Алиса Клевер

Полночь по Парижскому времени. Медуза

– То, что ты меня не видишь, – не значит, что меня нет.

Ты должна ощущать меня, даже когда я не в поле зрения.

Оливер Куин «Зеленая стрела»

Ты выдумал меня. Такой на свете нет,

Такой на свете быть не может.

Анна Ахматова

Любовь не приживается там, где есть только страх, точно так же, как растения редко приживаются там, где всегда темно.

Стивен Кинг «Противостояние»

* * *

Я бежала, как сумасшедшая, так быстро, как только могла, насколько позволяли мои не слишком тренированные ноги, и даже быстрее – пока вдруг не испугалась, что упаду, утратив контроль над движением, запутавшись в последовательности шагов. Я неслась со всех ног, словно убегала от полиции – со стороны это выглядело именно так – но на самом деле убегала я от самой себя. Полиция ничего не знала обо мне – пока что не знала – но я уже чувствовала себя, как преступник, покрывающий убийцу. Но ведь никто же не умер!

«Откуда ты знаешь?» – услышала я шепот, и от этой мысли мне захотелось бежать еще быстрее, несмотря на то, что это могло обернуться травмой. Я наказывала себя этим бегом, задыхалась, кашляла, сходила с ума от музыки, раздающейся в моих наушниках. Ничего себе утренняя пробежка!

На мне были беговые кроссовки, спортивная одежда, а на предплечье траурной лентой чернел пульсометр, который я нацепила просто так, в качестве камуфляжа, не имея ни малейшего представления о том, как он работает. Пульсометром пользовался Андре, когда бегал в спортзале, хотя и без всяких измерений было ясно, что его сердце работает, как часы.

Может быть, у него вовсе нет сердца?

Я перебежала улицу, забыв посмотреть на дорогу, и водителю маленького «Пежо» пришлось ударить по тормозам, чтобы не сбить меня. Вслед понеслись крики и междометия – на французском. Этот язык прекрасен, даже когда на нем ругаются. Я сосредоточилась на музыке – в моем плеере звучали “Thirty seconds to Mars”[1]. Может быть, если бы меня сбила машина, проблема решилась бы сама собой. Я упала бы, вокруг меня столпились парижане, тихо переговариваясь между собой в поисках врача…

Господи, врача! Андре-то и есть врач.

Я представила, как лежу в коме, а потом, придя в себя и потеряв память, не могу вспомнить, как выглядит Андре, как пахнет Андре, и вообще понятия не имею о его существовании. Разве можно любить без памяти и одновременно бояться до дрожи? Ответ пришел сам собой – можно, если речь идет об Андре Робене.

«Я люблю Андре», – подумала я, холодея. Я отказывалась верить в то, что сказала моя мать. Быть может, Андре здесь совершенно ни при чем, и все это лишь выдумки, очередные фантазии влюбленной в себя актрисы, мечтающей устроить шумиху вокруг собственной персоны? Наверное, это новые способы борьбы с профессиональным выгоранием.

Я бежала все быстрее, почти не разбирая дороги, и у меня кружилась голова. Я люблю Андре и из-за этого стала почти ненавидеть родную мать. Она посеяла сомнения в моей душе, и ветер уже нагонял бурю. А ведь она даже не знает…. Для нее, для моих знакомых, для всех, кроме Сережи, где бы черти ни носили его, – я просто нашла в Париже кого-то.

Мама всегда была настолько равнодушна к моим делам, что за все время, которое я провела с Андре, она даже не удосужилась выяснить, из-за кого я так нелепо схожу с ума, теряя собственный облик. Она просто пожала плечами, бормоча под нос: «Молодость, молодость…», и продолжила заниматься своими делами, пока все не зашло слишком далеко. Я зашла слишком далеко, идя на поводу у своевольного, непредсказуемого любовника. Я люблю его, и что же мне теперь делать?

В глазах потемнело, и мое тело вдруг стало слишком тяжелым, будто к нему подвесили свинцовую гирю. Я словно оказалась на Юпитере, где сила притяжения почти в три раза больше, чем на Земле. Музыка стихла, и мир онемел. Я изумленно слушала тишину.

– Девушка, вы в порядке? – Голос доносился до меня так, словно говоривший кричал сквозь прижатую ко рту подушку.

– «Почему он говорит со мной по-французски?» – подумала я, толком не разбирая его слов и постепенно теряя управление собственным телом.

– Вы слышите меня? Эй, тут человеку плохо!

– Со мной все в порядке, – пробормотала я, обретя, наконец, голос – это стоило мне огромных усилий.

– Что с вами? – спросил голос. Где-то на периферии сознания я слышала блеклый отзвук музыки из свисающих наушников. Что случилось со мной? Контузия? Почему я плохо слышу и перед глазами темно? Я бежала и, кажется, упала в обморок. Смешно, Даша, тебе же все равно не убежать.

– Я… у меня закружилась голова. Гипервентиляция, наверное… – сказала я, стараясь дышать равномерно. Свет понемногу возвращался, проявляясь, как на смоченных в растворе фотографиях в старых фотоателье. Я почувствовала боль в висках.

– Бегать надо по утрам, а не в обед, – сказал пожилой мужчина. Судя по деловому костюму и папке, из которой выглядывала пачка бумаг, он здесь не прогуливался. Типичный клерк, спешащий по делам. Он смотрел на меня строго, словно обвиняя в том, что я упала в обморок и нарушила тем самым его дневные планы.

Собравшиеся вокруг нас люди начали потихоньку расходиться. Ничего интересного. Добегалась, тоже мне спортсменка.

– Обед? – Я покидала квартиру Андре, думая, что еще утро. Видимо, у нас с этим господином разное представление о том, что такое утро. Впрочем, конечно. Уже почти полдень.

– Как вы себя чувствуете? – смягчился он, явно радуясь тому, что не придется больше тратить на меня время.

– Спасибо вам, со мной уже все хорошо, – пробормотала я.

– Кто же бегает по такой жаре? – фыркнула не в меру полная дама в широкой соломенной шляпке. Такая не станет бегать даже ради того, чтобы согреться. Еще один специалист по бегу на мою голову.

– Извините, – зачем-то сказала я. Вставать не хотелось, всё тело было охвачено слабостью, и я боялась, что снова упаду, но давление постепенно выровнялось, и тело снова обрело возможность служить мне. Такое случалось только от сильного перенапряжения. И еще, когда рядом находился Андре.

– Пойдемте, я помогу вам присесть. – Было видно, что возиться со мной ему надоело, тем не менее он вежливо подал руку, и я, чуть пошатываясь, добрела до ближайшей скамейки.

Полная мадам скривилась и пошла по тротуару прочь, изредка оглядываясь, словно не желая пропустить возможное продолжение истории.

– Я в порядке, спасибо вам.

– Спорт хорош в меру, – пробормотал себе под нос мужчина и бросил нервный взгляд на часы. Ему пора бежать на работу – в этом городе любви, ненависти и красоты, от которой, как выяснилось, у меня кружится голова.

Я проводила своего спасителя долгим взглядом, затем, достав из заднего кармана спортивных брюк телефон, выдернула из него наушники. Музыка смолкла. Я помедлила еще немного, но не бежать же снова? Все равно – нужно принять решение, и чем раньше – тем лучше, потому что вечером вернется Андре. Ему будет достаточно одного взгляда на меня, чтобы понять: со мной что-то не так. Что-то? Да со мной все не так!

Я глубоко вдохнула, как это делают пловцы перед тем, как нырнуть на глубину, и набрала мамин номер. Я надеялась, что она не ответит, и тогда у меня будет уважительная причина ничего не предпринимать еще какое-то время. Еще несколько часов или минут. Но мама отозвалась почти сразу.

– Куда ты делась? Почему бросила трубку? Не отвечала на звонки, отключилась! Ты хоть понимаешь, как я тут волновалась?

Впервые мне было нечего возразить.

– Мам, ты сказала… – Я не смогла закончить предложение. Мне пришлось сделать еще несколько вдохов прежде, чем удалось продолжить, – что кто-то хотел меня видеть? Зачем?

– Полиция, конечно. Господи, боже мой, Дарья, ты же его девушка. Что тут непонятного? – удивилась мама, и я прикусила губу почти до крови. Она что, откуда-то прознала о нас с Андре?

– Чья девушка?

– Как чья? Сережина, конечно. – И мама вздохнула от возмущения так громко, что было слышно по телефону.

Я больше не девушка Сережи. И, наверное, никогда не была в полной мере, но точно перестала ею быть в ту минуту, когда ступила на французскую землю, как и собой тоже быть перестала. Но для полиции все это – пустые слова, голые эмоции. Формально я – девушка Сережи.

– Они хотят, чтобы я приехала к тебе?

– Зачем? Они ведь в Париже. У меня записан номер, я сейчас перешлю тебе в смс-сообщении.

Мама повозилась некоторое время. Она не слишком дружила с современной техникой, стараясь, по возможности, все вопросы такого рода перекладывать на меня или Шурочку.

– Оно уже пришло, мама, – сказала я тихо, услышав характерное «блям». А потом получила по заслугам. Я выслушала все, что мама думала обо мне и о моем поведении, и пообещала быть умницей, в очередной раз заверив ее, что не собираюсь задерживаться в Париже дольше, чем это будет необходимо. Я умолчала только о двух вещах – о том, что именно «необходимо» ее распущенной, отбившейся от рук дочери и с кем совершенно необходимо оставаться.

Затем я набрала номер полицейского участка.

* * *

– Мадам Синица! А мы уже и вас записали в пропавшие без вести! А вы, значит, рядом, у нас под носом? В гости не зайдете? – спросил мужчина, по голосу показавшийся толстяком-добряком, впрочем, безо всяких на то оснований. На него переключили после моих не слишком вразумительных объяснений, кто я и зачем звоню. Голос полицейского излучал радушие, как радиацию, но мне он почему-то сразу не понравился. Я несколько растерялась, не зная, как реагировать на его радостный тон, словно была преступником, готовящимся добровольно сдаться властям. Меня не отпускало чувство вины.

– В гости? – изумленно переспросила я, меньше всего ожидая приглашения, сделанного в такой форме.

– К нам в участок, разумеется, – посерьезнел голос. – У нас накопились вопросы.

– У меня тоже, – ответила я, тут же сообразив, как двусмысленно и странно, должно быть, это прозвучало. Но полицейский не выказал недовольства. Напротив, он хохотнул, пробормотав что-то о крутых современных нравах, и предложил мне заглянуть к ним «на огонек», как только я смогу, то есть желательно прямо сейчас.

– Вы где находитесь? – поинтересовался он.

Я уже поняла, что разговаривать в таком фривольном тоне было, скорее, привычкой, нежели желанием оскорбить или сбить с толку. Но мне все равно постоянно хотелось одернуть его, что обычно было в стиле моей мамы, а не в моем.

– Я… ну… тут где-то, – залепетала я. – Бегаю.

– Бегаете? От кого, интересно? От нас? – спросил он и тут же расхохотался. – Шучу. Значит, забегите и к нам, раз такое дело. Пока я не ушел на обед.

– А когда вы уходите на обед? – на всякий случай уточнила я, ибо понятия не имела, как далеко нахожусь от его участка.

– Вы за кого меня принимаете, за итальянца? В Париже сиеста не практикуется. Приезжайте, я буду на месте, – неожиданно взорвался полицейский. – Спросите комиссара Трену.

– Хорошо, – покорно сказала я и завершила звонок.

Добраться до полицейского участка оказалось легче, чем я думала, но это меня скорее расстроило, чем порадовало. Всего двадцать минут пешком, если верить навигатору в моем телефоне. Вряд ли он сильно ошибся, ведь на тротуарах не бывает пробок. Сережа пропал на центральных улицах, поэтому искали его полицейские одного из центральных участков police municipale[2]. Я нашла их сразу, как только повернула в нужный переулок.

Вывеска была маленькой, неброской, со следами ржавчины. Синие буквы на белом фоне. Узенькая улица, которая строилась несколько веков назад, была рассчитана на больших, запряженных в кареты лошадей. И машину, пусть даже маленькую, здесь можно было припарковать с трудом. Казалось, стоит только включить воображение и донесется ржание застоявшихся в упряжках лошадей и запах конского навоза. Впрочем, тут и сейчас пахло сомнительно, а брусчатка в просветах между домами покрылась подозрительными пятнами. Там, где много туристов, всегда скапливаются грязь и неприятные запахи. Около входа в участок практически вплотную стояли несколько машин с красно-синими полосами. Police.

«А вдруг меня арестуют?» – подумала я и тут же чуть не упала, споткнувшись о выступающие края брусчатки.

– Осторожнее, мадам, – раздался чей-то голос.

Я запоздало подумала, что не стоило являться сюда в одежде для бега, да еще с неработающим пульсометром на руке. Что подумает обо мне этот комиссар Трену? С другой стороны, какая разница, что он подумает? Я же здесь совершенно с другими целями, верно? Оказать помощь следствию.

– Простите, где я могу найти комиссара Трену? – обратилась я к сидящему у входа полицейскому, но тот даже не посмотрел в мою сторону, продолжая разговаривать одновременно по городскому и мобильному телефону. Его светлая форменная рубашка настолько пропиталась потом, что в ней можно было засаливать воблу. Меня он просто не заметил – способности к выполнению одновременно нескольких задач, как у Цезаря, у него не было.

Пройдя мимо него внутрь, я огляделась. Старое здание явно не подходило для современных целей, всюду ощущалась нехватка свободного пространства – было довольно тесно. Но все равно кругом сидели, стояли, ходили, пользовались кофейным автоматом. Я пожалела, что не взяла с собой денег, так как мне очень захотелось пить.

– Вы к кому? – спросил скучающий в одной из очередей старичок в симпатичных, но довольно грязных клетчатых штанах. Он был похож на клошара. Старичок казался тут своим, никуда не спешил, скучал и с интересом разглядывал меня.

– К комиссару Трену.

– Ах, к этой цапле? Как только он не переломится напополам? – с чувством воскликнул старичок. – Думаете, он не ест? Как бы не так! Лопает за троих. Бочка бездонная. Наверное, глисты у него, не иначе.

– Глисты? – окончательно опешила я.

Не слушайте этого проходимца, вам на второй этаж. Двадцать восьмая комната, – сказал молодой полицейский, шедший мимо нас к выходу. – Не приставай к людям, Рене.

– Спасибо! – пискнула я, не без труда отрываясь от цепкого, как клещ, старичка-клошара. Он продолжал что-то нести мне вслед, не желая прерывать разговор, но потом на него снова прикрикнули, и он наконец утих.

Я мигом взлетела по лестнице и быстро нашла двадцать восьмой кабинет.

Второй этаж был куда тише и спокойнее, сюда не долетала шумная суета приемной. В кабинете царила тишина. Трое в штатском таращились в свои компьютеры, а один из них еще и жевал. Он не глядя опускал руку в огромный пакет с чипсами и с громким хрустом отправлял себе в рот очередной кругляшок. Он-то и был мой Трену, я поняла это сразу, благодаря «ориентировке» клошара, кстати, довольно точной. Тощий и длинный, а вовсе не толстячок-балагур, как мне подумалось сначала. Действительно, того и гляди, переломится пополам.

– Месье Трену? – спросила я.

– А вы, должно быть, мадам Синица? – уточнил он, не переставая жевать.

– Мадам Синица сейчас снимается в каком-то французском фильме. А я – мадемуазель, ее дочь. Вы можете называть меня Даша́. – Я сознательно поставила ударение на последний слог, зная по опыту, что все равно эти французы перековеркают мое имя. Он заговорщически глянул на меня.

– А вы зовите меня комиссар, ибо так нам диктует ее величество Инструкция. Как добрались? Вижу, бежали ко мне сломя голову́?

– Моя голова в порядке, – заверила я его, хоть это и было не вполне правдой. Голова болела зверски. А ведь мне предстояло отвечать на вопросы, ответов на которые у меня не было. – Мама сказала, вы нашли вещи Сережи? А где же он сам?

– Этот вопрос меня и мучает, многоуважаемая Да́ша. – Комиссар сделал ударение на первый слог, и я вздрогнула. Если он знает, как правильно произносится мое имя, то, вероятно, ему известно про меня и многое другое.

– Прямо-таки мучает? – усмехнулась я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Ваша мама сказала, что Сережа вас очень любил, – сообщил комиссар.

– Она действительно так сказала? – удивилась я.

– Почему вам кажется это странным?

– Мама Сережу едва знала, почти не замечала его существования, и уж точно не одобряла наших отношений. Странно, что она так сказала. Возможно, это из какой-то роли, – бросила я, даже не пытаясь скрыть раздражения.

– Кажется, вы не в самых лучших отношениях с матерью?

– С чего вы взяли? – Я знала, что мои слова прозвучат несколько агрессивно, но не смогла сдержаться.

– Ни с чего. Так, предположение – ложное, как я вижу.

– У нас с ней хорошие отношения, но вы не должны забывать, моя мама – актриса, и иногда то, что она произносит, может оказаться отрывком из сценария. Порой мне кажется, что мама давно потерялась среди кучи созданных ею персонажей. Она и на меня смотрит по-разному – в зависимости от того, в каком проекте на данный момент участвует.

