.

— Моему господину угодно, чтобы ты посетил его, — ответил Кир, не поднимая глаз.

Киний очень устал, в свете факелов трудно было что бы то ни было разглядеть, но ему показалось, что все три раба испуганы.

Он спешился.

— Кир, скажи архонту, что я вскоре появлюсь у него. Он должен понять: я был на равнинах и сегодня с самого утра в пути. Прошу разрешения побывать в бане.

Кир поднял голову.

— Ты придешь?

Киний приподнял бровь.

— Конечно, приду. Что за глупость?

Кир отошел от двух других рабов.

— По городу ходят слухи… слухи, будто ты намерен… захватить город. — Его взгляд устремился к скоплению всадников, все еще стоявших на краю ипподрома, и уперся во всадника на лучшей лошади и в самом дорогом плаще. — Или таково намерение Никомеда, — сказал Кир, глядя в глаза Кинию.

— Ты своими ушами слышал, что я их распустил, — сказал Киний. Что, во имя Стигийского потока, здесь творится?[58] Киний задумался, и многое из происходящего стало ему понятно. Все складывалось так, как он опасался. Тиран боится гиппеев. Тиран боится его. Вот главная причина.

Он вздохнул, жалея потраченное зря время и себя, усталого.

— Приду немедленно. Пусть твой хозяин не думает, что я готовлю заговор.

Кир пристально посмотрел на него.

— Архонт выше всего ценит верность, гиппарх. На твоем месте я бы поторопился. Или не пришел бы вовсе.

Он быстро повернулся и запахнул плащ, оставив после себя острый аромат благовоний.

Киний спешился и отдал лошадь Диодору.

— Скоро вернусь, — сказал он.

— Не ходи, — сказал Диодор. — Или отправляйся утром с каким-нибудь свидетелем. Когда улицы будут людными. — Он оглянулся, будто боялся, что его подслушают. — Клеомен на собрании голосовал против тебя. Он считает, что в отместку ты оставил его сына заложником у варваров.

— Я понял это по его голосу, — ответил Киний. — Клянусь Зевсом, отцом всех богов, этот человек глуп! — Киний остановился и выругался. Это не вина жеребца, — он похлопал коня по крупу. — Неужели все так плохо?

— Гораздо хуже. С самого собрания архонт во всех видит заговорщиков. Даже в Мемноне. — Диодор схватил Киния за плечо. — Я серьезно. Иди утром. Даже надушенный мидиец так сказал, если ты понял его слова так же, как я. — Диодор оглянулся: — У Никомеда есть раб, Леон. Ты его видел?

Киний кивнул.

— На него напали. Он говорит, это были кельты — возможно, из личной стражи архонта. Он сбежал. С тех пор Никомед настаивает на действиях.

— Аид! — воскликнул Киний. — Я не боюсь архонта, и сейчас происходит слишком многое, чтобы я ждал утра. Ты не слышал мои новости, а у меня нет времени рассказывать. Македонцы идут — идут сюда. Антипатр хочет прибрать к рукам потоки зерна — ему нужны Пантикапей и Ольвия. Царь саков ждет у пригорода, хочет поговорить с архонтом. Но он не станет ждать долго.

Диодор отпустил плечо Киния.

— Архонт чисто из страха может убить тебя сегодня. — Он стащил шлем, взъерошил волосы и вздохнул. — Какая, однако, заварилась каша!

Киний рассмеялся.

— Не думаю, что я сегодня умру. — Он чувствовал тяжесть своего панциря на плечах. — Хотелось бы лечь. Но лучше увидеться с ним сегодня же.

— Позволь послать с тобой кого-нибудь. — Диодор взял шлем под мышку. — Я сам пойду.

Киний покачал головой.

— Спасибо, не надо. Не хочу его пугать. Мне кажется, сейчас я его понимаю. Ручаюсь, такая быстрая демонстрация верности на него подействует. Если я ошибаюсь и кто-нибудь из богов сразит меня его рукой, забирай отряд и уходи к сакам. Перезимуйте с ними и весной уходите на юг.

Диодор покачал головой.

— Не знаю, почему он так тебя боится. На его месте я бы присматривал за Мемноном.

Киний набросил на плечи плащ. Пряжку, отданную Страянке, он не заменил.

— Кстати! Пошли мальчишку к Мемнону и передай, что я хочу поговорить с ним завтра утром.

— Ты принял решение?

— Принял. — Киний пожал Диодору руку. — Верь богам.

Диодор покачал головой.

— Не верю.

Не обращая внимания на протесты друга, Киний направился к дворцу.

Киний спешил. На ипподроме он был уверен в себе, но на темных улицах эта уверенность дрогнула. За четыре квартала от дворца он пожалел, что с ним нет факельщиков или даже конной охраны. Дважды он слышал движение на крышах, а однажды заметил блеск бронзы на улице, параллельной главной.

Он ускорил шаг, надеясь нагнать Кира и его факельщиков. Потом решил, что его достоинство не пострадает, если он догонит перса бегом. Даже главная улица была пуста. Даже нищие не сидели у стен.

Его спасли проворство и панцирь. Он чересчур поздно заметил движение на углу переулка, у закрытой лавки. Начал поворачиваться — и получил удар в бок, туда, где слой бронзы самый толстый.

Их было по меньшей мере двое. Одного он видел, второй его ударил.

Киний выдержал удар, сделал шаг, второй и прижался к боковой стене другой винной лавки. В его руках, выпростанных из-под плаща, была плеть Страянки. Он стегнул, как учил его царь, — прямо по глазам одного из нападавших. Тот сдавленно вскрикнул и отступил. Зато второй подступил, как борец, собираясь свалить Киния с ног и прикончить.

Киний шагнул в сторону. Это была его первая драка на улицах города. Ему нужно было место, чтобы сбросить плащ и выхватить меч. Он знал, что у него есть пространство справа, но в то же время не был уверен, что нападающих только двое.

Но тут раздумывать стало некогда. Он защищал свою жизнь.

Первый человек нанес удар, от которого нагрудник зазвенел, как гонг. Кулак этого человека зацепил плащ, и нападающий попытался сбить Киния с ног или задушить его, но тяжелый плащ слетел целиком — его не удерживала пряжка.

Киний перебросил плеть из правой руки в левую, перехватив ее за хвост, и обнажил меч. Он сделал выпад, держа сакскую плеть не за рукоять, а за косицу из конского волоса.

Рукоять со стуком ударила варвара по голове, и он упал, словно ему отрубили голову.

Его товарищ с ревом прыгнул вперед, но ему пришлось обойти падающее тело. Они столкнулись.

Киний снова сделал шаг назад, избежал столкновения и взмахнул плетью. Он ударил противника по лицу. Схватка закончилась (если не появятся новые нападающие или не воспротивится кто-нибудь из богов), и Киний ожидал, что второй человек убежит.

Но тот не убежал. Высокий, массивный, он держал в большой руке тяжелую дубину — несомненно, то самое оружие, которым Киний получил удар в первое мгновение схватки, — и размахивал ею. Дубина свистнула в воздухе, Киний увернулся. Его обувь не годилась для такого боя.

Он ударил плетью по рукам человека — раз, два, три в ритме, который заставил рослого противника защищаться; стараясь уберечь руки, он поневоле отступил на середину улицы.

Киний позволил ему сделать шаг назад. Он все еще верил, что этот человек убежит, как только опомнится.

Этот шаг дал рослому передышку. Держа дубину обеими руками, он снова бросился в атаку; дубину он вертел невероятно быстро. Киний отступал, уворачивался, бил плетью и мечом, но все его удары отбивали. Плеть дважды попала в цель, но противник словно не чувствовал этого.

Это не уличный разбойник, а опытный боец. Рослый, искусный, смелый.

Град ударов вынуждал Киния отступать, иначе он не мог отвечать на них и увертываться. Неожиданно его нога задела побеленную стену винной лавки, а отступить вправо мешала стоявшая у входа в лавку большая урна.

Рослый нападающий остановился. До сих пор он не сказал ни слова, только крякал, когда плеть попадала в цель. Оба тяжело дышали.

В душу Киния начинал закрадываться страх — не обычный страх воина в бою, а страх перед противником, превосходящим тебя силой. Ему грозило испустить дух в луже засохшей рвоты у порога жалкой винной лавки. Его противник очень искусен. Это не обычный наемный убийца.

Киний сделал обманное движение влево и одновременно ложный выпад мечом по рукам, державшим дубину. Противник сменил позу, повернулся, и Киний получил возможность изо всех сил ударить его плетью по лицу. Тот закричал, взмахнул дубиной, Киний споткнулся, пытаясь уклониться от этого удара, и упал, с такой силой грянувшись головой о порог лавки, что ощутил в ноздрях запах крови. Он привстал, откатился, чтобы уйти от второго удара, и встал, несмотря на тяжесть нагрудника и туман в голове. Он пошатнулся.

Нападающий не ослеп, но ему было больно. Он взмахнул дубиной. Удар вышел неточный, в него не была вложена вся сила рук, но он едва не положил конец схватке, скользнув по левому плечу Киния. Левая рука Киния онемела, и он выронил плеть.

Несмотря на стремление убежать, пока противнику больно, Киний шагнул вперед. Он приблизился, левой рукой огрел рослого мужчину по голове, а правой рубанул мечом по пальцам; два или три пальца упали на землю. В стороны брызнула кровь.

— А-а-ах-х! — взревел противник, скорее в гневе, чем в страхе — это был первый громкий звук, какой он издал. Здоровой рукой он обрушил на меч Киния дубину. Удар не тяжелый, но он выбил у гиппарха оружие, а рука у Киния отнялась.

Теперь он безоружен.

Враг с трудом занес дубину.

Киний бросился на высокого мужчину, облапил его и бросил — простой борцовский прием, но противник его не знал, и Киний, оседлав его, прижал его нижней частью туловища к земле.

Противник забился, пытаясь разорвать его хватку, укусил Киния за руку, и тому пришлось отвести ее. Правым кулаком он ударил врага в лицо, а левой рукой нащупал хвост оброненной сакской плети. Не задумываясь, он занес плеть и ударил противника рукоятью в живот, опять прижал коленом к земле и оказался так близко, что ощутил в дыхании человека запах чеснока и свинины. Противник пытался сдавить его, но помешал нагрудник.

Несмотря на ущерб, причиненный в ближнем бою, здоровяк умудрился вырваться из хватки и начал вставать.

Киний извернулся, поставил левую ногу за бедром противника и перевернул его. Тот не был к этому готов — возможно, он никогда не боролся, последовательность приемов снова застала его врасплох — и в два счета оказался лицом в ледяной грязи, а Киний поставил ногу ему на шею.

Он опасался, что вопреки всему противник снова встанет. И потому изо всех сил ударил рукоятью плети по голове.

Гигант затих. Его спина поднималась и опускалась, свидетельствуя, что он жив. Киний за волосы поднял его голову и опустил обратно так, чтобы тот не захлебнулся в грязи, — теперь он знал, что противник без памяти.

Он не мог припомнить такой тяжелый бой, когда противник был бы так же опасен.

— Арес и Афродита! — просипел Киний. Легкие требовали воздуха, а по горлу словно прокатился поток расплавленной бронзы. Киний наклонился за мечом, и у него закружилась голова. Теперь его била дрожь, и он неожиданно сел в грязь: колени подгибались. Но грязь была холодна, как воды Стикса, и он тут же встал.

Наклонился к меньшему по росту противнику, думая, что ему повезло с ударом в самом начале схватки: два таких ловких противника, как тот, с дубиной, уложили бы его в несколько мгновений. Произнося благодарственную молитву Афине, он наклонился к телу. Отвернулся — потрясение снова настигло его, и его вырвало, — но встряхнулся.

Все в порядке. Он жив.

Меньший противник натерт маслом, как борец, — очень хорошим оливковым маслом. Несмотря на холод, он почти наг. Вблизи он походил на варвара — внимательный взгляд разглядел, что волосы у него желтые. А гладкие, прямые и темные — от масла.

Рослый противник не намаслен, но волосы у него тоже светлые. У меньшего на лице татуировка.

Киний хотел обоих оставить в живых, но улицы оставались абсолютно пусты. Киний по опыту знал, что звуки боя заставляют всех трезвых рабов и приличных граждан плотнее закрывать ставни. Тело болело, нагрудник стал тяжелее Атласских гор.

Киний взглянул на меч. Тот сильно погнулся там, куда пришелся удар дубины, на металле осталась вмятина. Прижав меч к земле, он распрямил его, но почувствовал слабину. Меч скоро сломается.

— Афродита и Арес, — снова сказал он.

Потом расправил плечи, поднял из грязи плащ и пошел во дворец.

Ночью и днем во дворце полутемно. На пороге мегарона стояли на страже люди Мемнона, но вход в святая святых архонта охраняли два гиганта в львиных шкурах. Не говоря ни слова, они отобрали у Киния меч.

Глядя на их светлые волосы и намасленные тела, Киний мрачно улыбнулся. Стражники оставили это без внимания.

По бокам от архонта — еще два таких же стражника. За архонтом с табличкой в руках стоял Кир.

— Ты пришел? Удивительно, — сказал архонт. Он смерил Киния взглядом. — Ты стал хуже одеваться.

Он усмехнулся своей шутке.

— Кир сказал, ты подозреваешь меня в устроении заговора. — Вид двух варваров Кинию понравился не больше, чем в первый раз, когда он навещал архонта. — Ничего подобного. Надеюсь, мое присутствие здесь — достаточное тому свидетельство, потому что нам нужно обсудить гораздо более важные дела. — Он чувствовал запах отбросов; более того, его сандалии промокли. Хитон весь в грязи, особенно сзади. — Когда я шел сюда, на меня напали.

Архонт взял золотой кубок, и раб торопливо наполнил его. Больше он никак не отозвался, хотя стоявший за ним Кир вздрогнул.

— Нет дела более важного, чем повиновение моих людей. Я приказал тебе отправиться на равнины…

— …и я отправился туда.

Киний устал, ему было больно, он чувствовал, что мир чернеет: такую черноту боги всегда посылают людям после битвы. И у него не хватало терпения на игры тирана.

— Ты вернулся без разрешения.

Архонт был пьян. Он говорил невнятно. Это не удивило Киния — Александр в пьяном угаре завладел всем миром, но в минуты кризиса никогда не бывал пьян.

— Какое разрешение? — спросил Киний. — Ты послал меня с поручением. Я исполнил его. И должен дать отчет.

— Ты устроил так, что в твое отсутствие тебя назначили гиппархом. И это заставляет меня гадать, кто же правит городом. — Архонт выпрямился. — Ты дурак, что пришел сюда один.

Киний бросил взгляд на двух рослых варваров. Вероятно, кельты. Он много слышал о кельтах. Он подобрался.

— Македонцы идут. Антипатр намерен захватить город.

Архонт не слушал.

— Они могут убить тебя прямо здесь.

Киний принял это за признание — которое ему, конечно, не было нужно.

— Их двум товарищам это не удалось. Если эти попробуют и не справятся, я убью тебя.

В руке у Киния все еще была сакская плеть — плеть Страянки. Рука слегка дрожала — от страха и усталости. Конечно, он пугает. Вряд ли он способен выдержать вторую схватку.

Но угроза дошла до архонта. Он резко повернул голову, словно впервые уделил Кинию все внимание.

— Думаешь, ты с ними справишься? — и уже медленнее добавил: — Их товарищи напали на тебя? Где?

Киний пожал плечами.

— На улице. Разве это важно? Можем мы наконец перейти к надвигающейся войне? Я служу тебе и этому городу. И пришел — несмотря на нападение, — чтобы доказать, что говорю правду.

Архонта, казалось, тронули эти слова — даже поразили.

— На тебя напали. И ты все-таки пришел.

Он взглянул на Кира.

Тот еле заметно кивнул.

Архонт внимательно осмотрел Киния.

— Кажется, я недооценивал тебя, — сказал он. — Расскажи мне об этой войне. Аполлон свидетель, последние три дня и так выдались нелегкие. Новые дурные вести сведут меня с ума.

— Сюда идут македонцы. Царь саков ждет, хочет поговорить с тобой о союзе. Аполлон и Афина мои свидетели: я не устраиваю никаких заговоров, чтобы захватить город.

Киний чувствовал, как его отпускает после схватки. Всего шесть дней назад он выступал против войны с Македонией. Во время схватки на улице… а может, в этой комнате, где богатства и ароматные курения способны его задушить… в его голове что-то сместилось.

Архонт поднял руку, и Кир вложил в нее новую чашу с вином. Потом архонт посмотрел на Киния.

— Где этот царь разбойников?

Киний встретил взгляд тирана.

— Сразу за городской канавой. В имении Гратиса.

Архонт театральным жестом отрицания выставил ладонь и покачал головой.

— Ну почему? Почему македонцы хотят захватить мой город? Я уже заплатил им большую дань, чтобы они пошли куда-нибудь в другую сторону. — Он встретился взглядом с Кинием. — Мы не можем воевать с македонцами.

Киний стоял неподвижно. Согласен ли он с этим? Он уже начал обдумывать поход по бесконечной травяной равнине. С десятками тысяч сакских всадников, у одного из которых темно-синие глаза…

Неожиданно он понял, что течение его мыслей полностью изменилось, словно по воле одного из богов. Сердце забилось чаще. Похоже на безумие.

— Поговори с царем, — осторожно сказал он.

— Знаешь ли ты, что собрание созывалось по моему капризу и принимало все, что я предложу? — Архонт посмотрел сначала на чашу, потом на Киния. — Они любили меня, Киний. Я защищал их от степных разбойников, они богатели в мире и любили меня. А теперь они готовы восстать — и ради чего? Этот щеголь Никомед сможет защитить их от разбойников не больше, чем шлюха с агоры. А теперь ты с разговорами о македонцах и войне… Что может степной разбойник сообщить мне о македонцах? — сказал он. — Ну, возможно, это неважно. — Он говорил пьяным голосом, слезливо и устало. — Думаю, я слишком долго ехал на этой лошади, афинянин. Не могу вспомнить, как добиться их согласия. — Он махнул в сторону от мегарона, по направлению к городу, и горько рассмеялся. — Пусть Антипатр придет и разгонит собрание. И посадит нового тирана. Например, Никомеда.

Киний приблизился к трону из слоновой кости. Непрошеные слова рвались с его губ; мысленно он видел обе свои кампании: первая — поражение Антипатра, вторая заставит тирана противостоять незваным гостям. Он вспомнил Ахилла на берегу, его гнев, обращенный против Агамемнона, а потом его покорность совету богини[59] и потому заговорил медоточиво.

Ведь, хоть это и невероятно, его изгнание из Афин устроила сама Афина, именно ради этого. Ему, конечно, лгали. Но теперь ему совершенно ясно — так ясно, словно Афина сама шепнула ему это, — что Ликург[60] и его сторонники отправили его в Ольвию остановить Антипатра.

Да. Сладкие речи. Слова возникали в его сознании, словно кто-то их нашептывал, и он повторял их.

— Угроза со стороны македонцев объединит твой город, — сказал Киний и по лицу архонта увидел, что стрела попала в цель. — А царь может оказаться более надежным другом, чем ты думаешь, архонт. Мир на равнинах и больше зерна на наших кораблях.

Архонт хмыкнул.

— Сомневаюсь, чтобы разбойники могли спасти мой город, — сказал он, но подпер рукой подбородок и задумался. — Как только станет известно, что Антипатр приближается, город опустеет.

— Зимой не опустеет, — ответил Киний. — А к весне мы ценой небольших усилий создадим союз, который остановит македонцев на сакских равнинах.

В его голове рождались планы, готовые излиться в словах, если он разрешит, но он сдерживался.

Архонт покачал головой.

— Ты пьяней меня. — Он допил вино. — Ничто не остановит македонцев. Кому знать это, как не тебе? Ты сочиняешь прекрасный сон, и надо отдать тебе должное: македонская угроза прекратит разногласия в городе, словно по волшебству, но — нет. Нет, я пошлю тебя к Антипатру по суше — немедленно. Если ты верен мне, купи для меня мир. Ты знаешь этих людей. Ты можешь заставить их слушать.

— Едва ли, — ответил Киний. «Я их ненавижу», — неожиданно понял он. Он вспомнил, с каким пренебрежением в войске Александра относятся к грекам, вспомнил, как его обходили повышениями, как Македонец вышвырнул его из войска. Как будто все шрамы нарывали, и теперь вдруг эти нарывы прорвало. «Я их ненавижу».

— Я сделаю тебя богачом. Тебя сделали гражданином — ты знаешь? И избрали гиппархом. А ведь ты прожил здесь всего месяц. Конечно, я решил, что ты нацелился на мой венец. — Архонт поднял чашу. Кир наполнил ее. Другие рабы не показывались. — Мой отец был наемником. Я знаю, что да как. Ты не застанешь меня врасплох! — крикнул наконец архонт, вскочил и сердито посмотрел на Киния.

Киний не обратил внимания на страхи архонта.

— Что бы ты ни предложил македонцам, они придут, — сказал он с напускным терпением. — Антипатру нужны деньги и нужна война, чтобы держать в узде соперников. Спарту он все еще побаивается. Остаемся мы. Якобы легкая добыча. А власть над Эвксином укрепит власть Антипатра над Афинами — и над всей Грецией.

Архонт обеими руками потер лицо, как актер, удаляющий грим.

— Афины… да, Афины из которых тебя, предположительно, изгнали. Афины, которые, вероятно, послали тебя сюда. Мне на замену? Я всегда был верен Афинам.

Киний помолчал, как человек, который идет болотом и внезапно обнаруживает под ногами предательскую поверхность.

— Клянусь Зевсом, я здесь не для того, чтобы сместить тебя!

Но архонт не слушал.

— Я предложу стать зависимым от Македонии — править от ее имени. Платить налоги. Те, что плачу Афинам. И даже больше.

Киний посмотрел на него с отвращением.

— Архонт, если македонцы захватят город, они и так получат все. А мои источники сообщают, что Антипатр хочет войны. Ты слушаешь меня?

Архонт швырнул винную чашу на пол; золото зазвенело о камень.

— Со мной покончено, — сказал он. — Никто не может победить македонцев.

По мнению Киния — слова труса, хотя тот же довод он сам использовал в разговоре с царем. Но в устах архонта, пьяного и удрученного, эти слова были отвратительны.

За час он полностью переменил мнение. Страянка хочет воевать с македонцами. А архонт боится этого. Киний подумал: какой бог шептал мне на ухо, удержал на привязи мой язык? Я стал сторонником войны.

— Поговори с царем, — сказал он. — Он много знает.

— Проклятый разбойник, — ответил архонт, но его тон изменился. — Когда?

— Завтра. Царю нужно вернуться на равнины раньше, чем выпадет большой снег. Но он хочет союза, и ему есть что предложить.

Архонт сел.

— Я пьян, — сказал он. Встал. — Я был прав относительно тебя — ты опасный человек. — Он поправил на голове венец. — А чего хочешь ты? Денег? Власти? Возвращения в Афины? — Он взглянул на Киния. Если этот взгляд был задуман как грозный, внушить трепет архонту помешали пьяная речь и криво сидящий на голове венец. — Это все замыслы Афин, начальствующий над лошадьми? — Он слегка обмяк. — Неважно. Что хочешь, то со временем и получишь. Ты из таких. Но сейчас, кажется, тебе не нужен мой маленький венец. — Он улыбнулся. — А мне пока нужен. И твой царь разбойников — лучший способ сохранить его. Я повидаюсь с ним. Приведи его утром.

Киний осмелел.

— Обещай, что его жизни ничто не угрожает.

Архонт поднял бровь; он походил на старого сатира, разглядывающего юную деву в театре.

— Думаешь, я — угроза его жизни? — Он прошел мимо Киния, направляясь в свои покои. — Или твоей? — Голос его в тронном зале стихал. — Ты должен еще многое узнать о моем городе, афинянин.

На следующее утро на ребрах выступили синяки, на левой ноге, там, где сорвало кожу, алела длинная полоса; костяшки пальцев распухли, в них покалывало. Киний не мог припомнить, когда именно получил то или иное повреждение.

Ситалк натер его маслом, сделал растирание с травами и помог одеться. Филокл и Диодор тем временем спорили.

— Мы не уходим, — говорил Киний. — Вбейте это себе в головы. Он тиран. А тиран боится всех и каждого. Я жив. Давайте продолжать.

— Он убьет тебя. Убьет нас всех. — Диодор стоял подбоченясь. — Македонцы идут, а мы не можем доверять своему нанимателю. Уведи нас отсюда.

Филокл покачал головой.

— Теперь он доверяет Кинию.

Диодор в досаде воздел руки, словно призывая богов.

— Он никому не доверяет. Он тиран! Ну и пусть — мы тоже не можем доверять ему. Уведи нас!

Киний медленно поднялся и принял на плечи тяжесть доспехов. Одна из петель пришлась как раз на вчерашний синяк.

— Царь Ассагеты ждет в имении Гратиса. Через час соберутся двести городских всадников. Один намек на это послужит искрой, которая разожжет костер. Хочу, чтобы меня ясно поняли. Мы остаемся. Будем готовить город к борьбе. Если тебе это не по душе, разрешаю тебе уйти.

Диодор уронил руки вдоль тела.

— Ты знаешь, что я тебя не брошу, — сказал он с той же усталостью, какую чувствовал Киний. Потом глубоко вдохнул и спросил: — Киний, ты можешь объяснить мне, в чем дело? Почему ты рискуешь нашими жизнями в войне с македонцами?

Филокл стоял совершенно неподвижно, его голос прозвучал очень тихо:

— Вот уж вопрос так вопрос, правда? Несколько дней назад ты убеждал царя, что мы не должны воевать. Что заставило тебя передумать?

Киний взял со стола сакскую плеть и пальцем потер золотые украшения.

— Вчера вечером, когда я разговаривал с архонтом, я понял — понял, словно боги нашептали мне это. Друзья, лучшего объяснения у меня нет. Я уверился в одно мгновение. Здесь разум не при чем, скорее это… откровение. — Он заткнул плеть за пояс под панцирем. — Мысли мои ясны. Я намерен это сделать.

Диодор вздохнул.

— Люди не обрадуются.

Киний кивнул.

— Каждого, кто захочет уйти, я отпущу.

Диодор покачал головой.

— Никто не уйдет. Но они не обрадуются.

Киний снова кивнул.

— Теперь все в руках богов. А пока нам многое предстоит сделать. Филокл, бери Ситалка и поезжай к царю. Скажи там, что мы со всеми всадниками города приедем к нему во втором часу пополудни. Диодор, попроси остальных потратить утро на метание копья и упражнения в движении строем. После полудня колонной выедем к царю и торжественно привезем его к архонту.

Филокл сказал:

— Кому-то следует предупредить архонта. И не забудь, что ты должен поговорить с Мемноном.

— Пошли Кракса во дворец, пусть спросит у Кира, управляющего архонта, сможет ли архонт принять нас во втором часу пополудни. Пошли раба к Мемнону с приглашением, если может, прийти сюда. Объясни, что это необходимо.

Диодор отдал честь.

— Да, гиппарх.

Он улыбнулся.

Киний улыбнулся в ответ.

— Несмотря ни на что, мне происходящее нравится.

Сбор начался хорошо. Отсутствующих было больше: кто-то ушел в последнее в этом году плавание, другие болели или представляли другие оправдания. С другой стороны, гораздо больше явилось верхом и в доспехах. В несколько минут Никий, Аякс и Левкон построили их. Началась перекличка, отметили отсутствующих.

Киний поехал впереди. За ним следовали почти двести всадников. Четырьмя неровными рядами они заполнили почти весь ипподром. Лошади двигались вперед или назад, переминались, жеребец во втором ряду укусил кобылу.

— Добро пожаловать, граждане Ольвии! — начал Киний, перекрывая шум. Он сидел прямо, стараясь не обращать внимания на усталость после вчерашней езды и на увечья, полученные в драке у винной лавки. — Благодарю за оказанную мне честь: вы назначили меня на эту должность и сделали гражданином города. Не стану больше тратить слов, потому что ими все равно не выразить мои чувства. — Он посмотрел из-под шлема по сторонам. — Сегодня наше первое занятие. Каждый должен представиться моему гиперету, Никию, показать лошадь и вооружение, и гиперет даст вам советы, как их усовершенствовать. От Никия каждый поедет к Диодору и начнет метать копья, потом направится к Аяксу, который научит спешиваться и садиться верхом в бою. В полдень трапеза: хлеб с оливковым маслом. Лошадей держать в поводу, как подобает конникам. Потом будем учиться двигаться в разном строю. После полудня вся конница города впервые за много лет выполнит свой долг — мы будем сопровождать царя саков. — В рядах послышался шум. — Уважаемые господа, прошу тишины. На все время сбора вы лишаетесь права свободно разговаривать. Разве граждане, которые служат в фалангах, разговаривают? Нет. Они слушают приказы. И вы должны. Есть вопросы?

Жалобный голос из четвертого ряда:

— У меня днем важная встреча — покупка льняного семени.

Киний улыбнулся за холодными защитными пластинами на щеках.

— Встречи не будет.

— Я не взял с собой еды, — сказал другой.

— Когда я вас отпущу, можешь послать раба за едой. А в другой раз знай: сбор на весь день.

— Мы все должны носить синие плащи? — спросил кто-то.

— Это узнаете у Никия. Еще что-нибудь?

Он посмотрел на них.

Все молча сидели на лошадях. Как отряд, они послушнее богатых афинян, но выглядят теми, кто они есть: богачи, играющие в воинов. Киний вздохнул.

— Гиппеи! — крикнул он. Огляделся. Никий, Аякс и Левкон стояли с лошадьми у сидений ипподрома; рядом на попонах — образцы снаряжения. Диодор с двумя галлами уже начал упражняться в метании копий, а Антигон подставляет тяжелый щит под удары двух мечей. Все готово, насколько возможно. — По местам! — приказал Киний.

Все сразу пришли в движение. Примерно четвертая часть направилась прямо к нему — жалобы, требования, предложения. Киний этого ожидал. Все-таки они не воины — они зажиточные люди и греки.

Он знал, как побыстрее покончить с этим. Ему помогал Ликел — другой ветеран афинских сборов. Ликел ездил по рядам, выслушивал жалобы и как мог разбирался с ними. С остальными Киний был терпелив, но тверд. Получаса хватило, чтобы отправить всех по местам.

С ярусов сидений доносился голос Никия, который советовал пользоваться копьями с кизиловым древком. Он уже произвел разведку и знал, кто из купцов города может доставить эту древесину из Персии и какой кузнец делает лучшие наконечники. Он с Левконом с помощью Кена оценивал качество и подготовку лошадей.

Кен прошел по песку к Кинию и хотел с ним поговорить. Когда Киний посмотрел на него, он сказал:

— У нас загвоздка с лошадьми.

Киний хмыкнул и сдвинул шлем назад.

— Кобылы и жеребцы?

Кен кивнул.

— Лошади здесь дешевы. Должна быть обычная случка. Иначе, когда у кобыл начнется течка, начнется хаос.

Киний потянул себя за бороду.

— Что говорит по этому поводу Ксенофонт?

Кен улыбнулся.

— Мерины.

Кинию казалось, что он вот-вот либо уснет, либо умрет. Он наклонился вперед.

— Значит, будут мерины. К гиперету и военачальникам это не относится.

Сказав так, он проехал туда, где метала копья первая группа всадников. Это все были молодые люди, которые ездили с ним на равнины, и они производили отрадное впечатление. Когда Киний наблюдал за ними, ему пришло в голову, что нужно создать из гиппеев особый отряд в пятьдесят человек. Лучших наберется как раз пятьдесят.

Кир галопом проскакал по песку. Его гнедая вытягивала голову, мелькали копыта. Бросок, сильный и точный. Щит упал с грохотом, подобным грому.

— Парень бросает словно рукой Зевса, — сказал Филокл за плечом Киния. — Царь шлет привет. Он будет ждать тебя во втором часу.

Молодежь очень хороша, но остальные отнюдь нет. Дурной пример подал Никомед: он упал во время первой перемены лошади и при каждом броске промахивался по щиту. Он с трудом скрывал свою досаду за маской презрительного высокомерия. Киний догадывался, что он не привык уступать.

Как и все прочие богатые граждане.

Рядом с предводителем одной из городских фракций проехал Аякс и бросил копье. Он что-то крикнул — Киний не разобрал слов, но это определенно была насмешка — и поскакал к мишени, разбрасывая рабов, которые бросились на помощь хозяину. Никомед выругался, поднялся в седло, ухватившись за гриву лошади, и поскакал за Аяксом, который точно поразил цель. Копье Никомеда пролетело в ладонь от щита. Арену огласили его проклятия.

— Старики держатся в седлах, как мешки с навозом, а люди средних лет так боятся выпачкаться, что напоминают совокупляющихся жриц, — проворчал Никий. — А ведь мы еще не начали ездить строем.

Киний старался не улыбаться.

— Но молодежь недурна. Я хочу собрать всех лучших в отряд из пятидесяти человек. Составь список. Пусть об этом станет известно, чтобы люди соперничали за место в этом отряде.

— Думаешь о себе? — с недоброй улыбкой сказал Никий. В Афинах во всех процессиях и играх всегда соперничали шесть отрядов конницы. Никий подбородком указал на Клеомена, отца Эвмена, который спокойно сидел среди друзей. Они не участвовали в упражнениях. — Не совсем мятеж, — сказал Никий. — Но сложностей не миновать.

— Я разберусь, — ответил Киний, поворачивая лошадь.

Пожилой всадник перебросил ногу через лошадь и упал на землю с противоположной стороны.

— И с такими ты собираешься сражаться с македонцами? — спросил Никий.

— А ты?

— Ну, я-то конечно. Мне сказали, что сами боги велели тебе сразиться с македонцами. Они и этот хлыст тебе прислали? — Никий показал на тяжелую плеть за поясом Киния. — Отряд конницы в атаке разбросает этих, как перхоть. А остальное предоставит пельтастам.[61] Половина наших подопечных вывалится из седел и будет лежать, пока им не перережут горло. Или я ошибаюсь?

Киний повернул лошадь.

— Похоже, тебе предстоит большая работа.

Хитрое, как у хорька, лицо Никия сморщилось в печальной улыбке.

— Так и знал, что ты это скажешь.

Киний направился туда, где стоял Клеомен со своими двадцатью друзьями и союзниками.

— Какое упражнение ты хочешь выполнить первым, господин? — спросил он.

Клеомен не обратил на него внимания. Один из его друзей рассмеялся:

— Мы граждане, а не воины. Не вовлекай нас в этот фарс.

Киний посмотрел на говорившего.

— У тебя нет панциря. И лошадь слишком маленькая. Будь добр, обратись к моим гиперетам.

Тот пожал плечами.

— А если я откажусь?

Киний не повышал голос.

— Я могу тебя понизить, — сказал он. — Или доложить архонту.

Тот улыбнулся, словно угроза его не испугала.

— Или в кровь изобью тебя здесь же на песке, — добавил Киний. — Как гиппарх, я имею право на все перечисленное.

Человек съежился.

А Киний повернулся к Клеомену.

— Я гражданин Афин, — сказал он. — Я не в обиде на тебя за то, что ты голосовал против моего назначения гиппархом и присвоения мне гражданства. Демократия есть демократия. Но если ты откажешься исполнять свой долг, мы столкнемся с испытанием, которое никому не принесет пользы.

Клеомен не смотрел ему в глаза. Он смотрел на кого-то другого — вероятно, на Никомеда, своего главного соперника в городе.

— Ладно, — напряженно сказал он. — Мне почему-то захотелось бросить копье.

Победа была безрадостная. Клеомен отошел к мишеням, сел верхом, бросил копье — хорошо бросил, вернулся на прежнее место и снова сел.

Киний попробовал другой подход. Он подозвал Кена и показал на Клеомена.

— Вон сидит один из самых влиятельных людей города. Нас он не любит. Ведет себя, как высокомерный болван, и я не могу его понять. Подружись с ним.

Кен усмехнулся.

— Как один высокомерный болван с другим, хочешь ты сказать.

— Что-то в этом роде, — согласился Киний.

Заключительные упражнения прошли из рук вон плохо. Первая попытка построиться ромбом — Киний предпочитал такой строй — провалилась из-за ограниченности пространства на ипподроме и большого количества всадников, и воцарилась полная неразбериха. Потребовалось полчаса, чтобы каждый всадник запомнил свое место в строю, но они не могли пройти и десяти шагов, чтобы снова не превратиться в толпу.

Киний вздохнул и сдался. Построил всех в колонну по четыре и повел кругами, чтобы каждый научился держать интервал, — так продолжалось целый час.

Он охрип от крика. Все его люди охрипли, и кое-кто из парней, ездивших с ним на равнину, тоже. Киний покачал головой и подъехал к Клиту:

— Я теряю голос. Может, прикажешь им разойтись и поесть?

— С удовольствием, — ответил Клит. Достав свой хлеб, он вернулся и сказал: — Я знал, что ты подходящий человек для такого дела. Посмотри на них!

Киний взял у Ситалка колбаски.

— И что? Дрянь дрянью.

Клит нахмурился.

— Вовсе нет. Они стараются. Если они прекратят свои старания, мы проиграем. Пока мы побеждаем. Проведи их через три таких сбора, и они ощутят разницу. Это может войти в моду. Могу я попросить колбасок? У меня в животе бурчит от чеснока.

Киний протянул ему колбаску. Клит ножом отрезал кусок и бросил сыну, который ел с Аяксом и Киром. Они ели, как саки, не спешиваясь. Все молодые люди, ездившие с Кинием, переняли это обыкновение.

Клит предложил Кинию мех с вином.

— Отвратительно. В самый раз для воинов. Итак, мы воюем с македонцами?

— Новости здесь распространяются быстро.

Киний отпил вина. Они опоздают на встречу с царем.

— А разве в Афинах по-другому? Я слышал, ты уничтожил отряд персов-убийц — ну, или кельтов, потом выпорол своей большущей плеткой архонта и велел ему быть паинькой, а потом закатил глаза и предрек, что мы победим Антипатра.

Легкий тон Клита не мог скрыть его тревогу.

Киний вернул ему винный мех.

— Ну, в общем так и было, — сказал он.

— Мой первый учитель риторики говорил, что ерничество доведет меня до беды, и смотрите, он оказался прав. Киний, это я предложил сделать тебя гражданином. Мои друзья провели тебя в гиппархи. Не допусти, чтобы нас всех убили.

Киний снял шлем и энергично почесал голову. Потом встретился взглядом с Клитом.

— Мне некуда пригласить вас на ужин. Не поможешь? Я все объясню твоим гостям — почему я считаю, что мы должны воевать, и что они потеряют, если мы воевать не станем.

Клит хмыкнул.

— А я надеялся, что все эти слухи ложные, — сказал он.

— Македонцы идут сюда, — сказал Киний.

Царь ждал. Он и его люди не шевелились, точно золотые кентавры. Колонна городской конницы поднялась по склону и остановилась; она больше, чем хотелось Кинию, походила на толпу, а Патрокл и Клеомен, бросившиеся обнимать сыновей, вообще убили все притязания на воинскую дисциплину.

Сакам все это было как будто безразлично. Царь пробился сквозь толпу греческих всадников к Кинию.

— Ты опоздал, — сказал он с улыбкой.

— Приношу глубочайшие извинения, о царь. Нас ждет архонт.

Киний плетью дал знак Никию, тот отдал приказ, и городская конница начала перестроение.

Сатракс покачал головой.

— Ты смешон. Что такое время? Но для вас, греков, оно как будто много значит. Подумать — второй час пополудни! — Молодой царь рассмеялся. — Да попробуй за месяц согнать саков на сбор!

— Однако вы будете воевать с македонцами, — сказал Киний.

— О, на войну их созвать гораздо легче, — сказал Сатракс. Он прищурился. — Ты изменил свои намерения. Вижу по твоему лицу.

— Пришлось, — ответил Киний. — Со мной говорили боги.

Царь пожал плечами.

— Кам Бакка заверяла, что так и будет. Меня не удивляет, что она права. Так обычно и бывает.

Киний наблюдал за тем, как оба его гиперета пытаются навести порядок в колонне. У него есть еще несколько минут.

— Я говорил с архонтом.

Сатракс кивнул.

— Я думаю, он поддержит войну, — сказал Киний. — По крайней мере сейчас.

— И об этом мне сказала Кам Бакка. — Царь улыбнулся, показав ровные зубы и полные губы, скрывавшиеся под усами и бородой. — Итак, я поведу свой клан против македонцев.

Он не был взбудоражен. Скорее покорен.

Киний кивнул. Сегодняшний сбор лишил его сил. Ему предстоит вести этих горе-воинов против ветеранов полувековых войн.

— Боги пошлют нам победу, — сказал он.

— Боги шлют победу тем, кто ее заслуживает, — ответил царь.

Киний присутствовал при встрече архонта с царем в портике храма Аполлона, но молчал. Архонт был совсем другим — прямым, трезвым, резким, настоящим повелителем. Он менялся быстрее, чем актер, который в театре играет несколько ролей. Киний видел такое в «Эдипе» — один и тот же актер играл и царя, и вестника. В Ольвии пьяница-тиран умел быть царем-философом.

Кир стоял справа от архонта и записывал условия договора. За час царь с архонтом договорились и пожали друг другу руки; каждый поклялся Аполлоном и богами саков поддерживать второго в войне, если придут македонцы. Они не клялись в вечной дружбе. Царь не согласился на то, чтобы жители Ольвии беспрепятственно путешествовали по равнинам, но согласился не облагать их данью на время войны.

Потом архонт сел верхом и проводил царя до границ города. По дороге они беседовали. Киний, ехавший непосредственно за архонтом, слышал, что они больше молчат, чем говорят. В арке ворот архонт натянул узду.

— Нам нужно будет встретиться весной, обсудить стратегию, — сказал он.

Царь взглянул на поля за городом и кивнул.

— Мне понадобится время — и место, — чтобы собрать моих людей.

Архонт был превосходным наездником. У Киния прежде не было возможности заметить это. Архонт удивил Киния, ловко заставив свою лошадь попятиться на несколько шагов и схватив узду Киния.

— Мой гиппарх наседал на меня, чтобы я согласился участвовать в войне, о царь. Поэтому весной я пришлю его к тебе.

Сатракс кивнул.

— Буду ждать с нетерпением, — сказал он.

Архонт кивнул.

— Я так и думал. Когда весной из Афин придут корабли с зерном, мы будем точно знать о намерениях Антипатра.

Лошадь царя беспокоилась. Он успокаивал ее, положив ладонь на холку, потом взял Киния за руку.

— Весной, когда земля просохнет и трава зазеленеет, я пришлю за тобой провожатых.

Улицы были полны народу, в воротах скопились горожане и жители пригородов. Царь помахал на прощание, потом заставил лошадь встать на дыбы и прыгнуть, так что показалось, будто саки собираются галопом промчаться по небу, а не по дороге.

Архонт рядом с Кинием спросил:

— Тебе понравилось среди варваров?

И Киний, который умел в случае необходимости лицемерить и скрывать истину, ответил:

— Я подружился с одним из военных вождей. Эта плеть — прощальный подарок.

Архонт медленно кивнул.

— Твоя дружба с этими разбойниками может оказаться большим преимуществом, чем я думал. Ты им нравишься. — Он снова кивнул. — Их царь не прост. Он образованный человек. — Он криво усмехнулся. — Но молод и высокомерен.

— Он был заложником в Пантикапее, — сказал Киний.

— Почему я никогда с ним не встречался? — спросил архонт. Он пожал плечами. — А может, и встречался. Они плодятся, как черви. И женщины у них такие срамницы — они вряд ли знают, кто отец того или иного их маленького отродья. Тем не менее это отличное мясо для войны, если нам придется ее вести.

Киний напрягся, но ничего не сказал.

— Что я попытаюсь предотвратить, трудясь в поте лица своего. — Архонт повернул лошадь. — Возвращаемся во дворец!

Клит устроил ужин в тот вечер, когда в Афинах почитают умерших и героев, и Киний выпил слишком много вина. Пил он много, оттого что ему предстояло выступить на публике. По настоянию Клита и с помощью Диодора и Филокла он подготовил речь, потом по просьбе Клита и гостей встал с ложа и прошел на середину комнаты, как делали политики, нередко обедавшие в доме его отца в Афинах.

— Граждане Ольвии, — церемонно начал он. Нет, такой тон не годится, особенно потому что его голос дрожит, и потому Киний улыбнулся, пожал плечами, потер бороду и начал снова: — Друзья и единомышленники! — Так гораздо лучше. — Я услыхал — совсем недавно и очень близко отсюда, — будто, став гражданином и назначенный гиппархом, отплатил за вашу доброту тем, что ввязал вас в безнадежную войну.

Все заинтересовались, но не более того. Молодые — например, Эвмен — не представляли себе, что такое война. У людей постарше была возможность сесть на свои корабли и исчезнуть — уплыть в Гераклею, Томис или даже Афины.

Киний набрал в грудь воздуха.

— Эта война не наших рук дело. Александр, мальчик-царь, которому я служил, стал мужчиной. Не просто мужчиной: он провозгласил себя богом. Он стремится покорить не только мидийцев — весь мир.

Киний, как актер, раскинул руки. Забавно, как возвращаются такие вещи. Киний не меньше десяти лет не упражнялся в риторике.

— Но, — продолжал он, — понять, что Александр вовсе не бог, кем хотел бы стать, можно, например, из того, что война по-прежнему требует людей и денег. Боги, я думаю, могут завоевать мир одним своим могуществом. Александр делает это с помощью сокровищ Персеполя[62] и живой силы всего греческого мира. Жадность к сокровищам, которые позволят и дальше вести войну, дорого стоила Македонии. Из сокровищ Персеполя не вернулось ничего. Ни крупицы сокровищ Вавилона не хранится в кедровых сундуках в казне Филиппа. Олимпия не купается в нильском жемчуге. Александр сжигает золото, как другие жгут дрова.

Он взял у слуги разведенное вино и сделал глоток.

— Антипатру нужны деньги. Ему нужно поставить свою сандалию на горло Аттике и Пелопоннесу. Нужно наше зерно и наше золото. И война, чтобы закалить новобранцев, прежде чем он пошлет их своему хозяину — богу.

Он немного помолчал, чтобы его слова были усвоены. Потом начал расхаживать вдоль кольца лож, обращаясь непосредственно к гостям, сначала к одному, потом к другому.

— Это будет не просто война городов, в которой сходятся гоплиты и победитель диктует побежденному условия или жжет его поля. Если Антипатр возьмет город, он его удержит. И назначит правителя-сатрапа — одного из своих македонцев.

Последнее Киний сказал непосредственно Никомеду. Это было сделано как будто случайно, и по смуглому лицу Никомеда неясно было, попадали стрела в цель.

— Здесь встанет македонское войско. Нас обложат тяжелыми налогами. Конец собраниям, никаких состоятельных людей. Вы можете спросить, откуда я это знаю, и я отвечу: видел, как это делалось от Граника[63] до Нила. Архонт кажется вам тираном? — Киний видел, как все зашевелились: это их задело. — По сравнению с отрядами македонцев архонт — воплощение демократии. По-вашему, Антипатр может принести пользу городу? По-вашему, вы сможете уплыть и вернуться через несколько лет, когда станет больше возможностей вести дела? — Киний снова замолчал и показал на Ликела. — Ликел был гражданином Фив. Спросите у него, что означает македонское порабощение.

Теперь все беспокойно ерзали на ложах, старшие по возрасту не смотрели Кинию в глаза. Они слышали его, но каждый, как большинство богатых, считал, что к нему это не относится: уж он-то сумеет откупиться, купить себе свободу, вне всяких сомнений. Тем не менее доводы Киния дошли до них: все знали, что за нападение на македонский отряд Фивы были уничтожены, городские стены разрушены, а большинство граждан продано в рабство. А ведь это Фивы — основа греческого мира, город Эдипа и Эпаминонда.[64]

Киний отпил еще вина.

— Не скажу, что мы можем одолеть мощь Македонии. Если бы сюда пришел Александр с семью таксисами ветеранов, с четырьмя большими войсками, со всей фессалийской конницей, со всеми своими псилоями, пельтастами и гвардией — несмотря на все наши союзы и силу, мы были бы разбиты за час.

Но на нас идет не Александр. Это, вероятно, будет даже не Антипатр — опытный полководец, позвольте заметить. Это будет один из младших военачальников, уцелевших в персидских войнах и стремящихся к славе — к тому, чтобы прославить свое имя на пути к морю. У этого военачальника будут два таксиса, причем один — из новобранцев. Дополнительно у него будет отряд, куда Антипатр поместит всех возмутителей спокойствия, всех, кого он хочет выслать из страны. С ним придут фракийцы, геты и бастарны. Даже если мы не сможем нанести ему поражение, мы сможем удерживать равнины так долго, что у него не будет времени на осаду города.

Все молча возлежали на ложах, слушали и пили вино. Киний дал понять, что закончил, усевшись на свое ложе. Он был опустошен. Чувствовал себя, как школьник, который читал речь и забыл какую-то ее часть. Он пожал плечами: учитель риторики за такое высек бы его розгами.

— Вот как я себе это представляю, — сказал он, чувствуя слабость такого итога.

Встал Клеомен. Он лежал на ложе один. С ним пришел сын, но Эвмен предпочел разделить ложе с Киром. Остальные собравшиеся либо подчеркнуто не замечали Клеомена, либо раболепствовали перед ним. В отличие от Никомеда и Клита, которые были соперниками в торговле и политике, но наслаждались обществом друг друга, Клеомен держался отчужденно, как будто не хотел, чтобы его мысленно связывали с конкурентами.

— Гиппарх говорит хорошо — для наемника. — Он с аристократическим отвращением осмотрел комнату. — Я тоже мог бы посетить чей-нибудь город и сообщить его гражданам, что они ценой огромного риска могут получить очень малую выгоду. Но хотя ты, Клит, и ты, Никомед, сговорились, чтобы дать этому человеку слово, я говорю: он чужак, у которого на кону стоит очень мало — уж точно меньше, чем у меня. Зачем человеку моего положения развязывать войну с Македонией? Наш наемник столь высоко ценит свое ремесло, что хочет всех нас сделать такими же. Говорю вам: его дело — развязывать войны. У меня нет для этого ни умения, ни охоты. Те, У кого есть собственность, в этом не нуждаются. А если мне нужно что-то сделать, я покупаю — наемника. — Он осмотрелся. — Вы глупцы, если думаете, что ваш маленький конный отряд хоть минуту выстоит против македонцев. Люди вроде вас не должны воевать — вам пристало торговать. Ахилл был глупцом, и Одиссей немногим умнее. Пора повзрослеть. Примите неизбежные перемены. Пусть этот город растет и процветает, как ему положено, кто бы им ни правил. И оставьте сражения наемникам.

Он криво улыбнулся Кинию.

— Когда я нанимаю воина, я стараюсь найти менее высокомерного, менее честолюбивого, превосходно знающего свое дело, а не высокомерного ломаку, пьяницу и хвастуна, которого Александр выгнал из своего войска.

Он сел, и собравшиеся загомонили. Все смотрели на Киния. Он чувствовал, как глубоко задела его речь Клеомена — ранив его гордость, пошатнув уважение к нему самых верных сторонников.

Но несмотря на гнев в сердце, несмотря на страх и ярость, от которых сводило кишки, Киний все-таки давно и хорошо научился разбираться в афинской политике — и в доме отца, и в рядах гиппеев. Он наполнил свою чашу, совершил возлияние, сопроводив его молитвой Афине, и снова поднялся — внешне спокойный, но в душе разъяренный и обиженный. Даже опечаленный. Желудок словно поднялся к горлу. В чем-то это хуже схватки — в бою тебе на помощь приходит демон, укрепляет твои мышцы и сухожилия, а в споре человек, который был твоим другом или по крайней мере иногда союзником, вдруг обрушивается на тебя с оскорблениями.

Лицом к лицу. Как в бою.

Киний вздохнул, чтобы успокоиться.

— Я уверен, Клеомен говорил из лучших побуждений, — сказал он. Этот легкий сарказм, совершенно не похожий на то, чего от него ожидали, заставил всех замолчать. — Клеомен, это я пьяница и хвастун, о котором ты говорил?

Клеомен посмотрел на него, как Медуза Горгона, но Киний взглядом пригвоздил его к месту.

— Скажи — мы все здесь друзья! Должно быть, ты что-то задумал.

Насмешка Киния все еще была легкой.

Но Клеомена это не обмануло. Он заерзал на ложе, как муха корчится на булавке.

Киний приподнял бровь.

— Значит, ты имел в виду кого-то другого? — Он сделал шаг вперед, и Клеомен снова заерзал. — Может, Мемнона? Или Ликурга? А может, моего друга Диодора? Или молодого Аякса, сына Изокла из Томиса? Ты говорил о нем?

Киний сделал еще шаг вперед. У него было предчувствие, что Клеомен — опасный враг, но вражда между ними уже вспыхнула. Ему не переманить этого человека на свою сторону — значит, его нужно разгромить.

— Но ведь ни один из них не служил Александру. Только я. — Он подошел еще ближе. — Или ты говорил вообще о пьяницах и хвастунах, с которыми постоянно сталкиваешься в своем мире?

Клеомен встал.

— Ты знаешь, кого я имел в виду! — сказал он, побагровев.

Киний пожал плечами.

— Я просто наемник, соображаю медленно. Растолкуй.

Клеомен выкрикнул:

— Сам догадайся!

Киний развел руками.

— Я простой воин. Я восхищаюсь теми, кого ты упомянул: Ахиллом и Одиссеем. Возможно, они были плохими дельцами, но не боялись говорить, что думают.

Клеомен вскочил, лицо его стало пунцовым.

— Будь ты проклят, надменный…

Клит хотел вмешаться: оба сжали кулаки.

— Господа, я думаю, мы оставили разумный спор и добрые чувства на дне последней чаши с вином. Это ведь просто спор — никаких обид. Клеомен не хотел никого оскорбить, я уверен, а Киний не собирался называть Клеомена трусом, верно, Киний?

Киний кивнул и со всем афинским высокомерием, на какое был способен — а способности его были велики, — произнес следующее:

— Я не говорил, что Клеомен трус, — сказал он с насмешливой улыбкой. — Я говорил в общем, о длинноволосых аргивянах[65], которые сражались за Елену на ветреных равнинах Илиона.

Несколько гостей зааплодировали. Фигуры речи Киния свидетельствовали об утонченности афинского гражданского образования. Клеомен по сравнению с ним казался деревенщиной и вконец потерял голову. Ни слова не говоря, он схватил шкатулку со свитками, которую принес с собой, и направился к выходу.

— Вы будете оплакивать день, когда впустили этого человека в наш город, — сказал он и вышел.

Несмотря на легкую ленивую улыбку, Киний чувствовал, что у него подгибаются колени, как после отчаянной схватки. Ему хотелось еще выпить. Когда он вернулся на ложе, которое делил с Филоклом, спартанец улыбнулся. Кое-кто задавал вопросы. Но большинство предпочли сменить тему разговора. Оскорбленный Клеоменом Киний много выпил и лег спать пьяным.

И впервые увидел во сне дерево.

Дерево было больше мира; его ствол, как городская стена, поднимался над скалистой равниной. Самые нижние ветви свисали до земли. Это был кедр — нет, черная сосна с гор Аттики.

Вблизи казалось, это не дерево, а совокупность всех деревьев. Землю усеивали опавшие листья и иглы, так что на каждом шагу он погружался по щиколотку, а когда смотрел под ноги, чтобы не споткнуться, видел: листья перемешаны с костями. А под листьями и костями трупы — странно, что кости лежат поверх трупов, подумал он, с ясностью, какая бывает в мыслях-снах.

Он чувствовал, что диковинным образом властен над своим сном, и посмотрел в сторону от дерева, но не увидел ничего, кроме ветвей, свисавших к земле, и почти полной темноты за деревом. И листья, и кости, и все остальное — все мертво.

Он отвернулся и положил руку на ствол. Ствол оказался теплым и гладким, как тыльная сторона Страянкиной ладони, и он…

Проснулся. Встревоженный четкостью сна и его чуждостью. Дерево во сне он видел глазами другого человека. Человека, который не думает как эллин. И это было ужасно.

Он топил свой ужас в работе, в муштре гиппеев, которую не прекратил, несмотря на первую настоящую зимнюю бурю. Известие о приходе Антипатра разошлось по всему городу. Эта опасность грозила всем без исключения, поэтому все: и богатые и бедные — приготовились пережить холодные месяцы, убеждая друг друга, что весной, если Антипатр действительно придет, еще успеют убежать.

Через неделю Мемнон провел сбор городских гоплитов, первый за четыре года. Архонт запретил такие сборы, потому что боялся гоплитов, оказавшихся в одних руках, как боялся всего остального, но Мемнон настаивал на сборе и однажды настоял.

Городские гоплиты выглядели лучше конницы. Брони на них было больше, чем у гоплитов Афин или Спарты. Тридцать лет войны в Аттике и на Пелопоннесе научили греков надевать меньше доспехов, зато быстрее передвигаться, но гоплиты Эвксина не участвовали в этих кровавых войнах и явились на сбор в бронзовых кирасах, поножах и шлемах своих отцов.

Они собрались на открытом поле к северу от пригородов и три часа утаптывали снег и стерню. Несмотря на четырехлетний перерыв в занятиях и присутствие нового поколения, которое никогда не обучалось, они производили неплохое впечатление. На флангах у них стояли триста наемников, среди них — ветераны войны с Гераклеей.

Киний наблюдал за сбором вместе с Клитом и еще десятком граждан города. Он не скупился на похвалы и своим людям, и Мемнону и его военачальникам, которые подошли к концу учений.

Мемнон остановился и наклонился, опираясь на копье. В развевающемся черном плаще он расхаживал по полю, исправлял ошибки, хвалил и теперь дышал тяжело, как собака.

— Нужно было вывести их во всех этих доспехах, — сказал он. И показал на группу молодежи на учениях. — Здесь сохраняют старые обычаи — младшие, лучшие бойцы собираются отдельно и прикрывают фланги. Попробую уговорить их отказаться от этой тяжести.

Киний наблюдал за блестящими на солнце рядами старших.

— Это зависит от того, в чем они видят свое назначение, — сказал он.

Никомед перестал заигрывать с Аяксом и послал свою лошадь вперед.

— Конечно, мы все знаем, для чего нужны гоплиты, — сказал он. — Вспомните, я сам служил гоплитом. До того как гиппарх посадил меня на лошадь.

Киний улыбнулся.

— Я дал тебе повод купить этот замечательный синий плащ и прекрасный нагрудник, — сказал он. Потом снова повернулся к Мемнону. — Для стремительного броска или для преследования фракийцев наши гоплиты подходят лучше всего. Но здесь, на равнине… — Киний поднял голову и посмотрел на пространство снега. Он не знает точно, где она, но она где-то там, в бесконечной голубизне. Он взял себя в руки. — Здесь страна конницы. Доспехи делают людей смелее, спокойнее, защищают от копий и стрел.

Мемнон потер подбородок, черный, как его плащ.

— Клянусь Зевсом, гиппарх, пусть сохранят нас боги от столкновения с разбойниками на этих равнинах. Я выстоял против царя-мальчика на Иссе, когда он скакал на нас на своей лошади. Будь у македонцев луки, никто из нас не уцелел бы.

— Доспехи могут остановить первый удар македонских таксисов, — сказал Киний.

Мемнон скривил губы.

— Защити мои фланги, и я остановлю их. Эти парни могут ненавидеть архонта, как огонь ненавидит воду, многие из них — не скрою — ненавидят меня и к приходу весны возненавидят еще сильнее. Но они молодцы, каждый из них годы упражнялся в гимнасии и на поле. Настоящие гоплиты. Таких в Греции осталось мало — многие сложили кости у Херонеи. Я слыхал, ты дал пинка Клеомену?

Никомед громко фыркнул. Клит в замешательстве отвел взгляд.

Мемнон подмигнул.

— Клеомен один из многих в этом городе, кто считает, что из него получился бы хороший архонт. — Он посмотрел на Никомеда. — Просто он самый крупный нарыв на заднице, вот и все. — Он кивнул Кинию. — Если переживешь зиму, будешь знать их не хуже меня. Как тебе удалось устроить собрание, чтобы тебя сделали гражданином? И гиппархом?

Киний покачал головой.

— Это все Клит. Я был удивлен не меньше других.

— Бесконечные преимущества благородного происхождения. — Мемнон плюнул. Выражение его лица под шлемом было не понять. — Антипатр действительно придет сюда весной?

Киний кивнул.

— Да. Правда.

— Значит, это не выдумка архонта, желающего сделать необходимым наше пребывание здесь еще в течение года? Истинная опасность? И ты будешь за него сражаться?

Большинство гоплитов наблюдали за ними.

— Да, — ответил Киний.

— Почему? Ты ведь из людей царя-мальчика.

Мемнон взял Киния за руку. Его ладонь была твердой, как железо, и он крепко сжимал руку Киния, словно хотел заставить его сказать правду.

— Наверное, так мне повелели боги.

Или женщина. Возможно, ее устами говорили боги. Или Афина. Или все вместе. Что нужно сразиться с македонцами, Киний понимал совершенно ясно. Такие откровения посылают боги.

Мемнон выпустил его руку.

— Я не почитаю богов, как следовало бы, — сказал он. — Но не прочь снова сразиться с македонцами.

Он повернулся и пошел, приминая последние травинки, которые раскачивались над снегом.

Часть III

Вкус бронзы

…и он почувствует вкус бронзы на остриях наших мечей.

Гомер. Илиада, песнь 22

На солнце первые стебельки весенней травы, качавшиеся под северным ветром, казались тысячами манящих пальцев. Киний натянул узду, оглянулся на колонну, поднимавшуюся по гряде вдоль речного берега, и скользнул взглядом вниз по крутой дороге, за последние ряды колонны, за две повозки и ослов на поле у городских стен, где маршировали все городские гоплиты. Черный плащ Мемнона казался точкой в первом ряду. За полями, за скоплением людей на реке стоял город. Весеннее солнце пригревает, его чистый желтый свет позолотил мрамор храма Аполлона и зажег огнем статуи золотых дельфинов у порта. Отсюда крепость архонта за стенами казалась островом в пруду.

У межевой канавы Киний остановил колонну и помахал Никию. Тот поднес к губам трубу. Ветер донес резкие ноты, и длинная колонна собралась и сложилась в аккуратный ромб с Кинием в вершине.

Киний не скрывал довольной улыбки.

Он быстро провел строй по полям, принадлежащим Никомеду, потом приказал резко сменить направление, и строй повиновался — поворот получился неряшливый, но ромб тотчас собрался вновь, вопреки смятению; и каждый человек знал свое место. Киний поднял руку, и Никий протрубил остановку.

Киний сильно сжал коленями и пятками бока своего боевого коня, и тот вырвался из строя. Под мягким давлением конь, постепенно убыстряя бег до галопа, прошел по длинной дуге, так что Киний в поисках смятения, ошибки, смертоносной слабости проехал слева от ромба и вокруг него.

Он объехал весь строй и остановился лицом к нему.

— Труби — перестроиться по частям!

Многие начали движение раньше, чем пропела труба Никия. Дурная привычка, над этим придется поработать, но в целом маневр был выполнен неплохо. Вдоль дороги, идущей на север, построились четыре отряда, разделенные пространством шириной в четырех всадников.

Киний не скрывал, что доволен. Он подъехал к Диодору, сидевшему на коне перед отрядом, и они обменялись рукопожатием.

— Отлично проделано, — сказал Киний.

Диодор не часто улыбался, но на этот раз его губы готовы были разорваться.

Пока гоплиты поднимались от города и разворачивались вдоль дороги, Киний проехал вдоль рядов гиппеев, словно устраивая им смотр, но на самом деле поздравляя: начальников отрядов, гиперетов, отдельных воинов, которые выказали либо большие успехи, либо природное мастерство. В третьем отряде было собрано большинство недавних новобранцев Никия из Гераклеи, и Киний, проезжая мимо, приветствовал их — всего шесть человек, но их вновь приобретенный опыт уже начинал сказываться.

Потом он проехал к середине строя и откинулся назад, сидя на спине лошади — уловка детская, но полезная, когда обращаешься к войскам. Гоплиты сняли с плеч тяжелые щиты и поставили их краем на землю, потом уперли в землю древки копий и оперлись на них.

— Граждане Ольвии! — крикнул Киний. Лошади переступали с ноги на ногу, фыркали, натягивали уздечки, чтобы им разрешили щипать редкую траву, но горожане молчали, сохраняя неподвижность. С юга дул теплый ветер, сушил почву; солнце сверкало на бронзе, серебре и позолоте рядов.

Тишина длилась. Она обертывала их, осязаемая, как будто они сидели в коконе вечности. Именно такие мгновения старики вспоминают у костров — все происходящее словно было помещено в кристалл.

И неожиданно подготовленная речь показалась Кинию слабой, невыразительной. Они были великолепны: и гоплиты, и гиппеи. В глубине души он вознес молитву Афине и поднял руку, указывая на Ольвию.

— Вот ваш город. Здесь рядом с вами другие граждане — гоплиты и гиппеи. Здесь вы товарищи. Посмотрите на них. Посмотрите налево, направо. Это ваши братья.

