Любовь императора: Франц-Иосиф

Энциклопедический словарь.

Изд. Брокгауза и Ефрона.

Т. LXXII, СПб., 1897

Франц Иосиф I император австрийский, сын эрцгерцога Франца Карла, внук императора Франца I; родился в 1830 г. Вступил на престол в чрезвычайно тревожный для австрийской монархии момент — 2 декабря 1848 г., после отречения от престола дяди его Фердинанда I. До той поры он играл при дворе уже вследствие своего отроческого возраста совершенно незаметную роль. Австрийские правящие круги, решившие положить предел венгерскому восстанию, мало рассчитывали на Фердинанда вследствие его мягкости, инертности и уступчивости и вместе с тем хотели, чтобы на престоле был человек, не связавший себя никакими обязательствами пред революционерами. Таким человеком был Франц Иосиф. После подавления венгерского возмущения Франц Иосиф нимало не противился всем ужасам репрессии; он почти никогда не смягчал приговоров тех судебно-административных судилищ, которые расправлялись с Инсургентами. Автократическая реакция, царившая в Австрии в пятидесятых годах, нашла в нём пассивного, но верного сторонника. К Пруссии он питал чувства весьма недружелюбные, к России — довольно дружественные, что, впрочем, ничуть не помешало ему допустить во время Крымской кампании явно враждебный по отношению к России нейтралитет. Сначала Шварценберг, потом Буоль Бах были руководящими государственными людьми первых лет царствования. Основным мотивом их действий было поддержание status quo как в самой Австрии, так и в Италии. Относительно Италии система эта оказалась очень скоро совсем непригодной: с одной стороны, Франц Иосиф (в 1857 г.) даровал амнистию по всем политическим итальянским процессам, с другой стороны, его чиновники подвергали с полным произволом личному задержанию и даже телесному наказанию всех мало-мальски подозрительных лиц. По словам Кавура, правление Франца Иосифа в Италии стало особенно жгуче-ненавистно именно вследствие частых экзекуций, от которых не были избавлены и женщины. В 1859 г. война с Наполеоном III отняла у Австрии Ломбардию. Нельзя сказать, чтобы полнейшее крушение всей столь долго поддерживаемой Австрией системы на Апеннинском полуострове изменило принципиально взгляды Франца Иосифа, но с 1859 г. в нём заметно колебание между полной реакцией и тенденцией делать небольшие либеральные уступки. После неудач в Италии все усилия Франца Иосифа и его правительства направились к тому, чтобы удержать за Австрией её влияние в Германии. Франц Иосиф создал в 1863 г. во Франкфурте съезд германских государей, но Пруссия отказалась в нём участвовать. Франц Иосиф предвидел, что прусская политика клонится к вытеснению австрийского влияния из Германии, но, тем не менее, поддался на приманку новых территориальных приобретений, — и Австрия приняла участие в нападении на Данию (1864). Нежелание Бисмарка сдержать обещания, данные до войны, вызвало войну 1866 г. Полное и небывало быстрое поражение австрийской армии лишило Австрию всякой возможности дальнейшего противодействия планам Бисмарка относительно Германии. На итальянском театре войны дела шли лучше, но всё-таки и там пришлось ввиду неудачи столкновения с Пруссией отказаться от Венеции в пользу Италии. В 1867 г. Франц Иосиф короновался в Офене венгерской королевской короной и согласился на всё, чего требовали венгерские дуалисты. Вообще с тех пор во внутренней политике берут верх либеральные веяния, приведшие к окончательному превращению Австрии в конституционное государство. Господство либеральной партии в венгерском парламенте сильно отозвалось на политике Франца Иосифа, который постепенно превратился в корректного и лояльного конституционного государя. При пестроте национального состава австрийского населения он сумел стать популярным в широких кругах и немецкого, и чешского, и польского, и венгерского общества; впрочем, его примирительная политика по отношению к отдельным национальностям с течением времени охладила к нему сильную немецкую националистическую фракцию. Во внешней политике Франц Иосиф сначала мечтал о реванше и пытался сблизиться с Францией, но позиция, занятая Россией во франко-прусском конфликте, и полное поражение Франции круто изменили эту систему. Осенью 1872 г. Франц Иосиф встретился в Берлине с Вильгельмом и Александром II, что дало повод немецкой и австрийской печати заговорить о «союзе трёх императоров». В 1878 г. Франц Иосиф стал в недружелюбные отношения к русскому правительству из-за занятия Боснии. С конца 70-х гг. и особенно с 1881 г. зародился и окреп «тройственный союз» между Германией, Австрией и Италией, направленный против России и Франции; Франц Иосиф считается одним из убеждённейших сторонников этой комбинации. Во время русско-болгарских осложнений в 80-х гг. политика Франца Иосифа была направлена на деятельное поддержание русофобского режима в Болгарии. Вступление на пост русского министра иностранных дел Лобанова-Ростовского сильно содействовало смягчению натянутых отношений между Францем Иосифом и Россией. Со второй половины 90-х гг. Австрия играет довольно слабую роль в интернациональной политике; внутри страны обостряется вражда между немцами и чехами, причём в тоне немецких националистов всё больше начинает звучать антидинастическая нота. Но даже и при этих трудных обстоятельствах Францу Иосифу благодаря его огромному такту удаётся поддерживать свой личный авторитет и уважение к своему имени. Франц Иосиф в частной жизни был весьма несчастлив; наиболее горькими и неожиданными потерями для него были смерть единственного сына Рудольфа (в 1889 г.), скончавшегося при таинственных, до сих пор не вполне выясненных условиях одновременно с любимой им красавицей Вечерой, и кончина от руки убийцы-анархиста императрицы Елизаветы (на которой Франц Иосиф был женат с 1854 г.). Франц Иосиф отличается большим трудолюбием, терпением и умением переносить горе и заботы. В последние годы он всё чаще замыкается в уединение.

Глава первая

Более семи веков в Баварии правил род Виттельсбах. Заурядных людей среди его представителей почти не было, и уж, во всяком случае, их нельзя встретить среди её королей, живших в XIX веке. Каждый имел несомненные склонности или к поэзии, или к наукам, изобразительному искусству, или музыке. Можно сказать, что все они поклонялись культу красоты. Курфюрст Макс Йозеф[1], которого Наполеон в 1805 г. провозгласил королём Баварии под именем Максимилиана I, будучи сам родом из побочной ветви дома Виттельсбах, питал особую симпатию к своему кузену из другой побочной ветви, герцогу Вильгельму фон Биркенфельд-Гельнхаузену. При вступлении на престол в 1799 г. Максимилиан Йозеф возвёл его в достоинство баварского герцога, однако нарёк герцогом «ин Байерн», чтобы не преуменьшать заслуги представителей более древней и более гордой линии рода, носивших титул герцогов фон Байерн. Благодаря столь тесным связям с властителем, эта побочная ветвь, не имевшая прежде ни земель, ни резиденции, значительно укрепила своё материальное положение и осела в Мюнхене.

От двух браков первый король Баварии имел не менее дюжины детей. От первого, с принцессой фон Гессен-Дармштадт, на свет появился король Людвиг I[2]. От матери, отличавшейся странностями, он унаследовал нервный темперамент. Его весёлость неожиданно сменялась яростью, однако, несмотря на это, он вызывал всеобщую симпатию. Людвиг I был остроумен и не чужд национальных чувств, увлекался искусством, относился с любовью к эллинизму. Этим и другим его качествам суждено было впоследствии повториться в характере многих представителей этой баварской семьи. Он сочинял стихи, хотя почти не имел к тому способностей, однако это ничего не меняло в его увлечении возвышенным и прекрасным в любых проявлениях и в том, что он употребил свою королевскую власть для служения этому чувству. Культ красоты не ограничивался для него поэзией и изобразительным искусством. Вряд ли кто-то другой был так неравнодушен к очаровательному женскому личику, как король Людвиг I, основатель той всемирно известной галереи красавиц, которая наряду с изображениями принцесс королевской крови, придворных дам и актрис предоставляла место и портрету очаровательной дочери знаменитого сапожника. Примечательно также, что рядом с изображением знаменитой Лолы Монтец[3], сыгравшей в конце концов роковую роль в жизни короля, помещалось изображение прекрасной гречанки Катарины Ботцарис, которое словно воплощало восхищение короля всем, что имело отношение к эллинизму и освободительной борьбе греков. В конечном счёте всё это побудило короля отдать грекам в 1832 г. в короли своего второго сына Отто[4].

В галерее красавиц помещалось изображение только одной из сестёр короля — принцессы Софии[5], которая выделялась чувством собственного достоинства, силой воли, особой приверженностью к католицизму. В 1824 г. она вышла замуж за эрцгерцога Франца Карла Австрийского. От второго брака своего отца король Людвиг I приобрёл две пары сестёр-близнецов[6], и София принадлежала к более поздней, родившейся в 1805 г. Все принцессы добиваются высокого положения в свете. Елизавета, принадлежавшая к более ранней паре, становится королевой Пруссии, а Мария, одногодка Софии, — королевой Саксонии.

София, вышедшая замуж в Австрию, честолюбием превосходит всех сестёр, в том числе и младшую — Людовику[7], которая уже в детстве была обещана в жёны герцогу Максу ин Байерну[8] из Биркенфельдской ветви рода Виттельсбах. Этот брак, заключённый 9 сентября 1828 г., представлялся рискованным из-за близкого родства жениха и невесты. Людовика выходит замуж за своего кузена. Новобрачные не испытывают друг к другу никакой любви — они просто выполняют волю родителей. В результате каждый из супругов живёт своей жизнью, что, впрочем, не мешает им обзавестись многочисленным потомством, довольно неоднозначным по своим душевным и физическим достоинствам и недостаткам.

Макс, герцог ин Байерн, уже в юности слыл ветреником и непоседой. Теперь он жаждет увидеть мир и проводит время в длительных путешествиях по разным странам. Судьба к нему благосклонна. Свободный от обязанностей и забот суверена, прекрасно обеспеченный материально, он живёт в своё удовольствие. Только брак привязывает на некоторое время беспокойного герцога к резиденции, где для юной четы возводят дворец. Уже 21 июня 1831 г. у него рождается первый сын Людвиг[9]. Инцухт[10] накладывает отпечаток на психику не только первенца, но и последующих детей: в них в большей мере проявляются склонность к уединению, стеснительность и некоторая нервозность, только намечавшаяся в их предке Максимилиане I.

Страсть к путешествиям не покидает герцога Макса. Вместе с молодой женой он странствует по Швейцарии и Италии. По возвращении на родину он в 1834 г.

приобретает для увеличивающегося семейства летнюю резиденцию: расположенный приблизительно в двадцати восьми километрах от Мюнхена на берегу очаровательного, окружённого лесистыми холмами озера Штарнбергерзее замок Поссенхофен. Это тяжеловесное сооружение с четырьмя массивными угловыми башнями возвышается среди восхитительного парка с великолепным розарием, который тянется до самого берега. В солнечную погоду за озером и лесами видны заснеженные вершины белемнитовых гор и сама Цугшпитце. Вскоре замок становится излюбленным местом пребывания герцогского семейства и с тех пор именуется просто-напросто «Посси».

4 апреля 1834 г. у герцогской четы рождается первая дочь, которая при крещении получает имя Элен[11], однако домашние зовут её Нене. Спустя три года, в рождественский вечер 1837 г. герцогиня дарит жизнь ещё одному ребёнку. Это происходит при строгом соблюдении придворного церемониала. В 10 часов 43 минуты вечера на свет появляется девочка[12]. Как только это случилось, государственных министров, назначенных свидетелями, приглашают в белый будуар Её светлости, где повивальная бабка показывает им только что родившуюся маленькую принцессу. Комната герцогини полна дам и кавалеров. Как и положено, все восхищаются малюткой. Особое внимание привлекает необычное обстоятельство: во рту ребёнка уже виднеется маленький зубик (говорят, то же самое было у Наполеона). Придворные спешат истолковать это событие как особенно счастливый знак, тем более благоприятный, что маленькая принцесса — не только рождественский подарок неба, но к тому же родилась в сорочке. Крестной матерью выбирают прусскую королеву Елизавету и новорождённую принцессу нарекают её именем. Впрочем, в семейном кругу этого маленького рождественского ангела всю жизнь называют просто Зизи.

Уже спустя месяц после рождения маленькой Елизаветы отца вновь обуревает страсть к путешествиям. Он оставляет дома жену с ребёнком и отправляется на Восток.

Он мечтает вступить на легендарную землю Греции, ибо герцог Макс, подобно королю Людвигу, — страстный поклонник эллинизма и с неослабевающим интересом следит за судьбой на афинском престоле своего племянника Отто. Однако при вступлении на землю Греции он уклоняется от визита к родственнику. Герцог намерен познакомиться со страной и населяющими её людьми и не собирается участвовать в придворных празднествах, которых избегает и на родине. В дальнейшем он посещает и Каир, на тамошнем рынке рабов покупает четырёх негритят, которых привозит с собой на родину. Там они привлекают всеобщее внимание. На торжественной церемонии крещения присутствует весь Мюнхен. Уже прошёл слух о всякого рода удивительных идеях герцога, но эти мавры представляются мюнхенцам вершиной его чудачеств.

Возвратившись из путешествия, герцог с удвоенной энергией берётся за литературные труды, пишет под псевдонимом «Фантазус». Для своих литературных трудов он избирает, как правило, фантастические и авантюрные сюжеты. Вместе с тем герцог не забывает и о небольших виршах шуточного содержания. Он поёт их, аккомпанируя себе на цитре, к которой питает пристрастие.

По натуре весельчак, склонный к озорным выходкам, он совершенно лишён высокомерия. Всякий, кто весел и неглуп, ему по душе. Он собирает вокруг себя интересную компанию, не чуждаясь и буржуазного сословия, устраивает пирушки и попойки, но будучи хорошим наездником и любителем лошадей даёт на ипподроме, специально устроенном при его дворе, представления, во время которых демонстрирует высшую школу верховой езды и показывает гостям наиболее обученных животных. Разыгрываются пантомимы, сцены парфореной[13] охоты, всадники заставляют лошадей танцевать кадриль.

К политике герцог не проявляет ни малейшего интереса. Он следит за ней постольку-поскольку и от души сочувствует всем, кому приходится заниматься ею по долгу службы. В своих исторических исследованиях он всегда придерживается либеральных взглядов. Из-за прохладного отношения к жене и недостаточной склонности к семейной жизни дома он бывает не слишком часто. Но озеро Штарнбергерзее и его очаровательные окрестности милы сердцу герцога. Своих детей он тоже учит любить природу и со всеми своими пристрастиями находит понимание прежде всего у младшей дочери Зизи, которая очень многое унаследовала от отца.

Вообще с годами герцог Макс нисколько не утратил юношеской жизнерадостности. Однако иногда он вдруг впадал в меланхолию. Бремя воспитания детей, а заодно и радость видеть, как они растут, умнеют и хорошеют, он предоставил более скромной матери. Она только улыбается, услышав, что её супруг устраивает «Круглый стол» для четырнадцати «рыцарей», над которыми он главенствует в качестве короля Артура[14]. Одним из самых весёлых среди них является Каспар Браун, основатель «Летучих листков». Все «рыцари» в промежутках между обильными возлияниями усердствуют друг перед другом в излюбленной тогда игре — сочинении стихов, где рифмуется слово «печень». Нужно, например, как можно быстрее подобрать остроумную рифму к такой мудрой фразе: «Печень страдает от табака, а не от потаскухи».

Герцогиня предоставляет мужу свободу действий и думает лишь о будущем детей. Сколько-нибудь заметным политическим честолюбием она не обладает и находится под влиянием своей чрезвычайно энергичной сестры, эрцгерцогини Софии. Людовика ни в чём не ограничивает детей, и поэтому они растут более весёлыми и беззаботными, чем росли бы при традиционных отношениях родителей друг к другу.

За первыми тремя детьми следуют, обычно с интервалом в два года, пятеро остальных[15]. В начале и в конце этого ряда рождается по сыну, а в промежутке появляются на свет три дочери. В 1839 г. появляется на свет Карл Теодор, которого в семье окрестили Говорунчиком. Вскоре Говорунчик искренне привязался к сестре Зизи, которая старше его на два года. Затем, в 1841 г. рождается Мария, а в 1843 г. — Матильда, которая из-за своей хрупкости получила забавное прозвище Воробей. Четырьмя годами позже родилась София. Последним появился на свет Макс Эммануэль.

Подросшие дети прекрасно ладят друг с другом, любят друг друга и держатся вместе, и не было случая, чтобы один из них пожаловался на другого. Зимой они веселятся в мюнхенском дворце, летом — в парке Поссенхофена; учителя и воспитатели мучаются с ними, ибо учение — не самое любимое занятие детей, особенно Зизи.

Когда ей исполнилось девять лет, бонну сменила баронесса Луиза Вульффен. Новая воспитательница находит, что старшая сестра Нене оказывает на более нежную, чуткую, несколько более восприимчивую Зизи влияние, которое никак не идёт той на пользу. Поэтому она незаметно следит за тем, чтобы обе сестры держались порознь, и Зизи больше общалась со своим братом Карлом Теодором, который всего двумя годами моложе её.