– Тогда, вероятно, сейчас она снимается в триллере, – многозначительно сказал комиссар. – Только вот некоторые вещи, сказанные ею, все же подтверждаются.

– Видеозапись? – догадалась я, бледнея. Я так надеялась, что этой записи не существует, и пришла сюда, в полицейский участок, чтобы убедиться в том, что ее нет.

Комиссар не ответил на мой вопрос, только посмотрел на меня пронизывающим насквозь взглядом.

– Знаете, что показалось мне забавным? – внимательно глядя на меня, спросил Трену. – Она не сказала, что вы тоже его любили. Какое уж там «очень».

– Мы прожили вместе два года. Разве это ничего не значит?

– Тогда скажите сами, вы любили месье Сережа? – Он произнес «месье Сережа», старательно выговаривая имя.

– Я молчала долго, дольше, чем это было уместно. В конце концов, это был простой вопрос, ответить на который не составляло труда. Но думала я о другом – о том, кого действительно любила. Плохи мои дела.

– Нет, не любила, – покачала я головой, стараясь быть искренней. – Думала, что любила, но оказалось – это не так.

– Париж порой открывает людям глаза на такие вещи, не правда ли?

– Я не любила его, но он все равно был мне очень близким человеком.

– Почему вы говорите о нем в прошедшем времени? – спросил вдруг комиссар, и я вздрогнула.

– Я не знаю. Вы сами спросили меня, любила ли я его, разве нет?

– И вас это не удивило?

– Нет.

– Вас не так легко выбить из колеи, – улыбнулся комиссар.

– А вы пытаетесь это сделать? Зачем?

– Давайте говорить начистоту. Мне ваш молодой человек – как кость поперек горла. – Комиссар Трену неожиданно сменил манеру, словно решил попробовать другую роль. Я даже растерялась от того, насколько разительной была перемена.

– Что вы имеете в виду?

– Видите ли, ваш месье Сережа пропал без вести, так? Он не умер, не убит, его тело не нашли где-нибудь в Сене.

– Господи, что вы такое говорите?! – прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

– Это я к примеру, успокойтесь, мадемуазель Даша. Мы же в Париже, а тут с туристами постоянно случаются всякие происшествия. И мы привыкли к этому. Приходится расследовать, находить украденное, обнаруживать тела или их части, искать убийц. Однако пропавших без вести мы находим крайне редко. Понимаете, о чем я? Так что нам этот ваш Сережа совершенно ни к чему.

– Мне плевать, что вам «к чему», а что – нет! – воскликнула я. – Вы говорите о живом человеке. Ну и что с того, что я его не люблю? Это не значит, что он мне не дорог. И, если уж на то пошло, я требую, чтобы вы относились к нему соответствующе. Для меня он – не просто «какой-то там турист».

Только теперь я заметила, что двое других полицейских перестали стучать по клавишам и уставились на меня. Трену даже и не думал перебивать, напротив, он, кажется, сознательно спровоцировал меня и хотел посмотреть на мою реакцию.

– Простите меня, – бросил он. – Я не имел права…. Но мы тут, знаете ли, такого нагляделись… что поневоле очерствеешь.

– Я понимаю, – процедила я, прикрыв глаза и проведя ладонью по лицу.

– Присядьте сюда. – Трену пододвинул стул поближе к себе и похлопал рукой по сиденью, приглашая меня присесть. Я плюхнулась на стул, как мешок с картошкой, чувствуя безмерную усталость. Я уже знала, что произойдет дальше.

Трену открыл программу, и на экране компьютера активировался видеоплеер. Итак, сейчас я увижу то, о чем говорила мама. То, чего, как я надеялась, не существует.

– Когда вы в последний раз видели вашего Сережу? – спросил комиссар, но я промолчала, потому как не могла выдавить из себя ни слова.

На экране компьютера появилось движущееся изображение. Я удивилась тому, насколько хорошим оказалось качество съемки. Запись была цветной, вполне четкой и демонстрировала не только изображение, но и имела какой-никакой звук. Снимали откуда-то с угла улицы. Место было мне знакомо, я много раз проходила там по дороге в клинику.

– Это Сережа! – воскликнула я и невольно приблизила лицо к экрану. Он как-то странно двигался вдоль стены старого каменного дома, качаясь и пошатываясь. Я узнала его по одежде, но лица видно не было.

– Когда вы в последний раз видели его? – повторил вопрос комиссар.

Я задумалась. На этот вопрос легко ответить, но за ним последуют и другие, отвечать на которые будет куда сложнее. Понятно, почему Сережа так странно двигался – без сомнения, он был пьян, и его выкрики доказывали это. А еще он прижимал к стене какого-то человека и бил его в живот. Я всматривалась в этот клубок тел, мужчины дрались – нелепо, неумело, бессмысленно. Сережа рычал, как зверь, второй мужчина защищался, пытаясь вырваться из его медвежьих объятий.

– В последний раз я видела его за обедом, куда нас пригласил продюсер, желая обсудить с мамой новую роль. Я никогда не вникаю в суть ее дел, просто поехала, чтобы переводить, – бормотала я, продолжая смотреть на драку. Мысли проносились молниеносно, сменяя одна другую.

Значит, Сережа пришел в то утро к клинике, чтобы устроить пьяную драку. Он сидел там и ждал Андре, может быть, ждал всю ночь – мама говорила, что он так и не вернулся обратно в номер. Я тоже не пришла, потому что находилась в это время в отеле, в арабском квартале, так безумно похожем на московский спальный район. Я была с Андре. Потом уехала на такси, а Андре отправился на работу, навстречу судьбе в лице пьяного Сережи. Что же случилось потом?

– Вы узнаете второго человека? – спросил Трену, о существовании которого я почти забыла.

Да, конечно же я узнала его – моего ревнивого любовника, резкого и неконтролируемого – мое персональное цунами, красивый, бушующий водопад. Он, мой Андре, толкнул Сережу в грудь обеими руками, затем окончательно вырвался, вследствие чего баланс сил изменился, и Сережа, раскинув руки, неуклюже пошатнулся. Он что-то неразборчиво крикнул – явно какую-то грубость, а Андре вдруг ударил его – со всей силы – прямо кулаком по лицу. Так вот откуда пластырь на правой руке. Сережа закричал от боли и осел на брусчатку. Андре посмотрел туда, откуда велась видеосъемка, и тут изображение пропало. Видео было коротеньким, оно закончилось, но для меня все только начиналось.

– Это… это… – залепетала я. – Можно мне стакан воды? Я ничего не понимаю. Это же месье Робен, да?

* * *

Итак, я соврала, прости меня, небесный падре. Я еще не успела до конца понять, что именно сделала, какое решение приняла, но оно тут же ударило меня – возвращаясь бумерангом. Лгать грешно.

– Значит, на обеде, да? Вы были там с Сережей, но ушли порознь. Почему? – спросил Трену, протягивая мне воду.

– Мы поругались, – пробормотала я. Комиссар кивнул и принялся что-то записывать, отбивая чечетку пальцами на клавиатуре. Трену печатал быстро и умело, как профессиональная секретарша.

– Сильно поругались?

– Нет, не сказала бы, – пробормотала я, и комиссар, остановившись, повернулся ко мне.

– Значит, не так уж сильно? Но вы немедленно ушли с обеда, бросив там свою мать? Давайте договоримся, что вы будете говорить правду.

– Правду? – побледнела я, ибо меньше всего хотела сейчас не только озвучивать, но даже знать правду. Андре, мой Андре, павший жертвой моих грехов, мой сокрушающий все на своем пути любовник – что ты натворил? Что сделал с Сережей?

– Да, правду, – кивнул комиссар.

– Извольте. Сережа ударил меня. Да, он меня ударил! Это вас, наверное, не удивляет, ведь мы же – русские. Но я не собиралась этого терпеть, больше не собиралась. Понимаете, о чем я?

– Вы хотите сказать, что он бил вас не в первый раз? – нахмурился Трену.

– Вам нужно, чтобы я пережила свое унижение снова? Вспомнила все в деталях? Да, извольте. Он бил меня. Не то чтобы он был склонен к насилию, но в определенные моменты…. Когда он нервничал или терял контроль над ситуацией…

– А в тот день он что, потерял контроль?

– Вы хотите знать все? – скривилась я и, делая вид, что решаюсь на откровенность, подошла к окну. – Я сказала ему тогда на обеде, что расстаюсь с ним. Я не собиралась объявлять об этом именно там, просто так получилось.

– Получилось?

– Да. Он потащил меня на какую-то лестницу. Начал приставать. Целоваться полез. Я вообще не хотела, чтобы он прилетал в Париж. Как раз взяла паузу, чтобы подумать. Но он решил по-своему. Он всегда поступает так, как хочет. В конце концов, это было совершенно неизбежно. Я должна была уйти от него много месяцев назад, а не позволять ему жить в собственных иллюзиях. Я ненавидела нашу личную жизнь. Нет, скорее, не так. Она была мне безразлична. Разве это не еще хуже?

– Значит, вы признались ему, что решили от него уйти, и он ударил вас. После этого вы сразу уехали. Так?

Мне показалось, что в словах Трену содержится какой-то дополнительный смысл. У страха глаза велики, возникло ощущение, что он видит меня насквозь. Возможно, он знает, с кем именно я уходила с того обеда, если нас с Андре кто-то видел. Или – эта мысль вдруг обожгла меня – ему об этом сказал сам Андре. Откуда мне знать, кого еще Трену допрашивал в связи с исчезновением Сережи.

Я глубоко вдохнула и внимательно посмотрела на тощего француза. Комиссар ведет себя так, словно не знает, из-за чего произошла драка между моим бывшим парнем и Андре Робеном. Но ведь он должен бы это знать! Кого первого допрашивают, когда в руки полиции попадает подобная видеозапись? Потерпевший исчез, остается только месье Робен. «Здравствуйте, месье Робен. Зачем вы ударили в челюсть русского по имени Сережа ранним утром такого-то числа? Ах, из-за мадемуазель Даша? Вашей любовницы? Спасибо».

С другой стороны, как сказал мне сам Трену, он устал заниматься пропавшими туристами. Что он может знать? Сколько времени он потратил на дело, в котором даже не фигурирует тело убитого? Пьяная драка без видимого повода. Даже моя мама не знала, во что я ввязалась и с кем именно я имею дело.

– Не сразу. Я зашла в туалет, чтобы посмотреть, как сильно он мне врезал.

– У вас остался синяк?

– Нет, – покачала головой я, и тут же заметила сомнение в глазах полицейского. – Не синяк, скорее, ссадина. Он разбил мне скулу.

– Можно, я взгляну на ваше лицо поближе? – попросил комиссар Трену. Его голос прозвучал неожиданно жестко. Он мне не верит, еще бы. Ему, наверное, страшно хочется, чтобы я рассказала ему, куда делся Сережа после этой драки. Он наверняка вдоволь наслушался маминой истории про исчезнувший труп, и теперь буквально не знает, что со всем этим делать. Все, что ему нужно – сбросить ненужный груз со своих плеч. Но он добросовестный, этот Трену, и допрашивает меня как положено. Главный вопрос – считает ли он, что Сережа мертв? Моя задача – убедить его в том, что это не так. Даже если я сама теперь считаю иначе.

Сережа может быть мертв. Я впервые по-настоящему приняла это как возможность, как реальность, как кошмар наяву. Я говорила себе – но ведь он точно так же может быть и жив. Мы ничего не знаем.

– Конечно, – кивнула я, поворачиваясь к свету.

Комиссар долго недовольно кряхтел над моей ссадиной. Отек уже давно спал, но след остался – не замажешь и не сотрешь. Да, Сережа меня ударил. Эта капля правды отравляет воду, и я спаиваю комиссару всю ложь до дна.

– Н-да, – хмыкнул он, явно удивившись наличию моей ссадины. – Выражаю вам свое сочувствие. Бить женщину – последнее дело. А вы кому-то об этом рассказывали? Месье Робену, к примеру?

– Почему вы спрашиваете? – осторожно уточнила я.

Трену ответил без раздумий:

– Видите ли, у этой драки должна быть какая-то причина.

– Почему бы вам не спросить об этом самого месье Робена? – предложила я, самым тщательным образом проследив за его реакцией.

Господин комиссар нахмурился и посмотрел на меня так, словно я сказала нечто досадное, неприятное, но давно уже ему известное. Не так, как смотрят на наглого лжеца. Нет, он не допрашивал Андре. Трену позвонил мне первой, не знаю уж, почему. Хотя, если вдуматься, я всего лишь туристка без роду и племени, и вызвать меня на разговор в полицию – плевое дело, никаких последствий. Другое дело – Андре Робен, сын именитой французской аристократки, известный пластический хирург, имеющий в родных братьях знаменитого адвоката. Тут простым звонком не отделаешься. Поэтому-то Трену и кривится, стоит мне только упомянуть о месье Робене. Он спит и видит, как убрать это дело в стол. Значит, я могу успеть поговорить с Андре раньше, чем эта ходячая каланча. И я не хочу даже думать о том, почему это делаю.

– Спросим, не волнуйтесь. Так где он может быть, как вы думаете? – поинтересовался Трену.

– Кто?

– Сережа! – пожал плечами комиссар, и я с трудом сдержалась, чтобы не выдохнуть с облегчением.

– Я звонила в Москву, причем много раз, но он там не появлялся.

– Думаете, если бы ваш парень пересек границу, я сейчас сидел бы тут с вами?

– И представить себе не могу, где он может быть. Тут, в Париже, у него никого нет.

– Кто-то есть, значит.

– О чем вы? – я прикусила губу. – Сережа приехал сюда спонтанно!

– Вы так думаете, Даша? – Трену говорил со мной как с ребенком. – На выходные?

– Уверена, – ответила я тоном оскорбленной невинности.

– И что? Вот вы, к примеру, говорите, что приехали в Париж, чтобы помогать маме. Приехали, заметьте, по туристической визе, которая исключает возможность работы. А ваша мама сейчас где? На киносъемках! Что в этом логичного, кроме грубого нарушения нашего визового законодательства? Вы же, как ни странно, не с нею, а здесь, в Париже – и что вы тут делаете, я не знаю. Но в Россию вы не улетели, вот сюрприз. И знаете, почему меня это не удивляет? Потому что ежегодно во Франции на нелегальном положении остается целая куча туристов, и все они, окажись в полиции, расскажут про то, что приехали на выходные – посмотреть на Мону Лизу, чтоб она уже перестала улыбаться всем и каждому. А потом – случайно – кто-то выходит замуж, а кому-то предлагают сниматься в кино. Кто-то просто так болтается в Париже, безо всяких причин. А кто-то находит работу где-нибудь в Нормандии и уезжает, купив электронный билет. И, знаете ли, не ставит полицию в известность. И что же нам теперь всех искать? А через полгода окажется, что ваш Сережа пропалывает виноградники и пляшет голыми ногами в бочке. Скоро как раз сезон.

– Вы думаете, Сережа остался во Франции? – вытаращилась я на следователя.

– Это вполне логичное объяснение того, что случилось. Не согласны?

– Я не думала об этом… с такой точки зрения.

– А вы подумайте. Скажите, ваша мама могла придумать всю эту историю с привидением? Господи, ну почему мне так не везет?! – воскликнул Трену. – Эй, Жак, ты не хочешь забрать у меня дело этого русского? Я тебе еще и приплачу, буду пончиками делиться весь месяц.

– Хочешь спихнуть на меня своего «глухаря»? – усмехнулся молчавший до сего времени прыщавый молодой парень за соседним компьютером.

– Честно говоря, если бы не эта история вашей мамы….

– Престранная история, – заметила я. – Я тоже ей так сказала.

– Именно! – тут же кивнул Трену. – Такая приличная больница, вышколенный персонал, и пациенты, и врачи – с мировым именем. Ну, не могло же выйти так, чтобы у них сидел труп в операционной, а народ – ни сном ни духом? – Трену словно уговаривал меня согласиться с ним. – И потом, дрался-то ваш Сережа утром, положение солнца это подтверждает. Самое раннее утро. Вообще неясно, кто выходит на работу в такую рань. Впрочем, врачи… Ладно, главное, что ваша мама видела его спящим и наверняка уже трезвым. И что самое интересное – вечером.

– Действительно! – ахнула я. – Вечером.

– Я ведь только рассматриваю факты. Видеозапись…

– Между прочим, я не понимаю! – внезапно осенило меня. – Мама сказала, что вы просмотрели камеры и нашли эту драку. Но это же запись не с уличной камеры, верно? Похоже, что видео сняли на телефон. Там есть звук, а на уличных камерах – только изображение, к тому же черно-белое. Да и зачем французской полиции просто так просматривать видеозаписи с камер? С бухты-барахты такое не делается.

– Оу, подождите. Не гоните лошадей! – замахал тонкими длинными руками Трену. – Столько вопросов сразу, я не знаю, как на них ответить.

– А откуда вообще взялась эта запись, если она не с камер? – вскочила я с места. – Наверняка тот, кто ее сделал, что-то знает! Я уверена, что Сережа не мертв. Это же какая-то глупость.