Слова словно приходили из воздуха, и его голос повторял их в неестественной тишине.

— Война не за горами, — сказал Киний. Посмотрел на равнины на западе, словно там вот-вот появится войско Зоприона. — Судьба города в руках богов. Но и в ваших руках — в руках каждого из вас.

Он посмотрел вдоль рядов и понял, что не может совладать с голосом. В горле пересохло, глаза щипало, картина перед ним дрожала и растекалась, так что в рядах возникали большие пробелы — это Киний смотрел на них полными слез глазами. Он сидел спокойно, ожидая, пока это пройдет.

— Зоприон считает, что поход окончится быстро — легкой победой. А я считаю, что с помощью богов мы остановим его в степи и прогоним в Македонию. Поэтому вы посвятили всю зиму обучению. Поэтому стоите здесь, вместо того чтобы возделывать свои поля.

Тишина сохранялась, неподвижность тоже. Это устрашало. Степной ветер шевелил гриву коня, и Киний слышал, как трется волос о волос.

— Я служил македонцам, — сказал он наконец. — В Македонии говорят, что Греции конец. Что мы любим красоту больше, чем войну. Что мы изнежены. Что наше место — только в их империи.

Он возвысил голос.

— Но я скажу, что величайшая красота — служить вместе с товарищами, стоять с ними рядом, когда звенят щиты. — И, цитируя Поэта, продолжил: — Мои друзья, аргивяне, все и каждый, хорошие, плохие и ни те ни другие — сегодня, как вы все знаете, работы хватит на всех. Пусть никто из вас не обратится в бегство, устрашенный криками врага, но идите вперед и держите в сердце одно: да ниспошлет нам Зевс Олимпийский, повелитель молний, победу над врагами и позволит отогнать их от нашего города.

Знакомые слова — знаменитая речь Аякса, которую школьники учат наизусть, вызвала отклик, и все приветственно закричали, вначале гоплиты, затем все остальные; гоплиты ударяли копьями по щитам, а всадники — мечами по нагрудникам; зловещий звук, приветствие Аресу.

Киний не привык, чтобы его приветствовали. Он почувствовал присутствие демона, который всегда посещал его в бою, у него теснило грудь, он чувствовал себя удивительно живым и подумал: неужели Александр испытывает это каждый день?

Потом он в смущении отвернулся и крикнул Никию, который выехал из рядов и направлялся к нему:

— Созови всех военачальников.

Никий поднес к губам трубу. Все начальники отрядов и их гипереты выехали из приветствующих Киния рядов и выстроились в шеренгу.

— Господа, — начал Киний.

Он снял шлем и вытер глаза. Кое-кто из военачальников сделал то же самое. Никомед сухими глазами посмотрел на него и сказал:

— Греков не зря считают чувствительными.

Подошел Мемнон в большом черном плаще.

— Хорошая речь. Чертовски хорошая речь. Давай убьем кого-нибудь.

Киний откашливался, пока остальные смеялись.

— Я ухожу в море травы. В мое отсутствие старший — Мемнон; над гиппеями старший — Диодор. — Он посмотрел на них. — Послушайте, господа. Архонт сейчас в отчаянии: он боится войны не меньше, чем вас. Прошу вас соблюдать осторожность во всем, что делаете или говорите на собрании. Не дразните его в мое отсутствие — вообще не дразните, пока мы не увидим спину Зоприона.

Мемнон сплюнул. Клит кивнул. Никомед скорчил гримасу. Он пожал плечами и сказал:

— Но ведь я так это люблю!

Киний посмотрел ему в глаза и заставил отвести взгляд.

— Полюби начальствовать отрядом. — Он посмотрел в глаза всем по очереди и продолжил: — Не обманывайте себя, не считайте, что если у нас есть хорошие всадники и горстка хороших гоплитов, у нас есть войско. Войско есть у Зоприона. У нас лишь десятая часть его силы. Мы сможем победить Зоприона, только если с нами будут саки. И даже с саками, даже если царь выставит всех своих воинов, нам будет очень трудно защитить город.

Аякс покраснел, но вето голосе звучала убежденность:

— Когда ты так говоришь, я чувствую, что у меня за плечами бог.

Киний пожал плечами.

— Не возьмусь говорить о богах, хотя почитаю их. Но могу сказать, что видел, как горстка смельчаков разбивала многочисленные войска. Ваши люди выглядят хорошо. Сделайте их еще лучше. Не давайте им забыть, что надвигается, но пусть страх не заставит их сесть на корабли и уплыть. Я собирался говорить об этом. Но мне в голову пришли другие слова.

Он не добавил, что упомянутыми смельчаками были македонцы, а многочисленным войском — мидийцы.

Киний повернулся к Диодору.

— Я беру с собой первый отряд, как мы договорились. Продолжишь без нас?

— Я рассчитываю на долгий день, — ответил Диодор со злорадной улыбкой. — И уверен, к заходу солнца все они пожалеют, что не пересекают с тобой травяное море. Счастливого пути!

Они пожелали друг другу благосклонности богов и пожали руки. Потом Киний и весь первый отряд пересели с боевых коней на легких походных, построились колонной и поехали по тропе на север, где ждала трава.

Киний взял с собой всю молодежь с Левконом за старшего и серьезным Эвменом — гиперетом. Клеомен сел на корабль и сбежал, оставив сыну пустой дом и опороченное имя. Эвмен вынес это. Честно говоря, он казался более счастливым — и свободным.

Киний предупредил молодых людей о том, что им предстоит трудная жизнь, и говорил серьезно. На пятьдесят человек у них было всего десять рабов. Киний настоял на том, чтобы все рабы ехали верхом.

Как и во время первой вылазки на поиски саков, с тех пор как они покинули Диодора, Киний следил за тем, чтобы все были непрерывно заняты: посылал на равнины отряды лазутчиков, разыгрывал нападение на пустые овчарни, устраивал засады у возвышений, поднимавшихся над равниной, на полосках чернозема, так что эти полоски густо порастали копьями, а Эвмен печально вспоминал о том, как сеют драконьи зубы и пожинают копья.

Кинию не терпелось добраться до широкой излучины реки, увидеться с Страянкой, и тем не менее мучившие его всю зиму сомнения не исчезали. Поддержит ли его город? Не изменит ли свое решение архонт? Продолжится ли дезертирство граждан?

Неужели его надежды на встречу со Страянкой не оправдаются?

Пятьдесят молодых людей, у которых было в сто раз больше вопросов, изрядно отвлекали его, как и вопросы Филокла, соперничавшего в этом отношении с остальными. К концу первого дня Киний чувствовал себя, как кулачный боец, весь день отбивавший удары.

— Ты задаешь слишком много вопросов, — ворчливо сказал он спартанцу.

— Знаешь, ты не первый говоришь мне это, — со смехом ответил Филокл. — Но я оказываю тебе услугу. Лучше скажи спасибо!

— А… услугу!

Киний наблюдал, как в нескольких стадиях перед колонной движутся вперед его лазутчики — вполне удовлетворительная противозасадная цепь.

— Если бы не я, ты бы только и мечтал о своей амазонке, — рассмеялся Филокл.

Киний продолжал наблюдать за лазутчиками. За ними вспыхнула красная точка — накидка Ателия? Он подозвал Левкона и приказал собрать колонну — парни все время растягивали строй. Потом снова повернулся к Филоклу.

— Ты что-то сказал?

Тот покачал головой.

— Пытался пошутить — ну, неважно.

Киний натянул узду и посмотрел из-под ладони. Да, Ателий.

— Повторишь?

Филокл поджал губы и покачал головой.

— Нужно слышать сразу или не слышать вовсе.

Глаза Киния сузились.

— О чем это ты? Об охоте?

Филокл вскинул руки, словно просил богов вмешаться, повернул лошадь и вернулся к колонне.

Лагерь разбили в открытой местности, где узкий ручей прорезал глубокое русло. Небольшая долина заросла деревьями и изобиловала дичью, и Эвмен с тремя друзьями добыл крупную олениху. Как люди благородные, они предварительно убедились, что она не ждет детеныша: убить весной стельную самку — дурной знак или того хуже: оскорбление богов. Конечно, семьдесят человек одной тушей не накормишь, но свежее мясо стало приятной добавкой к обычному рациону. И вечер прошел в праздничной атмосфере учебного лагеря.

— Слишком много рабов, и парни засиживаются слишком поздно, — ворчал Никий. Поездка в Гераклею не смягчила его.

— Я не раз видел, как в первую ночь похода ты тоже не ложился допоздна и слишком много пил.

Киний передал гиперету чашу с вином.

— Я ветеран, — ответил старый боец. Он ущипнул мышцу там, где шея встречается с плечом. — Старый ветеран. Аид, кожаные ремни нагрудника режут, как ножом. — Он смотрел на Эвмена, который развлекал молодых людей рассказом об их совместной зимней поездке. — Сомневаюсь, чтобы он это заметил.

— Но ведь ты не сражен? — спросил Киний. Он хотел пошутить и внутренне выругал себя, когда понял, что его слова попали в цель. — Из всех старых… послушай, Никий, да он тебе в сыновья годится!

Никий пожал плечами и ответил:

— Нет дурака хуже старого.

Он посмотрел на огонь, но скоро его взгляд вернулся к Эвмену, который продолжал красоваться перед друзьями. Как Аякс, он прекрасен — ловкий, мужественный, смелый.

— Думай о войне, — сказал Киний. Он постарался сделать это замечание небрежным.

Никий криво улыбнулся.

— Забавно слышать это от тебя. Завтра увидишь свою кобылку — и вообще перестанешь замечать нас, остальных, разве что… ну, не знаю, разве что мы испустим дух.

Киний подобрался.

— Я попытаюсь найти время и для других мыслей, — сказал он, все еще силясь говорить легким тоном.

Никий покачал головой.

— Не глупи. Я не хотел тебя обидеть — ну, не очень хотел. Но кое-кто из парней считает, что ты затеял эту войну только для того, чтобы покрыть свою кобылку, и хотя у Поэта полно такой ерунды, нам этого слишком мало, если предстоит умереть. — Он снова криво улыбнулся. — Мне понравилась твоя сегодняшняя речь. Аид, я был тронут — не знаю чем. Не скажу «божественно», но не скажу и обратное.

Он взял чашу Киния и снова наполнил ее.

Филокл расстелил свой плащ и шумно плюхнулся на него.

— Тайный разговор? — спросил он, когда было уже поздно отгонять его.

— Нет, — ответил Киний. Забавно, но у лагерного костра его власть гиппарха словно заканчивается. — То есть да, но ты, как и прочие мои друзья, можешь порассуждать о моей личной жизни.

Спартанец и более пожилой гиперет переглянулись. Оба улыбнулись.

Киний посмотрел на одного, на другого и встал.

— Идите вы к Афродите, — проворчал он. — Я ложусь спать.

Филокл широким жестом показал на свой плащ.

— А я уже лежу.

Киний расстелил плащ и лег у костра. Никто больше не сказал ни слова, но он еще долго лежал без сна.

Где-то была сова, и он должен был поймать ее, хотя не понимал зачем. Он ехал на своей лошади — крупной, косматой, довольно неприглядной, — ехал по бесконечной неровной плоской земле, усыпанной пеплом. Пепел был повсюду, он поглотил все цвета, так что казалось, будто Киний едет в темных летних сумерках и покров ночи погасил все краски. А конь — если это был конь — скакал и скакал по равнине.

Увидев в отдалении реку, он испугался — это был острый, всепоглощающий страх, который он когда-то испытал впервые. Коню его страхи нипочем, и он продолжал скакать вперед, прямиком к песчаному броду у начала подъема.

Он поднял голову и увидел, что море мрачно мерцает; он понял, что снова очутился на берегу Исса. Вокруг брода множество тел, людей и лошадей вперемешку; люди изуродованы.

Копыта его лошади застучали по камням речного откоса — черная вода по-прежнему не отражала ни одной звезды.

Он должен поймать сову! Где она? Киний повернул голову и посмотрел направо, где второй таксис должен был прорвать стену наемников, но там были только тела, и пепел, и запах дыма, и тут он увидел поднимающуюся над землей крылатую тень. Он натянул узду, тянул все сильней, резал лошади пасть, но она продолжала скакать к броду.

«Не пересекай реку», — сказала Кам Бакка. Голос звучал ясно и спокойно; лошадь повернула, с плеском прошла вдоль края воды, а черные капли медленно поднимались в воздух и, касаясь кожи, обжигали, как лед. Потом он ускакал от воды — если это была вода, — он скакал по полю мертвых, и сова по спирали спускалась к нему, словно хотела схватить добычу.

Лошадь прянула — впервые за время этой безумной скачки, — он посмотрел вниз, мимо ее отвратительной шкуры; там лежало тело Александра, изуродованное, с лицом, покрытым улыбающейся золотой маской. Вокруг лежали тела его товарищей.

Такого не было, посетовала рациональная часть его сознания. Но эта мысль исчезла…

Сова…

…снижалась. Он увидел ее краем глаза, и повернул голову, и успел увидеть, как совиные когти впиваются в его лицо, проникают в его тело, как меч пронзает плоть. Он закричал…

…он летел. Он стал совой, и сова стала им. Лошадь исчезла… вернее, она тоже стала единым целым с человеком и птицей. Били большие коричневые крылья, он смотрел на землю внизу и знал, где живет его добыча, видел каждое ее движение на равнине пепла. Он поднимался с ветром мира под крыльями и, сильно, без устали взмахивая крыльями, полетел над низкими холмами вокруг поля битвы при Иссе, пока не оставил позади равнину пепла. Теперь он летел над миром людей и продолжал подниматься, пока не увидел изгиб моря от Александрии до Тира, а тогда начал падать, как стрела, минуя Тир, и Хиос, и Лесбос, минуя развалины Трои, минуя Геллеспонт, пока не замедлил падение, и не повис над морем травы, и не увидел на расстоянии дерево, в тени которого покоился весь мир, а ведь оно выросло из крошечного семечка. Он взмыл над деревом, и когда его когти впились в толстую, сочную кору…

…он проснулся, ощутив, что справа не хватает теплого тела гиперета. Он слышал, как Никий кого-то бранит, слышал молодые смеющиеся голоса и подумал: пора вставать. И тут на него обрушилось сознание огромности этого сна, и он остался лежать, пытаясь увидеть сон снова. Больше всего его ужасала чуждость собственных мыслей. Он вздрогнул — не только от утреннего холода, — подполз ближе к костру, и один из молодых людей Эвмена принес ему чашу с горячим вином.

— Агафон, — припомнил Киний имя парня.

Тот заулыбался.

— Принести тебе еще чего-нибудь? Мы спали на земле под открытым небом, как настоящие воины, — и я даже не замерз!

В такую рань Киний был не в силах выдерживать столько мальчишеского воодушевления. Он допил вино и плотно свернул плащ. За время, которое потребовалось огненному шару солнца, чтобы полностью подняться над горизонтом, все успели сесть верхом, пар поднимался из ртов в холодный весенний воздух, как белые султаны, и сон со всеми его путами, привязывавшими к другому, с помощью лучшего заклинания — работы — был забыт.

Киний знаком подозвал Ателия. Если не считать кратких и не слишком удачных попыток выучить сакский язык, за зиму Киний со скифом почти не виделся. Сейчас он ему улыбнулся.

Ателий казался настороженным. Киний не мог припомнить, когда видел скифа таким сдержанным.

— Найдем сегодня лагерь саков? — спросил он лазутчика.

Ателий скорчил гримасу.

— Да, — сказал он. — Второй час после подъема солнца высоко, если они не передвинулись.

Ему эта перспектива как будто не нравилась.

Киний потер заново отросшую бороду.

— Что ж. В таком случае веди.

Ателий в ответ серьезно посмотрел на него.

— Госпожа… из-за две недели ждать тебя.

— Ты хочешь сказать, что она могла уйти? — в тревоге спросил Киний.

За зиму Ателий стал говорить по-гречески гораздо лучше. Запас слов вырос, грамотность тоже. Но иногда его все равно трудно было понять.

— Не из-за уйти, — серьезно сказал Ателий. — Из-за ждать.

Он встряхнул узду, коснулся плетью бока лошади и исчез в траве, предоставив Кинию волноваться.

Когда колонна двинулась вперед, к Кинию подъехал Филокл.

— Что стряслось?

Киний небрежно махнул рукой.

— Наш скиф тревожится, потому что мы опаздываем.

— Гмм, — сказал спартанец. — Мы опаздываем. А госпожа не кажется мне начальником, который любит ждать.

Киний выехал из колонны, подозвал к себе Левкона и отдал несколько приказов, которые через два стадия заставили колонну перестроиться в противозасадную цепь. Когда неровная цепь стала двигаться правильно, Киний вернулся к Филоклу, который, как всегда, не принимал участия в маневре.

— Она поймет, что я запаздываю, — сказал Киний. — И царь тоже.

Спартанец поджал губы.

— Послушай, гиппарх. Если бы ты ждал ее, а она две недели натаскивала свою конницу…

Он приподнял бровь.

Киний наблюдал за строем, который продолжал продвигаться правильно.

— Я не…

— Ты не думаешь о ней как об обычном военачальнике. Ты думаешь о ней как о греческой девушке, умеющей ездить верхом. Пора с этим покончить, братец. Она не потерпит, чтобы ее воины две недели насмехались над ней из-за того, что она ждет, как кобыла в течке — жеребца, — вот мое предположение. Вспомни, как ты сам переносишь наши насмешки.

Левое крыло строя начала отставать: молодые всадники болтали на ходу. Двигаться так, чтобы между лошадьми всегда оставалось одинаковое расстояние, — нужно учиться долго. Строй начал распадаться.

— СТОЙ! — взревел Киний. А Филоклу сказал: — Она может даже не хотеть меня.

Спартанец не мигнул.

— Это совсем другая печаль — но если бы она не хотела тебя, вероятно, Ателий так не тревожился бы.

Киний наблюдал, как фланги цепи стягиваются к центру.

— Я всегда высоко ценю твои советы.

Филокл кивнул.

— Извинись перед нею так, как извинился бы перед мужчиной.

Киний почесал бороду.

— Пинай меня, когда я что-нибудь делаю не так.

И он отправился к старшим отрядов, чтобы обсудить маневр.

Первых лазутчиков они заметили в середине утра — темные фигуры кентавров на горизонте исчезали в один удар копыт. Лагерь нашли днем, как и предсказывал Ателий. При виде повозок внутри у Киния все перевернулось, и он так стиснул ногами бока лошади, что та нервно заплясала. На краю лагеря видны были несколько всадников, а на берегу реки собирался конный отряд.

Всадники галопом направились к ним — два молодых человека, великолепные в красной коже и сверкающих на солнце золотых украшениях; они неслись к голове колонны, махали руками и кричали. И остановили лошадей у самого края воды.

Киний провел свою колонну по высокой траве к лагерю и приказал остановиться. Сидел в голове колонны и чувствовал себя глупо, не зная, что делать дальше. Он полагал, что она выйдет навстречу ему. А увидел нечто вроде соревнования в стрельбе из лука.

— Стреляют из луков, — сказал рядом с ним Ателий. — Госпожа следующая. Видишь?

Киний видел. Как он может проглядеть ее? Страянка с луком в руках сидела на серой кобыле у самого края воды; она скинула куртку с плеча, подставив теплому весеннему солнцу одну обнаженную грудь, рукава отброшены назад, одно плечо голое до золотого ожерелья на шее. Волосы заплетены в две тяжелые косы. Когда она повернула голову, Киний увидел ее брови и выражение лица.

Так вот какая она на самом деле, подумал он. Да.

— Жди здесь, — сказал он Никию. Знаком попросил Ателия сопровождать его, коснулся коня плетью — ее плетью — и поскакал к ней по траве.

Стрелял мужчина. Когда Киний натянул узду, этот мужчина пустил лошадь вначале шагом, потом галопом по плоской, заросшей травой площадке у самой реки. Он склонился к шее лошади и выпустил стрелу в пучок травы. В его пальцах появилась вторая стрела, и он выстрелил в упор, так сильно наклонившись на лошади, что наконечник стрелы едва не коснулся цели; всадник пронесся мимо, повернул лошадь, уже наложив на тетиву третью стрелу, и одним гибким движением натянул лук и выстрелил. Последняя стрела на мгновение черной полоской повисла в воздухе и вонзилась в землю в ладони за мишенью. Остальные саки кричали и приветствовали стрелявшего.

Киний посмотрел на Страянку. Она сделала глубокий вдох, все ее тело сосредоточилось на цели, как охотничий пес — на раненом олене. «Как перед мужчиной», — сказал Филокл. Обнаженная грудь и линия мускулистого плеча до самой шеи — точно у Артемиды работы Фидия, но афинский ваятель никогда не видел на женском лице такого выражения — сосредоточенной целеустремленности.

Киний молчал.

Не глядя по сторонам, Страянка пятками коснулась боков лошади, и та с места пошла галопом. Первая стрела взвилась в воздух одновременно с первым прыжком лошади. В руке, натягивавшей тетиву, Страянка держала еще три стрелы; как фокусник, перебросила одну из них, натянула лук и выстрелила, наклонившись к самой цели, как мужчина до нее; она висела на лошади под немыслимым углом, косы вились за головой, на руках от усилий взбухали мышцы, а бедра и ноги слились с лошадью в единое целое.

Киний затаил дыхание.

Она наложила на тетиву последнюю стрелу и повернулась с такой стремительностью, что торс словно вращался сам по себе; снова выстрелила, и ее стрела оставалась невидимой, пока не пронзила травяную цель. Под приветственные крики Страянка извлекла из горита пятую стрелу, снова повернулась и выпустила ее; тело Страянки устремилось вверх, как у жрицы, молящейся Аполлону, стрела взвилась в голубое небо и зависла на вершине дуги, словно подхваченная рукой бога, прежде чем упасть к земле и пронзить пучок травы. Еще прежде чем стрела попала в цель, Страянка осадила лошадь и повернулась под восторженные крики сакских воинов и греков, стоявших выше по берегу.

Крики не стихали, хотя собралось не больше пятидесяти человек, слышались высокие голоса женщин и мужские басы. Несколько человек вышли вперед, приветственно поднимая руки, поздравляя, а пожилая женщина, трубач Страянки, подъехала и обняла ее.

Страянка отдала ей лук, повернулась, сунула руку в рукав и надела куртку на плечо. Потом — без оружия — поехала к Кинию.

Он, точно вежливый гость на симпосии, продолжал криками выражать свое восхищение. У него за спиной кричали другие жители Ольвии.

Но когда она подъехала ближе, Киний замолчал. Брови у нее такие, какими он их помнит, нос длинный, греческий, лоб чистый и высокий. Но как он мог забыть, какие у нее огромные глаза? И черные точки в их темной лазури?

Киний не знал, что сказать. Но он должен был сказать что-нибудь.

— Передай, что я не видал лучшей стрельбы.

Голос его звучал чисто и сильно. А он удивлялся, что вообще сумел заговорить.

Ателий заговорил по-сакски. Киний теперь знал достаточно слов, чтобы понять: его похвала передана без прикрас.

Страянка подняла брови и ответила Ателию, не отрывая взгляда от Киния.

— Она говорит, что много стреляет, когда долго ждет. — Ателий как будто нервничал больше Киния. — Говорит, что уже загрузила повозки, чтобы уйти. Потом увидела, что мы идем. Она спрашивает, можем ли мы ехать или нам нужно отдохнуть.

Киний не сводил с нее глаз.

— Скажи: мне жаль, что мы опоздали.

Ателий повиновался. На этот раз он говорил долго.

Страянка подняла руку и остановила его. Потом тронула свою кобылу с места.

Жеребец Киния оскалил зубы и принюхался, как можно дальше вытянув шею к кобыле, несмотря на то что Киний твердой рукой держал узду.

Кобыла сначала отшатнулась, потом со скоростью мысли повернула голову и укусила коня Киния в шею; жеребец заржал, шагнул назад, и Кинию пришлось постараться, чтобы усидеть в седле.

Страянка заговорила. Киний узнавал знакомые слова — кобыла, жеребец.

Сакские воины рассмеялись. Один из них смеялся так, что свалился на землю, а остальные, показывая на него, смеялись еще сильней.

Киний справился с жеребцом и повернулся к Ателию. Он чувствовал, что жарко покраснел. Страянка тоже смеялась.

— Что она сказала? — спросил Киний.

Ателий хохотал так, что закрыл глаза и обеими руками цеплялся за гриву лошади.

— Что она сказала? — снова спросил Киний, на этот раз голосом «для войны».

Ателий перестал улыбаться и сел прямо.

— Она пошутила, — ответил он после некоторого замешательства.

Саки продолжали смеяться. Хуже того, кто-то из саков перевел шутку ольвийцам. Люди постарше пытались скрыть смех, молодежь не могла справиться с собой.

— Это я вижу! — резко сказал Киний.

Страянка повернулась к женщине-трубачу, отдала несколько приказов, потом снова повернулась к Кинию и, когда он взглянул в ее синие глаза, улыбнулась. «Не будь ослом», — сказал он себе. Но внутри кипел и не мог ответить на ее улыбку.

— Над чем вы смеетесь? — спросил он у Ателия.

Тот пытался сдержать смех. Он дышал часто, как собака, похлопывал лошадь и в конце концов сдался, расхохотался снова и сложил руки на груди.

Киний посмотрел на удаляющуюся спину Страянки — она собирала всадников и выкрикивала приказы, а несколько молодых людей впрягали быков в повозки. Саки почти угомонились, но ольвийцы смеялись: шутку передавали по рядам все дальше.

Киний подъехал к Никию, который сидел с замкнутым, полным сознания долга лицом, — Киний хорошо знал это выражение.

Он заговорил негромко, твердо, словно ничего не случилось.

— Пусть все с боевых коней пересядут на походных. Напоить всех лошадей в реке, еда — хлеб и сыр — в седле.

Никий кивнул, словно не решался заговорить.

Филокл широко улыбался. Когда Никий начал отдавать приказы, он выехал из колонны. Левкон ехал рядом, красный, избегая встречаться взглядом с Кинием. Вообще никто из его людей не смотрел ему в глаза. Эвмен смеялся и не мог успокоиться.

Ателий коснулся локтя Киния. Он улыбался.

— Она сказала… может, кобыла… — его снова разобрал смех, и он сумел прохрипеть только: — В течку… две недели назад.

Киний выстроил его слова по порядку, обдумал, и вместо мрачной маски на его лице появилась легкая улыбка.

Солнце не успело передвинуться над морем травы и на ширину ладони, а вся колонна — и саки, и ольвийцы — уже верхом двигалась на север. Киний сменил лошадь и отправился в голову колонны, где ехала Страянка со своим трубачом — пожилой женщиной с суровыми глазами и дубленой кожей; волосы у нее были ярко-рыжие, как у Диодора, какими их помнил Никий с прошлого лета.

Когда он подъехал, Страянка улыбнулась — лучшей из улыбок, какими до сих пор дарила его. Она подтолкнула своего трубача и заговорила с Ателием. Позади захихикали ближайшие саки.

— Она спрашивает — где твой жеребец, Киниакс?

— Скажи, что мой жеребец так огорчен, что на нем нельзя ехать. Он в отчаянии — ты можешь сказать «в отчаянии»?

Как переводчик, Киний намного уступал Страянке.

Ателий покачал головой.

— А что такое отчаяние? Что-то плохое?

— Такое плохое, что невозможно есть, — сказал Киний.

— Ага! Любовная болезнь!

Ателий рассмеялся и быстро заговорил. Киний не успел его остановить.

Саки снова засмеялись, а рослый черноволосый всадник за Кинием протянул руку и хлопнул его по спине.

Страянка повернулась и провела рукой по лицу Киния. Это движение — она была очень проворна — застало его врасплох, и он отшатнулся и едва не лишился ее прикосновения.

Ателий смеялся вместе с саками, потом сказал:

— Она говорит… не беспокоиться, — он снова расхохотался так, что не смог говорить, — она говорит… может, через две недели… снова течка…

Киний почувствовал, как жаркая волна заливает щеки. Он улыбнулся, и Страянка улыбнулась ему в ответ. Взгляд был слишком долгий. Киний решил, что пора поговорить о чем-нибудь другом.

— Спроси ее, готов ли царь к войне, — сказал он.

Саки перестали смеяться.

Страянка ответила несколькими словами. Ее лицо изменилось, на нем появилось то же жесткое выражение, какое было, когда она стреляла.

— Она говорит — не ей говорить за царя. Она пришла проводить. Она говорит — не говорить больше о войне, пока не придем к царю.

На лице Ателия была написано, что он умоляет послушаться.

Киний кивнул, но тем не менее продолжил:

— Я слышал о войске Зоприона. Оно очень велико и готово к походу.

Раздражала необходимость пережидать сбивчивый перевод Ателия и ее ответ.

Ателий снова повернулся к нему.

— Она говорит: царь говорить о многом. Много разговоров. Не ей говорить за царя.

— Скажи: я понял.

Киний жестами изобразил понимание. Она обратилась прямо к нему. Он разобрал слова геты и Зоприон и глагол, обозначающий езду верхом.

— Она говорит, копыта гетов уже примяли траву. Говорит — знает, что Зоприон готов выехать. — Ателий рукавом вытер лоб. — Я говорю про говорить — это говорить тяжелая работа.

Киний понял намек и отъехал к своим людям.

Колонна двигалась быстро, а земля становилась плоской. Бесконечная трава с каждым днем становилась все зеленее и слева уходила к горизонту, а река извивалась, как змея. Иногда она текла у самых ног, но иногда отклонялась далеко вправо длинными ленивыми изгибами. Эти извивы единственные показывали продвижение колонны, иначе из-за неизменности ландшафта можно было бы подумать, что она стоит на месте. Когда река становилась не видна, травяная равнина и сплошное голубое небо однообразно тянулись во всех направлениях: синяя чаша, опрокинутая на зеленую.

Со второго дня жизнь колонны устроилась по одному распорядку: подъем в предрассветном холоде, приятно теплое тело лошади, когда в первый раз садишься верхом, торопливая еда с первыми лучами нового солнца, и затем многочасовая езда в траве; за колонной тянулся прямой, как стрела, след вытоптанной травы, а впереди зеленела новая девственная степь, насколько хватал глаз.

Вечера проходили по-разному. Разведчики Страянки на каждую ночь выбирали место для стана, всегда близ воды, часто в тени прибрежных деревьев; чтобы не мерзнуть, жгли костры. На железных прутьях жарили добытое на дневной охоте, и воины рассказывали истории и подбивали друг друга на различные состязания. Гонки на лошадях, борьба, стрельба из лука, соперничество в силе и памятливости, хитрости и искусности заполняли все вечера от остановки до той минуты, когда гасили костры.

Вначале ольвийцы в этом не участвовали, но уже на второй вечер Никий боролся с Парстевальтом, черноволосым скифом, который интересовался всем греческим. Потом Эвмен на лучшей лошади состязался в скорости с трубачом Страянки и в результате проиграл и гонку, и лошадь.

Третий вечер превратился в конную олимпиаду с гонками, десятком борцовских схваток и новыми видами соревнований — кулачным боем и состязаниями по бегу. Насколько саки были хороши на лошадях, настолько же неуклюжи пешком. Их представления о кулачном бое были еще более странными. У них подобное же состязание выглядело так: два сака становились лицом к лицу и по очереди били друг друга, пока более слабый не падал или не просил пощады. Левкон, неплохой кулачный боец, думая, что участвует в греческом бою, продолжал наносить сопернику удары по бокам, к ужасу противника и половины собравшихся, и Кинию через Эвмена и Ателия пришлось объяснять Страянке правила кулачного боя, а потом они с Левконом провели показательный поединок.

Левкону — сильному мужчине мощного сложения, хорошо подготовленному тем не менее не хватало проворства и ловкости Аякса — или Киния. Киний затягивал поединок — и щадя тщеславие Левкона, и ради зрителей, но когда он отбил лучший удар Левкона и ответил на него градом ударов, таких стремительных, что в меркнущем свете их невозможно было сосчитать, толпа — и саки и греки — одобрительно заревела. Левкон упал.

Потом при свете факелов Филокл и еще два десятка человек бросали камни через реку. Они бросали на дальность и спорили из-за правил: считается ли отскок? Пока наконец, опасаясь вспышки насилия, Киний не приказал всем ольвийцам ложиться спать.

Четвертый день ничем не отличался от остальных: конники из Ольвии упражнялись и устраивали засады, строились и перестраивались, а саки наблюдали и подбадривали их криками, или охотились, или ехали в задумчивом молчании. Неделя в седле и трудности походной жизни закалили всех всадников Левкона: ели в седле, ехали весь день без передышки. В конце дня Киний подъехал к молодому военачальнику. Левкон тяжело переживал поражение в кулачном бою, но вел себя достойно, и все уважали его за это.

— Твои люди молодцы, — сказал Киний. — Ты отличный начальник.

Левкон печально улыбнулся этой похвале.

— Это хорошо, — сказал он. — Потому что моему пути в олимпионики в кулачных боях, кажется, пришел конец. — Потом добавил: — Но спасибо. Я так горжусь ими, что, кажется, лопну или запою.

Киний потер подбородок, где успела отрасти солидная борода. Кожа уже не зудела.

— Я знаю, о чем ты говоришь, — сказал он. И посмотрел на Никия. — Они хороши, верно, старик?

Рядом с Никием вне колонны ехал Эвмен, и, прежде чем ответить, Никий посмотрел на молодого гиперета.

— Лучше, чем я ожидал, — сказал он. И улыбнулся. — Конечно, чего они на самом деле стоят, мы увидим только в бою.

— Не прекращай упражнения, — сказал Киний. — Достигнув совершенства, надо сохранять его.

В четвертый вечер Киний состязался в метании копья с Никием, Киром и одним из самых многообещающих молодых людей. Саки с любопытством наблюдали, как всадники двигались строем, бросая копья то в одну, то в другую сторону. Киний выполнил упражнение, поразил все цели и внимательно наблюдал за подающим надежды молодым человеком, когда увидел, что Страянка села на свою кобылу и мчится по дистанции вслед за парнем. Она держала в руках лук и на каждый бросок копья отвечала двумя стрелами; раскрасневшись от торжества, она под приветственные крики своих воинов миновала последнюю мишень.

Киний собрал копья, намереваясь ответить на ее вызов. Еще два копья он взял у Никия.

Гиперет посмотрел на него в меркнущем свете.

— Умно ли это? — спросил он.

— Спросишь потом, — ответил Киний.

Он остановил лошадь у линии старта и постарался выбросить из головы все посторонние мысли. Страянке все еще рукоплескали воины. Он несколько мгновений смотрел на нее, потом пустил лошадь.

На жеребца он не садился весь день, если не считать утренней разминки, и тот был полон сил. Первое копье Киний метнул удачно — бросок трудный, но мастерский, тяжелое копье вонзилось в мишень — кожаный сакский щит. Второе копье он метнул, минуя цель, и услышал глухой звук: попал. Не глядя туда, он перебросил копье из руки, державшей узду, в другую и бросил — издалека. Это было копье Никия, более легкое, оно высоко взвилось и угодило в верхнюю часть второй мишени, опрокинув щит на землю. Мчась галопом, слишком быстро, чтобы рассуждать, он бросил четвертое копье и перемахнул через щит, вместо того чтобы объезжать его; готовя лошадь к прыжку, подхватил второе копье и что было силы вонзил его в цель. Толпа загомонила, но он был слишком занят — бросал в пятый раз, сосредоточив все внимание на последней мишени и последнем копье. В шаге от щита Киний на мгновение перехватил копье по-другому, пронесся мимо цели, обернулся — если Страянка могла это сделать, он тоже сможет, — и пустил копье назад, в последнюю мишень. Почувствовал, как рвется мышца на шее, ощутил боль, поворачивая на дистанцию, но взрыв голосов в толпе подсказал ему, что боль он испытал не зря.

Он шагом вернулся к Никию. Тот держал над головой второй щит, восторженно крича. Брошенное на скаку копье пробило кожу и дерево так, что черный наконечник на длину руки вышел с обратной стороны щита.

Парстевальт, второй после Страянки по старшинству, обнял Киния, крича что-то на сакском, а потом и Страянка, по-прежнему сидя верхом, обхватила его руками за шею и прижала к себе. Толпа одобрительно завопила.

Эвмен сунул ему чашу с вином. Невидимые руки приготовили венки, и Киний обнаружил, что сидит на коврах и на голове у него венок. Рядом на плаще сидела Страянка, тоже в венке поверх распущенных волос — мускулистая нимфа.

Остальные соревнования они смотрели вместе. Он вдруг взял ее за руку; Страянка повернулась к нему, широко раскрыв глаза с огромными зрачками, и провела большим пальцем по его ладони. Не обращая внимания на окружающих, она гладила его руку, повертывая ее вверх и вниз, и Киний присоединился к ее игре — гладил ее руку, сравнивая мозоли на ладони с мягким бархатом тыльной стороны, осмелившись притронуться к ее запястью, как будто это гораздо более укромное место.

Большее уединение для них невозможно. Оба молчали. Время шло, состязания сменились выпивкой, и давление выпитого в мочевом пузыре заставило Киния неохотно подняться. Он осмотрелся, понимая, что глупо улыбается, как влюбленный мальчик, впервые встретившийся с девушкой. Они ведь даже не говорят на одном языке. Она встретилась с ним взглядом и опустила глаза. Рассмеялась.

— Страянка, — сказал он.

— Киниакс, — сказала она.

Это был четвертый вечер.

На следующий день, проснувшись, он почувствовал, как затекло тело. Кинию было холодно, болели руки, суставы распухли. Пытаясь застегнуть плащ, он почувствовал боль в правом плече — следствие вчерашнего броска. Он подозвал к себе Эвмена и Ателия.

— Хочу в дороге поупражняться в сакском, — сказал он. Оба с улыбкой отвели глаза. Но когда все сели верхом, Эвмен и Ателий подъехали к Кинию и начали показывать на разные предметы: кобыла, жеребец, небо, трава — и называть их по-сакски. Корни слов казались странно знакомыми, словно персидские, а некоторые напоминали те древние формы, что использовал Поэт, но окончания были другие, и звуки произносились по-варварски.

Киний начал изучать сакский еще зимой, но учения и политические сложности мешали брать уроки языка. Теперь, когда предмет уроков перед ним и делать нечего, кроме как ехать и наблюдать, как Левкон управляется с людьми, Киний взялся за работу, точно мальчик под руководством учителя.

На привале в середине дня к ним присоединился Парстевальт, рослый, особенно для саков, мужчина со светлыми золотыми волосами, очень загорелый. Киний знал, что он приходится Страянке родичем, но кем именно, определить было трудно, — что-то вроде двоюродного брата по материнской линии. Он успешный военный вождь, на седле у него висят скальпы дюжины врагов.

Человек умный, он легко включился в уроки языка. Казалось, ему нравится все греческое.

Через час он уехал и вернулся со Страянкой, которая до конца дня ехала с ними, называя предметы по-гречески, когда Киний называл их по-сакски.

Практикуясь в греческом, она продолжала командовать колонной, и у Киния была возможность понаблюдать за ее действиями.

Она была прекрасным военачальником. У него на глазах она развела двух мужчин, ссорившихся из-за оленьего окорока. Ее голос оставался спокойным, ровным, но глаза сверкали. Спорщики отшатнулись, словно от удара. Страянка ездила вдоль колонны. Она знала состояние каждой лошади в большом табуне, а ее лазутчики всегда были начеку. По вечерам она разговаривала со своими людьми, когда те побеждали в состязаниях и когда терпели поражение. Все это он понял, наблюдая за ней. Но еще больше он узнал, глядя на ее воинов: все обращались к ней с уважением, почти с благоговением. Она никогда не отказывалась от соревнования, и хотя не всегда выигрывала, победитель мог гордиться, если она проигрывала хоть в чем-то. В начале дня она первой оказывалась в седле и последняя спешивалась, когда колонна останавливалась. Для каждого воина в отряде — мужчины и женщины — у нее были свой голос и свое лицо. Некоторым она объясняла, ради доходчивости жестикулируя, другим просто приказывала.

Все воины любили ее.

На шестой день Киний через Эвмена разговаривал с Парстевальтом, когда Страянка прервала урок языка и отъехала поговорить со своим лазутчиком. Парстевальт почти все время ехал с Эвменом и Никием и задавал вопросы, как только ему удавалось их сформулировать. Когда он упомянул набег, в котором участвовал год назад, Киний спросил:

— Набегом руководила Страянка? Против гетов?

Ателий передал вопрос и закатил глаза, отвечая:

— Он говорит — проклятые геты. Сожгли города — три города. Будут убивать всех, кого найдут.

Киний кивнул, показывая, что понял.

— Сколько раз она водила саков? — спросил он, показывая на Страянку. — В набеги? На битвы?

Эвмен передал вопрос. Его сакский с каждым днем становился лучше.

Черноволосый мужчина посмотрел на узду, потом, словно в поисках вдохновения, на солнце.

— Столько, сколько дней в месяце, — ответил он через Эвмена.

— Тридцать? — громко спросил Киний. — Тридцать набегов?

Филокл, который всегда являлся на интересный разговор, выехал из сакской части колонны.

— Больше, чем Леонид[66], — сказал он.

— Больше, чем я, — сказал Киний.

— И больше, чем я, — подхватил Никий. Он улыбнулся Кинию. — Отныне буду более почтителен.

На седьмой день лазутчики нашли стадо оленей, и смешанный отряд охотников — саков и ольвийцев — отправился за свежим мясом. Вернулись они с шестью большими тушами. Киний стоял рядом со Страянкой, когда делили мясо. Молодые сакские воины свежевали добычу, а рабы разрубали суставы и расчленяли тушу.

Страянка смотрела, как две молодые женщины свежуют самого крупного оленя. Киний наблюдал за ней. Он видел, что ей хочется что-то сказать, может быть, самой взяться за работу, потому что женщины многое делали неправильно.

Трое всадников из Ольвии, из числа молодых и праздных, подошли и встали рядом, потому что женщины, занятые своей кровавой работой, разделись донага.

Страянка оторвалась от своих забот, когда один из этих молодых людей воинственно сказал:

— Варвары!

Она повернулась к Кинию и приподняла бровь.

«Кому нужен язык?» — подумал он. Подошел к троим гиппеям.

— Господа, если вам нечем заняться, я поучу вас разделывать тушу.

Тот, что сказал «варвары», Алкей, покачал головой.

— Это занятие для рабов, — сказал он. — Мы смотрим, как амазонки купаются в крови.

— Они свежуют оленя не для того, чтобы очаровать вас своими прелестями. Уходите, или я заставлю вас разделывать туши.

Киний говорил тихо. Он не хотел предавать огласке дурное поведение двоих людей. Краем глаза он видел, как трубач Страянки и еще несколько женщин наблюдают за ними, поигрывая кнутами.

Алкей подбоченился.

— Я не в дозоре, — произнес он высокомерно. — И могу смотреть на варварских женщин, если хочу.

Товарищи отодвинулись от него, как от зачумленного. Киний поискал взглядом Эвмена или Никия — он предпочел бы, чтобы послушание насаждал кто-нибудь другой.

Но оба были заняты.

Не повышая голоса, Киний сказал:

— Нет, не можешь. Не глупи. Иди вычисти свою лошадь и ступай на караул — до моего нового приказа.

Алкей надменно посмотрел на Киния:

— Мне приказывает только Левкон, — сказал он. — К тому же…

— Молчи! — произнес Киний голосом, которым приказывал в бою. — Больше ни слова!

Алкей старался мимо Киния смотреть на молодых женщин. Он оглянулся на товарищей с высокомерием подростка, убежденного в поддержке друзей. И усмехнулся.

— Ты мешаешь мне смотреть, — лениво сказал он.

Киний потерял терпение. Все произошло мгновенно: накатил гнев, и он одним ударом поверг парня в беспамятство. Заныло плечо, вдобавок он рассек костяшки пальцев. Киний повернулся к товарищам Алкея.

— Заверните его в плащ и положите на лошадь. Побудьте с ним, пока он не придет в себя. Потом помогите ему почистить лошадь и втроем отправляйтесь нести дозор, пока я вас не отзову. Поняли?

Оба кивнули; у обоих глаза были круглые, как у афинской совы.

Когда он вернулся к Страянке и Ателию, девушка покачала головой.

— За что ты ударил этого человека? — спросила она на недурном греческом.

Киний повернулся к Ателию.

— Как сказать «неповиновение»?

— А что такое неповиновение?

Киний медленно вдохнул. Он рассердился — очень рассердился.

— Когда я отдаю приказ, я ожидаю исполнения. Если приказ не исполнен, это неповиновение.

Страянка поворачивала голову от одного к другому. Потом на быстром сакском задала короткий вопрос. Киний уловил свое имя, но больше ничего.

Ателий покачал головой, посмотрел на Киния и заговорил; говорил он долго, делая жесты, обозначающие езду верхом и сон. Потом сказал Кинию:

— Она спрашивает меня, давно ли я с тобой. Я сказал. Еще она спрашивает, часто ли ты бьешь людей. Я сказал, не бьешь.

Страянка посмотрела ему в глаза. У нее самой глаза были темно-синие, как Эгейское море на солнце после бури. Киний выше ее на полголовы. Она стояла очень близко. И обратилась прямо к нему, заговорила медленно и внятно — по-сакски.

Киний не понял ни слова.

Ателий сказал:

— Она говорит: если я бью человека за плохое — я его убиваю. Или он уедет и будет враг. — Он умолк и заозирался, как зверь в западне. Наконец сказал: — Потом она говорит: мужчины смотрят на женщин. Все мужчины глупеют, когда женщина показывает груди. И что? Зачем бить?

Киний не привык к тому, чтобы его приказы обсуждались. И к тому, что его расспрашивают при всех через переводчика. Что его допрашивает женщина.

«Как перед мужчиной», — сказал Филокл. Но она могла бы своей плетью в куски иссечь человека, и он не усомнился бы в ее праве.

Он чувствовал, что покраснел, чувствовал, как нарастает гнев, которому он редко дает волю. Как душа восстает против такой несправедливости, против осуждения в ее взгляде.

Он несколько раз вдохнул и выдохнул. Досчитал до десяти на сакском. Потом коротко кивнул.

— Объясню, когда буду не так сердит, — сказал он по-гречески.

— Хорошо, — ответила она и ушла.

Тем же вечером он пересказал этот случай Левкону, Эвмену, Никию и Филоклу. Они сидели у небольшого костра, в стороне от саков, которые были тихи и держались обособленно.

— У него в голове мякина, — сказал Никий. Потом посмотрел на Левкона. — Прости. Я знаю, что он твой друг, но он дурак. Он это заслужил.

Левкон выглядел несчастным.

— Мы товарищи с детства. Он всегда получал, что хотел; ему трудно сейчас измениться.

Никий криво усмехнулся.

— Не так уж трудно.

Левкон опустил голову на руки.

— Я чувствую, что подвел тебя, гиппарх. Но — я должен это сказать — ты не должен был бить его. Он гражданин. После первого учителя его никто никогда не бил.

Киний старался держать себя в руках.

Заговорил Филокл:

— В Спарте его бы убили. На месте.

Левкон не скрыл потрясения.

— За такую мелочь?

Филокл пожал плечами.

— Неповиновение — яд для войска.

Левкон взглянул на Эвмена, но тот не смотрел ему в глаза.

— Он из тех забияк, кто готов по любому поводу показать нож в винной лавке. Я видел, он это делает. — Эвмен посмотрел на Никия, потом на Левкона. — Он мне не нравится.

Киний подался вперед.

— Дело не в этом. Нравится, не нравится: военачальник должен быть выше этого. Я по опыту знаю, что неповиновение — чума, которая начинается медленно, но распространяется быстро. — Он протянул руки к костру, чтобы согреть, наклонился так, что локтями уперся в бедра. Ему было холодно, болели плечо и костяшки пальцев, и он даже думать не хотел о том, как повредил своим отношениям со Страянкой — или вообще с саками. — Он оскорбил саков. Оскорбил меня. И не выполнил прямой приказ. — Киний потер подбородок. — Я человек суровый. Наемник. Может, стоит напомнить вашим людям об этом. — Потом он вздохнул. — Но мне не следовало поддаваться гневу.

Левкон скорее недоумевал, чем понял что-либо.

— Что я скажу его отцу? — спросил он, прежде чем уйти в темноту.

Филокл смотрел ему вслед.

— Полагаю, госпоже Страянке это не понравилось.

Киний кивнул.

Филокл покачал головой.

— Ты поступил правильно. Что еще ты мог сделать?

Киний потер руки.

— Ты философ. Вот и скажи.

Филокл покачал головой.

— Я в первую очередь спартанец, а уже во вторую философ. Я бы, пожалуй, его убил.

Киний устало кивнул.

— Странно. То же самое сказала Страянка. Что если ударит человека, то убьет его. Чтобы не оставлять за спиной врага — так я ее понял.

Эвмен сказал:

— Они даже детей своих не бьют. — Он пожал плечами. — Правда. У меня была сакская нянька. В войне или в состязаниях все средства хороши. Но не ради послушания. — Он задумался так надолго, что Никий успел подбросить в костер охапку дров, потом сказал: — Не думаю, что у них вообще есть слово «послушание».

— А вот это любопытно, — сказал Филокл.

Киний позволил им говорить дальше. Прежде чем завернуться в плащ и лечь, он послал Никия отозвать трех дозорных. Потом долго лежал без сна, думая о женщинах: о матери, сестрах, Артемиде и Страянке. Но ни к какому заключению не пришел. Артемида и Страянка были словно другого пола, чем его мать и сестры. Не в том дело, что Артемида и Страянка казались ему похожими. Артемида использовала женственность как оружие, чтобы добиваться своего от мужчин. Страянка — военачальник. И все же какое-то основополагающее сходство между ними есть.

Он вспомнил: Филокл советовал ему обращаться со Страянкой как с мужчиной. Эта мысль заставила его нахмуриться, и он уснул.

На следующий день они не поехали вместе. Киний держался со своими людьми, разговаривая на сакском с Ателием и глядя, как исчезает под копытами трава. Все было как будто прежним и в то же время не таким, как раньше.

То же самое можно было сказать обо всей ольвийской части колонны. Киний не мог определить, в чем загвоздка, но что-то определенно изменилось. Это его смущало: он умел понимать воинов и знал, что они с ним согласны — Алкей заслужил наказание. Судя по его поведению, сам Алкей тоже считал, что заслужил удар. Он выглядел не сердитым, а смущенным. И все же что-то изменилось, как будто, показав силу, на которой основывается послушание, Киний лишился их благодушного отношения.

Когда они оказались одни, Никий подлил масла в огонь.

— Осел глазел на сакских девушек, верно? А ты все время проводишь с одной из них. Ты знаешь, что говорят воины, когда у одного есть то, чего нет у других.

Киний вынужден был признать справедливость этих слов — по крайней мере для воинов. Он погладил бороду и подул на озябшие руки.

— Знаешь, если эти избалованные граждане-воины завидуют моей любовной жизни, то зря. — Он взглянул на горизонт. — Сегодня она со мной не разговаривает.

Никий в ответ улыбнулся одними уголками губ.

— Совершенно верно. — Он приподнял бровь. — Ты чересчур волнуешься, гиппарх. — Он посмотрел на небо, на которое фалангой надвигалась полоса тяжелых туч. Никий скривил губы. — Скоро богатым мальчикам будет о чем подумать, кроме баб.

Три дня шел дождь, и на четвертый всем в колонне было на что жаловаться.

Для греков это были трудные дни: люди учились жить как воины, а не как богачи на затянувшейся охоте. Плащи их насквозь промокли; кое-кто обнаружил, что синяя ткань линяет, окрашивая кожу; костры горели еле-еле и дымили. Ночи были холодные и сырые, и воины из Ольвии наконец научились жаться друг к другу ради тепла. Для большинства это не был настоящий сон — им удавалось лишь задремать, а когда груда тел шевелилась, каждый ради тепла старался забраться поглубже. Днем их согревали лошади, и на третий день большинство научились спать на их спинах.

Киний чувствовал себя несчастным: он учил людей жить под дождем, а Страянка избегала его. Хуже того, он иногда замечал, как она серьезно смотрит на него. Брови на ее лице сошлись в прямую черту. Страянка осуждала его.

На четвертый день вышло солнце, а к исходу дня они нашли царя.

«Город» саков тянулся на много стадиев, и, когда Киний впервые увидел длину его стен, у него захватило дух. На высоком утесе над рекой стоял храм, а вокруг акрополь из больших бревенчатых сооружений, ярко раскрашенных, и строений поменьше из пиленой древесины и земли. Сам по себе акрополь невелик, но его стены смыкаются с земляным валом высотой в три человеческих роста, уходящим почти к горизонту.

— На самом деле это не город, — сказал Сатракс. Они стояли на стене акрополя. — В действительности это большой загон.

Киний провел два дня за обсуждением планов с Матраксом, главным военачальником царя, и другими членами внутреннего совета: самим царем, Кам Баккой и Страянкой. Эвмен и Ателий страшно устали постоянно переводить, и даже царь, единственный говоривший на сакском и греческом почти одинаково, проявлял признаки напряжения. Когда Киний спал, ему снилось, что сакские боги обвиняют его на ломаном греческом, а предметы называют себя по-сакски. Он осваивал язык, но его мозг не мог отдохнуть.

Царь объявил перерыв и потащил Киния наружу «посмотреть солнце». Он был менее отчужден, менее воинствен, чем во время зимней встречи.

Страянка, которая вела себя с Кинием так, словно его вообще не существует, большую часть времени проводила с царем. Когда обсуждали ход войны, она всегда возражала ему, предлагая самый быстрый способ. Киний же был на стороне царя и осторожности. Но Страянка не ставила эту осторожность в вину царю. Все ее недовольство сосредоточилось на одном человеке.

Однако сегодня утром она отсутствовала вместе со своими женщинами-воительницами и Кам Баккой. Что-то связанное с религией.

Киний тосковал; утрата расположения Страянки показала ему, как много она стала для него значить за зиму. Он бранил себя за глупость — в этом ему помогал Никий — и пытался сосредоточиться на важном и насущном. Конечно, она, самый могущественный вельможа в Ассагете, предпочтет царя, который засматривается на нее.

Киний понял, что царь уже какое-то время говорит. И как будто ожидает ответа.

Киний махнул в сторону «загонов». За пределами акрополя и пестрой полоски вдоль реки, где жили крестьяне-синды и стояли склады греческих купцов, все остальное пространство оставалось пустым.

— Кто построил эти стены? — спросил Киний. — Они тянутся… стадиев на сорок.

— Вдвое больше, если считать и племенные загоны. — Царь гордо улыбнулся. — Это синды. Много лет назад, когда была угроза со стороны Дария, саки решили, что на случай войны нам необходимо безопасное место для всех стад, и синды согласились построить стены.

— Синды ваши крестьяне? — спросил Киний. В Ольвии были землевладельцы-синды, но были и синды-аристократы. Они здешние уроженцы, но успешно смешались с греками, и сейчас об их происхождении свидетельствуют только черные глаза и прямые черные волосы. Такие волосы у Эвмена; такие глаза у Кира, а у молодого Клио и то и другое.

Царь покачал головой.

— Синды любят землю. Саки любят небо. — Он пожал плечами. — Наши предания говорят, что, впервые придя сюда, мы презирали синдов. Мы уничтожили их войско и забрали их женщин. — Он посмотрел на Киния и приподнял бровь. — Все это кажется вполне возможным. Но синды отвечали нам по-своему. Они стреляли в наших людей из-за деревьев. Отравляли источники и убивали людей во сне. — Царь снова пожал плечами. — Так говорит предание. Я лично думаю, что умные саки с самого начала понимали, что без зерна, выращенного крестьянами-синдами, не будет ни золота, ни греческого вина. Разве это важно? Сейчас мы уже в сущности не два разных народа. Мы один народ с разными лицами. — Он перегнулся через деревянную ограду на стене и показал на толпу купцов, которые торговались у подножия стен из-за цен на зерно. — Иногда в деревне растет мальчик или девочка. Они живут на земле, но стремятся в небо, и однажды, когда мимо проезжает племя саков, мальчик или девочка приходят к вождю и говорят: «Возьмите меня с собой». А иногда всадник, старый или молодой, смотрит, как растет трава, и тоскует по земле, по чему-то прочному под ногами. Он приходит к вождю деревни и говорит: «Примите меня к себе». — Он повернулся к Кинию, восходящее солнце осветило его красивое лицо. — Я царь и над теми и над другими. Поэтому я люблю и землю и небо.

Ветер потеплел, трава зеленела ярче, но северный ветер все равно приносил холод, и Киний плотнее закутался в плащ. Он обвел взглядом всю стену с запада на восток, по течению реки. Афины и Пирей, Ольвия и Томис — все уместились бы за этими стенами, и еще осталось бы место. Но людей здесь не хватит, чтобы заселить даже небольшой греческий город.

— Загоны, — сказал он, словно напоминая себе.

— Когда племена собираются для праздника или войны, пастбищ здесь хватает по меньшей мере на месяц. Стены удерживают скот внутри, а разбойников снаружи. — Он улыбнулся. — Населения у нас больше, чем Афинах, если присчитать коз.

— Я вижу много купцов. — Сегодня Киний видел на равнинах дальше обычного. — И деревни на реке. А нам за две недели пути не попалась ни одна деревня.

Царь кивнул.

— Купцы не распространяются об этом. Это торговый секрет. Здесь растят зерно. Его хранят вон в тех амбарах. Весной и осенью баржи поднимаются по реке. Зачем рассказывать другим? — Он осмотрел стены. — Но это не тайна. Думаю, многие могли бы рассказать тебе.

Киний покачал головой.

— Я чувствую себя дураком. Думал, увижу одни шатры.

— Увидишь через месяц. Мы не живем здесь — только синды, купцы и горстка жрецов.

— Даже зимой не живете? — спросил Киний.

Царь кивнул.

— Я однажды зимовал здесь. Очень холодно. — Он посмотрел на север. — Предпочитаю проводить зиму на севере, среди деревьев.

Царь направился в сторону большого зала наверху акрополя, напротив храма. Большой зал представлял собой нечто вроде бревенчатого греческого мегарона, с очагом посередине. Огонь пылал в рост человека. Как только они вдвоем, отодвинув ковры, закрывавшие вход, вошли в зал, их сразу охватило тепло.

Эти ковры ошеломили своими красками, такие же чуждые, как бесконечное небо и море травы. Те два ковра, что закрывали вход, были сделаны из плотного многослойного войлока с разноцветными яркими фигурами людей, зверей и фантастических животных и геометрическим рисунком на белом поле. Стены покрывали огромные, тяжелые деревянные панели, украшенные изображениями грифонов и лошадей, больших рогатых оленей и охотящихся кошек. Пол покрыт толстым слоем ковров, таких, какие Киний видел в шатре Кам Бакки. Главенствующий цвет красный, и тепло кажется осязаемым.

Царь помахал Матраксу, который стоял у огня с Кам Баккой в великолепном наряде и Филоклом.

— Далеко ли эти деревья? Какие деревья? — спросил Киний. Он искал Страянку.

— В тысяче стадиев или больше. Сомневаюсь, что можно измерить расстояние. Деревья — это как другой мир. Синды говорят, когда-то мир был сплошным лесом. — Он пожал плечами. — Я видел море и видел деревья. И то и другое как иной мир.

— А почему зимуете там? — спросил Киний.

— Чем больше дров, тем больше костер, — ответил Сатракс с мальчишеским высокомерием, которое подавлял все утро. — Это совсем не сложно.

Киний подумал о стенах, амбарах и зерне.

— Вам не нужна Ольвия как основа прокорма войска, — сказал он.

Сатракс улыбнулся.

— Не помешает поднять цену. Мне принадлежит не все зерно. Но нет. Я солгал. Цари лгут, когда нужно. Мне не нужна Ольвия.

Киний улыбнулся в ответ, потом прищурился:

— Но у тебя есть то, из-за чего ты выступаешь против македонцев. Ты не хочешь потерять город. Вы ведь не можете просто раствориться в траве. — Он остановился, как будто его ударили. — Вы сражаетесь за своих земледельцев.

Они присоединились к кругу у огня. Саки были не особенно церемонны: царь приходил и уходил, как любой свободный человек, и уважение, с которым его встречали, было не больше и не меньше отношения к уважаемому полководцу в греческом войске. Женщина, возившаяся у костра, подала царю чашу с подогретым яблочным сидром. Он сел на груду ковров.

Пока Киний брал такую же чашу, царь ответил:

— И да и нет, Киний. Я все же могу раствориться в траве. Здесь нет построек из камня. Таков наш закон. Зоприон может все это сжечь — мы за три месяца построим все заново. Или переселимся. — Он показал на купцов у костра. — И если мы так решим, синды переселятся с нами.

Киний сел — без того изящества, с каким садились все саки.

Царь смотрел в огонь.

— Но я не хочу строить все заново. Не хочу прекращать торговлю. На самом деле я совсем не хочу этой войны. — Он вздохнул. — Но она не за горами, и я буду сражаться.

Киний пригубил сидр. Напиток ему нравился.

— Откуда это? — спросил он. — Яблони за два лета не вырастут.

Царь пожал плечами.

— У холода есть свои преимущества. Мы делаем сидр осенью и замораживаем его на всю зиму глыбами. — Он поманил остальных, тех, кого Киний привык называть «военным советом». А Кинию сказал: — Пей. Уже весна, и скоро весь сидр прокиснет.

Шурша шелками, рядом с Кинием села Кам Бакка. Киний и раньше видел шелк, но редко в таком изобилии и на всех. Одеяния у большинства саков были шелковые, пусть и рваные. Кам Бакка пришла в светло-желтом свободном одеянии в розовых цветах и свернувшихся драконах. Платье было так великолепно, что Киний, сам того не желая, все время на него посматривал.

— Мы спорим уже много дней, — сказала Кам Бакка. — Матракс говорит, что вы готовы. Расскажи нам, что ты задумал.

Киний медлил, держа чашу с сидром у губ.

Кам Бакка спокойно смотрела на него — рассеянно, почти сонно.

— У тебя есть план, Киний из Афин. У царя есть войско, но пока нет плана. — Она кивнула. — Получается прекрасное сочетание, словно мужчина, — она улыбнулась, — и женщина. — Взгляд шаманки упал на Страянку, которая, тоже в шелковом одеянии, присоединилась к кружку у огня, потом вернулся к Кинию. Кам Бакка положила руку на руку Киния и сказала: — Ты должен прийти ко мне в шатер. Увидеть дерево.

Киний вежливо кивнул, не собираясь снова попасть к ней в руки. Последние два сна о дереве оставили в его сознании след, колеи, в которые то и дело попадали колеса его мыслей и по которым эти мысли двигались так часто и так непредсказуемо.

Словно угадав, о чем он думает, Кам Бакка наклонилась к нему, так что он ощутил ароматы и смоляной запах ее волшебства.

— Без дерева ты никогда не завоюешь ее, — сказала она.

На Страянке темно-синий халат от шеи до щиколоток, а под ним ярко-красные штаны. Сегодня она больше походила на женщину — если учесть, что гречанки так не одевались, — чем когда-либо. Киния это смущало. И отвлекало.

Два дня он ожесточенно спорил с ней по вопросам войны. Ни одна греческая женщина не могла бы перечить ему, не приказывала бы замолчать, когда он советовал проявить осторожность. Конечно, подумал он с болью в сердце, ни одна гречанка просто не может присутствовать на военном совете.

Чувствуя его взгляд, она отвернулась и обменялась приветствиями с царем и Матраксом.

Когда она села, подошли и остальные: Левкон, Эвмен, Никий, Матракс, Ателий и с десяток сакских вождей. Все сели кругом. Некоторые прилегли. Страянка улеглась на живот, задрав ноги в туфлях, — ни одна греческая женщина за пределами своей спальни не позволила бы себе такую позу.

Киний чувствовал себя одурманенным и поглупевшим. Но не мог оторвать от нее взгляда.

После обмена приветствиями все ненадолго замолчали.

— Я тоже считаю, что пора огласить весь план, — сказал царь.

Он посмотрел на Киния.

— Я наемник, — обратился ко всем Киний. — Я никогда не командовал в деле больше, чем тремя сотнями. — Он показал на Матракса. — Может быть, план представит Матракс, ведь он военный вождь царя?

За ним Эвмен по возможности быстро переводил его слова на сакский. Киния больше не удивляло, как много понимал этот молодой человек.

Царь повел рукой.

— Это не греческий совет, а я не греческий царь. Я переводил твои слова два дня — я знаю, что ты задумал. Но мы все хотим услышать итоги.

Киний кивнул и осмотрел собравшихся в кружок.

— Хорошо. План прост. Мы вообще не вступим в сражение.

Никий свистнул.

— Мне это нравится, — сказал он.

Матракс подождал перевода и добавил:

— Совершенно верно.

Он сказал это по-гречески.

Страянка подняла бровь. Перекатилась и села.

Он смотрел на нее слишком долго. Опять.

Царь протянул чашу, чтобы ему налили сидра.

— Как это?

Киний оторвал взгляд от женщины.

— Все дело в расчете времени и расстановке сил.

Матракс заговорил по-сакски, и Эвмен перевел:

— Кому это уметь, как не тебе.

Киний поднял руку.