В девять лет Зизи далеко не красавица, однако обладает необъяснимым шармом и является в семье всеобщей любимицей. Если дети хотят что-то получить от матери, к ней торжественно отряжают именно Зизи. Переезд из города на природу Зизи встречает с ликованием, Поссенхофен для неё — настоящий рай. Здесь она получает возможность ухаживать за своими животными, а их у неё множество. То это косуля, то ягнёнок, а то забавные кролики и совершенно чудесные куры и цесарки. Бедной баронессе Вульффен приходится нелегко. Воспитанница то и дело ускользает из-под её опеки, убегая в огромный парк. Зизи непрестанно в движении и только страсть к рисованию временами удерживает эту непоседу за столом. Она рисует своих животных, деревья в парке, далёкие Альпы, свой любимый Посси и уже пробует изображать окружающих, особенно воспитательницу. Пока эти наброски скорее смахивают на карикатуры. Но всё-таки больше всего в этом возрасте она любит рисовать природу. Её учат играть на рояле, но учение ей не даётся, потому что способностей к музыке у неё почти нет.

В гости приходят дети из хороших домов, расположенных в округе. Прежде всего это семейство графа Паумгартнера, с дочерью которого, Иреной, Зизи сходится особенно близко. Маленькая графиня — немного фантазёрка, иной раз у неё появляются странные мысли, она не похожа на сестёр, и принцессе это нравится. Тайком Зизи начинает сочинять стихи. Они получаются довольно нескладными и наивными, но подруга находит их очаровательными, а это всегда радует. В подростковом возрасте эти поэтические опыты происходят чаще. Сказывается отцовская кровь, хотя герцог и нечасто видится с детьми. Поскольку он так много времени проводит вдали от них, дети особенно и не вспоминают о нём. Так, например, на вопрос некой дамы, видела ли она уже своего отца, несколько дней назад вернувшегося из одного из своих многочисленных путешествий, Зизи отвечает: «Нет, но я слышала, что он насвистывал!»

Иной раз герцог Макс появляется неожиданно, прямо во время школьных занятий. Не для того, чтобы устроить детям проверку, о нет, совсем напротив: он моментально прерывает учёбу и под радостные вопли детей уводит их в сад или приводит с собой небольшой оркестр, устраивая концерт и танцы. Если отец в хорошем настроении, дети ловят благоприятный момент, чтобы воспользоваться отцовским авторитетом и исполнить какое-либо своё желание.

Ровно в восемь утра у мамы устраивается завтрак, после чего начинаются занятия, продолжающиеся до двух часов. В прилежании Зизи не в силах тягаться со старшей сестрой, и стоит только учительнице отвернуться, как она принимается сочинять стихи, выглядывает в окно и радуется тому моменту, когда занятия окончены и можно перебраться на другой берег Изара, в папин парк в Богенхаузене или ещё куда-нибудь.

В возрасте одиннадцати-двенадцати лет у Зизи круглое лицо, как у крестьянской девицы, и ни малейших намёков на красоту. Людовика, мать пятерых дочерей, с озабоченностью думает о том, как трудно будет удачно выдать их когда-нибудь замуж. Но время ещё не пришло, а пока не грех повеселиться. Во время летних каникул герцогиня предпринимает небольшое путешествие в горы, берёт с собой старших детей, и таким образом Нене, Зизи и два брата попадают на инсценировку страстей Христовых в Обераммергау, а затем в Австрию, в Ахензее, в Йенбах и Инсбрук. При случае, может быть, удастся повидать тётю Софию и её сыновей, кузенов из Вены, и познакомиться с ними.

Эрцгерцогиня София озабочена положением дел в Австрии. В сороковые годы, последний период режима Меттерниха[16], недовольство в Венгрии, Италии, да и в самом сердце империи опасно возросло. И София, с горячим, честолюбивым сердцем следившая вместе со своим слабовольным супругом за развитием событий, была не согласна прежде всего с тем, что Меттерних добился вступления на престол весьма недалёкого эрцгерцога Фердинанда[17]. Она прекрасно понимает, что всё это сделано с единственной целью — обеспечить канцлеру полное господство в стране. Она чувствует, что подобный эгоизм ужасно вредит репутации императорской семьи, и всеми силами противится этому. Её муж, эрцгерцог Франц Карл — первый претендент на трон[18], и всё должно измениться. Жаль только, её супруг — добродушный, славный, доброжелательный человек — не в состоянии твёрдой рукой вывести империю из кризиса. Она не прочь была бы стоять за его спиной, помогать ему советом, однако это совсем не то, как если бы под её руководством действовал энергичный, умный и молодой император. Ведь у неё четверо здоровых, крепких толковых сыновей. Особенно хорош самый старший, Франц Иосиф, родившийся в 1830 г. Он не только любимец матери, он — надежда Австрии. Эрцгерцогиня София решает понаблюдать, как он поведёт себя дальше, а затем воспользоваться удобным моментом, чтобы положить конец всевластию Меттерниха.

Ход событий неуклонно ускоряется. Когда в 1848 г. во Франции происходит февральская революция, удержать народ Австрии в повиновении тоже не удаётся. 14 марта 1848 г. государственный канцлер вынужден бежать, его режим рушится, и ломбардско-венецианские королевства восстают так же, как радикально настроенные венгры, которые добиваются отделения своей страны от империи.

Хотя эрцгерцогиня София и раньше была убеждена, что для управления империей необходимы свежие силы, такого она никак не имела в виду. Мятеж, революция... нет уж! Она видит, что народ, не удовлетворённый уступками, сделанными сразу же после падения Меттерниха, неистово требует всё большего. Теперь она, «единственный мужчина при дворе», полагает, что необходимо подавить восстание как в столице, так и на юге и востоке империи с помощью армии, которая, слава богу, осталась верной.

Незаметно — как бы сами собой — в её руках собираются все нити управления контрреволюцией. София проявляет несгибаемость и непреклонность. Она ненавидит всех этих итальянцев, которые взбунтовались в минуту наибольшей для империи опасности, но несравнимо больше ненавидит венгров, стремящихся, как ей кажется, расколоть империю на две половины и подстрекающих армию к неповиновению. Желание венгров добиться государственной самостоятельности, конституции, признать их исконные права и привилегии не встречает у неё понимания. София возмущается, когда эрцгерцог Стефан даёт согласие на создание независимого ответственного министерства во главе с графом Луи Баттьяни, и в восторге от поступка генерала графа Карла Людвига Грюнне, председателя парламента при наместнике короля Венгрии, когда тот просит эрцгерцога удалиться от дел за уступки венграм. Она берёт этого человека себе на заметку, намереваясь наградить его за этот шаг.

Однако положение становится всё тревожнее. 15 мая 1848 г. повстанцы готовы с оружием в руках пойти на штурм императорского дворца Хофбург. Жизни императорской семьи угрожает опасность. Ужас охватывает всех, в том числе и эрцгерцогиню Софию. Она отдаёт себе отчёт в том, что действовать в таких условиях невозможно, поэтому ничего не имеет против бегства императора и его семьи в Инсбрук. Под видом безобидной прогулки их увозят. Эрцгерцогиня отправляется следом, взяв с собой трёх старших сыновей, Франца Иосифа, Макса[19] и симпатичного Карла Людвига[20]. В верном Тироле можно будет перевести дух и начать подготовку к подавлению революции и восстановлению империи.

Между тем баварские сёстры держатся вместе. Королевы Пруссии и Саксонии, герцогиня ин Байер и София ведут переписку друг с другом в это опасное время, навещают друг друга, они думают и действуют. От Мюнхена до Инсбрука не так далеко, и в июне 1848 г. герцогиня Людовика с двумя сыновьями и двумя старшими дочерьми Нене и Зизи приезжает к сестре. При этом происходит знакомство кузенов и кузин, но самый старший, Франц Иосиф, почти не обращает на кузин внимания. Он слишком занят политическими событиями, проявляет жгучий интерес ко всему, что происходит в империи. Ведь Франц Иосиф знает, что раньше или позже это будет его дом, который сейчас может рухнуть.

Францу Иосифу уже целых восемнадцать лет, и он посмеивается над кузинами, которым всего лишь тринадцать и одиннадцать. Карл Людвиг ведёт себя иначе, и хотя ему всего пятнадцать, однако он, похоже, знаток слабого пола. Кузина Зизи так ему нравится. Она слишком хороша собой, но в глазах у неё что-то такое милое... Он и сам не понимает, что именно. Он ходит за ней по пятам, где бы ни встретил, приносит цветы и фрукты и впадает в отчаяние, когда герцогиня с детьми покидает Инсбрук, пишет нежные письма Зизи своим прекрасным, прямо-таки каллиграфическим почерком. Карл Людвиг влюблён в свою маленькую кузину, и ей льстят его комплименты.

После поездки в Инсбрук завязывается оживлённая переписка. Письма и подарки, которыми они обмениваются, не оставляют никаких сомнений: в июне Карл Людвиг присылает Зизи прекрасное кольцо и розу, и она не только благодарит его, но, в свою очередь, тоже отваживается отправить ему кольцо. Воодушевлённый Карл Людвиг в пространном письме уверяет её, что никогда не расстанется с ним, на что Зизи отвечает, что и она носит его кольцо, приглашает кузена в Посси и рассказывает ему о цирковых наездниках и танцорах на проволоке, которых она видела. В августе и октябре Карл Людвиг пишет чаще и присылает Зизи в подарок конфеты и часы на цепочке, о которых она давно мечтала. Всякий раз она сердечно благодарит кузена, но никогда не пишет по собственной инициативе. Это всегда лишь ответы, очаровательные письма девочки-подростка: как она радуется двум «очень милым барашкам», которых подарила ей мама (они настолько ручные, что бегают за ней по пятам); как увлекательны эти прогулки по суше и по воде — как хорошо было бы, если бы кузены могли хоть раз отправиться вместе с нею, и так далее.

Сразу после пребывания в Инсбруке письма приходят одно за другим, затем переписка затихает. Ведь Зизи ещё так молода, в 1849 г. ей идёт всего двенадцатый год. В том, что ей понравился Карл Людвиг, а она — ему, для неё нет ничего необычного: она привыкла, что все её любят, поэтому не видит в этом ничего особенного. Со временем эрцгерцог тоже начинает писать реже, однако к новому 1850 году присылает ей браслет, за который Зизи благодарит его в коротеньком изящном письме. Синяя бумага, на которой написано её письмо, обрамлена цветами и красными розочками; это немного согревает душу, а в остальном письмо довольно прохладное и сумбурное.

У эрцгерцогини Софии эта маленькая идиллия вызывает умиление, и она поощряет её. Однако теперь не время заниматься этим. Положение империи критическое. В Венгрии взяли верх радикалы во главе с Кошутом[21]. 28 сентября 1848 г. в Будапеште убивают главнокомандующего императорскими войсками графа Ламберга, и вспыхивает открытая борьба с восставшей Венгрией. В Праге и Вене тоже беспорядки.

С ужасом наблюдала герцогиня София за развитием последних событий. Решительнее, чем когда-либо, она была настроена на то, чтобы самым энергичным способом задушить начавшуюся революцию. Фердинанд, буквально воплощавший слабость императорского дома, для этого не годился.

Давно задуманное превращалось теперь в реальность. Старшему сыну Софии, Францу Иосифу, исполнилось 18 августа 1848 г. восемнадцать лет, и он стал совершеннолетним. По этому случаю она назначила сыну в качестве обер-гофмейстера генерала графа Грюнне, завоевавшего её симпатии неприязненным отношением к Венгрии. Министерство Баттьяни, разумные либеральные министры Франц фон Деак[22] и фон Этвес, известный также как поэт, уходят в отставку. Молодое поколение первых семейств Венгрии, в том числе двадцатишестилетний граф Дьюла Андраши[23], переходит в лагерь радикалов.

2 декабря 1848 г. император Фердинанд отрекается от престола, а его место занимает Франц Иосиф. По окончании подобающих торжеств, всхлипывая от волнения и умиления, он попадает в объятия матери. Эрцгерцогиня может с гордостью сказать себе, что сделала всё для того, чтобы как можно лучше подготовить сына к его ответственной миссии. Хотя она и принесла ему в жертву право престолонаследия своего супруга и внешнее достоинство императрицы, в действительности София собирается остаться хозяйкой положения, следя за первыми шагами молодого императора и направляя их в нужную сторону.

Толковый, схватывающий всё на лету, Франц Иосиф вскоре убеждается, что в жизни нужно упорно трудиться. По складу характера он именно такой человек. Правда, юный император смотрит на вещи проще, чем они есть в действительности.

Он испытывает бесконечную благодарность к матери, и вполне естественно, что первые годы его правления пройдут под знаком повиновения ей. Эрцгерцогиня политически мыслящая женщина, и в этом же духе она воспитала своего старшего сына. Самая сокровенная её мечта — величие и единство Австрии. Всё, что происходит, подчинено этому. Тем легче следовать этой основной идее Францу Иосифу, его ничто от неё не отвлекает. Он не разбирается ни в музыке, ни в литературе, а трезвость мышления и рассудочность отличают его ещё в ранней юности. Однако пока им руководит мать.

Софии и преданным ей лицам необходимо теперь продолжать работу над публично провозглашённой программой, которая сводится к тому, чтобы «с согласия народов сплотить все земли и племена, входящие в состав монархии, в крупное государственное образование». Но достичь этого «согласования» нелегко. Его приходится добывать с оружием в руках. В Венгрии это приводит к восстанию, даже к войне, которая сопровождается провозглашением 14 апреля 1849 г. полной независимости Венгрии и низложения габсбург-лотарингской династии. В Вене, скрепя сердце, решаются обратиться за помощью к императору России. В результате венгерское восстание оказывается подавленным, а стремления Кошута — несбывшимися.

Между тем в Италии благодаря оставшимся верными войскам Радецкий подавил восстание, поддержанное королём Пьемонта, и добился победы в Ломбардии и Венеции. Короля Сардинии принуждают заключить мир, и народ с неудовольствием покоряется военной силе. Ломбардия и Венеция усмирены, однако они по-прежнему стремятся к своему идеалу — национальной свободе и отныне оказывают пассивное сопротивление даже самым благим устремлениям правителей.

С революцией в Италии обошлись намного мягче, чем в Венгрии. Здесь после капитуляции Вилагша барону Хайнау предоставляют свободу действий. Тринадцать генералов, принявших участие в венгерском восстании, безжалостно повешены или расстреляны. К сожалению, император Франц Иосиф, или лучше сказать эрцгерцогиня София, не препятствуют этой кровавой расправе. Их удалось убедить в том, будто бы совершенно необходимо показать устрашающий пример. Казнён даже премьер-министр граф Людвиг Баттьяни. Множество венгров попадают в тюрьмы, представители самых родовитых семейств страны, в частности, граф Дьюла Андраши, нередко бегут за границу. Ужасное впечатление от кровавых приговоров, с одной стороны, и убийства, совершенные повстанцами, — с другой, продолжают, словно чёрная грозовая туча, омрачать отношения между имперским домом с его стремлением к централизованной Австрии и свободолюбивой Венгрией, жаждущей конституции.

Итак, революция повсеместно подавлена, начинается разгул реакции. Мартовская конституция Австрии 1849 г. признает отныне единую империю — Австрию, которая включает в себя и «коронную землю» Венгрию; Ломбардия и Венеция точно так же считаются рядовыми провинциями. Тем не менее Венгрия продолжает мечтать о государственной самостоятельности. Бежавший граф Дьюла Андраши, которого повесили (по крайней мере символически) за участие в революционных выступлениях, даже в изгнании продолжает высоко ценить этот идеал. Однако приходится подчиниться победоносному венскому правительству.

Руки у правительства теперь развязаны. Можно вновь обратить свой взгляд на Германию и положить конец страстному стремлению Пруссии занять господствующее положение. На Баварию Франц Иосиф может положиться благодаря связям своей матери. Он даже дома не перестаёт думать о том, как бы ликвидировать мартовскую конституцию и вернуться к полному самодержавию. Это отвечает желанию императрицы-матери и её единомышленника графа Грюнне, который будучи назначен генерал-адъютантом императора стал командовать армией. Отвечает это и самым сокровенным помыслам высшей австрийской аристократии, сплотившейся вокруг двора, и возглавляемого архиепископом Раушером духовенства, очень близкого эрцгерцогине Софии. Теперь вся власть собрана воедино. Вопрос в том, как она будет использована, окажутся ли внешнеполитические и внутриполитические решения верными и дальновидными, а лишь это может в глазах народа и перед лицом истории не только оправдать установление персонального абсолютного господства, но даже представить его наивысшим благом, какое вообще возможно.

В Италии, как и в Венгрии, набрались терпения и выжидали. Эрцгерцогиня София одержала победу. Что ни говори, в самое тяжёлое время она целеустремлённо, энергично и уверенно осуществила то, что считала правильным и уместным. Правда, популярности она этим не завоевала, в ней видели главу «придворной камарильи». Но её окружение привыкло между собой называть её «наша императрица». И в первую очередь это касается Грюнне, который становился всё могущественнее. Оставаясь центром и душой всего двора, она не слишком симпатизирует России и её императору-иноверцу, несмотря на оказанную Австрии помощь, и заражает этим чувством сына.

Начало 1853 г. таким образом проходит под знаком зарождающегося непонимания с Россией. Внешне в империи царит спокойствие, однако под пеплом продолжают тлеть угли противоречий.