– Знаете, уж предоставьте мне самому решать, что глупость, а что нет. Не учите меня, как работать! – возмутился Трену. Он даже покраснел от злости. Я пришла в себя и заткнулась.

– Может быть, Сережа заходил в больницу, чтобы получить первую медицинскую помощь, как вы думаете? – спросила я комиссара.

– Может быть, – пожал он плечами, без особого энтузиазма, впрочем.

– Тогда, возможно, мама и вправду видела его спящим.

– Отличная версия, мадемуазель. Только в таком случае его и еще кто-то должен был видеть. Ладно! Честно говоря, мне тоже кажется крайне маловероятным, что ваш друг – теперь уже бывший, как я понимаю, – мертв. Если бы еще ваш приятель не забывал отвечать на звонки и не пропадал без вести… – пробурчал Трену. – Значит, вы его не видели после того обеда? Уверены?

– Да, абсолютно.

– Вот беда, – вздохнул Трену. – Собственно, я именно за этим вас и просил зайти. Наслаждайтесь оставшимися днями визита в нашу гостеприимную страну, а если ваш друг вдруг объявится, позвонит или свяжется с вами любыми другими способами – вы сообщите об этом мне, хорошо? Позвоните вот по этому номеру…

Трену протянул мне визитку, сделав это, по всей видимости, по привычке.

– У меня есть ваш номер, – сказала я. – Я же сама вам позвонила.

– Ах, да, верно. Тогда тем более я могу надеяться.

– Куда важнее, могу ли надеяться я! – ответила я, на этот раз совершенно искренне.

Он не успел закончить фразу, как мой телефон зазвонил, и я невольно вздрогнула, посмотрев на Трену, как загнанный в угол зверь. Нервы ни к черту. Комиссар наблюдал за мной, даже не скрывая того, что ему интересно, кто мне звонит. Я же отлично знала, кто это. Девяносто девять из ста, что это Андре. С моим-то везением.

– Ответьте на звонок, – любезно предложил комиссар.

Я заставила себя вдохнуть и выдохнуть. Потом сунула руку в карман и достала телефон. Хорошо еще, что у меня нет дурацкой сентиментальной привычки присобачивать к контактам фотографии. На моем экране всплыли знакомые цифры клиники. Я нажала на значок приема.

– Да. – Мой голос звучал тихо и, наверное, тревожно.

– Птица, ты чего шепчешь? – спросил Андре после некоторой паузы.

– Я… мне сейчас не очень удобно говорить.

– Ты что, не дома?

– Нет.

– Интересное кино. Не очень удобно? Чем же ты занимаешься, йогой? – рассмеялся он.

– Нет, не йогой. Я тебе потом расскажу, ладно?

– Уверен, расскажешь. У тебя же нет от меня секретов, верно? – спросил Андре вроде бы в шутку, однако в его голосе явственно прозвучали металлические нотки.

– Нет конечно, – заверила я его.

– Вот и хорошо. Чем бы ты ни была занята, птица, бросай и беги переодеваться. Мы пойдем на обед, и я хочу, чтобы ты выглядела хорошо.

– А обычно я, значит, выгляжу плохо? – возмутилась я, невольно забывая, где нахожусь.

– Ого! Тигрица моя, не нужно бросаться на меня только потому, что я позволил себе обронить крупицы суровой правды. Так ты сделаешь, как я прошу? У тебя есть пара часов.

– Сделаю все, что смогу. И что дальше? Куда мне явиться в приличном виде?

– Я пришлю за тобой такси. Это место так просто не найдешь, и без меня туда попасть не удастся.

– Может быть, мне тогда и не стоит туда идти? – язвительно поддела его я.

– Обязательно стоит. Я хочу познакомить тебя кое с кем поближе.

– Опять с сотней людей? – фыркнула я, вспоминая, как Андре привел меня в свой любимый ресторанчик, где буквально выставил напоказ, желая дать понять всем и каждому, что я – его девушка. В других обстоятельствах я, возможно, даже мечтала бы о таком. Но сейчас, пожалуй, лучше будет пропустить этот обед. В конце концов, я с три короба наврала французскому комиссару и всерьез обеспокоена тем, что Андре, пусть и не убивал Сережу, ни слова не сказал мне о драке с ним.

– Птица, у меня только две минуты.

– Послушай, может, лучше в другой раз? – неуверенно спросила я.

– Такси придет через два часа. – Андре не слушал меня, он только отдавал приказы. Я хотела что-то ответить, но связь оборвалась, и я осталась стоять посреди кабинета, растерянно хлопая глазами. Третий следователь (или кто он там был) встал и вышел из комнаты. Прыщавый Жак, кажется, не обращал на меня больше никакого внимания, а Трену, напротив, смотрел с интересом.

– Русский язык звучит довольно интересно.

– Считаете? – спросила я, хмурясь.

– Похож на немецкий. Грубоват, на мой вкус. Но необычен. Вы бывали в Берлине?

– Нет. Я могу идти?

– Гхм, вы уже уходите? – спросил он, и вопрос прозвучал до невозможности нелепо. Словно я и вправду была в гостях.

– Мне пора. Дела.

– Туристические, конечно, – уточнил он.

– Конечно! – улыбнулась я до приторности сладко.

– Последний вопрос, – окликнул меня Трену, когда я уже подошла к выходу. – Этот звонок.

– Да? – я обернулась, надеясь, что стук сердца меня не выдаст.

– Это не он звонил?

– Кто – он?

– Как кто? – изумленно посмотрел на меня комиссар. – Не месье Сережа?

– Ох, нет. Не он, конечно, – покачала я головой.

– Значит, другой? У вас много приятелей в Париже, да, мадемуазель Даша?

– Это же не преследуется законом? – пожала я плечами и покинула кабинет, пока наш диалог не вышел на новый виток спирали и не зашла речь о том, какие именно русские приятели звонят мне в Париже, приглашая на обед. Впрочем, откуда этот комиссар Трену может узнать об этом? Вряд ли он знаком в Париже с кем-то, кто говорил бы по-русски.

* * *

Я вернулась домой, закрыла за собой тяжелую, старинную дверь подъезда, забежала в лифт и нажала на кнопку последнего этажа. Только теперь я заметила, как дрожат мои пальцы и побледнело лицо – словно в зеркале лифта я увидела собственное привидение.

Я ждала, когда меня накроет отложенная на время истерика. Так было однажды в Москве. Я пробегала по улице Лескова мимо двух мамаш, которые трепались на тротуаре. Одна из них стояла с коляской. Ребенок ее собеседницы отирался рядом, то цепляясь за материнские джинсы, то отбегая на опасное расстояние. Вдруг он резко сменил направление и выскочил к проезжей части так неожиданно, что я даже не успела крикнуть. Я действовала совершенно хладнокровно, когда бросилась следом за малышом и поймала его на лету, буквально выхватив из-под колес летящих «жигулей». Кажется, это был мальчик, я толком не разглядела – в таком возрасте их пол трудно определить с ходу. Мать даже не успела сообразить, что произошло, только стояла и хлопала глазами, когда я с колотящимся сердцем сунула ей ребенка и кинулась прочь.

Дома, забравшись в ванную, я не просто рыдала – выла, на чем свет стоит проклиная беспечную мамашу, а руки так и чесались съездить по ее физиономии. Я позвонила Сереже, попросив его привезти коньяк и побыть со мной. В тот вечер я выпила лишку, но стало немного легче; мы смотрели какой-то глупый ужастик про путешествие в астрал, и это меня отвлекало от тяжелых мыслей. Потом мы занялись сексом, неуклюжим, но веселым, как это часто бывает с подвыпившими людьми.

Сейчас я вернулась домой – в то место, к которому на самом деле не имею никакого отношения. Усевшись прямо на пол, я прислонилась к стене, закрыла глаза и принялась мерно раскачиваться в такт тикающим в холле старинным часам – единственному источнику шума в квартире Андре. Что же такого произошло? Меня вызывали в полицию. Нет, беспокоило не это. Андре соврал мне, он не рассказал о драке с Сережей. Почему?

Спросить его? Просто взять и припереть Андре к стенке, выложив все, как есть, и услышать от него то, что я хочу. Пусть скажет, что промолчал, чтобы не тревожить меня, что, наконец, просто забыл о драке, что ничего не знает о местонахождении Сережи и ему нравится версия месье Трену. Ведь Сережа действительно может собирать урожай где-нибудь в Нормандии, кокетничать с деревенскими девушками и пить вино – словом, залечивать нанесенные мною раны. Он вполне мог разозлиться, как черт, ведь мы были вместе целых два года, и он хотел, чтобы мы прожили вместе всю жизнь.

Но откуда вообще взялась эта видеозапись?

– Я так и подумал, что ты не станешь собираться к обеду!

– Голос возник, как гром среди ясного неба, и я застыла, ошарашенная этой неожиданной материализацией Андре посреди коридора. Я зажмурилась, надеясь, что он исчезнет, но, снова открыв глаза, увидела, что он по-прежнему здесь – стоит босыми ногами на янтарном паркете, в своей голубой врачебной форме, весь окруженный лучами солнца. Красивый, стройный молодой врач с умным лицом, сложной линией губ и слегка раздвоенным подбородком. Я могла поклясться, что дверь не открывалась. Но ведь не мог же он, в самом деле…

– Ты напугал меня.

– Решила прилечь и поспать прямо тут, на коврике? – усмехнулся Андре. Взгляд его темно-медовых глаз был холоден и полон подозрения. – Что с тобой, птица?

– Убегалась, – призналась я, и это было почти правдой.

– Хорошая физическая форма – это здорово. Молодец, – одобрил он. И я понадеялась, что Андре повелся на мою уловку. Голос дрожал, руки тоже, но ведь такое бывает и от усталости.

– Я приму душ? – спросила я, словно мне требовалось на это разрешение. Андре не отвечал, продолжая сверлить взглядом, словно пытаясь разгадать меня, просчитать, как судоку повышенной сложности. Затем покачал головой.

– Нет, не надо. Позже. Я никогда не видел тебя такой… убегавшейся.

– Но разве мы не опоздаем на обед? – спросила я, замирая под его острым взглядом.

– О, я решил его немного перенести. Мне не понравился твой тон. И чем же ты, интересно, была так занята? Только бегом?

– Это звучит смешно. А ты что же, так торопился приехать, что забыл сменить одежду? Ты никого не резал в этом? – Я кивнула на его униформу.

– Резать – это только маленькая часть моей работы, но ты говоришь о ней так, словно я для тебя нечто среднее между мясником и швеёй-мотористкой.

– Только, умоляю, не нужно приводить меня в операционную, чтобы поближе познакомить со своей работой.

– А ты что, боишься крови? – хищно улыбнулся Андре. И я вдруг подумала, что ничего не знаю о нем, о том реальном Андре, который избил Сережу и не сказал мне об этом. И я, возможно, подвергаюсь смертельной опасности, оставаясь с ним наедине в его прекрасной, стерильно чистой квартире. Кто знает, вдруг завтра искать станут уже меня? То, что Андре красив и притягателен, как чертов магнит, вовсе не означает, что он хороший парень. Кто знает, на что он способен? Еще недавно я думала, что Андре готов погрузить меня в пучину настоящего разврата, предлагая групповушку со своим другом Гильермо.

Теперь я знаю – Андре ревнив, он не станет меня ни с кем делить. Но ведь это еще не значит, что он любит меня. Что он не монстр, и вообще способен любить.

– Сегодня ты какая-то другая, – пробормотал он и, присев на корточки, заглянул мне в глаза. Теперь, когда он был так близко, я поняла, что одновременно и боюсь его и хочу до обморока. Идеальный пример стремления к саморазрушению, меня можно включить в учебник по клинической психологии. Я улыбнулась.

– Ты пахнешь хлоркой. Ты что, плавал?

– Утром, да, – кивнул он. – Пока ты спала, как ребенок. Довольный, оттраханный ребенок.

– Звучит странно, – хмыкнула я.

– Не нужно придавать моим словам большего смысла, чем в них содержится, моя дорогая девочка. Когда ты спишь, выглядишь по-другому, не так, как днем. У тебя во сне открытое, расслабленное лицо, тело полно доверия, и иногда мне хочется, чтобы тебя разбудила волна оргазма. Но твой сон для этого недостаточно глубок. Впрочем, я все равно думаю попробовать.

– Я хотела бы поплавать с тобой.

– Мы могли бы поплавать нагишом, – задумчиво протянул Андре, и в глазах его загорелись искры неподдельного интереса. Он протянул руку и прикоснулся к моим волосам, провел рукой по плечу, по груди, скованной спортивным бюстгальтером, поверх которого была надета свободная серая майка. – У нас в подвале отличный бассейн, до неприличия пустой и никому из жильцов не нужный.

– Ни за что! Нет! А что, если кто-то… А камеры? Вдруг там есть камеры? – пришла я в ужас от этой мысли, но, кажется, моя паника только развеселила Андре. Я же вспомнила о камерах и тут же, рикошетом – обо всем, что произошло с утра.

– Да. О да, кажется, я знаю, что нужно будет организовать для тебя.

– Что бы это ни было, немедленно выброси это из своей неуемной головы. Я заранее против.

– А ты пахнешь потом, – перевел тему Андре и поднялся с корточек, потирая затекшие ноги, ясно давая понять, что мое мнение значит для него не больше, чем белый шум по телевизору, особенно когда вопрос касается того, что сделать и как поступить с моим телом. Тут он решал все только сам.

– Я же говорила, что бегала.

– Забавно, ты определенно убегалась. Надо же! Я думал, ты способна только валяться на диване и листать книги. Ну-ка, иди ко мне, моя маленькая птичка, я хочу тебя… на обед. – Андре протянул ко мне руку, явно ожидая моей покорности. Но на меня словно ступор нашел, я сидела, обхватив колени, глядя на него одновременно с вызовом и страхом. Ты говорил, нас ждут.

– Подождут. – Андре наклонился и поднял меня, как тряпичную куклу. – Что с тобой, птица? Ты чего-то не договариваешь. Ты разлюбила меня? Так же. как разлюбила своего Сережу?

– Почему ты спросил про него? – воскликнула я, против воли реагируя на эти слова.

– Ты избегаешь моего взгляда. Такое чувство, что ты сейчас хотела бы остаться одна, что мое общество неприятно тебе.

– Это не так! – выпалила я быстрее, чем следовало.

Но на самом деле это было именно так. Нельзя сказать, что мне было неприятно его общество, но тем не менее он пугал меня, я не знала, что думать, мне нужно было время – понять, что можно ему говорить, а что нет, и что вообще делать со своей жизнью. Я нахожусь в стране, где мне нет места, в доме, который вовсе не является для меня домом, рядом с человеком, странные причуды которого, возможно, стоили Сереже жизни. Я ведь не могу исключать такой возможности, хотя драка произошла утром, а мама видела Сережу вечером. Но все же не так поздно вечером, верно? Андре приехал на ночную гонку только ночью.

У меня кружилась голова, и я никак не могла сосредоточиться на том, что говорил и делал Андре. Поэтому, когда он вдруг прижал меня к себе и поцеловал в губы, я откликнулась с облегчением. Занимаясь сексом, легче избежать разговора.

Андре целовал меня, лаская губами и нежно проникая в рот языком. Я невольно застонала в ответ, чувствуя, как набухают мои соски, а между ног все сжимается в сладком ожидании, охватывая волной клитор. Хотелось без остатка отдаться в руки этого мужчины.

Говорят, что мужчины иногда думают не головой, а членом. В этот момент я тоже почувствовала, как способность думать заменяется желанием быть отданной Андре. Возбуждающий, острый аромат его тела, перемешанный с тонким стерильным запахом формы, почти сбивал меня с ног. Сильные руки по-прежнему удерживали меня за бедра, сжимая так крепко, что становилось почти больно. Но этого «почти» было недостаточно. Мне хотелось приникнуть к его груди, почувствовать его соски в своих губах, остаться голой перед ним, встать на колени и получить его член в рот. Но Андре продолжал целовать меня, больше ни к чему не прикасаясь.

– Хочешь меня? – спросил он, продолжая ласкать мои губы.

– Да, очень, – призналась я. – Пожалуйста.

– Пожалуйста, что? – улыбнулся он и нежно убрал спутанные влажные волосы с моего лица. Я растерялась, не зная, что ответить.

– Пожалуйста – все, что хочешь. – Я прикоснулась к его упругой груди и, скользнув пальцами в разрез формы, нащупала сосок – напряженный и твердый. – Я хочу его поцеловать.

– Ох, птица, иногда я не понимаю тебя, – прошептал Андре и стянул с себя голубой балахон, оставшись по пояс голым. Он стоял неподвижно, ожидая, что я сделаю дальше, а я почти задохнулась от вида его прекрасной загорелой груди и медленно склонилась туда, куда так хотела, прикоснулась губами к его соску, сжала его немного, а затем слегка провела языком по упругому бугорку. Легкий грудной стон стал мне наградой, и я улыбнулась, переключившись на другой сосок, сжимая его губами, лаская и обводя языком круг за кругом. Я знала, что это вызывает ураган в крови Андре, и единственное, чего я хотела в тот момент, – быть снесенной этим ураганом. Моя грудь ныла до болезненности от предвкушения расправы, влагалище сжималось и разжималось в непроизвольном порядке, увлажняясь так сильно, что я боялась запачкать белье. Впрочем, Андре это, кажется, только порадовало. Он поднес свою руку к моим губам, заставив пососать сразу все пять пальцев, что я сделала с готовностью и энтузиазмом. Андре тихо засмеялся и кивнул, после чего сунул руку мне в трусики. Грубо ощупав мою промежность, он погрузил пальцы внутрь моего тела, проведя большим пальцем по клитору, и я оказалась практически насажена на его пальцы.