— В прошлом году я прошел из Томиса в Ольвию той самой дорогой, которой должен будет пройти Зоприон. Мне потребовалось на это тридцать дней. Его войску понадобится пятьдесят. Если он выступит завтра, то доберется до Ольвии в лучшем случае к середине лета. — Он подождал, пока Эвмен догонит его с переводом. — Если уничтожить переправу при Антифилии, мы затянем его поход еще на две недели. Если с нами будут люди из Пантикапея, а их флот будет служить нашим нуждам, мы отгоним его триремы и еще больше замедлим его продвижение. Он намерен строить по дороге крепости: он достаточно умен и понимает, что нужно охранять дорогу домой, — и это еще пуще задержит его. — Он снова подождал, пока Эвмен переведет. — Тогда уже наступит новый год[67], минует месяц игр, минует летний праздник, а мы все еще не покажем зубы. — Киний осмотрел круг лиц. — Вы знаете, зачем он идет сюда?

Ответила Страянка:

— Завоевать нас.

Сатракс покачал головой.

— В конечном счете итог будет один. Но ему нужна наша покорность, чтобы доказать свою силу. Этакий военный подвиг.

При переводе слова «покорность» на лице Страянки появилось выражение, которое — Киний надеялся — никогда не будет предназначаться ему.

Киний набрал в грудь побольше воздуха.

— Когда он будет в шестидесяти днях от дома, но еще не достигнет реки Борисфен, у нас появится выбор. — Он старался не смотреть на Страянку. — Самое простое — подчиниться. — Он пожал плечами, по-прежнему не глядя на женщину. — У него не останется времени на осаду Ольвии. Не будет времени на поход сюда. Будет самоубийством идти сюда, оставляя Ольвию в тылу, на пути к возвращению домой. Если мы проявим притворную покорность…

Он снова замолчал. И вздохнул, не смея посмотреть в глаза Страянке.

Сатракс кивнул.

— Ты рассуждаешь как царь.

Киний взглянул на Филокла. Тот еле заметно кивнул в знак согласия. Страянка взглядом сверлила дыры у него в затылке. Но вот она вскочила.

— Должно быть, это и есть греческое послушание! — Она сердито осмотрела совет. — Кто мы — народ рабов? — спросила она по-гречески. А обратившись к царю, добавила: — Мы заставим своих воинов покориться македонскому чудовищу? Неужели мы так испугались?

Киний опустил взгляд. Он надеялся… но сейчас неважно, на что он надеялся.

Заговорил Матракс. Ателий перевел его вопрос:

— Второй выход?

Киний снова вдохнул.

— На последних ста пятидесяти стадиях пути к великой реке мы будем каждый день наносить по нему удары. Словно по волшебству появятся саки — которые до тех пор будут показываться только небольшими отрядами лазутчиков. Чтобы убивать отставших и фуражиров. Каждую ночь на лагерь македонцев будут нападать небольшие отряды.

Матракс заговорил, и одновременно заговорили все остальные.

Ателий перевел этот гул сакских возгласов:

— Матракс говорит, это ему больше нравится.

Ненадолго наступила тишина. Филокл, наклонившись вперед, произнес:

— Но, конечно, каждое из таких нападений удастся всего раз.

Киний кивнул.

Сатракс тоже в круге подался вперед, погладил бороду.

— Вчера ты утверждал, что вы можете растерзать его войско, как стая стервятников. А сегодня говоришь, что каждая уловка сработает всего раз. Почему всего раз?

Киний посмотрел на Филокла, но тот отрицательно покачал головой, отказываясь участвовать в споре.

Тогда он взглянул на Страянку. Та продолжала избегать его взгляда. Он решил больше на нее не смотреть.

— У македонцев хорошие военачальники, а воины проявляют превосходное послушание. Стоит нам один раз напасть на их колонну, и на следующий день не будет ни единого отставшего. Стоит нам раз напасть на их лагерь, и в следующий раз они его окопают. А когда мы убьем их фуражиров, на следующий день за продовольствием отправятся большие отряды, и все войско будет ждать в полной готовности. — Он снова осмотрел собравшихся, уклоняясь от ее взгляда, но одновременно желая, чтобы она прислушалась. — С помощью послушания они сведут на нет наше превосходство в скорости и преимущество неожиданности.

Он недобро улыбнулся.

— Конечно, все это еще больше замедлит их продвижение. — Он допил свой сидр. — А мы не понесем при этом больших потерь. Македонцам этот поход обойдется в огромные деньги. И возможности повторить его у Зоприона никогда не будет. Он покроет себя позором.

Кам Бакка медленно кивнула, потом покачала головой.

— Но, конечно, господин Зоприон все это понимает.

Киний кивнул.

— Да.

— Поэтому, как только начнутся наши нападения, он разгадает нашу стратегию и поведет себя как загнанный раненый зверь.

Она посмотрела не на Киния, а на Филокла. Потом на Страянку.

Филокл встретил ее взгляд.

— Да. Вероятно, пройдет несколько дней, прежде чем его отчаяние передастся его военачальникам. Но да.

— Значит, он не станет позорно отступать. Напротив, он двинется вперед. И, если сможет, навяжет нам битву. — Кам Бакка встала на колени. — Даже если ему придется безрассудно рисковать своими людьми и припасами.

Все греки закивали.

Кам Бакка кивнула, словно себе самой.

— Раненый вепрь убивает охотников. Вепрь, у которого нет надежды, убивает царей.

— Ого! — пробормотал Никий.

Страянка повернула голову к Кам Бакке.

— Достопочтенная, нам не стоит его бояться. Когда мы соберем всех воинов…

Кам Бакка протянула руку и коснулась ее лица.

— …Мы, все равно можем проиграть. Тогда все, кто собрался в этом круге, будут лежать мертвые под луной… — Она замолчала и закрыла глаза.

Царь внимательно наблюдал за ней.

— Это пророчество?

Она открыла глаза.

— Все взвешено на острие меча. Я ведь уже сказала.

Киний заговорил с убежденностью человека, который вынужден высказываться против своей воли:

— Такую битву мы не выиграем.

Заговорила Страянка — без гнева, но с большой силой. Царь переводил ее слова:

— Ты говоришь так, словно он Александр! — говорил царь, повторяя жесты Страянки. — А что если он сделает неверный выбор? Что если отступит? — Пока царь переводил, Киний наблюдал за ее лицом. — Ты никогда не видел нас в бою, Киний. Думаешь, мы трусы? — Она вскинула сжатый кулак. — Может, нам и не хватает послушания, которое есть у вас, но мы сильны.

Киний покачал головой. У него не очень получалось не смотреть на нее, но он держал себя в руках, когда заговорил.

— Зоприон не Александр. Хвала богам, он дюжинный военачальник, не особенно даровитый. Но и самый плохой македонский воин знает, как провести такую кампанию. В Греции у нас есть книги, в которых говорится, что делать, даже если нет ветеранов, чтобы научить. — Он нахмурился. — Я никогда не видел, как вы сражаетесь, но знаю, что вы смелы. Однако никакая смелость не прорвет фронт таксиса.

Царь перевел его слова и посмотрел на них обоих.

— Киний, в словах дочери сестры моего отца больше истины, чем тебе кажется. Ты никогда не видел нас в битве. Ты не знаешь, на что мы способны. — Он повернулся к Страянке. — Но, как я уже сказал, Киний рассуждает как царь. Битва — риск. Война — опасность. Зачем искушать судьбу?

Он посмотрел на Матракса, который кивнул так, что черная с сединой борода, лежавшая на груди, поднялась и опустилась.

— Я не додумался уничтожить переправу у Антифилии, — продолжая царь. — И не знал, как велик может быть флот Зоприона. Но в остальном — разве не этот замысел мы обсуждали зимой? А ты, моя госпожа, — разве я не говорил тебе, что Киний найдет еще множество доводов в пользу осторожности?

Матракс осушил свою чашу и рыгнул.

— Лучше, — заговорил он, и Киний обнаружил, что понимает его слова до перевода Ателия, — когда он достигнет определенного места, начать беспокоить его. И если он не отступит, мы предложим покорность. — Он улыбнулся. — Только глупец откажется от нас.

Кам Бакка села на корточки и отпила вина.

— Он нам откажет, — сказала она. — Я это видела.

Страянка резко повернула голову. Она наконец заговорила, с той же яростью, с какой распекала провинившихся воинов. Говорила она быстро, звонким голосом, и Киний не понимал ни слова.

Эвмен покачал головой, запутавшись в ее стремительной речи. Даже Ателий мешкал.

Им на помощь пришел царь.

— Она говорит, что если Кам Бакка уже видела отвержение, мы можем избавиться от позора предлагать покорность и докажем Кинию, что он ошибается насчет битвы. — На Киния он старался не смотреть. — Она сказала кое-что еще, но это лучше пусть останется между ней и Кам Баккой. Хотя я ей отвечу. — Он быстро заговорил на сакском, потом сказал на греческом: — Я царь. Кам Бакка часто бывает права, но сама говорит, что будущее подобно воску и чем этот воск ближе к пламени, тем он изменчивей. Она удивлена. Я тоже удивлен.

Он повернулся к Страянке, заговорил с ней по-сакски, и она закрыла лицо руками — Киний никогда не видел у нее этого девичьего жеста.

По-гречески царь сказал:

— Мы не сможем собрать все наши силы. Мы рассчитывали на многих лошадей наших братьев массаков. И еще на многих наших братьев савроматов.[68] — Он обвел круг взглядом. — То, что я скажу, — не для всех ушей. Александр осаждает восточные ворота равнины трав, как Зоприон — западные. Чудовище сейчас в Бактрии, гоняется за мятежным сатрапом. — Царь расправил плечи, сейчас он казался очень молодым. — Возможно, он всегда лелеял такой замысел похода — его войска вторгаются на травяные равнины с обоих концов. Кам Бакка говорит, это не так — простая случайность. Но нам это безразлично. Мы сможем собрать только две трети своих сил. Может, и меньше. Геты уже уходят на восток, и нашим восточным кланам придется защищать своих земледельцев. — Он пожал плечами и произнес длинную фразу на сакском; Киний понял из нее лишь отдельные слова: нет лошадей и македонцы. По-гречески царь сказал: — Подчинение ничего нам не стоит. В этом нет стыда, потому что мы не собираемся подчиняться.

Каким-то образом Киний понял, что греческое «ничего» на сакском звучит «нет лошадей». То есть царь сказал: Подчинение не будет стоить нам лошадей. Он довольно кивнул.

— Трава растет, — сказала Кам Бакка. — Земля почти затвердела. Через неделю пройдут последние сильные дожди. Через две недели он выступит.

Киний согласно кивнул.

Царь сказал:

— Где мы назначим сбор? Где соберем свое войско?

Киний пожал плечами.

— Нам нужно прикрывать Ольвию. Если Зоприон захватит ее, у нас вообще не будет выбора. И если архонт не почувствует, что вы действительно готовы защищать его, он откажется от союза и покорится — на самом деле покорится. — В глубине души Киний считал, что архонт уже сейчас готов на это. — Чем ближе главное войско к Ольвии, тем надежней будет союз с городами на Эвксине.

Царь кивнул, слушая, как слова Киния переводят на сакский.

— Значит, мое войско будет не только угрожать, но и защищать, — сказал Сатракс. Он оперся подбородком на руку. — Пройдет не менее месяца, прежде чем я соберу хотя бы половину своего войска.

Заговорил Матракс. Царь выслушал его и кивнул.

— Матракс говорит, что переправу нужно уничтожить немедленно, а всадников отправить сегодня же.

Киний посмотрел на Матракса и согласно кивнул. Потом сказал:

— Наш лагерь должен быть на другом берегу великой реки, близ брода. Если предстоит битва, нужно, чтобы все преимущества были на нашей стороне. Если дойдет до крайности, пусть Зоприон переправляется через реку.

Страянка подождала, пока его слова переведут, и заговорила. Заговорили и несколько сакских вождей.

Царь сказал:

— Все согласны с тем, что место для лагеря нужно определить на дальнем берегу у Большой Излучины. Там есть вода и корм для лошадей, а припасы можно подвозить на лодках. — Он помолчал и добавил: — Да будет так. Сбор у Большой Излучины назначаю на летнее солнцестояние. — Кинию он сказал: — Ты приведешь городские войска? У нас нет гоплитов, и мало у кого даже из вождей есть доспехи ваших конников.

Киний согласился.

— К солнцестоянию я приведу войска эвксинских городов к Большой Излучине.

Он надеялся, что сказал правду.

Кампанию обсуждали еще два дня. Планировали сбор саков. Отправили во все сакские кланы вестников, сообщить о сборе. Подготовили письма в Пантикапей и Ольвию. Матракс с шестьюдесятью воинами отправился уничтожать переправу. Он считал, что должен сам руководить этим. Перед отъездом Киний отвел его в сторону и попросил пощадить крестьянскую землю, на которой похоронен Гракх. Матракс рассмеялся.

— Я много раз пил там вино, Киниакс, — перевел Ателий. Матракс обнял Киния, и тот ответил тем же. — Старик может не бояться нас. — И он так сдавил Киния, что чуть не сломал ему ребра. — Поменьше тревожься, Киниакс. Мысль хорошая.

Киний выбрался из объятий Матракса. Его смущало доверие сака.

— Я никогда не командовал войсками, — сказал он.

Молодой царь появился за своим полководцем. Глядя на Киния, он пожал плечами.

— Я тоже. Но если я собираюсь шить обувь, то обращаюсь к сапожнику.

— Платон, — с кривой улыбкой сказал Киний.

— Сократ, — возразил Филокл. — Платон попытался бы сам сделать себе обувь.

Рынок в сакском городе был не меньше, чем в греческих городах на Эвксине. В двадцати лавках продавали любые виды оружия, от простейших ножей для еды до ромфеев[69] — новых тяжелых мечей, которым отдают предпочтение фракийские горцы. Обычные короткие мечи продавались в каждой лавке — от простых железных с удобной костяной рукоятью до модных, украшенных персидским золотом.

Мечи для конного боя встречались редко: саки их не используют. Киний переходил от лавки к лавке, сравнивая длину и вес, стоимость, украшения и практичность. Ему нравилось делать покупки и слушать разговоры о войне. Продавцы оружия известные сплетники, а часто и шпионы. В большинстве лавок торговали рабы, но в одной оказался и владелец — рослый египтянин, хозяин собственного прилавка и повозки.

Когда Киний осмотрел все предлагаемые изделия, хозяин пригласил его выпить вина. Осушив чашу, Киний услышал сплетни отовсюду: от Экбатаны[70] до Египта и со всех земель между ними.

— Ты гиппарх, о котором я столько слышал? — спросил купец. — Не обижайся, но тебя уже все знают.

Киний пожал плечами и взял вторую чашу превосходного вина, предложенного хозяином.

— Я слышал, у Зоприона большое войско, — заметил он.

— Зоприон намерен завоевать этих саков — вообще всех скифов, — ответил купец. — Так он по крайней мере говорит за выпивкой. У Дария не получилось, у Ксеркса не получилось, Кир умер, сражаясь с ними, — Зоприон считает, что прославится. — Он отпил вина и слабо улыбнулся. — Все хотят соперничать с Александром.

Он сказал это так, словно все македонские военачальники — глупые мальчишки.

Киний сидел за прилавком на кожаном стуле и наблюдал, как в соседней лавке Лаэрт торгуется за дорогой нож. У него на глазах лицо Лаэрта несколько раз изменилось, как у мима-комика, выразив гнев, раздражение, удивление, удовольствие по мере того как снижалась цена.

Купец тоже наблюдал за этим торгом.

— Он умеет торговаться. Один из твоих воинов?

— Старый друг семьи, — ответил Киний. — Мы выросли вместе.

— В Афинах, — сказал купец и замолчал: может, подумал, что сболтнул лишнее. — Ну… так я слышал… и твой выговор…

Киний отвернулся, скрывая улыбку.

— Он спас мне жизнь при Иссе, — сказал он.

— Прекрасный друг, — заметил купец. — Такого друга посылают человеку боги.

И оба плеснули вина на землю.

Потом, тщательно подбирая слова, купец сказал:

— Это было, когда ты получил награду за храбрость.

Киний кивнул.

— Скорее за глупость. — Он обдумал слова купца. — Ты много обо мне знаешь.

Купец осмотрелся и пожал плечами.

— Я пришел сюда из Томиса, — сказан он. — Там Зоприон собирает войско.

— Ага, — сказал Киний, довольный спокойствием собеседника. Явный шпион, но по-своему честный.

— Зоприон знает о тебе все от ветеранов своего штаба. Его гиппарха зовут… Филипп? Их всех зовут Филиппами, верно?

— Верно, — согласился Киний. Он знал Филиппа, начальника конного отряда. В лучшей в мире коннице.

— Я слышал, у этого Филиппа есть подруга по имени Артемида.

Киний сощурился.

— Да, — сказал он.

— Она очень высокого мнения о тебе, — сказал египтянин. — И я начинаю сомневаться, что им предстоит такой уж легкий поход, как считают во Фракии.

Киний подался вперед.

— Зоприона может удивить сила сопротивления, — осторожно сказал он.

Купец посмотрел на саков и синдов, мелькающих в толпе, потом его взгляд снова остановился на Кинии.

— Как это?

Киний улыбнулся.

— Филипп[71] едва одолел скифов. Кир умер. Дарий бежал домой, подпалив усы. Это тебе что-нибудь говорит?

У египтянина на коленях лежал подбитый мехом фракийский плащ. Он набросил плащ на плечи.

— Рассказывай, — медленно ответил он.

Киний откинулся.

— Я пришел купить хороший меч, а не обмениваться сплетнями.

Настала очередь купца пожать плечами.

— У меня есть несколько хороших мечей, которые я берегу для особых покупателей, — сказал он. — Для тех, кто приносит мне любопытные сплетни.

Он посмотрел, как Лаэрт расплачивается за покупку. Киний обрадовался: Лаэрт был доволен.

Он встал и стал играть коротким пехотным мечом, одним из тех, что лежали на прилавке.

— Скифов очень много, — сказал он.

Повернул запястье, давая мечу возможность как бы погрузиться в тело жертвы под своей тяжестью. Слишком легкий. Киний это знал.

Купец, казалось, скучал.

— Я об этом часто думаю, — сказал он.

Налил еще вина из кувшина и протянул кувшин Кинию. Тот подставил чашу.

— Подумай вот о чем, — сказал Киний. — Скифы есть здесь, скифы живут вокруг всего Эвксина. Скифы есть к северу от Бактрии, и на севере Персии, и повсюду между ними.

Египтянин кивнул.

— Точно как говорил Геродот.

Он встал, расправил на плечах плащ и достал из глубины двухколесной тележки тяжелый сверток.

Киний всю зиму читал Геродота. Это стало одним из его любимых занятий. Особенно часть про амазонок.

— Он бывал в Ольвии, — сказал Киний. — Он знал, о чем пишет.

Купец кивнул.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Будут ли они сражаться?

Киний смотрел, как он разворачивает сверток. В нем оказались четыре меча — два коротких и два длинных. Самый длинный — настоящий греческий меч для конного боя, подлинная махайра, тяжелее к концу, похож на перевернутый серп, острое лезвие. В руке меч кажется необычайно легким, почти живым.

Клинок в простом кожаном чехле, и никакой рукояти. Киний повертел его в руках и опустил. Меч с глухим звуком врезался в древесину.

— Прекрасно, — сказал Киний.

— Сталь, — пояснил купец. Он согнул меч в руках и вернул Кинию. — В Александрии есть жрец, у которого дар. Он делает их немного, но каждый получается хорошо. — Купец выпил вина, поставил чашку и подул на руки. Потом сказал: — Я видел, как другие делают железные мечи: у одного получается один из дюжины, у другого один из ста. И только у этого жреца получаются все.

Лезвие, казалось, было расцвечено десятью красками, скрывающимися под поверхностью, которая была отполирована так, что Киний изумился. Он видел такое впервые. Он взмахнул мечом, и клинок запел в воздухе. Киний понял, что широко улыбается. Он ничего не мог с этим поделать.

— Сколько? — спросил он.

— А сколько здесь скифов? — спросил купец.

Киний потер пальцем кожу чехла.

— Тысячи, — сказал он и снова сел.

Египтянин кивнул.

— Геты уверяют Зоприона, что здесь всего несколько сотен воинов, последние остатки гордого народа, и что он завоюет страну за лето. Зоприон намерен захватить Ольвию и Пантикапей, чтобы окупить поход и получить точку опоры для дальнейших действий, а потом двинуться в глубь территории, строя по дороге крепости. Я не говорю тебе ничего такого, что не было бы известно всем.

Он внимательно посмотрел на Киния.

В Ольвии это не было известно всем. Киний старался сохранить бесстрастное выражение лица.

Должно быть, успешно, потому что египтянин продолжил:

— Но кое-кто из старших военачальников расспрашивает, сколько же кочевников. Говорят, прежний царь выставил на битву с Филиппом десять тысяч всадников. — Он подбородком показал на меч, лежащий у Киния на коленях. — Восемь мин[72] серебра.

Киний с сожалением вернул меч.

— Дороговато, — сказал он. — Я воин, а не бог. — Он встал. — Спасибо за вино.

Египтянин тоже встал и поклонился.

— Я могу запросить семь мин.

Киний покачал головой.

— Он, должно быть, очень богат, этот парень из Александрии. Две мины и те разорят меня. Придется наняться к Зоприону.

Купец улыбнулся.

— Ты гиппарх богатейшего эвксинского города. Ты говоришь, что беден? А я думаю, что ты жестокосердый богач и хочешь разорить меня и пустить по миру моих двух дочерей, которые слишком дорого мне обходятся. Этот меч — дар богов настоящему бойцу. Посмотри: я даже не изготовил для него рукоять, потому что купить такой меч захочет только богатый глупец или настоящий боец. Первому понадобится рукоять, которую я не могу себе позволить, второй пожелает подобрать рукоять самостоятельно. Этот меч сделан точно для тебя. Предлагай свою цену!

Киний обнаружил, что снова взял меч в руки. Не лучший способ торговаться.

— Возможно, я наскребу три мины.

Египтянин воздел руки к небу и неожиданно схватился за голову.

— Надо бы приказать рабам выбросить тебя в грязь, но ведь ты гость, — сказал он и улыбнулся. — И, конечно, ни у кого из моих рабов не хватит сил выбросить тебя в грязь, а твой друг царь прикажет меня казнить. — Он подбоченился. — Давай перестанем торговаться. То, что ты знаешь о скифах, мне понравилось. Ты первый здравомыслящий человек, какого я встретил на этом рынке. Сделай мне настоящее предложение, и я его приму.

Киний наклонился поближе и ощутил аромат розы — духи египтянина — и запах рыбного соуса, съеденного им за обедом.

— Саки съедят Зоприона с потрохами.

Египтянин прищурился.

— И твой союз с ними прочен?

Киний пожал плечами.

— Полагаю, Зоприон не прочь бы это знать. — Он улыбнулся. — Он узнает это от тебя?

— Амон! Неужто я похож на Зоприонова лазутчика?

Египтянин улыбнулся. Ловким движением руки, которое восхитило Киния, он сунул под плащ Кинию два маленьких свитка.

Чтобы скрыть происходящее, Киний кивнул.

— Я мог бы дать четыре мины, — сказал он.

Египтянин пожал плечами.

— Теперь ты предлагаешь деньги. Но по-прежнему недостаточно. — Он плотнее запахнул плащ. — Когда собрание вернет тебе собственность твоего отца, ты будешь так богат, что сможешь скупить все мечи на рынке.

Киний приподнял бровь.

— Твои бы слова да Зевсу в уши, египтянин. Или ты что-то знаешь?

— Я знаю многих, — ответил египтянин. — Кое-кто из них живет в Афинах. — Он скорчил гримасу. — Клянусь Зевсом-Амоном, здесь холодней, чем в Ольвии.

Брови Киния взлетели вверх.

— Ты был в Ольвии?

— Мы с тобой чуть-чуть разминулись, — пробормотал египтянин. Повысив голос, он сказал: — Пожалуй, я уступлю меч за шесть мин.

Кинию слишком не терпелось прочесть письма, чтобы торговаться дольше.

— У меня нет шести мин, — сказал он. Поставил чашу на стол и осторожно положил меч на ткань свертка. — А жаль. — Он коротко кивнул египтянину. — Спасибо за вино.

— Заходи когда угодно, милости просим, — ответил тот. — Займи денег.

Киний рассмеялся и ушел. За столом в винной лавке он прочел оба свитка — письма из Афин, месячной давности. Он потер лицо и рассмеялся.

Афины хотят, чтобы он остановил Зоприона.

В сакском городе только одно не вязалось с его размерами — множество золотых дел мастеров. Киний бродил среди них с одним из спутников царя, Дираксом, Ателием и Филоклом. Золото здесь было дешевое — конечно, не само по себе, но дешевле, чем в Афинах, и саки носили его на любой одежде, с любыми украшениями. Здесь были мастера из городов от Персии до Афин, даже из такой дали, как Этрусский полуостров к северу от Сиракуз. Такое обилие златокузнецов заставило Киния еще глубже уверовать в то, что глупо считать этот город тайным.

Мастерской, в которой работали шесть человек разных рас, владел свободный человек из Афин. Бюст Афины в окне мастерской и голос хозяина глубоко тронули Киния, он вошел с желанием поговорить и остался купить что-нибудь. Попросил приделать рукоять к мечу египтянина — сам меч он купил накануне за пять мин.

— Прекрасный железный клинок, — сказал афинянин. Он скорчил рожу: — Большинство моих заказчиков хотят видеть на своих мечах лошадь или грифона. А ты что хочешь?

— Рукоять, уравновешивающую клинок, — ответил Киний.

— Сколько заплатишь? — спросил хозяин, с профессиональным интересом разглядывая клинок. Он положил его на весы, взвесил и записал результат на восковой пластинке. — Тяжелее к концу? Покажи, где тебе нужно поместить точку равновесия. Довольно близко!

Он добавил гирек на весы, записал результат и восковым стилусом[73] провел черту на клинке.

Киний осмотрел мастерскую. Парстевальт в окружении нескольких знатных саков разглядывал чехол для горита — сплошное золото с великолепным изображением Олимпа.

— Меньше, чем они, — сказал Киний. — Две мины серебра?

Придется занимать: пять мин, отданные за меч, разорили его.

Ювелир наклонил голову.

— Могу сделать рукоять из свинца, — сказал он.

Подошел Парстевальт.

— Послушай, ты большой человек. Царь платит за тебя. Да-да.

— Я не хочу, чтобы царь платил за меня, — ответил Киний.

— Позволь мне изготовить для тебя что-нибудь под стать прекрасному клинку, — сказал афинский ювелир. — Ты ведь гиппарх Ольвии — я о тебе слышал. Я сделаю в долг.

Киний с некоторыми колебаниями оставил ему меч.

Мимо Филокла протиснулся Диракс, друг царя. Мастерская заполнилась знатными саками. Здесь были почти все мужчины и женщины из совета. Парстевальт поздоровался, Диракс ответил долгой речью, а Ателий перевел.

— Ты знаешь все наши тайны! Это наш собственный золотых дел мастер из Афин!

Парстевальт хлопнул Киния по плечу.

Снова заговорил Диракс, и Ателий сказал:

— Конечно, царь платить. Показать тебе свою милость. Он всех спрашивать, какой дар давать. А какой дар лучше меча?

Диракс перебил его, представляя других знатных саков:

— Калиакс из клана Стоящей Лошади, — сказал он через Ателия. И продолжал: — Гаомавант из клана Терпеливых Волков. Они самые верные — сердцевина царского войска — конечно, вместе с Жестокими Руками. — Он улыбнулся Парстевальту. — Очень хороший знак, что они уже пришли вместе со своим войском.

Киний обменялся рукопожатием со всеми по очереди.

Гаомавант крепко обнял его и что-то сказал, хлопая по спине. Ателий поперхнулся, а Эвмен перевел, залившись алым румянцем:

— Он говорит… ты один из любовников Страянки. Хорошо, что ты крепкий, иначе она бы тебя проглотила.

Диракс бросил несколько слов, и все снова засмеялись, а Гаомавант опять хлопнул Киния по спине.

Ателий вытер глаза.

— Господин Диракс говорит… хорошо для всех, что она взяла тебя… ты грек, и никакой клан не пострадает от этого союза. Если Жестокие Руки объединятся с Терпеливыми Волками, кровь на траве — да? Жестокие Руки заключают брак с царем — царь будет слишком сильным. Но Жестокие Руки…

— Жестокие Руки? — спросил Киний. — Это клан Страянки?

Ателий кивнул.

— И военное имя госпожи, да. Жестокие Руки.

Филокл потрепал его по плечу.

— Отличное имя. Прекрасная греческая женушка.

Киний заставил себя рассмеяться, но весь остаток дня у него в ушах звучали слова Ателия — Жестокие Руки заключают брак с царем.

Киний старался избегать Кам Бакки — эта женщина его пугала. Она стала олицетворением сна, который его тревожил, в ее присутствии видение о дереве и равнине казалось чем-то неминуемым — почти явью. Но на пятый день пребывания в городе саков Кам Бакка застала его в большом зале, крепко — словно железными клешами — взяла за руку и провела в завешанную коврами нишу, как в отдельный шатер. Она бросила в жаровню горсть семян, и их окутал тяжелый дым, пахнущий скошенной травой. Киний закашлялся.

— Тебе снилось дерево, — сказала шаманка.

Он кивнул.

— Снилось дважды. Ты касался дерева и заплатишь за это. Но ты подождал меня и не стал взбираться на дерево, значит, ты не полный болван.

Киний прикусил губу. В этом аромате наркотик — он это чувствовал.

— Я грек, — сказал он. — Твое дерево не для меня.

Она двигалась в дыму, как змея, будто извивалась.

— Ты родился Баккой, — сказала она. — Ты видишь сны, как Бакка. Ты готов к дереву? Я должна взять тебя туда сейчас, пока ты у меня. Скоро ты уйдешь, и пасть войны поглотит тебя. Я эту войну не переживу — и некому будет отвести тебя к дереву. А без дерева тебе не выжить и не завоевать госпожу.

Она говорила слишком много и слишком быстро.

— Ты умрешь?

Она очутилась рядом с ним.

— Слушай меня. — Она держала его руку железной хваткой. — Слушай. Первое, что покажет тебе дерево, — миг твоей смерти. Ты готов к этому?

Киний ни к чему не был готов.

— Я грек, — повторил он, хотя ему самому это казалось слабым доводом. Особенно потому, что дерево росло прямо у него на глазах, вставало в густом дыму из горящей жаровни, его тяжелые ветви распростерлись прямо над головой и уходили в небо.

— Хватайся за ветку и поднимайся, — сказала она.

Он протянул руку, ухватился за мягкую кору над головой, неловко перебросил через ветку ногу и подтянулся. Руки были тяжелы от дурмана, голова тоже. Киний обнаружил, что зажмурился, и открыл глаза.

Он сидел на лошади посреди реки — мелкой, с каменистым дном и розовой водой, текущей между камнями и над ними. Брод — это брод — завален телами. Люди и лошади — все мертвы, белая вода журчит над камнями, окрашиваясь кровью, покрывается на солнце розовой пеной.

Река широка. Это не Ясс, говорит какая-то часть его сознания. Он поднял голову, увидел дальний берег, направился туда. За ним и вокруг него другие люди, и все они поют. Он сидит на незнакомой лошади, высокой и темной, и чувствует на себе тяжесть незнакомых доспехов.

Он чувствует в себе силу бога.

Он знает это чувство — чувство выигранной битвы.

Он дает знак, и его конница набирает скорость, быстрее пересекая брод. На дальнем берегу выстраивается тонкая цепь лучников и начинает стрелять, но за ними хаос поражения — все войско раздроблено на части.

Македонское войско.

В половине стадия от лучников он поднимает руки, меч египетской стали с золотой рукоятью блестит в его руке, как радуга смерти. Он полуоборачивается к Никию — но это не Никий, а женщина; женщина поднимает к губам трубу, звучит зычный призыв, и все бросаются вперед.

День завершается победой. Это его последняя мысль, перед тем как стрела сбрасывает его с седла в воду. Он опять глубоко в воде и встает на ноги, но стрела тянет его вниз.

Он сидит — живой — на ветви дерева, и эта ветвь касается его между ног мягко, как женская рука.

Заговорила Кам Бакка:

— Ты видел свою смерть?

Киний лежал, держа кого-то за руку, и в его ушах еще звучал собственный предсмертный крик.

— Да, — прошептал он.

Он открыл глаза и увидел, что держит за руку Кам Бакку. Не самая плохая смерть, подумал он.

Когда он упал, Никия с ним рядом не было. А был ли Филокл? Трудно сказать в хаосе последних нескольких мгновений — все у него за спиной, все в закрытых шлемах, а у большинства еще и кольчуги. Сакские доспехи.

Снова заговорила Кам Бакка.

— Не пытайся истолковать увиденное. Ты можешь не сомневаться в том, что оно значит, и все равно удивишься. Ты лишь начал подниматься на дерево — я поднимаюсь на него всю жизнь. Я пожертвовала богам свою мужественность, чтобы подниматься быстрей. А ты еще даже не веришь в подъем. Берегись гибриса.[74]

— Что?..

Он закашлялся, как будто в легких еще оставалась вода. Сознание у него ясное, но тело расслаблено.

— Для греков нет правил, — ответила она. — Но, думаю, ты решишь, что неразумно говорить об этом, особенно в первые недели, когда ты будешь думать, что я не мужчина, не женщина, извращенное создание, использующее для своих манипуляций дурманы. — Она пожала плечами. — Возможно, я несправедлива к тебе. Ты и Филокл — я таких не встречала и не видела в снах. Вы, греки, более открыты новому.

Кам Бакка встала с корточек и бросила в огонь новую траву — на этот раз с запахом сосны.

— Это прояснит тебе голову и снимет с души смерть.

Она выпрямилась.

— Это неделя дурных новостей, афинянин Киний. Вот тебе моя новость. Ты смотришь на Страянку, как жеребец, желающий кобылу. Я говорю тебе — говорю от имени царя: мы не держим в одном отряде жеребцов и кобыл, потому что это тревожит всех лошадей. Так и с тобой. Ты не получишь Страянку до окончания войны. Страянка и так уже больше думает о тебе, чем о своих обязанностях. А ты больше боишься обидеть своими мудрыми советами ее, а не царя. — Она положила руку ему на плечо. — Кто же не видит, что вы созданы друг для друга, хотя говорите на разных языках? Но не сейчас. Еще не пора.

Киний посетовал, не в силах скрыть боль:

— Она уже неделю со мной не разговаривает!

— Правда? — Его тон как будто нисколько не подействовал на Кам Бакку. — Значит, ты слеп, нем и глуп. — Она тонко улыбнулась. — Когда поумнеешь, я попрошу, чтобы о тебе позаботились.

— Я не против, — сказал Киний.

Кам Бакка коснулась его щеки.

— Все — все — теперь взвешено на острие меча. Одно слово, одно действие — и равновесие нарушится.

Но Киний думал не о равновесии, а о том, что обречен на смерть — на скорую смерть.

Они двигались обратно как саки: проезжали стадий за стадием, меняли лошадей и снова ехали. На этот раз охраны у них не было, только Парстевальт и второй в клане Жестокие Руки человек, по имени Гаван, — проводники и вестники.

Всю поездку Киний ощущал необходимость торопиться. Земля достаточно твердая. Зоприон может выступить в любое время; близость похода, который все время оставался неопределенной возможностью, вдруг обрушилась на него, а он чувствовал, что не готов. Его тревожило возможное предательство архонта, тревожил моральный дух горожан, его беспокоили его люди, союз с саками, их численность и мастерство.

Увидев собственную смерть, он теперь старался понять, принимать ли это как подлинное пророчество или как следствие действия дурманного дыма. Саки пользовались дурманным дымом для разных целей, среди прочего для развлечения и отдыха. Он сам не раз испытывал его действие, бывая в гостях у Диракса, когда сидел в большом зале, а в жаровни подбрасывали одурманивающие травы. Он чувствовал запах дурмана в шатре Кам Бакки среди снегов. Может, именно дурман — причина его видений.

А если видения правдивы, это палка о двух концах. Кому хочется знать, что жить ему осталось всего шестьдесят дней? Но было в этом и утешение — смерть в час победы по крайней мере предвещает победу.

Из всего, что они обсуждали с Филоклом, это — сновидения, пророчества, сила оракулов, сны о смерти и о будущем — вспоминалось ему всякий раз, как они говорили, но мешала непонятная сдержанность, осторожность, опасение сделать видения более реальными, если пересказать их вслух.

В последний день, когда передовые всадники уже увидели стены Ольвии и обменялись криками со стражей на стенах, большая часть тревог Киния улеглась. Доложив, что все в порядке, Филокл подъехал к Кинию. Теперь он ездил достаточно хорошо, чтобы называться опытным всадником. Лошади ему были нужны более крупные, чем другим, и он быстрее утомлял их, но сам был неутомим в седле.

Киний одобрительно взглянул на него. Филокл крупный мужчина, но теперь это сплошные мышцы. Жир, который облекал его при их первой встрече, сгорел за год непрерывных упражнений. Он красив, с окладистой бородой, и улыбается теперь чаще, чем обычно.

— В городе все в порядке? — спросил он, подъезжая.

— Так говорят лазутчики.

Киний тоже улыбался.

— Сегодня ты, кажется, счастлив, — сказал Филокл.

Киний приподнял бровь.

— Шесть дней ты молчал, братец. Ты загонял воинов до седьмого пота, и Никий забеспокоился. Ты воин, но обычно не грустишь столько. Может, твоя амазонка тебя обманула? Признаюсь, я слышал немало пересудов о ее отношениях с царем.

Киний подергал узду, и его лошади это не понравилось. Она проявила свое недовольство тем, что шарахнулась от пролетающей пчелы и била задом, пока Киний не сжал колени и не перестал играть уздой.

— Мне есть о чем подумать.

Киний не встречался глазами с глазами друга.

— Несомненно. Ты сейчас — главнокомандующий военного союза. — Филокл помолчал и сказал: — Могу я поделиться тем, что узнал о тебе?

— Конечно.

— Ты все время беспокоишься. Ты беспокоишься о многом — и об очень важных вещах, например о добре и зле, и о более земных, вроде того, где разбить лагерь, и даже о совсем глупых — предаст ли нас архонт. Именно это неравнодушие делает тебя хорошим военачальником.

— Для меня это не новость, друг мой, — проворчал Киний. — А что глупого в мыслях о возможном предательстве архонта?

Филокл сказал:

— Если он вздумает предать союз, вы этого так не оставите: и ты, и Мемнон, и Клит, и Никомед. Если нет, никакие действия не понадобятся. Предавать или не предавать, решает архонт, ты на него повлиять не можешь. Поэтому тревожишься зря.

— Ерунда, — сказал Киний. — Я беспокоюсь о том, как его предательство отразится на союзе с саками. И обдумываю возможные последствия — что, если произойдет то-то или то-то.

— Иногда твое беспокойство приближается к гибрису. Но я сошел с прямой дороги своих намерений. Я увидел, что ты беспокоен, в первый же час нашего знакомства: ты сидел на скамье проклятой пентеконтеры и изводился из-за того, каковы намерения рулевого. Такова твоя природа.

— И опять для меня это не новость. — Киний пожал плечами. — Я знаю, что происходит у меня в голове.

— Конечно. Но с тех пор как мы покинули город саков, ты замкнулся. Твое лицо неподвижно, глаза редко загораются. Это не беспокойство. Скорее страх. Чего ты боишься? — Филокл говорил негромко. — Скажи, братец. Разделенная ноша становится легче.

Киний сделал знак Никию, который позволил себе отстать, и гиперет дал сигнал к остановке. Колонна тотчас остановилась, и все спешились. По рукам заходили мехи с вином, и поскольку солнце светило ярко, люди снимали плащи, скатывали их и прикрепляли к седлам.

Киний спешился, отпил вина из меха Филокла и остановился у головы своей лошади. Лошадь прижалась носом к его ладони, и он погладил ей голову.

— Не могу, — сказал он наконец.

Желание обсудить свой сон о смерти было так велико, что он не доверял своим способностям сдерживаться. Не менее сильно хотелось поговорить и о своих чувствах к Страянке. Филокл медленно произнес:

— Мы делились своими тайнами. Ты пугаешь меня… можно, я скажу? Боюсь, ты узнал из Афин об опасности для всех нас. Или от царя?

— Не угадал, — ответил Киний. — Знай я, что нам что-то грозит, неужели я бы не рассказал об этом?

Филокл стоял возле своей лошади. Он взял мех с вином и покачал головой.

— В одном отношении вы с тираном словно братья. Ты умалчиваешь о том, что, по-твоему, нам лучше не знать. Считаешь, что у тебя более сильная воля, чем у большинства.

— Ни один военачальник, который стоит хотя бы обол, не станет делиться всеми своими мыслями, — выпалил Киний.

— В каждом военачальнике живет тиран, — согласился Филокл.

— Однако ты разделяешь мои взгляды на послушание, — сказал Киний.

— Послушание — это не тайна. В фаланге каждый боец знает, что его жизнь зависит от действий остальных. И нельзя допускать никаких отклонений. Такое послушание — явление общее. Эти правила применимы ко всем.

У Киния колотилось сердце, он часто дышал. Пришлось глубоко вдохнуть и сосчитать до десяти на сакском — это упражнение давалось ему все легче.

— Ты выводишь меня из равновесия как никто.

— Ты не первый говоришь мне это, — ответил Филокл.

— Я не готов обсуждать свой страх. Да. Ты прав, конечно. Я боюсь. Но — прошу поверить — этот страх тебя совершенно не касается.

Я боюсь смерти. Само признание этого страха почему-то облегчило ношу.

Филокл пристально взглянул на него и смотрел, не отводя глаз.

— Когда будешь готов, непременно поговори об этом. Я шпион — я все узнаю. Я знаю, что ты видел Кам Бакку. И, подозреваю, она что-то тебе сказала. — Он продолжал жестко смотреть на Киния. — Догадываюсь, что это было что-то нехорошее.

Лицо Киния, должно быть, выдало его душевную боль, потому что Филокл поднял руку.

— Прошу прощения. Вижу по твоему лицу, что я вступил на опасную почву. Я знаю, что ты любишь некую женщину. Если это предвещает тебе зло, сочувствую…

Киний кивнул.

— Я не готов говорить об этом.

Но забота друга растрогала его, и ему пришлось улыбнуться — разве это так важно в сравнении с утратой женщины, до которой он едва дотронулся, и собственной неминуемой смертью?

Мужчины — болваны. Так много раз говорили его сестры, и Артемида была с ними согласна.

Филокл подвесил свой винный мех.

— Ты улыбаешься. Я чего-то достиг! Может, тогда поедем в Ольвию?

Киний умудрился снова улыбнуться.

— Что может быть хуже встречи с архонтом? — Он помахал Никию, чтобы тот трубил сигнал «по коням». — Кто сказал, что война все упростит?

Филокл хмыкнул.

— Тот, кто никогда не обдумывал войну.

— И снова признаюсь, что я недооценил тебя, мой дражайший гиппарх.

Архонт довольно улыбался.

Киний уже привык к внезапным переменам в настроении и отношении к нему архонта. Вместо того чтобы удивиться или ответить, он только наклонил голову.

— Ты уговорил царя разбойников сделать все это, чтобы защитить нас, — и вдобавок до того, как война начнется, нам позволено вести переговоры? Великолепно! А Зоприон на равнинах, где его терзают шайки разбойников… — Архонт, потиравший подбородок, хлопнул в ладоши. — Он будет договариваться, это точно. Гиппарх, назначаю тебя верховным стратегом. Передаю в твои руки силы государства. Пожалуйста, постарайся сделать все, чтобы не пользоваться ими.

Киний обнаружил, что вопреки всему ему приятно новое назначение. Он, конечно, надеялся ради некого равновесия получить этот пост: Мемнон, хотя и старше его, не участвовал в стольких войнах, — но ведь политика часто непредсказуема.

— Постараюсь, архонт.

— Хорошо.

Архонт жестом велел нубийскому рабу принести вина и показал, что нужны три чаши.

Киний посмотрел на Мемнона: тот был мрачнее грозовой тучи.

— Ты недоволен? — спросил архонт у Мемнона.

Голос Мемнона звучал спокойно:

— Очень доволен.

У архонта голос — чистый мед.

— Кажется, ты все же недоволен. Обижен? Считаешь, что стратегом должен стать ты?

Мемнон посмотрел на Киния. Пожал плечами.

— Может быть. — Он поколебался, но поддался гневу. — Я хочу вонзать копье в македонцев, а не прятаться за стенами, чтобы потом заявить о своей покорности! Что вы задумали?

Архонт оперся подбородком на руки; один его палец мимо виска указывал в небо. Волосы были подстрижены по последней моде, с завитками вокруг темени, что лишний раз привлекало внимание к его золотому венцу.

— Я смотрю на вещи здраво, Мемнон. Изящество этого плана в том, что македонцы потратят все свои деньги и будут умирать, а потом мы получим возможность политического выбора. Мы сможем, если я захочу, спасти бедного Зоприона — припасы, главный стан, откуда он бросает войска в бой, — а после с его помощью навсегда избавиться от разбойников.

С этими словами архонт посмотрел на Киния. На его губах играла злорадная улыбка — так улыбается маленький мальчик, понимая, что поступает нехорошо.

Киний сохранял бесстрастную мину. Он обнаружил, что теперь известная ему неизбежность собственной смерти внушает не только страх, но и спокойствие.

В сущности, с принятием этой участи страх постепенно исчезал. Ему оставалось жить два месяца. И стремление архонта манипулировать и смущать не имеют значения.

Занятый этими мыслями, он молчал слишком долго, и архонт рявкнул:

— Ну! Гиппарх? Почему я не должен помогать Зоприону?

Киний взялся за рукоять своего старого меча и осторожно сказал:

— Потому что он под первым же предлогом захватит твой город.

Архонт тяжело осел.

— Должен существовать способ натравить его разбойников.

Киний молчал. Желания архонта стали ему неинтересны.

Лицо архонта прояснилось.

— Нужно организовать церемонию, — сказал он. — В храме. Я принародно наделю тебя властью стратега.

Пальцы Киния выдали его нетерпение: он забарабанил ими по рукояти.

— Надо подготовить горожан. Гиппеи должны быть готовы выступить в поход.

Мемнон хмыкнул.

— Думаю, мы найдем время для столь важной церемонии, — сказал архонт. Он сделал знак рабу, стоявшему за его стулом. — Позаботься об этой. Все жрецы — и, возможно, какое-нибудь проявление благожелательности к людям.

Раб — другой перс — впервые заговорил:

— На подготовку потребуется несколько дней, архонт.

Лицо архонта застыло.

— Ты еще не знаешь. Зоприон казнил Кира, моего посла, под предлогом, что тот раб и не может быть послом. Это Амарайан.

Киний внимательно посмотрел на Амарайана, бронзовокожего, с окладистой черной бородой и лицом, на котором ничего нельзя было прочесть.

— Нам понадобится поддержка Пантикапея, — сказал Киний. — Их флот.

Архонт покачал головой.

— Вынужден не согласиться. Любые действия его флота лишат нас выбора.

Киний вздохнул.

— Если не сдерживать македонский флот, к середине лета у нас вообще не будет выбора.

Архонт постучал пальцами по лицу.

— Ну хорошо. Я попрошу их привести сюда корабли.

Киний покачал головой.

— Этого мало, архонт. Пусть устроят морские дозоры к югу от берега, чтобы отыскивать македонские корабли и уничтожать их. Еще я хотел бы закрыть порт. — Наблюдая за Амарайаном, он продолжал: — Здесь, несомненно, есть шпионы. Не хочу, чтобы у них была связь с Томисом.

Архонт медленно, словно уговаривая ребенка, ответил:

— Закрытие порта означает конец нашей торговле.

— При всем моем уважении, архонт, напомню, что идет война. — Киний заставил себя перестать барабанить по рукояти меча. — Если все пойдет хорошо, зерно можно будет вывезти осенью.

— Афинам не понравится, если мы на все лето прекратим снабжение зерном.

Архонт посмотрел на Амарайана. Тот кивнул.

— Вниз по течению реки зерно поступать не будет, — продолжал Киний. — Царь саков задержит его для снабжения своего войска.

— Войска! — презрительно выпалил архонт. — Шайки разбойников с равнин — это не войско!

Киний молчал.

Мемнон подавил смех.

— Архонт, нельзя притворяться, что все хорошо. Зоприон идет сюда с намерением захватить город.

Киний добавил:

— Афины предпочтут лишиться летнего снабжения зерном, чем навсегда отдать нас македонцам.

Амарайан наклонился и что-то зашептал архонту. Тот кивнул.

— Я подумаю об этом, — сказал он. — Вы свободны. Можете известить граждан: пусть готовится выйти в поле. Через пять дней, — он взглянул на Амарайана, тот кивнул, — мы проведем весенний праздник и официально назначим тебя верховным стратегом объединенного союзного войска. Возможно, затем я закрою порт.

Пять дней. За это время в порту три корабля примут груз и уйдут, разнося новости.

Киний приложил руку к груди и вышел. Во дворе крепости, на глазах у десятка кельтов архонта он взял Мемнона за плечо.

— Будет битва, — сказал он.

Мемнон остановился. Он был в доспехах и под мышкой держал шлем; черные волосы были коротко острижены, черный плащ развевался на ветру.

— Ты собираешься навязать битву?

Киний покачал головой.

— Я буду уклоняться от битвы с Зоприоном, если смогу. Но боги… — Он замолчал, не зная, до какой степени открыться. Но Мемнон нужен ему, и Мемнон должен знать. Он не переживет лето, если Мемнон будет открыто враждебен. — Боги послали мне сон. Очень яркий сон, Мемнон. Будет битва. Я ее видел.

Мемнон продолжал осторожно наблюдать за ним.

— Я не очень доверяю богам и снам, — сказал он. — Ты необычный человек. Ты меня удивляешь. — Он сунул большие пальцы за пояс. — Но, думаю, ты не лжец. Мы победим в этой битве?

Киний боялся сказать слишком много — боялся говорить, опасаясь тем самым изменить что-нибудь.

— Я… мне кажется, да.

Мемнон шагнул к нему.

— Ты видел во сне битву, но тебе кажется, что ты знаешь исход. Как это возможно?

Киний шумно выдохнул и покачал головой.

— Больше ни о чем не спрашивай. Я не хочу об этом говорить. Скажу только, что сколько бы архонт не увиливал, сражаться придется. Когда настанет середина лета, мы не покоримся. — Он оглянулся через плечо. — Откуда взялся этот новый перс?

Мемнон слегка улыбнулся, показав зубы, два из которых были сломаны, и сплюнул на плиты двора.

— Его отдал архонту Клеомен. Этот перс — знающий, опытный управляющий. Родился в рабстве. Станет очень опасен, — сказал Мемнон, оглядываясь на крепость. Потом недобро улыбнулся Кинию. — Как и архонт, когда поймет, что не он у руля.

Киний пожал плечами.

— Думаю, события отнимут у меня возможность принимать решения.

Мемнон тоже пожал плечами.

— Я хочу битву. И мне неважно, как мы к ней придем. Все эти засады в траве хороши для городских мальчишек, но моим парням нужно ровное поле и долгий день. Мы не станем нападать на биваки.

Киний кивнул.

— Твои люди — основа жизни города. Неделя, проведенная ими в поле, означает, что в Ольвии целую неделю не будет ни кузнецов, ни крестьян. Я думаю… — Он помедлил, в сотый раз гадая, насколько верны его расчеты. — Думаю, ты можешь выждать месяц, прежде чем последовать за мной. Десять дней марша до лагеря… ты еще опередишь Зоприона дней на двадцать.

Мемнон потрогал бороду.

— Двадцать дней плюс десять дней марша — это много. Достаточно, чтобы закалить их, учить каждый день, но недостаточно, чтобы слишком утомить. — Он кивнул. — А что если Зоприон не согласится с твоим расписанием?

Киний пошел к воротам. Он не хотел, чтобы архонту стали известны все его соображения… хотя сомневался в том, что кельты понимают по-гречески.

— У него не будет выбора. Такое большое войско… конница и пешие ратники… ты сам знаешь, как медленно она движется. Если он станет мешкать, то когда придет, у него не будет времени даже грозить осадой. А пойдет быстро — его люди начнут голодать.

Мемнон пошел с ним — за ворота крепости и дальше, вдоль городской стены.

— Ты рассуждаешь как будто здраво. — Он невесело рассмеялся. — Александр не стал бы торопиться, и к Аиду последствия. Он решил бы, что возьмет город — даже поздней осенью, и прокормит в нем своих людей, даже если придется перебить горожан.

Киний на ходу кивнул.

— Да.

Мемнон остановился на агоре и повернулся к Кинию.

— Так отчего бы Зоприону не поступить так же?

Киний поджал губы, потер подбородок.

— Может, и поступит, — сказал он. — Может, потому мы с ним и сразимся.

Мемнон покачал головой.

— Ты говоришь, как жрец. Не люблю жрецов. Сон или не сон, война будет тяжелой. Попомни мои слова — в военных делах я оракул. — Он рассмеялся. — Так говорит оракул Мемнон: Зоприон сделает что-нибудь непредвиденное, и все твои расчеты пойдут прахом.

Кинию стало неприятно — то, что Мемнон не ценил его расчеты, раздражало, — но ему пришлось признать справедливость этих слов.

— Может быть, — проворчал он.

— А может, и нет. Твое ремесло — война, ты знаешь это не хуже меня. Что бы ты ни задумал, победит Зоприон или потерпит поражение, решит острое копье. — Мемнон словно стал выше ростом. Говорил он страстно. — Всем всадникам мира не остановить македонский таксис. Когда дойдет до дела, мои гоплиты и гоплиты из Пантикапея устоят… или нет. — Эта мысль как будто развеселила его. — Мне нужно собрать пантикапейские войска — встретиться с их начальником, расписать учения и посмотреть, не трусы ли они.

Киний был доволен, что Мемнон увлекся. Он хлопнул его по плечу.

— Ты хороший человек, Мемнон.

Мемнон кивнул.

— Ха! Конечно. Меня сделали гражданином — представляешь? Может, я еще умру мирно, в постели.

На несколько мгновений Киний, новый командующий, забыл о своей неминуемой гибели. Слова Мемнона напомнили о ней. Он сразу опомнился.

— Надеюсь, так и будет, — сказал он.

— Ба! Я дитя копья. Мной правит Арес, если боги существуют и если им хоть на обол не все равно, что происходит с людьми, — впрочем, в этом я сомневаюсь. Зачем умирать в постели?

Он усмехнулся, помахал и пошел в сторону рынка.

Следующие несколько дней Киний думал в основном о Пантикапее. Он отправил Никия с письмом; письмо было адресовано гиппарху города: Киний хотел с ним встретиться, чтобы обсудить кампанию и наметить пути и время продвижения. Он приказал Никию привезти отчет о готовности города.

Никий вернулся в тот день, когда отплыли три корабля. Киний, стоя на стене, наблюдал за тем, как Мемнон учит гоплитов открывать проходы в строю, чтобы пропустить конницу Диодора.

Сзади к нему подошел Филокл.

— Афины будут рады получить последнюю зимнюю пшеницу.

Киний хмыкнул.

— Зоприон будет рад получить от своих шпионов донесение обо всех подробностях нашего замысла.

Филокл зевнул.

— Кое-кто остался. С последним кораблем пришли — вон та пентеконтера на песке — два македонских купца.

Киний вздохнул.

— У нас тут настоящее сито.

Филокл рассмеялся.

— Не отчаивайся, братец. Я принял кое-какие меры предосторожности.

Киний посмотрел со стены. Гоплиты слишком медленно открыли проходы, и конница Диодора оказалась беззащитной перед лицом фаланги. В битве такая небольшая ошибка может означать катастрофу. Мемнон и Диодор кричали до хрипоты.

Киний посмотрел на спартанца.

— Какие предосторожности?

У Филокла дернулся угол рта.

— Я позволил новому управляющему архонта — очередному надушенному мидийцу — узнать, что ты обманул архонта, а на самом деле решил взять войско и вместе с саками двинуться на юг. Он с удивлением узнает, что крестьянам-синдам заплатили за подготовку поля боя вдоль реки Агаты. Они там копают рвы и готовят ловушки.

Киний приподнял бровь.

Филокл пожал плечами.

— Слухи… все слухи. — Он фыркнул. — Зоприон скорее поверит в слух, подхваченный его шпионами в винной лавке, чем в представленный ему подробный план. Этот недостаток есть у всех правителей.

Киний обнял спартанца.

— Молодец!

Филокл опять пожал плечами.

— Пустяки!

Тем не менее он обрадовался похвале и зарумянился.

— Македонские купцы через несколько недель узнают всю правду, — заметил Киний.

— Гм. — Филокл кивнул. — Верно. Однако Никомед и Леон помнят о них… Пожалуй, мне лучше прикусить язык.

Киний удивленно покачал головой.

— Никомед?

Филокл кивнул.

— Ты видишь, с какой легкостью он командует войсками. Ты ведь больше не считаешь его никчемным щеголем?

Киний покачал головой.

— Приходится верить, несмотря на его очевидное мастерство и умение распоряжаться. Но мне трудно воспринимать его всерьез.

Филокл кивнул, словно радуясь подтверждению своей теории.

— Вот именно поэтому Никомеды всего мира в конечном счете добиваются успеха. Можешь забыть об этих купцах. Они сидят в доме у Никомеда, едят его хлеб, посмеиваются над его женственными привычками и пристают к его рабам и жене. — Спартанец посмотрел вдаль. — Будет жаль, когда какой-нибудь рассерженный свободный человек убьет их.

Удивленный возглас Киния заставил Филокла оглянуться.

— Это жестокая игра, гиппарх. Эти люди хотят нашей крови точно так же, как вопящий гет, размахивающий копьем.

Киний успокоился, глядя, как гоплиты перестраиваются, чтобы повторить маневр. Он кивнул.

— Спасибо. Не просто спасибо. Я думал, ничего нельзя сделать, а ты сделал так много.

Филокл улыбнулся.

— Ты щедр на похвалы. Очень не по-спартански. — Улыбка исчезла с его лица. — Эти купцы станут первыми жертвами войны. Но только первыми.

— Я знаю, тебе ненавистны войны, — сказал Киний. Он протянул руку, чтобы взять Филокла за плечо, но тот отодвинулся.

— С чего ты взял? — спросил он.

Весенний праздник Аполлона привлек всех обитателей города. Горожане и земледельцы выстроились вдоль стен на много стадиев. Улицы города запрудил люд в праздничных нарядах. Было достаточно тепло, чтобы сбросить плащи; мужчины выходили на улицы в льняной одежде, женщины, надумавшие появиться на публике, выглядели превосходно.

Ипподром заполнили гиппеи — двести тридцать всадников, великолепных в темно-синих плащах, в полированной бронзе и ярком золоте. Киний видел отличия в плащах и вооружении: плащи тех, кто уезжал к сакам, уже отчасти поблекли и потеряли глубокую синеву первых дней, а медные доспехи покраснели от долгих дней на дожде. Но в целом конница выглядела прекрасно.

Киний во главе отряда непривычно нервничал. На нем были лучшие доспехи, под ним — самая крупная лошадь, и он знал, что выглядит достойно. Он не мог объяснить своего беспокойства. Его умение обходиться с людьми шло от богов, и он редко сомневался в нем, но сегодня чувствовал себя как актер в отведенной роли, и приветственные крики толпы по дороге к храму только усиливали ощущение нереальности происходящего.

Он назначен главным стратегом города — если не считать командования войском родных Афин, это вершина, к которой стремится всякий воин.

Неизбежная смерть и все, что она означала, — потеря власти, друзей, любви — не уходила из его мыслей. Он обнаружил, что больше не может тратить время на пустяки, что для него важно каждое мгновение и что он хочет как можно быстрее увести войско к Большой Излучине реки и прожить свою последнюю кампанию полностью.

Увидеть Страянку. Даже если он не сможет получить ее.

Он постоянно думал об этом, но сегодня ехал в храм Аполлона как жених, вопреки самому себе с нетерпением ожидая чести, которую намерен оказать ему архонт.

Подъехал Филокл.

— Я вижу, тщеславие тебе не чуждо, — сказал он под рукоплескания толпы.

Киний помахал показывавшим на него синдам.

— Тебе не кажется, что большинство воинов честолюбивы? — сказал он.

Филокл улыбнулся.

— Ты тщательно скрываешь свою любовь к красивым нарядам. Подчеркиваешь нищету, щеголяешь в старом, рваном плаще, чтобы тем заметнее было потом твое великолепие.

— Можно сказать и так, — ответил Киний.

— Я и говорю. Или ты боишься каждый день одеваться нарядно, чтобы тебя не приняли за Никомеда?

Последние слова Филокла почти потонули в гуле толпы. Филокл кивнул Ателию, и тот проехал вперед. В руках у него был сверток в льняной ткани. Он передал его Филоклу.

— Мы поклялись, — сказал Филокл, — вручить тебе это на празднике Аполлона.

Киний развернул ткань. Внутри был новый меч, ножны из красной кожи с позолотой, округлая рукоять с изображением пары летящих грифонов. Рукоять венчала головка женщины.

Первая ила запела пеан.

Во время следующей паузы Киний сказал:

— Он великолепен. Но я не жду от царя даров.

— Тем не менее его прислал царь, — сказал Филокл с невеселой улыбкой. — Обрати внимание на головку. Не видишь сходства?

Киний сжал украшение в руке.

— Ты как трупная муха: сколько тебя ни гони, ты снова садишься и жалишь. — Намеренную резкость уничтожала его широкая улыбка. Меч ему понравился. Рукоятка удобно лежала в руке. Золотом блестела головка Страянки. Страянка — Медея. — Неужели он это послал?

Филокл улыбнулся.

— Конечно. — Он покачал головой. — Перестань так улыбаться — щекам будет больно.

И он отправился на свое место в колонне.

Но Киний не перестал улыбаться. Царь Ассагеты прислал ему сообщение. Или вызов.

Церемония была длинной, но приятной — музыка, множество ярких цветов. Она подняла дух горожан, гоплитов и гиппеев, и, когда архонт обвязал красный шарф вокруг нагрудника Киния, гиппарх испытал радость.

После длительного шествия через весь город Киний отвел гиппеев на ипподром и с благодарностью и похвалами отпустил — наказав собраться через два дня полностью готовыми к выступлению. Он прислушивался к гомону уходящих: сплетни, интонации, насмешки и подшучивания.

Дух воинов на высоте.

Словно заранее договорившись, все старые воины — наемники, пришедшие в город восемь месяцев назад, — встретились в казарме, а не пошли на скачки при факелах или на публичный пир. Здесь были все: Антигон, Кен, Диодор, Кракс и Ситалк, Аякс, Никий, только что вернувшийся из Пантикапея, Лаэрт и Ликел, Агий, Андроник и Ателий — последний, потому что была его очередь растирать лошадей, — и Филокл, который явился с двумя городскими рабами и большой амфорой вина.

Форма амфоры свидетельствовала, что она с Хиоса, и все захлопали.

Филокл достал из-под одеяла большой винный кубок, и все остальные вооружились чашами и накрыли скамьи плащами и подушками, превратив их в ложа.

— Мы подумали, что стоит выпить вместе — в последний раз перед походом, — сказал Филокл.

— Пока мы еще твои друзья — прежде чем станем твоими воинами, — добавил Никий, положив руку на сову у себя на шее.

Вначале все чувствовали неловкость — Ситалк и Кракс вообще молчали, только нервно посмеивались и подталкивали друг друга на своем общем ложе. Ателию, который редко посещал такие пирушки, было неудобно на скамье, и он сел на пол, поджав ноги.

Встал Филокл.

— В Спарте накануне войны следуют двум обычаям. Во-первых, мы поем гимн Аресу. Во-вторых, на наших пирах каждый по очереди подходит к кубку. Он поднимает свою чашу, совершает возлияние богам и пьет за здоровье всех товарищей. — Он улыбнулся. — Верный способ быстро напиться.

Тут он возвысил голос. У него не было слуха, зато он был у других — у Киния и Кена.

Арес, всех превосходящий силой, воитель в колеснице,

Златошлемный, бесстрашный сердцем, щитоносец, спаситель городов.

Закованный в бронзу, с мощными руками, неутомимый, непобедимый с копьем,

О защитник Олимпа, отец воинственной Нике, союзник Фемиды,

Гроза всех непокорных, предводитель праведных,

Царь мужества со скипетром, который вращает огненную сферу

Среди планет в их семи дорогах через эфир,

Когда твой огненный конь несет тебя над третьей твердью небесной;

Услышь меня, помощник людей, даритель неустрашимой молодости!

Озари мою жизнь милосердным лучом, дай мне силы для войны,

Дабы я мог отрешиться от мыслей трусливых,

И подавить предательские порывы души.

И обуздай в моем сердце яростный пламень,

Что побуждает меня по кровавой стезе путь вершить свой.

Благословенный, о дай же мне смелость жить по законам

Мира, насилья, вражды и яростных демонов смерти чураясь.

Встал Андроник.

— Отличная песня! — крикнул он. — Вы, греки, слишком редко восхваляете Повелителя войны.