Глава вторая

Похоже, нелёгкие политические заботы об империи теперь позади. Последовательно проводя свои давно вынашиваемые планы, эрцгерцогиня София полагает, что вправе сделать дальнейший шаг. Одна из её излюбленных идей заключается в том, чтобы с помощью новых родственных уз связать свою родину — Баварию с Австрией и при этом не упустить из виду интересы собственного семейства.

Императору Францу Иосифу исполнилось уже двадцать три года. Он изящен, элегантен и отличается завидным здоровьем. Он — лейтенант в генеральском мундире. Мать целиком держит его в руках, он беспрекословно ей повинуется. Кто знает, сколько это будет продолжаться. Может быть, теперь он безропотно примет невесту, которую она, София, для него подыскала. Уже давно она обсудила со своей сестрой в Мюнхене план выдать за него её старшую дочь Нене. Идея женить сына на красивой и умной дочери палатина[24] Йозефа Венгерского не получает её одобрения. Венгрия — подчинённая провинция и должна оставаться таковой. Гораздо важнее, чтобы Австрия играла первую роль в Германии и чтобы новые родственные узы связали империю с одним из трёх самых могущественных королевств Германии. Известия из Мюнхена обнадёживают.

Герцогиня Людовика написала, что её старшая дочь превратилась в красавицу, которая знает, чего хочет, и стала несравненно серьёзнее и рассудительнее своих сестёр и братьев. Правда, сердцу матери она ближе. В первую очередь это нужно сказать о Карле Теодоре и Зизи. Особенно заметно похорошела Зизи: прежде, несмотря на всё своё очарование, она оставалась угловатым подростком, а теперь её внешность разительно преобразилась: черты лица стали тоньше и женственнее, удивительно пышными и красивыми становятся её отливающие золотом, ранее лишь слегка каштановые волосы, прекрасно гармонирующие с робкими глазами, которые так напоминают глаза лани. Однако Зизи пока ребёнок, а Нене уже дама, которая учится ездить верхом, пусть это ей и не слишком удаётся. Зизи, правда, тоже стала непременной участницей уроков верховой езды и быстро превосходит старшую сестру, поскольку не ведает страха, тогда как Нене не в силах побороть боязнь и, кроме того, потеряла интерес к верховой езде, поскольку младшая сестра делает слишком быстрые успехи, а ей неприятно от неё отставать.

Едва придя домой, Зизи спешит к своему письменному столу. Никто не должен знать о том, что она тайком пишет стихи. В апреле 1853 г. Зизи проходит конфирмацию. Этот день принято отмечать весёлыми поездками, играми и посещением театра, но радость праздника омрачена. Маленький брат её подруги Ирены, Давид Паумгартен, тяжело болен. У него воспаление лёгких, и он находится между жизнью и смертью. Впервые Зизи ощущает всю серьёзность бытия. Когда приходит печальная весть, что её пятнадцатилетний приятель умер, она буквально потрясена. Совершенно неожиданно, словно неосознанно, душой юной принцессы овладевает страстное желание умереть, хотя в остальном в родительском доме так весело. Мелкие события в её жизни, переезд из Мюнхена в Поссенхофен и обратно играют немалую роль в её жизни, а её детское сердце не ведает покоя. Смех и слёзы у неё совсем рядом друг с другом, в глазах её светится лукавство, но верх нередко берут слёзы. Зизи идёт пятнадцатый год, когда она знакомится при герцогском дворе с неким молодым человеком, которого видит каждый день и который с самого начала производит на неё глубокое впечатление. Она постоянно дежурит у ограды в ожидании того момента, когда молодой человек пройдёт мимо. В конце концов на это обращают внимание. Начинают доискиваться причины этого мимолётного увлечения и вскоре романтической идиллии приходит конец, У Зизи отбирают изображение молодого человека, проводят расследование с пристрастием, чтобы выяснить, откуда оно к ней попало, а его самого надолго куда-то отправляют с каким-то поручением. Он возвращается больным, всё это держали от Зизи в тайне, и вскоре этот человек уходит из жизни!

Мать с беспокойством следит за необычным поведением дочурки. Её весёлости как не бывало. Однако в жизни Зизи вскоре появляются другие лица. Это молодой граф Ф.Р., которого она нередко видит при герцогском дворе. Это увлечение продолжается несколько месяцев, но поскольку чувство Зизи безответно, оно постепенно проходит. Любовная тоска больше её не беспокоит, и она чувствует себя вольной как птица.

В семье так много детей, родителей заботит будущее Нене, с ней связаны грандиозные планы. Старшей дочери предстоит стать императрицей. Императрицей возрождённого могучего государства на Дунае, и когда-нибудь, пожалуй, и повелительницей всей Германии, объединённой с Австрией. Она должна учить языки, танцевать, скакать верхом, часто бывать в обществе, уметь вести себя в избранном кругу и на глазах у множества людей. Всё крутится вокруг Нене, никому нет дела до Зизи с её сердечными страданиями. Кузен продолжает писать из Австрии, слать прелестные подарки, но Зизи находит, что слишком уж часто ей приходится слышать имя Карла Людвига от матери и сестры! Проходит весна, наступает лето, и однажды мама объявляет:

— В августе Нене и Зизи поедут со мной в Ишль к тете Софии. Радуйтесь, дети! Нас пригласили в гости... может быть, туда приедет и сам император.

Всю весну и всё лето 1853 г. эрцгерцогиня София и её сестра не знают покоя. Теперь события перемещаются в Ишль, где уже находится королева Пруссии. Там предстоит принять важное решение.

Франц Иосиф приблизительно знает, о чём идёт речь, поэтому проявляет крайнее нетерпение и отправляется в Ишль на самых резвых лошадях. По пути граф Грюнне обсуждает с молодым монархом восточный вопрос и отношения с Россией. Но император не слишком внимателен. Его больше интересует, как выглядит кузина, на которой его, возможно, решат женить. Он не видел её с 1848 г. и слышал о ней самое разное. Император преодолел путь до Ишля всего за девятнадцать часов вместо обычных тридцати часов езды. Этот очаровательный уголок стал летней резиденцией императорской семьи благодаря целебному источнику, который некогда вернул здоровье архиепископу эрцгерцогу Рудольфу. К тому же здесь прекрасные охотничьи угодья. Пока здесь живут за деньги, и для герцогини Людовики и её дочерей забронирован номер в гостинице.

Эрцгерцогиня с дочерьми прибывают 15 августа с опозданием в полтора часа против намеченного срока. Багажа ещё нет, и переодеться не во что, но София окидывает взглядом Нене и Зизи — их ослепительной девичьей свежести не в силах повредить даже скромные дорожные платья. Девушки лишь кое-как избавляются от пыли. Эрцгерцогиня тщательно причёсывает волосы Нене, в то время как Зизи сама приводит в порядок свою причёску. Камеристка высказывает герцогине своё восхищение обеими принцессами, но более всего восторгается великолепными волосами Зизи и её шармом.

Наконец все оказываются в салоне, где их уже ждёт император. Приветствие выглядит немного официально, Франц Иосиф смущён, и принцесса Элен просто робеет. Ведь ей прекрасно известно, что поставлено на карту. А император испытывает неприятное чувство, знакомое каждому мужчине, которого собираются женить, не слишком считаясь с его волей. Но он любит мать, принёсшую ему в жертву свой императорский титул, знает, что она желает ему только счастья, и ему любопытно, как выглядит принцесса, которой расточалось столько похвал. Он находит девушку красивой, крупной, изящной — всё это так, однако в чертах её лица, несмотря на двадцать лет, чувствуется что-то энергичное, суровое, ещё резче проступающее из-за затруднительности момента.

Младшая, Зизи, напротив, совершенно беззаботна. Она, правда, не любит общества и семейных празднеств, особенно если на них присутствует незнакомая родня, к тому же не так хорошо знает свет, как её старшая сестра, которая уже несколько лет «выезжает», но она знает или по крайней мере догадывается, что происходит, и поглядывает на императора и старшую сестру со стороны, любопытствуя, как они будут себя вести. Вдруг она замечает, что Франц Иосиф меньше занят Нене, чем ею. В какой-то момент, думая, что на него не смотрят, он восхищённо разглядывает изящную, стройную фигурку Зизи, её роскошные волосы, милое выражение на её юном личике, и внезапно вся её уверенность и непринуждённость куда-то пропадают. Зизи заливается жгучим румянцем и смущённо смотрит на Карла Людвига. Этот ревнивец тоже успел заметить, что его брат, император, уделяет явно больше внимания его маленькой возлюбленной, чем Нене, которой ему полагается заниматься. Когда подошло время идти к столу, император, не сводивший глаз с Зизи, привёл её в полное замешательство.

(Этот эпизод основан на критическом использовании письма о помолвке сына, которое эрцгерцогиня София послала своей сестре, королеве Саксонии. В этом письме императрица-мать пытается скрыть своё разочарование выбором Зизи вместо Нене и представить дело так, будто она дала своему сыну полную свободу выбора. Письмо было опубликовано Марион Гилберт в её брошюрке «Elisabeth de Wittelsbach», Paris, но из-за трогательного незнания автором немецкого языка его текст был передан неправильно. Копия находится в литературном наследии фрау фон Ференц, которое хранится в архиве её племянницы, фрау Элизабет фон Фаркаш в Фельзёбабаде. Для краткости этот архив впредь будет именоваться «архивом Фаркаш». — Примеч. авт.).

За едой Зизи сидит в конце стола рядом со своей гувернанткой и, обернувшись к ней, тихо произносит:

— Да, Нене хорошо, она уже успела повидать много людей, а я нет. Мне так страшно, что я совсем не могу есть.

На следующий день ранним утром ревнивец Карл Людвиг говорит матери:

— Мама, Зизи так понравилась Францу, намного больше Нене. Вот увидишь, он скорее выберет её, чем старшую сестру.

— Ну что ты болтаешь, дуралей! — успокоила его эрцгерцогиня.

Однако Карл Людвиг прав — у ревности более зоркие глаза. Франц Иосиф восхищен Зизи. Ранним утром 17 августа, едва эрцгерцогиня София успела подняться с постели, молодой император был уже у матери. Взволнованный, он признается ей:

— Знаешь, мама, Зизи восхитительна!

— Зизи? — удивлённо переспрашивает эрцгерцогиня. — Но она же совсем ребёнок!

— Пусть так, но взгляни на её волосы, её глаза, её обаяние. Посмотри только на её фигурку — она лучше всех!

О Нене он не проронил ни слова.

— Успокойся! — говорит мать. — Ты совсем её не знаешь, присмотрись как следует. Время у тебя есть, спешить не к чему. Никто не требует, чтобы помолвка состоялась немедленно.

— Ну нет, гораздо лучше не откладывать такие дела в долгий ящик, — и он бросается прочь, чтобы, если повезёт, повидать Зизи ещё перед завтраком. Не встретив её, он снова возвращается к матери, взволнованно рассуждает о чём угодно, но только не о Зизи, но по нему совершенно ясно видно, что он только о ней и думает.

За завтраком повторяется вчерашняя история. Он не сводит с неё глаз, он почти забыл о Нене, рядом с которой сидит, не говорит ей ни слова, в то время как Зизи, сидя на другом конце стола между Людвигом Гессенским и эрцгерцогиней Софией, от смущения уже не знает, куда девать глаза. Гессенский принц не в курсе дела, он только видит, что его маленькая соседка сидит вся пунцовая, не притрагиваясь к еде.

— До сих пор Зизи только и съела, что суп и салат, — удивлённо замечает он матери императора, — должно быть, она соблюдает пост.

Однако к смущению, окрашивающему щёки Зизи румянцем, примешивается известный триумф и радость от того внимания, какое оказывает ей император, забыв обо всех остальных. После полудня Франц Иосиф вновь у своей матери. Он никак не может успокоиться, ни с кем не в силах говорить об этом деле, только с ней; тут выясняется, что вечером, на балу, он собирается танцевать котильон не со старшей принцессой Нене, как было намечено и как требует этикет, а с Зизи. Всякий, кто когда-либо танцевал на балу, знает, что это значит. Два раза подряд исполнить этот танец с одной и той же девушкой — это почти равносильно обещанию обручиться.

Вечером на балу появляются в сопровождении матери обе сестры. Нене в великолепном наряде из белого шёлка, лоб её украшен плющом; Зизи в очаровательном, лёгком бело-розовом муслиновом платьице, с маленькой алмазной стрелой в золотисто-каштановых волосах, не позволяющей им падать на лоб. Когда она входит, все глаза обращаются к ней — всем уже известно, что она покорила императора, но она всё ещё не верит, что это всерьёз. С Францем Иосифом, которого она приветствует лёгким рукопожатием, Зизи держится непринуждённо, пугают её только все остальные, которые таращат на неё глаза: они ей ужасно неприятны. В первой и второй польке император ещё не принимает участия. Он признается матери:

— Хочу посмотреть, как Зизи танцует.

Эрцгерцогиня София посылает к своей маленькой племяннице флигель-адъютанта майора барона Векбеккера, и тот приглашает Зизи на вторую польку. У Зизи всё получается неплохо, хотя по ней видно, что танцевать она научилась совсем недавно. Танцуя, она чувствует, что Франц Иосиф не сводит с неё глаз. Тем временем наступила полночь. Согласно старому доброму обычаю распорядитель танцев готовится к котильону. И вот настаёт знаменательный момент! Император танцует с Зизи! Теперь всем ясно, что это значит, и только до неё, главной участницы, ещё не доходит смысл происходящего. Она замечает, что помимо котильонного букета Франц Иосиф передаёт ей и остальные букеты, которые ему надлежало вручить другим своим партнёршам. Когда после бала Зизи спрашивают:

— Разве это не бросилось тебе в глаза?

— Нет, меня это только смутило, — отвечает она.

На следующий день, 18 августа, двадцать третий день рождения императора, дождь льёт как из ведра. До полудня нельзя и носа высунуть на улицу. Все остаются дома. Все проснулись позже обычного, но только не Франц Иосиф. Он не мог сомкнуть глаз и ни свет ни заря снова у матери. На этот раз за обедом Зизи сидит уже рядом с Францем Иосифом, и Нене по другую сторону стола, где накануне было место Зизи.

Император сияет, смотрит на Зизи с восторгом, он весел, разговорчив. После обеда погода немного исправляется, и Нене, император, его мать и Зизи выезжают в закрытой карете. Единственная, кто говорит — много, громко и весело — это Нене, только трудно отделаться от ощущения, что всё это несколько наигранно. Прогулка продолжается не слишком долго. Затем Франц Иосиф с глазу на глаз просит мать сходить к герцогине Людовике и попытаться выяснить через неё у Зизи, согласна ли та взять его в супруги.

— Только, умоляю тебя, упроси её не оказывать на Зизи ни малейшего давления, поскольку моя участь настолько тяжела, что делить её со мной, ей-богу, нет никакой радости.

— Но, дитя моё, как ты не понимаешь, что любая женщина будет счастлива облегчить тебе эту ношу своими очарованием и весёлостью?!

Эрцгерцогиня София понимает, что здесь ничего не поделаешь. Ей приходится смириться с тем, что женой её сына суждено стать не серьёзной, рассудительной, более уравновешенной и взрослой Нене, а этому, ещё почти ребёнку — Зизи, что в глубине души она считает нелепостью. Императрица должна быть зрелой женщиной, а не ребёнком, которого ещё придётся воспитывать. Но что поделаешь? Сыновья не слишком-то прислушиваются к совету матерей, на ком жениться. Хорошо ещё, что Франц Иосиф женится на сестре выбранной для него принцессы. Мужчины таковы, что отдают предпочтение более смазливому личику, пусть даже всё остальное ещё совершенно не ясно, как в этом случае. Матери императора понятно, что другие знакомства не только не принесут пользы, а могут вообще помешать женитьбе её сына на дочери сестры. Она решает согласиться, но не без задней мысли: пусть будет так, а уж я возьму эту Зизи в оборот, воспитаю её такой, какой, по моему мнению, должна быть императрица.

София передаёт сестре Людовике желание императора. Взволнованная мать Зизи со слезами на глазах жмёт руку эрцгерцогине — ведь до последнего момента она опасалась, что планы сестры потерпят неудачу. То, что они исполнились иначе, чем ожидалось, это просто форс-мажор.

После чая в столовой поют тирольцы. Эрцгерцогиня София заходит на минутку в свою комнату, застаёт там Роди, гувернантку Зизи, и быстро сообщает ей:

— Сегодня вечером герцогиня Людовика передаст Зизи желание императора, чтобы она стала его невестой.

Со слезами на глазах гувернантка спешит к Зизи. Вечером приходит мать, собираясь сказать ей, как обстоит дело, но младшая дочь даёт понять, что уже всё знает. Когда её спрашивают, может ли она полюбить императора, она смущается и заливается слезами:

— Ну как можно не любить его? Как ему только пришла в голову такая мысль: ведь я так молода, так ничтожна. Я бы пошла на всё, чтобы сделать императора счастливым, но выйдет ли из этого что-нибудь путное?

На следующий день, девятнадцатого, Зизи, плача, изливает свою душу гувернантке.

— Да, я уже люблю императора! Ах, если бы он не был императором!