– Больно? – спросил он с неприкрытым интересом. Я кивнула, облизнув пересохшие губы.

– Да.

– Мне остановиться?

– Нет, – хрипло выдохнула я и прикрыла глаза, пытаясь полностью раствориться в этом мгновении, чувствуя себя беспомощной, пойманной в капкан птицей, бьющейся в сильных руках непредсказуемого хищника.

– Ты сумасшедшая, ты знаешь? – восхищенно прошептал Андре. – Идем со мной.

* * *

Я была сумасшедшей, да. Стоя на кухне Андре, я с замиранием ждала и гадала, что он придумает для меня, как еще покорит и поработит и что я при этом почувствую. Он, голый по пояс, ходил вокруг, прикидывая что-то относительно меня, и от этих хищных, жадных взглядов я загоралась еще сильнее. Мне стоило огромного труда сдерживать рваное дыхание. Солнечный свет не давал никакого прибежища, я была вся на виду, вся – как на ладони. Просторная кухня сияла чистотой, но не уютом. Пожалуй, единственной оживляющей кухонный интерьер вещью была кофейная машина. Темные пятна на мраморной столешнице, несколько просыпанных на пол зерен – мои следы.

– Разденься, – сказал вдруг Андре сухим, отстраненным тоном. Я знала, ему не терпелось поиграть со своей любимой игрушкой, и только так, отстраняясь максимально далеко, он мог сдержать себя. Я кивнула и послушно потянула вверх полу серой майки. Андре подошел и забрал у меня майку, зачем-то заботливо сложив ее на стуле. Я кое-как стянула спортивный лифчик, что оказалось не так просто – он был тугим, ведь в его задачу входило удерживать груди во время бега, и снять его было целое дело. Я крутилась, пытаясь зацепить пальцами его нижнюю часть, а Андре улыбался. Наконец мне удалось, и я потащила бюстгальтер вверх, изогнувшись, чтобы выдраться из его цепкого плена.

– Смешно? – обиженно пробормотала я, когда лифчик оказался побежден. – Сам бы попробовал.

– Еще чего не хватало, – откровенно рассмеялся Андре. – Это тебе наказание за то, что пытаешься скрыть от людей свою прекрасную грудь.

– А ты, конечно, хотел бы, чтобы я бегала, как какая-нибудь Памела Андерсон в этих дурацких «Спасателях Малибу», а груди подпрыгивали бы в такт моим движениям.

– М-м-м, так ты только осложняешь свое положение, моя девочка. Не нужно порождать в моем сознании еще больше фантазий, чем там уже есть. Мы и так потратим с тобой несколько лет, чтобы воплотить в жизнь хотя бы часть из них.

– Ты меня пугаешь! – воскликнула я, но мои губы расплылись в улыбке.

– Это – часть плана. Почти во всех моих фантазиях ты дрожишь от возбуждения при виде меня, от того, как сильно ты меня хочешь, – спокойно подтвердил Андре.

– Прямо как сейчас, – призналась я с неохотой.

– Снимай остальное, птица, – отозвался Андре, приоткрывая один из ящиков кухонного гарнитура. Я наклонилась и принялась расшнуровывать кроссовки, попутно отмечая, как странно делать это полуголой, касаясь предплечьями обнаженной груди.

– Какая прекрасная поза, – прошептал Андре, обходя меня сзади. Он сам потянул вниз тренировочные штаны, прихватив заодно и трусики, оголяя мой зад. Я стояла неподвижно, хотя кроссовки уже были расшнурованы. Андре спустил штаны еще ниже, затем просунул обе руки между моих ножек и раздвинул их – несильно, чуть-чуть, только чтобы раскрыть для обзора мою промежность. – Эпиляция идет тебе. Ты теперь такая беззащитная, доступная. Ого!

Он просунул палец во влагалище, влажное настолько, что его пальцы с легкостью проскользнули внутрь полностью. Я ахнула, чувствуя головокружение. Мне хотелось подняться, но не хотелось останавливать Андре. Он погладил мои голенькие нижние губки и снова нырнул внутрь, попутно скользнув по моему напряженному, пульсирующему клитору. Затем Андре быстро скинул свои голубые брюки. Под формой не было ничего, кроме его любимых хлопковых трусов-шорт в темную клетку. Он скинул и их, бросив на пол, и тут же одним махом вошел в меня, не в силах удержаться. Я разогнулась и вцепилась в подоконник, искренне надеясь, что сейчас в дневное время, в солнечных лучах, заливающих весь двор, нас не будет видно зрителям из дома-музея напротив. Впрочем, для меня в тот момент было куда актуальнее просто устоять на ногах – такой на меня обрушился шквал сильных, глубоких ударов.

Андре сжал мое плечо. Выгнувшись так, чтобы видеть его, я была не в силах оторвать глаз от открывшейся картины. Высокий загорелый мужчина с прекрасным телом – мышцы пресса напряжены так, что видна проступающая венка, темная дорожка волос блестит и улетает вниз, туда, где происходит атака – держит руку на моей спине, направляя податливое тело. Я чувствовала, как член прорывается в самую глубину, и видела, как Андре овладевает мною с потемневшим от желания лицом. Страсть исказила его черты, изменила линию губ, сделала лицо еще более жестким и каким-то отрешенным, погруженным в момент целиком и полностью.

– Ох, девочка, у тебя такое сладкое тело, – выдохнул Андре, натолкнувшись на мой восхищенный, горящий взгляд, и вдруг оборвал это варварское нашествие, оставив меня разочарованной и опустошенной, без своего мощного, большого твердого кола внутри.

– Что не так? – огорченно пробормотала я, но Андре только покачал головой.

– Я просто не смог удержаться при виде твоей сладкой попки, но у меня куда более интересные планы, чем просто трахнуть тебя, – заявил он, помогая мне стащить спортивные штаны. – Господи, мне кажется, я могу трахать тебя сутками без остановки.

– За чем же дело стало? – спросила я, все еще чувствуя острое разочарование. Но тут Андре достал из открытого ящика кухни то, что определенно входило в его планы. Наручники, те самые, которыми в свое время он приковывал меня к кровати. Страх и желание достигли моего сознания одновременно, и я поежилась под многообещающим стальным взглядом мужских глаз.

– Протяни руки, птица, – скомандовал Андре, но я медлила. Все вдруг перестало быть только сексуальной игрой, я знала, что его жажда власти надо мной простирается куда дальше постели. Могу ли я доверять ему, особенно после того, что узнала сегодня утром? Отпустит ли он меня? А если отпустит, что тогда? Не захочу ли я после этого вернуться, колотя в дверь, которую сама же и захлопнула?

– Это обязательно?

– Какие странные вопросы, птица. – Андре качнул висящими на его пальце наручниками. – Конечно, обязательно.

– Почему?

– Потому что так ты не сможешь убежать от меня, не сможешь сопротивляться, – ответил он, продолжая покачивать наручники. – Так ты окажешься полностью в моей власти, и я стану делать с тобой все, что взбредет мне в голову. А ты знаешь, когда дело касается тебя, я становлюсь невероятно креативным. Руки?

– Я сегодня даже не завтракала, – зачем-то пожаловалась я, протягивая ему ладони. Он свел вместе мои запястья и защелкнул на них холодные металлические наручники.

– Если бы я мог, всегда держал бы тебя связанной, чтобы ты никогда не смогла покинуть меня.

– Я и не собираюсь тебя покидать, – возразила я, моментально ощутив дискомфорт из-за скованных рук. Андре развел мои ладони наподобие цветка лотоса и поцеловал каждую ладошку в самый центр.

– Ты только говоришь так, но между тем я не могу забыть, как ты спала в кресле аэропорта в ожидании рейса. Ты бы легко вычеркнула меня из своей жизни, даже не чихнув. – В голосе Андре зазвучали жесткие нотки. – Встань, пожалуйста, на колени. Вот тут, на коврике. – Он указал мне на принесенный из гостиной маленький половичок.

Я опустилась на колени, и дрожь действительно пробила все мое тело. Во что я себя втравила? Андре посмотрел на то, как я стою перед ним на коленях, протягивая вверх скованные руки, и, кивнув, вышел из комнаты. Через минуту он вернулся, неся в руках маленький круглый пуфик, который обычно стоял рядом с диваном в гостиной.

– Обопрись на это, – сказал он, поставив пуфик передо мной. – Я кое-что припас для тебя.

– Помимо этого? – язвительно спросила я, но Андре проигнорировал мой сарказм. Он положил ладонь мне на спину, там, где заканчивается шея, и надавил, заставив меня опуститься ниже. Я оказалась в позиции, как если бы просто стояла на четвереньках, но опиралась локтями не на пол, а на мягкую обивку. Андре одобрительно посмотрел на мой зад, затем снова вышел, оставив гадать, что же меня ждет. Я бы предпочла не прерывать дикую сексуальную скачку, но, так или иначе, мне нравилась мысль, что Андре сорвался, не сумев удержаться от того, чтобы отведать меня, и теперь куда больше волновало продолжение. От Андре можно было ожидать чего угодно, я чувствовала это всей поверхностью своих голых ягодиц. Возможно, именно в этом и был источник его власти надо мной? Он ошибается, я не смогла бы вычеркнуть его из своей жизни, я только надеялась спрятать свое тело там, где оно снова окажется в моей власти – хотя бы на какое-то время.

– Почему ты не завтракала? – спросил Андре, вернувшись в кухню, где я стояла, как средневековая рабыня, готовая к порке. Я осторожно обернулась и заметила в руках у Андре пакет, из которого он достал, развернув новенькую упаковку, какую-то странную палку или, скорее, трубку, совсем не похожую на розгу. А я было уже подумала… размечталась…. Слишком короткая и толстая, где-то в полметра длиной, на концах которой болтались кожаные ремешки.

– О, ты купил это специально для меня? – спросила я, с трудом скрывая интерес. Стоять так посреди кухни, голой и на коленях, на заботливо подложенном для удобства коврике – это было все равно, что поставить самый острый эротический фильм на паузу. Возбуждение только нарастало с каждой минутой, в течение которой ничего не происходило.

– Ты ведь даже не знаешь, что это, верно? – уточнил Андре, снимая с палки остатки упаковки. Затем он принялся расстегивать и проверять ремешки. – Перестань вертеться, птица, а то вывернешь шею. И – да, я купил это специально для тебя.

– Но ведь ты уже сковал мне руки! – удивленно пробормотала я.

– А кто сказал, что это для рук? – переспросил Андре, положив палку на высокий кухонный разделочный столик из мрамора, рядом с моей кофейной машиной.

Он сделал несколько шагов, так и оставив меня гадать, что же могут значить его слова. Кажется, Андре открыл холодильник, мне было не видно, я стояла лицом к гостиной, а повернуться не решилась. Я услышала, как Андре открывает бутылку газировки – с характерным «пшиком» – и делает глоток. Он повозился около холодильника еще какое-то время, а потом вдруг появился около меня. Я, наплевав на запрет, так и вертела головой. Андре нарезал сыр, старательно помыл что-то в раковине, достал из хлебницы остатки своего любимого деревенского хлеба, который покупал с рук у булочника, приезжавшего на соседнюю улицу со своим лотком каждое утро. Он наломал хлеба, бросив куски на тарелку, а затем подтянул высокий барный стул без спинки поближе ко мне и поставил на него все это роскошество: хлеб и сыр, чернику и нарезанную квадратиками ароматную дыню. Я с трудом подавила желание вскочить и взять кусочек.

– Я думала, что позавтракаю, когда вернусь, – сказала я, судорожно сглатывая.

– Ты вернулась поздно. Ничего себе побегала. Ты что, пытаешься похудеть? – спросил Андре, заходя сзади.

Я напряглась и замерла, подумав, что он захочет продолжить с того места, где мы остановились, но вдруг почувствовала, как на моем бедре чуть повыше колена смыкается кожаный ремешок. Вот оно что! Провозившись несколько минут с одним ремешком, он принялся за второй. Вскоре между моими ногами, почти на уровне колен, расперлась толстая палка – она мешала мне свести ноги.

– Видишь, какая красота, – пробормотал Андре, поглаживая меня между ног. Я невольно попробовала сдвинуть палку, просто ради того, чтобы более четко ощутить эту фиксацию. Итак, я не могу закрыть свои самые чувствительные места, даже если захочу сделать это. Я услышала, как Андре глубоко вдохнул, а затем выдохнул, словно пытаясь успокоить себя.

– Значит, вот зачем это! – попыталась пошутить я. – Чтобы я не сбежала. Это было бы почти как конкурс «бег в мешках».

– Мне кажется, ты на сегодня уже набегалась, – сказал Андре, продолжая возиться с палкой. Вдруг я почувствовала, что мои ноги распирает еще сильнее. Андре, ухватившись, за внутреннюю поверхность моих бедер, заставил расставить ноги куда шире, чем было до этого. К моему удивлению, палка тоже растянулась и теперь удерживала меня в этом, куда менее комфортном положении, вызывая напряжение в бедрах и растягивая мышцы влагалища и даже половые губы.

– Она что, регулируется? – спросила я, краснея от того, какой, должно быть, жалкий я сейчас имею вид.

– О да, она регулируется в соответствии с моим желанием, – сказал Андре изменившимся голосом. У тебя такие красивые ноги, Даша. Я хочу видеть тебя в миллионе разных позиций, раскрытой, краснеющей, как сейчас, бессильной передо мной.

– Тебе так важно меня победить? – спросила я, чувствуя бесцеремонные прикосновения между ног. Андре не отказал себе в удовольствии провести пальцами по моей промежности, по клитору, по влагалищу, прикоснувшись и ко второй моей дырочке, отчего я дернулась и невольно попыталась закрыться. Держатель, закрепленный у меня между ног, не дал мне этого сделать, и я ахнула от неожиданности.

– Видишь, ты моя. Такая красивая, нежная, с чудесными бедрами, тонкой талией. Жаль, ты не можешь увидеть себя моими глазами. Впрочем, подожди! – И Андре, убрав руку, вдруг встал и отошел к столу.

– Ты что, хочешь сфотографировать меня в таком виде?! – возмутилась я.

– Конечно! Еще и на заставку поставлю, чтобы все видели, как ты прекрасна, – рассмеялся он. Я вопила, как резаная, но, кажется, это лишь веселило Андре. Раздавался характерный звук, его телефон щелкал и щелкал.

– Ненавижу! Я тебе этого не разрешала! Слышишь меня? – кричала я.

Андре невозмутимо закончил съемку и сел, скрестив ноги, прямо на пол, напротив меня – обнаженный и с эрегированным членом.

– Смотри, – прошептал он, выводя на экран сделанные фотографии. Я чуть не задохнулась от этой картины: моей вызывающей наготы и распластанности, красного, возмущенного лица, скованных рук. – Успокойся, птица, я только тебе хотел это показать. Я потом отдам тебе телефон, сама все удалишь. Честное слово. Просто посмотри.

– На что?

– На то, какая ты. – Андре взял с тарелки кусочек желтоватой дыни и аккуратно положил его мне в рот. Сладкая, она была потрясающе вкусной, и я вдруг почувствовала, что успокаиваюсь. Андре выбрал из множества фотографий одну, там, где я обернулась и смотрю на него – злющая, глаза так и пылают. Руки подняты, видны наручники, ягодицы растянуты, видно буквально все. Длинные ноги скованы ремешками, оставляющими на бедрах легкие следы, волосы спутаны, раскиданы по спине. Андре был прав, я смотрелась… интересно. Нет, не просто интересно – восхитительно. Я смотрела на саму себя и чувствовала, как, должно быть, это заводит Андре. Удивительно, как он вообще держится, достаточно бросить один взгляд на его член, чтобы понять – его разрывает от желания. Такой большой, такой крепкий жезл. Андре взял еще один кусочек дыни и положил его мне в рот. Затем потянулся вперед и поцеловал мои еще сладкие и влажные от сока губы.

– Я хочу тебя, – прошептала я, прижимаясь к его губам.

– Правда? – спросил он, и глаза его загорелись.

– Да, очень!

– Тогда Андре встал, подойдя ближе, и взял мою голову в ладони. Его член оказался на одном уровне с моим лицом, и я потянулась вперед, надеясь поскорее сократить расстояние. Я раскрыла рот, предвкушая момент, когда этот пульсирующий жезл завоевателя заполнит меня. И это случилось – он вставил его сначала осторожно, затем продвинул глубже, внимательно наблюдая за мной сверху. Андре согнул ноги в коленях, чтобы отрегулировать угол входа. Это было точь-в-точь средневековое завоевание, можно было представить, что Андре – ворвавшийся в деревню жестокий воин, скрутивший меня, завладевший мною безо всякого на то согласия и теперь диктующий мне свою жестокую волю.