Филокл покачал головой.

— Мы не друзья Повелителю войны.

Но Андроник не был настроен спорить.

— Отличный обычай! — Он прошел к кубку и наполнил свою чашу. Пролил немного на пол, в возлияние богам, и воздел чашу.

— За вас, друзья! — Одно за другим он называл их имена, поднимал чашу и пил, пока не дошел до Киния. — За тебя, гиппарх, — сказал он и осушил чашу.

Один за другим все поступили так же. Ликел поддразнил каждого. Филокл подражал их голосам, когда пил в их честь. Агий говорил очень хорошо, а Лаэрт похвалил всех до единого.

Ситалк пил молча, по очереди глядя каждому в глаза, пока не дошел до Киния. К нему он обратился, подняв чашу:

— Я был гет. Теперь я твой.

Он выпил, а остальные приветствовали его и топали ногами — так не встретили даже изысканную речь Лаэрта.

Кракс в свою очередь встал у кубка. Вид у бывшего раба был воинственный.

— Когда будем сражаться, я убью больше вас всех! — сказал он и выпил.

Аякс взял чашу и заплакал. Потом вытер глаза.

— Я вас всех люблю. О таких друзьях я мечтал с детства, когда лежал на руках отца и он читал мне о том, как дулся в своем шатре Ахилл, как вел войско эллинов Диомед, и все остальные истории про Троянскую войну.

Ателий потребовал, чтобы ему налили неразбавленного вина. Какое-то время он молча стоял у кубка. Потом сказал:

— Мой греческий стал гораздо лучше. Поэтому я не боюсь говорить с вами. Все вы — как хороший клан, взяли меня из города, дали лошадь. Дали достоинство. — Он поднял чашу. — Слишком много разговоров за тостами. Я пью за всех. Акинье Крайе. Летающая Лошадь — так называют вас саки. Хорошее имя.

И он выпил. Потом снова наполнил чашу. И опять выпил. Он пил неразбавленное вино за каждого по очереди. Вернулся на свое место на полу, не споткнувшись, и сел с обычной для саков ловкостью.

Последним был Киний. Он сделал знак Филоклу, игравшему роль хозяина.

— Клянусь всеми богами — добавь воды, или я не доживу до лагеря.

Он встал у кубка. И обнаружил, что улыбается так широко, что даже говорить не может. И молчит — как молчат Ситалк, как молчат Ателий. Потом кончиками пальцев Киний поднял чашу и чуть наклонил ее, совершая возлияние.

— У богов в чести те, кто не щадит себя, — сказал он. — Едва ли какой-нибудь отряд работал больше и тяжелее, чем вы в последние полгода. Я прошу богов заметить это. Мы пришли сюда чужаками. Нас сделали гражданами. Мы пришли наемниками. Сейчас, думаю, почти все вы будете сражаться за этот город, как подобает мужчинам. — Он осмотрелся. — Как Аякс, я вас всех люблю и, как Ателий, считаю вас своим кланом. Что касается меня, перед богами клянусь сделать все, чтобы все вы благополучно вернулись. Но скажу также вот что. Нам предстоит трудный поход. — Он опять осмотрел всех. — Если мы падем, пусть какой-нибудь ольвийский поэт воспоет нас так, как спартанцы поют Леонида или как каждый эллин поет о Пелеевом[75] сыне.

Все, даже Никий, приветствовали его возгласами. Он выпил за всех. И все с ревом подняли чаши.

Много позже очень пьяный Киний хлопнул Филокла по плечу.

— Ты хороший человек, — сказал он.

Филокл улыбнулся.

— Не могу сказать, что слышу это от тебя часто.

— Я иду спать. Утром голова будет как наковальня.

Киний неуверенно встал. За дверью казармы рвало Кракса. Он, казалось, был на пороге смерти.

Филокл встал, тоже с трудом.

— Думаю, ты обнаружишь, что рассвет слишком близко, — сказал он. — Приятно видеть тебя счастливым.

Выходя. Киний ухватился за косяк.

— Я сегодня счастлив, братец. Лучше умереть счастливым, чем… — Он сумел придержать язык.

— Умереть? — переспросил Филокл, как будто сразу трезвея. — А кто говорит о смерти?

Киний неуверенно помахал рукой.

— Никто. Я сболтнул чушь. Когда я пьян, язык меня не слушается. Слова прут как дерьмо.

Филокл схватил его и развернул. Лбом он уперся в лоб Кинию, и это помогло обоим стоять увереннее. Филокл закинул руку за шею Кинию, как борец, собирающийся провести прием.

— Ты сказал «умереть счастливым». Откуда это?

— Ниоткуда. Просто слова.

— Не городи вздор. Врешь.

Филокл говорил жестко.

Киний закатил глаза. Он не мог вспомнить, почему скрывал это от Филокла.

— Я умру, — сказал он. — В битве.

Филокл сильнее прижался колбу Киния. Больно.

— Кто сказал?

— Сон. Кам Бакка. Дерево.

Произнесенное вслух, это звучало глупо.

Филокл оттолкнул его и рассмеялся.

— Восставший Аресов уд! Ах ты бедняга! Кам Бакка считает, что погибнет в этой битве. И просто заражает своим унынием других.

Киний пожал плечами.

— Может быть. Она много знает.

Филокл пожал плечами.

— Да, это верно. Так уходи. Садись на корабль. Отправляйся в Спарту.

Киний покачал головой. Его молодость была пронизана мифами о тех, кто пытался бежать от судьбы и погибал глупой смертью.

— Выбор Ахилла[76], — сказал он.

Филокл сердито покачал головой.

— Ты слишком стар для подобного вздора. Ты не Ахилл. Боги не шепчут тебе на ухо.

Киний добрался до своей комнаты. Он сел на стол. Сбросил сандалии.

— В постель, — сказал он и упал на ложе.

И уснул, прежде чем Филокл смог что-нибудь сказать.

Киний последним из гиппеев добрался до лагеря на Большой Излучине. Он послал свою илу вперед, а сам остался договариваться с гиппархом Пантикапея и писать подробные наставления союзникам города.

Первый отряд, самый подготовленный, принял Левкон, на второй день после праздника. Всадники закалились во время поездки к сакам и рвались в поход. Киний отправил Никия приглядывать за ними — и убедиться, что их лагерь хорошо расположен и устроен.

На второй день, когда отряд Диодора миновал городские ворота, в порт прибыли шесть легких трирем из союзного города — первое конкретное доказательство того, что собрание Пантикапея откликнулось на его просьбу. Киний отправился в порт, повидаться с прибывшими и обсудить их стратегию с навархом[77] Демостратом, низкорослым, толстым, с носом, как у свиньи. Несмотря на уродливую, как у Гефеста, наружность, это был человек жизнерадостный, даже комичный, а его суда содержались в образцовом порядке — от здоровых и бодрых гребцов, которые все были свободными гражданами, до парусов с изображением сидящей Афины вдвое выше человека. Эти паруса плыли над черными корпусами кораблей, как флаги богини.

Демострат сразу согласился преследовать македонские триремы.

— К концу лета у него их будет больше, попомни мои слова, — сказал толстый моряк. — Как только увижу его корабли, тут же их потоплю.

— Да пребудут с тобой боги, — ответил Киний. — Начинается прилив. Не стану тебя задерживать.

— Приятно встретить полководца, знающего море. Это правда, что ты гражданин? Останешься здесь? В Пантикапее ты становишься очень известной фигурой.

Киний пожал плечами.

— Думаю, я здесь, чтобы остаться.

— Приятно слышать. Не обижайся, я не о тебе, конечно, наемнику трудно доверять.

Киний встал на весельный борт и перепрыгнул на пристань.

— Пришли весточку, когда начнешь действовать.

Демострат помахал рукой.

— Я и раньше играл в эту игру. До середины лета получу еще три судна — если получу — и разделаюсь с его флотом, смогу плавать до самого Босфора. — Он усмехнулся. — Моим парням хотелось бы захватить несколько торговых судов.

Киний повернулся к Никомеду, который сопровождал его на пристань, чтобы познакомить с навархом.

— Он больше похож на пирата, чем на купца.

Никомед рассмеялся.

— А он и был пиратом. Пантикапей сделал его навархом, чтобы он бросил разбойничать на море.

Он продолжал смеяться.

Киний понял: они думали, он это знает; говоря о наемниках, толстяк подсмеивался над ними обоими.

— Полагаю, опытным и знающим он не только кажется.

Никомед кивнул.

— Он истинный ужас. Охотился на мои корабли.

— А как ты его остановил?

Никомед скорчил рожу и подмигнул.

— Было бы неучтиво рассказывать. — Он посерьезнел: только дела. — Завтра выступаю со своим отрядом. И хочу выразить озабоченность — серьезную озабоченность. Пойдем ко мне.

Киний вслед за ним стал подниматься по холму от порта. Никомед — влиятельный человек, и им пришлось пройти сквозь строй просителей, деловых партнеров, нищих всех сортов и мастей — и на это ушел целый час, который Киний не мог позволить себе потратить.

Оказавшись в комнате, украшенной отличной, хотя и малопристойной мозаикой и мрамором, Киний с чашей изысканного вина прилег на ложе. Он старался сохранять терпение — Никомед не просто один из его военачальников, но после архонта и, возможно, Клита — самый влиятельный человек в городе. Вероятно, его состояние не меньше, чем у богатых афинян.

— Что у тебя на уме? — спросил Киний.

Никомед восхищался золотым литьем на мече Киния.

— Великолепно! Ты простишь меня, если я признаюсь, что никак не ожидал, что буду тебе завидовать? Хотя я слышал об этом чудесном мече. — Никомед пожал плечами, на его лице появилось холодное выражение. — Мечи не часто переходят из рук в руки — мне нравится острый клинок, который остается у меня. Но рукоять — работа искусного мастера. Из Афин?

Киний покачал головой.

— Мастер афинский, но живет у саков.

— Стиль — великий афинский, но все эти экзотические животные… и Медуза! Или это Медея?

Киний улыбнулся.

— Подозреваю, что Медея.

— Медея? Она ведь убила своих детей, верно? — Никомед поднял бровь. — Это лицо — могу себе представить, как она убивает ребятишек. Прекрасное… но свирепое. А почему здесь Медея?

Киний покачал головой.

— Думаю, просто шутка. Так что у тебя на уме?

Никомед продолжал восхищаться мечом. Потом выпрямился.

— Клеомен объявился, — сказал он.

— Зевс вседержитель! — Киний выругался. — В Гераклее?

— Хуже. В Томисе. Переметнулся к македонянам. Я узнал сегодня утром. Архонт еще не знает.

Киний потер подбородок.

Клеомену, хотя тот и принадлежал к враждебной фракции, были известны все их намерения, во всех подробностях. Он присутствовал на всех встречах городских магнатов — ведь, в конце концов, он сам был одним из них.

— Это может дорого нам обойтись, — сказал Киний.

Никомед кивнул.

— Я уважаю твои приказы, но ведь ты высылаешь из города всех сильных командиров. Не останется никого, кому хватило бы духу противостоять архонту — или Клеомену, если тот появится. А он обязательно появится.

Киний потер подбородок и поморщился. Потом глубоко вздохнул и сказал:

— Ты прав.

— Его кельты могут перебить лучших наших людей, и тогда он закроет ворота. — Никомед выпил свое вино. — Он пять лет улучшал оборону — не хотелось бы мне брать его город.

Киний покачал головой.

— Мы вернем город в три дня.

Никомед глядел с удивлением — на его гладком лице не часто появлялось такое выражение.

— Каким образом?

Киний приподнял бровь, показывая, что хочет, чтобы Никомед догадался сам.

— Измена? — спросил Никомед, но едва сказав это, сам рассмеялся. — Конечно. Мы ведь войско. А все наши люди в городе.

Киний кивнул.

— Мне бы хотелось рассматривать это как упражнение в военной демократии. Хорошо управляемые города могут неопределенно долго выдерживать осаду, конечно, если не случится что-нибудь непредвиденное. Но непопулярное правительство продержится только до тех пор, пока кто-нибудь не откроет ворота. Обычно ждать этого долго не приходится. Тираны…

Киний ощерился.

Никомед наклонился вперед на своем ложе.

— Клянусь богами, ты его искушаешь.

Киний покачал головой.

— Я в такие игры не играю. Мне нужны воины на поле боя — хотя бы для того, чтобы показать сакам, что мы с ними. Но если архонту вздумается свалять дурака, и он начнет действовать… — Киний пожал плечами. — Я не отвечаю за чужие дурные поступки. Так меня научил мой учитель.

Никомед кивнул, глаза его горели — но потом он покачал головой.

— Он все равно сможет причинить ущерб нашей собственности. Напасть на семьи, даже отдать крепость македонцам, если решит, что для него это единственная возможность уцелеть.

Киний кивнул.

— Я думаю, он разумный человек, несмотря на срывы. Ты его недооцениваешь.

— С тобой и Мемноном он ведет себя ровнее, чем в прошлом году. Боюсь, когда вы уйдете… я многого боюсь.

Киний пригладил бороду.

— Чего ты от меня хочешь?

— Оставь здесь мой отряд. — Никомед пожал плечами. — Я присмотрю за архонтом. И смогу справиться с Клеоменом.

Голос его стал суровым.

Киний отрицательно покачал головой.

— Ах, Никомед, ты слишком много работал. Твой отряд лучший из четырех. В день битвы ты мне понадобишься.

Никомед пожал плечами.

— Я так и думал, что ты это скажешь. Ну хорошо, тогда… оставь здесь Клита.

Киний задумчиво потер щеки.

— Пожилые — из рук вон плохи в седле, зато у них лучшие кони и лучшее вооружение.

Никомед наклонился над пространством, разделяющим их ложа, и протянул Кинию его меч рукоятью вперед.

— Большинство их слишком стары для настоящего похода — но достаточно молоды, чтобы носить доспехи и присматривать за тираном.

— Вы с Клитом соперники, — осторожно сказал Киний.

Никомед встал с ложа и прошел к столу, на котором были развернуты с десяток свитков.

— Не в этом. Я предпочел бы остаться: Клит уважает архонта и подобен глине в его руках, — но положение дел он сможет сохранить.

— Тем более причин, чтобы остался он. Архонт по-прежнему мой наниматель. Он автократ, но, насколько я могу судить, до сих пор действовал в рамках законов города. Вы наделили его властью. Он ваше чудовище. — Киний потер бороду. — К тому же я опасаюсь, что ты и Клеомен — это тоже чересчур личное.

Никомед свирепо взглянул на него.

— Так и есть. Я прикончу его при первой возможности.

Киний встал.

— Когда афинское собрание проголосовало за войну с Македонией, многие были против, а теперь лежат мертвыми у Херонеи. Вот демократия.

Никомед проводил Киния до двери.

— Так ты оставишь отряд Клита?

Киний резко кивнул.

— Да.

Никомед улыбнулся, и Киний подумал, не перехитрили ли его.

— Хорошо. Аякса убьет перспектива остаться. А я никогда не видел войну на суше. Она кажется безопаснее морской.

Киний не понял, шутка ли это. С Никомедом никогда ничего нельзя было знать. В дверях, среди толпы прихлебателей, они пожали друг другу руки, и он пошел в казарму.

На третий день отряд Никомеда с большей поклажей и большим числом рабов, чем в двух предыдущих отрядах вместе взятых, выступил. Однако из всех четырех отрядов конницы этот был самым вымуштрованным. Киний с тяжелым сердцем смотрел, как они уходят: ему тоже хотелось уйти, но он должен был завершить дела с союзниками.

Филокл, Мемнон и Клит стояли с ним рядом, пока через ворота не прошли последние запасные лошади и тележки, запряженные мулами.

Мемнон по-прежнему казался на четыре ладони выше. Он повернулся к Кинию, отдал воинское приветствие — без тени сарказма — и сказал:

— С твоего разрешения, через час я вывожу своих парней.

Киний ответил приветствием — прижатой к груди ладонью.

— Мемнон, тебе не нужно мое разрешение, чтобы обучать гоплитов.

Мемнон улыбнулся.

— Я знаю. Да помогут тебе боги, если ты думал иначе. — Он показал на длинные ряды людей, ожидающих на улицах города. — Но для них это славная забава.

Филокл согласился.

— Теми, кто повинуется, повелевают, — сказал он.

Мемнон показал на него.

— Точно. Это я и имел в виду. Сократ?

Филокл покачал головой.

— Ликург Спартанский.

Мемнон ушел, продолжая смеяться.

Мемнон нашел в гоплитах Пантикапея много достойного восхищения, их фалангу он счел замечательной, а их отборная молодежь — двести атлетов в превосходной форме, эпилекты[78], — заставила его улыбнуться.

— Конечно, их военачальники — напыщенные ослы, — процедил он сквозь щербатые зубы.

Таким же оказался их гиппарх, высокий, худой, очень молодой человек с кислым лицом и широким лбом — обычно признаком мощного интеллекта.

— Мои войска всегда будут оставаться исключительно под моей командой, — объявил он. — Ты можешь передавать мне приказы, и я, если сочту их правильными, сам доведу их до своих людей. Мы свободные граждане, а не наемники. Я много слышал о тебе — будто ты заставляешь граждан Ольвии самих чистить своих лошадей, например. Эти глупости моих людей не касаются.

По предварительному обмену письмами Киний ожидал чего-то подобного.

— Конечно, я все буду обсуждать с тобой. Могу я устроить смотр твоим людям?

Гиппарх союзников — его звали Герон — криво улыбнулся.

— Ты можешь посмотреть на них. Устраивать смотр могу только я. Только я обращаюсь к ним. Надеюсь, я ясно выразился.

Киний сразу распознал в нем человека, которому здравый смысл заменяет ум, а страх поражения внушает отстраненное высокомерие. Такое часто встречается в небольших войсках. Киний с самого начала понял, как ему повезло с Никомедом и Клитом, — и Герон был тому доказательством.

Киний кивнул. Он нисколько не сердился, годы знакомства с заносчивостью македонских военачальников приучили его к таким вещам. Он равнодушно повернул лошадь и двинулся вдоль строя пантикапейских гиппеев.

Снаряжение гиппеев Пантикапея устарело на полстолетия. Как и гоплиты Ольвии, они пользовались тем, что досталось им от дедов: легкие льняные панцири или вообще никакой брони, маленькие лошади, легкие копья. Большинство всадников страдали лишним весом, и не менее дюжины сидели слишком близко к заду лошади — в Афине такую посадку называли «креслом»: всаднику так удобнее, зато лошади тяжелее.

Киний заметил седла, но не заметил попон. Вдобавок в отряде численностью всего в семьдесят всадников обнаружилось поразительное разнообразие лошадей.

Он улыбнулся: если бы ему пришлось осматривать гиппеев Ольвии год назад, он увидел бы то же самое. Натянув поводья, он обернулся к Герону.

— Мы вас подучим. Вам придется заняться своими доспехами, оружием и сбруей ваших коней. С тобой я буду обращаться, как с одним из своих отрядных — если ты это заслужишь. — Он подъехал ближе к Герону. — Я много лет участвую в сражениях конницы. Нынешняя кампания будет трудной. Слушайся меня — и сохранишь жизнь большинству своих людей. Пойдешь своей дорогой — ты мне не нужен.

Герон несколько секунд смотрел прямо перед собой.

— Я посоветуюсь со своими людьми, — сдержанно ответил он.

Киний кивнул.

— Тогда поживей.

Киний послал раба к Клиту, а сам провел отвратительные полчаса с конницей союзников. Он отдавал приказы, всадники принимали их мрачно или проявляли полное невежество. Их гиперет — Дион — слушался охотно. А Герон удалился — вначале отъехал на край песка, а потом к воротам.

Появился Клит во главе своего конного отряда: был день, отведенный для учений остающейся в городе конницы. Отряд въехал на ипподром, который казался пустым по сравнению с днями сбора, но эти пятьдесят всадников разительно отличались от пантикапейцев.

— Слава богам! — сказал Киний, чувствуя нечто среднее между досадой и гневом. Такую работу у него всегда выполнял Никий. Киний показал на конницу союзников. — Можешь подучить их? За две недели?

— Но ведь ты быстрее — и лучше — подготовишь их в лагере. — Клит огляделся. — А где Герон? Ты его убил?

— Нет. Он не трус. Просто очень невежествен.

Клит покачал головой.

— Он сын моего давнего конкурента. Отец его изнежил. Он чересчур мягок.

Киний пожал печами.

— Я тоже. Иногда. Послушай: им нужны доспехи и крупные лошади, как у нас. Ты здесь все это сможешь раздобыть — я нет. В лагере я пересажу их на других коней, но доспехи должны быть отсюда.

Клит почесал подбородок.

— А кто заплатит?

Киний улыбнулся.

— Позволь догадаться. Этот тощий — Герон — богат?

Клит рассмеялся.

— Как Крез.

Киний покачал головой.

— Хотел бы я, чтобы все мои сложности решались так же легко. Скажи ему, я оставлю его гиппархом — даже извинюсь, — если он заплатит. В противном случае отправь его домой и назначь другого. Диас кажется достаточно опытным.

Клит кивнул.

— Дион. Диас — это трубач. Да, он подходит. Ему не хватает только благородства рождения.

Он помахал своему другу Патроклу, и тот подъехал. В седле он выглядел на десять лет моложе.

— Что случилось?

Клит показал на людей из Пантикапея.

— Я знал, что, когда нас оставили в городе, мы слишком легко отделались. Теперь нам придется учить их.

Патрокл презрительно, как ветеран новичков-любителей, осмотрел всадников. Это заставило Киния улыбнуться.

— Попробуем, — сказал Патрокл.

До отъезда Киний еще только раз встретился с архонтом. Архонт упорно дурачился, передразнивая по очереди то македонцев, то Киния. Он был пьян. Киния он обвинил в том, что тот хочет захватить город, и заставил поклясться, что Киний будет его защищать. Потом потребовал, чтобы Киний поклялся, что не будет свергать архонта.

Киний поклялся.

И со временем получил разрешение удалиться.

— Ты не можешь быть таким наивным, — сказал Филокл, услышав эту историю. Они наконец выехали — вдвоем, с Ателием в роли лазутчика.

— Он был жалок, — сказал Киний.

Филокл покачал головой.

— Обрати внимание, как он заставил тебя обороняться. Заставил поклясться. А сам не клялся.

Киний целую стадию ехал молча. Потом покачал головой.

— Ты прав.

— Конечно, — согласился Филокл. Он улыбнулся. — Тем не менее ты не смог наделать бед. Возможно, ты выиграл еще пару недель доверия. Мои люди в крепости говорят, что он боится убийцы — персидские дворы кишат ими.

Киний снова какое-то время ехал молча, потом сказал:

— Я боюсь архонта и боюсь за него.

— Он бесполезен, склонен к самоуничижению и предаст нас. Ты готов к этому? — спросил Филокл.

— У нас есть войско. Давай побьем Зоприона. Об архонте будем тревожиться потом. Разве ты советуешь другое?

Киний отпил воды. Осмотрел травяное море. Где-то там, за изгибом Эвксина, движется Зоприон — в сорока или пятидесяти днях отсюда.

Только представить себе — каждый день, в который он сдерживает Зоприона, это еще один день жизни. Почти забавно.

— А Медея знает? — спросил Филокл.

— Что? — переспросил Киний, оторванный от размышлений.

— Госпожа Страянка. Мы зовем ее Медеей. Она знает про твой сон?

Киний помотал головой.

— Я считал, это ты придумал. Ты ведь ходил к золотых дел мастеру?

Филокл улыбнулся.

— Я ни при чем.

— Ах вы мерзавцы! Нет, она не знает. По крайней мере я ей не говорил. — Киний посмотрел на горизонт. Ему очень хотелось к ней — ехать день и ночь, пока не доберется до лагеря. Боги, какое зрелое поведение для полководца! Он протянул руку к меху с водой и сказал: — Кам Бакка и царь запретили нам… быть вместе.

Филокл в явном смущении отвернулся.

— Знаю.

— Знаешь?

Киний поперхнулся.

— Это обсуждали, — сказал Филокл. Он поерзал, его движения выражали крайнее замешательство. — Со мной советовались.

— Арес и Афродита! — воскликнул Киний.

Филокл повесил голову.

— Ты ни на кого больше не глядишь. — Он смотрел на равнину. — Она отказалась говорить с тобой. Царь изнемогает от любви к ней. Вы втроем… — Он вздохнул. — Вы втроем своей любовью угрожаете войне.

С трезвостью человека, которому осталось жить сорок дней, Киний не поддался гневу.

— Возможно, ты прав.

Филокл посмотрел на него, выискивая признаки гнева.

— Ты это понимаешь?

— Вероятно. Солон[79], помнится, однажды сочинил стихи — я их не прочту наизусть, но там говорилось, что он считал себя правым, а все остальные граждане города ошибались. — Киний улыбнулся. — Ты, Никий, Кам Бакка — едва ли вы все ошибаетесь. — Его улыбка стала шире. — Даже сейчас мне хочется вонзить пятки в бока лошади и скакать к ней в лагерь. Всего стадий назад я думал об этом.

Филокл улыбнулся.

— Ее острие засело глубоко. Теперь я понимаю, почему — она больше любой другой женщины варваров похожа на спартанку. — Он взял мех с водой. — Это эрос или агапе?[80] Ты спал с ней?

— Ты похож на прыщавого подростка, который расспрашивает о первой победе.

— Нет, я философ, который хочет разобраться в происходящем.

— Вот уж действительно, «девушка в золотых сандалиях ударила меня сочной гроздью винограда любви», — припомнил Киний афинскую песню времен своей молодости. — А когда двум командующим конницей найти время и уединение, чтобы заняться любовью? — Он левой рукой погладил рукоять нового меча. — Пусть даже она меня хочет. Если б она не прислала меч, я бы решил, что отвратителен ей. Но все равно — возможно, это просто дар гостю.

Филокл улыбнулся.

— Возможно. — Он посмотрел в сторону. — Спартанцы во время походов отлично справляются с такими вещами. Даже спартиаты.

— Ба, да вы там все мужчины. Просто берете того, с кем укрываетесь одним плащом.

Киний приподнял бровь.

Спартанец ответил:

— А твоя амазонка женщина? Я хочу сказать, помимо строения тела. Она не больше женщина, чем Кам Бакка — мужчина.

Киний почувствовал, как жарко вспыхнуло его лицо.

— Думаю, она женщина, — сказал он.

— Собираешься поселиться с ней на верхнем этаже собственного дома[81] и растить детей? — спросил Филокл. — Судя по тому, что я видел у саков, я лучше понимаю Медею. Рождена для свободы — такой женщине жизнь в Фивах все равно что рабство. Жестокие Руки. Ты знаешь, что ее так называют?

— Это название клана, — ответил Киний.

— Она отсекает своим жертвам головы — и без удара милосердия. — Филокл повесил мех с водой. — Я не против Страянки. Я только хочу, чтобы ты понял: она никогда не станет женой — греческой женой.

— А нужна ли мне греческая жена? — спросил Киний.

— Может, и нет, — сказал Филокл. — Но если ты передумаешь, она может стать жестоким врагом. Настоящая Медея.

Киний отвернулся, помахал Ателию и подавился — смехом и слезами:

— К счастью, к тому времени я буду мертв.

Едва показался лагерь союзников, Киний остановил лошадь и стал смотреть. За рекой, насколько хватал глаз, от невысокого холма севернее брода до большой излучины на юге — всюду темнели табуны лошадей. Он поступил так, как учил его учитель. Сделал глубокий вдох, послал лошадь вперед и мысленно разделил все пространство на квадраты. Определил приблизительный размер одного квадрата и принялся считать лошадей в нем, получил ответ и умножил его на примерное число квадратов; он считал на ходу и, когда его лошадь уже взбивала ногами воду брода, покачал головой — он получил невероятное число.

Ателий провел их к кибитке царя. Хозяйство царя, его личный «клан», располагалось в лагере на холме к северу от брода; здесь кольцом, словно крепость, стояли пятьдесят тяжелых повозок. Возок царя был в центре. Под холмом паслись в разнородном смешении стада лошадей, коз и быков.

Киний поздоровался с Матраксом, стоявшим среди знатных саков. Матракс быстро заговорил — слишком быстро, чтобы Киний его понял, хотя теперь он достаточно знал сакский язык, чтобы понять: набег прошел успешно.

— Переправа уничтожена, — перевел Ателий. — Лодки сожжены, город сожжен. Все лошади целы.

Киний поморщился. Несмотря на то, что прошлым летом в Антифилии нелюбезно обошлись с его колонной, он не ожидал, что весь город будет принесен в жертву войне.

Матракс улыбнулся. Он что-то сказал, и Киний уловил в его фразе только «детское дерьмо».

Ателий сказал:

— Господин говорит: «Я жег города, когда ты был еще ребенком».

Киний нахмурился: он догадывался, что на самом деле сказал сак; Матракс в ответ улыбнулся ему.

Филокл у него за спиной хмыкнул.

— Тиран поднимает голову.

Спешиваясь, Киний оглянулся.

— Тиран?

Спартанец спешился и потер икры.

— Разве я не говорил это десятки раз? Война — вот самый страшный тиран, сколько бы ты ему ни жертвовал, это ведет только к новым требованиям. Сколько человек погибло в Антифилии?

Киний вздохнул.

— Это война.

Филокл кивнул.

— Да. Война. Причем только начало.

Киний рассмешил царя вопросом, все ли собрались здесь.

— В лучшем случае десятая часть моей силы. У меня тоже есть вожди посильнее и послабее. Своя Ольвия и свой Пантикапей, если хочешь.

Киний показал на равнину под холмом.

— Я насчитал не меньше десяти тысяч лошадей.

Сатракс кивнул.

— Не меньше. Это царские табуны. Я не самый великий из сакских царей, но и не самый малый. И табуны кланов Стоящей Лошади, Терпеливых Волков и Человека Под Деревом. — Он посмотрел на равнину. — К середине лета мы съедим всю траву отсюда до храма речного бога выше по течению и должны будем откочевать. — Он пожал плечами. — Но к тому времени начнет поступать зерно.

Киний покачал головой.

— Сколько лошадей!

— Киний, — сказал царь, — бедный сак, который плохо охотится и не снискал славу воина, владеет четырьмя лошадьми. То же самое — бедная женщина. Тот, у кого меньше четырех лошадей, не уживается в клане, потому что не может наравне со всеми охотиться или передвигаться. У богатого воина сто лошадей. У царя — тысяча.

Киний, которому принадлежало четыре лошади, присвистнул.

Царь повернулся к Ателию.

— А ты? Сколько у тебя лошадей?

Ателий с явной гордостью ответил:

— Со мной шесть лошадей, и еще две остались в конюшне в Ольвии. Я заберу еще больше лошадей у македонцев и тогда женюсь.

Сатракс повернулся к Кинию.

— Когда ты с ним встретился, у него не было лошадей — я прав?

Киний улыбнулся Ателию.

— Я тебя понял.

Царь сказал:

— Ты для него хороший вождь. Теперь у него есть лошади. Жадные вожди забирают всю добычу себе. Хорошие заботятся, чтобы у каждого была доля.

Киний кивнул.

— У нас так же. Ты знаешь «Илиаду»?

— Слышал. Странная история — никогда не понимал, кто в ней должен мне понравиться. Ахилл кажется мне чудовищем. Но я тебя понимаю: вся «Илиада» о несправедливом распределении добычи.

Кинию, которого с детства учили видеть в Ахилле воплощение всех мужских достоинств, пришлось умолчать о своем восхищении им. Царь может показаться настоящим греком, хоть носит штаны и шапку-капюшон, но когда он на безупречном греческом высказывает такие мнения, сразу становится ясно, какой это в сущности чужак.

Царь заметил его смущение и рассмеялся.

— Я знаю — вы им восхищаетесь. Вы, греки, так много и часто сердитесь, что, возможно, Ахилл и есть ваш образец для подражания. Но к чему столько гнева? А теперь расскажи, что собирается делать ваш архонт.

— Он был само согласие, господин. Гоплиты выступят с новой луной. Диодор должен был объяснить, почему один отряд оставили.

— Он объяснил. А также выбрал для тебя место стоянки. Иди туда, поговорим позже.

Война сделала царя более властным. Киний заметил, что у него теперь более многочисленная свита и в окружении больше женщин. И гадал, что это может предвещать.

Диодор встретил его объятием и чашей вина.

— Надеюсь, тебе понравится наш лагерь, — сказал он.

Он занял отрог холма сразу к югу от царского стана; этот отрог, точно каменный полуостров, вдавался в глубокую реку севернее брода. Палатки ольвийских воинов стояли аккуратным квадратом, с линией для лошадей и еще одной — для костров, а за кострами темнел ряд ям — уборные. Словно из учебника — математическое упражнение, ставшее явью. Диодор показал на другой квадрат со стороной примерно в стадий, к северу от холма, обозначенный прочными кольями и почти без сакских лошадей.

— Это для гоплитов, когда они придут.

— Отлично, — похвалил Киний.

Он прошелся вдоль костров, здоровался с теми, кого знал, пожимал руки и купался в их радости от встречи с ним.

В центре лагеря стояла крытая повозка.

— Царь подарил тебе, — сказал Диодор.

От колес до толстых боковых досок повозка была выкрашена в синий цвет. Войлок крыши темно-синий, ярмо, рассчитанное на четырех быков, тоже синее. Сзади к войлочному клапану вели ступеньки.

Киний передал лошадь рабу и заглянул внутрь. Кибитка маленькая — в ширину чуть больше роста человека и вдвое длиннее. Внутри ложе, прикрепленное к стене и накрытое покрывалом — опять войлок с изображениями оленей, лошадей и грифонов, — и низкий стол. Пол устлан толстым слоем сакских ковров и подушек.

— Я позволил себе в первые ночи проверить крепость этого ложа, — сказал Диодор. Он улыбнулся. — Просто чтобы убедиться, как это.

— Ну и как?

— Отлично. Хочется тут и остаться. Клянусь богами, Киний, я рад, что ты приехал. Если когда-то мне казалось, что я легко заменю тебя, я ошибался. Тысячи кризисов ежедневно…

Его перебил Эвмен, пожав руку Кинию, он повернулся к Диодору.

— Нам сказали, что сегодня мы получим зерно для боевых коней. Где его получить?

Диодор обеими руками показал на Киния.

— Добро пожаловать на греческую Излучину, гиппарх, — сказал он. — Теперь ты начальник.

Он сделал вид, будто снимает с плеч и взваливает на плечи Киния огромную тяжесть, и Эвмен, Филокл и Ателий рассмеялись.

Киний улыбнулся.

— Диодор, где распределяют зерно?

— Понятия не имею, — ответил тот.

— Так иди узнай, — все с той же улыбкой сказал Киний.

Диодор покачал головой.

— Почему я сам не додумался?

Первая неделя Киния в лагере на Большой Излучине стала непрерывным унижением. Его люди, почти достигшие совершенства благодаря непрерывным зимним занятиям и продолжавшие напряженно упражняться в лагере, были не хуже любого когда-либо существовавшего отряда греческой конницы. Саки оказывались неизмеримо лучше.

Киний видел саков в состязаниях, видел, как они стремительно несутся по равнине, стреляя для удовольствия. Но он никогда не видел, чтобы сотня воинов вместе с лежащими рядом лошадьми оставалась совершенно невидимой, пока вожак не свистнет в костяной свисток: не успеет свист стихнуть, а все сто воинов уже подняли своих лошадей и сидят в седлах. Это был лишь один из приемов, которыми пользовались саки, богоравные наездники, и Киний теперь прекрасно понимал, почему поэты древности считали их кентаврами.

На второй день вернулась с охоты Страянка с десятком воинов. Она холодно взглянула на него и предложила состязание в метании копий.

— Я готовилась, — сказала она по-гречески.

Он выступил почти так же хорошо, как в первый раз, поразив мишени-щиты пятью из шести копий; последнее копье прошло на ладонь выше. Страянка проскакала расстояние до целей быстрее и ни разу не промахнулась. Глаза ее сверкали, когда она сошла с кобылы.

— Вот так! — сказала она.

«Я пять лет упражнялся, чтобы так метать», — подумал Киний. Но он скрыл разочарование и поздравил ее.

Она улыбнулась.

— Проигравший должен одарить победителя, — заявила она.

Киний отправился к своей повозке и вернулся со своим первым мечом, добычей из Экбатаны, клинок которого починил. И протянул меч ей.

Ателий заговорил, Страянка ответила. Они перебросились несколькими фразами, пока Страянка вертела оружие в руках.

— Ты делаешь дары, как вождь, — сказала она по-гречески, — как царь. Я видела тебя во сне, Киниакс.

— А я тебя. Я ношу твой дар, — сказал Киний, и ее глаза устремились к рукояти его меча.

— Хорошо! — сказала она.

Махнула плетью своим спутникам, те сели верхом и, крича и стреляя, поскакали по траве.

— Милая женушка! — сказал Филокл.

— Почему мне никогда не приходило в голову, ухаживая, дарить мечи? — спросил в пространство Никомед.

— Вам что, нечем заняться? — полюбопытствовал Киний.

На четвертый день в лагерь прибыл клан Черной Лошади — тысяча воинов в доспехах и восемь тысяч лошадей. Киний впервые увидел знатных скифов в военном облачении.

Первые сто воинов — свита вождя — были в кольчугах от плеч до колен, в тяжелых кожаных плащах с бронзовыми и железными пластинами, нашитыми внахлест, как чешуя или черепица. У самых богатых такие же доспехи прикрывали грудь коней; на головах греческие шлемы, закрывающие все лицо, с огромными султанами.

Каждый из этой сотни ехал на вороном коне. Они были великолепны: и вооружение, и лошади не хуже, чем у лучших персидских всадников. У каждого в горите лук, тяжелое копье и пара легких копий.

Никий, стоя рядом с Кинием, горько сказал:

— Во имя Аида, а мы-то им зачем?

Страянка с нетерпением ждала, когда с родных пастбищ на западе прибудут остальные воины ее клана Жестокие Руки. Они запаздывали, и каждым день опоздания шел в ущерб ее достоинству. Так говорила ее свита, то же говорил и Ателий.

Они прибыли на шестой день после приезда Киния и выглядели не очень хорошо — табуны были не меньше, чем у других кланов, но всадники казались усталыми, и за ними тянулся обоз: повозки с ранеными и женщинами.

Страянка час разговаривала со своими людьми, а затем царь созвал всех вождей в свой лагерь.

— Зоприон послал гетов жечь синдов, — сказала Страянка. — Моим людям пришлось защищать их в тяжелом бою, и мой танист[82] решил прийти сюда на встречу и не сражаться в одиночку.

Царь мрачно кивнул.

— Кайракс хороший человек. Но твои люди устали, и у вас много раненых.

Страянка нахмурилась.

— Мы можем сегодня же вечером отправиться назад.

Матракс покачал головой.

— Если бы твои люди вовремя явились на сбор, мы бы ничего не узнали, — сказал он. — Они приняли удар на себя, а твои земледельцы платят кровью и огнем — но мы предупреждены.

Эвмен наскоро переводил речи Матракса, а Киний после недели, проведенной в лагере, и своих снов о дереве понимал их еще до перевода.

Языковая преграда в войске разрушалась — медленно.

— Мы должны нанести ответный удар, — сказала Страянка.

Все саки поддерживали ее, даже царь. Киний дал им возможность выговориться, потом вмешался.

— Зоприон с помощью гетов хочет оценить вашу силу и проверить — если ему повезет, и он вас одурачит, — можно ли запугать вас настолько, что вы для защиты своих земледельцев разделите войско на части.

— Проклятые геты, — сказал Ателий, и эти его слова не потребовали перевода.

— Поистине проклятые, — согласился Киний. Он старался не смотреть в глаза Страянке. — Они знают, где найти ваших крестьян. Знают, как охотиться на вас, — да? И если их послал Зоприон, они разъедутся широкой дугой на север — вероятно, все их силы — и доберутся до стен вашего города. А многие ли из ваших вождей остались защищать его и не поехали сюда на сбор? Кроме того. Зоприону не нужно кормить гетов, они же прикрывают его войско от ваших набегов. — Киний помолчал. — Умная стратегия.

Киний также знал, что это стратегия человека, которому известны все планы саков — от Клеомена. В животе у него заурчало.

Сатракс потер виски.

— Почему мы не предвидели это? — спросил он у Кам Бакки.

Та покачала головой.

— Ты знаешь, что открывается меньше, чем остается скрытым.

— Хорошо, — сказал царь. — Так что же делать?

Матракс и Страянка заговорили одновременно. И сказали одно и то же:

— Сражаться.

— Ты не согласен? — спросил царь у Киния.

Киний помолчал, собираясь с мыслями. Он помнил слова Кам Бакки, и из них у него родилась мысль.

— Согласен, — сказал он. — Будем сражаться. — Он глубоко вздохнул. — Если действовать быстро и решительно, итог даст нам вернуться к первоначальному замыслу — при этом с преимуществом. Зоприон храбр — но тоже мог допустить ошибку.

И он быстро заговорил, объясняя свою мысль.

— Ммм, — произнес Матракс.

— Ему понравилось, — сказал Ателий.

Замысел Киния победил. Но Кинию не понравились колебания царя и его частый обмен взглядами со Страянкой. На протяжении следующих десяти дней у него было много возможностей задуматься о том, что это могло означать.

Часть IV

Облако праха

Пешие пеших разят, предающихся бегству неволей,

Конные конных (от них заклубилося облако праха

С поля, взвиваясь ногами гремящих копытами коней),

Медью друг друга сражают…

Гомер. Илиада. Песнь одиннадцатая (пер. Н. Гнедича)

— Боевые кони! — кричал Киний, галопом спускаясь с холма, на который только что поднялся. Трое его лазутчиков из клана Жестокие Руки остались на вершине и глядели вниз, на деревню из шести бревенчатых домов. Четыре из них пылали. Другие два еще держались.

Кинию не нужны были лазутчики, чтобы найти гетов. Это была земля Страянки, восемьсот стадиев к северу и западу от Большой Излучины. Геты предавали ее огню, медленно продвигаясь на восток; их продвижение отмечали погребальные костры сотни деревень.

Услышав крик Киния, колонна начала менять лошадей. Большинство всадников были уже в доспехах. Они два дня провели рядом с противником, но до сих пор ехали осторожно, скрытно.

Киний остановился возле Никия, Левкона и Никомеда во главе колонны. Он вытянул руку ладонью вверх и быстро заговорил: в его сознании четко вырисовывались город, река и окружающая местность.

— Левкон, веди свой отряд на юг вокруг утеса. Скачи, как на Пегасе; доберись до города с востока и поворачивай на север. — Пальцем правой руки он чертил на ладони. — Вот здесь деревня, здесь — наш утес. Мой большой палец — река. Видишь? — Он показал место, куда должен был направиться Левкон. — Ты отрежешь им путь к отступлению. Мы ударим по их главным силам. Пусть несколько человек уйдут — на север. Понятно? Левкон, это зависит от тебя.

Левкон закрыл глаза.

— Я… думаю, я понял.

Он сомневался. И не понял.

Но Кинию не понаслышке были знакомы страхи военачальника-новичка: заблужусь, не знаю местности, не смогу найти деревню, излишне промедлю…

Он наклонился вперед.

— Поезжай на вершину, спешься там, где стоят лошади саков, и быстро осмотрись. Никомед, отправляйся с ним. Побыстрей, и чтоб вас не заметили. Идите!

Они ушли словно навсегда. Стоя на холме, Киний видел, как прямо на улице насилуют женщину. Неопытность его людей может стоить этой женщине жизни.

Киний принес ее — незнакомую женщину — в жертву, чтобы его командиры усвоили свои роли. Что, в свою очередь, могло спасти многие жизни.

— Зевс, они не спешат, — сказал он.

Никий ничего не ответил: он знал такое настроение начальника и занялся проверкой колонны. Киний решил присоединиться к нему. Он проехал вдоль рядов. Большинство всадников нервничали.

— Пусть работают ваши лошади, — слышал он наставления Никия молодым воинам Левкона.

— Это как на охоте. Ставьте копье и поезжайте, — сказал сам Киний людям за Эвменом.

Даже Эвмен побледнел.

С вершины торопливо спускались Никомед и Левкон. Киний встретил их в голове колонны.

— Видели? — спросил он.

Левкон был бледнее Эвмена.

— Я… думаю, да. На юг вокруг утеса вот здесь, потом по берегу реки под любым прикрытием, какое найдется, потом назад к городу, чтобы отрезать им путь к отступлению и ослабить сопротивление.

Киний положил руку на плечо молодому человеку.

— Ты все понял верно. — Ему хотелось побыстрее отдать приказ «Вперед!», но он потратил еще немного времени, чтобы сказать: — Однако не все так просто. Может встретиться оросительная канава или другое препятствие, которое замедлит ваше продвижение. У гетов в той стороне могут оказаться лазутчики. — Он пожал плечами, несмотря на тяжесть доспехов. — С этой минуты поступай, как сочтешь нужным. Все будет в порядке.

Если его слова и подействовали, сам Киний этого не заметил. Левкон, казалось, почти оцепенел.

— Пора в путь, Левкон, — резко сказал Киний.

Левкон приложил руку к груди в воинском приветствии и махнул Эвмену. Первый отряд шагом тронулся с места, старшие по возрасту воины из отряда Никомеда подбадривали молодежь — иногда отцы успокаивали сыновей.

— Первая битва, — сказал Киний. У самого него нервы тоже не железные.

— Они не так уж плохи — для сынков богатеев, — отозвался Никий. Он ковырял в зубах жестким стебельком травы. — Им нужна речь — что-нибудь о богах и родном городе.

— Нет, не нужна, — сказал Киний.

Он шагом пустил лошадь вверх по склону. Никий ехал с ним рядом, Никомед — чуть позади.

— Подержи лошадей, — сказал он Никию.

Последние несколько шагов до вершины они с Никомедом проползли на животе. Саки ветвями кустарника прикрывали свое убежище.

С вершины Киний мог видеть на десять стадиев во всех направлениях. Геты сглупили, не поставив тут стражу, но ведь они варвары и считают, что вправе свободно грабить беззащитную землю.

На юге по узкому ущелью длинной сине-золотой гусеницей двигалась колонна Левкона строем по двое. Всадники продвигались довольно быстро.

Напряжение Киния усилилось: он понял, насколько точно нужно было все рассчитать.

Геты на улицах собирались вломиться в последние два дома. Посреди улицы неподвижно лежало обнаженное тело женщины.

Гетов было сотни две, ну, может быть, на дюжину больше или меньше. Большинство сосредоточились в деревне — грабили захваченные дома или готовились захватить последние. Несколько человек гнали на север коз. Еще десяток двигался на юг.

— Черт возьми! — сказал Киний. Он вскочил и побежал к лошади, Никомед с трудом поспевал за ним.

— Они в любой миг могут увидеть Левкона. Нам пора выступать.

Никомед, не понимая, посмотрел на него, но в седло вскочил ловко, привычно. Никий встал и поднял бровь.

Киний добрался до головы колонны и показал направо.

— Колонной, пока не обогнем холм. Выстроимся в линию, как только окажемся в поле. Прямо по городу. Убивайте всех, кто попадется на пути, и держите строй, даже если придется обходить здания. Это не то, что упражнения. И, господа, — если ничто иное не поможет, убивайте каждого встречного гета. Геты — те, у кого татуировки.

Никто не рассмеялся. Ветераны рассмеялись бы.

— Шагом, — приказал Киний. Никий держал трубу в руках, но к губам не подносил. Внезапное нападение все еще возможно.

Никомед сказал:

— Не понимаю.

Киний развернул лошадь.

— Быстрым шагом! — крикнул он. А Никомеду сказал: — Эти геты к югу от деревни — они заметят Левкона и позовут своих друзей. Бой теперь развернется ниже по реке; если мы не поторопимся, многие молодые расстанутся с жизнью.

Никомед покачал головой.

— Ты это видишь?

Киний почти всю свою жизнь воина был не в состоянии объяснить, как видит сразу всю картину битвы.

— Да, — сказал он.

Голова колонны обогнула холм, и впереди показалась деревня.

— Построиться в линию! — приказал Киний.

Вот когда сказались зимние упражнения. Несмотря на страх, все быстро выполнили приказ, и даже изгородь, оказавшаяся на пути, не задержала всадников — крайние ряды чуть отстали, но строй двигался вперед, сохраняя боевой порядок.

— Аякс, возьми последние четыре ряда и держи их в резерве. Двигайся по направлению главного наступления.

Киний махнул ему, и Аякс отъединился от строя и поскакал обратно.

Киний взял в свободную руку копье и поднял его: пусть неопытные всадники увидят, что пора готовиться.

Никомед тоже держал в руке копье. Он словно постарел, лицо у него было напряженное.

— Они все еще нас не увидели, — сказал Киний. — Но это ненадолго, а я хочу, чтобы они забыли о Левконе.

Никомед пожал плечами.

— Ты распоряжаешься моим отрядом, — сказал он без горечи. — Я только воин. Приказывай.

Киний почувствовал смутную вину за то, что перехватил руководство, — но он ведь хочет успеха. Бодрость духа и будущее его войска зависит от этой битвы. Победа прибавит уверенности. Поражение уничтожит ее.

На окраине города показался всадник в красном плаще, он повернулся и закричал.

До него стадий.

— В атаку? — спросил Никомед. Ему пришлось кричать, чтобы его услышали.

— Еще слишком далеко, — ответил Никий. — В первые несколько раз все кажется ближе, чем на самом деле.

Киний пустил ветры, у него задрожали руки. Человек в красном плаще показывал на них, к нему присоединялись другие. Киний успел удивиться тому, как тот, кому суждено умереть несколько недель спустя на другой реке, может бояться смерти здесь, но потом заставил себя повернуть голову, посмотреть на север и на юг, убеждаясь, что он не направляется прямо в западню.

— Пора! — сказал он Никию.

Труба Никия взметнулась, ослепительно сверкнув на солнце; Никий поднес ее к губам и сыграл длинный сигнал.

Никомед запел:

Приди, Аполлон, приди, не медли!

Позволь нам увидеть твою Славу!

Мы молимся тебе, Повелитель Света,

Пошли своим слугам победу!

На третьем слове отряд излил свой страх в песне, и пеан поднялся к небу, как дым исчезнувших городов, и гром копыт прозвучал, как прилив мщения, несущийся с востока.

Киний наклонился вперед, к холке серого жеребца, и всадил пятки в его бока, гоня лошадь во весь опор; правой рукой он метнул копье в красный плащ — метнул намеренно высоко, острие ударило человеку в рог, и голова гета словно раскрылась. Киний пронесся мимо, рванул тяжелое копье, как серп, расширяя рану; рядом Никий убил своего противника, и внезапно они оказались на улицах деревни. Несколько пеших гетов умерли у стен, или заколотые лежали в уличной грязи, или были затоптаны сотней копыт, и тут весь строй ворвался в деревню. Никомед провел отряд вокруг города и наступал, сохраняя полный порядок. К северу царил хаос — схватка у амбара, стычки у изгороди. И ни одного военачальника.

— Аякс! — крикнул Киний. — Разберись!

Он мечом указал на схватку у амбара. Где его хорошее копье? Почему у него обнажен меч?

С половиной отряда он двинулся по улице в сторону реки, откуда доносились звуки боя.

— Цепью! — крикнул он.

Киний не замедлял галоп, а всадники двигались за ним, как опытные, бывалые воины, держа строй и занимая места отсутствующих. Его лошадь устала, почти выбилась из сил, а с остальными было еще хуже. Поздно что-либо предпринимать. Он показал строю туда, где, как он считал, идет бой — сразу за невысокой грядой, преграждающей путь к реке, — дал жеребцу сделать несколько шагов, чтобы строй выровнялся, и поднял меч. Никий поднес к губам трубу, прогремел сигнал — и они перевалили через гряду, прямо в тыл гетам, не строю, а кучкам людей, обращенных лицами к наступающим всадникам Левкона.

Копья у Киния не было. Он ринулся прямо на одну из групп, орудуя своим египетским мечом. Его лошадь встала на дыбы, шарахнувшись от трупа, стукнула копытами. Удар по наспинной пластине, и правую руку у плеча обожгло, словно огнем; Киний не раздумывая ударил назад и почувствовал, что клинок вошел в плоть; цель он увидел уже после того, как начисто отрубил врагу кисть выше запястья. Лошадь Киния снова заплясала, он изо всех сил ударил назад и отсек противнику голову, да так, что та взлетела на несколько пядей вверх, прежде чем упасть; из перерубленных руки и шеи била кровь. Обезглавленное тело свалилось с обезумевшей от ужаса лошади; Киний развернул на месте свою лошадь в поисках нового противника. Он увидел Эвмена, сцепившегося с гетским воином; у него на глазах оба упали с коней. Эвмен оказался сверху, у его противника от удара воздух вырвался из легких, Эвмен нащупал камень и разбил гету голову.

В нескольких шагах убивал Никомед: старательно, аккуратно, как кошка; его копье впивалось в лица и шеи. Он сражался, как гоплит, севший на лошадь, — Киний никогда не видел, чтобы копьем пользовались как шестисаженным мечом.

Сразу за последней кучкой варваров, продолжающих сопротивляться, Киний увидел Левкона. Тот не вступал в схватку и удерживал несколько резервных рядов от участия в бойне. Геты были разбиты, они в панике пытались спастись, но бойцы из Ольвии не знали пощады: к месту схватки они ехали через деревню и теперь были очень злы. Свежие войска в первом бою — но весь их страх исчез при виде побитого врага.

— Я подумал, надо уберечь несколько человек, — крикнул Левкон.

— Правильно, — отозвался Киний; его жеребец остановился, медленно начал падать и издох.

Геты были захвачены врасплох и во всех стычках отбивались беспорядочно, поэтому единственной потерей ольвийцев оказался персидский жеребец. К тому времени как сопротивление гетов прекратилось, их было убито свыше ста и ольвийцы по приказу Никия добивали тяжело раненных варваров. Лишь несколько гетов погибли в бою — большинство их перебили, когда они в панике бежали и их остановила разлившаяся река. Еще многие утонули, пытаясь спастись вплавь.

— Наше передвижение не позволяет брать пленных. И ни один воин, который хоть чего-то стоит, не оставит врага умирать так, — сказал Киний отряду разгоряченных ольвийцев. Их гнев постепенно остывал. Теперь можно было проявить милосердие. — Если они могут идти, пусть уходят.

— А что делать с этими мертвыми? — спросил Никий. — Наши богатые юнцы не хотят их хоронить.

— Но грабят их они охотно, — ответил Киний.

Даже самые романтичные, влюбленные в Ахилла молодые конники рубили павшим гетам пальцы с золотыми и серебряными кольцами.

— А как, по-твоему, они стали богатыми юнцами? — насмешливо спросил Никий.

— Оставь мертвых воронам, — сказал Киний. — Я хочу выступить как можно быстрей. Постарайся привести этого крестьянина-синда в чувство — и его, и его товарищей. — Он повернулся к Ателию, который пропустил битву, отправившись на разведку на север, но тем не менее сумел приобрести четыре новых лошади. — Ателий, приведи его в чувство. Им придется идти с нами.

— Колонна беженцев замедлит наше продвижение, — заметил Никий.

Киний мрачно улыбнулся.

— Этого я и хочу, — сказал он.

Ателий покачал головой.

— Мужчины останутся хоронить.

— Отведи меня к нему, — сказал Киний. Ему пришлось идти пешком — походная лошадь захромала, а боевой жеребец — лучший конь, какой у него когда-либо был, — пал. Никию он сказал: — Подбери мне лучшую лошадь из имеющихся… нет, пожалуй, две или три.

Никий покачал головой.

— Жаль серого негодяя. Я буду скучать по нему. Как по старому другу.

— Лучше лошадь, чем человек, — сказал Киний, но он три года берег серого жеребца, и серый негодяй отвечал тем же. Вслед за саком Киний прошел к кучке мужчин-синдов — крепко сложенных, приземистых, с широкими лицами и в большинстве рыжих. Они хоронили детей и женщину, над которой надругались и убили. Киний старался не смотреть на нее: он гадал, сумел бы он спасти ее, если бы сразу приказал напасть на деревню.

И все-таки он заставил себя посмотреть. Из обычной вежливости, конечно. Молодая. Умерла страшной смертью. Киний заставил себя вдохнуть и выдохнуть. Рядом женщина постарше, лет сорока, с длинными светлыми волосами, из горла еще торчит нож.

— Скажи им, что я беру их — всех — с собой, — жестом показал Киний.

Ателий заговорил с широкоплечим мужчиной, должно быть, кузнецом. Киний понял все, что он сказал.

Мужчина покачал головой и лопатой показал на ряд маленьких тел и светловолосую женщину.

Все мужчины-синды плакали.

Ателий повернулся к Кинию.

— Очень плохо. Когда дома загорелись, мать убила детей. Потом убила себя ножом — храбрая. А мужчины поклялись сражаться до смерти — и тут пришли мы. Жена и дети умерли. Мужчины хотят умереть.

— Афина, защити нас! — в ужасе сказал Киний. — Мать убила своих детей?

Ателий посмотрел на него, как на незнакомца.

— Ни один сак — ни с земли, ни высокий — не станет рабом. Мать храбрая. Очень храбрая.

Сак порылся в кармане своего пояса и извлек семена — такие же, как те, что Кам Бакка сжигала на жаровне. Семена он бросил в могилу и туда же бросил маленький красивый нож, который достал из обуви.

— Я чту ее храбрость.

Сердце Киния, казалось, вырвется из груди; ему почудилось, что он задыхается; глаза жгло. Он повернулся и прошел туда, где Эвмен и Аякс рассказывали друг другу о своих приключениях; за ними с улыбками наблюдали Никомед и Никий.

— Тридцать человек, в помощь жителям города копать могилы для павших — немедленно.

Голос Киния дрогнул, и он отвернулся, чтобы его военачальники не видели, как не по-мужски он себя ведет. Кинию не привыкать к такому, он видел немало мертвых детей, но на этот раз что-то потрясло его до дрожи.

Он думал о Медее, убившей своих детей в конце трагедии, и гадал, чего не знал сочинитель. Или о чем умолчал намеренно.

Ольвийцы, заметившие перемену в своем гиппархе, не ропща копали могилы. Через час женщины и дети были погребены. Мужчины набрали цветов, украсить могилы, а Киний бросил в яму застежку, и многие воины тоже; так могила матери наполнилась вещами, которые при жизни она считала бы сокровищем.

К тому времени как на последнюю детскую могилу был уложен последний цветок, Киний выслушал все, что Ателий мог рассказать о гетах на севере и западе. Когда колонна приготовилась выступить, у синдов были свои лошади и прочные повозки. У всех мужчин-синдов были сакские луки, и каждый шел с тяжелым топором в руках и обещанием смерти на лице.

— На северо-восток, как раз навстречу наступлению гетов, — сказал Киний.

Ателий мрачно улыбнулся.

Спустя три дня с Кинием шло уже сто беженцев-синдов: мужчин, женщин и детей, отчего колонна передвигалась со скоростью пешехода. А геты теперь знали о них. Трижды Киний нападал на их отряды. Трижды уничтожат. Теперь каждый в ольвийской колонне стал убийцей — в последнем городе им пришлось особенно тяжело, бои шли внутри домов.

С убийствами пришла и смерть. Погиб юный Кир, замечательно метавший копье, пал с ножом гета в шее, и Тео, с которым вел дела Никомед, лежал в тележке, кое-как дыша пробитым легким и ожидая смерти, и Софокл, чье презрение к законам войны так забавляло их во время первой поездки к сакам, получил удар мечом по руке и истек кровью, прежде чем товарищи сумели его спасти. Удача, хорошие доспехи и неупорядоченность действий врага сохранили жизнь остальным, но все были изнурены физически и душевно, а многие ранены — не смертельно, но раны отнимали силу и волю к победе.

Киний и Никий словно помешались на дисциплине. Не терпели ни малейшей небрежности. За одно утро Никий прибил двух молодых воинов. Киний гадал, что подумала бы Страянка — или что она стала бы делать.

Поэтому на четвертое утро под непрерывным мелким дождем шла молчаливая, мрачная колонна, усталые люди ехали на усталых лошадях, и люди и животные понурили головы.

Никий и Никомед ушли с лазутчиками: чтобы те не теряли бдительности, требовалось постоянное присутствие командиров. Киний ежечасно благословлял присутствие небольшого отряда саков. Они выполняли почти всю черную работу.

Рядом с молчащим Кинием ехали Аякс и Эвмен. Они время от времени поглядывали на него, но ничего не говорили.

В середине дня вернулся из разведки Ателий.

— Геты, чтоб их матерей…, собрались у нас в тылу, — сказал он. — Три больших отряда. Если встанем лагерем, к ночи увидим их.

Киний выругался и вытер дождь с лица.

— Не хочу упустить их и не хочу, чтобы на мой лагерь напали ночью, — сказал он. — Сколько их?

Ателий пожал плечами.

— Много-много. Десять рук, и десять рук, и десять рук, и десять рук в каждом отряде, а может, и больше. Слишком много, чтобы сражаться.

Киний кивнул и знаком подозвал лазутчика из клана Жестокие Руки. Как и Ателий, тот не казался усталым, угнетенным или несчастным, и Киний пожалел, что у него нет сотни таких ветеранов. Достоинство ольвийских всадников, которых он задействовал в этой части своего плана, сводило на нет то, как быстро они выдыхались. Они оправятся — и будут хорошими воинами, но лишь через несколько дней.

— Можешь найти царя? — спросил Киний.

Сак кивнул.

— Найди. Скажи: завтра, сразу как рассветет. Я еду к большому холму.

Сак повернул лошадь. Он поднес плеть ко лбу.

— Хороший вождь, — сказал он по-гречески.

Помахал Ателию, громко крикнул что-то остальным сакским всадникам и сразу пустил лошадь галопом.

Киний смотрел ему вслед и думал, приедет ли царь. Он перестал доверять царю. Возможно, «перестал» слишком сильно сказано, подумал Киний. Однако царь, несмотря на свою молодость, хочет получить Страянку. И когда Киний предложил своих людей в качестве приманки, он заметил, как на лице у царя что-то промелькнуло.

Остаток дня прошел ужасно. Киний гнал колонну вперед, напрягая всю волю, используя страх, который умел внушить, и силу. Он до смерти пугал женщин, вырывая у них из рук детей и бросая их в повозки, и стегал медлительных быков Страянкиной плетью.

К вечеру подошли к ручью. Во время первого похода Киний уже был здесь, и тогда ручей пересекли легко, но сейчас он разлился от дождей.

— Да защитит нас Афина, — мрачно сказал Киний.

Он подъехал к своим военачальникам.

— Обойдите своих людей. Всех ветеранов — ко мне.

— Ты ослабишь ряды, — сказал Никий.

— Не думаю, что люди в силах сражаться. Нам бы пережить следующий час…

Киний сквозь дождь смотрел на оставшийся позади последний холм, где, как он надеялся, лазутчики проверяли, нет ли погони.

Никий покачал головой.

— Не делай этого.

День полной власти имеет свою цену.

— Исполнять! — потребовал Киний.

Левкон покачал головой — угрюмо, но уверенно.

— Они будут сражаться, гиппарх. Просто нужно им что-нибудь сказать. Они испуганы. Клянусь яйцами Ареса, господин, я сам испуган. Я… я думал, нам предстоит отдых.

Киний сдержал гнев и обратился к Никию:

— Что думаешь, гиперет?

— Не выводи ветеранов. Поговори с ними, прояви к ним уважение, и они будут сражаться, как герои.

Киний потер подбородок, наблюдая за тем, как люди, погрузившись по пояс в воду, на веревках перетаскивают через ручей повозку.

— Думаешь, это поможет?

— Тебе ведь помогало — раз или два, — ответил Никий. — Выведи ветеранов, и остальные подумают, что ты им не доверяешь.

Киний улыбнулся — впервые за день.

— Попробую, — сказал он. — Труби «Построиться в линию».

Несмотря на усталость и дождь, всадники на усталых лошадях построились. Некоторые не поднимая головы.

Киний проехал перед строем.

— Я устал, — сказал он. — Поэтому совершенно уверен, что устали все. Я гнал вас, как атлет-наставник подгоняет учеников, и каждый день ваши силы иссякали. Но вот перед нами этот проклятый Аидом ручей, и я хочу просить вас о большем.

Он показал назад по следу.

— Там, в часе езды от нас, примерно две тысячи гетов. — Он повернул над головой плеть Страянки и показал мимо всадников. — В дневном переходе от нас царь саков. — Надеюсь. — Еще один бой, еще один день быстрого продвижения, и вы сможете отдохнуть. Вы на грани отчаяния, господа, — за три дня вы трижды сражались. Среди вас больше нет мальчиков. Теперь вы знаете, как выглядят звери. Любой мужчина, достойный своего отца, может в солнечный день на большом поле целый час удерживать свое место. Но, чтобы стать настоящими воинами, вы должны были узнавать это день за днем, в дождь, в пустыне, когда устали и тело болит, и когда обед стекает по вашим ногам, и когда у вас вообще нет еды. — Он снял шлем и подъехал ближе. — Мы можем перебраться через ручей и встретиться с царем — если у вас хватит духа.

Аякс поднял меч.

— Аполлон! — крикнул он.