Будущее положение пугает её. Она ещё не умеет брать себя в руки, ещё не может осознать всё то, что так внезапно обрушилось на неё и что окружающие называют безмерным счастьем. После разговора с Зизи, которая больше плакала, чем говорила, мама-герцогиня сочинила трогательную записочку эрцгерцогине Софии, где сообщала о согласии Зизи. Едва пробило семь часов, как мать послала эту записочку прямо Францу Иосифу, который тут же является, светясь от счастья. Ещё нет и восьми, а он уже в гостинице, сначала направляется к герцогине, благодарит её и признается, как он счастлив, потом бросается к Зизи. Она уже проснулась, подходит к двери, и Франц Иосиф раскрывает объятия, обнимает её и целует, не помня себя от радости. Свидетельницей этой трогательной сцены становится Элиза Прусская, которая появляется в ту самую минуту. Она вдохновенно рассказывает об увиденном эрцгерцогине Софии; сестра забывает о Нене и всех своих прежних планах, радуясь тому, что одна из их племянниц становится императрицей Австрии и что всё теперь «правильно». Только Карл Людвиг молча сторонится этих изъявлений радости, на какой-то момент кажется, будто он смахнул с глаз слезу, потом он подходит к Зизи, желает ей счастья — много-много счастья — и целует обе руки.

Император зовёт Грюнне и остальных адъютантов и представляет им свою невесту. Генерал тоже думает про себя, что этот ребёнок в ещё большей степени будет игрушкой в руках эрцгерцогини, чем была бы старшая сестра. Теперь помолвка принимает официальный характер, и никто больше не собирается это скрывать, напротив, император готов кричать об этом на весь свет, в таком он восторге от своей очаровательной маленькой невесты.

На одиннадцать назначена месса. Священник уже в курсе дела. Сбежался весь Ишль, в церкви не протолкнуться. Прибывает двор, звучит гимн, император, его мать и Зизи направляются к церкви. Неожиданно по рядам зрителей пробегает волнение. Что это? Эрцгерцогиня отстаёт и первой в церковь вступает малютка Зизи, очаровательная в своём смущении. Больше всего на свете ей хочется закутать голову какой-нибудь тёмной шалью. Эти бесчисленные любопытные взгляды действуют на неё так, словно в её милое личико вонзаются тысячи иголок, и всё же она на вершине счастья, она — избранница, невеста одного из могущественных владык мира, к тому же красавца юноши в блестящем мундире. Сердце, чего же тебе ещё желать?

Обуреваемые тысячью разнообразных чувств, жених и невеста преклоняют колени в священный миг перемен. Когда святой отец, совершив жертвоприношение, спускается по ступеням алтаря, чтобы, раздавая благословение, проститься с прихожанами, Франц Иосиф бережно берёт Зизи за руку, словно это нежный, ещё свежий от росы цветок, и подводит её к священнику:

— Ваше преподобие, благословите нас, это моя невеста!

На смену дождливому дню пришёл прекрасный солнечный. Природа блистает свежей зеленью, и когда жених с невестой выходят из церкви, их засыпают цветами. Зизи испуганно хватает своего жениха за руку, он с нежностью смотрит на неё, тронутый смущением, которое ясно читается на её милом лице. Он быстро избавляет её от бурных проявлений восторга напирающей толпы.

После полудня они вновь совершают прогулку в карете по живописным окрестным лесам. Становится немного прохладно, маленькую Зизи бьёт нервная дрожь. Причиной тому не столько холод, сколько душевное волнение. Согреться ей нечем. Франц Иосиф снимает свой китель, бережно закутывает в него невесту, шепча ей на ухо:

— Ты даже не можешь представить себе, как я счастлив!

Услышав это признание, София чувствует счастье сына и думает про себя: «Как знать, может быть, оно и к лучшему!» Но всё же её мучает досада.

— Ты прав, — говорит София сыну, когда на какой-то момент оказывается с ним наедине, — Зизи всем хороша, только у неё жёлтые зубы!

Герцогиня Людовика 19 августа телеграфирует в Баварию мужу: «Император просит руки Зизи и твоего согласия, он остаётся в Ишле до конца августа, мы счастливы».

Телеграмма производит огромнейшее впечатление, герцог Макс тоже не помнит себя от радости. «Наконец-то жена сделала что-то путное», — думает он. Вот так малышка Зизи! Каков бесёнок! Ну, конечно же, она всегда была всеобщей любимицей, а в последнее время стала просто очаровательной. Герцог моментально собирается в путь, в Ишль. Ошеломляющая новость распространяется повсюду с быстротой молнии, вызывает ликование у всех слоёв населения Баварии. В Вене это известие тоже радует многих. Там тоже хотят, чтобы император женился. Эрцгерцогиню Софию недолюбливают со времени подавления революции. В этой помолвке слишком чувствуется её рука, и люди утешают себя тем, что всё получилось, по крайней мере, не совсем так, как задумала эрцгерцогиня.

Теперь в империи ходят по рукам наскоро изготовленные изображения невесты императора. Стало известно, что эта девушка выбрана лично Францем Иосифом, и всем безумно интересно посмотреть, как выглядит та, что сумела так скоро и безоговорочно покорить сердце первого кавалера империи.

Последние дни августа жених и невеста наслаждаются безоблачным счастьем. Зизи немного успокоилась, она начинает мало-помалу привыкать к своему новому положению, и хотя нередко ей делается страшновато и тоскливо, особенно когда она остаётся одна, но её радует неподдельное счастье жениха, которому она с каждым днём нравится всё больше. Что ни час, он обнаруживает в ней новое очарование, новый шарм. Каждое сказанное ею слово он находит мудрым, чрезвычайно уместным и восхитительным. С Зизи пишут портрет, а Франц Иосиф сидит рядом, чтобы помочь ей скоротать время, и любуется невестой. Художник признается ему, что впервые в жизни рисует такое очаровательное лицо. Приятнее всего то, что это ничуть не похоже на лесть и говорится совершенно искренне. Это производит впечатление на Зизи, и в конце пребывания в Ишле она почти совершенно счастлива. Немного побаивается она только матери императора. Та иной раз окидывает её критическим взглядом, делает ей замечания и даже заметила герцогине Людовике, что Зизи следует получше чистить зубы. Это очень обидело девочку и даже пробудило в ней дух противоречия. Впрочем, это лишь слегка омрачило ощущение счастья, владевшее Зизи.

Наконец наступает день расставания. Францу Иосифу пора возвращаться, чтобы продолжать «тянуть лямку», а Зизи снова едет домой, в Посси. Она всегда тяжело переносила прощание, будь то с любимым человеком, со своими животными или даже с привычными местами. Так происходит и в этот раз, но Франц Иосиф недолго будет вдали от неё. Он слишком очарован своей маленькой невестой и скоро опять приедет к ней. Подавленный сидит он за своими скучными бумагами в Вене, вспоминая «божественное время в Ишле». «Это был суровый, жестокий возврат из земного рая в Ишле в здешнюю бумажную рутину с её заботами и хлопотами», — пишет он 6 сентября матери.

В дорожной карете во время возвращения на родину и в тихом Посси Зизи размышляет о своём новом положении. Что же теперь будет?

Ничего не подозревая, она отправилась из дома с матерью и старшей сестрой, а вот теперь вернулась невестой, более или менее вопреки своему желанию. Она станет могущественной императрицей, будет править огромной страной с бесчисленными народами, о языках и обычаях которых не имеет ни малейшего представления, а ведь она всего лишь маленькая робкая девочка! Однако при всём этом она твёрдо решила жить по-своему, следуя велениям своего сердца и доводам разума. Удастся ли примирить её новое положение с безграничной любовью к свободе и независимости? Выглянув в окно, Зизи заметила стаю ласточек, которым прежде так часто завидовала оттого, что они свободны от всяких земных забот, от всяких обязанностей и не ведают никаких законов. Так, по крайней мере, они выглядят. Сейчас ей захотелось сделаться одной из этих ласточек, далёкой от всего того, что её ждёт, прекрасное и таинственное, а возможно — и ужасное.

Раньше Елизавету часто и надолго оставляли в покое, предоставляя самой себе: она могла делать что ей вздумается. Теперь она неожиданно оказалась в центре внимания. Её писали не менее трёх художников. Самая лучшая картина предназначалась императору. Это совершенно необходимо, ибо портрет, написанный венским живописцем Кайзером, оказался никуда не годным, и Франц Иосиф повелел его незамедлительно изъять. В конце сентября прибыл курьер из Вены; он доставил изготовленное в Ишле миниатюрное изображение августейшего жениха, чрезвычайно искусно оправленное в браслет с бриллиантами. Франц Иосиф известил о своём визите, намеченном уже на середину октября.

Начинаются заботы о приданом. Они не доставляют Зизи той радости, какую можно было ожидать от девушки её возраста и положения. Всё чаще она замечает, что уже не принадлежит только себе. Эрцгерцогиня София прислала ей виды Ишля, призванные напоминать Зизи о тогдашнем счастливом времени. Зизи благодарит её милым письмом от 29 декабря, где обращается к своей тётке на «ты» и признается в том, что с нетерпением ждёт новой встречи с императором.

В то время как юная невеста занимается исключительно собственными мыслями, чувствами и переживаниями, Франц Иосиф, несмотря на всю свою влюблённость, демонстрирует неукоснительный педантизм и любовь к порядку. Он намерен распорядиться торжественно просить при мюнхенском дворе руки Её королевского высочества, принцессы Елизаветы, герцогини ин Байерн. Посланнику в Мюнхене приходится обстоятельно убеждать императора, что в этом нет никакой необходимости.

Наконец 11 октября 1853 г. Франц Иосиф спешит к своей невесте. Мимоходом он наносит визит королю в Мюнхене, после чего направляется в Поссенхофен, чтобы обнять Зизи. Франц Иосиф наверху блаженства, смотреть на него — одно удовольствие. Он веселится, совершенно забыв о своём высоком положении. Он на равных играет с младшими братьями и сёстрами своей невесты, словно со своими сверстниками. Зизи он находит ещё красивее и очаровательнее, если это только возможно; она держится гораздо естественнее и увереннее, чем тогда в Ишле. Он видит Зизи на лошади, приходит в восхищение и совершенно забывает о настоятельной просьбе своей матери к герцогине — не позволять хрупкой Зизи чрезмерно увлекаться верховой ездой. Однако девочку, которая самозабвенно предаётся этому занятию, всё равно не удержать. Франц Иосиф с восторгом расхваливает матери свою невесту. «Теперь и зубы у неё совершенно белые», — защищает он Зизи.

Навестив герцогскую семью, император 15 октября возвращается в Мюнхен. В честь дня рождения королевы Марии там устраивается большой парад. Вечером в придворном театре дают праздничное представление. Руководство театра, не отличающееся особым тактом, приготовило оперу «Вильгельм Телль», где образ австрийского правителя Гесолера противопоставляется свободному, благородному швейцарцу. Король обратил на это внимание, запретил «Телля» и повелел поставить другую оперу... Но что же выбирают теперь? «Катарину Корнаро» Лажнера, главного дирижёра Баварии. И тут попадают из огня да в полымя, потому что глазам августейших жениха и невесты, которым вся Бавария спешила выразить свой восторг, предстала опера, начинавшаяся с расторжения торжественной помолвки и завершающаяся страданиями умирающего короля! Когда новобрачные появляются в ложе, их оглушают нескончаемые проявления восторга. От испуга Зизи буквально отшатывается, находясь в центре внимания, она чувствует себя такой бесконечно удручённой и смущённой, что у всех, кто её знает, вызывает едва ли не сочувствие.

Последующие дни заполнены придворными празднествами. Во время танцев в большом зале резиденции Зизи очаровывает всех мужчин. В полном недоумении они задают друг другу вопрос, как могло случиться, что жемчужина такой красоты и очарования до сих пор оставалась в тени. Сама Зизи не испытывает подобного восторга. А представление дипломатов нагоняет на неё безмерную тоску и смущение. Неодобрительно относится ко всему этому лишь прусский посланник. «Визит императора Франца Иосифа, — пишет он, — вызвал в Мюнхене подлинный взрыв воодушевления. Уже предпринимается попытка воспользоваться им в ущерб дружбе с Пруссией». Дипломат жалуется на окружение императора Франца Иосифа, которое ущемляет самолюбие баварцев. Особенно на генерала графа Грюнне. Пруссак прав, у Зизи тоже не осталось приятного впечатления от генерала-адъютанта её жениха. Граф на неё поглядывает довольно свысока, иронично, а это как раз то, чего она совершенно не выносит.

С тяжёлым сердцем император Франц Иосиф возвращается домой 21 октября. В Поссенхофене он был особенно счастлив и теперь искренно благодарит свою мать за то, что она подарила ему такое счастье, стремясь сгладить у неё впечатление, что, по сути говоря, это его собственная заслуга. Он в восторге пишет ей: «С каждым днём я люблю Зизи всё больше и всё больше убеждаюсь, что ни одна женщина не подходит мне так, как она».

После визита императора в Мюнхен весь город, начиная с двора и кончая простым народом, распирает от радости и гордости. Это целиком относится и к отцу Зизи, герцогу Максу. Его «рыцари Круглого стола» на свой весёлый лад поздравляют герцога на праздничном обеде 30 октября 1853 г., когда отмечается не только помолвка дочери, но и серебряная свадьба герцогской четы, хором распевают стихи о печени, целый венок из двадцати пяти стихов. При этом об уважении, с которым подобает относиться к герцогу, почти все забывают...

Это становится известно в Мюнхене, и у герцога Макса возникают некоторые недоразумения с королевской семьёй. Ему дают понять, что отныне он уже не просто частное лицо, что благодаря помолвке его дочери к нему возник всеобщий интерес, а его семья теперь у всех на виду. Ни герцогу, ни герцогине это не доставляет радости: они хотят и впредь жить так же, как жили.

Пришло время поближе познакомить Зизи, прежде довольно беспечную и наивную, с историей и политикой не только Австрии, но и Венгрии. В литературных кругах, где вращается герцог Макс, находится граф Иоганн Майлат[25], венгр, весьма сведущий в вопросах истории. Выросший в Вене, он говорит по-немецки едва ли не лучше, чем на родном языке. Это даёт ему возможность знакомить немцев с венгерской литературой, с миром её легенд и сказаний. В качестве учителя Зизи граф входит в дом герцога Макса, и внезапно в столь восприимчивую душу юной невесты императора врывается поэтический мир Майлата — мир чисто венгерский. Песни и сказания о любви, радости и страдании, об одухотворённости и национальной гордости венгров. Она ещё не вступала на землю Венгрии, а уже преисполнена чувством, какое владеет этим пламенным патриотом, тоскующим вдали от своей родины. Трижды в неделю Майлат является к принцессе, и она, прежде ненавидевшая занятия и всегда пытавшаяся уклониться от них, каждый раз радуется его приходу. Зизи с восторгом показывает Майлату замечательные подарки, поступающие из Вены. Ко дню именин Зизи, 19 ноября, императорский жандарм доставил ей великолепную брошь: искусно оправленный в бриллианты букет роз. (Стоимость этого украшения 80 000 гульденов. — Примеч. авт.).

К Рождеству и одновременно ко дню рождения Зизи в Мюнхен приезжает Франц Иосиф. Происходит это в ночь с двадцатого на двадцать первое декабря. Он прибывает в герцогский дворец уже очень поздно, но его это не останавливает: молодой император хочет тотчас, незамедлительно видеть Зизи, он намерен проводить с ней всё время. Вечером накануне Рождества жених и невеста обмениваются своими портретами. Под ёлкой Франц Иосиф вручает Зизи великолепный букет живых цветов, который полчаса назад доставил из венского Пальменхауза вместе с попугаем из шёнбруннского зверинца специальный курьер. Среди множества прочих подарков эрцгерцогиня София прислала Зизи и чётки, сделав это не без намёка.

Однако политическая ситуация вынудила монарха возвратиться в Вену раньше намеченного времени. Прусский посланник снова весьма критически следил за очередным пребыванием императора в Мюнхене. Он утверждает, что Франц Иосиф и король Макс будто бы не слишком поладили друг с другом и якобы в придворных кругах сохраняется недовольство тем, как ведёт себя окружение императора. «Очевидцы утверждают, — сообщает посланник, — что за всё время своего нынешнего пребывания император не спускал глаз со своей невесты и от его внимания не укрылась, должно быть, та настойчивость, которая составляет главную черту характера молодой принцессы. Кажется, в этом отношении им были сказаны слова, говорящие сами за себя, и, как уверяют, после отъезда императора в герцогском дворце чувствуется настроение некоторой озабоченности».

В действительности всё обстоит не так плохо, хотя доля правды в сообщении есть. Император несколько раз имел возможность убедиться, что его юная невеста обладает сильной волей, и если не хочешь навлекать на себя её немилость, приходится исполнять всякое её желание. На этот раз послание Франца Иосифа из Мюнхена своей матери написано в более сдержанных тонах, однако император по-прежнему находит Зизи очаровательной и засыпает подарками. Как-то на Рождество она пожаловалась на холод, и 16 января особый курьер императора привёз ей роскошную шубку. Зизи ещё ребёнок, и всякие красивые вещи доставляют ей удовольствие. Что же более всего? Попугай! Это видно из крошечного письмеца девушки её бывшей воспитательнице графине Гундт. Хотя вскоре Зизи и сделается императрицей, она сохраняет привязанность к излюбленным детским занятиям, любит своих животных и птиц, занимается с ними, а о серьёзных сторонах жизни заботятся другие.