Я подчинялась лишь движениям его рук и бедер, будучи скованной по рукам и ногам. Член заполнял меня, лишая временами возможности дышать и даже сглатывать слюну. Я не думала ни о чем, кроме мощного оружия, оказавшегося у меня во рту, и старалась усмирить моего захватчика, работая языком и губами, глядя на него умоляющими, полными влаги глазами. Иногда Андре замирал и останавливал всяческое движение, стараясь вновь и вновь удержаться на краю черты. Тогда и я затихала, обхватив его член губами. Мне хотелось, чтобы это длилось вечно, но также мне хотелось, чтобы Андре использовал преимущества моего положения в полной мере. Поэтому, когда он резко вышел из моего рта и присел, чтобы поцеловать меня – сильно, до боли – в истерзанные губы, я застонала от наслаждения, которого уже не могла сдержать. Андре обошел меня и, не говоря ни слова, ухватился ладонями за мой зад. Я закричала еще до того, как он вошел в меня, почти кончая от одного только ожидания удара. Когда же это случилось – яростный, безжалостный прорыв, – я закричала снова, оттолкнула пуфик в сторону и упала на пол, вытянув руки вперед. Андре навалился сверху и обнял меня, прижав к себе, – я всей спиной ощущала его жар, чувствуя член внутри своего распластанного тела. Волна восторга, зародившаяся в глубине чрева, постепенно охватила все – и влагалище, и клитор, и место, где находилась другая моя дырочка.

– Да, моя маленькая птичка, да, – прорычал Андре, чувствуя, как неконтролируемо сокращается мое тело. – Принцесса в клетке, бьется в моих руках. Давай, птица, кончи для меня! – Он нанес мне последний, самый мощный удар, и я почувствовала, как сотрясается его жезл в сладких конвульсиях, наслаждаясь каждой накрывающей мое тело волной. У меня не осталось сил, оргазм был мощнее, чем все, что я испытывала раньше, и я почти потеряла сознание. Я билась, рефлекторно пытаясь свести вместе ноги и разорвать путы на руках. Я не замечала боли, она смешалась с наслаждением.

– Тихо, тихо, тихо, ты можешь повредить себя, – услышала я нежный шепот. – Сейчас, я тебя освобожу. Подожди, не надо так рваться! – Я остановилась, задыхаясь и растерянно глядя по сторонам. Андре прижимал меня к себе, целуя в шею. Через несколько мгновений я успокоилась, чувствуя, что потихоньку прихожу в себя.

– Ты хочешь этого? – спросила я, не в силах справиться с глупейшей улыбкой. Я подложила руку под щеку и теперь лежала, глядя на идеально чистый кухонный пол. Как же это возможно, чтобы секс сводил с ума до такой степени?

– Чего хочу? – удивился Андре, скатываясь с моего тела на пол. Он устроился рядом со мной и, продолжая прижимать к себе, положил ладонь мне на грудь.

– Освободить меня. Только честно.

– Честно? Да, – прошептал Андре, продолжая целовать меня, затем изогнулся, чтобы дотянуться до ремешков на моих бедрах, и отстегнул их. – Но наручники я оставлю.

* * *

Мы на диване, моя голова покоится на коленях у Андре, он смотрит сверху и кормит меня – кусочек за кусочком – не торопясь, хотя нас вроде бы ждут. Я не сопротивляюсь, мне это даже кажется хорошей идеей – прийти на обед сытой. Мало ли, с кем и зачем мы там встречаемся. Мама всегда говорила, что плохой аппетит является признаком хорошего тона. Все как у Маргарет Митчелл. «Еще не хватало, чтобы вы начали в гостях есть. Вы же – воспитанные девочки».

– Может быть, никуда не пойдем? – спросила я, лениво потягиваясь. Наручники спокойно болтались на моих запястьях, добавляя остроты и пикантности нашей близости. Андре посмотрел на мое усталое, почти спящее в сладкой неге голое тело и улыбнулся.

– Знаешь, когда ты такая, мне хочется остановить мгновение и остаться в нем навсегда. Чтобы ты всегда была счастлива.

– Это… так мило, – прошептала я, даже не пытаясь скрыть изумления. Нечасто такое услышишь, особенно от Андре.

– Иногда мне кажется, что я просто монстр, и я совершенно не понимаю, почему ты все еще здесь. Почему ты не убежишь отсюда, крича и размахивая руками, как в фильмах ужасов.

– Мне и здесь хорошо, – пожала плечами я.

– Связанной, в наручниках? – уточнил Андре. Я кивнула. – Скажи мне – почему?

– Что почему? – опешила я.

– Почему ты позволяешь мне творить с тобой такое? Неужели тебе и вправду самой нравится стоять передо мной на коленях? – Он долго смотрел на меня, словно пытаясь определить на глазок степень нашего общего сумасшествия. Коэффициент – один к одному.

– Я не знаю, что тебе сказать, – призналась я. – Да, ты прав, все это странно. Но я не убегу и не передумаю, и дело вовсе не в том, что я буйнопомешанная, которой только и нужно, чтобы ее связали. Честно говоря, до встречи с тобой я никогда ничего такого не пробовала. Я вообще думала, что фригидна.

– Фригидна? Ты? – расхохотался Андре.

– Да, а что? – я фыркнула и показала ему язык. Он же склонился и чмокнул меня в нос. – Дело не в том, что ты делаешь или что мы делаем. Просто – это ты, и с тобой все по-другому. То, что могло бы пугать, притягивает. Я не знаю, как это объяснить.

– По-другому? – Андре посмотрел на меня с хитрецой. – Значит, ты подтверждаешь, что отдаешься в мои руки добровольно?

– Отдаюсь, – кивнула я. – И не только в руки.

Андре удовлетворенно кивнул, наклонился к столу, проверил что-то в своем телефоне, а затем, подцепив кусочек ароматного твердого сыра, такого, что можно попробовать только во Франции, поднес его к моему рту, но, когда я уже раскрыла губы, улыбнулся и отодвинул руку.

– Скажи, птица, если ты говоришь правду сейчас, то что и зачем ты скрыла от меня утром? Что тебя тревожит? Где ты была сегодня?

– Что? – я дернулась, и ощущение покоя и умиротворения тут же растворились в воздухе, как призрак, которого спугнули. Андре не дал мне подняться, удержав за плечо, и придавил его локтем, продолжая пристально смотреть на меня. Однако улыбка на его красивом лице испарилась, взгляд стал острым, как шпага, готовая к бою.

– Что ты задергалась? Думаешь, я совсем слепой? Вопрос не только в том, лжешь ты или нет. Я хочу знать причину, птица. Почему тебе понадобилось мне врать? Где ты была?

– Андре, перестань… Он надавил локтем на мое плечо так, что стало больно. – Я не собираюсь говорить в таком тоне. – О, как я пожалела, что позволила Андре оставить на мне наручники. Нет, даже не об этом! Я пожалела, что не убежала, когда была возможность. Была ли она?

Андре подскочил с места, поднял меня за плечи, как тряпичную куклу, а затем стащил на пол. Я отбивалась и кричала, но Андре стал вдруг будто глухим. Он достал с журнального стола красный шелковый платок – мой старый знакомый, участник прошлых сражений, – продел его через металлическую перемычку наручников и привязал меня к стойке журнального столика, между столешницей и верхней полкой.

– Отвечай, Даша.

– А то что? – выкрикнула я, чувствуя, как слезы наполняют глаза. – Убьешь меня?

– Убью? – скривился Андре. От этих простых слов он словно окаменел – прекрасная статуя обнаженного мужчины. Затем он спросил меня снова, но совсем другим тоном, с трудом выдавливая слова:

– Где… ты… была?

– Отвяжи меня, тогда поговорим. – Я пыталась ухватиться за края ленты. Узел был несложный, обычный двойной, как если бы он хотел завязать платок на бант, но поторопился и стянул узел до конца. Но, каким бы простым он ни был, развязывать его, сидя на полу в наручниках, было не так просто.

– Ты встречалась с кем-то?

– Так и есть! – расхохоталась я, от злости теряя малейшие остатки инстинкта самосохранения. – Встречалась. С кем я только сегодня не встречалась. Весь Париж обегала. Убегалась, ты сам сказал.

– Даша… – Андре устало провел ладонью по лицу и запустил пальцы в свои чудесные темные волосы. Темный принц, как же ты иногда бесишь! Не нужно спрашивать меня, за какой дверью у Синей Бороды хранится его секрет.

– Отвяжи, – повторила я, и Андре услышал меня. Он подошел, склонился ко мне, протянул руки к платку и уже почти развязал его. Почти. Но в последний момент передумал, лицо его снова ожесточилось, он встал и пошел – целенаправленно и осознанно – на кухню. Я изогнулась, как только могла, таща за собой тяжелый стол, чтобы проследить за ним. Андре больше не смотрел на меня, он, нагнувшись, подобрал с пола свои трусы-шорты в серую клетку и нацепил их на себя. Затем подошел к столу и взял в руки мой телефон вместе с присоединенными к нему наушниками.

– Андре! – практически рявкнула я. Никакой реакции. Я была бессильна. Все меняется, когда наручники из элемента любовной игры превращаются в реальный инструмент подавления если не воли, то возможности участвовать в происходящем. Ставки росли с каждой секундой, я лихорадочно прикидывала, что такого может найтись в моем телефоне, и вдруг услышала, как Андре говорит – спокойным деловым тоном – на французском.

– Добрый день. Офицер? Да, да. Простите, а какой именно это полицейский участок? Не подскажете номер? Да, спасибо большое. Я перезвоню.

– О, господи, – прошептала я, когда вновь воцарилась тишина. Только теперь до меня дошло в полной мере, насколько я глупа. Все это время, когда мы занимались любовью, когда валялись на диване – все это было нужно, чтобы придумать план, просчитать меня, получить надо мной контроль. И – вот она я, безвольный свидетель собственной беспечности.

Андре вернулся в комнату, держа мой телефон в руке. Он подошел ближе и, подтащив стул, сел напротив – примерно в метре от меня. Его глаза смотрели спокойно, но было видно, что под маской спокойствия проступает бешенство.

– Ты звонила в полицию. Этот номер тебе прислала твоя мама. Ты была в полиции, когда я звонил. Ты была прямо там! – Огонь на секунду озарил его разъяренное лицо.

Андре отвернулся, словно не мог больше видеть меня, но затем снова взял себя в руки. Я сидела молча, прижав к груди колени и продолжая распутывать узлы. Мне уже удалось размотать первый, дело оставалось за малым. А потом я подумаю, что делать дальше.

Но он не позволил это сделать.

– Ничего не хочешь мне сказать? – спросил он, наклонившись. Андре восстановил развязанный мной узел, а затем методично завязал поверх еще несколько – целую кучу узлов. Я никак не отреагировала на это, только принялась заново – еще старательнее – работать над узлами. Так мы и сидели, я – на полу, а он на стуле, не зная, как еще заставить меня говорить. А может быть, просто собираясь с силами, чтобы расправиться со мной. Хоть это и пугало, я все же не верила, что он способен на такое. Однако то, что он сделал со мной сейчас, я тоже не могла представить, не так ли?

– Зачем ты ходила в полицию? – спросил он жестко.

– Показать им паспорт. Их интересовала моя виза, – пробормотала я, не поворачиваясь к нему. Мой ответ, кто бы сомневался, взбесил его еще сильнее. Он вскочил, отбросив стул в сторону, и наклонился ко мне, взяв за подбородок. Я собрала всю волю в кулак, стараясь не отводить глаза.

– Врешь, – прошипел он.

– Думаешь? – пожала плечами я. – Что ж, ты ведь узнал номер полицейского участка, отчего бы тебе не сходить туда и не выяснить все самому? Я была у комиссара Трену. Такая у него фамилия. Длинный, как пожарная каланча.

– Я ничего не понимаю, – пробормотал Андре, потом встал, вышел в кухню и вернулся с ножом в руках. Я сжалась в комок и прикусила губу так, что почувствовала во рту металлический привкус крови, и чуть не закричала, когда Андре склонился надо мной. Но он только разрезал ленту, а затем, к моему изумлению, расстегнул наручники и отбросил их в сторону. Я сидела, не шевелясь, не зная, чего ожидать дальше, а Андре отошел к окну. Он стоял неподвижно, но было видно, что он напряжен, как струна. Прикоснись – и она оборвется с резким, высоким звуком. Бдзинь!

– Андре, – пробормотала я, потирая затекшие руки.

– Убирайся, – сказал он тихо.

От этих слов я похолодела. Мне хотелось уйти и никогда не возвращаться к этому странному мужчине, и в то же время я желала остаться тут, вцепившись в журнальный столик, от которого меня только что освободили. Любовь зла.

Я встала и принялась собирать свою разбросанную по полу одежду. Спортивные штаны и белье – на кухне, там же носки и кроссовки. Мой телефон. Документы и остальные вещи были наверху, в спальне – не так уж много, если оставить все, что было куплено уже тут, в Париже. Поднявшись по кованой лестнице наверх, я лихорадочно похватала все, что попалось на глаза – большая часть вещей так и осталась не распакованной в моем потрепанном чемодане. Я достала и пересчитала деньги, оставленные мамой в конверте, – больше половины уже истрачено, мне не хватит даже на билет. Ничего, что-нибудь придумаю.

– Уже уходишь, значит? – Андре возник в дверном проеме так неожиданно и тихо, что я взвизгнула. Чертовы создатели фильмов ужасов, они словно приучили нас, что вслед за таким появлением ничего хорошего ждать не стоит.

– Ты же сам сказал… – я прижала документы и деньги к груди.

– Да, сказал, – произнес Андре, и я невольно удивилась той горечи, с которой он посмотрел на меня. – Как странно и непоследовательно, недавно ты была такой влюбленной и нежной, и вдруг готова так легко со мной расстаться. Но ведь, как я полагаю, мы расстаемся ненадолго, да?

– Ненадолго?

– Затишье перед бурей? Действуешь в соответствии с планом? Удобно, что сегодня я так разошелся, правда? Жизнь сложна и трехмерна, на все можно посмотреть под разными углами, с разных точек зрения. Но зачем же так, Даша? Зачем идти в полицию? Ведь я уже и так все осознал и все понял. К чему ломать комедию? Или тебе необходимо довести дело до конца, да?

– Я не понимаю тебя, Андре. О чем ты говоришь? Что довести до конца? – спросила я, а Андре вдруг схватил меня за руку и резко рванул на себя. Он развернул мою ладонь вверх и провел пальцами по следам от наручника.

– Сколько ты хочешь? – спросил он. Резкие слова почти совпали по времени с его прикосновением – таким нежным – к потемневшей, слегка поврежденной коже. Я вздрогнула, склонив голову на бок.

– Сколько чего?

– Сколько ты хочешь, Даша, в обмен на то, чтобы я не получил обвинения в изнасиловании и жестоком обращении?

– Что? – похолодела я, чувствуя, что все происходящее – чудовищная ошибка. – С чего ты взял, что мне нужны деньги?

– С того, птица, что сегодня утром, во время утренней пробежки, ты забежала – просто по пути – в полицейский участок. Не иначе, чтобы написать заявление. Или чтобы посоветоваться? Как твоя мама решила обставить это? Так удобно – богатый французский врач с причудами, он ведь не станет сопротивляться. Ему не нужны проблемы, верно?

– Андре! – отшатнулась я, чувствуя, как от лица отхлынула кровь.

– И знаешь, ты права. Мне не нужны проблемы. Так что, скажи, сколько, и я отдам тебе деньги. Только не будь слишком жадной, птица, а то это может вернуться тебе бумерангом. Я ведь, знаешь, как только услышал твой голос сегодня утром, сразу заподозрил неладное. И записал твое признание на телефон.

– Признание? – поразилась я.

– Да, в том, что ты находишься тут, в моей квартире, добровольно. И что получила эти синяки тоже добровольно. Я же просто дурак. Скажи, ты с самого начала смотрела на меня как на психа?

– Да! – крикнула я. – С самого начала. Но только до этого момента, Андре. А теперь я, к сожалению, вынуждена признать, что ты не псих. Ты просто сволочь.

И я, сама не зная, что со мной творится, вырвала руку из его ладоней и со всего размаху залепила ему звонкую пощечину. А затем, оставив его стоять в проходе с раскрытым ртом, вылетела на лестницу и побежала вниз.

* * *

Андре бросился за мной. Я пролетела сквозь гостиную, прижимая к груди только мамины деньги и документы. Мне было плевать на все, я хотела исчезнуть, провалиться сквозь землю. Я задыхалась, давясь рвущимися из груди рыданиями, мне не хватало воздуха. Руки дрожали, когда я открывала замок, и паспорт с деньгами упали на пол. Андре подлетел, схватил меня и прижал к стене, но в этот раз я сопротивлялась так яростно, что мне удалось вырваться и даже раскрыть дверь. До паспорта не дотянуться. Все равно! Я бросила все и побежала к лестничной площадке.

– Стой, Даша! – крикнул Андре. – Черт! Остановись! – Но я только бежала, цепляясь руками за перила, чтобы не упасть и не сломать себе ногу. Мне хотелось плеваться и кричать, и я кричала, пиная стены в безутешном отвращении к себе и своей наивности.