Ответный крик не был оглушительным — но не был и безнадежным. Отряды трижды выкрикнули имя Аполлона.

Киний подозвал к себе военачальников.

— Пусть все спешатся и стоят возле лошадей. Пошлите самых младших в каждом отряде помогать передвигать повозки. Давайте приступим! — Сейчас он говорил не тем тоном, каким говорил весь день — как полководец, старший над опытными воинами. Он повернулся к Никию. — Ты был прав.

Никий пожал плечами.

— Бывает, — сказал он. Он смотрел, как юный Клио и еще двое молодых людей по пояс в ледяной воде поворачивают колеса повозки. — Они больше не похожи на юнцов-богатеев.

Двадцать минут спустя, когда переправлялась последняя повозка, вернулся Ателий и доложил, что показался передовой отряд гетов. Киний посмотрел на небо — дождь все шел, — потом на переправу. Никию он сказал:

— Думаю, получится.

Никий кутался в плащ.

— А ты сомневался, гиппарх?

Киний покачал головой.

— Да. — Он махнул Левкону. — Переводи своих людей. Никомед, пусть садятся верхом и прикрывают их. Геты приближаются.

Кто-то потянул его за правую ногу, и он увидел кузнеца.

— Что? — спросил он по-сакски.

Кузнец указал на небольшую рощу у разлившейся реки.

— Умереть здесь, — сказал он. — Ты переходить.

Киний вытер лицо.

— Нет. Никто не умрет здесь. Слишком сильный дождь. Переправляйтесь.

Тот упрямо стоял на своем:

— Умереть здесь.

Киний покачал головой. Он подозвал Ателия.

— Напомни ему, что идет дождь. Скажи, что тетивы у них промокли. Скажи, что едва ли он убьет хоть одного гета — и все это будет впустую, потому что геты не станут пересекать ручей. Скоро стемнеет.

Ателий переводил быстро, жестикулируя сильнее обычного. Киний подумал, что скиф говорит с большим чувством. Ателий очень высоко ценил кузнеца.

Кузнец наконец кивнул. Положил топор на плечо и направился к броду; его друзья гуськом двинулись за ним и вслед за людьми Левкона вступили в поднимающуюся воду.

Киний подъехал к Никомеду. Геты были еще далеко, а брод свободен.

— Вам лучше переправиться, — сказал Киний.

Никомед устало улыбнулся.

— Тебе не понадобится повторять это дважды.

Показались два лазутчика из клана Жестокие Руки, один скакал с севера, другой с юга. Оба на ходу, не останавливаясь, оборачивались и стреляли. Ателий гикнул и поскакал вперед.

Никомед покачал головой.

— Это меняет наши планы?

— Нет, — ответил Киний. — Переправляйся.

Он сидел под дождем и смотрел, как саки — всего трое — сдерживают наступление гетов; у тех мало луков, да и стрелять в дождь они не могут. Несмотря на все усилия воинов, старавшихся сохранить тетивы сухими, те отсыревали; тем не менее саки успели свалить по два-три воина, замедлив продвижение гетов. Драгоценный свет быстро убывал, сменяясь ночью. Все трое беспрепятственно проехали к броду. Геты были в двух стадиях; несмотря на дождь и сгущающуюся темноту, они были хорошо видны.

Вчетвером они вошли в воду. Через десять шагов Киний обхватил руками шею лошади, освободился от седла, и уродливая гетская лошадь, сильная, как бык, переправилась на противоположный берег, окатив их обоих грязью, когда отряхнулась, как собака.

Синды вырубали стволы — как оказалось, скорее колья; выжав плащ и стараясь согреться, Киний смотрел, как они втыкают эти колья в берег; таким образом, выход с брода оказался закрыт частоколом высотой по грудь лошади.

Киний подъехал к военачальникам.

— Геты безумны — с них станется начать переправу, если не сейчас, то через час после того, как прекратится дождь. Мы задержим их здесь. Лучшего места нам не найти. — Кузнецу он сказал: — Передай людям в повозках, что мы выступим до рассвета. Повозки бросим — все мужчины и женщины поедут на запасных лошадях. Никакой поклажи, и перед уходом не гасите костры. — Он посмотрел на Ателия. — Геты могут напасть ночью?

Ателий с презрительной усмешкой пожал плечами, как будто суеверия гетов были недостойны его внимания.

Киний осмотрелся.

— Пусть лазутчики проедут вверх и вниз по ручью на десять стадий; пусть ищут другой брод. Если найдут, мы уходим. Половина отрядов постоянно на страже — по два часа, в очередь. Приготовьте горячую пищу для всех, потом спать. Под открытым небом.

— В грязи? — спросил Эвмен.

— Совершенно верно. Если ты недостаточно устал, чтобы спать в грязи, ты не устал. Парни Левкона знают, как жаться друг к другу. Пусть научат отцов. Выступаем перед рассветом. Есть вопросы?

Вопросов не было. Никомед почти уснул в седле.

Рабы и синды готовили еду быстрее и лучше ольвийцев — в основном водянистую похлебку из кореньев и мяса, после тяжелого дня тем не менее показавшуюся амброзией; его ели с черствым, испеченным девять дней назад хлебом. Киний поел и передал свою миску Никию, чтобы тот тоже перекусил.

— Разбуди меня, если дождь прекратится, — сказал он, лег рядом с Эвменом и Левконом, и раскисшая земля приняла его в свои ледяные объятия. Это было ужасно, потом всего-навсего неудобно, а потом он уснул.

Он проснулся в воде, с плащом Левкона на голове, ничего не видя. Сбросив плащ, Киний потянулся за мечом, и Никий, который казался тенью при свете костра в рост человека, отскочил назад.

— Дождь перестал. Небо проясняется, — сказал он, что-то жуя, и показал. — Звезды, — сказал он с набитым хлебом ртом.

Все тело у Киния болело, он дрожал; казалось, его вот-вот вырвет. Пальцы распухли, суставы жгло. Рана на левом плече, полученная в первом бою, саднила и горела.

В течение нескольких мгновений он не мог понять, где находится. Потом понял.

— Поднять всех, — приказал он. — Что геты?

— Жмутся к кострам, — ответил Никий. — Их много — костры до самых холмов.

Мозг Киния заработал. Киний приблизился к костру, и тепло стало проникать в суставы.

— Всем садиться верхом.

Женщина-синдка сунула ему в руку что-то горячее — глиняную чашку с травяным настоем. Горько, зато горячо. Киний выпил, обжигая язык. Порез на руке болел.

Никий кивнул.

— Все синды садятся на запасных лошадей и бросают повозки, — сказал Киний.

— Это я слышал вчера вечером, — ответил Никий. — Уже готово. Беженцев пришлось подгонять палкой — не хотели бросать свои пожитки. — Он жестко улыбнулся. — Я разобрался.

— Клянусь щитом Афины, гиппарх, мы могли это сделать два дня назад и оставить гетам только пыль! — произнес Эвмен за костром.

— Могли, — сказал Киний. — Но я приказал поступить иначе. А теперь приказываю поступить так.

Эвмен поднял руки, как защищающийся кулачный боец.

— Я говорил… необдуманно.

Не обращая на него внимания, Киний повернулся к Никомеду.

— Ты в тылу. Подгоняй отстающих, но если придется, бросай их и уходи. Не ввязывайся в бой — как только мы остановимся, на нас набросится вся стая. Понятно?

Никомед допил поданный женщиной настой и кивнул. У него под глазами темнели круги, и выглядел он на все шестьдесят. За ним стоял прекрасный, как всегда, Аякс.

— Если мы не будем сражаться, почему мы в тылу? — спросил он.

Киний покачал головой.

— Не глупи. Если придется, я пожертвую вами, чтобы остальные могли уйти. Но ничего не делайте без моего приказа. Если увидите, что я строю отряд Левкона в линию, занимайте свои места.

— Для последней битвы? — спросил Аякс.

— Для того, что я прикажу, — ответил Киний. Он глубоко вздохнул, допил настой из чашки, поклонился женщине, вернул ей чашку, потом повернулся и улыбнулся своим людям.

— Верьте мне, — сказал он.

А сам в который раз задумался, придет ли царь.

Геты, как все варвары, были тяжелы на подъем и к середине утра отставали на два часа. Крылатая колесница Гелиоса поднималась на небо, и саки ехали, положив луки на колени, чтобы тетива просохла на солнце.

Час спустя людям было не холодно, а жарко; земля, уже сухая, волнами травы уходила к горизонту. В нескольких стадиях к востоку над равниной вставала одинокая гряда. Киний побывал на ней на обратном пути, всего десять дней назад.

Всего в трех стадиях за ним находились геты, их фланговые отряды начали выдвигаться вперед, растягиваясь в высокой траве, забирая вправо и влево, и перекликаясь. Как хорошие охотники, они окружали добычу. Приближались они быстро, уверенные в беспомощности жертв, обозленные поражениями последних дней.

Киний проехал в голову колонны.

— На гряду! — приказал он. — Галопом!

Колонна теряла стройность, усталые люди плохо справлялись с лошадьми, но галоп взбодрил их. Синды в центре колонны оказались в основном опытными всадниками, но не все. Киний проехал назад, заметив, что некоторые отстают. Они с Аяксом сажали детей на своих усталых лошадей, мужчины-синды брали других, и так небольшой отряд синдов поехал вперед. Киний видел, как между уродливыми ушами его лошади поднимается лысый гребень гряды, и молился Зевсу. Он оглянулся. Геты в двух стадиях за ним строились в линию, их фланговые отряды были всего в стадии справа и слева, но уже вровень с ним. Геты перекликались; отчетливо слышались их воинские кличи.

Усталая лошадь Киния храпя начала подниматься по склону. Ребенок у него на руках оказался девочкой лет трех, светловолосой, синеглазой. Девочка с любопытством смотрела на него.

— Лошадь устала, — сказала она и улыбнулась. — А ты устал?

— Да, — ответил он. — Как тебя зовут?

Отряд Левкона уже был на вершине и выстраивался в линию. Не очень четко, но все же слаженно. Киний гордился ими.

— Альет. Мне три года. — Девочка подняла и широко расставила три пальца. — Мы умрем? — спросила она с детским непониманием. — Мама говорит, мы можем умереть.

— Нет, — ответил Киний.

Он уже поднялся до трех четвертей склона, и его лошадь двигалась с трудом. Он предоставил ей самой выбирать дорогу и не жалел об этом. Люди Левкона построились; люди Никомеда, как он и приказал, подгоняли беженцев и тоже строились справа от отряда Левкона.

Геты не останавливались. Они приближались; теперь они были так близко, что Киний видел таблички, которые они носили на упряжи, как украшение, и узоры на их плащах. Отряды справа и слева поднимались наискось, торопясь принять участие в убийстве.

Киний поднялся на вершину. Он подъехал к синдам и передал девочку матери. Не забывая об ужасной участи деревни, опасаясь, что на пороге победы синды придут в отчаяние, он потрепал девочку по голове и поднял руку, требуя внимания.

— Теперь мы победим! — громко сказал он по-сакски.

На него смотрела сотня полных сомнения лиц.

Он улыбнулся: все заботы последних дней были забыты из-за того, что он увидел с вершины.

— Смотрите, — сказал он и проехал к середине строя.

Геты были у подножия гряды, перекликались. Самые смелые уже начали подъем.

Далеко в травяном море, за самыми дальними флангами наступающих гетов, трава зашевелилась, словно под ветром, и появились сотни гордо сидящих на лошадях саков. Их ряды тянулись на многие стадии, множество верховых поднимались из травы, словно прорастая из драконьих зубов.

Из-за гряды показался царь в окружении знатных саков; они ехали на свежих лошадях и слева от Киния образовали сплошную цепь вооруженных всадников. Другой отряд показался справа, и все больше всадников поднималось из травы. Ольвийцы и синды радостно закричали, а саки перебрались через гряду и обрушились на гетов, как стрелы Зевса.

Царь пришел. Царь пришел. Киний чувствовал, как с его плеч спадает огромное бремя. И тут началась бойня.

Ольвийцы не участвовали в сражении. С усталой радостью они наблюдали за местью саков — люди, знающие, что многого достигли и теперь имеют право отдохнуть. Прежде чем пал последний гет — отряд знатных воинов окружил вождя, так они и погибли, скопом, — Киний отвел свою колонну на несколько стадиев к стану царя, большому кольцу повозок, где ждали еще тысячи лошадей; лагерь у второй реки охраняли многочисленные саки, которым не требовалось участвовать в бойне.

Ольвийцев встречали как героев. Киний обнаружил, что, несмотря на усталость, охотно слушает похвалы. Он переезжал от группы к группе, смотрел в лица своим людям, забавляясь тем, что они, мгновение назад усталые и измученные, вдруг нашли в себе силы пить вино и хвастать. Они ели, жгли костры, и вскоре к ним присоединились первые саки, вернувшиеся после стычки с гетами. У многих к седлам были привязаны головы. Киний видел, как один из них старательно отдирал человеческую кожу с татуировками. Другие показывали добычу: немного золота, много серебра, лошадей.

Перед самым наступлением темноты вернулся Ателий с воинами клана Страянки — Жестокие Руки. Страянка была вся в крови, но прежде чем Киний успел испугаться, помахала рукой. Он с широкой улыбкой на лице ответил тем же, а Страянка увидела, что он грязен и на руках его грязь, кровь и пот. Киний уже неделю не мылся.

Ателий ехал гордо, он сидел на усталой лошади как царь.

— Я взял десять лошадей! — сказал он. — Ты великий вождь. — Так говорят все воины. — Он взглянул на Страянку, отдававшую приказы приближенным. — Госпожа говорит, ты герой. Говорит, ты эйрианам.

Киний опять улыбнулся.

Пока Ателий его хвалил, в лагерь въехал царь. Его золотые доспехи блестели в лучах закатного солнца. Он посмотрел вправо, влево и, отыскав Киния, направился прямо к нему — сплошь в золоте с головы до ног.

— Получилось, — сказал он. Повозился с подбородочным ремнем своего позолоченного коринфского шлема и снял его с головы. Волосы его были спутаны, из ноздри текла кровь. — Клянусь богами, Киний, геты много поколений будут это помнить!

— Нам повезло, — ответил Киний. — В дороге я думал обо всем, что может пойти не так. Замысел был глупый и слишком честолюбивый. — Он устало улыбнулся. — И, помнится, ты не должен был принимать в этом участие. Я даже помню, что Кам Бакка взяла с тебя слово.

«Ты пришел!» — хотел он сказать.

— Я обещал не подвергать себя опасности, — улыбнулся царь. — И не подвергал. Они сломались еще до того, как мы спустились с холма.

Царь спешился, раскрыл объятия, и они обнялись — доспехи к доспехам.

— О, как мы ударили! — хвастал царь. — Жестокие Руки лежали так неподвижно, что лазутчики гетов едва не наехали на них, не заметив. Я убил шестерых, не меньше. — Он высвободился. — Чувствую себя грязным. Устал. Это мой первый большой бой — моя первая победа как царя — и ты дал ее мне. Я этого не забуду. — Продолжая говорить, Сатракс снимал доспехи. Сейчас он возился с ремнями наручей. — Матракс говорил, что я не должен участвовать в бою — но если бы я так поступил, то перестал бы быть царем. Мы саки, а не греки.

Он улыбнулся; его лицо выражало то же облегчение, тот же спад напряжения, что и лица других военачальников. Он взял протянутый кубок с вином и осушил его.

Киний подошел и тоже выпил. Так же поступали другие мужчины и женщины, и то, что царь снял доспехи, само по себе стало небольшим праздником. Все болтали друг с другом, возбужденные победой и тем, что уцелели.

Когда с царя через голову сняли нагрудник, он, освободившись от него, снова обнял Киния.

— Улыбайся! — велел он. — Смейся! Мы живы. И теперь я верю, что мы победим Зоприона. Я верю, что мы могли бы победить и Александра!

Молодой царь колотил его по плечам, и Киний всем улыбался, но вдруг ему захотелось избавиться от этих объятий и похвал; он чувствовал себя грязным. Он потихоньку ускользнул, твердя себе, что по примеру царя хочет побыстрее избавиться от доспехов. Киний подошел к костру, который облюбовали ольвийцы. Его встретили ревом. Аякс помог ему выбраться из панциря, и Киний почувствовал себя лучше, хотя и не моложе.

Подошел Никомед и положил руку на широкое плечо Аякса. Все приметы старости неожиданно исчезли с его лица, он снова стал сорокалетним.

— Ты достойный человек, гиппарх, — сказал он. — Одно дело слышать о твоих подвигах, совсем другое — видеть их.

Киний взглянул на свои ноги, вымазанные грязью, на руки в смеси крови и испражнений. Дождь только размыл все это полосками, а плащ там, где Киний лежал на нем в грязи, промок насквозь, его касания казались ледяными. Левая рука Киния распухла.

— Если ты кого-то цитируешь, я этого не знаю, — сказал он.

Никомед ответил:

— Я богатый человек, и мне посчастливилось видеть за работой многих великих мастеров и художников. Всегда одно и то же: наблюдая за ними, видишь их гениальность и понимаешь, что видел настоящее.

Аякс рассмеялся.

— Сомневаюсь, что Киний хочет быть в твоем собрании, друг мой.

Киний коротко улыбнулся.

— Спасибо… наверно. — Он снял хитон. — Попросите-ка раба отыскать мою походную сумку. Мне нужно переодеться. А я пока вымоюсь в реке.

Никомед сделал вид, что нюхает свой изодранный плащ.

— Отличная мысль!

Аякс достал стигил, еще с одним стигилом к ним присоединился Никий.

— У меня есть масло, — сказал он.

Аякс приветствовал его так, словно Никий выиграл гонку. Они отправились к реке. По дороге к ним примкнули Левкон, Эвмен и несколько молодых людей. На ноющих ногах они прошли стадий до реки, и Киний был счастлив — насколько может быть счастлив человек, предвидящий собственную смерть. В этом трудном походе он потерял четверых. Ему было жаль их, но он знал, что все они погибли не напрасно, он знал это уже несколько часов, в которые ему не нужно было беспокоиться ни о чем, кроме боли в мышцах и жара в ране. Смерть казалась очень далекой.

Он шел чуть впереди, слушая болтовню молодежи, голый, с грязным хитоном через плечо.

Услышав топот копыт, он обернулся.

За ним ехала Страянка с несколькими своими военачальниками, все обнаженные; не только всадники, но и лошади были покрыты грязью. Она увидела его тогда же, когда он ее, и поехала следом, разглядывая его тело. Он ответил тем же. Но вот она пронеслась мимо, сжимая бока лошади, и повернулась, чтобы помахать ему. Ничего прекраснее Киний не видел, хотя Страянка была вся в грязи и крови. Распущенные черные волосы летели за ней, спина прямая; всадница вместе с лошадью подобралась и прямо с берега прыгнула в реку, подняв шума не меньше, чем всплывший из-под воды кит. Ее спутники последовали за ней.

Ольвийцы показывали на них друг другу, кричали и веселились.

— Как Артемида со своими нимфами, — сказал Никомед. Потрясенный, он с трудом переводил дух. — Кто бы мог ожидать явление такой красы в подобный день? Хотел бы я быть художником… — ваятелем… кем угодно, лишь бы запечатлеть это.

— Я согласен на баню, — сказал Киний. — Бежим! — позвал он.

И все ольвийцы побежали. Они бежали в лучах предзакатного солнца как олимпионики, из последних сил. Оказываясь на берегу, они с криками прыгали в воду.

Киний переплыл самый широкий участок реки. Вода глубокая, но мутная от ила, поднятого дождем или купающимися лошадьми. Ему было все равно — замечательно чувствовать прикосновение воды к коже, пусть эта вода и холодная. Он плыл, зажав в зубах хитон, отыскивая в сгущающихся сумерках Страянку.

Он нашел ее на отмели под высоким деревом. Страянка чистила коня; набирала песок на речном берегу и обтирала ноги рослой лошади, которая словно шла недавно вброд по крови.

Страянка улыбнулась.

— Он кусается, — сказала она по-гречески. — Не подходи близко.

Киний оставался на глубине. Он был рассудителен и радовался возможности просто побыть с ней, любоваться ее телом. Он начал кое-как стирать хитон. Немного погодя пошел за Страянкой к берегу, зачерпнул песка и стал растираться.

Ниже по течению раздавались крики и возгласы других ольвийцев. Судя по голосам, купающихся становилось все больше — и ольвийцев, и саков.

— Ты эйрианам, — сказала Страянка, оглядываясь. Отбросила черные волосы за голое плечо. Посмотрела вниз по течению, потом снова на него.

Он шагнул к ней. Она обняла его так, словно они тысячу раз репетировали это объятие, и ее рот нашел его губы так же легко, как руки в пожатии.

Они сплелись телами… на несколько мгновений, а потом Ателий крикнул:

— Здесь!

Они оказались в кольце Жестоких Рук и ольвийцев, все смеялись, шутили, сыпали непристойными замечаниями.

Киний кинулся в воду, чтобы скрыть правдивость их предположений; он по-прежнему держал Страянку за руку, и женщина, бросив коня, поплыла за ним. Потом они сохли нагие в теплом весеннем воздухе на траве, а мегаранин Агий и Аякс пели стихи из «Илиады» и греки, на потеху сакам, растирались оливковым маслом и стигилами. Потом Матракс и Страянка пели по очереди бесконечную песнь о любви и мести. Киний заметил, что к ним присоединился царь. Потом Страянка умолкла и села спиной к его спине, словно они старые боевые товарищи. Ей принесли одежду; она оделась и дала ему свободное одеяние из светлой кожи с такими же украшениями, как у нее. Одежда была варварская. Тем не менее он ее надел.

Царь сидел как на иголках, явно недовольный, потом отвернулся, когда Киний надел рубаху. Позже, когда Страянка поцеловала Киния — потянувшись за вином, — царь встал и гневно заговорил с ней по-сакски.

Страянка забросила за спину высыхающие волосы, взглянула на Киния и кивнула царю.

— Мой ум знает, — отчетливо сказала она. — И управляет моим телом.

Царь повернулся и ушел в темноту.

Теплая спина Страянки продолжала прижиматься к спине Киния, ее рука лежала в его руке, и он снова был счастлив, насколько может быть счастлив тот, кому осталось жить несколько недель.

Утром все войско лежало почти без чувств от усталости и пьянства, и уничтожить его могла бы горстка гетов. Киний никогда не видел, чтобы войско после победы вело себя иначе, но все же думал, что стоило бы выставить дозоры.

Опухоль на руке спала, и жар почти прошел, как будто речной дух вытянул весь яд. Киний встал одним из первых, выпил приготовленный синдами отвар и надел подаренную Страянкой кожаную рубаху.

Она, хоть и с экзотическим рисунком, чистая. А его военный хитон еще влажный и, несмотря на то, что, любуясь Страянкой, он пытался его отстирать, по-прежнему грязный. Все остальные его вещи пропали при отступлении — вероятно, остались в последнем лагере.

Царь подъехал, когда Киний разглядывал табун захваченных ольвийцами лошадей, стараясь выбрать подходящую. На его взгляд, все они были слишком маленькие.

— Думаю, пора поговорить по-мужски, — сказал царь, явно пытаясь держаться с достоинством. — Ты подарил мне большую победу. Я буду щедр.

Киний вздохнул и посмотрел на него.

— Я к твоим услугам, господин. — Он смотрел в землю, потому что не привык говорить о таком. Потом снова посмотрел на царя. — Речь о Страянке?

Царь не смотрел ему в глаза.

— После победы над Зоприоном — ты женишься на ней?

Киний пожал плечами.

— Конечно, — сказал он, ведь что-то нужно было сказать. Конечно, если останусь жив.

Царь наклонился.

— Возможно, такие виды на будущее не так уж заманчивы: она не гречанка, вдобавок свирепа. И не станет жить с тобой оседло, как твоя возлюбленная: она вождь Жестоких Рук — слишком влиятельная личность, чтобы стать подстилкой. А может, ты не сможешь на ней жениться: уже женат или обещал кому-нибудь.

Царь выбрал в корне неверный тон.

— Я гордился бы, если бы женился на этой женщине, — сказал Киний и понял, что говорит искренне.

Царь выпрямился в седле.

— Правда? — Он, казалось, был удивлен. — Она никогда не согласится жить в городе. Это ее убьет. — Теперь он смотрел Кинию в глаза. — Я жил в греческом городе. И знаю эту женщину. Она живет как вольная воительница. Твой город убьет ее.

Фантазируя вслух, Киний сказал:

— Я мог бы купить поместье к северу от Ольвии, и она приезжала бы ко мне.

Еще не закончив говорить, он рассмеялся.

Царь покачал головой.

— Ты мне нравишься, Киний. Ты понравился мне с самого начала. Но ты, как рок, обрушился на мое счастье. Принес войну, а сейчас отнимаешь у меня сестру. Постараюсь говорить как мужчина, а не как рассерженный юноша. Я хочу ее, а она хочет только тебя. И теперь я не только должен мириться с тем, что потерял ее — женщину, которую желал с тех пор, как достаточно повзрослел, чтобы испытывать мужские желания, — но и знать, что мои лучшие воины называют тебя эйрианамом. Если ты женишься на ней, ты будешь вероятным союзником — или смертельным врагом. Я спрашиваю себя: это ли тебе нужно? Оставишь ли ты своих людей, чтобы жить в степях? Или приведешь их как новый клан?

Киний потер подбородок, чувствуя себя стариком.

— Господин, я буду служить тебе. Вообще сам я ни о чем таком не думал. Я вижу, тебя это беспокоит. Но… — Киний помолчал, подыскивая слова. — Мне нужна только госпожа.

— Как же ты будешь жить? — спросил царь. — Сможешь ли оставить Никия или Никомеда, чтобы стать супругом варварской девушки? — Он окинул взглядом травянистую равнину. — Или она оставит Жестокие Руки и станет с другими греческими женщинами молоть зерно и прясть? Может, и станет — до тех пор, пока не возненавидит тебя или не сойдет с ума.

Киний кивнул: ему в голову приходили те же мысли, а висящий над ним смертный приговор избавил его от необходимости делать выбор. Однако — в глубине души — он чувствовал, что они нашли бы выход.

Неужели он кончил бы как Ясон, а она как Медея?

Но что же сказать? «Господин, я буду мертв, так что это не имеет значения»?

— Я думаю, мы найдем… нашли бы выход.

Царь все еще смотрел на траву. Он выпрямился.

— Я попытаюсь не становиться между вами, — сказал он. Это решение далось ему нелегко. Потом он добавил: — Матракс говорит, что я должен так поступить.

Киний подумал, каково это — обладать властью в восемнадцать лет.

— Матракс это советует или нет, но поступок благородный.

Сатракс пожал плечами. Потом выпрямил спину и постарался принять достойный вид.

— Я слышал, ты потерял боевого коня, — сказал он. — Потерял серого. Это дает мне отличную возможность показать, как высоко я тебя ценю.

Он протянул руку, приглашая Киния сесть за ним.

Киний сел за царем.

— Будут смеяться, — сказал он.

— Едва ли, — ответил царь и пустил лошадь сначала шагом, потом легким галопом.

Они поехали через царский табун, вернее, ту его небольшую часть, которую взял с собой царь в погоню за гетами. Киний узнал клеймо.

Царь вдруг снова заговорил:

— Другие вожди считают, что это прекрасный выбор: она получит мужа, Жестокие Руки — наследника, а ты, конечно, прославленный военный вождь. — Лошадь сделала еще несколько шагов. — Мне говорят, я должен выбрать девушку своих лет, с бедрами, больше предназначенными для родов. Предлагают дочь савроматского хана.

Киний, прижимаясь к спине Сатракса, чувствовал, как тот напряжен — сердится. Сердится потому, что должен подчиняться желаниям вождей.

— Вот, — сказал он.

Жеребец был не серый, а скорее темно-серебристый, цвета полированного железа или стали. Вдоль всей спины широкая черная полоска — такую масть Киний видел только у самых тяжелых сакских лошадей; хвост и грива светлые.

— Он не так хорошо обучен, как твой персидский, — говорил царь. Подобно всем приносящим очень ценный дар, он хотел сам указать на его изъяны. — Но к боям подготовлен. Это мой второй боевой конь — теперь твой. И еще пара лошадей для езды, они у Матракса. Я просто хотел поговорить с тобой.

Киний прошелся вокруг коня, восхищаясь его ногами. Голова короткая, не такого чистого рисунка, как у персидских, но конь рослый, а масть… либо отвратительная, либо великолепная. И несомненно очень редкая.

— Спасибо, господин. Поистине царский дар.

Царь смущенно улыбнулся.

— Правда? — спросил он, выдавая, как еще молод. — У того, кто владеет десятью тысячами лошадей, есть свои преимущества, — сказал он немного погодя.

— Прости, — сказал Киний, не зная, что добавить.

Царь поморщился.

— Царям приходится много думать. Если ты станешь ее мужем, то приобретешь большую власть среди моего народа. Бакка тоже был мужчиной, его жена тоже руководила кланом. Опытный воин с греками-союзниками. Ты можешь стать моим соперником. — Он посмотрел на лошадь. — Или это говорит моя ревность?

— Ты откровенен, — сказал Киний. — Рассуждаешь как царь.

— Приходится. — Царь показал на коня. — Испытай его, — велел он.

Киний одной рукой ухватился за гриву жеребца и легко взлетел на его высокую спину. Он едва не промахнулся мимо седла: это чудовище было на целую ладонь шире его перса, и он был благодарен за то, что жеребец терпеливо ждал, пока он уцепится ногами.

Сатракс с трудом удержался от смеха, довольный тем, что греку нелегко справиться с конем. Киний цокнул языком, и рослый конь пошел.

— Какой ход! — радостно воскликнул Киний.

Топот копыт жеребца показался ему странно знакомым. Он попробовал управлять только ногами, оставив руки свободными, и легко поставил коня рядом с конем царя. Жеребцы принюхались друг к другу, как знакомые по конюшне — так, вероятно, и было. Масть у них одинаковая.

— Одна мать? — спросил Киний.

Сатракс улыбнулся.

— И мать и отец, — сказал он. — Братья.

Киний склонил голову.

— Это большая честь. — Киний потрепал коня по плечу, вспоминая свой разговор с Филоклом. — Клянусь тебе, что никакие мои действия не будут угрожать твоему положению царя. И я не женюсь на Страянке и даже не буду просить ее выйти за меня без твоего позволения. — Он хлопнул коня по спине. — Замечательный дар, — повторил он.

— Хорошо, — ответил царь. Очевидно, он испытывал облегчение и столь же очевидно продолжал тревожиться. И ревновать. — Хорошо. Давай поднимать войско.

Только к концу дня (Киний все больше влюблялся в свою новую лошадь) он понял, почему ее шаг показался ему таким знакомым.

Серебристый конь был жеребцом из его сна.

Они быстро пересекали равнину с запада на восток. Саки двигались по обыкновению быстро, но ольвийцы, и не используя предоставленных им запасных лошадей, не отставали от них. По оценке Киния, они делали по сто стадиев в день, поили лошадей из рек, которые пересекали равнину на примерно равном расстоянии, разбивали лагери там, где им нравилось — отдавая предпочтение местам со свежей зеленой травой, кормом для скота, и деревьями, источником дров.

Слаженность и упорядоченность действий были впечатляющие — для варваров. Но Киний больше не думал о саках как о варварах.

Киний никогда не видел, чтобы войско в пять тысяч человек двигалось так быстро. Если Зоприон гонит своих людей, как Александр, он может пройти за день шестьдесят стадиев, хотя дозоры, конечно, пройдут больше. Но Киний подозревал, что сами они идут не самым быстрым маршем, на какой способны саки.

Большинство лагерей располагались в тени высоких травянистых холмов — часто это были самые высокие за много часов езды точки. На четвертый вечер, с ноющими мышцами, но чистый, Киний сидел спиной к спине Никия и втирал сало в кожаную узду, а потом чинил недоуздок, слегка подгонял его. У нового коня большая голова.

Подошла Страянка вместе с Парстевальтом и Хиреной, своим трубачом. Теперь она меньше стеснялась, когда искала его.

— Пошли гулять, Киниакс, — сказала она.

Киний, держа в ладони монету, осторожно проделывал отверстия в старой коже. Недоуздок должен продержаться, пока они не прибудут в лагерь у Большой Излучины, не дольше.

— Сейчас, — сказал он.

Страянка села с ним рядом и показала на его работу Хирене. Та нахмурилась. Никий подрубал сакский плащ, превращая его в седельное одеяло.

Хирена быстро заговорила по-сакски. Губы ее изогнулись — презрительно или в улыбке, Киний не понял. Страянка рассмеялась — приятный звук — и грациозно села на одеяло Киния.

— Хирена говорит: от тебя все-таки есть своя польза, — сказала она. — Великий военный вождь шьет кожу!

Киний сделал еще один стежок, потом другой, третий и откусил нитку как можно ближе к коже. Потом разгладил недоуздок и осторожно положил его на груду сбруи. Парстевальт наклонился и принялся внимательно разглядывать стежки.

— Не так хорошо, как наши, — сказал он. — Но хорошо.

Его греческий язык, как и их сакский, совершенствовался с каждым днем.

Никий бросил одеяло на груду своего имущества и помахал Ателию, чтобы тот переводил. Парстевальту он сказал:

— А ты покажи мне, приятель.

И подмигнул Кинию.

Хирена как будто пыталась разорваться. Она хотела пойти за своей госпожой, но Страянка покачала головой. Повернувшись к Кинию, она сказала:

— Возьми меч.

Киний подумал, что такого необычного ухаживания не было со встречи Париса и Елены. Но взял с одеяла свой египетский меч — это сокровище лежало посередине.

Страянка взяла его за руку, и они ушли в красный вечер. Возле лагеря дерн был ровный, а трава ярко-зеленая и короткая, но девушка увела его в море травы, где поросшие высокими стеблями кочки затрудняли ходьбу. Они смеялись, когда нежелание разнять руки стоило им потери равновесия.

Оглянувшись через плечо, Киний увидел, что они гуляют на виду у всего лагеря, который растянулся на север и юг вдоль ручья; многие повернули головы, наблюдая за ними.

Догадавшись, о чем он думает, она сказала:

— Пусть смотрят. Этот холм — могила моего отца. Мы убили здесь двести лошадей, отправляя его в Ганам. Здесь я Бакка.

Страянка провела его примерно вдоль четверти ограничивающей лагерь канавы. Здесь они вошли в увитые дикой розой ворота и начали подниматься. Страянка монотонно запела.

Шар заходящего солнца повис на горизонте, заливая зеленую траву красным, оранжевым и золотым светом, так что холм казался сплавом травы, золота и крови. Пение Страянки зазвучало громче и выразительнее.

— Быстрей! — сказала она и потянула его за руку. Они пробежали последние несколько шагов до вершины, где в небольшом углублении стоял камень. Из него поднимался ржавый железный стержень. Когда подошли ближе, стержень оказался остатками меча с золотой рукоятью, все еще гордо возвышающейся над крошащимся лезвием.

Огромное солнце на четверть ушло за край мира.

— Обнажи меч! — приказала Страянка.

Киний извлек свой меч. Страянка протянула руку, почтительно взяла ржавый меч за рукоять и вытащила из камня. Потом взяла меч Киния и, когда последние лучи солнца подожгли рукоять этого меча, вонзила его в камень — глубже, чем первый, если это было возможно.

Когда солнце зашло, оставив небо подобным красильному чану, где ярко-красные и светло-розовые тона контрастировали с захватывающими все больше места пурпурными и темно-синими цветами ночи, Страянка перестала петь. Она склонилась лицом к камню.

Киний стоял рядом с ней, смущенный незнанием ее обрядов и их очевидным варварством, но она жрица, а греку не пристало насмехаться над богами других народов, поэтому он склонился рядом с ней во влажном углублении. От камня пахло мхом, от египетского меча — маслом, и дымом — от ее волос.

Они долго стояли склоненными, так что у Киния заломило колени, а спина окаменела. Наступила полная темнота, равнина внизу исчезла, остались только небо и камень, запахи впадины, потом крик совы; он летел над степью в поисках добычи, а блестящая крупа бесчисленных звезд давала ему довольно света, чтобы видеть.

Ленивыми кругами он поднимался над равниной все выше, и, увидев кольцо огней — десяток огненных колец, сотню, — снова устремился вниз; спускаясь виток за витком, он смотрел на лагерь…

Так же внезапно, как склонилась, Страянка выпрямилась, взяла из сумки на поясе горсть семян и разбросала у камня.

Киний тоже встал — с большим трудом. У него затекла нога. Но сознание было ясным, часть его еще оставалась высоко в небе.

— Ты Бакка, — сказала Страянка. — Тебе снятся вещие сны?

Киний потер лицо, чтобы мысли прояснились. Во рту было липко, словно он жевал смолу.

— Я вижу сны, — ответил он по-гречески.

Она провела рукой по его лицу.

— Мне приходится сидеть… — она помолчала в поисках слов, — в дымном шатре, даже здесь, под Гурьямой отца. — Она ласково погладила Киния по лицу. — А ты свободно видишь сны.

Он все еще был под влиянием сна. Она взяла его за руку и свела с холма.

На полпути вниз он начал приходить в себя.

— Мой меч!

Она улыбнулась, воспользовалась тем, что стояла на холме выше, наклонилась к нему, глаза к глазам, и поцеловала.

Поцелуй вышел долгий; Киний обнаружил, что его рука совершенно естественно легла на ее правую грудь. Страянка укусила его за язык и со смехом сделала шаг назад.

— Меч у тебя здесь, — сказала она, хлопнув его по промежности. Потом смягчилась. — На рассвете приходи за своим мечом. Дела Бакки, да?

Киний неуверенно спросил:

— Ты вложишь в мой меч силу твоего отца?

Она немного подумала, глядя на него, как мать глядит на ребенка, задавшего трудный вопрос или такой, ответ на который может причинить вред.

— Ты женишься на мне? — спросила она.

У Киния перехватило дыхание. Однако ответил он без колебаний:

— Да.

Она кивнула, словно другого ответа не ожидала.

— Значит, мы едем вместе, да? И, может быть, — тут она бросила на него взгляд, каким смотрит жрица во время обряда; этот взгляд пронизал Киния до костей, — может быть, вместе будем править?

Киний отступил на шаг.

— Правит царь.

Страянка пожала плечами.

— Цари умирают.

Киний подумал: «Ты ставишь не на ту лошадь, любимая. Умереть суждено мне». Он протянул к ней руки, и она вошла в их кольцо. А когда головой прижалась к его плечу, он сказал:

— Страянка, я…

Она ладонью закрыла ему рот.

— Шшш, — сказала она. — Ничего не говори. Духи ходят. Ничего не говори.

Киний снова обнял ее — почти целомудренно, и она стояла, прижавшись головой к его плечу, стояла долго, а потом они пошли вниз по холму. На краю короткой травы они не сговариваясь пошли в разные стороны, она в свой стан, он — в лагерь, но они все еще держались за руки и едва не повернули назад.

Потом рассмеялись и разошлись.

Она пришла к нему утром в одеянии из белой кожи, украшенном золотыми пластинками и расшитом золотом, в высоком золотом головном уборе. С ней пришли царь, и Матракс, и двадцать других вождей и воинов. Киний знаком попросил Левкона и Никомеда сопровождать его, и вся группа повторила путь, в предрассветных сумерках поднявшись к углублению на вершине. Все саки, даже царь, запели.

Первые лучи солнца, как пламя, поднимающееся над первым костром, лизнули край мира. Солнце осветило голову Горгоны — голову Медеи, голову Страянки — на рукояти махайры, так что рукоять словно впивала свет восходящего солнца, и огненная линия поползла по лезвию, все быстрее. Спустя несколько мгновений меч словно передал солнечный свет в камень.

Все саки закричали, Страянка взялась за рукоять меча и пропела высокую чистую ноту, а другой рукой сделала знак Кинию. Киний взялся за рукоять правой рукой, и на мгновение меч словно потянул его к себе.

Страянка отняла руку, а рука Киния взвилась вверх, потянув за собой из камня меч.

Киний был так увлечен этим обрядом, что несколько мгновений ожидал чего-то — быть может, выплеска энергии, слов божества.

Но тут он заметил взгляд царя — полный нескрываемой ревности и зависти. Когда их взгляды встретились, царь уступил.

Матракс хлопнул Киния по спине.

— Хороший меч, — сказал он.

И все пошли вниз с холма.

— Что это было? — спросил Никомед. — Отличная игра со светом.

Киний пожал плечами.

— Здесь могила отца Страянки, — негромко сказал он. Никомед с Левконом кивнули.

Когда дошли до короткой травы и Матракс начал выкрикивать приказы, Киний взял царя за локоть.

— Я видел эту могилу во сне, — сказал он.

Царь отстранился.

— Так и должно быть, — сказал он немного погодя.

— Я видел войско Зоприона — лагерь, в образцовом порядке. Примерно в двухстах стадиях к югу отсюда. Может, больше.

Сатракс потер лицо и скривился.

— Он быстро продвигается.

Киний спросил:

— Можно ли верить этому сну?

Он вспомнил подробности: стреноженные лошади, конные дозоры, круги костров. Но все это может подсказать рассудок.

Царь посмотрел на Киния.

— Кам Бакка ничего не видит — она закрыла свой разум для видений, потому что они показывают только ее смерть. Поэтому я должен опираться на твой сон. Как на любой сон. Я пошлю лазутчиков. И тогда мы узнаем.

— Если правдивый сон… — сказал Киний, и его голос дрогнул. Ему хотелось, чтобы сон оказался ложным. Хотелось, чтобы лазутчики обнаружили лагерь Зоприона еще на двести стадиев западнее, ведь это означало бы, что его сон — ложь, что эти варвары, как он их ни любит, суеверны, как всякие варвары, и он не обречен через несколько коротких недель погибнуть при переправе через реку. Он набрал в грудь воздуха и выдохнул. — Если сон истинный, пора потревожить войско Зоприона.

Подошел один из спутников царя с чашкой травяного настоя, и царь охотно взял ее.

— Наши копыта жестки. Лошади отдохнули. — Он кивнул. — Если лазутчики подтвердят истинность твоего сна, тогда да. Начнем.

Царь отправил в разведку двадцать всадников, одним из них был Ателий. Три дня спустя — войско было на расстоянии утреннего перехода от лагеря на Большой Излучине — лазутчики вернулись. Царь созвал вождей и военачальников.

Сон оказался правдивым.

Грекам Ателий сказал:

— Войско Зоприона не так велико, как говорили. Много, много, много рук людей и не так много лошадей. — Ателий улыбнулся своей ужасной улыбкой. — Послал гетов — ни один гет не вернулся. Хоп!

В животе у Киния все перевернулось, кровь побежала быстрее. Ему осталось жить самое большее две недели.

Страянка заговорила по-сакски.

— Мы начинаем беспокоить его, — взгляд у нее был тот же, что в ночь победы над гетами. Или когда она говорила, что они могут править вместе. Что это? Вожделение?

Осторожно заговорил Сатракс:

— Сегодня вечером я отправляюсь в лагерь. Колонну поведет Матракс. Остальные — саки и ольвийцы — пусть будут готовы ехать со мной. Посмотрим, сколько кланов пришло и как на их численности отразились слухи о нашей победе. Посмотрим, пришли ли савроматы. И остальные греки.

Он огляделся.

— И тогда дадим Зоприону ощутить тяжесть наших копыт.

В отряд царя входило большинство военачальников и знатных саков Объединенного войска: двадцать вождей кланов, царская охрана из сыновей вождей, Киний, Никомед, Левкон и Никий. Мягким летним вечером они шли без стад, без повозок и шли быстро.

Киний ехал рядом с царем, но они почти не разговаривали, и Киний чувствовал, что между ними по-прежнему преграда. Была ли эта преграда созданием Киния или ее воздвиг царь? На такие вопросы мог бы ответить Филокл, а сам Киний ответа не видел.

Перед тем как равнину укрыла тьма, они увидели изгиб великой реки — более темную полоску, и воздух стал более влажным, а затем на противоположной стороне брода вспыхнули тысячи огней. Лагерь увеличился вдвое или втрое. Запах горящего дерева разносился почти так же далеко, как свет костров.

Лошади заржали, и им ответили табуны.

Царь остановился, отвернувшись от последнего отблеска красного света на западе к лагерным огням за великой рекой.

— Мальчиком я любил лодки, — сказал он Кинию. — Каждую весну я сплавлялся по реке в купеческих лодках до самой Ольвии. Помню, как один из самых мудрых купцов, синд по имени Бион, часто останавливался, чтобы оценить силу потока и разлив воды. Он говорил, что когда река поднимается выше определенного уровня, человеку никакими усилиями не привести лодку к берегу: река либо сама понесет ее к цели, либо ударит о камень или бревно и потопит.

Царь показал на лагерь, не обращая внимания на окружающих знатных саков.

Киний кивнул.

— В море то же самое, господин. Можно до определенной степени чувствовать свой путь вдоль берега, но если Посейдон захочет, ты должен довериться темно-винным волнам моря или погибнуть.

В последних проблесках света улыбка царя была мрачной.

— Я имел в виду не совсем это, Киний. На реке Бион останавливался. Останавливался на отдых или чтобы проверить, можно ли еще помедлить, оттянуть тот миг, когда надо будет рискнуть всем и устремиться к успеху или гибели. — Он пожал плечами — этот его жест в темноте был едва виден. — Через час я отдам приказ. Мои люди нападут на Зоприона. И с этого мгновения я на реке, в полной власти течения.

Киний подвел лошадь ближе и положил руку на руку царя.

— Ты хочешь остановиться? — спросил он.

Царь положил на руку Киния свою, с плетью.

— Тебе тоже знаком этот ужас — бремя чужих надежд и страхов. Я бы хотел остановиться — или покончить со всем.

— Я знаю, — ответил Киний, высказывая собственные страхи.

Они сидели рядом еще несколько мгновений, глядя, как на западе опускается завеса кромешной тьмы. По крайней мере этой ночью они друзья.

— Идем, — сказал царь. — Пора садиться в лодку.

На краю лагеря ждали Филокл, Диодор и несколько незнакомых людей. Царь уже назначил место и время совета — через час после рассвета, на стоянке повозок. Киний, Никомед, Левкон и Никий проехали вдоль реки к лагерю, который множеством палаток и телег уходил в темноту.

— Можно поздравить? — спросил Диодор, стиснув руку Киния, как только слез с коня.

Никий рассмеялся, дотронувшись до амулета, чтобы уберечься от гибриса, и сказал:

— Ты пропустил добрый бой. — Он улыбнулся. — Не хуже любого боя с мидийцами. Геты даже не знают наших приемов — была потеха.

Филокл стоял чуть в стороне, хотя достаточно тепло поздоровался со всеми военачальниками. Киний сжал его руку.

— Я скучал по тебе, — сказал он.

Отчужденность Филокла словно растаяла.

— А я по тебе, — ответил он. Потом, бросив взгляд на военачальников-ольвийцев, добавил: — Есть новости, и по большей части дурные.

Киний глубоко вдохнул.

— Рассказывай.

— Следовало бы поговорить с глазу на глаз, — сказал Филокл. — В лагере об этом не знают.

— Гоплиты здесь? — спросил Киний.

— В двух или трех днях отсюда и идут быстро. Конница Пантикапея в лагере, савроматы тоже.

— Царь будет доволен, — сказал Киний. — Так что же плохо?

Из темноты подходили другие люди. Антигон обхватил Киния, они обнялись.

— Мы слышали, вам тяжело пришлось, — сказал Антигон. — Но вы победили.

Никий уже развлекал старых вояк своими военными рассказами. Появились мехи с вином — крепким местным, со вкусом коз и рецины. Киний рассказывал Левкону и Никомеду об основных событиях похода, и большинство людей из греческого лагеря собралось послушать.

— Значит, геты разбиты, — сказал Филокл.

— Царь считает, им не оправиться целое поколение, а может, и дольше, — ответил Левкон. Филокл подмигнул, взглядом показывая на Ситалка, который смеялся с людьми из своего отряда.

Киний взял его за локоть и отвел в сторону.

— Ты ведешь себя, как фурия на пиру, — сказал он.

Филокл посмотрел на толпу и понизил голос.

— У меня в палатке человек, — сказал он. — Пелагий, из Пантикапея. Он приплыл с севера на корабле, привез новости из Ольвии пятидневной давности.

Киний кивнул.

— По словам Пелагия, тридцать дней назад Демострат отыскал македонский флот, захватил их на берегу и сжег два корабля. Потом отправил вестников рассказать о том, что он свою задачу выполнил, а сам отправился к Босфору охотиться на македонских купцов.

Киний кивнул.

— Он предупреждал, что так поступит.

Пелагий прибыл в Ольвию на небольшом корабле с горсткой моряков. Хотел найти архонта и рассказать о событиях на море, но то, что он увидел, заставило его направить лодку вверх по течению реки.

— Что же он увидел? — спросил Киний.

— Македонский гарнизон в крепости, — сказал Филокл. — Это было пять дней назад. Он прибыл сегодня, и я расспросил его.

Киний покачал головой.

— Аид, Аид! Дело дрянь! — Его словно лягнул жеребец: стало трудно дышать. — Клянусь Аидом, Филокл! Он уверен?

— Настолько, что отправился по реке, не заходя в порт.

— Если Демострат сжег македонские триремы, как, во имя Аида, могло произойти такое?

Киний ударил кулаком о ладонь. Все его замыслы разлетались, как дым над алтарем на ветру.

— Могу только предполагать. Торговый корабль с трюмом, набитым воинами? Может, и архонт в этом участвует? — Филокл сердито покачал головой. — Не знаю.

Киний повесил голову.

— Яйца Ареса! Наши задницы под угрозой. Надо узнать, что произошло. — Он посмотрел на толпу у костра. Люди наблюдали за ним. — Это скрыть нельзя. Лучше немедленно сообщить воинам.

Филокл потянул себя за бороду.

— Ты понимаешь, что это может значить? Твои люди — все твои люди — могут уйти домой. Сумеешь ли ты удержать их, если архонт прикажет вернуться?

— А говорит ли архонт от лица города? — спросил Киний.

Филокл скрестил руки.

— Мемнон с гоплитами в двух днях отсюда.

Киний кивнул.

— Значит, у нас здесь может пройти собрание.

Филокл схватил его за руку.

— Ты ожидал этого!

Киний смотрел в темноту, думая о царе и придуманном им образе: лодка, несущаяся вниз по реке.

— Да, — сказал он, — я ожидал от архонта предательства. — Он сделал такой жест, будто бросил на землю кости. — Игра зашла далеко, друг мой. Слишком далеко, чтобы мы могли отойти и сберечь свои плащи.

Филокл горько рассмеялся.

— Кажется, архонт победил одним броском, — сказал он. — Город у него.

Никомед, когда ему рассказали час спустя, очевидно, почувствовал то же самое. Левкон тоже, он только воскликнул:

— Отец!

Эвмен молчал, стиснув зубы.

Новость сильно подействовала на всех ольвийцев. Некоторые плакали.

Киний стоял на передке повозки. Он нашел время сходить в лагерь Филокла и выслушать рассказ моряка. Это был человек благородный, гражданин Пантикапея, опытный торговец, который знал берег и политику. Его рассказ внушал доверие. Уйдя от этого человека, Киний приказал Никию собрать всех ольвийцев в лагере. А Филокла отправил к царю.

Никомед покачал головой. Он стоял чуть ниже Киния, и когда заговорил, его голос был слышен всем.

— Мы оставили… людей… чтобы предотвратить нечто подобное. Есть ли от них новости? — Голос его дрожал от сдерживаемых чувств. — Приказал нам архонт возвращаться или нет?

Киний громко обратился к толпе, окружившей повозку.

— Эта война объявлена собранием граждан Ольвии, — сказал он. — Архонт — со всеми его полномочиями — тоже назначен собранием граждан Ольвии. — Он помолчал и дождался тишины — высшего знака уважения в собрании греков. — Через два дня здесь будут гоплиты. Предлагаю провести собрание граждан города — здесь, в лагере. Возможно, мы решим одобрить действия архонта. А может быть, — он заговорил громко и жестко: риторический прием и голос, каким отдают приказы, — может быть, мы решим, что архонт предатель.

— Город в руках архонта, — сказал Левкон. Его голос звучал безжизненно.

На это у Киния не нашлось ответа. Он отпустил всех, велев ложиться. Расходились с разговорами.

Когда все разошлись, Филокл остался с ним.

— Ты удивительный человек, Киний. Думаю, в суде ты был бы опасным противником, если бы не стал конником. Ты утверждаешь, что голос Ольвии — войско, а не архонт?

— Да, — ответил Киний. — Я солгал бы, если бы сказал, что ждал именно этого, но клянусь Зевсом, я этого опасался и думал об этом. А теперь мне остается только спросить их. Они мужчины — пусть ведут себя как мужчины.

Филокл пожал плечами.

— У Спарты нет стен[83], — сказал он.

Утром люди были послушны и спокойны, на что Киний мог только надеяться. На совет к царю он пошел со своими военачальниками. И когда ему предоставили слово, встал и обратился к собравшимся.

— Царь Сатракс, благородные саки, люди Пантикапея! Я хочу говорить, прежде чем разойдутся слухи. Мы получили известие, что архонт Ольвии впустил в крепость македонцев — а может быть, крепость была захвачена неожиданно.

Поднялся гул; заговорили сначала конники из Пантикапея, потом саки. Повысив голос, Киний продолжил:

— Возможно, уже сейчас нам передадут приказ архонта, и часть этого войска должна будет вернуться домой.

Он невольно взглянул на Страянку. Ее темные брови сошлись в сплошную линию.

Царь махнул хлыстом.

— Как же поступят люди Ольвии? — спросил он.

Киний поклонился.

— Нам нужно несколько дней, чтобы принять решение.

Он заранее, наедине, все объяснил царю и Страянке тоже, старательно подбирая слова, но ни тот, ни другая не улыбнулись. Обстановка в совете была холодной и напряженной. Здесь было много незнакомых мужчин и несколько новых женщин — вожди западных кланов. Были и савроматы, высокие красивые мужчины и женщины с востока, с замкнутыми лицами. Эти и на совет явились в доспехах.

Осторожно заговорила Кам Бакка. Глаза у нее были широко раскрыты, зрачки огромные, как будто она получила сильный удар по голове или только что проснулась. Казалось, она с трудом сосредоточивается, и ее тело то и дело начинало изгибаться, как будто в нем жила огромная змея.

— Ты думаешь, — очень осторожно спросила она, в мертвой тишине, — саки позволят тебе уехать, если твой архонт намерен воевать с нами? — Ее голова неожиданно упала на грудь. Потом шаманка снова вскинула голову и в упор уставилась на царя. — Этого я не видела, — сказала она.

Киний заговорил, чтобы не дать своим военачальникам гневно ответить на угрозу Кам Бакки.

— Я прошу времени, чтобы по-своему справиться с этой бедой. Угрозы, обещания, осуждение — ничто из этого не поможет ольвийцам избыть чувство, что их предали, и глубокий страх за свой город. Я прошу совет и царя проявить терпение, дабы наш союз, едва начавший одерживать победы, не распался.

Царь резким жестом велел Кинию умолкнуть. Но заговорить не успел: со своего места встал савромат в очень дорогих доспехах. Он говорил быстро, на сакском языке, с сильным акцентом, и Киний смог понять только, что говорящий рассержен.

Царь внимательно выслушал его и обратился к совету:

— Принц Лот говорит от лица савроматов. Он говорит, они пришли издалека — далеко ушли от своих шатров в великом море травы и еще дальше от царицы массагетов[84], которая также ждет их копья. Они пришли и обнаружили, что горстка чужаков-союзников готова сбежать к македонцам. Он спрашивает себя: сильный ли я царь?

Царь поднялся. Поход против гетов закалил его. Это не был подростковый гнев — только холодная сосредоточенность. Он заговорил на сакском (Киний достаточно хорошо понимал его), а потом повторил по-гречески:

— Я сильный царь. Я разбил гетов, которые десять поколений нападали на мой народ. Я одержал победу с помощью людей Ольвии, и такое братство нелегко забыть. — Он посмотрел на Киния, и Киний многое прочел в его взгляде. Мальчик ставит свои обязанности царя выше желания обладать Страянкой — снова.

Царь продолжал:

— Я даю людям Ольвии пять дней, чтобы принять решение. Затем мы снова соберем совет. Тем временем приказываю начать набеги на войско македонцев. Зоприон в двухстах стадиях от нас. Ему потребуется не меньше недели, чтобы добраться до берегов этой великой реки. К тому времени все вопросы, связанные с Ольвией и ее архонтом, будут решены.

Царь сел. Сейчас он не казался слишком юным — настоящий царь. Страянка улыбнулась ему, и Киний почувствовал в горле горечь. Он подумал: а что действительно нужно Страянке в мужчине? Власть?

Эта мысль, черная от ревности, была низкой.

Но стрела попала в цель и причинила боль.

Вернулось войско Матракса вместе с остальными ольвийцами и прочими ветеранами похода против гетов. С победными воплями ворвались в лагерь Жестокие Руки, клан Страянки. Киний увидел их издалека; он увидел, как Страянка встретилась с Парстевальтом, как царь приветствовал Матракса, видел, как саки праздновали победу — не слишком бурно. Однако впервые за все лето он был в стороне, вдали от всех, и его приходу не радовались. Отметив победу, Жестокие Руки сразу уехали. Киний смотрел, как на третий день после возвращения Страянка уводит свой клан из лагеря.

Она подъехала к нему. Он несколько дней не притрагивался к ней, не говорил с ней, кроме встречи на совете.

Она кнутом показала на кучки ольвийцев у костра.

— Поправь это — оно между нами.

Киний попытался взять ее за руку. Она нахмурилась, покачала головой, повернула лошадь и галопом поскакала в голову своей колонны, а Киний почувствовал горечь отвержения — и гнев.

Позади зашушукались: ветераны похода просвещали новичков насчет его отношений со Страянкой. Киний свирепо обернулся, и многим не поздоровилось.

Все это катастрофически сказывалось на моральном духе. К тому времени как на восточном берегу реки показались копья гоплитов Мемнона, те, что оставались в лагере — и саки, и греки, — ждали новостей, как человек ждет удара молнии.

Мемнон шел во главе фаланги пантикапейцев; фаланга ольвийцев двигалась в нескольких стадиях за ним. Едва распознав блеск копий, Киний поехал навстречу. Из первого же обмена фразами стало ясно, что новости Мемнона о городе устарели: он оставил Ольвию настроенной на войну.

Киний отвел Мемнона по возможности в сторону, сунул ему в руки чашу с вином и усадил на стул.

— У нас есть основания считать, что через день-два после вашего ухода архонт сдал город македонцам, — сказал он.

Мемнон набрал в рот вина, выплюнул в костер, снова отпил.

— Ублюдок. Сукин сын. Мужеложец безбожный. — Он еще выпил. — Мы в дерьме. Они все ринутся домой.

Киний покачал головой.

— Пусть услышат новость сегодня вечером. Завтра все граждане Ольвии будут участвовать в собрании.

— Арес, начнется птичий базар, Киний. Многое дезертируют. Не хочется говорить — я люблю этих сукиных сынов, — но я их знаю. — Мемнон покачал головой. — Ублюдок. Растлитель мальчиков. Дождался, чтобы мы выступили, а потом сдал крепость Зоприону.

Киний поднял брови.

— А ты ждал чего-то другого? Я нет. Теперь посмотрим, чего мы достигли.

Мемнон покачал головой.

— Слушай, друг. Мы старые волки. Наемники. Люди без хозяина. Отверженные. Мы знаем, что лишиться родного города горько, но в конечном счете это ничего не значит. Город есть город, да? Но они не знают. Им покажется, что их боги умерли. И они поползут назад к архонту и поклянутся во всем, чего он потребует, только бы вернуться в город.

Киний посмотрел на марширующую колонну.

— Они хорошо выглядят.

— Они вообще хороши, сучьи дети. — Мемнон говорил с гордостью. — Они готовились всю зиму и сюда шли как… как спартиаты. Похудели. И это им понравилось. Большинство — люди средних лет и переживают последнее лето молодости. Они будут сражаться как герои, — мрачно сказал он, — если решат сражаться.

Киний хлопнул смуглого командира по плечу.

— Разве не так должно быть? — спросил он. — Мужчины идут в бой, только когда проголосуют за это.

— Ты слишком много времени провел с этим отродьем Спарты, — проворчал Мемнон. — Если мне платят за то, что я сражаюсь, я сражаюсь. И не задаю лишних вопросов.

Киний посмотрел ему в глаза.

— Так мы оба оказались на службе у архонта, — сказал он. — Думаю, отныне я буду задавать больше вопросов.

Вечером в лагерь пришел Леон, раб Никомеда. Он бежал от города день и ночь. И принес новости.

Киний, вырванный из сна, полного дыма и чудовищ, пытался на пути к шатру Мемнона прийти в себя. Леон выглядел без преувеличения как глиняная статуя: он был покрыт светлым речным илом. Вдобавок от него несло.

Никомед дал Кинию и Филоклу чаши с вином.

— Плохи дела, — сказал он. — Рассказывай, Леон.

Леон отпил вина из своей чаши.

— Два дня назад кельты по приказу Клеомена убили Клита, — сказал он. Потер лицо руками, как человек, старающийся не уснуть. Посыпались чешуйки грязи, как будто раб и впрямь распадался на куски. — Он захватил командование гиппеями.

Киний ударил правым кулаком в ладонь левой руки.

— Зевс! Из всех подлостей… — Он допил вино. — А что архонт?

В его сознании сменялись мысли и картины. Предательство архонта, несмотря на то, что он давно был к нему готов, оказалось сильным потрясением.

Леон покачал головой. Никомед налил ему еще вина — неразбавленного.

— Все хуже, чем ты думаешь, — сказал он. — Никто не видел архонта. Клеомен захватил власть и сдал крепость македонцам из Фракии.

— В крепости распоряжается Амарайан, — подтвердил Леон. — Десять дней — с тех пор как пришел гарнизон — никто не видел архонта. Македонцы сошли с большого купеческого корабля, и к тому времени как Клит узнал об этом и собрал гиппеев, они уже засели в крепости.

— Сколько их? — спросил Киний.

— Человек двести? — вопросительным тоном ответил Леон. — Трудно сказать: они не выходят в город. Охраняют только ворота и крепость — на стенах дозоров нет. — Он понурил голову. — Клит со своими гиппеями и немногими гражданами собирался изгнать их, но тут Клеомен показал зубы: приказал убить Клита. — Он посмотрел на Никомеда. — Ты изгнан. Киний и Мемнон лишены гражданства. Городское войско отозвано. Все наше добро отобрано в казну.

— А ты как освободился? — спросил Киний.

Положение хуже, чем он думал, и он не был настроен доверчиво.

Леон посмотрел ему в глаза.

— Я раб, — сказал он. — Я вышел за ворота с рыночной толпой, взял лошадь в хозяйстве Гамелия и проехал прямо сюда. — Он тяжело пожал плечами. — Увидел македонцев, спустился к реке и шел вдоль нее.

Никомед положил руку ему на шею.

— Отныне ты свободный человек, — сказал он.

Леон удивленно посмотрел на него.

— А ты можешь себе позволить отпустить меня? — спросил он. — Я ведь дорого стою. — И тут же рассмеялся, несмотря ка усталость. — Клянусь всеми богами — ты говоришь серьезно, господин?

Никомед набросил на плечи плащ и погладил бороду.

— А почему нет? Я был самым богатым человеком в Ольвии. Иди поспи. — Он посмотрел на Киния. — Я решил, что ты должен узнать первым.

Киний протянул чашу за новой порцией неразбавленного вина. Филокл покачал головой.

— Я думал, это будет архонт, — неопределенно сказал он. — Или… или ты, Никомед.

Никомед тоскливо пожал плечами.

— Да, это мог быть я, но только после того, как мы разделались бы с Зоприоном.

Филокл кивнул.

— У нас большие неприятности. Клеомен… он прекрасно знает, как нам навредить.

Киний кивнул.

— Да, — сказал он. И потер подбородок.

Наутро алый рассвет сулил ненастье. Киний собрал всех людей из Ольвии в большой полукруг — сознательно воспроизводя место городских собраний. Киний и Никомед постарались, чтобы собрание проходило как можно более привычным порядком.

Собрание было странное, все граждане по непонятной причине явились с копьями и стояли, опираясь на них, так что в красном утреннем свете все это напоминало лес блестящих копий.

Первым показался Элладий, жрец Аполлона. Он принес жертву богу и провозгласил день благоприятным — точно так же, как сделал бы это в Ольвии. Он держался серьезно, торжественно; пар, поднимавшийся от крови убитой овцы, в багрянце рассвета словно уносил жертву прямо к богам.

После Элладия к собравшимся вышел Никомед и заговорил. Он стоял в центре полукруга, держа копье, как все присутствующие. В это утро он не выглядел щеголем.

— Жители Ольвии! — сказал он. — Граждане!

Он рассказал историю войны, начав с отказа, которым встретили требования Зоприона. Он напомнил про все решения, принятые голосованием: гражданство наемникам, денежное вспомоществование архонту — чтобы купить больше оружия, нанять больше воинов. Договор с царем саков и договор с городом Пантикапеем. Если изложение было сухим или скучным, никто не подал виду. Все стояли, опираясь на копья, ворчали, если были чем-то недовольны, или кричали «Верно!» или «Так!», — когда считали, что Никомед говорит правду.