Уже идут первые приготовления к свадьбе, хотя здесь существуют препятствия прежде всего юридического характера. Ведь Зизи связывают с женихом родственные отношения: по материнской линии они — двоюродные брат и сестра, а по отцовской их родство более отдалённое — в четвёртом колене. Согласно нормам канонического права и те, и другие родственные отношения препятствуют вступлению в брак, а брачный союз между родственниками во втором колене запрещён сверх того и гражданским кодексом. На то существуют веские причины, однако сильным мира сего не составляет никакого труда обойти этот запрет. У папы римского испрашивают особое разрешение на брак, которое не заставляет себя ждать.

Затем предстоит составить брачный договор. Зизи во всём этом ничего не смыслит. «Вследствие отцовской любви и расположения» она получает в приданое 50 000 гульденов сверх имущества, полагающегося ей по праву рождения. Император со своей стороны обещал выделить 100 000 гульденов. Кроме того, он сулит невесте «утренний дар» стоимостью 12 000 дукатов согласно древнему, заложенному ещё в «Саксонском зерцале»[26] закону, который обязывает молодого мужа наутро после первой брачной ночи вознаградить жену за утрату девственности. Помимо этого, Франц Иосиф обещает ежегодно выплачивать своей супруге 100 000 гульденов наличными на её собственные нужды. Эта сумма должна тратиться исключительно на наряды, раздачу милостыни и мелкие расходы. Все прочие расходы покрываются императором. Далее, на случай возможного вдовства императрице гарантируется содержание в сумме 100 000 гульденов. Собственноручным письмом императора министру финансов Австрии отдаётся приказ приготовить в «подобающем футляре для вручения светлейшей невесте» на следующий день после свадьбы «утреннего дара» новыми золотыми и серебряными монетами.

Королю Баварии приходится торжественно заявить, что никаких препятствий для вступления Зизи в брак не существует, причём он использует это обстоятельство, чтобы в особой грамоте засвидетельствовать, что в качестве главы королевского дома он «с особым удовольствием» даёт согласие на этот брак.

Составляется опись приданого невесты императора. Трудно даже представить себе, насколько обстоятельно подготовлен этот документ. Рядом с каждым перечисленным предметом скрупулёзно указана его стоимость. Украшения и предметы из золота составляют первую группу, серебро — вторую. Третья группа — гардероб — самая обширная. В неё входят семнадцать нарядных платьев, четырнадцать закрытых шёлковых платьев, шесть халатов, девятнадцать лёгких летних платьев цвета розы, фиалки, спелых колосьев и незабудки, а также четыре бальных туалета. Туда же включены шестнадцать шляп с вуалью и перьями, розами и фиалками, в том числе и та самая шляпа, украшенная венком из полевых цветов, которая пленила в Ишле Франца Иосифа. Дополняют эту группу шесть плащей, восемь мантилий и пять накидок из бархата и толстого сукна. Затем следует масса белья, четырнадцать дюжин сорочек, из них дюжина из батиста с восхитительными валансьенскими кружевами, четырнадцать дюжин чулок от тончайших шёлковых до толстых шерстяных, шесть дюжин нижних юбок, пять дюжин панталон, пеньюаров, капотов и так далее. Далее идут сапожки и туфли, по шесть пар каждого вида и двадцать дюжин перчаток всевозможных фасонов и расцветок.

Пробовали хоть немного заинтересовать Зизи её приданым, но постоянные примерки и суета вокруг неё ей невыносимы. Она уклоняется, где только может. Портнихи и белошвейки жалуются, что принцессу не дождёшься, а если и удаётся залучить её, она очень нетерпелива и только ждёт момента, чтобы ускользнуть. Шить на неё нелегко, признаются они, и в то же время очень приятно, потому что нет ничего лучше, чем одевать и украшать такую стройную, грациозную девушку.

Франц Иосиф приезжает ещё раз 13 марта и вручает невесте в дар от своей матери ту самую чудесную диадему с ожерельем и серьгами из опалов и бриллиантов, которые некогда украшали её в день собственной свадьбы. По стоимости этот дар равен тем драгоценностям, которые Зизи получила в качестве приданого. (Согласно перечню, общая стоимость драгоценностей, которые Елизавета привезла с собой в Вену, оценивается в 102 334 гульдена, причём только этот подарок эрцгерцогини Софии имеет стоимость 62 460 гульденов. — Примеч. Авт.). Одновременно жених как бы между прочим упомянул, что его матушка была неприятно удивлена тем, что в последнем письме Зизи обратилась к ней на «ты».

— Так нельзя, — говорит он невесте, — даже я, любимый сын, пишу ей «Вы». Это подчёркивает уважение и почтение к женщине старшего возраста.

Зизи качает головой, считая, что тётке, которая к тому же станет ещё и свекровью, следует говорить «ты». Однако, если император, её жених, так хочет, то она согласна. В письме с благодарностью за прекрасный подарок она обращается к эрцгерцогине на «Вы», но написано оно в гораздо более сдержанных выражениях, хотя и содержит такой оборот: ей, Зизи, приятно сознавать, что во всякое время и при любых жизненных невзгодах она может рассчитывать на материнскую любовь эрцгерцогини. От случившегося, однако, остаётся горький осадок. Ей придётся постоянно выслушивать от матери императора упрёки и наставления. Как было чудесно, когда никто Зизи не интересовался, и она могла бродить по лесу и парку в Посси, предоставленная себе самой. Теперь же то и дело возникают какие-то важные проблемы, которые, по существу, являются пустой формальностью. Взять хотя бы акт о престолонаследовании. Принцессы из побочной линии могут претендовать на престол лишь в том случае, если в королевской и герцогской ветви Баварии не окажется ни одного представителя мужского пола. А у одной только Зизи трое братьев. Однако законы династии требуют, чтобы она в празднично украшенном зале публично поклялась в отсутствии своих притязаний на престол и подписала соответствующий документ. Лишь после этой комедии все будут удовлетворены. Зизи вначале потешалась над всем этим, потом злилась, но что толку — она должна подчиниться существующему обычаю. Это лишь прелюдия к множеству подобных обременительных обязанностей, которые ждут будущую императрицу. Домой после церемонии она вернулась в задумчивости.

День расставания неумолимо приближается. Окончательная дата венчания в Вене назначена на 24 апреля. Уже 14 апреля в Вену отправляют багаж Елизаветы: семнадцать больших чемоданов и восемь поменьше. В первый день Пасхи, 16 апреля, при королевском дворе в Мюнхене устраивается большой концерт. Дипломатический корпус изъявил желание ещё раз засвидетельствовать уважение невесте императора накануне отъезда. На этот раз она появляется в роскошном бриллиантовом украшении и с орденом, недавно ей пожалованным. Зизи очень хороша, но непривычно серьёзна. «При всём своём блеске и при всей высоте положения, которое ждёт её после брака с августейшим женихом, — сообщает прусский посланник, — юной герцогине, кажется, нелегко расставаться со своей родиной и высокопоставленным семейным кругом, и это нетрудно заметить по лицу светлейшей принцессы, исполненному девичьей прелести и красоты». На этот раз посланник нисколько не сгустил краски.

Чем ближе день отъезда, тем больше охватывает Зизи страх перед чужбиной и неизвестностью, которые её ожидают.

Наступает день отъезда. Утром 20 апреля стоит великолепная погода. В герцогский дворец прибывают короли Макс и Людвиг. Они пришли попрощаться с Зизи. Всякие общественные торжества запрещены, и всё же вся Людвигштрассе, по которой движется процессия, от герцогского дворца до триумфальной арки, запружена огромной толпой людей всех сословий, собравшихся приветствовать уезжающую принцессу. Из ворот дворца выезжает дорожная карета, запряжённая шестёркой лошадей. Она призвана доставить Зизи в Штраубинг на Дунае, где её ждёт императорское судно. На заднем сиденье расположились герцогиня Людовика и Зизи, на переднем теснятся Нене и остальные сёстры, на козлах восседает Карл Теодор, который, несмотря на недостаток места, не может не проводить свою сестричку хотя бы до первой остановки. Всякий раз при виде Зизи, облачённой в тёмное дорожное платье и с чепчиком на голове, провожающие приходят в неописуемый восторг. Зизи крайне взволнована, по её щекам неудержимо текут слёзы, и, когда люди протискиваются к карете, приветственно машут руками, что-то кричат, она вновь и вновь поднимается во весь рост, оборачивается и обеими руками шлёт прощальный привет своей родине, всем, кого любит, своему детству. В этот момент в карету впархивает листок, словно пытаясь сказать ей несколько слов в утешение:

Баварская роза,

В полном цвету,

Отныне тебе цвести и благоухать

На берегах Дуная.

Баварская роза,

Поверь моим словам:

Лучшего садовника

Тебе не найти[27].

Глава третья

Имперская Вена готовится к великолепному торжеству. Пусть невеста монарха увидит, что её будущий супруг пользуется любовью у своих народов, особенно у жителей столицы. На Франца Иосифа возлагают большие надежды. Юная, очаровательная жена принесёт счастье ему, а тем самым и Вене. Правда, жених и невеста в слишком близком родстве друг с другом. Ещё дочери Рудольфа фон Габсбурга положили начало родственным связям между австрийским императорским домом и династией Виттельсбах. Брак Франца Иосифа уже двадцать второй по счёту. Блеск и великолепие свадьбы призваны рассеять все сомнения.

21 апреля Елизавета вместе с родителями, старшими братьями и сестрой пересекают границу Австрии, а вечером на пристани в Линце её уже ждёт Франц Иосиф, чтобы проводить свою милую, робкую невесту в приветливый загородный дом, где ей предстоит провести ночь. Покончив с этим, он бросается в дорожную карету и мчится опять в Вену. Там уже всё готово к блестящему приёму Зизи. Все страстно желают хорошей погоды. Небо затянуто тучами, но после полудня порывистый ветер разгоняет их, и в тот момент, когда засыпанный цветами корабль с невестой бросает якорь в Нуссдорфе, всё кругом заливает яркий солнечный свет. На пристани ждёт император, его родители, высшие сановники страны; здесь собралось и несметное количество любопытных. Не успело судно причалить к берегу — их ещё разделяет довольно широкая полоса воды, — как Франц Иосиф уже прыгает на палубу и, обняв невесту, у всех на глазах осыпает её поцелуями. Наконец, Зизи, облачённая в шёлковое розовое платье и белую накидку, бледная и смущённая, под руку с женихом сходит на берег, встречаемая тысячеголосым приветствием; «Да здравствует Елизавета!». На мгновение она замирает, не в силах сделать ни шага, взволнованная до глубины души, нерешительно смотрит на ликующих людей. Затем берёт себя в руки, приветствует всех, машет кружевным платочком, и при виде её очаровательной фигурки встречающие вновь разражаются криками неподдельного восторга. Франц Иосиф спешит вытащить её из толпы. Кареты, запряжённые великолепными лошадьми липиццанской породы, не мешкая, отправляются в Шёнбрунн, где уже собрались приветствовать Зизи Остальные члены императорской фамилии. В парке дворца тоже теснится народ, и хотя Зизи безмерно устала, а продолжительное путешествие и волнение проявились на её лице необычной бледностью, ей пришлось выйти на балкон — показаться, улыбаться, приветствовать, кивать, то есть делать всё то, что отныне станет её профессией, её обязанностью. Но и в самом дворце её не оставляют в покое. Ей представляют обер-гофмейстерину, графиню Софию Эстерхази-Лихтенштейн, даму пятидесяти шести лет, с немного иссохшим лицом. Зизи недоверчиво смотрит на неё, она ей не нравится, в ней есть что-то от гувернантки. Естественно, графиня — доверенное лицо эрцгерцогини Софии, которая выбрала её и приставила к будущей императрице. Зизи догадывается почему: мать императора может положиться на графиню. Эрцгерцогиня подобрала для невестки и двух других придворных дам, которые должны постоянно быть возле неё, — графиню Паулу Беллегарде, вызывающую у Зизи симпатию, и графиню Каролину Ламберг, дочь генерала, убитого венграми в 1848 г. на подъёмном мосту в Пешт. Дамы должны познакомить Зизи с обычаями при дворе.

Дома Зизи успели подготовить: празднества, испанский этикет, пышность и великолепие императорского двора неслыханны и будут для неё достаточно утомительны, однако то, что происходит в действительности, она себе не представляла. Когда вечером она собиралась ложиться спать, ей вручили пухлый документ под названием «Церемониал публичного прибытия Её королевского высочества светлейшей принцессы Елизаветы», который предстоит выучить, чтобы на следующий день всё прошло как по маслу. Зизи взбудоражена, ей и так не заснуть: новая постель, непривычная обстановка, тревога о будущем. Франц Иосиф трогательно заботится о ней, пытается облегчить её состояние, снова и снова спрашивает о её желаниях, успокаивает, когда она волнуется о том, как всё сложится.

— Господи, да не думай ты об этом, дорогая, — говорит Франц Иосиф, — это же наша профессия, и ты увидишь, в каком восторге будут венцы от моей милой, очаровательной невесты!

На другой день, 23 апреля, с самого утра всё происходит так, как и предписывает церемониал. Дамы в нарядных, «круглых» платьях — ведь повсюду царствует кринолин, которые прославила во Франции императрица Евгения. В карете, запряжённой шестёркой лошадей, герцогиня Людовика с дочерью отправляются из Шёнбрунна в Терезианум, старый императорский дворец, откуда вот уже несколько столетий невесты очередных императоров по традиции торжественно прибывают в столицу. Там Зизи вдруг неожиданно остро переживает серьёзность момента, она заливается слезами, и её с трудом удаётся успокоить. Она не в силах выносить, когда на неё таращат глаза, тем более в этой запряжённой восьмёркой лошадей роскошной карете из стекла, куда ей предстоит сесть, чтобы подобно диковинному заморскому животному её выставляли на всеобщее обозрение. Но это лишь мимолётная слабость — на её милом личике внезапно появляется строгое, энергичное выражение, на какой-то момент она делается похожей на старшую сестру Нене. Зизи садится в экипаж, эту перегруженную золотом, расписанную Рубенсом великолепную карету, и восемь снежно-белых липиццанеров трогают с места. Она покорно терпит поездку, которая наполнила бы сердце любой другой девушки невыразимой гордостью и огромным удовлетворением. Через реку построили новый мост — его едва успели закончить. Невеста императора первой им воспользуется. Улицы города превратились в настоящий цветущий сад, одетые в белое девочки усыпают путь следования Зизи розами, а толпа, теснящаяся позади стоящих шпалерами солдат, неисчислима. Избранница судьбы направляется в своё будущее жилище, дворец Хофбург. Это просто восхитительное зрелище, когда Зизи с горящими от возбуждения щеками в розовом атласном платье, отделанном серебряными нитями и украшенном гирляндами роз, выходит из роскошной кареты, великолепной, но по форме напоминающей какое-то допотопное чудовище. Когда Зизи ставит ногу на высокую подножку, её бриллиантовая диадема на какое-то мгновение цепляется за косяк дверцы. Впрочем, после секундного замешательства досадная оплошность исправлена, Зизи очаровательным жестом поправляет причёску; её роль на сегодня, слава богу, сыграна полностью.

Следующий день посвящён подготовке к решающему часу. Обер-гофмейстерина снова приносит два объёмистых документа. Один из них Зизи достаточно прочитать, а второй — предстоит запомнить, даже выучить наизусть. В первом всего девятнадцать страниц — это литографированный церемониал бракосочетания. С трудом превозмогая отвращение, Зизи читает о «высочайших и высокопоставленных дамах», о «дамах дворца и апартаментов», о «пажах и шаферах», о «дежурных генералах» и о «кортежировании» в церковь и обратно, вплоть до внутренних покоев.

— Кто такие «дамы апартаментов»? — весело спрашивает она и получает ответ, что это те дамы, которые в отличие от дам «свободного» и «ограниченного» доступа имеют право появляться в апартаментах лишь в определённые часы согласно полученному приглашению. С некоторым содроганием Зизи возвращает графине Эстерхази первый документ. Второй документ озаглавлен «Всеподданнейшее напоминание». Он содержит указания на следующий день. Этикет демонстрирует свою власть, он точно предписывает светлейшей паре, как вести себя во время свадебной церемонии. Император получил точно такой же. Смеясь, он пытается утешить свою невесту.

— Всё будет не так страшно. Достаточно перетерпеть это один раз, и ты станешь моей маленькой женой. Вскоре в нашем славном Лаксенбурге мы забудем всю эту комедию!

В половине седьмого вечера 24 апреля Франц Иосиф ведёт невесту к алтарю в церкви августинцев. Ни одно перо не в силах описать великолепное зрелище, какое представляла собой церковь. Здесь собрался весь цвет империи. Роскошные облачения высших духовных особ, мундиры офицеров, парадные платья дам, украшения, в которых отражались тысячи свечей, создавали ошеломляющую по своей красочности картину. Внезапно все собравшиеся оживились, и тут же воцарилась мёртвая тишина: приближался торжественный кортеж из Хофбурга.