Я вылетела на улицу, совершенно забыв, что двор дома Андре закрыт и от высоченных кованых ворот у меня нет ключей, и теперь стояла у решетки, захлебываясь слезами, пока не услышала, как хлопнула дверь подъезда. «Как все глупо, глупо, глупо…» – отчеканивалось в моем сознании вместе со стуком сердца.

– Мадемуазель Даша́?

Удивленный голос окликнул меня с обратной стороны решетки. Я всхлипнула и бросила взгляд на улицу. Ко мне через дорогу шел кто-то смутно знакомый. Я, безусловно, видела его лицо раньше – смуглый мужчина невысокого роста смотрел на меня сквозь не слишком затемненные солнцезащитные очки. Он тоже явно узнал меня, раз обратился по имени.

– Здравствуйте, у вас нет ключа от ворот? – спросила я по-французски, и тут вспомнила, кто это. – Марко, верно?

– Почему вы плачете, Даша? Поссорились с Андре? – спросил он, доставая из кармана связку ключей. Я не была склонна делиться с малознакомым человеком своими проблемами, так что лишь коротко кивнула, надеясь – о, наивная – на то, что ключ отыщется раньше, чем до меня доберется Андре. Но он уже был тут.

– Марко! – с притворной радостью выкрикнул он, подлетая ко мне. Я дернула ворота, бессмысленно надеясь выскользнуть в последний момент, но Андре уже подхватил меня под локоть. Я повернулась, пытаясь выдернуть руку.

– Может, твоя хитрая запись и доказывает мое добровольное согласие на твои извращения, но точно не дает тебе права тащить меня в свою квартиру насильно.

– Ты пойдешь со мной, – прорычал Андре. Марко беспомощно переводил взгляд с меня на него и обратно и забавно изображал вежливую улыбку из серии «у нас тут не происходит ровным счетом ничего плохого». Я и забыла, что Марко не понимает по-русски. Что ж, тем лучше.

– Андре, что происходит? – спросил Марко у брата, когда я принялась вопить и пинаться. – Отпусти девушку.

– Ну уж нет!

– Помогите! – заорала я на весь двор, а Андре зажал мне рот рукой. Марко стоял рядом, вероятно, в полнейшем шоке. Впрочем, я недооценила юмор всей ситуации. Пока я пыталась укусить ладонь, удерживающую меня от очередного вопля, Марко вдруг произнес отчетливо и твердо:

– Андре, ты только осложняешь свое положение. Прошу тебя! Ты должен отпустить девушку.

Как ни странно, слова брата вдруг осадили Андре, и он – о чудо – разжал свою железную хватку, глядя на меня в каком-то слепом отчаянии. Я отступила на пару шагов назад, и мне хватило секунды, чтобы понять смысл сказанного.

– Вы знаете! – воскликнула я. К моему изумлению, Марко не стал ничего отрицать. Он грустно кивнул и развел руками.

– Прошу прощения. Я лишь догадываюсь, что именно вы имеете в виду, но если речь идет о вашем сегодняшнем визите в полицию, то да. Андре прислал мне сообщение буквально полчаса назад.

– Я не понимаю, – окончательно растерялась я.

– Почему бы нам не пройти в квартиру и не поговорить? – предложил Марко самым ровным и спокойным тоном на свете.

– О, только не это. Мало ли каких еще жучков вы понаставили там, чтобы нарушить мое право на личную жизнь! – выпалила я, и Марко нахмурился, что только подтвердило мою догадку. «Умнейшую» идею записать мое признание на телефон наверняка подал этот самый Марко, приятный мужчина с умными серыми глазами. Превентивный удар. Защита через нападение. Наверное, он чертовски хороший адвокат.

– Хорошо, тогда куда? – спросил он.

– Ты просто не имеешь никакого права так вести себя! – выпалил Андре, явно не желая держать себя в руках, сколько бы ему это ни советовал старший брат.

– Я имею все права!

Мы продолжали ругаться, а Марко взывал к нашему благоразумию, забавно переходя от одного к другому.

– Ты ходила в полицию! Что ты хочешь, чтобы я сделал в этой связи? Поблагодарил тебя? Денег дал?

– Да, ходила и что? Плевать мне на твои деньги. Оставь себе их все, и мои в том числе, можешь ими подавиться! Там на полу лежат около трехсот евро, наверное. Купишь себе новые наручники.

– Какого черта?! – взбесился Андре.

– Пожалуйста! Успокойтесь оба! Я не понимаю ни слова из того, что вы тут кричите! – заорал Марко, и этот крик, совершенно неожиданный со стороны этого уравновешенного мужчины, охладил нас обоих. – Пожалуйста, прошу вас говорить по-французски. Я уверен, мы сумеем все уладить, если просто поговорим.

– Да нечего улаживать, – заверила его я.

– Я вижу, что это не так, – покачал головой брат Андре.

Я глянула на свои запястья. Следы от наручников стали еще краснее. Я вздохнула и откинула волосы назад, пропустив их через пальцы. Собравшись немного с мыслями, посмотрела на Марко и сказала по-французски:

– У меня нет никаких претензий. Можете записать – мне ничего не надо от Андре Робена. Я ни на что не в обиде. Он не нанес мне никаких травм, кроме душевных, но с ними я и сама как-нибудь справлюсь. Так что верните мне паспорт и позвольте уйти.

– Ты забрал ее паспорт? – удивленно спросил Марко у белого от ярости Андре. – Ты что, с ума сошел?

– Ничего я не забирал. Она его сама на пол бросила!

– Когда ты пытался меня обратно в квартиру втащить, – пояснила я.

– А ты, конечно, предпочла бы сразу побежать в полицию, – скривился он. Мы явно пошли по второму кругу.

– Стоп! – гаркнул на нас обоих Марко. – Андре, иди в квартиру, принеси ее деньги и документы. Мы будем ждать тебя в кафе на углу. Даша́, прошу вас, пойдемте со мной. Нам совершенно необходимо поговорить, поверьте. Это и в ваших интересах.

– Конечно! – чуть не прыснула я, но сопротивляться больше не было сил. Я чертовски устала, была измотана морально и физически – и совершенно не понимала, какого хрена тут происходит. Андре считает меня шантажисткой. Замечательно! Просто великолепно.

Мы с Марко вышли за ворота, и мне пришлось подавить сиюминутное желание дернуть куда глаза глядят. Ведь я так долго добиралась до этой долгожданной свободы, которая, по большому счету, мне не нужна. И вот я на улицах Парижа, сейчас мне вернут паспорт и деньги. Чудесный денек выдался. Марко так галантно распахнул передо мной дверь, словно мы шли с ним на прием, а не в кафе – выяснять отношения. Он даже подал мне руку, но я прошла мимо, сделав вид, что не заметила этого жеста. Не следует забывать, что Марко – адвокат, который всегда, в любой ситуации будет на стороне Андре. А я – так уж получилось – вдруг оказалась по другую сторону баррикад. Хотя не припомню, чтобы вообще собиралась воевать.

– Прошу вас, – сказал Марко, отодвигая для меня стул. – Что вам заказать?

Я присела на летней веранде нашего углового кафе. Мы тут обедали с Андре пару раз, мне так нравилось это место, хотя, в сущности, оно ничем не отличалось от миллиона других маленьких парижских кафе, где можно получить теплый круассан с маслом, чашечку латте с маленьким бисквитом на блюдечке и несколько чудесных уютных минут полного покоя. Сидеть на узких парижских улочках, прямо на мостовой, выложенной древней брусчаткой, лениво рассматривая лица прохожих, – это было почти медитацией.

– Ничего не надо, спасибо, – ответила я.

– Зачем вы так? Хотите чаю? Кофе? Я, пожалуй, возьму воды. Я слышал, идет гроза.

Марко умело поддерживал беседу «ни о чем», просветив меня, как устали все в Париже от этой жары и что к вечеру обещали настоящую бурю, а это, как ни крути, хорошо и пойдет на пользу сельскому хозяйству. Я слушала его речь вполуха, невольно косясь на улицу, откуда должен был появиться Андре. Он шел в темно-синих плотных брюках и белоснежном поло с темно-синими краями коротких рукавов и таким же темно-синим воротником. Андре смотрелся возмутительно красиво – темные волосы и загорелое лицо словно сияли на белом фоне. В руках он держал конверт – послушный мальчик, сделал все, как велел старший братик. Я фыркнула и отвернулась. Кажется, это не укрылось от внимательного взгляда Марко, и он подавил улыбку. Мне вдруг захотелось и ему залепить оплеуху, чтобы стереть улыбочку с этого интеллигентного лица. Хотя при чем тут Марко? Если бы речь шла о проблемах моего брата, которого у меня, кстати, нет, что бы я сделала? Помогла, конечно. Весь вопрос в том, что у Андре нет никаких проблем со мной.

– Вот твой паспорт, – сказал Андре по-французски, швырнув конверт на столик передо мной. – Деньги тоже там, пересчитай.

– Андре, сядь, пожалуйста, – спокойным тоном вмешался Марко.

Интересно, какими были взаимоотношения между этими двумя в детстве? У них, кажется, не такая уж большая разница в возрасте. Андре нет и тридцати, а Марко сколько? Тридцать пять? Наверное, даже чуть меньше. Серьезный, взрослый, успешный мужчина. Судя по теплому взгляду, брошенному на Андре, Марко – типичный старший братец. Заботливый покровитель, способный вступиться, если кто-то пристает в школе. Но и власть, конечно, тоже чувствуется. Марко говорит – Андре делает.

– Что будете пить? – подскочила официантка в малиновом передничке.

– Чай, пожалуйста. Холодный, – бросил Андре, и официантка исчезла, оставив воду для Марко. Наступил неловкий момент: мы сидели молча, глядя куда угодно, только не друг на друга. Я думала о том, что вообще здесь забыла. Документы вернули, и я могла уйти.

– Может быть, я все же закажу вам что-то? Хотя бы воды? – спросил Марко.

– Она пьет латте. С корицей, – сказал Андре, и бросил на меня такой взгляд, словно я вероломная предательница, которую только что застукали за продажей секретов родины.

– Отлично, – кивнул Марко и жестом подозвал официантку.

Когда с заказами было покончено, я повернулась к Андре скопировав его взгляд с максимальной точностью. – Итак, что мы тут делаем? Я уже сказала, что никаких претензий не имею.

– А я имею, – агрессивно заявил Андре.

– Андре! – воскликнул Марко. – Даша, простите моего брата за совершенно недопустимое поведение. Я должен дать вам объяснение.

– Вы мне ничего не должны.

– Перестаньте. Это я сказал Андре, что ему нужно обезопасить себя записью ваших слов. Получается, я отвечаю за все, что сейчас происходит. Утром Андре пригласил меня на обед.

– Ах, вот с кем мы должны были обедать! – воскликнула я с неприкрытым сарказмом. – Можно считать, мы не слишком-то отошли от плана.

– Потом Андре перезвонил и сказал, что с вами, Даша́, творится что-то странное. Он сказал, что у вас такой голос… словно вас застигли врасплох.

– В каком-то смысле так и было, – кивнула я, вытягивая ноги и откидываясь на стуле. – Я же была в полиции.

– Вы не отрицаете, что ходили туда? – изумленно спросил Марко.

– Я же говорил тебе! – воскликнул Андре.

– Не отрицаю, – пожала плечами я. – Да, была в полиции. И не могла говорить, потому что оказалась там именно по поводу вашего брата.

– Но тогда… я не понимаю… – нахмурился Марко. – Вы говорите, что не имеете претензий, но утром, значит, у вас они были.

– Они у меня и сейчас есть!

– Что? – скривился Андре.

– Вы же сказали, что нет. Вы знаете, что я имею право свидетельствовать, я присутствовал при этом.

– О да, вы присутствовали, – кивнула я. – Вы ведь адвокат, так?

– Да, – ответил он, несколько удивленный как моим ответом, так и тоном.

– И все, что я скажу, останется между нами?

– Это не совсем так, – поправил он меня. – Я же не ваш адвокат, Даша́.

– Меня зовут Даша, ударение на первый слог, – выпалила я, но тут же пожалела. Это прозвучало глупо и к тому же невежливо. – Извините.

– Ничего, Да́ша, – поправился Марко.

– Я просто хочу понять, Марко, с чего вы взяли, что я собираюсь шантажировать Андре и требовать с него денег?

– Как вам сказать, – задумчиво протянул Марко. – Видите ли, жизненный стиль и предпочтения моего брата…

– Потому что подобное уже случалось со мной, и Марко был вынужден разгребать все это, – сказал вдруг Андре, повернувшись ко мне. – Вполне логично, когда дело касается меня. Я же ненормальный, и ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

– Вот оно что, – пробормотала я, и многое встало на свои места. Значит, у Андре была девушка, которая вытягивала из него деньги. Час от часу не легче.

– Ты не ненормальный, – возразил Марко, строго посмотрев на Андре. – Сексуальные предпочтения – это личное дело каждого, пока речь идет о чем-то, что нравится обоим.

– И добровольное, конечно, – хмыкнул Андре, со злостью откручивая крышечку бутылки с холодным чаем.

– Так вот, как адвокату Андре, я хочу сказать вам кое-что. Я ходила в полицию вовсе не за тем, чтобы заявить об изнасиловании или о чем-то еще, связанном, как вы говорите, с нашими сексуальными предпочтениями, – отчеканила я достаточно громко, чтобы это могли услышать и Марко, и Андре, и даже несколько человек за соседними столиками. Пойдут, как свидетели, если что. – Я могу дать письменные показания или еще какие, если вам надо.

Мои слова произвели замечательный эффект. Андре подавился своим холодным чаем, пара человек на террасе посмотрели на нас с явным интересом, а Марко застыл с бутылкой минералки в руке.

– Но, Даша, тогда зачем вы туда ходили? – спросил он очень тихо.

– По поводу исчезновения моего парня, Сергея Варламова, – сказала я, намеренно опустив слово «бывшего». Андре прикусил губу, склонил голову и посмотрел на меня по-другому. Еще злее.

– Значит, снова твой Сережа? Какие-нибудь новости? Решила вернуться к нему?

– Я бы и рада, да только вот он пропал, как ты знаешь.

– Пожалуйста, только не стоит снова рассказывать мне сказки, которые придумывает твоя мама.

– Хорошо, – кивнула я. – Не буду. Вместо этого лучше расскажи мне о драке, которую ты от меня скрыл. О той самой, в которой ты повредил руку и после которой Сережа пропал.

– Что? Откуда ты…. И вообще, какого черта? Не было никакой драки, – возмутился Андре.

– Не было? Странно, а на видео, которое мне показал комиссар Трену, она есть, – пожала я плечами.

– Андре, о чем речь? Я не понимаю, о какой драке мы тут говорим? – спросил Марко изменившимся тоном. – Как же так, ты ничего не говорил мне об этом!

– Сюрприз! – улыбнулась я. – Мне он тоже ничего не сказал! А ведь это касается меня напрямую.

– Андре, это очень серьезно, ты слышишь? – пробормотал Марко.

– Глупости. Ничего серьезного, – помотал головой Андре, хмурясь. – Так ты не писала на меня заявления?

– Я уже сказала, – ответила я, бледнея. Все это было выше моих сил. – Можешь быть спокоен на этот счет. А вот по поводу Сережи ты бы лучше побеспокоился. Впрочем, смотри сам, это уже не моя проблема.

Я встала из-за стола и, зажав в руке конверт, пошла прочь по выложенной брусчаткой улице. Моя жизнь была разбита, все, что было до моей поездки в Париж, казалось сном, а будущего я не видела. Словно чудовищное землетрясение разломило мой континент, сорвало его с привычного места, и я теперь не знала координат. Мне придется собирать себя заново, но я знала, что справлюсь. Надеюсь, что справлюсь.

– Андре, нет, не надо! – услышала я крик Марко за спиной, но не стала оборачиваться, просто шла и шла вперед.

– Отвали, Марко, – крикнул Андре, а затем что-то громыхнуло. Наверное, стул. Через несколько секунд Андре нагнал меня, и его рука вцепилась в мое плечо. Он остановил меня, наверное, уже в сотый раз за день.

– Отвали, Андре, – сказала я, в точности повторив его интонацию.

* * *

Гроза началась раньше, чем обещал Марко, задолго до наступления вечера. Она принесла с собой темноту, налетев так быстро, что никто не успел сориентироваться. Ветер поднимал со столиков кафе салфетки, пластиковые стаканчики и надорванные бумажные пакетики с разовыми порциями соли и сахара. Я упрямо шла по незнакомым улицам, не желая останавливаться и слушать Андре, а он шел за мной, не собираясь оставлять в покое. Мы шли так уже довольно долго, и ни дождь, ни ветер не могли остановить нас.

Перепуганные официанты складывали зонтики, убирали скатерти и меню с улиц, кто-то затаскивал внутрь обитые тканью стулья. Париж суетился, бежал в метро, впихивался в автобусы в надежде успеть до начала дождя, а я хотела, чтобы вода полила стеной, остановила Андре, моего молчаливого преследователя, разорвала связь, которой я теперь тяготилась.