В таком духе Никомед продолжал и закончил. Когда он рассказал о македонцах в крепости, послышался стон, и острия копий зашевелились, как трава на ветру. Потом он пересказал официальные воззвания новой власти, упомянул угрозу изгнания, и все зашумели так, что его голос утонул в этом шуме. Он посмотрел на Киния, пожал плечами и отошел в сторону.

Киний сделал знак Никию, и гиперет извлек из своего рожка одну-единственную ноту. Тогда Киний прошел вперед, на пустое пространство посреди толпы.

Его появление встретили гомоном. Они привыкли к выступлениям Никомеда: это он всегда обращался к ним при обсуждении любых вопросов.

Киний — наемник, которому они даровали гражданство. Чужак из Афин. И гиппарх — первый среди денежной и властной верхушки города. Но слава воина сослужила ему хорошую службу: настала тишина, нарушаемая только редкими жалобами, проклятиями и разговорами.

— Люди Ольвии, — начал он. — Я стою перед вами, почти чужак, но при этом — ваш вождь в войнах. Я лишь несколько раз бывал на ваших собраниях, но все же осмелюсь выступить как гражданин по рождению, словно я Клит, или Никомед, или еще кто-нибудь, к чьим голосам вы привыкли. По воле тирана Ольвии, кто бы им ни был, сегодня я больше не гражданин.

Киний показал на лагерь, на лошадей, на повозки и на множество саков.

— Услышьте же слова скифа Анархия. Город — это вы. Вы, граждане, и есть город. Стены и крепость — ничто. Они не имеют голоса на собрании. Ни один камень не выскажется в защиту Клеомена или архонта. Ни один дом не провозгласит его царем или тираном. Ни одна крыша не отдаст свой голос за его предложение. Ни одна статуя не встанет на его защиту. Не будьте рабами своих стен, люди Ольвии. Город — это вы. Проголосуете ли вы за продолжение того, что начали?

Вы, а не архонт, держите в руках город — вам принадлежит право объявлять войну или заключать мир. Присутствие чужого войска в нашей крепости для вас, граждане Ольвии, все равно, что вор в мастерской или крысы в амбаре. С этим нам придется иметь дело, когда мы вернемся с войны.

Тишина. Было так тихо, что слышалось ржание лошадей из царского табуна.

— Никомед напомнил, как это собрание голосовало за каждый следующий шаг войны. Вы не захватчики. Вы не явились огнем и мечом разорять македонские земли, флот свой могучий, чтоб грабить их лавки и взять полонянок, вы не стремили по морю! — Сознательное подражание языку Гомера и нелепая картина — Ольвия, затеявшая захватническую войну против Македонии, — вызвали смех. — Вы желали мира и согласились воевать только тогда, когда стало ясно: Зоприон не примет мир.

Киний помолчал, переводя дух, но когда заговорил, его голос звучал ровно, спокойно и уверенно.

— Зоприон проигрывает эту войну, — сказал он.

Сотни голосов. Кричали те, что участвовал в северном и западном походах против гетов. Киний поднял руку.

— Многие из вас участвовали в походе на север — достаточно, чтобы рассказать, какой тяжелый удар мы нанесли варварам, союзникам Зоприона. Но были и другие столкновения. Граждане Пантикапея встретились с флотом Зоприона и уничтожили его. Даже сейчас, в этот миг, они пересекают Геллеспонт, захватывая все македонские суда, какие осмелились заплыть севернее Византия.[85] Сейчас наши союзники-саки нападают на войска Зоприона, убивают фуражиров, по ночам подъезжают к его лагерю и осыпают его стрелами или убивают тех, кто вышел за кольцо костров помочиться.

Зоприон оставил своих воинов в двенадцати крепостях, отсюда до Томиса. Он разделил свои силы и снова делит их, чтобы пройти по морю травы. Сейчас, когда его поражение близко и копыта сакских коней преследуют его в снах, тиран Ольвии велит нам положить копья на плечи и плестись домой или стать изгнанниками. Тиран предал нас. Как все тираны, он считает, что его слово сильнее воли народа, и, как все тираны, отдает приказы, не советуясь с вами.

Киний обнаружил, что не знает, как завершить речь. Его взгляд устремился к знакомым лицам: Аякс, Левкон и другие молодые люди их поколения, стоявшие рядом, согласны с ним — а люди постарше, те, что стоят дальше? Эвмен с заплаканными глазами стоит в одиночестве. Сегодня, несмотря на всю его красоту и героизм, у него нет друзей.

Слишком поздно тревожиться об этом.

— Сегодня мы здесь и есть город Ольвия. Архонт, или Клеомен, или тот, кто удерживает власть в городе, своими поступками показал, что он тиран. — Киний поднял руку и крикнул: — Он тиран! — и собрание ответило ему одобрительными криками. Он почувствовал, что завладевает слушателями. — Его законы недействительны! Заявления незаконны! Ольвийский тиран может сидеть в крепости под охраной македонского гарнизона и провозглашать себя персидским царем царей или верховным повелителем Луны. Но здесь, именно здесь кости и сухожилия Ольвии! Если мы останемся с саками, мы сможем разбить Зоприона — а потом вернуться домой и на свободе заняться крысами в наших яслях. Или можем зажать копья меж ног, приползти в Ольвию, объявить себя рабами. Все в вашей воле — вы свободные люди.

Наступила тишина, потом вперед выступил Эвмен; он опирался на копье, как старик. Толпа расступилась перед ним, словно он заразный больной. Киний уступил ему место, и молодой человек возвысил голос.

— Мой отец предатель, — сказал он. — И архонт предатель. А я останусь воевать рядом с саками, как бы вы ни проголосовали.

Он повернулся. Киний протянул к нему руку, но Эвмен отвернулся и прошел сквозь толпу.

Говорили другие. Никто не вступился за архонта впрямую, но были такие, кто сомневался в их праве проводить собрание и голосовать, — гарнизонные законники самого низкого сорта. Еще многие хотели немедленно вернуться в город и отобрать у архонта власть.

Киний стоял, сжимая в руке бронзовый наконечник копья. В воздухе пахло дождем, он видел блеск далеких молний и перестал слушать выступающих, потому что превратился в сову, летящую над морем травы к тучам, которые, как колонны, вставали над наступающими македонцами, а еще одной колонной поднималась пыль, уродливая коричневая пыль.

У ног чудовища из пыли и людей кружили саки, подъезжали и отскакивали. Киний поискал Страянку, но с такой высоты все всадники казались одинаковыми точками в зеленом море.

Но они близко. Они близко, и буря готова грянуть.

Его привели в себя приветственные крики. Никомед поздравил Киния, схватив его за руки и обняв. Вокруг толпились Левкон, Аякс и люди, которых он не знал. Многие были глубоко тронуты: один рослый мужчина открыто плакал, другие были близки к слезам или охрипли от криков. Даже Мемнон растрогался. Он хмыкал и улыбался, но потом спохватился и взял себя в руки.

Киний и Никомед стояли посреди тысячной толпы, и буря поздравлений витала вокруг.

— Я полагаю, мы победили? — сказал Киний.

Оглядевшись, он почувствовал, как переживания этих людей заражают и его — у него стиснуло горло, глаза обожгло.

Никомед закатил глаза.

— Любезный гиппарх, — сказал он, — ты отлично знаешь, как подготовить засаду или вести людей на врага, но мало сведущ в том, как проводить собрания. Если бы ты говорил последним, ты бы увидел, — но ты не был последним. А я, — пожал плечами Никомед, — встревожился только раз.

— Когда же? — спросил Киний; ему приходилось кричать.

— Жертвоприношение, — крикнул в ответ Никомед. — Старого дурака Элладия могли подкупить. Дурное предзнаменование могло бы нам повредить. А в остальном — ты был прав, гиппарх, что говорил с ними с самого начала и часто. Если бы предательство застигло нас врасплох… я содрогаюсь при мысли о последствиях. Но подготовленные, получив время поворчать и выпить вина, они не колебались.

— Слава богам, — сказал Киний. — Надо идти к царю.

Никомед кивнул.

— Конечно. Но, Киний… я могу дать тебе совет? Когда эта война кончится, наш мир изменится. Тиран будет низложен. И нам придется вести дела по-новому. То, как ты будешь держаться с царем, наши отношения — все это проложит дорогу новым поколениям людей, которые будут править городами на Эвксине. Не спеши к нему, словно он наш господин. Веди себя как равный. Не обращайся к царю как проситель — пошли известие о нашей полной поддержке, расскажи, что мы провели собрание и решение было единодушным. Пусть успокоится. Но передай это в послании, чтобы ольвийцы видели: мы не пляшем под дудку саков: мы союзники, а не подданные.

Киний сурово взглянул на Никомеда, думая: так можно ненароком расторгнуть союз. А Никомед покачал головой.

— Гляди сколько хочешь. Полномочное собрание — собрание, которое отвергло тиранию, — зверь опасный и сильный.

Киний поморщился.

— Мне это не нравится, — сказал он. — И так между мной и царем стоит слишком много.

Но он подозвал Аякса.

Аякс отправился к царю и вернулся. Терпеливые Волки вернулись в лагерь с пустыми седлами и множеством раненых. Отряд савроматов, знатные воины в доспехах с головы до ног, сохраняя строгий порядок, отправился на запад.

Киний понял, что стоит у своей повозки и смотрит на лагерь царя, силой мысли пытаясь заставить того послать за ним. Он изголодался по новостям. А его сны — сны наяву — говорили ему, что опасность близко.

Вошел Филокл, вытирая руки куском льняной ткани. Волосы у него были чистые, а кожа только что натерта маслом.

— Я принес жертву всем богам, — сказал он.

Киний кивнул.

— Подходящий день для обращения к богам, — сказал он, по-прежнему не отрывая взгляда от царского лагеря. — Полагаю, Диодор занят тем же самым?

Филокл сел на ступеньку повозки и маленьким ножом стал вычищать из-под ногтей жертвенную кровь. При упоминании Диодора он рассеянно кивнул и сказал:

— А когда дойдет до битвы?

— Что? — переспросил Киний, неверно поняв слова Филокла. — В битве все будет по-другому. У саков есть тяжелая конница. Я удивился тому, как хорошо вооружены их знатные воины. А савроматов ты сам видел — они словно кирпичная печь на коне. Но маневрировать, как мы, они не могут.

Он посмотрел на Филокла и понял, что ответил невпопад.

— Ты ведь не это хотел знать? — с некоторым замешательством сказал он.

Филокл покачал головой.

— Нет. Это, конечно, любопытно, но я о другом. Где ты умрешь? Не возражаешь, если я попытаюсь предотвратить это?

Киний нахмурился, потом улыбнулся.

— Думаю, я слишком привык к этой мысли. Она стала главным фактом моего существования, и да — у меня словно гора с плеч. Я знаю час своей смерти — знаю, что мы победим. Почти справедливый обмен. — Он пожал плечами, поскольку не мог объяснить, что чувствует, не мог объяснить свою покорность судьбе. — Сейчас я не так тревожусь, как раньше, — сказал он, надеясь, что его слова прозвучат весело.

Лицо Филокла побагровело, глаза сверкнули, и он так ударил кулаком по ложу, что повозка качнулась.

— Вздор! Вздор, гиппарх! Тебе вовсе не обязательно умирать. Я… глубоко уважаю… Кам Бакку. Но ее забытье вызвано дурманом — семенами, которые они все носят с собой. Я снова скажу: она узрела свою смерть, и это окрасило все ее видения. — Он помолчал, перевел дух. — Скажи, где ты умрешь.

Киний вздохнул. Он показал на брод.

— Не здесь — но очень похоже. На дальнем берегу должно быть большое дерево, а на песке много плавника — тоже на том берегу. Крупный плавник, целые стволы. Вот что я помню. — Он пожал плечами. — Я ведь не всматривался.

Филокл стоял и шумно сопел, как бык, — в гневе, или раздражении, или в том и в другом.

— Ты не всматривался. Думаешь, битва будет там?

Выглядывая из-за клапана у входа в повозку, Киний видел Эвмена и Никия: они стояли с третьим человеком, очень рослым. Никий махнул рукой в сторону Киния. Киний узнал третьего — это был кузнец-синд. Тот налил себе вина, жестом спросил Филокла, налил спартанцу тоже и стал отвечать:

— Я думаю, она будет здесь, да. Дорога ведет к броду, а это лучший брод на целый стадий — на десятки, даже сотни стадиев. Царь заверяет, что это так.

Тут Киний задумался над этим утверждением. Оно ведь не проверено. Следовало осмотреть местность самому. Саки превосходные наездники, но не профессиональные воины, и он уже заметил разницу между их умением все замечать — это превосходно — и жалкими отчетами лазутчиков.

Покорность судьбе начала сказываться на его навыках полководца.

Филокл взял вино.

— Так что ж… Зоприон подойдет к реке, увидит наш лагерь и начнет переход?

Никий и кузнец начали подниматься по склону к повозке.

— Все зависит от того, насколько тяжелой будет для него следующая неделя. Насколько сильным сохранится дух его войска. Думаю, он сразу двинется к лагерю, оставив сильный отряд защищать брод. Это избавит его от ночных нападений и даст его людям возможность выспаться — если саки уже неделю по ночам беспокоят его, сон им необходим. После того как его люди и лошади отдохнут — через день или два, — он сделает следующий ход.

— Прямо через брод? — спросил Филокл.

— У Александра, вернее, у Пармения[86] было два способа справиться с этим. Первый — вначале переправляется конница, а потом она защищает переправу таксиса. — Киний хищно улыбнулся. — Саков этим не возьмешь. Если Зоприон попробует, он будет быстро разбит. Поэтому он использует второй способ — пошлет через брод таксис с сомкнутыми щитами, пробьется на наш берег, потом копьями таксиса будет прикрывать переход конницы. — Киний кивнул собственным мыслям. — Я видел, как это делается. Вдобавок это сломит дух врага: каждый переправившийся и вставший в строй отряд — новая ниточка в саване противника.

Филокл допил вино.

— Значит, все будет зависеть от того, удастся ли Мемнону задержать таксис на переправе?

Киний отрицательно покачал головой.

— Нет. Если выйдет по-моему, мы позволим ему переправиться. Позволим захватить наш лагерь.

Филокл медленно кивнул.

— Может, ты в глубине души больше сак, чем грек? Разве потеря лагеря — не высшее унижение?

Киний покачал головой.

— Высшее унижение — это поражение и рабство. Да, пожалуй, тут я больше сак, чем грек.

Филокл смотрел на троих приближающихся.

— Они хотят поговорить с тобой. Послушай — в таком случае я хотел бы выступить пешим, с фалангой. В седле я бесполезен, и если ты намерен пожертвовать собой ради славы, я отказываюсь на это смотреть. — В его голосе пробивались сдерживаемые чувства. Он отвел глаза, справился с собой, и его голос зазвучал беспечнее. — Мемнон считает, я могу помочь ему удержать молодежь в строю.

Киний предполагал, что виновато просто волнение перед битвой. Даже спартанца оно затронуло. Он положил руку на железное плечо Филокла.

— Сражайся где хочешь. Клянусь, у меня в мыслях нет никакой жертвы. Я бы предпочел жить.

Он подумал о коне цвета железа и о снах, которые приходят все чаще. Это правдивые сны. Но рассказывать Филоклу подробности он не станет.

— Твои слова о судьбе — почти гибрис. — Филокл осторожно опустил чашу. — Вот что я скажу: если я смогу разрушить это — этот дурной вещий сон, — я это сделаю.

Он ухватился за край повозки, спрыгнул мимо Никия на землю и ушел в темноту.

— Помнишь этого Гефеста? — спросил Никий, пальцем указывая на кузнеца-синда.

Киний вылез из повозки с кувшином вина. Он невольно взглянул на царский лагерь и увидел всадника: тот торопливо спешивался, лихорадочно размахивая руками. Киний заставил себя отвернуться и предложил вина вначале Никию, потом Эвмену, который за последние дни постарел на десять лет, и наконец кузнецу.

Кузнец взял чашу с вином и осторожно поставил на землю.

— Я стал твоим человеком, — сказал он без предисловий.

Киний поджал губы и покачал головой.

— Повтори, — велел он по-сакски.

Кузнец кивнул.

— Моя деревня разрушена. У меня нет семьи. Я принесу тебе гутирамас.

Киний взглянул на Эвмена.

— Я такого слова не знаю.

Эвмен покачал головой.

— Некоторые наши земледельцы берут землю по гутирамасу. Это не аренда — скорее вступление в семью. Узы верности, не связанные с оплатой. — Эвмен пожал плечами. — Крестьяне, связанные гутирамасом, лучшие работники — но и самые требовательные. Судебные иски, приданое — повторю, они считают себя членами семьи, вроде усыновленных двоюродных братьев.

Киний развел руки.

— У меня нет для тебя земли, кузнец. Я не владею землей.

Кузнец потер шею.

— Мы конченые люди, — сказал он и показал на беженцев-синдов с севера. — Одних из нас приняли Жестокие Руки, другие никому не принадлежат. Ни семьи, ни хозяйства. Ушли с дымом. — Он поднял голову и встретился взглядом с Кинием. — Меня выбрали вожаком. Да? У меня ничего нет. Я предлагаю тебе себя и их. Я ищу смерти, но для них я ищу жизни. Ты слышишь, что я говорю?

Киний кивнул, сожалея, что с ним нет Ателия, но Ателий со Страянкой и отрядом Жестоких Рук гоняется за своей мечтой — табуном лошадей. Никия он спросил:

— Мы можем их прокормить?

— Пятьдесят человек? Пожалуй, можем. Но кем они будут? Слугами? У нас их достаточно.

Никий поднял брови.

Киний кивнул. Он сделал знак кузнецу:

— Как тебя зовут?

— Темерикс, — ответил тот.

Киний нахмурился. Вмешался Эвмен:

— У синдов это Гефест.

— Пойдем со мной, — сказал Киний.

Наконец он нашел предлог побывать у царя.

В сопровождении Темерикса и Никия он поднялся по холму в царский лагерь. Никто не остановил их у ворот. Сам царь сидел на передке повозки и смотрел на Матракса. На траве Кам Бакка, подобрав под себя кожаную юбку, пила травяной настой.

— Киний! — сказал царь, вставая. Его радость была искренней.

Киний остановился, по-военному приветствовал царя и вывел вперед кузнеца. Он в нескольких словах объяснил положение дел, а царь внимательно смотрел на него, потом стал задавать кузнецу вопросы — на языке синдов, с акцентом.

Кузнец отвечал односложно.

Царь повернулся к Кинию.

— Если ты это сделаешь, могут возникнуть трения с Жестокими Руками — это его клан. Мне кажется, что пока мы воевали, они проскочили через дыру в горшке. Этот человек говорит, что ты спас его отряд, и он хочет дать тебе клятву верности. — Недовольство царя было очевидно. — Если я позволю ему это, я сделаю тебя его повелителем. А я не уверен, что готов делать тебя повелителем — думаю, это оскорбит мою двоюродную сестру. Страянка не простит ни мне, ни тебе. Зная это, примешь ли ты его клятву? Станешь его повелителем?

Киний покачал головой.

— Я не хочу быть ничьим повелителем.

Царь явно растерялся. Потом сказал:

— Стоит мне подумать, что я знаю вас, греков, как вы изумляете меня. Вам нужно голосовать, чтобы принять участие в войне, в которую вы и так уже вовлечены… и вы можете владеть рабом, но не можете принять клятву верности.

Киний посмотрел царю в глаза.

— Я не буду его повелителем, — сказал он. — Я могу взять его и его людей на службу псилоями[87]; я буду им платить и кормить их. А когда вернется Страянка, я прослежу за тем, чтобы те, кто захочет перейти под ее руку, сделали это.

Царь кивнул и потер подбородок. Он заговорил с синдом, и немного погодя кузнец кивнул. Он протянул Кинию руку, и они обменялись пожатием. Никий увел кузнеца, чтобы найти для него и его отряда место в лагере — не на сыром берегу реки, где те провели несколько дней.

— Какие новости? — спросил Киний, когда они ушли.

Царь взглянул на Матракса, потом на Кам Бакку. Все трое смотрели в глаза друг другу, не включая в свой круг Киния. Потом разом повернулись к нему.

— Мы гадали, скоро ли ты придешь, — сказал царь.

Киний взял одну из стрел царя и поднес к солнцу.

Наконечник с тремя остриями — каждое загнуто — откован из бронзы.

— Мне нужно было снова стать гиппархом, — сказал он наконец. — То, что мы сделали на собрании… последствия будут сказываться очень долго. В сущности, мы сместили архонта.

— Который, возможно, уже мертв, — сказала Кам Бакка на своем странном, с ионийским акцентом, греческом.

— Ты это видела?

— Я вижу чудовище в море травы. Но люди многое мне рассказывают.

Царь кивнул, и Киний почувствовал ту же отчужденность, что в походе против гетов, только еще более глубокую. В глазах царя была боль.

— Мне тоже пришлось ввязаться в драку, Киний. Сегодня у меня есть мертвые — слишком много мертвых. Потому что, как ты сказал, Зоприон быстро учится. Фессалийская конница раздавила Жестокие Руки — в простой ловушке. Сто пустых седел и рассерженный клан.

Киний склонил голову.

Царь продолжал:

— Этих людей убил твой тиран. Будь ты со своими советами здесь, они бы во второй раз не отправились так опрометчиво, так слепо.

— Или все равно отправились бы, — заметил Матракс, сурово пожав плечами. — Не придавай этому такое значение, господин. Мы наносили раны и получили в ответ пчелиный укус.

Царь снова повернулся к Кинию.

— Как ты и предсказал, он быстро учится. Лодку подхватило течение, верно? Теперь я должен плыть, пока не прибуду к цели или не разобьюсь о скалы. Битва близко, так, да? — Он посмотрел на обоих. — Теперь я вынужден дать бой, который был вам нужен.

Киний стоял неподвижно. Он смотрел на Кам Бакку, а та вертела в пиале остатки травяного отвара и смотрела на листья. Ветерок доносил до него сосновый, смолистый запах ее снадобья — у ног шаманки горела жаровня. Кам Бакка подняла голову, и их взгляды встретились. В ее огромных, глубоких, карих глазах он увидел колонну, движущуюся по морю травы; спускаясь все ниже, он видел отряды саков на целый стадий во все стороны от этой колонны. Македонская колонна казалась сапогом, который пнул муравейник, а эти муравьи вздумали собраться вместе, храбрее настоящих муравьев, и каждый муравей наносил рану. Но видение расплылось и превратилось в другое: македонская колонна стала то ли змеей с огромной головой, то ли гигантским червем, поедающим все на своем пути и выбрасывающим остатки из хвоста: он жует саков и ольвийцев, триремы и стены городов, а выбрасывает отходы — сгоревшие дома, поля со стерней, свежие могилы и непогребенные трупы.

Она скорчила гримасу — мужское выражение на накрашенном лице.

— Вот все, что я вижу, — сказала она. В ее голосе звучала боль. — Ты тоже?

— Да, — ответил Киний. — Теперь это приходит ко мне наяву.

Она кивнула.

— И приходит все чаще. Тебе снятся могущественные сны. — Она снова взглянула на листья отвара. — Впервые я надеюсь на смерть, потому что не могу смотреть, как чудовище ползет по равнине — осквернитель, тиран. Все, к чему прикасается, оно грязнит, разоряет, убивает. И скоро заберет меня. — Она сощурилась. — Мое тело станет пометом чудовища, — прошептала она.

Киний посмотрел на царя, на Матракса. Матракс сделал вид, что не слышал. Царь отвернулся, смущенный или опечаленный.

— Вот все, что я вижу, — снова заговорила Кам Бакка. — Я бесполезна для царя и боюсь говорить с ним, чтобы не подтолкнуть его к битве. Я подняла перед битвой дух воинов — сделала, что могла. А теперь просто сижу, пью отвар и жду своей участи.

Киний кивнул.

— Уже скоро, — сказал он. Он понял, что вопреки всему хочет утешить ее.

Она взглянула на него через пиалу, и ее глаза снова начали затягивать его. Он отвернулся, чтобы снова не угодить в сон. Сильно пахло ее травами.

Она сказала:

— Киний, все в равновесии на лезвии ножа.

Царь, не обращая на нее внимания, махнул в сторону равнин.

— Мы задержали его, насколько могли надеяться. Его передовые отряды будут здесь завтра — в крайнем случае послезавтра.

Киний кивнул.

Царь еле заметно пожал плечами.

— С тех пор как мы начали досаждать ему, он движется быстрей. Его войско пострадало — Матракс говорит, мы ударили сильно. Чем быстрей он движется, тем больше у него отстающих — и ни один из них не доживет до следующего рассвета. Но теперь он движется быстро. Еще день, может, два. Он всем жертвует ради скорости.

Киний кивнул.

— Пора созывать кланы. Войско должна оказаться на этой стороне, прежде чем Зоприон перекроет брод.

Царь сердито посмотрел на него.

— Делаю, что могу, гиппарх.

Киний подался вперед.

— Позволь мне помочь.

Битва не за горами — на целую неделю ближе, чем он ожидал. На неделю меньше жить. Когда Киний позволял себе думать об этом, он не покорялся полностью мысли о предстоящей смерти и не размышлял о последствиях своего сна. Например, поле битвы. Если его видение истинно, битва произойдет не у Большой Излучины. Эта мысль приходила ему в голову и раньше, но сейчас, возвращаясь от царя, взбудораженный и встревоженный, Киний позволил себе задуматься об этом.

Да и пора было. Битва не за горами — до нее остается не больше двух дней. Он целый час прикидывал, как развернется битва. Филокл оспаривал его предположения — Филокл был прав.

Киний окликнул Никия и попросил пригласить Герона, гиппарха Пантикапея. Герон успел кое-чему научиться у Клита. Если три недели не сделали его подобием Гектора, если он еще не выучился держаться как подобает опытному воину или вежливо, то по крайней мере научился молчать. Он присутствовал на всех совещаниях греков, стоял чуть в стороне от остальных, не всегда решаясь присоединиться к беседе или смеху. Этот рослый мужчина возвышался над всеми, молчаливый и иногда мрачный.

Киний хотел открыть перед этим человеком новые возможности, повысить его самоуважение.

— Герон, — сказал он, когда тот вошел. Он такой долговязый, что всегда кажется неловким, и ноги слишком длинные, чтобы он красиво смотрелся на лошади. А чаще Герон постоянно мрачен — возможно, из-за врожденного безобразия.

— Гиппарх, — ответил тот с обычным гражданским приветствием. Он скрестил руки на груди — не потому что ему было не по себе, а потому что они были слишком длинные, и ему хотелось куда-то их девать. Киний, слишком низкорослый, чтобы считаться складным, сочувствовал этому некрасивому парню, вдобавок что-то в Героне подсказывало ему, что в трудную минуту тот поведет себя достойно — несмотря на свою манеру держаться.

Предложив гостю вина, Киний сразу перешел к делу.

— Мне нужно разведать реку на север и на юг. Саки утверждают, что на сто стадиев в обе стороны бродов нет, — я хотел бы проверить. Я дам тебе лучших во всем войске лазутчиков. Сначала пройди на юг — в нашем положении самое скверное будет, если Зоприон окажется между нами и Ольвией.

Тут Киний поморщился. После предательства архонта ничего не препятствовало Зоприону пробраться на юг: его войско отдохнуло в Ольвии, получило там припасы и спокойно двинулось вверх по реке. Кинию приходило в голову, что Зоприон мог двинуться прямо к Ольвии, воспользовавшись переправой в устье реки, чтобы добраться до города.

Такую возможность Киний с царем никак не предусмотрели. Киний правой рукой потер лоб и нос, вздохнул и посмотрел на Герона. Тот молчал.

— Реку разведать на юг как можно дальше. Пусть твои люди пробуют воду, пусть внимательно смотрят на нее. Нельзя допустить неожиданности. Как только пройдешь на юг, возвращайся сюда. Отправишься на север.

Герон выпрямился.

— Хорошо. — Он неловко приложил руку к груди. — Я понял, что ты отсылаешь меня из лагеря. А где я найду этих «лучших лазутчиков»?

Киний сделал знак Никию.

— Кракс, Ситалк, Антигон и еще двенадцать человек по твоему выбору, Никий. И Ликел — с Лаэртом в качестве временного гиперета.

Брови Никия дернулись.

— Да, гиппарх, — сказал он некоторой уклончивостью.

— Герон, задача жизненно важная. Постарайся. Прислушивайся к Ликелу и Лаэрту. Скачите как ветер. До завтрашнего вечера я должен быть уверен, что мои фланги в безопасности.

Герон вновь приложил руки к груди. Ничто в нем не свидетельствовало, что он доволен полученным важным заданием, но он не проявил даже намека на неповиновение. Все так же скованно и неловко вышел, и Никий покачал головой.

— Диодор подошел бы лучше, если мне позволено высказаться.

Киний подобрал плащ с груды своего снаряжения у костра и набросил на плечи.

— Диодор мне нужен. Завтра к вечеру может начаться сражение. — Он пожал плечами. — Можешь назвать меня дураком — что-то подсказывает мне, что молодой Герон справится хорошо… и без него я как раз могу обойтись.

Он вздрогнул. Надвигалась темнота, тяжесть ответственности теснила здравый смысл. Зоприон — где он перейдет реку? Пойдет ли на Ольвию? Ольвийцы — будут ли они сражаться? Продержится ли их вновь обретенная демократия до вечера битвы, или они разбегутся раньше? Пища, дрова, фураж… сколько лошадей хромает? Страянка все еще по ту сторону брода, большинство сакских вождей и половина их лошадей тоже. Страянка… думать об этом он себе запретил.

— Да поможет мне Зевс, — сказал он.

Никий вложил ему в руки пиалу с травяным отваром, и Киний выпил, вздрогнув, когда горячая жидкость хлынула в горло.

— Спасибо, — сказал он. — Теперь собери всех греческих военачальников. Не забудь про Мемнона. Пора поговорить о том, как мы будем сражаться.

Первым пришел Диодор. Несмотря на тревогу, Киний был доволен тем, как естественно Диодор принял командование. Поистине сейчас трудно представить себе, что четыре года войн он провел рядовым воином, ворчал по поводу своей очереди идти в дозор, жаловался на тяжесть копья. Сейчас он словно стал выше ростом; о том, что он командир, свидетельствовало все — его великолепный нагрудник и шлем с гребнем, даже его поза: ноги слегка расставлены, руки уперты в боках, под глазами круги.

— Я тебя почти не вижу, — сказал Киний, сжимая ему руку.

Как только Киний принял командование ольвийцами, он поручил Диодору командовать дозорами вокруг лагеря.

Диодор ответил на пожатие и взял у одного из синдов у костра пиалу с травяным отваром.

— Клеомен, — негромко сказал он. — Выродок. Хуже, чем те, которые дома.

Киний приподнял бровь. Он понял, что Диодор имеет в виду тридцать афинских тиранов.[88]

— Голосование дало нам большинство. Люди будут в порядке.

Диодор покачал головой.

— Я видел, к чему это идет. Филокл тоже. И мы не смогли это предотвратить. — Он отпил глоток и посмотрел на Эвмена, стоявшего у костра с Аяксом. — Отец парня убил старого Клита. Хуже, чем в проклятых Афинах! — Он сердито огляделся. — А теперь этот выродок может пройти на юг и устроиться с удобствами.

Киний кивнул, глядя на приближающийся к костру черный плащ Мемнона.

— Я принимаю меры предосторожности.

— Если он знает, он может двинуться прямо на юг, обойти нас и пересечь реку на переправе.

Диодор на краю огненной ямы начертил на обожженной земле грубую карту.

Киний, взывая к богам, воздел руки.

— Не думаю. Думаю, его образ — то, как он себя представляет, — велит ему идти прямо к нам и начать битву. — Он нахмурился. — Клеомен — я исхожу из того, что власть в городе принадлежит ему, — поднял ставки. В обмен на личную власть отдал наше будущее. Теперь, если мы проиграем, Зоприон действительно получит город. И если Зоприон это знает, у него тем более есть причина начать сражение. Он считает: одно большое сражение, и вся степь принадлежит ему — города на Эвксине, скифское золото — все.

Пока они разговаривали, с неба исчез последний свет; собрались остальные, кольцо лиц, бледных и смуглых, окружило Киния и Диодора. Все внимательно слушали, что они говорят о походе. Мемнон стоял со своей заменой, Ликургом, и с начальником пантикапейской фаланги Клистеном. Никомед стоял рядом с Аяксом, а Левкон — с Эвменом и Никием.

Отвернувшись от Диодора, Киний оглядел собравшихся.

— Ожидание кончилось. Зоприон шел быстро. По словам царя, в последнюю неделю он бросал своих слабых и раненых, чтобы продвигаться быстрее, и теперь почти догнал нас. Завтра царь отзовет кланы, которые досаждали Зоприону в пути. Мы выстроимся завтра на рассвете. Фаланга Ольвии пройдет на север от брода, прямо к подножию нашего холма. Фаланга Пантикапея переместится к югу от брода. Как только займете места, готовьтесь перекрыть брод. — Киний чертил на черной земле. — Фаланга из Ольвии будет упражняться в смыкании рядов и переходе строем налево, фаланга из Пантикапея — в переходе строем направо. Это позволит нам запереть брод — быстро и без паники.

Все военачальники кивнули. Мемнон фыркнул.

— Нам не нужно учиться ходить рядами, гиппарх.

Киний посмотрел на Мемнона. Тот встретил его взгляд и поежился.

— Ну, хорошо, немного походим строем.

Киний смягчился.

— Даже если люди не нуждаются в упражнениях, это покажет сакам, что мы задумали.

— Хорошо, — сказал Мемнон. — А что будут делать твои щеголи на лошадях, пока мы топчем землю?

Киний показал в темноте на запад.

— При первом свете Диодор и Никомед со своими людьми перейдут брод. Они расставят дозоры цепью в пяти стадиях от брода. Главным будет Диодор. Он должен обеспечить невозможность взять брод внезапно. Он будет встречать возвращающиеся кланы и даст им проводников для перехода через брод. Левкон разместит своих людей вот здесь, справа — в качестве резерва и наших с царем гонцов, если ему потребуются гонцы. Левкон возьмет под свою руку людей из Пантикапея до возвращения их гиппарха. Все понятно? Мы удерживаем брод, пока не соберется все войско царя. Потеря брода из-за неожиданного нападения будет катастрофой.

Аякс поднял руку.

— Есть ли другие броды?

Киний правой рукой потер бороду.

— Саки утверждают, что нет. Чтобы убедиться, я послал Герона из Пантикапея разведывать реку на сто стадиев в обоих направлениях. — Он скорчил кислую мину. — Надо было сделать это три дня назад. Теперь время поджимает. Еще вопросы?

Мемнон хмыкнул.

— А если они подойдут к броду? Что тогда?

Киний возвысил голос:

— Если они делают бросок к броду, мы завтра — и до тех пор, пока я не скажу, — смыкаем ряды и сдерживаем врага. Я не хочу сражения, но мы не можем отдать брод, пока не собралась вся наша рать. Поэтому других мыслей на завтра у нас нет — просто не отступайте.

Мемнон кивнул.

— Мне нравятся простые замыслы. Велика ли будет битва? Как при Иссе?

Киний вспомнил, что говорил ему царь и что он видел в огне Кам Бакки.

— Да. Такая же, как при Иссе.

Мемнон большим пальцем ткнул в сторону толпы синдов у соседнего костра.

— А куда ты намерен поместить их?

Киний покачал головой.

— Об этом я не подумал.

Он чувствовал себя глупо. У Мемнона талант испытывать его искусство полководца.

Мемнон улыбнулся.

— Псилои не могут выиграть битву, но могут переломить ее ход. Я бы поместил их на деревьях у реки, оттуда им удобно будет стрелять из луков — прямо в незащищенный фланг таксиса. Предоставь это мне.

Киний согласился.

— Собери их со своими гоплитами, — сказал он. — Что-нибудь еще?

Вперед подался Никомед.

— Каковы наши шансы? — спросил он.

Киний бледно улыбнулся.

— Спроси меня завтра. Спроси после того, как я увижу их передовые части. Сейчас мы блуждаем в тени. Мой живот колышется, как флейтистка в последний час симпосия, и, поглядев на луну, я всякий раз вспоминаю десяток дел, которые следовало бы сделать. — Он надеялся, что сейчас подходящее время для такой откровенности. — Если Зоприон пойдет нам навстречу — придет сюда, разобьет лагерь за рекой и предложит битву, к которой мы готовились все лето, — тогда я бы сказал, что на нас можно ставить, если будут благосклонны боги.

Он пожал плечами, опять подумав, что Большая Излучина не место битвы из его сна.

Глаза Эвмена были полны боли и восхищения героем.

— Ты победишь их, — сказал он.

— Твои бы слова да богам в уши, — ответил Киний. Вздрогнув от силы страсти в голосе Эвмена, он совершил возлияние из своей чаши, но его пальцы дрожали, и вино потекло по руке, как темная кровь.

Гром сотряс землю, соперничая с грохотом копыт возвращающихся саков. Туман закрыл солнце и на целый стадий затянул берега реки, так что видеть можно было не больше, чем на длину копья, и каждый возвращающийся сакский воин становился причиной тревоги. Десять лошадей в тумане казались сотней, а сотня — тысячей. К тому времени как туман поднялся, греческие отряды были взвинчены до предела, но сумели пропустить через брод возвращающиеся кланы.

Вместе с солнцем появился царь. Он был на походном коне, гнедом, малорослом, и приехал в одиночестве и без доспехов. Остановился рядом с Кинием и молча глядел, как две фаланги Мемнона маршируют взад и вперед по плоскому участку берега недалеко от брода.

— Надеюсь, ты одобряешь, — сказал Киний.

— Ты действительно считаешь, что Зоприон попытается неожиданно захватить брод? — спросил Сатракс.

Киний концом плети почесал подбородок.

— Нет, — признался он. — Но мы сели бы в лужу, если бы он попытался, а мы бы не были готовы.

К царю подъехал Матракс на боевом коне, с горитом на поясе и с коротким мечом, хотя и без доспехов. Он показал на реку.

— Сегодня будет дождь. Завтра еще больше дождя, — сказал он.

Все трое знали, что дождь — на руку Зоприону.

Час за часом с востока надвигались тучи, и небо темнело. Час за часом с запада приходили саки, одни торжествующие, другие побитые. Были пустые седла и тела на спинах лошадей; женщина с голой грудью остановила лошадь на краю брода, показывая отрубленные головы; отряд савроматов с красными от усталости глазами остановился недалеко от царя, показывая ему трофеи: скальп, шлем, мечи.

Царь подъехал к ним, поздравил победителей, негромко поговорил с ранеными, над одним не очень расторопным начальником отряда посмеялся, другого похвалил за храбрость.

Киний спешился, чтобы напиться и размять ноги, потом снова сел верхом. К середине утра грозовые тучи дошли до них, длинная темная полоска, словно предвещая приближение македонского войска, накрыла реку; пошел дождь.

С середины утра каждый час приезжали несколько вестников, стук копыт их коней был единственным доказательством того, что время идет, но по мере того как дождь усиливался, количество вестников росло. Царь спустился по склону к броду. На глазах Киния к царю присоединилась его охрана. Царь спешился, и два человека взялись помогать ему надевать доспехи.

Киний тоже спустился к своим. Ателия он узнал, едва тот выехал из стены дождя на западе. Ателий был со Страянкой. Киний почувствовал, как чаще забилось сердце.

Он проехал через царскую свиту. Воины были мрачны. Ателий приветствовал его усталой улыбкой.

— Слишком устали, чтобы сражаться, — сказал он. — Слишком много проклятых стычек.

Царь только что надел на плечи кольчугу.

— Страянка прикрывает последний отряд. Ей приходится тяжело.

Ателий положил руку на руку Киния.

— Много боев — Жестокие Руки, и Стоящие Лошади, и немного Терпеливые Волки. Мы обманываем их — они обманывают нас — мы обманываем их. Дрались, как… — он повел рукой, точно человек, мешающий в горшке, снова и снова. — Мы стреляли, пока не вышли стрелы. Бронзовые Шапки бились, пока не начали падать лошади. Потом они отошли, и госпожа Страянка стала всех пропускать. Пропустила Терпеливых Волков. Потом Голодных Волков. — Он показал на дождь. — Вон там. Они идут. А Жестокие Руки за ними.

Киний смотрел в темноту.

— У меня за рекой два отряда — сто тяжелых коней. Позволь мне прикрыть ее.

Матракс быстро кивнул.

— Хорошо. Бери греческих лошадей и савроматов — вон тех. И иди! — Одной рукой он задержал царя. — Ты сиди здесь и жди, — сказал он. А Кинию крикнул: — Помни, братец: это не та битва, которая нам нужна!

Царь был уже в доспехах. Он быстро, повелительным тоном заговорил по-сакски. Он извещал Матракса, что намерен сам поехать со своей охраной и поддержать Страянку.

Киний повернул лошадь.

— Господин, тебе не следует этого делать. — Личный интерес и потребность в том, чтобы союзники действовали вместе, придали его голосу убедительность. — Мы не можем так рисковать.

Царь выпрямился и решительно сжал губы.

— Кто здесь приказывает? — спросил он.

Матракс схватил за узду его коня.

— Нет! — сказал он. И крикнул Кинию: — Езжай!

Киний не стал ждать. Он развернул лошадь и направился к броду. Рядом с ним — Никий.

— Труби общий сбор, — сказал Киний. А Ситалку приказал: — Моего боевого коня!

Пропела труба, ее голос отдавался во влажном воздухе необычным эхом. Киний махнул Левкону, который еще мог его видеть. Подошел Ситалк с Танатосом.[89] Киний сел на высокого коня и вошел в воду.

В дождь брод словно раздался. Кинию казалось, что он едет слишком медленно, его люди передвигались словно не в воде, а в меду.

— Ты нас отзываешь? — крикнул с противоположного берега Никомед.

Киний сжал спину коня коленями и приподнялся.

— Нет! Постройтесь на берегу! Оставьте место для Левкона!

Никомед, невидимый в темноте, ответил согласием. Киний слышал, как строится конница. С южной стороны долетали и другие голоса. Дождь припустил, струйки холодной воды текли между лопатками под бронзовой пластиной панциря, переливались через шлем, смачивая волосы.

Копыта Танатоса ступили на гальку, потом на траву, и брод остался позади. Киний пустил коня легким галопом, ориентируясь на голос Никомеда. Никий держался за ним, он по-прежнему трубил общий сбор. В дождь трудно было смотреть прямо, но Киний наконец увидел Никомеда — его плащ нельзя было не узнать. Люди Никомеда уже образовали сплошной прямоугольник. В полустадии к югу собирал и выстраивал свои заслоны Диодор. Киний натянул узду и указал на Никия.

— Левкон прямо там, — сказал он, показывая на север от отряда Никомеда.

Люди Левкона и отряд пантикапейцев в строгом порядке переходили брод. За ними двигались тяжело вооруженные савроматы. То, как они двигались, свидетельствовало, что их лошади устали.

Подъехал Ателий. Киний наклонился и положил руку ему на спину.

— Мне нужно точно знать, где Страянка, — сказал он. — Можешь связать нас?

Ателий улыбнулся. Он высморкался в руку, спрыгнул с лошади и пересел на запасную, которую вел в поводу.

— Конечно, — ответил он, помахал и уехал в дождь.

Киний подъехал к Левкону.

— Мне нужен Эвмен, — сказал он. Левкон кивнул. Киний продолжал: — Держи строй, не теряя свое место. Если придется нападать, останавливайтесь сразу, как услышишь сигнал, и возвращайтесь в строгом порядке. Если прижмет, уходи через брод. Сегодня нам битва не нужна. Понятно?

Левкон приложил руку к груди:

— Строй. Отступать в порядке. Ждать общей битвы.

Киний ответил на приветствие.

— Из тебя еще получится полководец. — Он повернулся к Эвмену. — Оставь свой отряд и отправляйся с савроматами. Оставайся с ними и передавай мои приказы. Сейчас они мой резерв. Постарайся объяснить это им, чтобы не обижались.

Эвмен кивнул и уехал, сутулясь. Левкон ничего еще не говорил об убийстве своего отца — но за три дня не сказал своему гиперету ни слова, за исключением приказов.

Киний вернулся к Никию. Люди построились — три плотных ряда и более редкая цепь савроматов в тылу.

— Труби «Вперед!» — велел Киний Никию.

Строй двинулся вперед. Через двадцать шагов брод остался позади. Через сорок — стали теряться из виду холмы за бродом.

Из дождя показался отряд саков, они скакали быстро. Их появление вызвало тревогу, но почти сразу их узнали — Терпеливые Волки. Проезжая, они показывали свои пустые гориты и знаками давали понять, что враг близко.

Сверкнула молния. И за то мгновение, которое ей потребовалось, чтобы осветить лица людей, Киний понял: битва. Его смерть.

Глупая мысль — то же самое относится и ко всем здесь.

Киний проехал вдоль фронта, слишком занятый, чтобы размышлять о своей смерти. Он приказал всем трем отрядам растянуть фланги, чтобы предотвратить внезапное нападение. Пропустили еще один отряд Терпеливых Волков, а потом и первых Жестоких Рук — их легко было узнать по нарисованной на крупах коня руке. Они проезжали мимо, все больше и больше — сотни. Не разбитые, но усталые. Истратившие все силы.

К Кинию подъехал Ателий.

— Она близко, — сказал он. — Бронзовые Шапки дальше. Услышав трубу, они вспомнили об осторожности.

Подчеркивая свои слова, он показал на Никия.

Дождь бил им в лица.

— Стой! — крикнул Киний.

Никий повторил приказ на трубе.

Они сидели на лошадях под дождем, который заглушал звуки равнины и даже звуки боя, если тот шел. Киний не слышал ничего, кроме стука капель по шлему. Он стащил шлем и взял под мышку. Повернулся к Никию с намерением заговорить, но тот молча показал за плечо Кинию.

Она была прямо перед ним, на расстоянии в несколько корпусов лошади. Скакала, оглядываясь через плечо. Киний пустил коня легким галопом — к ней. Топот копыт предупредил ее, она повернулась, увидела его и устало улыбнулась.

Первая ее улыбка, какую он увидел за долгое время, хотя это всего лишь улыбка одного полководца другому.

— Они меня почти разбили, — сказала она. Поискала в горите стрелу и не нашла.

— Уводи своих людей через брод, — велел Киний. Впрочем, он мог этого и не говорить: за Страянкой ехало всего человек двенадцать.

Он потянулся к ее лицу и отдернул руку — та двинулась вперед без его умысла.

— Прямо через мой строй. Я прикрою, — сказал он, не только наставляя ее, но и давая понять, что они ограничены своими военными ролями.

— Жестокие Руки прикрывают тыл — всегда. — Ее брови поднялись, в глазах по-прежнему плясали искры. Потом она повела плечами. — Тетивы промокли. Стрелы кончились. Долгий день.

Киний видел, как из темноты появляются все новые Жестокие Руки. Мгла объясняется не только дождем: день быстро клонится к вечеру.

Страянка поднесла к губам кость и подула. Подъехала женщина-трубач. Рука у Хирены обмотана тканью, на седле кровь, но на ее лице меньше морщин, чем у Страянки. Она поднесла к губам трубу и сыграла две ноты — варварский сигнал, который резко прозвучал под дождем. Он угас в траве, но неожиданно из дождя показалось множество Жестоких Рук, они гнали своих усталых коней галопом или меняли лошадей, бросая уставших. Кинию казалось, что среди саков множество раненых, что они страшно устали… и вот уже последний всадник проскакал мимо. Исчез в проходе между отрядами.

— Уходи через брод, — распорядился он. И показал хлыстом.

Она вскинула бровь, махнула плеткой, тронула пятками лошадь и поскакала галопом, высоко подняв голову и выпрямив спину. А он думал обо всем, что мог бы ей сказать, вместо того чтобы выкрикивать приказы.

Он повернулся к Ателию.

— Далеко? — спросил он, показывая в дождь. — Далеко враг?

Ателий одним гибким движением достал из горита стрелу, наложил на тетиву, натянул тетиву и пустил стрелу прямо в небо. Стрела полетела по дуге, начала опускаться…

Заржала лошадь.

— Вот здесь, — сказал Ателий.

— Зевс, всеобщий отец! Посейдон, повелитель коней! — призвал Киний, потом повернулся к Никию. — Труби «Вперед!»

Никий протрубил сигнал, и они двинулись вперед.

— Мне казалось, мы собирались уклоняться от битвы.

— Труби «Шагом!», — велел Киний.

Он чувствовал, что три прямоугольника сохраняют строй, слышал топот копыт и ощущал дрожь земли. Если это ловушка…

Он полуобернулся, собираясь приказать «В атаку!», и переложил копье в правую руку, когда увидел гребень, а потом и всего показавшегося из дождя всадника — на расстоянии в две лошади.

— В атаку! — взревел Киний.

Это были фессалийцы — желтые и пурпурные плащи, хорошие доспехи, крупные кони — и они стояли. Конь Киния в два скачка перешел с шага на галоп, и копье Киния вонзилось в лошадь фессалийца.

Их ряды были ровными, плотными, непоколебимыми, но усталыми — это сразу бросалось в глаза. Конь Киния миновал раненую лошадь, протиснулся мимо следующих двух, зубами и копытами расчищая себе путь, и весь отряд уклонился от его натиска. Киний орудовал вторым копьем, как моряк абордажным крюком, размахивая им направо и налево, путая всадников и сбивая их с коней, и тут ударил весь ольвийский отряд и смел противника. Чего бы ни ожидал осторожный начальник конницы, он никак не рассчитывал на конную атаку из дождя.

В то же мгновение враги начали отход — но отступали как опытные воины, оставив на земле всего двоих или троих убитых. Дождь сразу поглотил их.

Киний приподнялся на спине коня и закричал:

— Никий! — грозя надсадить грудь.

— Здесь! — ответил гиперет. — Я здесь!

— Труби отход!

Киний вывел коня из толпы своих воинов — слишком многие ринулись в дождь, по неопытности пытаясь преследовать фессалийцев. Он проехал вдоль линии наступления, пока не увидел тускло блестящие фигуры савроматов.

— Эвмен! Мы отступаем. Была стычка — но мы не знаем, с кем. Двигаемся к броду. Прикрывай нас.

Он повернулся и поехал к своим людям, которые, услышав сигнал, поворачивали — опасный маневр, если есть возможность, что из дождя внезапно нападет неразгромленный противник. Киний наблюдал за ними: маневр занял, казалось, целую вечность. Он увидел в дожде движение — яркие пятна справа. Красные плащи. Новая вражеская конница.

Отряд Никомеда находился на полстадия в тылу и был хорошо построен. Слышался голос Аякса, строившего людей в линию: он приказывал сомкнуться. Хорошо был заметен Диодор — но и он исчез в дожде. Больше неприятностей у Левкона с его людьми. Киний подъехал.

— Пора, Левкон! — сказал он.

Левкон покачал головой. Возбужденные пантикапейцы в дождь с трудом находили свои места в строю. Впереди слышались крики.

Никий показал.

— Слишком много расхлябанных. Их сметут. Нам пора убираться.

Киний чувствовал: впереди собирается вражеская конница. Он услышал трубу.

— Левкон! — закричал он. — Прочь! Бегом к броду!

Левкон откинул шлем, ударил человека мечом — плашмя — и раскрыл рот, собираясь отдать приказ. Копье пробило ему шею, и его словно вырвало кровью. Он упал. Из дождя показался строй фессалийцев и ударил по отряду Левкона.

При первом же прикосновении конь Киния повернул и недолго думая бросился назад к броду. Киний был в относительной безопасности; он оглянулся в поисках Никия. Тот скакал сразу за ним.

Дождь чуть притих, и Киний увидел, как савроматы несутся вперед прямо через прорванный строй людей Левкона. Они обрушились на фессалийцев. Звук был такой, словно сотня людей бьет ложками по медным котлам, и фессалийцы остановились.

Люди Левкона были самыми молодыми, но и лучшими из гиппеев Ольвии. Увидев савроматов, они повернули. Теперь они сравнялись в числе с красными плащами. Летели копья, падали люди. Весь строй — оба строя — двигались по полю боя, как челнок в ткацком станке. Потом в несколько мгновений воцарился полный хаос.

Киний отвел взгляд. Теперь время можно было отсчитывать ударами сердца. Битва, которой он так не хотел, начиналась — половина его людей уже участвуют в ней, и если у Зоприона поблизости есть еще конница, он может одержать победу до наступления ночи. Киний посмотрел направо, в сторону Диодора. Диодор был перед ним. Его люди уже повернули налево и перестроились.

— За мной! — крикнул Киний и развернул коня. Жеребец опять сразу послушался — великолепное животное, лучшего боевого коня у него никогда не было.

Он подвел отряд Диодора к противнику с правого фланга, определяя его местонахождение по звукам и руководствуясь чутьем. Их появление повергло красные плащи в панику, и они обратились в бегство, но на этот раз им мешал бой впереди, и они, пытаясь уйти, несли потери. Их лошади устали, и всадники гибли десятками, зарубленные сзади или растоптанные в грязи собственными лошадьми — начала сказываться относительная свежесть ольвийцев. Киний услышал другой голос, словно голос великана во тьме, — это был Аякс с отрядом Никомеда; он набросился на обреченные красные плащи с другого фланга. И даже в темноте виден был Эвмен с красным от крови мечом, призывающий молодых ольвийцев драться ожесточеннее.

Чувствуя близость победы, Киний поскакал им вслед и тремя стремительными ударами свалил всадника с лошади, отрубил другому руку и убил трубача. При вспышке молнии он увидел вражеского военачальника в нарядном позолоченном панцире и напал на него — на знакомого ему человека, но конник отказался от схватки и вихрем унесся в тыл. У его лошади еще хватило сил для бегства.

Филипп Контос, подумал Киний. Человек, которого он когда-то уважал, а теперь стремился убить.

Киний с полстадия преследовал его, потом натянул повод и всмотрелся в темноту — он был один.

Он понял, что уехал дальше от поля битвы, чем намеревался, и потерял своего гиперета.

— Собраться! — хрипло крикнул он.

Мимо проехал савромат и показал назад, на брод, как молодому воину, который нуждается в руководстве.

Из дождя появился Ателий, схватил за узду его коня и крикнул:

— Копейщики!

И показал в дождь.

Киний прищурился и увидел — совсем близко — колонну тяжелой пехоты. Он повернул голову лошади. На некотором удалении была слышна труба Никия. Он заехал слишком далеко — как глупо! Его унесла вперед атака.

Киний прижался к шее коня и пригнул голову — на случай, если у македонцев есть лучники. Это их войско. Он прямо перед ним, в стадии от копейщиков или даже ближе. Он поскакал к первой же большой группе своих людей — с удовлетворением отметив, что конь по-прежнему словно летит над землей, — и резко крикнул, приказывая отходить.

Копейщики — полный таксис — на ходу перестраивались в боевой порядок.

Жестами, взмахами меча — Ателий переводил его приказы на сакский — он повел людей назад, к месту первой атаки, и еще дальше, туда, где Никий давал сигнал к отходу — Никий находился именно там, где и должен был. С раненой рукой, лишившись шлема, он продолжал трубить в трубу, и на его лице, когда он увидел возникшего из дождя Киния, появилось выражение, с каким отец смотрит на непослушного сына: любовь, облегчение и гнев.

Никий опустил трубу и сердито посмотрел на Киния.

— Где ты, во имя Аида, был? — крикнул он.

— Как дурак, играл в Ахилла! — крикнул в ответ Киний.

Они снова строились. Киний гордился ими: трудно строиться после выигранной стычки, еще труднее — после двух, а люди Левкона были разбиты, потеряли командира, но строились, готовясь к третьей схватке.

Их кони устали, и ни у кого не было копий, ни легких, ни тяжелых.

Киний подумал, что должно быть темнее. С первой стычки как будто не прошло нисколько времени.

За дождем, за поднимающимся туманом прозвучала македонская труба, потом еще одна. В нескольких стадиях к югу слышались крики.

Никий тяжело дышал.

— Мы побеждаем или проигрываем? — спросил он. Потом поморщился. — Разве не ты приказывал нам уклоняться от большой битвы?

Киний пожал плечами, наблюдая за строящимися воинами.

— Я тебя понимаю, старина. Давай переберемся через реку. Где савроматы?

Никий показал в середину линии.

— Эвмен их остановил — почти всех.

Киний подъехал к Эвмену.

— Принимай отряд под свое начало, — сказал он. — Левкон мертв.

У Эвмена вытянулось лицо — он открыл и закрыл рот, как наколотая на острогу рыба. Из его рта не вырвалось ни звука.

Киний снова показал.

— Принимай командование! — повторил он. Голос выдал его, оборвался на визг.

Они в строгом порядке вторично пересекли реку, успешно переправились через брод, несмотря на дождь и раненых, и тут наконец сказалось пережитое. Все замерзли, промокли и устали — слишком устали, чтобы готовить еду или растирать лошадей, и военачальникам пришлось подгонять людей. Никомед и Аякс были так же суровы, как Киний; они хлестко бранили тех, кто позабыл про свою лошадь или сбросил доспехи на траву. Никий рванул одного из молодых прочь от костра и швырнул на землю.

Порядок был восстановлен. Потом, спустя несколько минут, оцепенение прошло. Киний благодарил всех богов за синдов, которые немедленно взялись за дело: разводили костры, ухаживали за ранеными, готовили еду. Из других лагерей подтянулись воины — ольвийские гоплиты, потом несколько Стоящих Лошадей и кое-кто из Терпеливых Волков. Они шли под дождем и несли кто кувшин с медом, кто мех с вином, а кто кусок холодного мяса.

Ярко разгорелись костры, отгоняя дождь обратно в небо. Люди поели, выпили вина и дареного меда, и молчание было нарушено. Всем вдруг захотелось поговорить, рассказать свою историю.

Киний, все еще в нагруднике, со шлемом под мышкой, стоял без плаща под дождем и наблюдал за этим беспорядком; его уже одолевали новые заботы и тревоги.

Филокл не участвовал в схватке, но ожидание сказалось и на нем. Он был полупьян и пытался стащить с Киния доспехи.

— Не будь дураком! — рявкнул Киний. — Я не хочу их снимать.

— Это кто тут дурак? — огрызнулся Филокл. — Не я мчался прямо на македонский строй — Аякс говорит, ты был как бог. Ищешь смерти? Или вправду дурак?

Киний покачал головой.

— Я плохой полководец. Едва только начинается бой, я теряюсь — слепну. Смотрю только на человека передо мной, потом на следующего. — Он пожал плечами, тоже начиная ощущать последствия битвы. — Я наткнулся на старого… соперника.

— Уложил его? — спросил Филокл.

— Он сбежал, — ответил Киний.

Филокл взял шлем из-под руки Киния.

— Убери эту игрушку со своей шкуры, братец. Поживи немного. Хоть на вечер выйди из роли тирана. Иди поцелуй Медею — если я не могу вернуть тебе здравый смысл, может, она сумеет.

Киний отобрал шлем.

— Ты пьян, братец.

— Ба! Пьян. Чего и тебе желаю. Греческое вино приносит сны от греческих богов — не сны о смерти.

— Кому это снится смерть? — спросил Диодор. Нагой, он хитоном вытирал голову. — Самая злая схватка, в какой я побывал.

За ним стоял раскрасневшийся Аякс.

— Я все думаю… не похоже было на битвы, которые ты описывал.

Киний обнял Аякса за плечи.

— Это было просто зверство, — сказал он молодому человеку и сжал его плечи. — Ты вел себя молодцом.

— Смерть снится Кинию, — сказал в наступившей тишине Филокл — и прикусил язык.

А Диодор продолжал:

— Мы застали их врасплох? Или они нас? Я даже не знаю, кто победил… а? — Он посмотрел на Филокла, потом на Киния. — Тебе снилась твоя смерть?

Киний возился с шарфом, который повязывал вокруг нагрудника.

— Филокл надрался.

Диодор взял из руки спартанца чашу и осушил ее.

— Хороший план. Сны о смерти — вздор. Я точно знаю. Мне перед боем всегда снится моя смерть. Я видел во сне смерть вчера ночью и, несомненно, увижу сегодня.

Филокл посмотрел на пустую чашу.

— Придет ли завтра? — негромко спросил он.

Неожиданно он перестал казаться пьяным.

Киний наконец развязал шарф и раскрыл панцирь.

— Может быть. Не знаю. — Он осмотрел костры. — А где Герон?

Из дождя появился Никий вместе с Арни, рабом Аякса. Арни снял с плеч Киния влажный хитон и набросил другой, сухой.

Никий покачал головой.

— Герон не вернулся. Его люди тоже.

— Проклятие, — сказал Киний. — Где Ателий?

Никий пожал плечами.

— Он под конец боя прихватил несколько лошадей, — сказал он. — Думаю, ухаживает за девушкой из Жестоких Рук.

Киний набросил влажный плащ поверх почти сухого хитона.

— Я его найду.

Ужасно не хотелось уходить: их окутывало сияние радости, вызванной успехом, а он возвращался к черному отчаянию. Но что-то грызло его. Герон.

Киний прошел по холму к лагерю Жестоких Рук. Его то и дело хлопали по спине, саки предлагали ему глубокие чаши с вином, кобыльим молоком, чаем с травами, и он пил из каждой, переходя от костра к костру, везде спрашивая Ателия.

Вначале он нашел повозку Страянки. Он услышал знакомый смех и положил руку на колесо: он никогда не встречался с ней с глазу на глаз, только той ночью у реки, и теперь чувствовал себя глупо, как при попытках ухаживать под дождем.

Из-за войлочного полога долетали новые взрывы смеха, Киний различил низкий голос Парстевальта, справился с собой, поднялся по ступенькам и сказал: «Здравствуйте!» — по-гречески.

Рука Парстевальта отбросила полог. Крытая повозка, освещенная жаровней, была полна густого дыма от семян и стеблей — в ночи разносился смолистый запах.

— Ха! — сказал Парстевальт. Он схватил Киния за шею, потом втащил внутрь и подтолкнул к скамье, которая тянулась во всю длину повозки. Днем здесь сидели, ночью спали. Повозка была полна народу, пропахшего влажной шерстью и дымом. К Кинию протянулись руки, его трогали, хватали, пока он не сел, втиснувшись в теплый промежуток между двумя телами. Одно из этих тел принадлежало Страянке, и не успел Киний усесться, как Страянка просунула руку ему под хитон и прижалась губами к его рту. Он поцеловал ее так крепко, что вдохнул воздух из ее легких, а она из его; она свернулась рядом с ним на скамье, и жар ее тела высушил его хитон. В повозке было темно — красные угли жаровни не давали настоящего света, и, хотя слева от себя он чувствовал Хирену, у него создалось впечатление, что они со Страянкой одни, и каждый вдох лишь усиливал его желание.

— Ты пришел, — сказала она между поцелуями, как будто не верила себе.

Он пришел искать… что? Его рука была под ее платьем, касалась того места, где мягкая кожа груди переходит в сосок. Страянка впилась зубами ему в руку, он ахнул и еще глубже вдохнул дым жаровни…

Червь совсем близко, его жвалы перемалывают все на пути, и у Киния подступила к горлу рвота: червь начал сгрызать лицо Левкона с костей черепа…

— Ателий! — сказал Киний. Он оттолкнул Страянку. И подумал, не сошел ли с ума.

Она схватила его за руку. Он противился, но она была сильна, притянула его, толкнула, и он упал — было влажно и скользко, и он ударился о втулку колеса. Она спрыгнула на влажную траву вслед за ним.

— Ты легко поддаешься дыму, — сказала она. Поманила пальцем. — Дыши глубже. Ложись под повозку и дыши.

— Останься со мной, — попросил Киний, но она покачала головой.

— Слишком много, слишком быстро. Дыши. Я найду Ателия. Он с Самахой. Делай, что мы должны делать, но ради Састар Бакки и царя.

И она ушла.

К тому времени как Страянка вернулась, ведя за собой Ателия, точно запасную лошадь, в голове у Киния прояснилось.

Киний не чувствовал себя полководцем и понимал, что не похож на полководца. Тем не менее он подтащил к себе Ателия.

— Я сегодня утром послал Герона, гиппарха из Пантикапея, вниз по реке разведывать броды.

— Вниз по реке нет бродов, — ответил Ателий. С ним был еще один мужчина — нет, женщина. Она стояла, сложив руки на груди, и по ней вместе с дождем, казалось, струился гнев. — Это Самаха, жена мне. — Он улыбнулся. — Жена в двадцать лошадей.

Киний пожал ему руку, что было безумием.

— Я должен знать, где Герон и что он обнаружил.

Ателий нахмурился и посмотрел на Киния исподлобья:

— Ты просишь меня ехать в дождь — сейчас? За Героном?

Киний сказал:

— Да.

Ателий глубоко вздохнул.

— Для тебя? — спросил он.

— Для меня, — подтвердил Киний. Ему не хватало слов, чтобы объяснить, почему он так встревожен, почему так беспокоится из-за отсутствия гиппарха, — но он беспокоился.