Впереди шёл сам император, высокий, стройный, в мундире фельдмаршала, усеянном орденами; он был молод и по-мужски красив. Следом шли эрцгерцогиня София и герцогиня Людовика, а между ними — Елизавета в белом платье со шлейфом, затканном золотом и серебром и богато украшенном миртом. Её роскошные волосы венчала замечательная бриллиантовая диадема эрцгерцогини Софии, а на груди был приколот букетик свежайших белых роз. Она выглядела очаровательно, но была серьёзна и бледна сверх всякой меры. Глядя прямо перед собой, она приближается к скамейке для преклонения колен и занимает на ней своё место. Она как во сне и не сводит глаз с колен, которые начинает святить священник. Императору пришлось ободряюще подтолкнуть её. Только тогда она поднялась с колен, чтобы идти с женихом к главному алтарю. Словно издалека доносятся до неё вопросы священника, который совершает таинство брака, и она едва слышно произносит своё «да», в то время как утвердительный ответ императора разносится по всему помещению. Теперь на пальце у неё золотое кольцо, а её тонкая рука лежит на дрожащей от возбуждения руке Франца Иосифа. В этот момент раздаются ружейные залпы пехоты, выстроенной в парадном строю на площади Йозефплац. Елизавета испуганно вздрагивает. Теперь уже гремят пушки, установленные на оборонительных валах города, и одновременно раздаётся колокольный звон всех венских храмов. Внезапно снова воцаряется тишина.

Архиепископ Вены, кардинал Раушер, выходит к алтарю и обращается к новобрачным. Елизавета внимает его словам как зачарованная, не всегда успевая понять услышанное, но внезапно она настораживается. Что это? Она слышит из уст кардинала: «Святой Августин говорит, если женщина любит мужчину, потому что он богат, — она не безгрешна, ибо любит не супруга, а деньги супруга. Если же она любит супруга, она любит его, будь он даже беден и лишён всего».

Лёгкий румянец покрывает лицо Елизаветы, она вопросительно смотрит на молодого мужа, словно ищет ответа на вопрос, что значит этот намёк? Ведь ни для кого не секрет, что она не гналась за властью и богатством, что всё произошло без какого бы то ни было её участия. И тут она неожиданно вспоминает, что вчера видела, как кардинал выходил с наброском своей проповеди из покоев эрцгерцогини Софии. Неужели это был умысел? Но нет, последующие добрые слова высокого иерарха церкви сглаживают то горькое чувство, какое на мгновение пробудило в душе Елизаветы это высказывание святого. Под звуки труб и барабанов покидает церковь молодая императрица Австрии, став ещё серьёзнее. Она находится в центре торжественного кортежа: впереди неё идут пажи и вельможи, а по бокам — алебардисты лейб-гвардии. Кортеж направляется во дворец, где Елизавете предстоит запастись терпением для официального приёма.

Теперь обнаружилось, что императорская чета себе не принадлежит. Любой другой может сразу после свадьбы отправиться в путешествие, чтобы на несколько недель уединиться от милых, но любопытных родственников, друзей и знакомых. Император и императрица позволить себе такого не могут, они вынуждены присутствовать на различных празднествах и торжествах. Иллюминация города, театр раr’е, балы, депутации. Не только с разных концов империи — они прибывают издалека, такими, например, как депутация оптовых торговцев из Смирны, возглавляемая одним из греческих банкиров Фемистоклесом Балтацци. Свадебные торжества в Вене — не более чем предлог, чтобы завязать отношения с могущественными людьми империи и двором.

Елизавета находится рядом с мужем и молча терпит все эти церемонии и торжества. Повсюду, где бы они ни появлялись, её встречают ликованием, но она не испытывает от этого радости. Её день расписан, как в монастыре; для себя у неё нет ни минуты, за ней следят и ею руководят. Возле неё неотлучно эрцгерцогиня София с постоянными придирками: «Ты должна лучше держать себя, приветствовать более любезно, ты не обратила внимания на эту даму и была слишком любезна с тем господином».

Ведь в конце концов она женщина и императрица, пусть даже совсем недавно и была рядовой принцессой, пусть незначительной, но зато более свободной и независимой.

На пятницу, двадцать восьмого числа, были намечены сменяющие друг друга депутации и приёмы, но Елизавета бастует. Она устала, изнервничалась и жаждет покоя. Эрцгерцогиня София находит это неприличным, но Франц Иосиф относится с пониманием, признает правоту своей молодой жены, откладывает приёмы и вместо них в полдень везёт Елизавету в Пратер, собственноручно управляя лошадью. Весть об этом распространяется с быстротой молнии, и вся Вена устремляется к главной аллее парка. Чтобы хотя бы полчаса спокойно насладиться со своей очаровательной супругой свежим воздухом, императору приходится сделать большой крюк и как можно скорее покинуть эту аллею.

Обычно Елизавета испытывает отвращение к разного рода празднествам, но один из них — народный праздник 29 апреля — приносит ей радость. Ибо то, что демонстрирует там цирковой наездник Ренц, напоминает ей о её милой родине, об отце с его страстью к цирку в Мюнхене. Ренц тоже старается вовсю. Его персонал, облачённый в средневековые костюмы, скачет на лошадях через Пратер. В его группе шестьдесят лошадей — прекрасных животных всех мастей. Господин Ренц демонстрирует, сидя на прекрасном арабском скакуне белой масти, высшую школу верховой езды. Обычно Елизавета едва могла дождаться окончания празднества, но на этот раз её было не оторвать, и когда император вопреки её воле увёл её, сказала: «Прекрасно, прекрасно. Я должна познакомиться с этим человеком».

Елизавета — настоящий ребёнок, трогательно милый. Она очень молода, может быть, даже слишком молода для жарких, бурных любовных домогательств своего супруга. Больше всего её ранит то, что наутро после того, как она целиком принадлежала мужу, ей по желанию эрцгерцогини Софии, как и в любой другой день, надлежит появиться за совместным семейным завтраком. Елизавета противится, ей кажется, что она не вынесет этой муки, но Франц Иосиф настолько привык слушаться свою мать, что он даже против этого ещё не решается возражать. Он опасается, что в случае отказа между матерью и невесткой может разыграться неприятная сцена, просит Елизавету прийти, и она покоряется. Однако её это ужасает, вся в слезах и нервном возбуждении она возвращается в свои покои, в то время как эрцгерцогиня София не упускает возможности расспросить сына обо всём без исключения.

Вообще муж Елизаветы целыми днями занят, видит она его мало, а те, кто её окружает, преданы её свекрови. Ей не разрешили захватить с собой из родных мест никого, дома этому препятствовали, и теперь, когда возле неё нет мужа, маленькая императрица чувствует себя одинокой, покинутой, беспомощной перед той тайной силой, которую олицетворяет её свекровь и которая целиком проявилась уже в первые дни её замужества. Ибо тотчас выяснилось то, что в конечном счёте не может не привести к противоборству между ними.

Эрцгерцогиня София, будучи сильной личностью, привыкла подавлять индивидуальность окружающих её людей. Елизавете хотя и было всего шестнадцать лет, но она обладала силой воли и безграничным, сформировавшимся на родине и унаследованным от отца стремлением к свободе, и вот теперь не могла сделать ни шагу, чтобы об этом не стало известно свекрови, должна и в уединённом Лаксенбурге с утра до вечера быть безупречно одетой, при всех украшениях, потому что её может кто-то увидеть. Ей не разрешается делать то или другое, потому что это запрещено этикетом и не к лицу императрице. Разумеется, София желает ей добра — это не подлежит сомнению — она дальновидна, она прирождённый политик, а это как раз то, что менее всего присуще молодой императрице. Елизавета чувствует себя буквально заточенной в Лаксенбурге. Император целый день занят в Хофбурге, а ей так неуютно в этом холодном, чужом мире. Опасения никогда не покидали её, однако она представляла себе всё совсем, совсем иначе. Ей недостаёт родины, не хватает братьев и сестёр. С тоской вспоминает беззаботную жизнь в Поссенхофене, которая была такой простой и естественной, а теперь всё существование представляет собой непрерывную череду малопонятных церемоний. Супруг, правда, всегда добр к ней, мил и очарователен, но если появляется его мать, он пасует, да к тому же он бывает рядом так редко.

Елизавета находит утешение в своих животных, часть которых она привезла с собой из Посси. Она готова часами просиживать возле клеток со своими попугаями. В стихотворении, которое она озаглавливает «Пойманная птица», она сравнивает свою прежнюю жизнь, когда она «порхала над полями и лесами», с теперешней в Лаксенбурге.

Напрасно я, пойманная и посаженная в клетку,

Тоскую по небесной лазури.

Бесчувственным прутьям безразлична

Моя страстная тоска по родине.

Постоянные булавочные уколы эрцгерцогини Софии только усиливают неприязненные чувства у молодой императрицы, которая совершенно потрясена огромными переменами в её жизни. Ей трудно понять, как это кто-то пытается пренебрежительно, высокомерно и придирчиво воспитывать другого. Если мать и упрекала её за что-нибудь — а это случалось довольно редко, — то делала в самой что ни на есть дружелюбной и благодушной манере. Эрцгерцогиня была, напротив, более чёрствой натурой. Она считала своим долгом сделать из девицы, в которую влюбился её сын, настоящую императрицу. Какими бы благими ни были её намерения, действовала она слишком бесцеремонно, Елизавета же была чувствительна, словно мимоза. Милой, даже нежной она способна стать, заметив, что тот или иной человек её действительно любит и ценит, а если кто-нибудь хоть однажды обойдётся с ней чуть менее приветливо или любезно, он становится её врагом, и впоследствии, что бы такой человек ни делал или ни говорил, она всегда будет относиться к нему недоверчиво и недоброжелательно. Подобная щепетильность Елизаветы объясняется её гордостью: «Императрица, первая женщина страны, — я и никто другой». Тем болезненнее ощущает она связывавшие её путы, и порой доводит себя до отчаяния, которого в действительности не существует, однако ей кажется, будто она и впрямь испытывает его. Оттого-то две недели — 8 мая 1854 года — после свадьбы и рождается тревожное стихотворение, которое своим появлением обязано мрачному мимолётному настроению Елизаветы, но тем не менее показывает, что характер у этой девушки, ставшей императрицей, непростой, незаурядный, что она склонна к излиянию чувств, способных серьёзно испортить её отношения с окружающими.

О, никогда бы мне не сходить с пути,

Обещающего мне свободу.

О, никогда бы мне не заблудиться

На широких дорогах тщеславия!

Я пробудилась в темнице,

И на руках моих оковы.

Тоска моя всё растёт

А ты, свобода, отвернулась от меня!

Я очнулась от дурмана,

Который держал в плену мой разум,

И напрасно проклинаю тот обмен,

При котором я потеряла тебя, свобода!

Елизавета вынуждена держать это стихотворение под замком: попади оно в руки свекрови, последствия были бы непредсказуемыми. Та сделала бы из него выводы, которые далеко превзошли бы те, что действительно следовало сделать.

Всё ополчилось против молодой женщины, чтобы посеять в её душе подобные настроения. Даже погода старается отравить Зизи пребывание в Лаксенбурге. В мае, обычно самом замечательном месяце для Вены и её окрестностей, на этот раз непрерывно идут дожди, а печи и камины в Лаксенбурге не из лучших. Елизавета простудилась, у неё появился кашель, и это только усиливает её внутреннюю обеспокоенность. Теперь уже и Франц Иосиф замечает это и под влиянием ежедневных страстных просьб жены собирается как можно быстрее отправить её в Ишль и пригласить туда мать и сестёр Елизаветы, по которым она так скучает. Ему это нелегко, ведь на некоторое время ему придётся расстаться со своей замечательно красивой молодой женой, которая, несмотря на все свои странности, переменчивость настроения и жалобы, с каждым днём всё более пленяет его.

Ей предоставляется удобный случай на какое-то время уклониться от неприятностей, окружающих её дома: 9 июня 1854 года начинается совместный визит императорской четы в коронные земли Богемию и Моравию. Великолепные празднества, устраиваемые в честь августейшей пары, свадебный кортеж из Ганы, той местности Моравии, которая знаменита как живописными костюмами жителей, так и плодородием земли, приводит в восхищение Елизавету не меньше, чем блестящий рыцарский праздник в Праге, устроенный позже в их честь местным дворянством. Во время этого путешествия она знакомится со своими обязанностями императрицы, посещает монастыри и храмы, больницы, богадельни, приюты для бедняков и сирот, главным образом те из них, что предназначены для женщин и девушек. Её простота, приветливость, привлекательность очаровывают окружающих, приводят их в восторг. Все завидуют красивой, великолепно одетой молодой императрице, не подозревая, какой подавленной она чувствует себя дома...

Император ещё на некоторое время остаётся вдалеке от Вены, а Елизавета возвращается. 29 июня 1854 года Франц Иосиф получает от матери письмо, чрезвычайно характерное для отношений между матерью и сыном и яркий пример того, насколько обстоятельно вникала во всё эрцгерцогиня. Лишь у Елизаветы появились признаки, вселявшие определённые надежды, как София незамедлительно присылает сыну соответствующие инструкции и настоятельно просит его, пылкого любовника собственной жены, пощадить её.

«Я также думаю, — пишет она, — что Зизи не следует слишком уж возиться со своими попугаями, так как особенно в первые месяцы беременности легко поддаться соблазну чересчур много времени любоваться животными, в результате чего будущие дети приобретают сходство с ними. Пусть она лучше почаще поглядывает на себя в зеркало и любуется тобой. Такое поведение мне по душе». Поистине материнская забота объясняется самыми благими намерениями эрцгерцогини Софии, но она слишком вмешивается во всё.

Когда император находится в Лаксенбурге, эрцгерцогиня тоже почти всегда там — она опасается, что молодая красавица жена слишком привяжет к себе мужа, приобретёт слишком большое влияние на него. София не в состоянии оценить детскую натуру невестки: в безобидном увлечении Елизаветы природой, лошадьми, собаками и птицами она усматривает некий грех и всегда тут как тут со своими замечаниями и нотациями. Находясь в собственной комнате, Елизавета никогда не может быть уверена, что сейчас не войдёт свекровь, чтобы поинтересоваться, чем она занята. Молодая императрица расценивает подобную привычку эрцгерцогини как слежку, как шпионаж. Она жалуется, что эрцгерцогиня каждый раз делает из мухи слона и иной раз отчитывает её, а то и императора, словно школяров. Елизавета питает к свекрови буквально ненависть, чувствуя себя беззащитной перед нею, отправляется в свою комнату, подпирает голову руками и плачет навзрыд. Спустя годы она посетует на то, что ей приходилось вести такую жизнь, что она чувствовала себя такой покинутой.

Император, разумеется, не может быть с нею целый день, он рано уезжает в Вену и только в шесть часов возвращается к ужину. Елизавета рвётся в Вену вместе с ним, но София охлаждает её пыл: «Императрице неприлично увязываться за мужем». Однажды Елизавете всё же удаётся уговорить Франца Иосифа взять её с собой. Если верить Елизавете, не успела молодая чета вернуться вечером назад, как тут же явилась эрцгерцогиня София и начала осыпать их упрёками, даже бранить. Разумеется, больше такие поездки не повторяются, и Елизавета остаётся в Лаксенбурге, словно в заточении. Молодая императрица совершенно забывает, что всё это не каверзы «злой» женщины, как она называет Софию, а что причиной всему забота о ребёнке, который только-только зарождается у неё под сердцем и, возможно, станет желанным наследником престола.

Императрице совершенно непонятен ход мыслей эрцгерцогини. Во время первого пребывания Елизаветы в Лаксенбурге сразу после свадьбы часть дворцового парка была отгорожена от остального мира и предоставлена в её полное распоряжение. Однажды она замечает, что ограждение снято и теперь гуляющая публика при желании может буквально заглядывать в окна дворца. После этого Елизавета в парке, где каждый разглядывает её именно теперь, когда она в «интересном» положении, больше не показывается. Но лишь только эрцгерцогиня это замечает, она является к Елизавете и буквально тащит на прогулку, объясняя, что она обязана демонстрировать всем желающим своё положение, чтобы народ мог порадоваться предстоящему событию. По словам молодой императрицы, это ей «просто омерзительно». Она в отчаянии, однако насколько хватает сил, скрывает своё настроение от мужа, чтобы не доставлять ему неприятностей, прекрасно зная и то, как сильно он её любит, и то, как он зависит от матери. Елизавета старается по возможности не допустить, чтобы он оказался между двух огней, ведь в сущности, говорит она себе, он тоже «страдает» от диктата Софии, но не решается протестовать.

Эрцгерцогиня даёт сыну советы по всем без исключения вопросам, в том числе и большой политики. Она занимает откровенно антирусскую позицию и в то же время воздерживается от явного союза с западными странами; целиком поддерживает молодого императора в его стремлении быть совершенно независимым от русского царя, который намного старше его. Только впоследствии выяснится, что в результате такой политики Австрия оказалась «между двух стульев» и растеряла всех друзей. Пока же складывается впечатление, что Австрия достаточно сильна, чтобы дать отпор и Российской империи.

Елизавета в эти дела не вмешивается. В них она абсолютно ничего не смыслит и полагает, что, может быть, хотя бы в этом её свекровь не допускает ошибок. Кроме того, императрицу занимает теперь собственное состояние. В конце июля она переезжает в Ишль, где эрцгерцогиня София приобрела для молодой пары виллу Марсталлир, где Зизи к своей радости застаёт мать, Карла Теодора и Нене. Теперь эрцгерцогиня София лишается прежней возможности вмешиваться во все мелочи повседневной жизни императрицы. Франц Иосиф и Елизавета очень надеются, что первым ребёнком будет мальчик, но их ждёт разочарование: пятого марта 1855 года у императорской четы рождается девочка, которую — не спрашивая мать — нарекают, разумеется, именем эрцгерцогини. Она — крестная мать новорождённой и ребёнку, которого крестят с большой помпой и бесчисленными церемониями, дают имя София.