Тяжелые, холодные капли, принесенные северным ветром, упали мне на лицо. Редко когда погода меняется настолько быстро за такое короткое время. Париж накрыло ненастье, но я продолжала идти из последних сил, не обращая внимания на холодный ветер, не зная, что еще могу предпринять.

– Ты простудишься! – крикнул Андре, но я только припустила пуще прежнего, подставляя лицо льющейся с неба воде.

Я не видела его, но знала, что он за спиной, отстает лишь на несколько шагов, идя следом. Когда Андре снова попытался остановить меня, я принялась кричать и вырываться, и чем сильнее я злилась, тем яростнее становился дождь. И тут я обнаружила, что стою посреди бушующей стихии на какой-то старинной площади и что кроме меня и Андре здесь больше никого нет. Мы стояли и смотрели друг на друга, разделенные не более чем тремя шагами.

Вдруг ударила молния.

– Ты свихнулась? Зачем бежать через весь город? – воскликнул Андре, пытаясь перекричать ливень.

– Чтобы удрать от тебя, милый, – крикнула я в ответ. Голос почти полностью тонул в грохоте стихии, обрушившейся на нас с небес. Одежда на нем промокла и липла к телу, волосы спутались, мокрая челка упала на лоб.

– Мне так жаль! – воскликнул он. – Я не должен был слушать его.

– Кого, внутренний голос? Он так ошибался? – истерично рассмеялась я.

– Неважно. Я не собираюсь ни на кого сваливать то, что сам натворил. – Андре покачал головой и подошел ко мне почти вплотную.

Я была такой уставшей и измотанной, что снова убегать у меня просто не было сил. Кроме того, я вопреки всему была уверена, что Андре больше не причинит мне вреда.

– Прошу тебя… это просто глупо, стоять здесь и мокнуть. Тебе нужно переодеться. Птица, я прошу тебя…

– Не называй меня так! – Это слово ударило меня будто током. – Никогда, слышишь? Я говорю тебе, уходи, Андре! Повернись и уйди прочь, оставь меня. Запомни меня такой и уйди, вернись в свою жизнь, к своим привычкам и желаниям. Я не хочу больше ничего о тебе знать.

– Я не могу, – покачал он головой. – Я не хочу возвращаться туда, где не будет тебя.

– Ты говоришь как персонаж из дешевой мыльной оперы! Это просто смешно. Не ты ли сказал мне, чтобы я убиралась?

– Я все равно не дал бы тебе уйти. Я остановил бы тебя, Даша. Ты не понимаешь. У меня ведь никогда никого не было, кроме тебя.

– Ты что, хочешь мне сказать, что я лишила тебя девственности? – Я, против воли, улыбнулась, и на лице Андре тоже мелькнула лукавая улыбка, которая так дьявольски шла ему.

– Этого я не говорил. Но у меня никогда не было того, что происходит у нас с тобой. – Он отвернулся, посмотрев сквозь пелену дождя на бушующее, темно-серое небо, словно решаясь сказать что-то, о чем я не имею ни малейшего понятия. – У меня никогда не было девушки, пти… Даша. Это правда. Я не говорил тебе, но ведь я и подумать не мог, что у нас все зайдет так далеко. Просто я не из тех, кто мечтает о буржуазном счастье, гриле по выходным и разговорах за завтраком…. Я сделан из другого теста, и вместо отношений в моей жизни были только проблемы. Я грешен в этом, я виноват перед тобой в том, что ждал их с самой первой минуты, когда ты вошла в мой кабинет. Ты, наверное, не помнишь, вы разговаривали тогда с матерью, думая, что никто не поймет вашей русской речи. Я слышал, как ты пыталась отговорить ее от операции, зная, что это совершенно бесполезно. Но никому еще не удавалось отговорить актрису, даже если операция грозит риском для жизни. Ты не представляешь, на что способны пойти люди ради внешней красоты. А ты… у тебя нет таких навязчивых потребностей. Ты смотришь гораздо глубже, и временами кажется, что ты способна заглянуть мне прямо в сердце.

– Ты уверен, что оно у тебя есть? – спросила я, ощущая, как вместе со струйками дождя по моему лицу стекают слезы. Что мне делать? Что делать с этим прекрасным мужчиной, которому я не могу больше верить и которого так люблю?

– Я не знаю. До знакомства с тобой думал, что нет. Со мной всегда было что-то не так, Даша. Никто не говорил мне, но я знал это и сам.

– Что ты имеешь в виду? – пробормотала я, нахмурившись. – Что с тобой не так?

– А разве ты не видишь сама? – Андре провел пальцами по моему запястью, и я невольно отступила назад.

Я не могла ему помочь, потому что и сама не понимала, что происходит. Я не желала оставаться и не хотела уходить. Меня начала бить дрожь. Дождь затих, и холод от промокшей насквозь одежды стал куда заметнее.

– Скажи, что это была за девушка, с которой Марко потом, как ты говоришь, разбирался? – спросила я. – Вы откупились от нее?

Андре бессильно развел руками.

– Откупились… Звучит странно, так, словно я действительно был виноват. Да, та девушка получила деньги, она достигла своей цели. Но может быть, я расскажу тебе об этом позже?

– Нет, сейчас, – упрямо помотала я головой.

– Ты уже почти сбежала от меня, я не могу так рисковать.

– Я не собираюсь оставаться с тобой после того, что случилось. Я просто не могу. Но я хочу понять, почему ты так поступил со мной?

Взгляд Андре потемнел, и он отвернулся, пытаясь скрыть от меня свои чувства.

– Нет ни одного шанса, что ты останешься со мной?

– Нет, – сказала я, и его глаза наполнились печалью.

– Да, моя дорогая птица, старые призраки выползают из своих грязных убежищ, чтобы разрушить мою жизнь. Ее звали Мишель, – сказал он тихо.

Тем временем площадь потихоньку стала заполняться людьми. По ручьям и лужам проносились равнодушные к непогоде машины, захлопали двери магазинов.

– И что же случилось? – снова спросила я.

– Мы познакомились на одной семейной вечеринке. Знаешь, я ведь почти уже не помню ее лица, хотя сам над ним работал.

– Она была твоей клиенткой, – догадалась я, и Андре неодобрительно покачал головой. – Да, была, но разве это имеет какое-то значение? Ей казалось, что у нее слишком курносый нос и неправильная форма верхней губы. Не знаю, для чего люди так стремятся к правильным чертам. Каждый человек прекрасен своей уникальностью. Знаешь, ни одной пантере не придет в голову, что ей нужно завивать усы.

– Странное отношение для человека, выбравшего своей профессией создавать силиконовые губы.

– Вообще-то я не в этом видел свое предназначение, – пробормотал Андре, морщась, как от пощечины. – Так или иначе, Даша, рассказывать-то нечего. Мишель хотела стать красивее, но потом выяснилось, что на самом деле она планировала стать богаче. Это было отвратительно. В результате я оказался гвоздем программы, частью циркового выступления уродцев. Она билась в рыданиях, когда это было нужно по ее сценарию, и быстро успокаивалась, когда не было зрителей. Актрисы могут быть очень убедительными. Многие ей поверили. Полиция, например.

– Ты хочешь сказать, что всё это было ложью? – спросила я, не в силах сдержать скепсис.

– Не все, – так же ядовито сказал Андре. – Часть ее слов, безусловно, соответствовала истине. Тогда многие смотрели на меня таким вот взглядом, как ты сейчас. Только Марко встал на мою сторону. Но он-то мой брат, ничего удивительного.

Я стояла и думала о том, что не могу ему полностью верить. Мне казалось, что правда и ложь смешались в темной глубине сознания Андре, как соленые воды океана смешиваются с впадающей в него горной рекой. Его темно-медовые глаза – лишь поверхность, и глубже не заглянуть…

– Что случилось с Сережей? – спросила я тихо.

– Ты замерзла, я же вижу, – сказал он – Пойдем, тебе необходимо согреться. Я ничего не могу поделать с тем, что случилось, но не допустить, чтобы ты всерьез заболела, – это ведь в моей власти.

– Почему ты не хочешь рассказать мне, что произошло между вами?

– Поедем, и я расскажу тебе все. Ты же воспаление легких подхватишь, Даша! – возмущенно воскликнул он. – Постой… ты боишься, да? Боишься идти со мной? Господи, как же я сразу не понял?!

Андре отошел от меня, пытаясь взять себя в руки. Потом огляделся по сторонам, скользнув взглядом по домам, по маленьким магазинчикам на площади, и тут увидел вывеску какого-то частного отеля, занимавшего целый подъезд небольшого четырехэтажного дома.

– Пойдем туда, – сказал он. – Что я могу сделать тебе тут, в гостинице в центре города? Пойдем, тебе нужно выпить горячего чая и переодеться. Тебя бьет как в лихорадке, ты что, не замечаешь? Даша, пожалуйста. Даю слово, что не стану удерживать тебя, пришлю твои вещи и даже помогу с билетом.

– Хорошо, – кивнула я наконец, чувствуя, как деревенеют от холода пальцы. Я ужасно устала, все, чего мне хотелось, – это лечь и закрыть глаза.

Андре снял номер на имя месье и мадам Немуа – незачем нарушать старые традиции. Портье в отеле сообщил, что, кроме люкса с выходом на крышу, других номеров не осталось – ничего не поделаешь, высокий сезон. Он явно не рассчитывал на то, что мы его снимем, но Андре не моргнув глазом подписал бумаги и бросил на стойку кредитную карту. Когда мы, наконец, зашли внутрь, я поняла, как вовремя это было сделано. У меня от усталости кружилась голова.

* * *

В затхлом номере было сумрачно, пахло застиранными простынями и ароматизатором воздуха. Андре распахнул высокие стеклянные двери, ведущие на крышу, и в комнату ворвалась свежесть. Номер был дорогим, с небольшой террасы открывался вид на всю площадь, но мебель, покрывала, кресла – все было старым, выцветшим, почти антикварным. В центре Парижа деньги брали за место, за вид из окна. И то, и другое было восхитительным, но я оказалась слишком измотанной, чтобы оценить это по достоинству.

– Идем, – шепнул Андре, подавая мне руку. Я сидела в кресле, не в силах подняться, но Андре уже включил воду в ванной комнате. Деловой, сосредоточенный, он вдруг снова стал тем Андре, от которого я не могла отвести глаз, но это ровно ничего не меняло. В грязь можно упасть, ею можно испачкать. Результат один и тот же.

– Выйди, Андре, – попросила я, когда мы зашли в ванную. Он посмотрел на меня с болью, но все же кивнул и, сжав губы, вышел прочь.

Я разделась быстро, просто бросив все на пол. Мокрая одежда была тяжелой и липкой. Как глупо вот так вымокнуть под дождем, от которого можно было легко спастись, всего лишь забежав под арку. А ведь Андре тоже промок насквозь.

Я забралась в горячую ванну и закрыла лицо руками. В первый момент ощущение было болезненным – слишком горячая вода против холодного, оцепеневшего тела. Потом я глубоко вдохнула и попыталась расслабиться. Пенная вода приятно щекотала руки, я смывала и смывала с себя все, что накопилось за день. Через какое-то время мои щеки порозовели, словно я целый день каталась на санках по снежным горкам. Я намылила волосы жидким мылом, оно пахло можжевельником. У Шурочки, маминой подруги, на даче много можжевельника. Зимой деревья так красиво зеленели, высовывая свои переплетенные кружевные ветки из-под снега. Интересно, как часто тут, в Париже, бывает снег?

Завтра я улечу из Парижа навсегда.

Эта мысль оказалась мучительной, но в то же время и освобождающей. Я нырнула под воду, зажмурив глаза, и замерла, насколько позволило дыхание. Все это должно было закончиться еще в прошлый раз, в аэропорту. Не стоило верить в сказку, но ведь я и не верила. Я просто хотела остаться с мужчиной, который сводил меня с ума. Все, что произошло потом, было лишь следствием.

– Даша, ты там в порядке? – услышала я за дверью обеспокоенный голос Андре. Кажется, он спрашивал уже не в первый раз, пока я была под водой.

– Нет, не в порядке, – ответила я, имея в виду ситуацию в целом, но не учла того, как Андре истолкует мои слова. Он влетел в ванную раньше, чем я успела пояснить. На нем не было рубашки, должно быть, он снял ее, чтобы просушить. Андре склонился надо мной и приложил руку к моему лбу.

– У тебя, кажется, жар, – пробормотал он, но я оттолкнула его руку, выдав при этом столб пенных брызг.

– Я же просила тебя не входить! – разозлилась я, сама не понимая из-за чего. – Никакого жара у меня нет.

– Я подумал, что тебе плохо.

– Конечно, плохо – почти закричала я, выскакивая из ванной. Я схватила с вешалки большой махровый халат и замоталась в него. Кажется, мое заявление о том, что у меня нет жара, было несколько преждевременным. Стоило мне вылезти из горячей воды, как я почувствовала ужасный холод. – Как я могу быть в порядке после того, что произошло? Ты хоть представляешь, как я себя чувствую? Ты не просто попросил меня подписать какую-то дурацкую бумагу, что я не имею претензий, – ты связал меня, записал мои слова на телефон, сделал так, чтобы я почувствовала себя беспомощной, пылью, которую можно смахнуть ладонью. Думаешь, если бы ты просто попросил, я отказалась бы?

– Я хотел… – вздохнул Андре.

– Что же помешало тебе?

– Марко сказал, что поздно.

– Поздно? – нахмурилась я. – Почему поздно?

– Потому что ты уже была в полиции, – растерянно пробормотал Андре. – Он сказал… о, Даша, я так разозлился. Я просто сам себя не помнил от злости. Когда я набрал номер на твоем телефоне и услышал полицейского, во мне все так и закипело. Все выжгло, словно я выпил расплавленного олова. Я не прошу тебя простить меня, но попытайся хотя бы понять. Ты лежала у меня на коленях и смеялась, говорила, что тебе нравятся наручники. Марко написал, что это будет неопровержимой уликой. Что ты сможешь сказать…

– Я понимаю, что я могла сказать, – выкрикнула я. – Черт! Не надо говорить о том, что мне и так известно. Если бы ты не скрыл от меня драку с Сережей, я бы не оказалась в полиции. Так что не стоит строить из себя оскорбленную невинность.

– У тебя один Сережа на уме! Я не знаю, что случилось с ним. Я только хотел, чтобы ты была моей.

Андре отошел к открытой террасе. Его волосы были еще чуть влажными, они лежали в беспорядке, и это так шло ему. Как можно быть таким красивым и одновременно таким опасным? Я забралась в кресло и, подобрав ноги, обняла руками колени. Нельзя, нельзя было идти сюда с ним. Я слишком слаба, я слишком… люблю его, чтобы безнаказанно оставаться с ним наедине.

– Почему ты не хочешь рассказать мне, что случилось?

– Да потому что нечего рассказывать, понимаешь? Укравшему монетку уже не поверят, если он скажет, что не грабил банк. Я не знаю, что это за видеозапись, которую тебе показали. Да, в то утро я поехал на работу после того, как отправил тебя к маме. Как я был счастлив, не передать словами. Я подъехал к клинике, а там он – твой Сережа. Он был безобразно пьян. Ждал меня.

– Его можно понять, после того, что ты устроил на обеде у твоей мамы, – бросила я с обидой.

– Да, его можно понять, я никогда и не утверждал обратное. Но я ненавидел его за то, что он обладал тобой. Два года, Даша. Он просто не имел права быть с тобой. Ты не для него. Впрочем, я понимаю, как, должно быть, это звучит, но я совершенно теряю голову, когда ты рядом. В то утро я был один, и к тому же счастлив, поэтому, когда увидел твоего Сережу, просто хотел пройти мимо. Он не дал мне, потому как слишком долго ждал. Всю ночь, наверное, готовился к тому, чтобы устроить мне Армагеддон, поэтому набросился на меня почти сразу, хотя и с трудом стоял на ногах. На мой взгляд, довольно глупо напиваться в стельку, если собираешься драться.

– Думаешь, ему стоило бы все хладнокровно просчитать?

– Я говорю это только затем, чтобы ты поняла, в каком он был состоянии. Его штормило, как на палубе корабля в качку. Я попытался уйти, но он навалился на меня и принялся колотить. Между прочим, Сережа оказался довольно сильным, особенно для пьяного человека. Я никак не мог его с себя стряхнуть, а драться с ним всерьез не собирался.

– Не собирался? – удивилась я. Андре обернулся и долго сверлил меня задумчивым взглядом.

– Я не знаю, что именно ты видела в полиции, но если это действительно запись нашей драки в то утро, то ты должна была заметить, что это Сережа бил меня, а не я его. И бил методично, знаешь ли, как какую-то боксерскую грушу. Я же просто хотел стряхнуть его с себя.

– Сережа занимался борьбой, – пробормотала я. – С детства.

– Ну, тогда понятно, – кивнул Андре. – Честно говоря, я не собирался бить его. Просто в какой-то момент он принялся говорить вещи, которые нельзя простить даже пьяному.

– Что он говорил?

– Я не собираюсь их повторять. Неважно. Я взбесился, залепил ему в челюсть и ушел. Он что-то кричал, конечно, но догонять меня не стал. Я уехал домой, чтобы переодеться – у меня вся рубашка была в крови. В его крови, у него были разбиты все руки. Но они, между прочим, были разбиты еще до того, как я подъехал к клинике. Наверное, он колотил стену от злости.