Когда Ателий ушел — Самаха шла за ним, громогласно протестуя, — Киний сел на сухую землю под повозкой. Страянка села спиной к нему. Они долго молчали. Наконец она сказала:

— Если мы победим… когда мы победим. Ты приведешь мне двадцать лошадей?

И рассмеялась — низким грудным смехом.

— Мне нет цены, — сказала она по-сакски и повернулась, чтобы посмотреть на него. — Я хочу тебя, как кобыла в течку хочет жеребца, и пошла бы к тебе за пучок травы, как жрица. Это Страянка — женщина. — Она запрокинула голову, и ее профиль четко обрисовался на пламени костра. — Я вождь Жестоких Рук, и у меня нет свадебной цены. Царь сделал бы меня царицей, тогда Жестокие Руки разбогатели бы. Я женщина и вождь. — Она посмотрела ему в глаза. В ее глазах горело отражение лагерных костров. — Но если мы победим в этой битве, — снова сказала она, — если освободимся от Састар Бакки, ты возьмешь меня в жены?

Киний прижался спиной к ее спине.

— Если мы уцелеем, я попрошу тебя выйти за меня. — Он поцеловал ее и почувствовал, как ее ресницы щекочут ему щеку. — Что значит Бакка, я знаю. А кто Састар?

Она молча обернулась в его объятиях.

— Как называется… какое слово вы говорите, когда человек правит другими и не слушает их? Правит один? Ни у кого нет голоса, кроме него?

— Тиран, — ответил после недолгого молчания Киний.

— Тиран, — повторила она. — Састар — это как тиран. Састар Бакка — Бакка, который никому не дает голоса. — Она повернулась и обхватила его голову руками. — Больше не надо ни сакского, ни греческого.

— Не надо, — сказал Киний. Смерть казалась далекой, и все стало возможно. — Я женюсь на тебе.

Он снова поцеловал ее.

Она улыбнулась под его поцелуем, отпрянула и посмотрела на него.

— Правда? — Она улыбнулась, снова поцеловала его и оттолкнула. — Ну тогда принеси мне как свадебный выкуп голову Зоприона.

И она вскочила на ноги.

Киний тоже встал, все еще держа ее за руку. Они посмотрели друг другу в глаза. Страянка пожала ему руку — и отошла.

Дождь отрезвил его, и все мгновенно вернулось: битва, равнина, тревоги. Где, во имя Аида, Герон? И простой факт: я ведь буду мертв — все это глупость. Но он заставил себя засмеяться и сказал:

— Дорогая цена.

Она выскользнула из-под повозки и обернулась.

— Об этом получится хорошая песня, — сказала она с улыбкой. — А знаешь, о нас уже поют?

Киний не знал.

— Правда? — спросил он ей вслед.

Она остановилась под дождем на ступеньке повозки.

— В песне мы можем жить вечно.

Он задержался в лагере царя, чтобы доложить обстановку, потом, промокший насквозь, спустился с холма отдать последние приказы у костров. Ночь уже перевалила за середину, когда он раздвинул полог в своей повозке. У него хватило сил снять хитон, повесить промокший плащ и лечь на ложе. Какое-то время он лежал без сна и гадал, не послали ли боги ему безумие. Он не хотел закрывать глаза. И закрыл их.

Червь двигался, тысячи ног толкали его непристойное тулово по мокрой траве к реке, десятки похотливых ртов жевали все, что подворачивалось, — мертвых лошадей, мертвых людей, траву.

Он кружил возле червя, видя его двумя зрениями: как чудовищного червя и как людей, лошадей и повозки, из которых состоял червь. Киний словно читал свиток и в то же время воспринимал его в целом. Так иногда одновременно видишь и каждый камень в мозаике, и весь рисунок.

Он отталкивал сон, и сова отвернула от червя и полетела на юг — впервые он смог управлять своим сном. Сова била крыльями, и стадии улетали назад, серые, неотличимые в неутихающем дожде, но он видел всадников, скачущих по западному берегу реки, — десятки отрядов пробирались на юг.

Тут он вдруг потерял власть над сном и повернул на север, назад к червю в море травы. Это вселяло ужас, но ужас знакомый — ведь он и сам был ногами червя и его ртом. Он знал этот запах.

Грезя, Киний повернул на восток, пролетел над рекой, которая во сне отливала под дождем металлическим блеском, и начал спускаться; там было дерево — но не прежний столп черно-зеленого величия. Дерево умирало. Кора кедра была под его когтями ломкой, листва и иглы отпадали охапками, обнажая древесину и гнилую кору, — так больной зверь теряет клочьями шерсть, — а вершина уже обломилась. Он сел, вцепившись в прочную ветвь, но та тоже сломалась, и он стал падать…

…с лошади, со стрелой в горле, давясь жестокой болью и потоком крови; во рту и в носу горечь меди и соли; в последние мгновения жизни Киний постарался увидеть, вспомнить, выиграна ли битва, но все перед глазами распадалось, оставался только ее голос, поющий; Киний не мог припомнить ее имя… только слушал…

— Внизу, где-то в дожде, — произнес голос. Рука потянула его за плечо. — Хорошие новости. Вставай.

— Что? — спросил он. Он чувствовал себя избитым, словно его месили, как тесто.

— Уже рассвело. Эвмен готов выступить. Твой приказ… да ты проснулся ли? — спросил Филокл, голый и мокрый. — Здесь Лаэрт с пленным.

Киний сел. Хитон, который он снял перед сном, был таким же мокрым, когда он натягивал его. Плащ тоже. Он набросил плащ на плечи и выбрался из повозки, поеживаясь. Пахло влажной шерстью. Филокл спрыгнул вслед за ним.

— Не холодно, — сказал он.

— Не все из нас спартанцы, — ответил Киний. На самом деле ему, как всегда, не хотелось показываться обнаженным. Даже в преддверии битвы. Он улыбнулся собственному тщеславию.

Ателий сидел у костра вместе с Лаэртом, Краксом, Ситалком и еще одним воином — этот лежал у ног Лаэрта, у него были короткие светлые волосы, голые ноги прикрывал красный плащ: это пленник, если уже не труп. Остальные передавали друг другу рог, от которого шел пар. Киний перехватил рог.

— Доброе утро, — сказал он. Сквозь остатки сна до него дошло, что значит присутствие Ателия. Он положил руку на плечо Краксу. — Где Герон? — спросил он. Потом показал на незнакомца под плащом. — А это кто?

Кракс улыбнулся.

— Это дурак. Я его поймал. — Он ткнул лежащего ногой. — Ситалк слишком сильно его ударил.

Киний начал разминать мышцы.

— Расскажи-ка все по порядку.

Лаэрт улыбнулся и отобрал у него чашу.

— Герон дотошен, гиппарх. Надо отдать ему должное. Мы прошли шестьдесят, а то и восемьдесят стадиев и прощупали копьями все берега этой проклятой реки.

Быстро заговорил Ситалк, от волнения запинаясь на греческих словах и показывая скальп на своем копье, но его заглушил Лаэрт. Он высвободил руку из-под плаща и показал на Ателия.

— Хвала богам за то, что ты послал его, — сказал он. — Все притоки, питающие реку, полны — переправляться трудно. Мы заблудились в темноте, когда Ателий нас нашел. — Он показал на Ситалка. — Мы дважды сталкивались с их дозорами, но они не могли переправиться. Этот олух, — Лаэрт взъерошил Ситалку волосы, — убил одного копьем и поплыл за его волосами. Варвар!

Киний чувствовал, как внутри все согревается от теплого травяного отвара.

— Значит, на юге есть переправа?

Лаэрт пожал плечами и переглянулся с Ателием.

— Там десяток переправ — если лошадь будет плыть рядом или если переправляться цепочкой. Войску не переправиться, даже дозору не переправиться.

Киний потер глаза.

— Откуда же взялись эти? — спросил он, указывая на пленника.

— У них, должно быть, есть лодки, — сказал Лаэрт. — Герон заставил нас их искать, но мы так и не нашли. В дождь на это нужно много времени. А потом мы заблудились.

Он пожал плечами.

Ателий улыбнулся воину рядом с ним. Киний понял, что это его жена — Самаха. «Черная». Она сухо улыбнулась мужу.

— Я нашла греческую лошадь, — сказала она. — Увидела в темноте.

Ателий дал ей травяной отвар.

— Хорошая жена, — сказал он. — Нашла греческую лошадь… нашла Кракса… нашла врага — все нашла.

— Где Герон? — спросил Киний.

Он снова посмотрел на пленника. Тот показался ему знакомым. Вернее, плащ знаком.

Лаэрт протянул рог, превращенный в чашу. Один из рабов подошел и снова наполнил ее.

— Закутался в плащ. Намерен идти на север, как только отдохнем.

Киний кивнул.

— Передайте ему мою благодарность. И сами отдохните.

Все улыбались, довольные собой и его похвалой, как бы скупа она ни была. И ему полегчало.

Филокл взял чашу и осушил ее.

— Эвмен ждет, — сказал он резко и вытер губы. — Я пойду с ним. — Он поставил чашу на землю. — Когда вернусь, посмотрю, чего можно добиться от нашего пленника.

Киний спускался по холму, думая о македонских патрулях к югу от брода. Интуиция, которая подгоняла его всю ночь, не обманула. Но тут он понял, что услышал. Филокл не так уж часто стремится активно участвовать в действиях.

— Почему? — спросил он. — Зачем тебе уходить?

Дождь снова вымочил его, борода пропиталась влагой. Она казалась чужой на лице. Ему хотелось побриться. Слишком много дней в седле.

Филокл пожал плечами.

— Время сражаться, — сказал он.

Эвмен верхом сидел во главе отряда Левкона. Гиппеи из Пантикапея тоже были в седлах, за ними в дожде виднелось полфаланги пантикапейцев. В большинстве своем нагие, они держали в руках щиты и единственное тяжелое копье. За ними — пара тяжелых сакских повозок.

Киний подошел к Эвмену.

— Езжайте через реку. Заберите тела и сразу возвращайтесь.

Эвмен смотрел на брод.

— Положись на нас. Вчерашнее не повторится, — жестко сказал он.

Киний подошел ближе, так что ощутил тепло лошади.

— Вчерашнее могло произойти с кем угодно. Это война, Эвмен. Заберите тела и возвращайтесь. И не геройствовать!

Эвмен приложил руку к груди.

Синд, один из людей Темерикса, подъехал к Филоклу и передал ему шлем, который тот сдвинул на затылок, потом тяжелое копье — твердое, черное, гораздо более длинное, чем у остальных, толщиной в запястье Киния. Филокл повесил на плечо щит — простой, бронзовый, без всякого рисунка.

— Ты идешь с ним? — снова спросил Киний. Он растерялся.

Филокл мрачно улыбнулся.

— Мемнон назначил меня начальником этих двух сотен, — сказал он, поднимая брови. — Преимущества спартанского образования.

Он повернулся, так что его старый красный плащ взметнулся в воздух. Небрежным движением головы опустил шлем, закрыв лицо. Из шлема донесся нечеловеческий голос — настолько отличный от обычного голоса Филокла, что Киний поклялся бы, что говорит кто-то другой.

— Всю дорогу мы будем бежать, — произнес этот голос. — Всякий, кто отстанет, достанется птицам. Готовы?

Все заворчали. Копья ударили в щиты. Киний смотрел, как они бегут к броду, сохраняя строгий порядок, и дивился.

В походе через брод за телами павших во вчерашнем бою обошлось почти без происшествий. Киний держал наготове фалангу и остальную конницу из Ольвии, а потом во втором часу сам пересек реку для быстрого обследования местности. К третьему часу пантикапейцы вернулись, по-прежнему бегом; на бегу они пели пеан в честь своего города. За ними двигались повозки с мрачным грузом, а также сотня раненых, переживших ночь под дождем. Последним пришел Эвмен со своим отрядом. Как и Киний, они видели нескольких македонцев. Эвмен привел еще одного пленника.

Киний созвал военачальников, и они собрались у костра возле его повозки.

— Мне это не нравится, — сказал Киний. — Я иду к царю. Зоприон должен был попытаться переправиться через брод.

Эвмен не согласился.

— Я новичок на войне, но, думаю, после вчерашнего они считают, что их побили, и потому ушли подальше от брода, собраться с силами. Они, как и мы, боятся битвы.

Никий с видом собственника гордо улыбнулся Эвмену.

— По мне, звучит разумно, — сказал он.

Киний кивнул.

— Возможно. У меня предусмотрены меры на все случаи. Уведите людей в укрытие, почаще меняйте дозоры и позаботьтесь о лошадях. Непогода лишит нас большего числа лошадей, чем битва. Диодор, ты старший над дозорами. Кто-нибудь видел Герона?

— Он уже ушел, — сказал Диодор. — Пытался отыскать тебя, когда ты уходил на ту сторону, и сказал, что твой приказ не ждет. Он со своими лазутчиками направился на север. Похоже, он знает, что нужно делать. Я отправил с ним Ателия.

Киний не мог сдержать улыбку.

— Он должен знать — с ним наши лучшие люди. Как только вернется он или кто-нибудь из его людей, немедленно пошлите их ко мне. Я — к царю.

Филокл, все еще чужак в тяжелом шлеме, с копьем в руке, искусно сплюнул сквозь прорезь в шлеме.

— Я займусь пленными, — сказал он. — Никий разделил их. Посмотрим, что они скажут.

Киний кивнул.

— Эвмен, если еще можешь не спать, ты мне нужен.

Эвмен устало кивнул, и Киний отпустил остальных.

С холма видно гораздо лучше. Пробираясь по мокрой траве, Киний видел стада далеко к северу и лагерные костры всех кланов. Дождь утомителен для обоих войск, но саки с их огромными табунами лошадей и повозками, где сухо и можно спать, чувствовали себя хорошо.

Небо прояснялось, тучи расходились. Клочья низких облаков закрывали обзор, но сквозь разрывы Киний мог видеть на пять стадиев и дальше. Дождь продолжал идти, но уже без ночной ярости. В Афинах он бы решил, что к вечеру такой дождь кончится.

На западе, сколько хватал глаз, виднелись цепочки костров. Костры небольшие, и дым от них черный.

Дрова почти кончились, подумал Киний. Без повозок, без еды. Он дважды сталкивался под дождем с войском Зоприона, и, каков бы ни был исход, сочувствовал его людям.

Они в отчаянном положении.

У Киния явилась мысль, столь замечательная, что показалась опасной. Он не хотел прояснять ее себе самому, тем более делиться с другими, чтобы не изменить своими словами мир. Но мысль то и дело проникала в его замыслы и тревоги, и была эта мысль такова: Зоприон еще не подозревает, что Клеомен предал город.

Царь только что созвал вождей кланов. Он возил с собой большой шатер, и его стражники воздвигли этот шатер на ровном месте посреди лагеря.

Киний был еще в доспехах после рекогносцировки. Он остался в плаще, тем более что большинство вождей поступили так же. Страянка тоже. Она легла на ковры рядом с ним. По другую сторону сидел Матракс, а дальше царь на складном сиденье. Он собственноручно наливал всем вино в тяжелые золотые чаши; неодобрительно взглянул на Страянку и отвернулся.

Пришли последние из вождей — пара савроматов, а с ними Кам Бакка. Она поклонилась царю и тяжело опустилась рядом с ним, словно ей не хватало сил стоять.

Царь хлыстом указал на Киния.

— Благодарность нашим союзникам. Без ваших действий на броде у нас было бы много пустых седел.

Киний встал и показал на савроматов.

— Они переломили ход боя, — прямо сказал он. — Без них нас могли бы побить. Но, несмотря на их помощь, я все-таки потерял Левкона, одного из лучших своих военачальников.

Более светловолосый из савроматов встал и поклонился. Он быстро что-то сказал царю, и тот с удовольствием перевел.

— Принц Лот говорит, что сомневался в вас как в союзниках, но теперь он больше не задает вопросов и надеется, что нанесенную им обиду искупило братство на поле битвы.

Киний улыбнулся высокому савромату.

Царь кивнул.

— Хорошо, что наше войско собралось, и хорошо, что мы нанесли Зоприону удар до темноты. Матракс?

Матракс встал. Он хрустнул пальцами и принялся разминать руки. По-гречески он сказал:

— Все хорошо.

Потом через Эвмена:

— Зоприон уклонился от боя. — Эвмен переводил, но Киний, который все лучше овладевал сакским, понял каждое слово. — Я считаю, он испугался того, что началось в темноте и под дождем, и отступил.

Остальные вожди одобрительно зашумели.

Киний чувствовал, что их настроение за ночь изменилось. Они рвались в бой, да и царь глядел веселее. Только у Кам Бакки темнели круги под глазами, а щеки ввалились.

Киний поднял руку, и царь махнул ему.

— Я посылал лазутчиков на юг, — сказал Киний. — Они видели дозоры и взяли пленного. Зоприон ищет брод. У него хорошие лазутчики: вчера вечером его люди даже в дождь знали, где нас ждать.

Со своего ковра сбоку от него заговорила Страянка:

— Эти фессалийцы крепкие ублюдки.

Вождь на другой стороне кольца собравшихся отпил вина.

— И пехота у них не хуже, — сказал он.

Киний кивнул.

— Как мы говорили с самого начала, здесь он в трудном положении. Он должен либо уничтожить наше войско, либо пересечь реку южнее и идти на Ольвию. — Киний пожал плечами. Неуверенно, осторожно, колеблясь, он высказал свою заветную мысль. — Если даже он знает об измене Клеомена — а ничто из увиденного нами не свидетельствует, что он об этом знает… — Он поразился иронии происходящего: величайшее преимущество Зоприона может быть тому неизвестно. Именно так боги наказывают гибрис. Киний сделал знак, которому научился у няньки, — чистое суеверие, конечно; этот знак предотвращает для него всякую опасность гибриса. Киний продолжил: — Он должен попробовать пройти через брод сегодня. Если он этого не сделает, нужно снова начать тревожить его — послать отряды за реку.

Матракс потер усы и отпил вина.

— Сегодня уже поздно. И дождь все промочил.

Царь кивнул.

— В лагере стоит вода. Там, где македонцы, должно быть еще хуже.

Страянка оглядела кольцо собравшихся.

— Я не хочу сегодня сражаться, — сказала она, и остальные вожди кланов согласились с ней, а Гаомавант, предводитель Терпеливых Волков, встал.

— Нам необходим отдых, господин. Лошади устали, воины тоже, слишком многие ранены. Да еще дождь.

Савромат Лот пожал плечами, несмотря на тяжесть доспехов. Он заговорил через царя, который не только переводил, но и повторял его жесты:

— Мы не устали. Покажи нам строй бронзовых шапок, и мы сметем их. Острия наших копий не размокли под дождем. Если вы устали, подумайте о том, как устали бронзовые шапки.

Киний покачал головой.

— Таксисы не устали. Они могут маршировать под дождем сотни дней. — Он посмотрел на царя и снова покачал головой. — Мы промокли меньше… и в большей безопасности, чем македонцы. Лучше отдохнуть. У вас есть лошади на замену захромавшим. И… я не решаюсь это произнести, чтобы не оскорбить богов гибрисом… но за эти два дня мы не видели никаких признаков того, что Зоприон знает — Ольвия для него открыта. Если мой совет чего-нибудь здесь стоит, предлагаю: пусть самые свежие кланы пересекут брод и преградят Зоприону путь на юг. Отрезать его от любого сообщения. Напасть на его южные дозоры и измотать их. Нужно всего несколько сотен конников; если их отрежут, когда Зоприон двинется к броду, они смогут нападать на его тыл или просто исчезнуть в траве.

Царь потер подбородок. Он посмотрел на Матракса.

— Главнокомандующий?

Матракс пожал плечами.

— Чего мы хотим, господин? — прямо спросил он. — В любом походе рано или поздно всегда возникает этот вопрос. Избегать ли битвы? Или сражаться, чтобы полностью уничтожить врага, — рискуя собственным уничтожением? Разве мы с самого начала не решились на такой риск? Мы могли бы весной исчезнуть в траве — даже сейчас можно присоединиться к массагетам. Но мы здесь. Довольно обсуждений. Давайте отрежем Зоприона с юга — в этом есть смысл — и заставим его сражаться. Пусть утром пересечет брод. — Матракс бросил на Кам Бакку почти нежный взгляд. — Нас изжалят. Но осиное гнездо будет уничтожено. Вот что я скажу.

Царь обвел взглядом кольцо, но было очевидно, что вожди — с Матраксом и только сам царь колеблется. Тогда он сказал:

— Напоминаю вам: мы с самого начала предполагали заключить перемирие именно в эту минуту. В знак притворной покорности.

Вожди заворчали. Страянка рядом с Кинием напряглась, лицо ее застыло.

Царь снова осмотрел всех. Он показал на Киния.

— Твой друг спартанец утверждает, что война — тиран, и ничто не показывает это яснее, чем происходящее здесь. — В его голосе звучала горечь. — Вас всех возбудил вкус крови. Вы хотите рискнуть всем, чтобы уничтожить угрозу или чтобы о нас слагали песни. — Он посмотрел на Страянку. — Или чтобы сгладить былую несправедливость.

Царь играл хлыстом. В шатре было тихо. Все молчали. Снаружи отчетливо доносился топот копыт.

Царь посмотрел на Кам Бакку, но та отвернулась, закрывая лицо рукой, словно взгляд царя мог ожечь ее. Топот копыт приблизился, замер, и в неестественной тишине Киний услышал, как всадник спрыгнул на землю.

Царь содрогнулся, увидев, как повела себя Кам Бакка. Он выпрямился, и Киний, знакомый с бременем командования, увидел: на плечи царя легла вся тяжесть предстоящей битвы. Царь поднял хлыст и указал на вождя Травяных Кошек.

— Царь! Я должен видеть царя! — послышался сильный голос у входа в шатер.

Посыльный был молод, на нем были только штаны, сапоги, горит и короткий нож. Он бросился в ноги царю.

— Господин, у брода вестник, требующий нашего подчинения. Вестник бронзовых шапок.

Как только Киний увидел рядом с Зоприоном Клеомена верхом на кобыле, он понял: произошло худшее.

Дождь переставал. Вдоль реки, разделяя два войска, плыл туман, но солнце в небе постепенно побеждало воду. Киний поднял голову и увидел орла или сокола, но далеко на севере, справа от себя. Добрый знак. Ниже, на земле, к западу полукругом стояла сотня македонских конников, а сотня воинов из охраны царя ждала у самого брода. Между ними — два полукруга: царь саков, Матракс и Страянка, Лот и Киний. В одном корпусе лошади от них на траве Зоприон в сопровождении македонского военачальника, Клеомен и вестник.

Добрый знак в небе не мог уравновесить катастрофическое значение присутствия Клеомена.

Македонский вестник дочитал требования своего господина: полное подчинение саков, дань в двадцать тысяч лошадей и немедленный отказ от помощи войскам Ольвии и Пантикапея.

Киний наблюдал за Клеоменом. Тот поймал его взгляд и улыбнулся.

Когда вестник умолк, Зоприон тронул лошадь с места. На нем не было шлема, только белая диадема на волосах.

— Ольвия у меня в руках, — заговорил он высокомерно. Его слова противоречили выражению его лица — усталому и тревожному. Он продолжал: — Обосновавшись в Ольвии, я могу уничтожить ваши города. Я всю осень буду жечь ваши посевы. Сберегите мне время. Покоритесь.

Никто из саков не шевельнулся.

Клеомен обратился к Кинию:

— Ты разумно поступил, наемник, что не привел на эту встречу граждан Ольвии. Но мои люди найдут их и все им расскажут. Тогда ольвийцы уйдут и оставят тебя умирать с этими. Предатель. Презренный наймит. У господина Зоприона тебе не будет пощады.

Киний оставался таким же невозмутимым, как саки. Он повернулся к царю. И царь, который сидел ссутулившись, возможно, от усталости, и слушал гонца, Зоприона и Клеомена, выпрямился в седле.

— Когда мне донесли о вестнике, — сказал он на превосходном греческом, — я совещался со своими вождями. Они уговаривали меня сражаться, а я колебался, потому что сражаться значит подвергнуть мой народ опасности. Гибели. Зоприон, твои слова прояснили предо мной воздух, как солнце в конце концов разгоняет любой туман. Ты читал своего Геродота?

Лицо Зоприона потемнело.

— Не играй со мной. Покорись или получи по заслугам.

Даже сейчас Киний видел, что Зоприон торопится. В его руках Ольвия, всего в трехстах стадиях отсюда, и все равно он не может скрыть отчаяния.

У Киния забрезжила надежда.

Царь протянул руку и взял у сидевшей рядом с ним Страянки ведро.

— Вот тебе ответ, Зоприон. — Он пожал плечами, и стало видно, как он на самом деле молод. — У меня не было времени поймать птицу.

Он пришпорил лошадь. Та сделала несколько шагов, и все македонцы пришли в движение. Но царь просто протянул ведро вестнику. А потом остановил коня храп к храпу с конем Зоприона.

Зоприон сделал нетерпеливый знак. Вестник снял с ведра льняную ткань, и из ведра выпрыгнула лягушка. Вестник от неожиданности выронил ведро. Он повернулся к своему хозяину.

— Паразиты! — воскликнул он. — Мыши и лягушки!

Царь сунул руку в горит, достал оттуда несколько легких стрел и бросил на землю перед Зоприоном.

— Я царь саков. Вот ответ саков. Мои союзники могут говорить от своего имени.

Он посмотрел на Киния, выпрямился. Потом повернул лошадь и уехал.

Клеомен был багровый, как спартанский плащ. Лошадь вестника отпрянула от мыши в траве.

Киний подался вперед. От напряжения он стискивал кулаки, но говорил совершенно спокойно.

— Вот что означает его ответ, Зоприон. Если ты не умеешь плавать, как лягушка, зарываться в землю, как мышь, и летать, как птица, мы уничтожим тебя своими стрелами.[90]

Гнев Зоприона подтвердил предположение Киния: он был в крайнем напряжении.

— Переговоры окончены, наемник! Убирайся, пока я не приказал тебя убить!

Киний проехал вперед, вспоминая свой полет во сне.

— Попробуй, Зоприон, — сказал он. — Попробуй меня убить.

Зоприон повернул лошадь.

— Ты обезумел. Власть опьянила тебя.

Киний рассмеялся. Смех был жесткий, чуть напряженный, но свое дело сделал.

— Александр знает, что ты носишь венец? — спросил он. — И есть ли у тебя подходящий трон из слоновой кости?

Он увидел, что стрела попала в цель. Зоприон развернул коня и взялся за меч.

Киний сидел неподвижно. Неподвижен был и его боевой конь.

Клеомен перегнулся через голову своей лошади.

— Ты опасный человек. Теперь ты умрешь.

Киний не шелохнулся. Его смех звучал насмешливо, и он гордился тем, как владеет собой. Нужно подразнить Зоприона. Нужно, чтобы тот начал действовать так, как это диктует его отчаянное положение.

— Ваши лошади голодают! — крикнул он. — Ваши люди еле таскают ноги. Вы пустили свои повозки на дрова.

Зоприон находился в двух корпусах лошади от него. Его рука по-прежнему лежала на мече, лицо дергалось.

Киний показал на стрелы царя.

— Клеомен, — сказал он насмешливо. — Ты сделал неразумный выбор. — Он смотрел Клеомену в глаза. — Ты дурак. Это войско не доберется до Ольвии живым.

Клеомен не дрогнул.

— Я требую, чтобы ты вернул мне сына и всех тех, кто остался верен архонту.

Киний покачал головой.

— Если я пришлю к тебе Эвмена, — сказал он, — он сам убьет тебя. — Обратившись к Зоприону, он добавил: — Ольвия на нашей стороне реки. Твои лазутчики уже доложили тебе, что южнее этого места брода нет. Если ты считаешь, что можешь захватить этот брод, иди встань перед нами. Если твои лошади раньше не сдохнут с голоду.

Зоприон начал от гнева терять самообладание, и Киний уехал.

У брода он догнал царя.

— Нельзя позволить ему идти на юг.

Матракс кивнул.

— Знаем.

— Пусть Травяные Кошки перейдут брод, как только их вождь Варо будет готов, — сказал царь. — Давайте покажем им, что их ждет.

Киний видел, что Кам Бакка наблюдает за ним. Он посмотрел ей в глаза и подумал: у меня такой же пустой взгляд?

Когда в середине дня дождь шел уже короткими ливнями, Травяные Кошки переправились через брод. Оптимисты, взглянув на небо, мог ли бы увидеть, что отдельные участки там посветлели.

Киний приказал Диодору с дозором тоже переправиться и следить за вражеским лагерем — или за дозорами врага. Ему хотелось сделать это самому, но нужно было отоспаться.

Спал он без сновидений. Но когда его разбудила все та же влажная рука, и он услышал голос Филокла, ему показалось, что он видит тот же сон.

— Что? — спросил он, как в прошлый раз.

— Пленник, — ответил Филокл. — Тот, кого привел Лаэрт. Он кельт. Из кельтов архонта.

— Афина-защитница! Щит наших отцов, госпожа оливы! Все боги! — бранился Киний, выбираясь из повозки на исходе дня — бледное солнце слишком слабо, чтобы согреть, но по крайней мере стало сухо. Киний вслед за Филоклом прошел к яме костра, где на камне под присмотром трех друзей кузнеца сидел пленник. Он держался за голову. Киний увидел, что на затылке у него шишка.

— Посмотри на меня! — приказал Филокл своим голосом Ареса.

Пленник поднял голову, и Киний узнал его, несмотря на темные круги под глазами.

— Так, — сказал Киний. — И так. Это был не гибрис. Боги улыбаются нам — если просто не прошли мимо.

Филокл покачал головой.

— Десяток кельтов, пара македонцев и Клеомен вместе вышли из города. Этого обнаружила в темноте жена Ателия и привела к нему людей Герона. Он считает, что все они мертвы.

Киний потер бороду. Равновесие на лезвии ножа. Если бы он и Страянка… если бы она не нашла Ателия… если бы новая жена не поехала с Ателием…

До конца еще далеко.

Киний плеснул в лицо холодной воды.

— Клеомен добрался до Зоприона, — сказал он. — Опоздал на день, я думаю. Надеюсь. — Он пожал плечами. — Мне нужна горячая вода, бритье и стигил. Завтра сражение.

Филокл кивнул.

— А я расчешу волосы, — сказал он.

В тот же день, но позже Матракс перевел на противоположный берег свою легкую и самую свежую конницу с приказом вносить в стан македонцев как можно больше смятения. Следующие несколько часов прошли в непрерывных стычках прямо в виду брода. Саки вернулись сменить лошадей, прихватить стрел и позаботиться о раненых.

Киний послал Диодора поддерживать их и собрать сколько возможно сведений.

Оставался еще час или чуть больше светлого времени, когда Киний приметил за бродом какое-то движение. Он помахал Мемнону. Тот подлетел галопом. Видно было, что к броду быстро скачут всадники — ольвийцы. Киний увидел, как на холм к лагерю царя понесся вестник-сак. Другой сак во весь опор мчался между табунами с севера, по их берегу реки. А со стороны брода к Кинию скакал грек — как оказалось, Диодор.

— Они пошли.

Диодор тяжело дышал.

Киний потер подстриженную бороду.

— Собираются сражаться сейчас?

Диодор хватал ртом воздух. Подъехал Мемнон.

— Они уходят на север. Переговоры, должно быть, велись для прикрытия. Все войско в движении. Его прикрывает конница — нам повезло. Они очень устали. Мы видели.

Киний как можно выше вытянулся на коне, как будто мог заглянуть дальше. С востока надвигалась последняя полоса дождя, видно было не очень хорошо, а на среднем удалении, в нескольких стадиях, цвет терялся.

— На север? — переспросил Киний.

Безрассудный сакский всадник приближался к нему.

Когда он оказался в стадии от них, Киний узнал Ателия. Его сердце забилось чаще в предчувствии — почти как в его снах Бакки, в предчувствии знания. Ателий приехал от Герона. Герон разведывал, что на севере. Диодор сказал, что македонцы движутся на север.

Киний видел: это отчаянный шаг Зоприона. Попавший в безвыходное положение кабан убивает царя.

Ателий не стал спешиваться. Он подъехал так близко, что брызги пота с его коня окатили присутствующих.

— Герон нашел брод. На севере. И македонец тоже его нашел.

Киний почувствовал, как неизбежность того, что произойдет, тяжким грузом ложится на плечи. Еще один брод — несомненно с широкой полосой камешков и большим мертвым деревом.

Брод находился севернее их самых северных табунов — близ храма речного бога. Ателий рассказал, что он шириной в четыре повозки и глубиной всего по колено человеку, что на противоположном берегу македонцы — совсем немного, но постоянно прибывают новые — и что Герон намерен удерживать брод так долго, как сможет.

Киний не стал выслушивать все это. Он повернулся к Мемнону.

— Я отправляюсь к царю. Бери фалангу и немедленно выступай. Тебе надо обогнать таксис. Македонцы выступили раньше, но ты идешь по внутренней дороге.

Мемнон кивнул.

— Сегодня они не станут переправляться.

Киний покачав головой.

— Попробуй. Действуй!

Он повернулся к своим военачальникам.

— Эвмен, у тебя люди самые отдохнувшие. Каждый берет по две лошади. Пусть все синды едут верхом. Скачите так, словно каждый из вас сидит на Пегасе. Никомед, отправляйся за ним, как только твои люди сядут верхом. Я потороплю рабов с повозкой, так что поздний ужин у вас будет. Тридцать стадиев? — спросил он Ателия.

Тот пожал плечами.

— Час езды.

— Диодор, отводи своих людей от брода. Пока отдыхайте. Поедете вместе со мной через час.

Все кивнули.

Киний сказал:

— Это его последний бросок. Будет битва. Он сумел уйти — и мы знаем, что он идет быстро. — Киний огляделся. — Нужно выиграть гонку к броду.

Филокл положил руку ему на плечо.

— Хватит приказов, — сказал он. — Увидимся у брода.

Новости Киния только подтвердили то, что царь уже знал.

Матракс был резок.

— Может, брод. Может, не брод. — Он сделал жест рукой. — Нельзя позволить ему уйти — идти на юг, идти к Ольвии.

Царь словно постарел на пять лет.

— Мы переведем саков через реку, — сказал он. — Мы пойдем за ним, будем бить по тылам, затруднять переход.

Киний глубоко вдохнул.

— Он вышел на три часа раньше нас. И будет идти всю ночь. Вы не догоните его до утра. Если я прав, он перейдет реку. — Он пригладил волосы рукой. — Наше войско меньше. И мы хотим его разделить?

Царь покачал головой.

— Наше войско быстрей. Мы следим за всеми шагами Зоприона и вступим в бой.

Киний покачал головой.

— Он может вынудить вас принять бой в степи, а я буду далеко и не смогу помочь.

У Матракса было напряженное лицо. Он быстро заговорил. Царь переводил:

— У нас нет выбора. Если он раньше нас доберется до Ольвии, мы проиграли.

Киний видел, что саки уже приняли решение. Они устали — устали все, и на разговоры не было времени. Он подумал о поле битвы, которое видел только во сне. Подумал о царе — своем друге и сопернике. Он уедет и оставит его.

Теперь он знал, что самое важное. После недолгого колебания он сказал:

— Оставьте мне клан — я не смогу удержать брод только с греками.

Теперь он больше всего боялся, что подумают ольвийцы, обнаружив, что им одним придется сдерживать натиск всего войска македонцев.

Царь нахмурился, но Матракс кивнул.

— Травяные Кошки. Стоящие Лошади. Бери оба. Вождей ты знаешь. Травяные Кошки сражались все эти дни, они устали. Не смогут ехать всю ночь. Стоящие Лошади вчера сражались больше других. — Он отправил Ателия за вождями этих кланов. И продолжал через царя: — Думаю, Зоприон пойдет к броду. Мы догоним его через два часа после рассвета — я думаю. Ты его задержишь. Мы его поймаем.

По холму торопливо поднимались другие вожди, те, что не за рекой и не сражались. Киний увидел, как Страянка, уже верхом, отдает приказы помощникам. Рядом с ней во главе двухсот легковооруженных пехотинцев бежал Филокл. На глазах у Киния Филокл поднял копье, обращаясь к ней, и Страянка ответила боевым кличем своего клана, который подхватили все. Отряд Никомеда уже исчезал в дымке. Люди Никомеда почти все в доспехах, рабы нагрузили две повозки. Вся колонна двигалась, в тылу маршировала тяжелая фаланга Мемнона.

Киний гордился ими.

Первым пришел Калиакс, вождь Стоящих Лошадей. Он был тяжело ранен в руку, бледен, но сразу согласился выступить под начальством Киния. Варо, вождь Травяных Кошек, выглядел лучше — говорил быстро, им все еще владел демон битвы; он красноречиво рассказал, как саки весь день устраивали засады за бродом, как потрепали дозоры врага и обнаружили, что лагерь готовится к выступлению.

Киний старался сохранять терпение, но сердцем был с ольвийцами, которые быстро шли вверх по реке. Может, уже сейчас они бьются. Правильно это или нет, но Кинию хотелось быть с ними. Он умеет оценивать местность, и ему повинуются все греки, даже Мемнон.

Он хотел снова увидеть Страянку. В последний раз.

Она под холмом. Конь домчит его мигом.

Но Киний повернулся к Варо и Калиаксу.

— К ночи у храма речного бога завяжется бой, — сказал он. — Для вас это час езды. Как скоро вы сможете там быть?

Калиакс согнул раненую руку.

— К заходу солнца, — сказал он.

Варо кивнул.

— Кое-кто из моих Кошек еще за бродом. Нам нужно пересесть на свежих лошадей и поесть. В лучшем случае — к заходу.

Киний мрачно кивнул. На большее он и не надеялся.

— Подходите с моего правого фланга, — сказал он.

Ему приходилось искать слова; после минутного смятения и тревоги он слез с коня, подошел к костру, схватил обгоревшую ветку и, несмотря на протесты синдской женщины, принялся чертить на ткани, прикрывавшей котел. Ткань он положил себе на колено и натянул.

— Река, — сказал он. — Две линии под прямым углом, как дорога. — Брод и храм, — сказал он, и оба вождя кивнули. Он начертил прямоугольник. — Греки. — Потом такой же, пересекающий реку. — Македонцы.

Вожди опять кивнули. Обугленный конец ветки стерся. Киний сходил к костру и взял другую. Провел черту, потом широкую изогнутую стрелу.

— Вы идете с севера, — сказал он. — Поверните на восток, в сторону от реки, вдоль гряды.

Они снова кивнули.

— На закате, — повторил Варо.

— Ступайте. Да будет с вами милость богов, — сказал Киний.

Он видел, как развиваются события, предшествующие битве, весь их ход: их течение все уносило с собой, как река в рассказе царя. Кинию хотелось сесть на боевого коня и надеть панцирь; хотелось проверить, достаточно ли у рабов горячей еды для обоих союзников греков, хотелось увидеть Страянку.

На разговоры со Страянкой времени не было.

Он, вероятно, больше никогда ее не увидит.

Он сел верхом, бросил последний взгляд на колонну ольвийцев, исчезающую в высокой траве у реки, и поехал на южную сторону холма, где сидела на своей лошади Страянка — одна рука на бедре, в другой плеть. Страянка улыбнулась ему.

— Теперь ты увидишь, как мы сражаемся, — сказала она.

Киний вдруг почему-то слишком устал, чтобы говорить. Он пришел только попрощаться, но она такая живая, так похожа на богиню: Поэт часто говорит, что в лучшие минуты своей жизни мужчины и женщины подобны богам. Она как раз такая.

Он не хотел умирать. Он хотел вечно быть с ней.

Его молчание и выражение глаз тронули ее. Она наклонилась, обняла его, прижалась щекой к щеке, так что он почувствовал тепло ее дыхания. Ее золотое ожерелье оцарапало ему шею.

— Завтра, — сказала она, — ты найдешь меня или я найду тебя, и Састар Бакке конец.

Он думал о том, сколько всего можно сказать. Но при этом понимал, что ему нужно ее спокойствие, что лучше всего не рассказывать ей о своих снах — пусть отправляется в бой, не теряя надежды. Он прижал ее к себе.

— Ты побрился, — сказала она, погладив его по щеке; их лошади отошли друг от друга.

— На битву нужно идти как на праздник, — ответил он. — Таков греческий обычай.

Он пытался шутить, но она серьезно кивнула.

После этого безумного разговора они расстались. Они полководцы — и должны играть свои роли.

Киний в последний раз посмотрел на Страянку. Она смотрела на него. Полоса травы между ними расширялась. Страянка повернулась и отдала какой-то приказ. Киний глубоко вздохнул и поехал к своей коннице.

Рабами командовал Арни. Повозки двигались, запасных лошадей подгоняли, но коня Киния Арни держал наготове и стоял у головы жеребца, несмотря на все прочие свои обязанности.

— Хозяин приказал, — сказал он. И криво улыбнулся. — Одеяла и имущество в поклаже. Вот оба твои копья и доспехи. Чистый хитон — Аякс велел приготовить лучший. Это лучший.

Киний улыбнулся, приободренный тем, что увидел Страянку, и тем, что какая-то его часть не желала верить в неизбежную смерть, и тем, что он — верно или неверно — все лето готовил эту битву, и вот сейчас она грянет. Он слез с лошади. Слишком много времени на переодевание, слишком медленно ноги чувствуют удобство сапог для конной езды, очень долго надевается панцирь и повязывается шарф. Выше по реке сейчас, может быть, умирают люди.

Он взял щегольский позолоченный шлем, надел, набросил на плечи лучший плащ — синий, как ее глаза.

— Как только придете, разжигайте костры, — сказал он Арни. — Место для лагеря выбери сам. Ты часто видел, как это делается. Приготовь нам вовремя горячую пищу, а я прослежу, чтобы ты получил свободу. Передай своим людям: если мы победим, все они будут свободны.

— Мой господин сказал то же самое, — ответил довольный Арни.

Подъехал Диодор в шлеме.

— Мы готовы, — сказал он.

Улыбнулся Кинию. Он очень устал — и его люди, наверно, не меньше.

Не так, как македонцы, напомнил себе Киний.

Он передал Арни повод своей лучшей походной лошади, сел на Танатоса, велел:

— Выбери хорошее место для лагеря, — и пустил коня галопом.

Легко следовать за войском. Оно проторило в высокой траве дорогу шириной в фалангу Мемнона. Несколько стадиев дорога шла вдоль реки, потом, прямая, как стрела, по касательной миновала Большую Излучину.

Скорость, с какой двигался отряд Диодора, вызывала у Киния досаду. Он понимал, что люди устали, и прощал им медлительность, но ему нужно было оказаться на месте событий. Он обнаружил, что то и дело вырывается вперед; наконец, покачав головой, он повернул и подъехал к Диодору.

— Прости, старый друг. Мне придется уехать.

Диодор махнул рукой. Киний плетью показал на Никия, и они вдвоем пустили лошадей галопом.

Фалангу он догнал на вершине гряды, царившей над речной долиной. Киний на скаку помахал Мемнону: Мемнон не ждал от него бесед. Киний спустился с гряды, миновал повозки: они застряли там, где началась мягкая почва, Арни их вытаскивал. Его люди рубили кусты и подсовывали ветки под колеса повозок. Киний поехал дальше. За собой на болотистой почве он видел фалангу пантикапейцев; командиры кричали, приказывали сомкнуться. Воины снимали щиты со спины и брали в руки.

Битва близка.

С последнего отрога гряды Киний увидел, что у брода идет бой. С обеих сторон стреляли лучники, на земле лежали тела. Киний увидел свою конницу: она строилась в стороне от брода; увидел и пехоту — это, должно быть, Филокл; отряд разворачивался строем, отставшие спешили занять свои места. Мало кто сумеет пробежать тридцать стадиев по пересеченной местности без остановки, даже если упражнялся всю жизнь. Люди могли так устать от бега, что будут бесполезны в бою, — но они здесь.

Его догнал Никий.

— Что прикажешь?

Он казался спокойным, но пальцы одной руки отбивали такт на трубе, а пальцы второй гладили висящую на шее сову. Лошадь Никия опустила голову, бока ее вздымались и опадали. Жеребец Киния держал голову высоко и настороженно: скачка сказалась на нем не больше, чем легкая прогулка.

Киний потрепал его по шее.

— Ты, мой друг, лучше всех, ты чудо.

Он оглянулся на хаос у повозок и на фалангу Мемнона позади. Покачал головой.

— Вели Мемнону оставить несколько рядов помогать с повозками, а сам пусть поторопится, — сказал он. — Я спускаюсь.

Отсюда все видно как на ладони. Храм речного бога — груда камней на небольшом полуострове, который ниже брода вдается в течение, точно отставленный большой палец борца. Весь этот «палец» и вся земля вокруг него там, где полуостров встречается с берегом, густо заросли большими старыми деревьями — дубами и ивами. К северу от полуострова — выше по течению — брод; в свете заходящего солнца он виден очень хорошо, быть может, потому что вдоль него стояли указатели; вода растеклась широко, камни и стволы деревьев на отмелях тоже выдавали место брода. К востоку от брода, на ближнем берегу, на целый стадий расстилалась речная заливная долина; при красном свете заходящего солнца судить было трудно, но трава казалась короткой, а земля сухой и плотной.

Сам брод в полстадия шириной, дальняя его сторона плоская, не заросшая деревьями — ближняя тоже. Прекрасное место для действий таксиса. Ядра войска македонцев не видно, а ведь Киний может видеть на десять стадиев. Он увидел конницу, кучку пельтастов и людей в плащах (он решил, что это фракийцы).

Бросив последний взгляд, Киний тронул Танатоса с места и начал спускаться с последнего отрога гряды — сквозь тростник на краю болота, которое занимало южную часть заливной долины, по небольшому подъему к более прочной почве вдоль реки.

Киний ехал, поглядывая на землю. Под копытами жеребца хлюпало, но грунт под водой был достаточно твердым, а до завтра он еще больше подсохнет.

Он неторопливо проехал мимо двухсот человек Филокла. Его приветствовали криками. Киний приветственно вскинул кулак и поехал дальше, к Никомеду, который вместе с Аяксом находился в переднем ряду.

Никомед выглядел отлично — чистый, аккуратный и спокойный, но его напряжение выдавала сила, с какой он сжимал рукоять меча.

— Клянусь всеми богами, Киний, никогда не был так рад встрече! — Он улыбнулся. — Хочешь командовать войском? На здоровье! Я пробыл в полководцах час и постарел на год.

Аякс сдвинул шлем на затылок и насмешливо заметил:

— Он осторожен.

Сзади к ним подъехал Герон и приветствовал их. Киний ответил на приветствие и подъехал к долговязому молодому человеку.

— Молодец. Отлично.

Герон смотрел на свои руки, а когда встретился взглядом с Кинием, его глаза блестели.

— Я старался, — сказал он. — Просто слушал твоих ветеранов, и все…

Никий рассмеялся.

— Мир полон таких глупых людей, которым и это не помогло бы, — грубовато сказал он. — Прими похвалу гиппарха: ты ее заслужил.

Киний хлопнул Герона по спине, провел рукой по его доспехам.

— Молодец, — повторил он и перенес внимание на Никомеда.

Никомед показал на брод.

— Я отказался от искушения сражаться в воде. Если они хотят сразиться с синдами, пусть так и будет. Синды хотят сразиться, а у нас никто не ранен.

Киний коротко кивнул.

— Ты действовал правильно. Нам нужно только продержаться. Думаю, до захода солнца они еще раз попытаются прорваться.

Он осмотрел строй. Многие люди Филокла опустились на колени или сели на землю. Все они тяжело дышали, но многие остались стоять, поставив щиты на подъем стопы и взяв в руки копье.

Киний сделал знак Эвмену, и тот немедленно подъехал.

— Кого ты назначил своим гиперетом? — спросил он.

— Клиоменеда, — ответил Эвмен. И действительно, парень стоял сразу за ним. Самый молодой из участников зимнего похода, вероятно, вообще самый молодой во всем войске. Но Киний видел, как он орудовал мечом в стычке с гетами. Это больше не мальчик.

— Хорошо. Отведи свой отряд к югу и прикрой левый фланг Филокла. Если нас оттеснят с речного берега, мы отступим на юг. Ты будешь поворотным пунктом. Никомед, а где синды? У храма?

— Да. Они скрылись среди деревьев, и сейчас оттуда показываются только стрелы.

Никомед нервно рассмеялся.

Киний кивнул.

— Оставим их там.

Он посмотрел на юг и на восток и увидел колонну Мемнона. Она медленно двигалась по болоту. Киний плетью показал на Филокла и повел военачальников поверху, чтобы быстрее добраться до спартанца.

Он потер подбородок, снова посмотрел за реку, почувствовал, что сердце забилось чаще, и остановил коня; Филокл стоял рядом.

— Господа, через несколько минут они попробуют пробиться. Филокл, эти фракийцы — в сущности пельтасты, но с большими мечами. Они бегом пойдут на тебя. Их фланги прикрывает конница.

Филокл поправил на голове большой коринфский шлем. Он выглядел обычно — рослый приятный мужчина. Философ. Но когда заговорил, казалось, говорит Аякс:

— Мы остановим их здесь, — сказал он. — Сам я никогда с ними не сражался, но знаю, какая у них слава. Только их первый натиск чего-то стоит. — Он улыбнулся: это была саркастическая улыбка Филокла. — Думаю, мы с ними справимся.

Киний поймал взгляд илархов и указал на юг, на небольшой подъем местности.

— Если нас разобьют, отходим на юг. Пусть фракийцы приходят — Филокл их остановит. После переправы их конница будет в беспорядке. Дайте ей переправиться и нападите раньше, чем она построится. Смотрите на меня для расчета времени, но не бойтесь прикидывать сами. Я буду с пехотой.

Странно сидеть в седле вдали от самого сражения и отдавать приказы. Но такова теперь его работа.

Он проехал назад к небольшой фаланге — скорее, просто горсти пельтастов во главе с Филоклом. Рослый спартанец широко улыбнулся ему, опустил шлем и побежал в голову своей колонны. Он указал на реку, и двести человек закричали, как тысяча; этот крик, словно благожелательная молния, наполнил Киния бодростью и придал ему новые силы.

За рекой отступал македонский передовой отряд, который должен был переводить колонны через брод. В слабеющем свете Киний отчетливо видел на дальнем берегу фракийцев и конницу. А за ними — еще что-то. Трудно оценить расстояние, еще труднее разглядеть войска, движущиеся по влажной, не пылящей почве, — но там что-то есть. Может быть, таксис. Но он еще в нескольких стадиях.

Фракийцы — их было не очень много — испустили крик, еще один и подняли щиты. Они били мечами в щиты, а потом запели. И двинулись через брод. Никакого порядка они не придерживались, и при переходе их ряды перемешались.

Киний не думал о горстке синдов — людях кузнеца, слишком незначительных в общей картине. Но со своей позиции на полуострове, ничего не боясь, недосягаемые для фракийцев, они слали во фланг нападающим стрелу за стрелой. Фракийцы, стараясь отойти подальше от полуострова, теснились на северной стороне брода и выходили на берег чересчур медленно: скорость их натиска гасили вода и стрелы. Вождь собрал воинов на краю воды и повел вперед — сто человек или чуть больше, — и они ударили во фронт строя Филокла, подняв такой грохот, словно десяток кузнецов работали по металлу. Вождь прыгнул — фантастический прыжок — прямо от линии атаки на верхний край цепи щитов, а оттуда вперед и вниз, на лету срубив греку голову, но не успел коснуться земли, как его тело пронзили четыре копья; брешь, открывшаяся в строю, в три удара сердца Киния заполнилась мертвыми — греками и фракийцами, а потом из второго ряда протиснулся эпилект, и рана в строю фаланги заросла, закрылась щитами.

С речного берега поднимались все новые фракийцы — каждый словно самостоятельно принимал решение, некоторые бежали к началу «большого пальца» и попадали под огонь лучников, другие очертя голову бросались в бой сразу.

Киний оторвал взгляд от кипевшего перед ним боя, чтобы посмотреть на вражескую конницу. Она застряла у брода и оказалась под смертоносным огнем лучников; пройти вперед ей мешала толпа фракийцев.

На расстоянии в ширину афинской улицы от него в переднем ряду виднелся султан Филокла, рев спартанца сотрясал воздух; Киний видел, как поднимается и опускается большое черное копье; спартанец держал его одной рукой и действовал им так, словно оно вообще ничего не весило, — вперед-назад, как машина для убийства людей.

Он стоял на краю своей грозной линии не один, но сам в несколько мгновений убил пятерых, черное копье устремлялось вперед с жестокой скупостью движений: нос — рот — мягкая плоть под подбородком, — и сразу назад; широкое лезвие ни разу не погрузилось на всю глубину. Кисть Филокла была черной, а вся остальная рука по плечо — красной, он весь был красен, оттого что кровь убитых стекала по его коже. На глазах у Киния цепь греков упрочилась, и ответом на рев Филокла стало продвижение вперед — этот натиск отбросил фракийцев, кое-кто упал на землю, но строй перешагнул через них, а сзади поднимались и опускались копья. Фаланга работала как станок, ткущий смерть.

Фракийцы дрогнули. Их убивали, невзирая на круглые щиты, энергия их наступления иссякла, их охватил страх. Они побежали к броду, натыкаясь на запоздавших и на собственную конницу.

Киний подъехал к Филоклу, который вел своих людей вперед. Они пели, и Кинию пришлось кричать изо всех сил, чтобы его услышали.

— Стой! — орал он. Ткнул Филокла тупым концом копья. — Стой!

Черное копье повернулось, и острие остановилось в доле стопы от головы Киния. Филокл с трудом узнал его. Он закричал. Его трубач протрубил сигнал, и победоносные пантикапейские воины остановились. Киний развернул коня, вонзил пятки в его бока и поскакал к Эвмену.

— Пора! — кричал он. — Вперед, через брод!

Эвмен растерялся. Очевидно, он ждал развития боя, предсказанного Кинием.

Но получалось иначе. Киний полагал, что натиск фракийцев заставит небольшой отряд Филокла отступить и появится пространство для западни. Филокл одержал победу слишком быстро.

— Вперед! — кричал Киний.

Эвмен помахал Клио.

— Сигналь наступление! — крикнул он.

Киний уехал, жалея, что с ним нет Никия. Тот промедлил — теперь захлопнуть ловушку не удастся. Слишком хорошо сражались пантикапейцы, слишком быстро отступили фракийцы. Киний помахал Никомеду. Теперь видеть становилось труднее.

Никомед двинулся к броду, но остановился раньше, чем к нему подъехал Киний.

Для обоих отрядов не хватало места. Люди Эвмена уже проносились мимо галопом и бросались в воду, поднимая столбы брызг.

— Перестроиться! — кричал Киний.

Он помахал мечом, и Никомед повел свою конницу назад, подошел туда, откуда начал. Люди Филокла отступали щитами к врагу. Отряд Герона так и не подошел: он был слишком далеко, чтобы даже увидеть бой.

Подъехал Никий.

— На час придется остановиться, — сказал он. И показал на брод. — Что это?

Киний посмотрел туда.

— Ловушка не получилась, — сказал он. — Сигналь отступление.

В броде люди Эвмена убивали бегущих фракийцев, но на противоположном берегу уже строилась вражеская конница.

Люди Эвмена возвращались, держа строй, уныние нескольких прошлых дней рассеялось, брод был завален мертвыми телами, но истинный ущерб, нанесенный врагу, оказался незначительным. Киний всматривался в темноту, стараясь понять, что происходит на противоположной стороне брода. Он чувствовал, что таксис подошел, но у него не было доказательств.

За ним на гряде загорелся костер, потом еще один.

По краю сухой почвы подошла колонна Мемнона и начала перестраиваться.

Киний смотрел на брод. Он проехал вдоль строя и хвалил воинов. Нашел время для того, чтобы переместить отряд Мемнона в самый центр, лицом к броду, причем главная фаланга пантикапейцев располагалась справа от него, а эпилекты под командованием Филокла — справа; их фланги прикрывала конница. К тому времени как построение закончилось, Киний уже не мог видеть противоположный берег. За ним по всему склону гряды горели костры.

Он снова собрал военачальников и послал Никия к деревьям, где скрывались синды, за кузнецом. Когда все собрались, он приветствовал их.

— Мы остановили врага, — сказал он. — Выиграли гонку. Едва не нанесли им тяжелый удар. Теперь надо сдерживать их, пока не подойдет царь.

Он в последний раз оглядел их лица — новые и лица старых друзей. И Филокл… он никак не мог привыкнуть к мысли о Филокле, убивающем людей.

— Вот что я придумал. Все войско отходит к гряде, встает лагерем и ужинает. Мы будем удерживать брод, меняя дозоры — всего их будет четыре, в каждом — конные и пехота. Но… — Он осмотрелся, заглянул всем в глаза, убедился, что его внимательно слушают. — Когда они придут, мы отдадим брод. Думаю, они появятся на рассвете и быстро двинут вперед весь таксис. Пусть идут. — Он показал на Темерикса, который стоял чуть в стороне. — У тебя достаточно стрел? — спросил он по-сакски.

Кузнец рассмеялся.

— Целый день мы только и делали, что вырезали стрелы.

— Удержишь храм? Всю ночь и сколько сможешь днем? — спросил Киний.

Кузнец пожал плечами.

— Я твой человек, — сказал он. — И пришел сюда умереть. Храм речного бога — подходящее место для смерти.

Киний покачал головой. Он слишком устал, чтобы спорить, убеждать, что не посылает на смерть.

— Не умирай, — сказал он. — Продержись, пока они не переберутся, потом беги к нам. — Он снова осмотрел круг. — Все остальные — постройтесь так, как вы построены сейчас, но там, на краю болота. Мы немного поднимемся по склону — вот здесь наша линия.

— Один наш фланг — река, — заметил Филокл. — Другой — воздух.

Киний покачал головой и показал на гряду. Даже в почти полной темноте видны были силуэты всадников.

— Об открытом фланге позаботятся наши друзья из кланов Травяных Кошек и Стоящих Лошадей, — сказал он. — Мы позволим Зоприону — если он здесь — перейти реку. Он выйдет прямо на наш строй — очень невыгодная позиция для начала битвы. Ему потребуется много времени, чтобы перестроиться. Дополнительное время ему потребуется, чтобы защититься от нашего нападения. Мы начнем наступать по моему приказу — и прижмем его к реке. — Он улыбнулся одними уголками губ. — Будем нажимать, пока он не переведет через реку второй таксис… а после отступим. — Он показал себе за плечо. — У нас много земли, которую можно отдать, господа, — тридцать стадиев. Держитесь вместе, сохраняйте строй и не позволяйте обратить вас в бегство. По мне, мы можем отступать весь день. Я хочу сначала нанести ему урон, а потом отступать до прихода царя. Вот и все. А вечером — хорошо поешьте и выспитесь.

Все закивали, немного посмеялись. Все повеселели.

Киний снова сел на Танатоса и бросил последний взгляд на брод. Тот терялся в темноте. Македонцы тоже развели костры.

Потом Киний поехал в лагерь.

Его баловали — синды, рабы, товарищи. Вещи его были уже уложены, ему поставили палатку — единственную у гиппеев. Отличная летняя ночь, яркий звездный полог небес. Плащ и доспехи Киния исчезли, стоило ему их сбросить, в руки ему сунули миску с мясом, сыр и хлеб. К костру подошел Филокл, он смыл с себя кровь и надел новый хитон; он принес спартанскую чашу с крепким неразбавленным вином, которую поставил на камень у руки Киния. Краем глаза Киний видел, как Арни и Ситалк вдвоем возились с Танатасом, смывали грязь с его ног, счищали пыль и пот со шкуры; жеребец стоял спокойно и терпел их внимание.

За Танатосом в темноте горели сотни огней, столбы света и дыма над дровами, старательно собранными рабами и свободными людьми, и у каждого костра всадники и гоплиты ели, и смотрели в огонь, и думали о том, что принесет им утро.

От своих отрядов к костру Киния подошли его старые друзья: Ликел, и Лаэрт, и Кен, и все остальные; они сели кружком, но оставили место и для новых товарищей. Здесь были Эвмен, и Аякс, и Никомед, и Клио; парень неуверенно задержался на краю освещенного пространства, но Кен, который учил его всю зиму, взмахом пригласил его к огню.

Какое-то время все молчали. Киний молча ел и пил вино, глядя на поднимающиеся к небу огненные столбы. Ситалк закончил обихаживать крупного жеребца, и Арни увел того к другим лошадям. Потом мальчик-гет — впрочем, теперь уже не мальчик, высокий мужчина — вернулся и сел рядом с Аяксом.

Встал Агий, откашлялся, немного помычал про себя песенку с ольвийской агоры. Потом наклонил голову, поднял — и заговорил:

Словно как страшный пожар по глубоким свирепствует дебрям,

Окрест сухой горы, и пылает лес беспредельный;

Ветер, бушуя кругом, развевает погибельный пламень, —

Так он, свирепствуя пикой, кругом устремлялся, как демон;

Гнал, поражал; заструилося черною кровию поле.

Словно когда земледелец волов сопряжет крепкочелых

Белый ячмень молотить на гумне округленном и гладком;

Быстро стираются класы мычащих волов под ногами, —

Так под Пелидом божественным твердокопытные кони

Трупы крушили, щиты и шеломы: забрызгались кровью

Снизу вся медная ось и высокий полкруг колесницы,

В кои, как дождь, и от конских копыт, и от ободов бурных

Брызги хлестали; пылал он добыть между смертными славы,

Храбрый Пелид, и в крови обагрял необорные руки.

Агий продолжал рассказ, пока

Крикнул Пелид наконец, на высокое небо взирая:

«Зевс! так никто из богов милосердый меня не предстанет

Спасть из реки злополучного? После и все претерпел бы…

Но кого осуждаю я, кто из небесных виновен?

Матерь единая, матерь меня обольщала мечтами,

Матерь твердила, что здесь, под стенами троян броненосных,

Мне от одних Аполлоновых стрел быстролетных погибнуть;

Что не убит я Гектором! Сын Илиона славнейший,

Храброго он бы сразил и корыстью гордился бы, храбрый!

Ныне ж бесславною смертью судьбой принужден я погибнуть;

Лечь в пучинах реки, как младой свинопас, поглощенный

Бурным потоком осенним, который хотел перебресть он!»

Так говорил, — и внезапно ему Посидон и Афина

Вместе явились, приблизились, образ приняв человеков;

За руку взяли рукой и словами его уверяли.

Первый к нему провещал Посидон, потрясающий землю:

«Храбрый Пелид! ничего не страшися, ничем не смущайся.

Мы от бессмертных богов, изволяющу Зевсу Крониду,

Мы твои покровители, я и Паллада Афина.

Роком тебе не назначено быть побежденным рекою;

Скоро она успокоится, бурная, сам ты увидишь.

Мы же, когда ты послушаешь, мудрый совет предлагаем:

Рук не удерживай ты от убийства и общего боя

Прежде, доколе троян не вобьешь в илионские стены

Всех, кто спасется; и после ты, Гектора душу исторгнув,

В стан возвратися; дадим мы тебе вожделенную славу».[91]

На этом месте, незадолго до смерти Гектора, он умолк: считалось, что эта часть поэмы приносит неудачу. Когда он наклонил голову, показывая, что кончил, оказалось, что все пространство вокруг костра заполнено людьми: все молча стояли и слушали. Тишина была густая и черная, как ночь, будто, если стоять молча, услышишь еще. Но Агий снова наклонил голову, подошел к своему месту и сел. Все собравшиеся вокруг костра вздохнули, и звук этот был подобен ветру в высоких деревьях.

Киний встал, совершил из чаши Филокла, из убавившихся заметно запасов вина, возлияние всем богам. Потом возвысил голос и запел:

Песнь начинаю я о владыке морей Посейдоне…

И все, кто его услышал, подхватили и запели вместе:

Великий бог, что движет землей и бесплодным морем,

Бог глубин, повелитель Геликона[92] и широкого

Эгейского моря.

Две власти предоставили тебе боги,

О сотрясатель земли,

Быть укротителем лошадей и спасителем кораблей!

Привет тебе, Посейдон, держатель земли,

Темноволосый властелин!

О благословенный, будь добр в сердце

И помоги тем, кто ездит на лошадях!

У ног Киния лежал венок из дубовых листьев, сплетенный у костра Аяксом и Эвменом. Допев гимн, Киний поднял венок с земли, обошел круг у костра и, ни слова не говоря, надел венок на голову Филоклу.

Когда венок коснулся головы спартанца, все взревели — единым громовым звуком. И смолкли. Все ощутили близость богов и смерти.

Киний, подойдя к Агию, нарушил молчание. Он положил руку Агию на плечо.

— Лучше, чем при Гавгамелах, — сказал он.

Агий опустошенно пожал плечами.

— Когда это на меня нисходит, — сказал он, — через меня говорит словно дух или бог. Я не актер и иногда потом не могу поверить, что запомнил весь этот отрывок.

Те, кто знал его многие годы, закивали. Даже Киний подумал, что мегаранина коснулся бог.

Но Аякс улыбнулся. Мальчик уже исчез в пожаре битв, но при свете костра Аякс был по-прежнему прекрасен, и на лице еще сохранялось мальчишеское выражение, с каким он покинул отчий дом.