На торжествах присутствуют дипломаты всех стран, недостаёт только представителя России, царь которой, раздражённый позицией Австрии и её императора, не захотел участвовать даже в таком далёком от политики семейном торжестве.

Елизавета безмерно рада первому ребёнку, но и здесь она упустила из виду свекровь: мать почти никогда не может побыть с собственном ребёнком наедине; что бы ни сказала императрица, на следующий же день отклоняется. Ребёнок, вместо того чтобы служить источником радости, только создаёт новый повод для противоборства и противостояния. Поскольку Елизавета в конце концов отказывается от борьбы и редко поднимается в детскую к малютке, которая, кстати, находится достаточно далеко от её апартаментов. От посторонних эта ситуация тщательно скрывается. Вскоре накапливаются просьбы о ходатайстве перед императором, и в секретариате императрицы уже готова резолюция «Её величество никаким влиянием не пользуется». Летом 1855 года встаёт вопрос о конкордате[28]. Елизавета — ревностная католичка, ежедневно посещает мессу и далека от того, чтобы выступать против религии. Однако императрица замечает, какое огромное влияние, в том числе и политическое, оказывает на её свекровь духовенство, и в частности, какой вес имеет при дворе архиепископ Раушер, поэтому её не удивляет, что заключается конкордат, который передаёт церкви бесконечно важные права в государстве. Елизавета смутно ощущает, что при этом её супруг лишился слишком значительной части своих прав государя.

Франц Иосиф по-прежнему исполняет всё, что ему удаётся прочитать в глазах жены, и поэтому предлагает ей съездить 21 июня 1855 года на её горячо любимую родину — впервые со времени их свадьбы. Вместо милой, робкой, не вполне оформившейся девушки, что некогда покинула замок, в него вернулась прелестная исполненная достоинства молодая женщина. Мать досаждает ей вопросами о том, как ока себя чувствует, что дочери пришлось пережить и что её угнетает, и в ответ на её просьбы Елизавета высказывает Людовике и Нене свои жалобы на мать императора.

Даже теперь, когда Елизавета так далеко, она, выполняя желание императора, должна писать его матери письма, сообщая о себе и маленькой дочери. Эти послания носят довольно официальный характер, начинаются с обращения «Дорогая фрау свекровь», а заканчиваются ещё прохладнее: «Целуя Ваши руки вместе с императором, остаюсь Ваша преданная невестка Элиза».

Несколько фраз делового характера — вот каковы письма Елизаветы к эрцгерцогине Софии.

Императрица возвращается сначала в Ишль, а затем в Вену, и повседневная жизнь и ежедневная борьба получают своё продолжение.

Однажды ей пришлось испытать настоящий страх. В тот день, 14 декабря 1855 года, Елизавета и графиня Беллегарде ехали в Шёнбрунн в карете, запряжённой четвёркой лошадей. На улице Марияхильфкрштрассе одна из передней пары лошадей запуталась в постромках; животные испугались, увлекли за собой заднюю пару, кучер оказался сброшенным с козел, и неуправляемая карета помчалась по улицам. Графиня уже собиралась выпрыгнуть на ходу, но Елизавета, когда-то побывавшая в подобном положении в Поссенхофене, удержала её. Карета свернула в боковую улицу, и там возница крестьянской повозки, ехавший навстречу, перегородил ей дорогу. Императорские лошади рухнули наземь, дышло сломалось, но Елизавета и придворная дама не пострадали. Потрясённые женщины выбрались из разбитой кареты и, наняв фиакр, вернулись в Бург. Под впечатлением от произошедшего Елизавета рассказала испуганному императору о благополучном исходе инцидента.

Разногласия с эрцгерцогиней Софией продолжаются как прежде. Свекровь буквально завладела маленькой Софией. Если Елизавета хочет взглянуть на собственного ребёнка, ей приходится подниматься по лестницам в апартаменты матери императора. К тому же она никогда не бывает наедине с малышкой — кроме воспитательниц и прислуги, она неизменно застаёт там свекровь, а то и посторонних людей, которым та имеет обыкновение демонстрировать девочку. Всё это особенно неуместно в тот период, когда Елизавета снова ждёт ребёнка. Она мечтает, чтобы на этот раз родился мальчик. В семь часов утра 15 июля 1856 года императрица благополучно разрешается от бремени и очень расстраивается, что опять родилась дочь.

— Может быть, — шутливо замечает император, — всё дело в том, что ты не последовала совету того раввина из Пешта, что рекомендовал тебе приколоть к твоим дверям во время родов его стихи на древнееврейском языке.

На этот раз крестной матерью новорождённой становится мать императрицы, исполняя обязанности которой девочку держит над купелью опять эрцгерцогиня София. Малютке дают имя Гизела[29] в честь той баварской принцессы Гизелы Елизаветы, которая в 995 году была выдана замуж за языческого венгерского князя Байка из рода Арпадов, будущего Стефана Первого Святого[30].

Вся монархия подобно Францу Иосифу разочарована. Все страстно мечтают о наследнике престола, и это проявляется в многочисленных добрых советах, исходящих из гущи народной. А подарки, поступившие со всех уголков империи в связи с рождением дочери, заполнили целую комнату. Впрочем, с младшей дочерью Елизаветы происходит та же история, что и с маленькой Софией, и её помещают в детскую, находящуюся под покровительством эрцгерцогини Софии. Лечащий врач, доктор Зеебургер, рекомендации которого по поводу ухода за детьми выполняются безоговорочно, целиком идёт на поводу у эрцгерцогини Софии, доверию которой он обязан своим местом, равно как и Грюнне.

Елизавету безмерно раздражает всё это, и она принимается уговаривать мужа положить этому конец, переведя детей из их нынешнего жилья в Бурге в покои, расположенные на одном этаже с покоями императрицы и непосредственно с ними связанные. Это тем более необходимо, что маленькая София нередко болеет, у неё часто бывает рвота, а Зеебургер толком не знает причин. На этот раз император, который обожает супругу, ещё более похорошевшую после рождения второго ребёнка, подчиняется. Он пишет матери, что решил поместить детей в Бурге в апартаментах Радецкого, поскольку они просторнее и удобнее, а императрице, чтобы попасть к дочерям, не нужно подниматься по лестницам. Письмо отправляют 30 августа, так как оба супруга немного побаиваются последствий, а уже 2 сентября императорская чета отправляется в давно задуманную поездку по Штирии и Каринтии. У них появляется возможность провести эти двенадцать дней вдвоём, без присутствия свекрови.

Самый замечательный день поездки — восхождение на гору Гросглокнер. Остановку делают в Хайлингенблют. Император, который больше всего на свете любит горы, восхищен и рад восторгу своей молодой жены, покорившей весь мир своей необыкновенной красотой. Как всегда, когда Франц Иосиф освобождается от непосредственного влияния своей матери, верх берёт Елизавета. И это очень важно, потому что на письмо от 30 августа получены во время поездки одно за другим два очень раздражённых ответа эрцгерцогини Софии. Она возмущена тем, что у неё собираются забрать детей, разместив их где-то в другом месте. За каждым её словом таится колкость в адрес императрицы. Эрцгерцогиня даже угрожает покинуть своё теперешнее жилище и совсем перебраться из Хофбурга.

Франц Иосиф не спешит с ответом. Даже во время поездки его донимают документы, присылаемые из Вены, ему приходится вставать каждый день в четыре утра и пользоваться всякой свободной минутой для их рассмотрения. К тому же ответы на неприятные вопросы невольно хочется откладывать как можно дольше. Наконец он берётся за них и впервые откровенно противится желаниям матери. Император настойчиво просит эрцгерцогиню «проявлять снисходительность к Зизи, если даже она слишком ревнивая мать, ведь она такая преданная супруга». Затем он открыто говорит о неприятном чувстве, которое вызывает у родителей то обстоятельство, что дети находятся в апартаментах эрцгерцогини буквально в заточении, и замечает, что чрезмерная похвальба детьми развивает у них ненужное самомнение, а это удручает и его, отца.

Эрцгерцогиня в смятении, она видит, что сын медленно, но верно уходит из-под её влияния. Пусть пока это сугубо личные дела — не исключено, что вскоре дело дойдёт и до других вещей. На этот раз красавица жена одержала победу, тем самым поразив честолюбивую мать в самое сердце. В результате отношения между обеими женщинами становятся совершенно невыносимыми. Начинается борьба за императора между матерью и молодой женой. Софию тревожит, как бы вскоре сын не перестал слушаться её и в вопросах политики. Пока её опасения ничем не обоснованы. Елизавета ничего не понимает в политике, а Франц Иосиф по-прежнему целиком разделяет убеждения своей матери.

Императору, правда, особых успехов это не приносит. Из-за позиции в Крымской войне, закончившейся в этом году, расположение России безвозвратно потеряно. К сожалению, время показало справедливость высказывания русского посла барона Мейендорфа, который ещё в 1854 году, покидая Вену, с горечью воскликнул: «Мне жаль только молодого императора, потому что его политика так больно оскорбила нас, русских, что он может быть уверен — пока он правит, у него больше не будет ни одного спокойного часа». И теперь политика Австрии в отношении России не стала более дружественной, но и мечта эрцгерцогини Софии об объединении всей Германии с централизованной Австрией в единую семидесятимиллионную империю как никогда прежде далека от реальности. При этом внутри империи идёт опасное брожение. Перспективы на будущее темны и неясны.

Глава четвёртая

Ввиду неблагоприятного положения Австрии на мировой арене император Франц Иосиф начинает прислушиваться к тем советчикам, которые утверждают, что следует попытаться вернуть расположение к себе таких двух столь недовольных земель, как Венгрия и Ломбардо-Венецианское королевство.

На опыте Каринтии и Богемии Франц Иосиф убедился, что его очаровательная супруга приводит восторг любого, и он надеется, что то же самое повторится в Италии. Елизавета согласна с планами поездки — это позволит ей на несколько месяцев избавиться от невыносимой обстановки, царящей дома после частичной победы, с трудом одержанной над свекровью. Ведь дочери опять останутся в полном распоряжении эрцгерцогини. К тому же, считает Елизавета, режим воспитания, установленный эрцгерцогиней, не пошёл на пользу старшей дочери, поэтому вопреки советам свекрови императрица решает взять Софию с собой в Италию, оставив в Вене только Гизелу.

Письма из Милана, относящиеся к этому времени, предсказывают, что поездка пройдёт гладко, правда, она не сможет существенно исправить политическую ситуацию. Итальянцы неизменно противятся австрийскому господству и испытывают к нему бессильную ненависть.

17 ноября 1856 года императорская чета отправляется в Венецию через Триест. В Лайбахе императрица посещает монастырь урсулинок. Не успели ей как следует показать его, как Елизавета осведомляется у настоятельницы, нет ли в монастыре маленьких негритянок, выкупленных подобно мавру её отца на невольничьих рынках Востока. Услышав в ответ «Разумеется, Ваше величество, целых три», она просит тут же позвать их, дарит им сладости, играет с ними и ей даже приходится напоминать о том, что наступило время совершать другие визиты. Обер-гофмейстерина Эстерхази, которая полностью разделяет взгляды эрцгерцогини Софии, тихо негодует, но Елизавета только смеётся, чем ещё больше подогревает возмущение графини.

Маленькую Софию отправили прямо в Венецию, а императорская чета посещает 20 ноября господствующую над Триестом вершину Опчина, откуда открывается изумительный вид на голубизну Адриатического моря и залитый солнцем и расцвеченный флагами портовый город. Как и повсюду, куда прибывает император, здесь в его честь устраивают приёмы, парады, торжественные обеды и театральные представления. Всё выглядит помпезно, однако ещё во время официальных представлений в здании магистрата вспыхивает довольно сильный пожар. Уверяют, что он возник от случайного воспламенения хранившихся там бенгальских огней, предназначенных для освещения в вечернее время. Бору[31], которая дует не слишком сильно, объявляют тем не менее виновницей двух других странных происшествий. На «Galeggiante», огромном помпезном судне, предоставленном императору для прогулки по гавани, неожиданно разлетается на тысячи кусков огромная императорская хрустальная корона.

От императрицы по возможности скрывают слухи о том, что это злонамеренный саботаж, но полностью утаить от неё, что уже в Триесте не всё идёт так, как должно быть, не удаётся. Что же, думает она, ждёт их в таком случае в Венеции и Милане?

В Венеции лихорадочные приготовления к приёму и размещению императорской четы начались за несколько месяцев до него. При этом и здесь нередко возникали необычные трудности. Требовалось, например, привести в порядок королевский дворец и возникла необходимость постелить в огромном обеденном зале ковёр. Помещение было отделано в красно-белых тонах, но каким-то таинственным образом пол застилают зелёным сукном. Лишь по окончании работы власти обратили внимание, что весь зал окрашен теперь в цвета итальянского триколора.

25 ноября императорская чета прибывает в Венецию. Власти сделали всё, что было в их силах, лишь бы создать видимость блестящего приёма. Казалось, это им вполне удалось, но помешало одно обстоятельство. Императору с императрицей пришлось следовать к собору Святого Марка при ледяном молчании столпившихся горожан. Ни одного возгласа «Evviva»[32], лишь «Ура» и «Хох» из уст местных австрийских чиновников и офицеров. Английский генеральный консул качает головой. «Единственным желанием народа, — сообщает он на родину, — было любопытство. Ему не терпелось увидеть императрицу, слухи о необыкновенной красоте которой дошли, разумеется, и сюда».

Мучимая тягостными чувствами, Елизавета вслед за своим супругом пересекает площадь Святого Марка, направляясь к собору. Затем их величества прибывают в императорский дворец, безвкусно отделанный, представляющий собой настоящий лабиринт, в котором Елизавета ориентируется с немалым трудом. Августейшая пара нередко прогуливается по улицам Венеции, но на первых порах любая попытка приветствовать их радостными возгласами тут же пресекается окружающими. Народ хранит намеренное молчание. Больше всего императорскую чету сторонятся знатные дворянские семьи города.

29 ноября императорская чета устраивает приём. Выясняется, что на нём отсутствуют Пизани, Дольфин, Джустиниан и немало других семейств. Из 130 аристократов засвидетельствовать императору своё почтение являются всего 30. Дам прибывает больше, но они будут долго помнить это событие. Прежде чем добраться до ворот дворца, красавицы из прославленных старинных родов, высадившись из гондол в своих роскошных придворных туалетах, вынуждены пробираться оставшиеся двести метров сквозь плотную толпу народа, по пути им приходится выслушивать самые бранные слова и оскорбления в свой адрес. Всё это не остаётся незамеченным Елизаветой. Она ощущает такую ледяную атмосферу, когда супруги посещают театр Фениче, где их почти никто не приветствует, а ложи самых знатных семейств пустуют.

Император и императрица не удивляются, они были готовы к чему-то подобному, и теперь для них важно образумить людей, насколько это возможно. Елизавета использует для этого весь свой шарм. Объясняться с людьми ей нелегко. Принц Александр Гессенский, брат русской императрицы[33], который служит в австрийской армии, расквартированной в Италии, находит, правда, Елизавету «jolie comme un coeur»[34], но не в силах сдержать улыбку, слыша её короткие, заученные итальянские фразы, равно как и её не слишком беглую французскую речь. Однако венецианцы, несмотря на все свои политические воззрения, не остаются равнодушными к красоте императрицы. Чем дольше остаётся в городе императорская чета, тем дружелюбнее становится население. Императора и императрицу уже начинают приветствовать то тут, то там. Когда 3 декабря издаются декреты об амнистии и аннулируется конфискация имущества политических эмигрантов, ситуация значительно улучшается. На следующий день в театре Фениче Франца Иосифа и Елизавету даже встречают громкими повторяющимися аплодисментами.

Приятные мимолётные происшествия, которые становятся достоянием гласности, тоже вносят свой вклад в смягчение ситуации. Как-то во время прогулки императорской четы по одной из площадей Венеции к ней приблизился человек с прошением в руках.

— Передайте это во дворец, — сказал император.

— Один раз я уже пробовал, Ваше величество, но получил отказ, — ответил проситель, бывший офицер по имени Юра, который лишился своей пенсии майора за участие в революции 1848 года.

— Здесь не место заниматься делами, — возразил император, — приходите как-нибудь ко мне во дворец.

— Но меня снова не пропустят, — упавшим голосом заметил офицер.

Император собрался уже двинуться дальше, но Елизавета умоляюще взглянула на него и сказала:

— Дай этому человеку твою перчатку, и мы распорядимся пропустить её обладателя.

Так и сделали. Майор получил свою пенсию, об этом быстро стало известно горожанам. Случившееся произвело на них благоприятное впечатление.

Генеральный консул Англии тоже отмечает этот рост симпатий населения к императорской чете, который он приписывает молодости, изысканной красоте и шарму императрицы. «Однако всё это, — пишет он, — не имеет ни малейшего отношения к политике». В названной области даже симпатия, которую вызывает императорская чета, ничего не может изменить. В такой атмосфере Елизавета страдает даже физически. Неблагоприятная обстановка не идёт ей на пользу, лишает её, привыкшую ездить верхом и бродить по лесам и паркам, такой возможности физической подвижности. В Венеции над ней постоянно висит угроза покушения или оскорбления. Впрочем, до этого ещё не доходит. В целом императора и императрицу терзают сомнения относительно дальнейшей поездки, известия о настроениях, царящих в других городах, радуют мало.