– Это все?

– Все. А что, на твоем видео другая концовка, моя дорогая?

На том видео запись обрывается чуть раньше. Но это явно не конец истории. Иначе Сережа объявился бы в нашем номере, наверняка устроив разборку, а потом улетел бы домой.

– Куда же он мог деться? – спросила я.

– Понятия не имею, – пожал плечами Андре.

– Моя мама видела его в клинике.

– Знаю. И чем больше я думаю об этом, тем яснее становится, что придумать это она не могла. Но больше я его не видел, Даша, и ничего не скрываю. Наша драка, если уж ты хочешь именовать ее именно так, продлилась не больше пяти минут. Когда я уходил, твой Сережа сидел на мостовой и выкрикивал мне вслед ругательства. Если нужно, я могу все это рассказать полиции, но помочь найти его не могу. Понятия не имею, как он попал к нам в клинику вечером. Я не видел его после. И тем более не убивал, не расчленял и не закапывал в больничном саду… или что там тебе еще пришло в голову…

Разозлившись, Андре буквально плевался словами, он был в бешенстве. Это было хорошо. Этому можно поверить – невероятная роскошь.

– Никакой моей фантазии не хватит представить, на что ты способен, Андре, – ответила я.

Он бросил на меня огненный взгляд.

– Конечно, я же – монстр, да? Синяя борода! Я пожираю девушек на обед, а их парней на ужин.

– Ты мог бы рассказать это сразу.

– Да? И что изменилось бы? – Он подскочил ко мне и, ухватив за плечи, заставил подняться с кресла. – Разве это заставило бы тебя поверить мне?

– Знаешь, ты тоже не слишком-то доверчив. Отпусти меня, – процедила я, пытаясь вырваться.

– Не могу. Я не могу отпустить тебя. Я, видишь ли, люблю тебя, птица.

– Я все равно уеду.

– Думаешь, я не понял этого? – сощурился Андре, словно пытаясь прожечь во мне дыру взглядом. Мы стояли – два врага в одном гостиничном номере, два незнакомца с кинжалами за пазухой. Я тяжело дышала, он тоже – чуть приоткрыв свои красивые, сложно изогнутые губы. Такой удивительно притягательный рот.

«Какого черта? – вдруг подумала я и, подавшись вперед, прижалась губами к его губам. – Разве не потому согласилась я прийти сюда, в этот номер? О, будь честна хотя бы с собой, Даша!»

Ты хотела именно этого.

Взгляд Андре потемнел, он отодвинулся на секунду, изучая меня, как какое-то неизвестное ему растение – ядовитое и опасное, не иначе. Затем неожиданно резко бросил меня на кровать и навалился сверху. Это не было любовью, это было войной, и я захлебывалась от желания броситься в бой. Андре выкручивал мне руки, а я извивалась, пытаясь сбросить его с себя, и укусила за руку. Он взвыл от боли, но затем расхохотался.

– После сегодняшней ночи ты вполне сможешь заявить на меня в полицию, – прорычал он, разводя коленями мои ноги в стороны. Потом, схватив рукой мои запястья, поднял их вверх и с силой прижал к кровати. – У тебя будут все поводы.

– У тебя тоже, – прошипела я, пытаясь пнуть его посильнее. Андре с наслаждением смотрел на то, как я извиваюсь под его сильным телом, пытаясь нанести ему урон.

– Злая кошка, – усмехнулся Андре, просовывая свободную руку мне между ног. – Моя злая возбужденная кошка.

Андре резко просунул пальцы мне внутрь, и я чуть не задохнулась от восторга. Никогда еще я не испытывала таких чувств – взрывная смесь желания и ярости. Такими, должно быть, бывают вулканы, полные живой, смертельно опасной силы. Он расстегнул брюки, освободив рвущийся в бой член. Я колотила Андре ногами, потом, вырвав одну руку, принялась царапаться и толкать его в грудь. Но он только смеялся, прорываясь внутрь моего тела, и, наконец, пронзил меня своим твердым, как камень, членом. Внезапно отпустив вторую мою руку и упершись ладонями в кровать, он предоставил мне полную свободу наносить ему любые увечья. Андре ритмично и глубоко вбивался в меня, не сводя горящих глаз с моего лица. Я попыталась выскользнуть из-под него, подавшись всем телом вверх, к изголовью кровати, но он с рычанием вернул меня обратно, дернув за бедра вниз.

– Твое беспокойное тело – оно мое, и мне плевать, если ты думаешь иначе, – прошептал он, нагнувшись, чтобы поцеловать меня. Я сжала губы так, что Андре пришлось потрудиться, чтобы заставить меня раскрыть их навстречу своему языку. Он пробирался вперед медленно и настойчиво, проводя языком по моим губам, целуя в шею и прикусывая мочку уха. – Ответь же мне!

– Полностью согласна, – сказала я. Такое Андре никак не ожидал услышать и в какой-то момент ослабил хватку, а я, воспользовавшись его растерянностью, тут же выбралась из-под него и спрыгнула с постели. Андре бросился за мной. Я взвизгнула и расхохоталась, когда он схватил меня и безжалостно вернул обратно. Затащив на кровать, он сильно шлепнул меня ладонью по заднице, так что я вскрикнула.

– Не смей убегать от меня, пока я не закончил тебя трахать, – строго сказал он и, опершись спиной, развалился на кровати, слегка согнув ноги в коленях. – А теперь иди сюда. – И он потянул меня за руку.

На этот раз я не стала сопротивляться и уселась на него сверху, как если бы садилась в седло, вместо которого был его огромный, стоящий упрямым солдатом кол. Я вскрикнула, когда его член на полную длину вошел в мое раскрытое тело.

– Обними меня ногами и руками, – приказал Андре, притягивая к себе. – Крепче, чтобы ты и я стали одним целым.

Он сжал меня так сильно, что стало трудно дышать и, уткнувшись лицом мне в грудь, застонал, медленно и ритмично двигая бедрами, потом крепко схватил меня за ягодицы и принялся насаживать на свой член еще сильнее. Ощущение наполненности стало предельно острым, во мне, наверное, не осталось больше никакого пространства, чтобы принять в себя еще хоть миллиметр, но Андре требовал большего. Я выгнулась навстречу, и он, обхватив мой сосок, сильно сжал его губами. Я вскрикнула от неожиданности и горячего наслаждения, охватившего тело, а он принялся нежно обводить круги, теребя губами затвердевший до болезненности сосок. С каждым новым движением языка сладкие волны расходились по всему моему телу, как круги по воде, и мы позабыли все, двигаясь размеренно, не спеша, не думая ни о чем, кроме того, как глубоко и полно член погружается в меня и с какой готовностью отдана я в его владение.

– Ты видишь, это неизбежно… – пробормотал Андре, когда моя способность мыслить ясно была уже почти утрачена. Он шептал, продолжая прикасаться губами то к одной моей груди, то к другой. – Я не могу без тебя жить, я в твоей власти. Мне нужно твое тело, мне нужна ты вся. Без этого моя жизнь теряет смысл.

Я с трудом удерживалась от падения, обнимая Андре за широкую спину, обхватив его ногами. Он же спокойно контролировал движения наших тел, сильный, способный поднять и удержать нас обоих – во всех смыслах. Мы двигались, как единое целое. Между ног пылал наполняющий меня жар, но я невольно стремилась раздвинуть их еще шире, отдаваясь восхитительным движениям, глубокому, плотному контакту.

– Да, да, – кивала я, вдыхая запах его волос.

– Да, да, – нежно передразнил меня Андре. – Я сейчас кончу, моя дорогая птица. Ты готова?

– Конечно, – судорожно вздохнула я. Тогда Андре сжал мою попу еще сильнее, движения его стали яростными, а удары члена намного сильнее. Несколько толчков были почти непереносимыми, но мое тело уже отказалось подчиняться законам природы, оно взлетело и парило над постелью. Я ощутила, как мощная чувственная волна берет начало в глубине моего истерзанного любовью влагалища, и распространяется, как сияние, дальше и шире. Мой клитор дрожал, мышцы сжимались и разжимались, сладко обхватывая бьющий в меня спермой член, и я, кажется, кричала – громко, не стесняясь ни наготы, ни нашего бесстыдства.

– Моя девочка, моя прелестная девочка, – прошептал Андре, отпуская меня и нежно укладывая на кровать. Я еще не пришла в себя, и он любовался моей усталостью, разведенными в стороны ногами, торчащей вперед грудью, разбросанными в стороны руками. Я была перед ним вся, как есть. – Ну вот, теперь я твой.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, с трудом разлепляя веки и чувствуя усталость, блаженную и мягкую, как перина подо мной.

– Вот, посмотри, Даша.

Андре встал с постели, подошел к столу и оглянулся, удостоверившись, что я наблюдаю за ним, потом взял в руки свой телефон и демонстративно опустил его в стоявший на столе кувшин с водой.

– Что ты делаешь? Зачем? – приподнялась я с постели, растерянно хлопая глазами.

– А ты не понимаешь? – удивился он. – Это телефон с твоим признанием. Теперь его нет. Так что если захочешь уничтожить меня, сможешь сделать это за секунду. Хоть сейчас – на твоем теле полно следов моего варварского обращения, а внутри – моя сперма.

– Я не понимаю, – замотала головой я. – Зачем ты это сделал?

– Затем, что люблю тебя, я же сказал. Но я псих, поэтому и дальше собираюсь связывать тебя, засовывать тебе в рот член так, что ты не сможешь сопротивляться, я буду делать тебе больно, раздвигать твои ножки, играть с тобой, с твоим прелестным телом, с чудесной задницей. Буду доводить тебя до оргазмов – миллиона оргазмов, столько, сколько способно испытать твое тело. Я буду заставлять тебя делать любые вещи, которые придут в мою голову, унижать, ставить на колени – о, и не раз – если ты позволишь мне все это, по доброй воле и своему желанию, которое я, уж поверь, буду распалять всеми доступными мне средствами. Но если ты посчитаешь нужным разрушить мою жизнь, сможешь сделать это в любой момент. Я не собираюсь защищаться от тебя. Только любить всеми возможными способами. Быть с тобой, пока ты позволишь мне это. Так что прошу – не уезжай. Не оставляй меня. Выйди за меня замуж, Даша. Будь моей в полном смысле этого слова. Потому что я уже твой.

– Ты это серьезно? – вытаращилась я на него.

Андре подошел и присел на край кровати.

– Я говорю совершенно серьезно.

– Нет, ты с ума сошел, – уселась я в позу лотоса, не сводя глаз с этого мужчины, которого так и не сумела понять. Он любит меня? Хочет, чтобы мы поженились? Разве такое вообще возможно?

– Да я никогда и не был нормальным, – пожал плечами он. – Так что ты скажешь? У меня есть надежда?

– Я… я не знаю, что сказать… – пробормотала я, продолжая смотреть на Андре в полном ступоре.

– Скажи мне да, – улыбнулся он беззащитно.

– Нет, – покачала головой я, и Андре побледнел, как смерть.

– Значит, нет?

– Я не готова принять предложение руки, сделанное у порога полицейского участка.

– Ты считаешь, я сделал это только из страха? Я же все вижу, Даша. Но ты ошибаешься. Я хотел сделать тебе предложение и раньше, я думал об этом еще в том ресторанчике…

– Когда ты всем и каждому сообщал, что я – твоя девушка? – усмехнулась я.

Андре кивнул.

– Я хотел бы сообщить всем, что ты – моя жена.

– Подожди… – прошептала я. – Не говори так, это пугает меня. Это все так странно и поспешно, разве ты сам не видишь? Я не могу выйти за тебя замуж, это какая-то ерунда.

– Но почему? Неужели я тебе безразличен? – еле слышно спросил Андре.

– Я не могу выйти за тебя замуж, нет. Это исключено.

– Значит, исключено? – нахмурился Андре. Я спрыгнула с кровати и, подойдя к нему, опустилась на ковер у его ног.

– Да, исключено, – сказала я. – Но не потому, что ты мне безразличен. Я тоже люблю тебя. И я останусь. Просто останусь с тобой. Мне больше ничего не нужно.

– Но почему? Как ты можешь говорить, что это исключено, если любишь меня?

– Я принимаю все твои предложения, за исключением последнего. И не будем больше об этом, Андре. Я хочу, чтобы ты владел мною, чтобы делал со мной все эти вещи. Мое тело принадлежит тебе, и вся я – твоя. На коленях и с чем захочешь во рту. Пока нам обоим это будет нужно.

– Ты не знаешь, на что соглашаешься, – покачал головой он.

– О, я уверена, что ты еще удивишь меня. И что список, изложенный тобой, далеко не полон. Но ты сам сказал – пока я разрешаю, пока есть мое добровольное согласие. Верно?

– Ну… если у тебя связаны руки, а во рту мой член, как ты возразишь? – улыбнулся Андре. – У меня идея! Если так подумать, я смогу даже жениться на тебе без твоего согласия.

– Не уверена, что городские служащие поженят нас в такой позе, – расхохоталась я.

Андре опустился на пол, втащил меня к себе на колени и прижал, положив ладонь на мою грудь, а затем поцеловал в губы, играя пальцами с моим соском. Я почувствовала, как внутри меня снова распаляется жар. Невозможно, просто невозможно представить, чтобы это было правдой. Сумасшествие – да. Но – семья? Нет, семья – это нечто совершенно другое.

– Я беру то, что дают, в надежде на большее в будущем, – сказал он. – Хотя бы надежду ты мне оставишь?

– Надежда опасна, – покачала головой я, и Андре вздохнул.

– Ты невозможна, я говорил тебе? – сказал он устало, как учитель нерадивому ученику. – Ладно, значит, ты – моя. Это уже кое-что. Сегодня я привяжу тебя к кровати и заставлю кончать во сне. А пока схожу и принесу нам ужин. Ты проголодалась?

– Больше, чем ты можешь себе представить, – рассмеялась я, и Андре, с сожалением выпустив меня из объятий, пошел одеваться.

– Ты не сбежишь? – спросил он, уже стоя в дверях.

– Может быть, ты хочешь для верности связать меня? – предложила я, улыбаясь. Андре, к моему удивлению, глубоко задумался, а затем с видимым сожалением помотал головой.

– Я тебе верю, – сказал он и вышел.

Я ухмыльнулась и потянулась, чувствуя блаженную истому, охватившую все тело. Бросив взгляд на утопленный в кувшине телефон, я прошла в ванну и посмотрела на свое глупо улыбающееся лицо. Каким сильным был соблазн сказать «да» на это сумасбродное предложение руки и сердца, наверняка сделанное под влиянием минуты. Все, чего я сейчас хотела, это просто быть рядом. Андре считает себя монстром – что ж, может, так оно и есть. Однако за все это время я поняла одно: я тоже монстр, и никогда, вероятно, не была нормальной. Ничего не поделаешь, нам придется с этим жить.

Я набросила на себя покрывало с постели, обмотавшись им наподобие туники, и вышла на открытую крышу. Вид отсюда открывался поистине восхитительный. Я посмотрела на уютную вечернюю площадь с множеством открытых магазинчиков и кафе. Дождь кончился, вечернее небо было ясным, и легкий ветерок охватывал прохладой. Облокотившись на поручни террасы, я беспечно глазела на толпу, мечтая о возвращении Андре, как вдруг почувствовала – или это мне только показалось, – что кто-то пристально смотрит на меня снизу, с площади. Я ощутила на себе взгляд и перегнулась через перила, пытаясь с высоты четвертого этажа внимательно разглядеть людей. Скорее всего это просто глупость, игра моего воображения.

Люди торопливо проходили по площади, любой мог поднять голову и увидеть меня. С чего я взяла, что кто-то за мной наблюдает? Да и зачем? Я почти убедила себя, что все это ерунда.

Но тут я увидела ее. Это была женщина. Она стояла, прислонившись спиной к стене противоположного здания и, не отрываясь, смотрела прямо на меня. На ней был длинный темный балахон и светлый хиджаб, скрывавший большую часть лица. Мне показалось, что я уже видела эту женщину, ее лицо было смутно знакомым, что, впрочем, могло быть и просто обманом зрения. Можно ли узнать человека, если видно только треть лица? К тому же с высоты четвертого этажа. Но глаза – ее глаза – были устремлены на меня. Она явно наблюдала за мной. Почему? Я терялась в догадках, но одно было совершенно ясно: эта женщина ненавидит меня. Ее взгляд был полон ненависти, и я, столкнувшись с ним, вздрогнула и отпрянула, словно меня ударили по лицу.

В этот же момент и женщина заметила, что я смотрю на нее. Несколько мгновений мы, не отрываясь, прожигали друг друга взглядами, а потом она развернулась и быстро пошла прочь, оглядываясь, чтобы удостовериться, что я все еще стою на месте. Как будто я могла спуститься к ней по доброй воле. Меня снова колотила дрожь.

Продолжение следует

Сноски

1

Американская рок-группа «Тридцать секунд до Марса».

2

Муниципальная полиция.

Content

Алиса Клевер
Полночь по Парижскому времени. Медуза

Сноски