— Мне нравится слушать Поэта, — сказал он. — Это словно… словно гимн. Слышать такое ночью на пороге битвы!..

Никомед закатил глаза, и Филокл коротко — будто осел крикнул — рассмеялся. Аякс повесил голову.

— Поэт знал войну, — сказал Филокл. — И не любил ее. Он рассказал великую историю — историю человеческого гнева, а через нее показал, что такое война. Аякс, ты больше не девственник. — Вокруг костра пробежал смешок. — Война — это безумие, как гнев Ахилла.

Аякс задрал подбородок и ответил — громко, без робости:

— Каждый человек здесь сегодня воевал, — сказал он. — Ты сам, Филокл, герой, словно вышедший из песен Поэта.

Филокл встал. На голове у него был венок — знак высочайшей доблести, и он казался самым высоким у костра, красно-золотым в его свете.

— Война делает людей зверями, — сказал он. — Я сражаюсь, как мудрый и хитрый зверь — хищник. Сегодня я убил девятерых или десятерых. — Он пожал плечами и словно уменьшился. — То же самое мог бы сказать волк. Но волк перестает убивать, когда насытится. Только человек убивает без надобности.

Аякс, задетый, сказал:

— Если ты так ненавидишь войну, не сражайся!

Филокл покачал головой. Огонь играл на его лице: пусть тело казалось красным и золотым, на лице оставались черные ямы глаз, а от улыбки спартанца волосы у Киния на затылке встали дыбом.

— Ненавижу? — спросил он с улыбкой. — Ненавижу войну? Я люблю ее, как пьяница любит вино, и, как пьяница, болтаю о ней, когда отрезвею.

Он повернулся, прошел через кольцо людей и исчез в темноте.

Киний отправился за ним. Он прошел за спартанцем вдоль гряды, миновал лагерь ольвийских гоплитов, потом еще один, спустился с холма, спотыкаясь в темноте на неровностях почвы, и наконец увидел спину друга. Филокл сидел на большом камне, торчавшем из земли, как последний зуб старика. Киний сел рядом с ним.

— Я осел, — сказал Филокл.

Киний, который не раз видел, как ведут себя люди перед битвой, пожал спартанцу руку.

— Да, — согласился он.

— Он крепко закрывает глаза, чтобы не видеть ужасов. Он хочет, чтобы война была как поэма — он не видит, как часто люди падают на пыльную землю, сжимая выпадающие внутренности. — Филокл говорил негромко. — Как легко убить человека… или город.

— Чертовски легко, — подтвердил Киний.

Филокл кивнул. Он говорил скорее с самим собой, чем с Кинием.

— Если всю жизнь готовишься к войне, ничего не даешь богам, не заучиваешь строки Поэта, не учишься даже грамоте — из тебя получается превосходный убийца. Да?

Киний кивнул, не вполне понимая, к чему клонит спартанец.

— Ты можешь быть лучшим в мире бойцом. Ты приносишь смерть конный, пеший, мечом, копьем, камнем, дубиной — всем, чем решишь драться. И можешь тратить все деньги на военные принадлежности: доспехи, щиты, мечи — все самое лучшее. Да?

— Я уверен, ты к чему-то ведешь, — сказал Киний, но попытка сказать это легким тоном не удалась.

Филокл схватил его за плечи.

— Ты делаешь это, чтобы защититься, ведь так легко погибнуть. Ты без конца воображаешь себе всякие опасности, с которыми можно столкнуться, тех, кто захочет украсть твой кошелек, или лошадь, или доспехи. Ты можешь провести всю жизнь в глуши, издалека примечая приближение любого врага — или будешь стремиться к власти, чтобы тебя защищали другие.

— Как тиран, — сказал Киний: ему показалось, что он понял.

— Возможно, — отмахнулся Филокл. — Я хочу сказать вот что: можно всю жизнь провести в заботах о своей безопасности — и человеку, и городу. А ребенок с пращой мгновенно убьет тебя. И вот ты лежишь мертвый, а ведь ты прожил всю жизнь, не проявив ни единой добродетели, кроме, возможно, храбрости. Ты неграмотен, груб и мертв.

Киний начал понимать.

— Или?

Филокл посмотрел на воду.

— Или можно прожить жизнь во всех отношениях добродетельную, так что людям захочется защитить тебя, или соревноваться с тобой, или присоединиться к тебе.

Киний немного подумал и сказал:

— И тем не менее мы убили Сократа.

Филокл повернулся к нему, блестя глазами.

— Сократ предпочел убить себя, чтобы не отказываться от добродетели. — Он сделал ораторский жест, как будто обращался к публике. — Единственные доспехи — добродетель. И единственное оправдание насилию — защита добродетели; если мы в таком случае умираем, мы умираем добродетельными.

Киний позволил себе улыбнуться.

— Кажется, теперь я понимаю, почему никогда не слышал о других спартанских философах.

Филокл кивнул.

— Мы свирепый народ. Всегда легче умереть, защищая добродетель, чем жить добродетельно.

Киний наслушался философии в часы перед битвой, но в словах Филокла было больше смысла, чем у прочих. Он сжал руку спартанца.

— Думаю, у тебя с Аяксом больше общего, чем ты хотел бы, чтобы я поверил.

Филокл хмыкнул.

— Он тоже осел, как и ты. Послушай-ка, братец. Я хочу попросить тебя об одолжении.

Голос Киния звучал легко, но он приобнял Филокла, что делал редко.

— Конечно.

— В ночь перед битвой я люблю послушать Агия, но потом мне нравится слушать голоса друзей. Потому что в целом ты прав, но сегодня вечером мы не звери. Мы люди. Идем со мной назад к костру.

У Филокла на глазах блестели слезы, в свете звезд — словно жемчужины. Он вытер их и задел рукой венок на волосах.

— Зачем это? — спросил он. — Я не герой.

Киний помог ему встать с камня. Вдвоем они поднялись на холм. Их шаги гулко звучали на твердом дерне, и Филокл мог не расслышать ответа Киния.

— Нет, ты герой, — сказал Киний, но очень тихо.

Позже они вернулись к этому. Аякс не мог успокоиться насчет войны. Киний, который много лет командовал людьми, понимал, что Аякс перед битвой пытается оправдаться в собственных глазах, оправдать убийство тех, кого он убьет на рассвете.

— Если мы звери, — заговорил он после часа размышлений, пока остальные разговаривали, пели, а Ликел, к изумлению Филокла, исполнил спартанский военный танец, — если мы звери, почему мы так тщательно все обдумываем?

Киний наклонился мимо Филокла, собираясь предотвратить катастрофу.

— Какой же мой замысел ты должен претворить в битве? — спросил он.

Никий рассмеялся, остальные ветераны тоже. Никомед посмотрел на Аякса, словно огорченный дурными манерами друга, и пнул его по вытянутой ноге.

Аякс покачал головой.

— Но мы собираемся… — снова начал он, и что-то в Кинии взорвалось.

— Это проклятая бойня! — сказал он слишком громко, заглушая другие разговоры. — Безумие! Хаос! — Он показал на Аякса. — Ты должен понимать! Мы месяцами днем и ночью видим этого зверя. Человек должен быть безумен, чтобы считать, будто в войну можно внести какой-то порядок!

Филокл положил руку Кинию на плечо. Аякс отшатнулся от Киния, как будто командир собирался ударить его. Негромко заговорил Филокл:

— Мы планируем войну, чтобы уменьшить хаос. Мы упражняемся, чтобы наши мышцы усвоили определенную последовательность действий, когда наша душа полна паники и мы ведем себя как звери. В Спарте мы предпочитаем превращать людей в автоматы.

На защиту друга встал Никомед.

— Так же поступают танцовщицы и хор — они бесконечно упражняются, чтобы бездумно выполнять действия. Но ведь они не звери.

Аякс почти умолял.

— Вы, — сказал он, показывая через огонь на Никия и Антигона, на Ликела и Кена, на Андроника и всех остальных. — Вы все воины. Действительно ли вы ненавидите войну?

Начал вставать Филокл, но его опередил Антигон — Антигон, который никогда не выступал публично, стесняясь своего скверного греческого. Этот рослый мужчина, покрытый шрамами, всю жизнь сражался, и по нему это было заметно.

Аякс ему нравился. Аякса любили все. Антигон улыбнулся молодому человеку неотразимой улыбкой.

— Где-то… — начал он на дурном греческом. — Есть человек, озверевший настолько, что даже на пороге большой битвы говорит, что любит войну. — Антигон печально улыбнулся. — Я слишком боюсь смерти, чтобы любить войну. Но я люблю своих товарищей, поэтому не дрогну. Это все, что я могу дать, и все, о чем могут попросить мои товарищи. — Он поднял мех, встряхнул его, и все услышали бульканье жидкости. — Ночные разговоры о войне ни к чему хорошему не приведут. У меня есть вино. Давайте выпьем!

Мемнон, который часто говорил, что любит войну, улыбнулся, взял вино и промолчал.

Позже Киний, который не хотел, чтобы у него что-то было на совести в последнюю ночь, сел рядом с Аяксом.

— Я рявкнул на тебя, — сказал он, — потому что тоже боюсь смерти, а ты кажешься неподвластным ей.

Аякс обнял его.

— Как они могут так говорить, — спросил он, — когда они все сами истинные герои?

Глаза Киния неожиданно наполнились слезами.

— Они лучше героев Поэта, — сказал он. — И говорят правду.

Вино, песни, общество друзей — все это позволяло не думать о смерти и об отсутствии Страянки, пока все не разошлись спать. Киний ходил среди костров, говорил по несколько слов тем, кто еще не лег, и наконец, усталый, вернулся к себе. И вышло так, что Кинию не пришлось спать в одиночестве; рядом с ним лежал, завернувшись в плащ, Филокл, а по другую сторону — Аякс, как будто минувший год жизни исчез, и они снова пересекали равнины на пути из Томиса. Киний улыбнулся, ощутив тепло друзей, и, прежде чем его начали преследовать мысли о смерти, уснул.

Но смерть настигла его во сне.

Он промок от крови, под ним течет река крови, и пахнет так, как пахли все гниющие раны, которые он видел, пахнет тленом и злом, и он встает, чтобы уйти подальше от этого тлена. Руками он держится за дерево, ноги не задевают корней, он карабкается вверх, и ему хочется стать совой, улететь, но кровь на руках каким-то образом мешает этому, и он может только карабкаться. Он думает, что если поднимется достаточно высоко, увидит противоположный берег реки, сосчитает вражеские костры и узнает…

…он не может вспомнить, что хотел узнать. В замешательстве он поднимался все выше, кровь текла по его рукам, а с рук по бокам, и кожа, которой она касалась, начинала саднить, как саднит от соленой воды ожог.

Солнечный ожог на лице, высунувшемся из воды, соль в глазах, а руки вцепились в гриву большого коня; вода тянет за ноги, тяжелый нагрудник мешает сесть верхом.

О шлем со звоном ударяется меч, поворачивает его, так что ничего нельзя увидеть. Клинок скрежещет на предплечье, на бронзе нагрудника, потом впивается в руку. Серая кобыла испугана, она бросается вперед и вытаскивает Киния из реки, тащит вверх по берегу, который он недавно оставил; он висит на шее у лошади, и это пугает ее, она мотает сильной головой. Удача и мощь движений холки коня помогают ему подняться на руку выше, чем в предыдущих отчаянных усилиях, и ему удается забросить колено на широкую спину скакуна.

Он осматривается и видит, что позади все незнакомые ему воины, это все саки в великолепных доспехах, а на нем самом золотые наручи, которые он видит сквозь щели в шлеме; он сухой и высоко сидит на коне цвета тусклого металла, битва выиграна, враги разбиты, они пытаются собраться среди плавника на том берегу и у старого мертвого дерева, которое служит единственной защитой от сакских стрел. Он поднимает плеть, машет ею три раза, и все бросаются в реку, плывут к другому берегу.

Он готов принять стрелу и, когда она прилетает, почти приветствует ее, потому что хорошо знает, а потом оказывается в воде, его хватают…

Опять. Он проснулся, потому что его тряс Аякс.

— Это был дурной сон, — сказал Аякс.

Во сне Киний сбросил плащ и замерз. Филокл ушел — вероятно, искать более спокойного соседа. Взгляд на звезды и луну подсказал, что спал он долго и что до рассвета меньше часа. Киний поднялся.

Аякс тоже начал вставать. Киний толкнул его обратно.

— У тебя есть еще час, — сказал он.

Аякс повесил голову.

— Не могу уснуть.

Киний уложил его и укрыл своим старым плащом.

— Это волшебный плащ, — сказал он. — Сейчас ты уснешь.

Ярко горел костер, вокруг спали с десяток воинов клана Травяных Кошек, два раба грели воду в бронзовом котле. Один протянул ему миску с едой, и Киний проглотил содержимое — странно, что тело продолжает быть тираном, диктующим ему потребности, ведь ему осталось жить несколько часов. Он надел плащ и взял копье — даже не свое.

Киний чувствовал себя удивительно живым. Высоким, сильным, свободным. Даже страхи последних месяцев — страх смерти, страх поражения, страх любви — куда-то исчезли.

Он прошел к лошадям и поймал Танатоса. Конь беспокоился. Киний покормил его, шепча что-то в темноте, потом сел на него без седла, спустился по склону гряды к болоту и проехал через топь. Его приветствовали несколько Травяных Кошек. Они не спали, были настороже и показывали на тот берег реки.

В темноте что-то происходило: много движений и устойчивый гул. Шум войска. Киний проехал к краю воды, за ним Травяные Кошки. Ни одна стрела не свистнула из темноты. Киний слышал гул даже сквозь шум речного течения.

На темном горизонте появились две пурпурные полосы. Занимался день, и свет уже прибывал.

Он должен знать, здесь ли Зоприон. Он считал, что теперь, когда колонна строится, там хаос. И пустил коня в воду.

Один из воинов Травяных Кошек засмеялся (в его смехе смешались страх и радость), и все они бесшумно вошли в воду, под прикрытием устойчивой какофонии с того берега. На середине брода их все еще никто не заметил.

Киний почувствовал дикое возбуждение — его словно коснулась рука бога; он послал коня вперед, и в ответ жеребец, выпрыгивая из воды, как сын самого Посейдона[93], в несколько шагов перешел на галоп.

Кто-то — его гортанная македонская речь была отчетливо слышна в темноте — крикнул:

— Кто там?

— Разведчики! — отозвался Киний.

Копыта Танатоса стучали по сухой земле. Киний видел голову колонны: щиты упираются в ноги, огромные копья вертикально стоят на земле, у некоторых людей факелы. Киний испытал облегчение. Победит он или проиграет, но он был прав. Это таксис. Зоприон здесь.

Он галопом поскакал мимо фронта фаланги. На него смотрели — чуть испуганно в темноте, но без паники. Он ударил копьем того, кто походил на военачальника, и резко развернул Танатоса. Увидел, что все Травяные Кошки с криками натягивают тетивы и стреляют, натягивают и стреляют — искусно и смертоносно, — и направил коня в реку. За собой он слышал смех Травяных Кошек. Теперь темноту наполнили стрелы, они летели с обоих берегов. Киний припал к спине лошади. Что-то пролетело в нескольких вершках от его лица. Жеребец ненадолго заколебался перед крутым берегом, а мгновение спустя они уже были в безопасности. Один из саков получил стрелу в плечо, другой воин — женщина — вырезал наконечник и вытащил стрелу из раны — все это в несколько движений, не останавливая лошади.

Киний с трудом повернул Танатоса: тот неожиданно заупрямился. Киний подъехал к основанию «большого пальца», и по его призыву из темной листвы появился Темерикс.

— Держитесь, сколько сможете. Они придут через полчаса. Тогда бегите на юг, прежде чем они вас отрежут. Понял?

Темерикс опирался на топор, глаза его в темноте не были видны.

— Да, господин.

Конь Киния уже устремился дальше. А Киний через плечо бросил:

— Я не твой господин.

Он виновато подумал, что так и не устроил встречу беженцев-синдов со Страянкой.

Жеребец так тяжело поднимался на холм, что Киний спешился и проверил копыта: не застряли ли камни. Нет, копыта чистые. Но глаза у коня были дикие. Киний положил руку ему на холку.

— Сегодня, — сказал он.

Потом снова сел верхом и закончил подъем.

Он направился прямо к своему костру, у которого собралось большинство военачальников. Рассвело уже достаточно, чтобы видеть за рекой острия македонских копий.

Едва он спешился, Мемнон хлопнул его по спине.

— Ты мальчишка или стратег? Клянусь удом Ареса, это было глупо! — Он улыбнулся. — Конечно, ты остался жив, а все войско видело, что ты проделал, и теперь считает тебя богом.

Киний покраснел. Он не мог объяснить, что погнало его за реку.

Никий покачал головой.

— Я думал, что лучше обучил тебя, — сказал он.

Глаза Аякса сверкали.

Филокл только сердито глянул.

Подъехал Ателий и показал на юг и на восток.

— Кам Бакка, — сказал он. — С друзьями. — Он склонился из седла. — Травяные Кошки говорят, что ты эйрианам.

Никий коснулся амулета и отпил травяной настой.

— Травяные Кошки тоже дураки.

Кам Бакка спустилась с вершины гряды в полном облачении жрицы, в высокой золотой шапке, увенчанной изображением фантастического крылатого животного. На ней было золотое ожерелье, вся кольчуга покрыта золотом, а поверх — кипенно-белая козья шкура. Шаманка сидела на серой в яблоках кобыле, а следом двигался другой, не менее великолепный всадник, который нес высокий штандарт, украшенный бронзовыми птицами и конскими хвостами и весь увешанный колокольчиками, издававшими причудливый звон, похожий на шум морских волн.

С ней были человек пятьдесят мужчин и женщин, все наряжены так же великолепно. На головах коней уборы, которые делали их похожими на фантастических чудовищ — с рогами, с прядями волос; там, где шкура лошади не прикрыта, она ярко-красная. Гривы лошадей вымазаны грязью и стоят торчком. На большинстве коней тоже доспехи из золота и бронзы, как у воинов, так что можно было подумать, что это пришедшие из мифов грифоны или драконы.

Такого варварского зрелища Киний никогда не видел.

Но за ними показался Патрокл с последним ольвийским отрядом.

Почти перед самым появлением конницы Киний отдавал приказы, вернее, повторял их. И они тотчас исполнялись. Ликург на краю болота строил ольвийскую фалангу, а люди из главного отряда Пантикапея спускались с холма, переходили трясину и, как только оказывались на сухой почве, строились.

Справа появился Патрокл. Он из-под руки посмотрел с холма и приветствовал Киния.

— Мы вовремя, — устало сказал он.

— Опоздавший гость все равно желанный гость, — ответил Киний. Он протянул руку, и они обменялись пожатием.

— Мы пытались схватить Клеомена, — сказал Патрокл, пожимая плечами.

— Он добрался до Зоприона, — сказал Киний.

— Знаю, — ответил Патрокл. — Поэтому мы и пошли сюда.

Киний наклонился и обнял старика.

— Добро пожаловать. — Тут внутри у него все перевернулось, и он с трудом заставил себя продолжить: — Левкон мертв.

Патрокл застыл в его объятии, а когда высвободился, лицо его посерело. Но это был человек старого закала. Он выпрямился.

— Он хорошо умер? — спросил Патрокл.

— Спасая свой отряд, — ответил Киний.

Патрокл хмыкнул.

— Весь род Клита мертв. Других живых детей у него нет. Все его состояние заберет архонт.

— Не заберет, — сказал Киний. — Когда вернемся домой, вы с Эвменом сведете счеты в Ольвии.

— Сын гадюки все еще ходит по земле?

Патрокл плюнул.

— Не вини Эвмена в предательстве его отца, — сказал Киний.

Патрокл, не глядя ему в глаза, снова плюнул.

Слева подошла Кам Бакка. Лицо ее было выкрашено белой краской; эта белая маска и золото делали ее непохожей на человека.

— Я думал, ты пойдешь с царем, — сказал Киний.

— Чудовище должно быть остановлено здесь, — сказала она. — И здесь я умру. Я готова. — Нечеловеческое лицо повернулось к нему. — А ты? — спросила она.

Их глаза встретились; ее взгляд был спокойным и глубоким. От легкой улыбки краска в углу рта чуть потрескалась.

— Я вижу все до конца, — сказала она. — И все по-прежнему подвешено на острие ножа. Точнее, на острие стрелы.

— Я готов, — ответил Киний. Он был в доспехах; за два дня в седле их красота немного поблекла, но они все еще хороши. — А как царь?

— Ушел в море травы, — ответила она.

— Он успеет? — спросил Киний.

— Не ко мне, — сказала она.

Киний кивнул. Он сделал знак Ситалку, который, как и все остальные в отряде, терпеливо ждал своей очереди спуститься с гряды.

— Держись за моим плечом и неси мои копья, — сказал Киний.

Молодой гет приложил руку к груди, как грек, и взял копья Киния. Сам Киний прошел мимо военачальников туда, где раб держал Танатоса. Рослый жеребец дрожал. Киний сел на его спину, жеребец споткнулся — и упал.

Киний успел соскочить, не запутавшись в плаще.

— Какого дьявола? — спросил он. И сделал рабу знак: — Приведи мне другого коня.

Это была стрела. Забавно, но стрела синда — она вонзилась в широкую грудь жеребца так глубоко, что торчало только оперение. Бедняга. А он даже не заметил.

— Они идут, — сказал Патрокл.

Киний подъехал к краю гряды. Таксис преодолевал брод. Строй его был нарушен, потому что все старались подойти ближе к северному краю. Киний сразу понял, что это менее обученный таксис из тех двух, что он видел.

Он повернулся к своим военачальникам.

— Начинаем, — сказал он, чувствуя, как бьется сердце; все утреннее спокойствие куда-то исчезло, руки дрожали, как листва на ветру. — План вы знаете, — сказал он высоким от напряжения и страха голосом.

Филокл сдвинул шлем назад. Спартанец опять был голый, если не считать перевязи с мечом. В руке он держал черное копье. Передав копье Кам Бакке, он подошел к Кинию и обнял его.

— Иди с богами, брат, — сказал он. Потом снова взял у изваяния на коне копье и сжал ей руку. — Иди с богами, — сказал он и ей.

Люди Филокла уже построились слева от ольвийской фаланги. Филокл надвинул шлем на свои умащенные маслом, прекрасно расчесанные волосы, взмахнул копьем и понесся вниз по склону, не обращая внимания на тропу; он проскакал перед своим отрядом, прежде чем Арни успел привести Кинию нового коня. Воины взревели.

Никий протянул Кинию яблоко. Крепкое, хоть и прошлогоднее.

— Кам Бакка принесла целый мешок, а ты не завтракал, — сказал он.

Киний откусил яблоко, и его пленил запах; он вспомнил Экбатану и Петрополис, Александра и Артемиду, подумал о победе.

У его ног плохо обученный македонский таксис пытался восстановить строй. Люди кузнеца на «большом пальце» безжалостно обрушивали потоки стрел на не прикрытый щитами фланг таксиса, убивая — немного, но достаточно, чтобы весь прямоугольник шарахался от «большого пальца», так же как при переходе через брод. Пока не появятся псилои и не очистят «большой палец», им придется терпеть. А перейдя через реку, они вынуждены были повернуть направо, чтобы встать лицом к отряду Мемнона — маневр трудный и в спокойное время, а под стрелами синдов тем более.

За таксисом новичков шли ветераны. Они в строгом порядке перешли реку и начали строиться слева от более молодых. Первый таксис должен был закрепиться на реке, тогда как перед ветеранами стояла более трудная задача — пересечь открытое пространство слева, где всадники-саки уже готовы были пустить стрелы в фалангитов.

Со своего наблюдательного пункта Киний видел, что к переправе готовится конница. Теперь Зоприон уже не может уйти.

— Он допустил ошибку, — негромко сказал Киний. И опять откусил от яблока.

Никий насмешливо спросил:

— Достаточно серьезную, чтобы уравновесить то, что мы троекратно уступаем ему в числе? — Он обвел рукой поле внизу. — Как по-твоему, сколько продержатся наши городские гоплиты? И где этот проклятый царь?

Киний снова откусил от яблока и принялся старательно жевать: это помогало скрыть, как он нервничает, как что-то сжимается у него в желудке.

— Да, это вопрос, — ответил он.

Никий кивнул.

— Твой глупый героизм дал ему время, нужно это признать. — Он повернулся и взглянул на Киния. — Он способен позволить тебе умереть, гиппарх, чтобы получить женщину?

Справа показались всадники в красных плащах, прикрывая фалангу ветеранов, а дальше основная масса конницы — македонцы и фракийцы. Там должен находиться Контос, он пытается построить своих людей лицом к сакам. Людей на усталых лошадях.

Киний принял решение. Он как можно дальше отбросил огрызок яблока — еще один мальчишеский жест, — сел на запасного боевого коня, крупной сакской породы. Крупный, но это не Танатос.

— Патрокл, оставайся на месте. Постройся справа от саков. — Он повернул голову коня. — Следуй за мной, — велел он Никию и начал спускаться по тропе.

Прямо через болото — тропа сплошная грязь, но почва уже начала подсыхать; потом проследовал перед фронтом конного отряда Эвмена.

— Жди здесь моего приказа, — сказал Киний Эвмену.

Тот приложил руку к груди.

Киний поехал к Мемнону. Македонцы находились в полустадии отсюда, и Мемнон не отрывал от них взгляда.

Киний натянул узду.

— Мы атакуем — немедленно. Оттеснишь необученный таксис вправо, — сказал он. — Важен каждый шаг. Пусть подойдут по полю так близко, как ты решишь, а потом постарайся оттеснить их вправо.

Щит Мемнона упирался нижним краем ему в ноги, а шлем был сдвинут назад. Он оторвал взгляд от македонцев ровно настолько, чтобы победоносно улыбнуться.

— Разве я не говорил тебе, что дойдет до этого? Натиск копейщиков. На македонцев. — И отвернулся от Киния со словами: — Тебе пора уезжать, гиппарх. Скоро здесь будет грязно. — И, как только Киний тронул лошадь с места, Мемнон взревел: — Копья и щиты! — как старый бык, принимающий вызов.

Киний ехал вдоль войска и видел, как все ольвийцы опускают шлемы на лоб, берут шит в руку и поднимают. Киний приветственно поднял меч, и ему ответили криками.

— Тишина! — крикнул Мемнон. — Кричат пусть те, кто не умеет воевать.

Все смолкли. Справа от Киния фаланга пантикапейцев повторила эти действия. Эти два отряда не разделял и шаг.

Киний подъехал к отряду Филокла. Сам Филокл стоял с правого края. Киний наклонился. Глаза под шлемом были чужие, свирепые, звериные.

— Когда ударишь, тесни направо! — крикнул Киний. — Важен каждый шаг!

Он показал на поле, где всего в ста шагах от них шли македонцы. Фаланга ветеранов маршировала, как на параде. Вторую фалангу все еще осыпали стрелами синды, и в тех рядах, что ближе к реке, царил беспорядок. Люди на флангах смотрели только в сторону дубов; оттуда летели стрелы, и воины с криком падали. Немногие, но этого хватало. В переднем ряду зияла огромная брешь, и соседние ряды не смыкались — да и весь таксис отступал от мучителей, засевших на речном берегу.

Пытаясь уйти от стрел, фаланга оставила между своим правым флангом и берегом реки полосу шагов в пятьдесят шириной.

— Вижу, — послышался из шлема Филокла голос Ареса.

Киний привстал на коне.

— Да пребудут с тобой боги, — сказал он и поехал туда, где ждал Эвмен. Когда он подъезжал, Эвмен показывал на зазор.

— Не показывай! — бросил Киний. На таком удалении даже жест может сообщить военачальникам врага об опасности.

Мемнон уже привел своих людей в движение. Они опустили копья, подняли щиты, и ряд двинулся вперед, как единое целое. Македонцы тоже опускали копья; за ними к правому флангу Киния двигалась тяжелая конница.

Пора вступать Травяным Кошкам и Стоящим Лошадям. Пора вмешаться Никомеду и Герону.

Но они сами должны принять решение. Киний здесь.

Взревели ольвийцы или пантикапейцы — или и те и другие. Послышался ответный рев македонцев. Справа от Киния люди Филокла перешли на быстрый шаг.

Пики македонцев длиннее старомодных копий гоплитов. Человеку нужно очень много смелости, когда он видит перед собой стену таких пик.

Людям Филокла храбрости было не занимать, они доказали это накануне. Они без колебаний устремились на этот железный лес, и Киний услышал голос Филокла:

— Вперед!

Ряды сошлись щит к щиту. Со спины коня Киний видел красный султан спартанца и след бойни, который спартанец оставлял за собой. Все эпилекты страшно шумели. Строй македонцев, который не был выровнен правильно, дрогнул. Все это — на пространстве двух шагов: эпилекты ударили, а еще через два шага в дело вступили копья ольвийцев. Заглушая звуки битвы, кричал Мемнон, бросая вызов врагу. Необученная фаланга македонцев сжалась; люди, теряя равновесие, падали, и султан Филокла неожиданно двинулся вперед — на три шага, на пять. Македонцы пытались восстановить строй. Сражающиеся разбились на пары.

Киний проехал в голову Эвменова отряда. Он посмотрел в лица людей.

— Мы пройдем прямо по краю фаланги, — сказал он. — По моему приказу повернем и нападем. Места не будет. Времени тоже. Того, кто слишком продвинется влево, ждет река, а того, кто далеко пройдет направо, подстерегают копья.

Натиск Филокла отвоевал для них еще пять шагов. Теперь между флангом македонцев и рекой образовалась брешь шагов в шестьдесят.

Киний постарался заглянуть в глаза каждому.

— Мы развернем прямоугольник, как делали это на занятиях. Это нужно сделать хорошо. Всем понятно? Здесь вы покажете, как усвоили уроки.

Время уходило.

Киний взял у Ситалка свои копья. Даже Ситалк был мрачен.

Но у Киния не было времени даже на тех, кого он любил. Он повернулся к Никию. Никий кивнул, держа руку у горла. Он молился Афине.

— Шагом! — приказал Киний. Как только весь строй пришел в движение, он приказал: — Бегом!

Справа от него эпилекты дрогнули. Строй македонцев был глубже и крепче. И они напористо теснили противника.

Перевернутый султан по-прежнему оставлял за собой след смерти.

Люди Мемнона сцепились с врагом. Дальше и правее умирали лошади; Киний слышал их ржание, словно они требовали его внимания, но он уже выбрал себе противника.

Снизу вверх — его глаза приходились почти вровень с ногой Киния — на него в упор смотрел пришедший в ужас правофланговый таксиса новичков. Киний проехал мимо него по пустой площадке, откуда под дождем синдских стрел уходили все новые и новые враги.

И чем глубже он продвигался в тыл врага, тем большее опустошение вызывал.

Крайний правый ряд поднял пики. Киний не думал, что один ряд сможет его остановить, но и не хотел зря терять людей.

— Направо! Поворот! — крикнул он.

Десять шагов отделяли его от строя пик. Нелепое расстояние. Те, что стояли за правыми рядами, уже были повержены. Сердце Киния разбухало от мрачной радости.

— В атаку! — приказал он.

Их было всего пятьдесят, но таксис не перенесет прорыв на фланге. Почувствовав врага в тылу, люди в фаланге запаниковали — и не без причины. Киний метнул копье в незащищенный бок копейщика и сразу оказался между македонцами. Пригнувшись к холке коня, чтобы бить врагов, он обеими руками орудовал тяжелым копьем, а конь тем временем лягался, расшвыривая людей. Киний бил снова и снова: он хотел повергнуть врага в смятение и не приканчивал раненых. Копье исчезло из его рук, застряло в черепе человека там, где шлем прикрывает щеки; тогда начал подниматься и опускаться египетский меч. Удар по плотным льняным панцирям не причинял большого вреда, но македонцы были повернуты к Кинию спиной.

Их строй ломался медленно, по одному ряду. Ирония заключалась в том, что ближайший к реке таксис был сломлен уже после того, как натиск ольвийцев исчерпал весь запал. Но давление на передние ряды было безжалостным, и угроза нападения конницы была ясна. Задние ряды побежали, и вся масса — почти три тысячи человек — начала отступление.

Ольвийская конница не преследовала их. Всадники страшно устали, да и насчитывалось их не больше пятидесяти. Никий протрубил сбор, всадники медленно съехались. Фланг таксиса ветеранов был открыт, но ольвийцы действовали слишком неторопливо, и ветераны осознали угрозу. Их фланговые ряды искусно развернулись, пики опустились, и основная масса продолжила движение вперед, шаг за шагом тесня легковооруженных пантикапейцев и ольвийскую фалангу.

Кинию не нравился шум боя справа. Он взглянул на солнце — утро еще раннее, а ему казалось, он сражается целый день. Он остановил коня возле Эвмена, который потерял шлем.

— Остаешься за старшего. — Он показал на зазор, на просвет, который по-прежнему шел до самого брода. — Причини как можно больше ущерба.

Эвмен посмотрел на своих усталых людей и на зазор.

— Мы побеждаем? — спросил он.

Киний пожал плечами.

— Ты только что разбил македонский таксис, — ответил он. — Чего тебе еще?

— Где царь? — спросил Эвмен.

Хороший вопрос, подумал Киний, направляясь на правый фланг.

В сопровождении Никия и Ситалка он поехал на гряду. Он должен все видеть.

Отступление фаланги у реки уравняло шансы, но и только; ветераны сдерживали людей Мемнона и даже теснили их. Главный удар Зоприона пришелся на правый фланг, на ольвийскую пехоту.

Справа от копейщиков — схватка конников: македонцы с фессалийцами против ольвийцев и саков. Этот бой кипит от правого фланга отряда Мемнона до самого северного края гряды.

В Персии всегда была пыль. Пыль милосердна — она укрывает картину зверств словно саваном. Поэт называет его облаком праха. Влажная почва моря травы не так добра. Киний смотрел вниз — там бурлил котел смерти, ничем не прикрытый, без савана. Лавина тяжеловооруженных македонцев, как молот Кузнеца[94], обрушилась на отряд Никомеда и Травяных Кошек. Калиакс, чьи Стоящие Лошади скрывались в высокой траве к северу и западу от гряды, ударил македонцам во фланг и остановил их продвижение — но и только. Битва в целом достигла некоторого равновесия, бой шел на обширном пространстве, простиравшемся от ног Киния до северного края гряды — на трех стадиях умирали люди и лошади.

Но равновесие грозило вот-вот нарушиться. Через брод подходили свежие силы македонцев. Им приходилось протискиваться сквозь пришедший в смятение таксис, но рано или поздно там наведут порядок.

Балансируем на острие стрелы, подумал Киний. Но только до тех пор, пока свежая македонская конница не нападет на саков справа. Тогда схватка конников развернется, как моток пряжи, фессалийцы насядут на фланг пехоты Мемнона. Тогда может начаться отступление.

— Где царь? — спрашивал Киний у неба и богов.

У него на глазах саки в упор стреляли в македонцев, македонские копья оставляли седла пустыми, люди сражались на копьях и мечах или голыми руками и кинжалами. Киний старался подавить стремление что-то сделать. Очень трудно просто сидеть и наблюдать.

Резервы у него жалкие. Попытка нанести тяжелый удар по передовым частям Зоприона и отойти провалилась. Больше надежды на отступление нет. Оба войска, как два борца, теперь могут только сражаться, пока одно не будет побито, — они слишком близко друг к другу.

Кинию показалось, что он видит Зоприона. Вверх от брода поднимался рослый македонец в пурпурном плаще; на глазах у Киния он показал на схватку конников и что-то крикнул. Всадника рядом с Зоприоном сбила стрела.

Синды на «большом пальце» продолжали сражаться, по-прежнему замедляя маневры отрядов Зоприона на поле.

Рядом с Кинием оказалась Кам Бакка. Она ткнула куда-то плетью — скорее посохом из белого дерева.

— Я проклинаю их, и они умирают, — сказала она. — Трава цепляется за ноги их лошадей. Черви раскрывают ямы для их копыт.

Киний выпил воды из полой тыквы, поднесенной рабом.

— Лошади Зоприона утомлены. Даже обладая численным превосходством, он испытывает трудности. — Он поморщился. — Я был глуп, оставив войска на месте. Я не могу оторваться от него. А царь опаздывает. — Он посмотрел ей в глаза. — Мне нужно, чтобы ты напала.

— Да. Я нападу. Я сдержу его, — сказала она. Но ответила на его улыбку улыбкой — такой же безмятежной. — Теперь я готова умереть, — сказала она. — Сейчас подходящее время. Для меня.

Киний покачал головой.

— И для меня?

— Думаю, пока нет, — сказала она. — Прощай, Бакка. Возможно, это научит тебя скромности, которой у меня никогда не было.

Она махнула плетью, и ее охрана выстроилась вокруг нее на вершине гряды. Они построились в форме наконечника копья, с Кам Баккой и знаменем в «острие».

Киний хотел возразить, сказать, что им не спуститься прямо с гряды, но ведь они саки, и теперь он их знает.

Кам Бакка в последний раз улыбнулась ему.

— В атаку! — приказала она мужским голосом.

Они спустились с гряды лавиной лошадиных тел и прошли через первые ряды македонцев, как копье сквозь беззащитную плоть. Пали десятки. Осажденный отряд Никомеда был спасен, и уцелевшие отъехали, спешились и напились воды.

Рискованное нападение позволило Кам Бакке прорваться в самую середину котла, ее пятьдесят всадников были как золотая стрела, летящая сквозь туман и грязь.

Киний сидел с Ситалком за плечом и наблюдал. Удар был такой силы, он так обжигал своим огнем, что котел боя переместился от края болота. В центре македонская конница отодвинулась от людей Мемнона.

Киний оторвал взгляд от сакской жрицы. Внизу таксис ветеранов бросил наседать на фланг Мемнона. Молодые эпилекты Филокла удерживали свои фланги. С высоты Киний видел султан Филокла и слышал шум битвы. У него на глазах Филокл наклонил свой большой щит, ударил нового противника, силой удара отбросил щит противника и убил его жестоким тычком копья в незащищенное горло. Те, что стояли за жертвой Филокла, тревожно переглянулись и попятились.

Дальше к западу, между поросшим дубами «большим пальцем» и флангом ветеранов, трава кишела пельтастами и фракийцами; фракийские плащи виднелись и среди деревьев: там продолжалась схватка с синдами, которые удерживали свои позиции до конца и чьи стрелы создавали границу слева.

Эвмен нападет на фракийцев. Он победит или потерпит поражение, но в любом случае левый фланг устоит.

Мемнон и Филокл бьются с лучшими силами македонцев, и, что бы ни сделал Киний, исход их битвы он не может изменить.

На северном конце гряды у края водоворота толпились Травяные Кошки и ольвийцы, лишившиеся руководства.

Золотой наконечник стрелы проник глубоко, зверь был ранен, но золотые мужчины и женщины падали наземь. Киний больше не видел Зоприона, но читал его мысли. Зоприон должен решить, что золотая стрела — последний резерв, а в золотой шапке — царь саков.

И тут далеко на западе в море травы вновь всплеснуло золото. Сердце у Киния екнуло. Царь.

Еще только середина утра. Надо продержаться час. Еще один отвлекающий маневр позволит выиграть время и сохранить людям жизнь. Если держится правый фланг, удержится и центр, и, когда царь придет, ольвийцы будут живы. Но если правый фланг не выдержит, царь придет лишь для того, чтобы зажечь погребальные костры погибшим. А если царь медлит сознательно…

Киний повернулся к Патроклу, который выглядел старше своих пятидесяти лет.

— Следуйте за мной, — велел он.

Не сказав больше ни слова, он начал спускаться с северного края гряды. Даже с оконечности гряды он видел далеко на равнине штандарт с конским хвостом. И задумался, что произойдет, если он откажется встретить свою участь и просто уедет.

Он рассмеялся.

Сделал знак людям Никомеда, которые пили воду, и те снова сели верхом, увеличив его отряд.

Дальше к востоку пересаживались на свежих лошадей Травяные Кошки, десяток воинов Диодора — и сам Диодор.

— Эти господа подарили нам свежих коней, — сказал Диодор. Его шлем исчез, рыжие волосы казались на солнце совсем светлыми. У него была опасная рана на плече, одна петля нагрудника разрублена. — Здесь было жарко. Я думал, мы отступим?

Киний пожал плечами.

— Поздно.

Диодор сражался со своим панцирем. Ситалк протянул ему кожаный ремень. Вдвоем они привязали нагрудник плотнее. Никий собирал выживших в один отряд.

— Где царь? — спросил Диодор.

Киний плетью показал на запад.

— Царь идет, — сказал он.

Люди бросали свои дела, прислушивались, и он крикнул, показывая на поднимающуюся за театром битвы пыль:

— Царь идет!

Эти слова пронеслись по равнине, как огонь по сухой траве.

Диодор цинично улыбнулся.

— Конечно, идет, — сказал он и хлопнул Киния по спине. — Поехали навстречу.

Киний сделал плетью знак, и ольвийцы последовали за ним, а справа плотным отрядом ехали Травяные Кошки.

Они ехали на север, и к ним присоединялись все новые люди — раненые и те, с кого хватило битвы, но кто сейчас изменил свои намерения. Киний никого не бранил. Он только собирал всех, не отрывая взгляда от штандарта с конским хвостом.

Все саки и все македонцы смотрели на этот штандарт. Для одних священный знак, для других — знак присутствия царя. Киний собирал людей, а центр водоворота перемещался, двигался на север, вырывая из боя тех, кого удавалось вырвать.

Земля просохла, и смертоносное облако праха наконец начало подниматься.

Двигаясь на север, Киний продолжал наблюдать за боем. Лошади македонцев устали — устали не от битвы, а от похода в целом, и если саки отступят, македонцы не смогут их преследовать. Поэтому он невозбранно выводил своих людей из боя, а македонцы ничем не могли ответить, только смотрели.

На это ушло время, и он успел увидеть слишком много. Придавленное конем Аякса тело Никомеда на расстоянии длины копья от изувеченных останков предателя Клеомена. Ликела со сломанным копьем, прошедшим через все тело, и пухлого, похожего на жреца Агия с разрубленными лицом и шеей: он больше никогда не будет читать наизусть Поэта. Ольвийская конница приняла на себя главный удар первого македонского натиска и дорого заплатила за это.

Варо, вождя Травяных Кошек, с его приближенными окружало кольцо мертвых врагов, словно крепость на холме. Выжившие были мрачны.

Киний собрал их всех и, пока внимание врага оставалось прикованным к штандарту с конским хвостом, двинулся на север.

И тут штандарт упал.

Все саки закричали, и, несмотря на то, что тысячи голосов звучали невнятно, Киний разобрал слово. Саки кричали:

— Бакка!

К этому времени с Кинием было почти двести человек: ольвийцы и пантикапейцы, Диодор и Андроник, Кен и Ателий, Герон и Лаэрт с перевязанной рукой; два десятка Травяных Кошек и горсть окровавленных Стоящих Лошадей, а также Никий, Патрокл и его отряд. Он прошел вдоль фланга так далеко, как сумел решиться, и молился Афине, чтобы его двум сотням, как удару Кам Бакки, удалось еще на несколько минут отвлечь внимание Зоприона и его войска. Солнце в небе стояло высоко над облаком пыли.

Он показал туда, где упал штандарт.

— Там Зоприон! — крикнул он все еще сильным голосом. Ситалк вложил ему руку копье.

Киний посмотрел на друзей. За рекой нет никакого дерева, и он не на той лошади, нет брода, вообще все это — чистое безумие. Но ощущение победы, пронизывавшее его, именно то самое, и поэтому он знал, что час пробил. И хотел увидеть, чем все кончится.

— Голова Зоприона — свадебный выкуп за Страянку! — крикнул он. Они рассмеялись. Эллины и саки смеялись, и их смех был ужасен.

— В атаку! — сказал Киний в последний раз.

Лошади македонцев спотыкались и едва шли, многие всадники сражались спешившись. Двести человек Киния появились из пыли, внезапно ударили по красным плащам и опрокинули их. Многие погибли, но многие отчаянно дрались.

В облаке пыли Киний отыскал Филиппа Контоса. Лошадь встала на дыбы, великолепный плащ отлетел, Киний узнал всадника и окликнул. Контос тоже узнал его; в грохоте доспехов, под топот лошадей они сошлись грудь к груди. Контос не уступал Кинию, отвечая ударом на удар, их кони кусали друг друга, жеребец врага-полководца был лучше, чем у Киния, но Контосу не повезло, самый слабый удар Киния достиг цели, и пальцы руки, державшей меч, вдруг осыпались, как ветки под ударом топора. Противник упал на спину лошади, а с нее на землю. Киний объехал вокруг него: ему нужна была лошадь Филиппа и его копье. Контос держал в руке узду, ярость боя схлынула, он смотрел на Киния, но прежде чем Кинию пришла в голову мысль о милосердии, Ателий заколол Филиппа.

Киний развернул коня и осмотрелся. Впереди Кен, спешившись, собирал копья, Ситалк приканчивал своего противника. Ателий проехал рядом, стреляя излука; каждый раз, накладывая стрелу на тетиву, он поднимал лошадь на дыбы, чтобы быть выше, и после каждого его выстрела пустело еще одно седло. Пока Киний трогал с места своего коня, Диодор схватился с военачальником, ударил тяжелым копьем, но копье фессалийца попало ему в нагрудник и сбросило с лошади. Киний вонзил пятки и колени в бока лошади, и та полетела над землей. Мелькнул меч Киния, разрубил глаза и нос фессалийца; кто-то ударил Киния по шлему, он не глядя тоже ударил назад, обернулся и увидел, как Ателий поднял на дыбы коня, чтобы выстрелить и не позволить противнику нанести второй удар. Меч Киния рассек нападающему бедро, а в прорезь его бронзового шлема прошла стрела Ателия; Киний схватил Диодора за руку и посадил за собой, а Ателий продолжал стрелять по сражающимся.

Я больше не полководец, подумал Киний. Он увидел лошадь Контоса, скачущую без всадника, поехал к ней, но Ателий опередил его с арканом. Диодор соскочил с коня Киния и сел на чужого.

— Аполлон, да он гигант! — воскликнул он.

Они были почти одни — в минуте от битвы, которая передвинулась к югу. Земля высохла, и пыль поднималась быстрее — знакомая пыль, которая сопровождает любую битву. Ничего не видно на расстоянии броска копья — даже еще ближе, люди движутся в пыли, как призраки.

Киний перевел дух, осмотрелся, нажал пятками на бока коня, и понес его вперед. Киний успел обрадоваться этому и снова оказался в центре безумия.

Что-то изменилось. Шум стал иным, а вся масса сражающихся переместилась на запад, как океанское течение. Киний поскакал туда. Несколько ударов, и его клинок вонзился в кость руки противника, застрял там, и меч остался в ране. Времени на сожаления не было — у Киния еще оставались кинжал и плеть; он использовал то и другое, тесня очередного противника, стегнул сакской плетью по лицу и добил кинжалом, сжимая коленями бока лошади, чтобы не упасть.

Что-то попало ему в бедро — вспышка боли, ничего больше; копье между его ногой и боком лошади. Он ухватился за это копье, вытащил из ремня подпруги и упал на землю: подпруга разорвалась.

Он не почувствовал удара, который сбил его.

Вокруг конские копыта, хрип, пронзительное ржание, а он не может встать — не слушается правая нога. Пыль во рту, она забила горло, лошадь наступила на него и перешагнула, не испытав своей тяжестью прочность его нагрудника, а он все еще не может дышать — повсюду пыль, и копыта, и копья.

— Киний! — закричал Кен. Он обеими руками вращал копье, действуя им как фракийским мечом, расчищая пространство вокруг командира, и тут же Ситалк нацелился копьем и с силой метнул его, убил человека справа от Киния, потом сбросил с лошади другого, провел лошадь мимо Киния, Кен схватил того за одну руку, Никий — за другую, и подняли.

Ателий держал еще одну лошадь. Он улыбнулся, его лицо — маска из грязи, глаза горят. Где-то за ним послышались крики «Аполлон!», и Ателий сунул руку в свой горит и достал очередную стрелу.

Правое бедро Киния в огне, нога не повинуется ему. Он может лишь стоять на спине своей новой лошади — садиться больно, и не может сжать колени. Он посмотрел направо и налево — и ничего не увидел, кроме облака пыли и людских теней, но справа от него звучал пеан Аполлону, и он слышал, как движутся вперед ольвийские гоплиты. И не видя, он понимал, что происходит: невидимые в пыли македонские ветераны отступают.

Где-то в пыли на поле боя наконец появился царь. Ничто иное не могло объяснить такой поворот.

Они победили. Киний знал это ощущение, пережитое во сне, — уверенность в победе.

Он посмотрел на своих друзей и, ни слова не говоря, снова окунулся в пыль; несмотря на рану, он чувствовал в себе силы бога, чувствовал демона, который в огне битвы поднимает человека выше его возможностей. Он был уверен, что это его последние мгновения, и намерен был до конца скакать на коне судьбы. Он следовал за Ситалком, который оставлял за собой полосу мертвых. Впереди, в облаке, враг. Впереди — там — друзья.

И Страянка.

Слышались хрипы, крики, ржали кони, но мелодия изменилась — на поле битвы звучала победная песнь греков и крики отступающих македонцев, а со стороны брода неслись приветственные клики.

— Аполлон! — опять слева.

— Афина! — Кен справа.

Македонское войско гибло.

У Киния копье слишком длинное и тяжелое, одни боги знают, откуда оно у него; он ударил им македонца в лицо, тот упал, утащив с собой копье, и конь Киния оказался рядом с изуродованным телом Кам Бакки — золото и грязь смешались под копытами — еще один красный плащ, Ситалк сбил его с седла — пыль поднимается быстрее, или солнце светит ярче — у упавшего красного плаща в руке штандарт с конским хвостом. Киний ударил его, ударил снова, бил плетью, кричал в искаженное страхом лицо: воинский клич. Ситалк схватил штандарт, вдвоем они убили этого человека, и Ситалк высоко поднял штандарт. Послышались сакские голоса, бодрые и теперь гораздо ближе.

Еще македонцы — откуда они взялись? Голова Киния дернулась — что-то сильно ударило по ней, он не видел что, но он держался, его плеть поднималась и опускалась, и вдруг свобода, он точно корабль, снявшийся с якоря, и в руках у него узда, и конь снова послушен. Киний махнул плетью. Собственная рука показалась ему деревянным обрубком; плеть стегнула врага по шлему. И как только Киний вновь замахнулся, он увидел…

…Ситалк сбил македонца с лошади, но тот ударил его в бок; удар пришелся в нагрудник, Ситалк рухнул, исчез в пыли — и штандарт снова упал…

…Киний оказался с глазу на глаз с Зоприоном. Это не удивило его: Зоприон и должен быть здесь, в самой гуще битвы. Киний успел увидеть в глазах Зоприона поражение — и гнев.

Киний стегнул его плетью, быстро, раз, другой; один удар попал в цель, плеть залетела под позолоченный шлем, хлестнула по глазу, но Зоприон разрубил хлыст. В руках Киния осталась только золотая рукоять — и никакого оружия. Киний наклонился вперед, и конь послушно ударил в бок более крупного коня. Его зубы впились глубоко, и жеребец ответил — но Киний левой рукой перехватил поднимающуюся руку Зоприона с мечом и прижал правой, используя силу противника и его сильную левую ногу, чтобы плотнее прижать к коню и стащить вниз; они оказались в пыли, а кони над ними кусались и лягались. Киний оказался сверху, бронзовые панцири столкнулись — у обоих дух вон. Киний обхватил Зоприона за шею — нос к носу, Зоприон дышит гнилью, как загноившаяся рана, а глаза у него как у раненого кабана.

Благодаря удаче или мастерству Зоприон прижал раненую ногу Киния, и Киний закричал. Зоприон рукоятью меча дважды ударил по шлему Киния, и в голове у того зазвенело, и тьма грозила поглотить его.

У Киния одна нога не действует, но гнев и тридцать лет занятий борьбой позволили ему, обливаясь потом и кровью, надавить на руку Зоприона. Треск кости показался ему самым громким звуком битвы — но боль, гнев, отчаяние и сила, рожденная отчаянием, дали Зоприону возможность откатиться, он встал на колени и, не обращая внимания на сломанную левую руку, занес меч для смертельного удара.

Киний попытался схватить второй кинжал. Раненая нога мешала — он промедлил.

Первая стрела попала македонцу чуть выше того места, где шея поднимается из нагрудника. А потом стрелы умножились, словно по волшебству, — сразу четыре.

Киний стоял на одном колене, не очень хорошо соображая, но поднял голову. Над высоким конем голубели ее глаза, над ними погребальным костром поднималась пыль. Киний увидел, как пыль разошлась, открылось небо. Небо над битвой было лазоревым, далеко над равниной поднимались белоснежные облака. Вверху, в эфире, царил мир и покой. Справа лениво кружил орел — лучшее предзнаменование. Ближе кружили менее благоприятные птицы.

Рука подхватила его: твердая, как железо, мозолистая ладонь и мягкая, как ягнячья шкура, тыльная сторона под его большим пальцем.

Его поглотила тьма.

Он сидит на коне посреди реки — мелкой реки с каменистым дном, с розовой водой, текущей над камнями и вокруг них. Брод — это брод — забит телами. Люди и лошади, все мертвы, и белая вода, пузырящаяся над камнями, окрашивается кровью.

Река огромна. Он поднимает голову и видит дальний берег, из-за груд плавника похожий на морской; над красными камнями на берегу поднимается одинокое мертвое дерево. За ним другие люди, и вокруг него, и все они поют. Он сидит верхом на незнакомом коне, высоком и черном, и чувствует тяжесть чужих доспехов.

— Ты когда-нибудь видел эту реку? — насмешливо спрашивает Кам Бакка.

— Нет, — признается он, чувствуя себя учеником перед учителем.

— Самонадеянность людей, их тщеславие неизмеримы.

Она смеется, и он смотрит на нее: белая краска на лице не может скрыть тлена, который съел почти всю плоть со щек.

— Ты мертва! — говорит он.

— Мое тело мертво, — отвечает она.

— А мое? — спрашивает он. Он смотрит вниз. Кожа на его руках прочная и отмечена всеми шрамами, какие принесла ему жизнь.

Она снова смеется.

— Возвращайся, — говорит она. — Тебе еще не пора.

Втроем они сидят на ветвях дерева, и каждая кажется отвратительней остальных. Та, что на нижней ветке, поднимает руку и снимает что-то сверху. Она смотрит на него. У нее один глаз, но яркий, как у молодой девушки. Она протягивает руку. С нее свисает нить, а может, детский волос, он ярко-золотой и излучает собственный свет, хотя сам не длиннее мужского пальца.

— Немного осталось, — говорит она, хихикая. — Но это лучше чем ничего, правда?

— Достаточно, чтобы стать отцом одного или двух детей, — хихикает ее уродливая сестра.

— Достаточно, чтобы нанести поражение богу, — подхватывает та, что сидит выше всех. — Но только если поторопишься!

Примечания

1

Гиперет — трубач, слуга и ординарец гиппарха. Гиппарх — командир конного отряда. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Греческий стадий — 178 м.

3

Махайра — длинный серповидный меч для конного боя, длиннее тех, что использовались в фалангах.

4

Дарик — персидская монета из золота высокой пробы, основа денежной системы державы Ахеменидов.

5

Гиппеи — конница, основа греческой армии; обычно формировалась из самых богатых граждан.

6

Пеан — разновидность древнегреческой лирической поэзии, гимн в честь богов.

7

Таксис — воинское подразделение численностью от полутора до двух тысяч человек.

8

Элизий, Элизиум, Елисейские поля — место, куда после окончания жизни попадают избранные смертные, своего рода рай.

9

Гавгамела — местечко в Ассирии, к западу от Арбелы, недалеко от нынешнего Моссула. Здесь Александр Македонский 2 октября 331 г. одержал победу над Дарием III Кодоманом, которая привела Персидское государство к подчинению македонскому завоевателю.

10

Имя «Филипп» означает «конелюбивый».

11

Эвксин, Эвксинский понт — Черное море.

12

Корабль с пятьюдесятью гребцами.

13

Капитан и обычно владелец судна.

14

Лакедемония — Спарта.

15

Город на острове Лесбос.

16

На афинских серебряных монетах изображалась сова.

17

Харистерия — праздник благодарения, приходящийся на 30 августа.

18

В Древней Греции — место, приспособленное для упражнений спортсменов и вообще граждан.

19

Агора — рыночная площадь в древнегреческих полисах, являвшаяся местом общегражданских собраний (которые также, по месту проведения, назывались агорами).

20

В «Илиаде» два Аякса: Аякс Теламонид, так называемый «большой Аякс», гигант, грозный и могучий, и Аякс Оилид, так называемый «малый Аякс», который ниже и слабее Аякса большого.

21

Симпосием древние греки называли пир.

22

Демонами греки называли сверхъестественных существ, занимающих промежуточное положение между людьми и богами. Это младшие боги или духи умерших героев. Демоны могли быть добрыми и злыми.

23

Так древние греки называли общее хорошее состояние, Физическое и душевное.

24

Древние греки не носили штаны; они считались исключительно одеждой варваров.

25

Всадник.

26

Талант — самая крупная денежная единица Древней Греции, равная 26,2 кг серебра или шести тысячам драхм.

27

В греческой мифологии Лето — возлюбленная Зевса, мать близнецов Аполлона и Артемиды. Следовательно, сын Лето — Аполлон.

28

Спартиаты — мужчины, обладавшие гражданством Спарты. С юности тренировались в воинском мастерстве и составляли элиту армии.

29

Цитата из трагедии Эсхила «Хоэфоры».

30

Фракийско-гетское племя индоевропейского происхождения, обитавшее на севере Балканского полуострова.

31

Гоплит — древнегреческий тяжеловооруженный пеший воин.

32

Бастарны — варварский народ, обитавший с конца III в. до н. э. по III век к северу от нижнего Дуная в восточном Прикарпатье (Румыния, Молдавия и Украина).

33

Древний город, на месте которого теперь находится Тулча в Румынии.

34

Геты — древний воинственный фракийский народ, родственный дакам; жил во времена Геродота между Балканами и Дунаем.

35

Гомер. Одиссея. Песнь восьмая. Пер. В. Вересаева.

36

Гомер называет богиню утренней зари Эос розовоперстой.

37

Гамелия, или гамелион, — название месяца, примерно соответствующего февралю.

38

Древнегреческий писатель, историк и политический деятель.

39

Синды — одно из многочисленных меотских племен, обитавшее в I тыс. до н. э. — первых веках н. э. на Таманском полуострове и прилегающем к нему побережье Черного моря До Новороссийска.

40

Экседра — полукруглая глубокая ниша в здании или отдельное полукруглое полуоткрытое сооружение. Экседрой называлось также парадное помещение жилого дома.

41

Бог солнца Гелиос, который, согласно греческой мифологии, мчится по небу в колеснице, запряженной огненными конями. В переносном смысле просто солнце.

42

Килик — древнегреческий сосуд для напитков плоской формы на короткой ножке. С двух сторон килика находятся ручки.

43

Древние греки называли Борисфеном, то есть рекой с севера, Днепр.

44

Специальное приспособление для растирания тела.

45

Антипатр, полководец и близкий друг Филиппа Македонского. Александр, отправляясь в 334 году до н. э. в Азию, оставил его наместником Македонии.

46

Пианопсия — посвященный Аполлону праздник сбора фруктов.

47

Эйресион — оливковая ветвь, перевязанная разноцветной шерстью, символ праздника урожая.

48

Псилои — легкая пехота, обычно без доспехов, вооруженная копьями; использовалась для устройства засад и формировалась обычно из беднейших слоев населения и даже рабов.

49

Сражение при Херонее (август, 338 до н. э.) — сражение в Греции под селением Херонея в Беотии, в ходе которого македонский царь Филипп II разгромил объединенную армию греческих городов-государств.

50

Эфоры — в Древней Спарте, а позже и в Афинах — выборные должности (всего было 5 эфоров), в руках которых сосредоточивалась судебная власть.

51

Моливос — город на острове Лесбос.

52

Деспойна — госпожа.

53

Гетайры — македонская тяжелая конница.

54

Энареис — так Геродот, описывая племена скифов, называл их шаманов, которые могли прорицать будущее.

55

Этот пролив сейчас называется Дарданеллы.

56

Вино с острова Хиос, одно из самых прославленных вин древности.

57

Открытый скифский колчан, обычно богато украшенный.

58

Стикс — река в Аиде; воды ее считались священными; на них клялись, и нарушителя клятвы ждало страшное наказание.

59

Эти события описаны в первой главе «Илиады» Гомера.

60

Речь идет об афинском государственном деятеле и ораторе середины IV в. до н. э., а не о знаменитом спартанском законодателе.

61

Пельтасты — разновидность легкой пехоты в Древней Греции, часто использовались как застрельщики, метавшие дротики.

62

Персеполь — древнеперсидский город, возникший в VI–V вв. до н. э., столица огромной империи Ахеменидов.

63

На реке Граник в Малой Азии, недалеко от места расположения легендарной Трои, произошло одно из главных сражений Александра Македонского с персами.

64

Эпаминонд (ок. 418 до н. э., Фивы — 362 до н. э., Мантинея), полководец и политический деятель Древней Греции, глава Фив, внесший большой вклад в развитие военного искусства.

65

Жители города Аргоса, одного из древнейших греческих городов, которым правил легендарный царь Агамемнон.

66

Спартанский царь, прославившийся во время битвы при Фермопилах, где он во главе трехсот воинов удерживал многочисленное персидское войско.

67

Новый год у древних греков начинался в летнее солнцестояние, которое приходилось на июль.

68

Сарматы, также савроматы, — общее название кочевых скотоводческих ираноязычных племен (аланы, роксоланы, языги и др.), расселившихся в III веке до н. э. — IV веке н. э. в степях от Тобола на востоке до Дуная на западе (Сарматия).

69

Длинное лезвие этого оружия крепилось к гораздо более Длинной рукояти, типа древка копья.

70

Речь идет о южной Экбатане, главном городе Мидии при Дарии, захваченном Александром Македонским.

71

В данном случае речь идет о Филиппе Македонском, отце Александра. Филипп в битве разбил скифов, но на обратном пути они его атаковали и отбили все трофеи. Раненый Филипп едва спасся.

72

Мина — одна шестидесятая часть таланта, 436 граммов серебра.

73

Специальная палочка, грифель, для письма.

74

В гомеровской традиции гибрис — нарушение божественной воли в сочетании с желанием обожествления, за которым следует возмездие (немесис). Таково, к примеру, поведение Ахилла и Одиссея. Эта же линия проявляется в мифах о Прометее, Сизифе, Эдипе и других. Для Гесиода же гибрис — скорее этическое понятие. Его проявляет каждый человек, одержимый пороками, особенно же — страстью к приобретению богатства.

75

Пелей — отец Ахилла.

76

Ахиллу были уготованы две возможные судьбы: слава и ранняя смерть либо же долгий век без славы. Ахилл сделал свой выбор и отправился в Трою.

77

Наварх — командующий флотом, первоначально у спартанцев.

78

Так назывались отряды наиболее подготовленных гоплитов в армиях древнегреческих городов.

79

Солон (между 640 и 635 — около 559 до н. э.), афинский политический деятель и социальный реформатор, поэт, один из «семи мудрецов» Древней Греции.

80

Древние греки различали несколько видов любви, в том числе эрос и агапе. Эрос — страстная физическая любовь-увлечение, любовь-страсть. Агапе — это альтруистическая, дающая любовь. В отношениях этого типа больше духовности, чем физической близости.

81

В домах в городах Древней Греции, особенно в Афинах, почти всегда был второй этаж. В нем были помещения женщин и служанок.

82

Выборный наследник вождя; второй по значению человек в племени.

83

Спарта — единственный греческий город, не имевший стен. Спартанцы говорили, что город защищают люди, а не стены.

84

Массагеты — собирательное имя, используемое античными авторами для обозначения среднеазиатских кочевых и полукочевых племен; массагеты жили на огромной территории от Восточного Казахстана до Памира.

85

Византий — греческий город-колония на европейском берегу Босфора, куда в 330 году Константин Великий перенес столицу Римской империи, переименовав Византий в Константинополь.

86

Пармений, или Парменион, — один из полководцев Александра, убитый царем в приступе подозрительности.

87

В древнегреческой армии псилои — легкая пехота, использовавшаяся для устройства засад и в качестве лучников.

88

Тридцать тиранов, или правление тридцати, — название проспартанского правительства Афин после поражения в Пелопонесской войне в конце V в. до н. э.

89

В греческой мифологии Танатос — бог смерти, ее олицетворение.

90

Эпизод из рассказа Геродота о походе Дария против скифов. Получив такое послание, царь персов не прислушался к толкованию, продолжил войну и в результате потерпел поражение.

91

Гомер. Илиада. Пер. Н. Гнедича, гл. 21–22.

92

Геликон — гора в Беотии (Греция), неподалеку от Коринфского залива.

93

Один из титулов Посейдона — Отец лошадей.

94

Одно из имен бога Гефеста.

Content

Кристиан Камерон
«Тиран»

Часть I Щит Ахилла

Часть II Лотос и петрушка

Часть III Вкус бронзы

Часть IV Облако праха

Примечания