Новый год они встречают ещё в Венеции, а 5 января отправляются через Виченцу в Верону. Повсюду наблюдается одна и та же картина. Сельское население и простые люди в городах настроены довольно дружелюбно, а средний класс и аристократия проявляют демонстративную холодность и сдержанность. В Виченце вообще представляются всего две дамы высшего света, в Вероне приём несколько лучше, но национальный праздник, отмечаемый 9 января, так называемый «Bacchanale dei dnocchi», используется для того, чтобы выставить императорскую чету и высших чиновников в смешном свете.

Согласно древнему обычаю во время этого праздника высшего чиновника, в данном случае штатгальтера барона Йордиса, кормят клёцками. Толпа при этом ликует. Йордис воспринимает это кормление как слишком тяжёлый удар по его самолюбию, однако вместе со всеми смеётся и императорская чета. Впрочем, когда под восторженные иронические реплики толпы клёцки протягивают и императору, чувствуется, что это не просто развлечение, но попытка ущемить достоинство императорской четы. Елизавета и её супруг возвращаются с этого в общем-то невинного национального праздника с весьма противоречивыми ощущениями.

Самый холодный приём оказывают августейшей паре 11 января в Брешиа, где ещё свежи воспоминания о решительных действиях барона Хайнау. Вплоть до палаццо Фенароли августейшую чету сопровождает ледяное молчание.

Между тем в Милане власти сделали всё возможное, чтобы не допустить превращения приёма высочайших особ в публичный скандал. На сельское население округи оказывается давление, чтобы заставить его явиться в этот день в город. Тысячам людей выплачивают по лире на человека. Распространяется слух, что император, прибыв в город, объявит амнистию и снизит налоги. Остальное довершили жажда зрелищ и любопытство.

К моменту прибытия императорской четы огромная толпа заполняет улицы, примыкающие к дворцу. Иногда с балконов, где согласно приказу властей находятся обитатели домов, можно видеть одинокий взмах платка, однако не слышно ни единого выкрика «Evviva». Полиция бессильна перед молчанием подавляющего большинства зрителей. Но труднее всего заполнить вечером огромный зал всемирно известного оперного театра Ла Скала. Власти заранее позаботились о том, чтобы всякий завсегдатай известил, займёт ли он свою ложу. В противном случае предполагалось привлечь для заполнения зрительного зала чиновников или офицеров. Миланский высший свет направил в свои ложи прислугу. На представления и приёмы является лишь пятая часть миланской знати, имеющей доступ ко двору. Елизавета воспринимает всё это более критически, чем её супруг. Франц Иосиф всё ещё не теряет надежды на то, что красота и обаяние его жены, к которым и миланцы не остались равнодушными, в сочетании с амнистией и сокращением налогов, провозглашёнными здесь вопреки советам генералов, сумеют переломить ситуацию, как это произошло в Венеции. Однако в Милане всё это не меняет отношения общества. Поскольку крайне мало аристократок является на придворные концерты, на них приглашают 250 женщин буржуазного и торгового сословий, но и тех приходит всего 26.

Герцог Карл Теодор, брат императрицы, не раз обсуждает с ней печальное положение дел в итальянских провинциях. Часто ему приходилось быть свидетелем того, как толпа, стоящая перед воротами дворца и на ступенях собора, при появлении императрицы хранит молчание и даже не снимает шляп.

«Хотя официально визит императора считается весьма успешным, — сообщает генеральный консул Англии, — всем известная, явная неприязнь значительно большего числа самых состоятельных и интеллигентных ломбардцев остаётся фактом, который требует чрезвычайно серьёзного отношения».

Эрцгерцогиня София озабочена известиями, приходящими из Италии. Ей неприятны и чрезмерно натянутые отношения с невесткой, она ищет сближения и посылает императрице изображение маленькой Гизелы. Елизавета уже рвётся домой. Жизнь в недружелюбной атмосфере Милана крайне ей неприятна.

Милан Франц Иосиф и Елизавета покидают 2 марта. Улицы города оживлены не более обычного, население разыгрывает полнейшее равнодушие. Однако сразу ехать домой нельзя — предстоит ещё нанести визиты в различные города. При этом неизбежны торжества, обременительность которых усугубляется враждебностью населения. Императрица уже устала от необходимости то и дело надевать парадные туалеты и украшения, тем более что мода на кринолины тяготит её как никакая другая. В Кремоне, например, во время парадного обеда рядом с Елизаветой сидит принц Александр Гессенский, который потом пишет своей сестре в Петербург: «Размер её платья был так необъятен, что наполовину я сидел на нём!» На обратном пути императорская чета любуется освещённой тысячами лампочек Адельсбергской сталактитовой пещерой с её залами, головокружительными мостами, готическими замками и колоннами. Потом они направляются домой.

Франц Иосиф и его супруга рады, что они опять дома; то, что им пришлось увидеть, ничуть не успокоило их, однако император надеется на тактичность его брата Макса, которого он теперь назначил губернатором Италии, который с Божьей помощью сумеет устранить существующие там немалые трудности.

Климат в Милане оказался немного лучше, и Елизавета существенно поправила своё здоровье. Маленькой Софии поездка тоже пошла на пользу. Обидно лишь то, что миланцы утверждали, будто бы императорская чета брала с собой малышку с единственной целью — обезопасить себя от возможных покушений. Бурно радуется Елизавета маленькой Гизеле, однако за время отсутствия матери та сильно привязалась к бабушке. Елизавету это ранит, и она от расстройства бежит к своим верным друзьям-животным. Она окружила себя огромными собаками, а больше всего времени уделяет своим лошадям. Император не препятствует этому пристрастию жены, хотя не любит животных, особенно собак с их неизбежным запахом, и видеть их в своих комнатах ему совсем не по душе. Однако Франц Иосиф покорно терпит и лишь пытается осторожно убедить жену немного сократить слишком частые и продолжительные прогулки верхом, против которых всегда так бурно протестует его матушка.

Эрцгерцогиня, как не может не заметить Елизавета, неизменно плохо отзывается обо всём, что связано с Венгрией. Уже только поэтому Венгрия становится императрице симпатична, хотя она ещё даже не бывала там. Остальное окружение Елизаветы солидарно с эрцгерцогиней: обер-гофмейстерина Эстерхази, будучи вдовой, носит, правда, знаменитую венгерскую фамилию, но в девичестве она — Лихтенштейн, и не желает больше иметь с Венгрией ничего общего, а от первой придворной дамы графини Ламберг, дочери убитого в Будапеште генерала, нельзя, видит Бог, требовать дружелюбного отношения к Венгрии.

Тайные желания Елизаветы состоят в том, чтобы когда-нибудь самостоятельно выбрать себе окружение. Нигде пути испанского этикета не связывают императрицу в большей степени, чем при повседневном общении. Старинные дворянские фамилии окружают императорскую чету буквально непроницаемой стеной. Вряд ли кто-то, не принадлежащий к их числу, какими бы исключительными достоинствами он сам по себе ни обладал, сможет оказаться возле августейших особ. Совершенно точно определено, кто вправе являться к императрице; лишь двадцать три особы мужского пола, принадлежащие к знатнейшим и древнейшим семействам страны, и двести двадцать девять особ женского пола имеют так называемый «большой доступ», то есть когда собирается избранный круг, им разрешено являться без всяких предварительных условий в любое время. Елизавета хочет иметь возможность видеться со всяким, кто ей нравится, кто ей интересен. Среди высшей аристократии сделался привычным некий семейный разговор, который не интересует Елизавету уже потому, что она выросла не в этом круге, а попала туда извне.

Так словно сами собой возникают натянутые отношения между императрицей и высшим дворянством, которое и в политических вопросах мыслит категориями единой централизованной Австрии и склоняется больше на сторону приверженцев эрцгерцогини Софии, решительно выступающих против императрицы. В их число входит прежде всего такой влиятельный человек в окружении императора, как генерал-адъютант Грюнне, сделавшийся всесильным, особенно в армии, так, что там шутят: якобы армия состоит не из «чёрно-жёлтых», а из «зелёных»[35] солдат. В этих кругах испытывают явную антипатию к Венгрии, которая по-прежнему не желает пребывать в составе единого государства в качестве одной из провинций, но намерена входить в него вместе с Австрией, однако на равных правах с ней.

Министр внутренних дел барон Бах, после подавления революции ярый поборник общеавстрийской идеи, теперь считает, что необходимо что-то сделать, чтобы, совершив после Италии визит в Венгрию, по возможности умиротворить её и с помощью амнистии и уступок попытаться привлечь на свою сторону. Однако главная идея должна оставаться при этом незыблемой: император решил не отступать от неё ни на йоту. Учитывая национальный характер венгерского народа, австрийские политики рассчитывают извлечь гораздо больше пользы из красоты и очарования императрицы, чем это удалось в Италии. Перед отъездом вспыхивает ещё одна семейная размолвка. Елизавета собирается взять с собой детей по крайней мере в Будапешт, чтобы побыть с ними без эрцгерцогини Софии, которая, естественно, не осмелится ступить на венгерскую землю. Эрцгерцогиня высказывает озабоченность здоровьем девочек, но Елизавета усматривает в этом всего лишь извечное стремление свекрови отдалить её от детей и склоняет императора на свою сторону.

Как только в Венгрии узнали о предстоящем визите, там с новой силой проснулось недоверие, питаемое к Австрии и методам её правления. Тем не менее хотя в душе каждого венгра и жило неприятие политического курса Вены, в конце концов 4 мая 1857 года удалось организовать в Офене на Дунае довольно сносный, правда, не сердечный приём прибывшей императорской четы. Елизавета была восхищена ландшафтами венгерской столицы, её покоряет преклонение, которое она ощущает на каждом шагу, несмотря на политическое противоборство, ей льстит неподдельный восторг, в который приводит аристократию и простой народ её красота, особенно когда она появляется верхом на парадах или в городском парке.

Время до 13 мая, которое императорская чета проводит в Будапеште, с избытком заполнено празднествами всякого рода, так нелюбимыми Елизаветой, но она чувствует себя здесь удивительно хорошо, и симпатия ко всему венгерскому, которая читается по её глазам, как бы сама собой пробуждает любовь и сердечность в душе хозяев. До Венгрии давно дошли слухи о неладах между матерью императора и Елизаветой, а поскольку позиция эрцгерцогини Софии всем известна, а её роль в подавлении восстания не забыта, то в сердце каждого венгра зреет не ясное пока желание приобрести в лице императрицы сторонницу, а может быть, даже покровительницу венгерской нации. Это заставляет прилагать все усилия к тому, чтобы сделать пребывание императрицы как можно более приятным. По отношению к Францу Иосифу венгры более сдержанны. Он, правда, объявил амнистию, однако казнённых не вернёшь, а император всё ещё противится страстным желаниям венгерской нации. Впрочем, испытывать любовь к императрице, а к императору — антипатию очень нелегко. Хотя Франц Иосиф и отказался принять торжественное послание ста двадцати семи консервативно настроенных дворян, в котором они поднимали вопрос о восстановлении венгерской конституции, на его долю тоже пришлась часть сердечности, предназначенной его жене, на что и рассчитывал Бах.

Тут происходит событие, которое, похоже, оправдывает опасения, высказанные эрцгерцогиней Софией накануне отъезда императорской четы в Венгрию. На 13 мая намечена поездка августейших особ по стране. Маленькая Гизела неожиданно заболевает: у неё начинается понос и лихорадка. В результате поездка откладывается. Гизела сравнительно быстро выздоравливает, но 19 мая аналогичные симптомы обнаруживаются у Софии. Выглядит маленькая София ужасно, и родители крайне встревожены, особенно Елизавета, которой вспоминается ссора в Вене накануне отъезда. В будущее она смотрит с опаской, поскольку не встречает поддержки у Зеебургера. Но когда наступает длительное улучшение, Елизавета поддаётся уговорам, что нужно ехать, страна ждёт, уже много денег потрачено на организацию приёма и ожидания нельзя обмануть.

Когда 29 мая августейшая пара прибывает в Дебрецен, императрица получает телеграмму от Зеебурга, который в отличие от своих прежних прогнозов сообщает тревожные сведения о самочувствии маленькой Софии.

Поездка тотчас же прерывается, и августейшая пара кратчайшим путём возвращается в Будапешт. Елизавета находит дочь в очень плохом состоянии, очень ослабевшей, с затуманенными глазами. Зеебургер совершенно растерян, на вопросы матери он не устаёт повторять, что не теряет надежды.

Не помня себя от горя, молодая мать уже ни на минуту не отходит от постели больной дочери, но уже бессильна чем-нибудь помочь и, замирая от страха, становится свидетельницей последовательных стадий умирания любимого ребёнка. Врачи не в состоянии чем-нибудь помочь. В половине десятого вечера малышка, которой от роду всего два года, испускает последний вздох, и Елизавета, заливаясь слезами, закрывает ей глаза.

«Наша малышка превратилась теперь в ангела небесного, — телеграфирует император своим родителям, — мы совершенно уничтожены. Зизи совершенно смирилась с волей Господа». Но это не совсем так. Елизавета в полном отчаянии, винит себя и весь мир и не слушает, когда её убеждают, что подобное несчастье могло произойти где угодно и что, дескать, упрекать в этом некого.

Поездка по Венгрии прекращается, и 30 мая императорская чета возвращается в Лаксенбург. Печальное событие сыграло положительную роль, по крайней мере в политическом отношении. К императорской паре повсюду проявляют тёплое человеческое участие даже её политические противники, и на некоторое время конфронтация Венгрии несколько стихает.

Елизавета плачет с утра до вечера, только и говорит, что о погибшем ребёнке. В таком состоянии нечего и думать снова брать её с собой в Венгрию, и император решает поехать один, что, естественно, не даёт желаемого результата. Тем не менее теперь Франца Иосифа труднее склонить к тому, чтобы принять строгие меры в отношении Венгрии, нежели прежде. Многим эмигрантам времён революции легче вернуться на родину, и в Венгрию среди прочих возвращается и граф Дьюла Андраши, который провёл годы изгнания в Париже. Щедро финансируемый матерью, элегантный молодой граф был восторженным почитателем прекрасного пола, желанным гостем в самых знатных домах. Он уже не участвовал в лондонском подстрекательстве Кошута против правительства Франца Иосифа и даже публично выступал за примирение его родины с Австрией.

В Вене внимательно следили за поведением эмигрантов за границей. Там с удовлетворением отметили, что из ненависти к России, напавшей в 1848 году на его отечество, Андраши указывал, что наивысший интерес Венгрии состоит в том, чтобы не допустить господства России на Дунае и Черном море. Эта точка зрения Андраши сходится с тогдашним русофобским курсом венского правительства.

В июне 1857 года Андраши, некогда символически повешенному, разрешают беспрепятственно вернуться и отменяют арест, наложенный на его недвижимое имущество.

В кругу императорской семьи всё это подробно обсуждается. Так протекает это печальное лето, и вот приходит одно известие, которому удаётся прогнать мрачные мысли императрицы. Ей становится известно, что её сестра Мария обручилась с кронпринцем Францем Неаполитанским и Сицилийским.

Дома Елизавета по-прежнему продолжала вести борьбу, хотя и скрытую, со своим окружением. В ноябре императорская чета опять меняет апартаменты внутри Бурга, поскольку прежние помещения вызывают слишком мрачные воспоминания и оказываются слишком тесными. Императрица получает так называемый апартамент Амалии с непосредственным доступом к детской. Теперь это особенно важно, потому что с зимы 1857 года Елизавета вновь ждёт ребёнка и должна беречь себя. Даже эрцгерцогиня София в последнее время стала любезнее, однако это ничего не даёт. Она является слишком часто, а это угнетает Елизавету.

Снова со всех концов монархии императрица получает советы, как следует вести себя во время беременности, чтобы родился мальчик. Она знакомится с каждым из них, потому что немного суеверна и так страстно мечтает иметь сына.

Теперь от императрицы тщательно скрывают всё, что может доставить ей неприятности. Так, от неё утаивают, что 16 августа обитатели Шёнбрунна были неожиданно разбужены ужасным грохотом, от которого задрожали стены дворца. В церемониальном зале упала огромная люстра и разлетелась на зеркальном паркете на тысячи осколков. К счастью, при этом никто не пострадал. Это произошло второй раз за два года. «Пожалуй, я поостерегусь, — заметил по этому поводу обер-гофмейстер эрцгерцогини Софии, — садиться при дворе под люстрами». Елизавета, безусловно, расценила бы это происшествие как дурное предзнаменование.

Наступает критический день. Двадцать первого августа эрцгерцогиня неожиданно получает телеграмму из Лаксенбурга: «Её величество императрица вот-вот родит». Мать Франца Иосифа тут же выезжает и первым делом приказывает вынести в капелле дворца святые дары. Всё происходит удивительно быстро. В десять часов вечера у Елизаветы начинаются столь сильные схватки, что она, не проронившая при первых двух родах ни звука, заходится в душераздирающем крике, а её мать и обер-гофмейстерина Эстерхази со слезами бросаются тем временем на колени, чтобы помолиться за неё. Роды проходят очень тяжело. Наконец, в четверть одиннадцатого вечера бедная императрица разрешается от бремени.

— У нас сын[36]? — испуганно спрашивает она слабым голосом.

— Повитуха Груббер ещё не знает, — отвечает Франц Иосиф, опасаясь, что и радостное известие могло бы повредить ей.

На это Елизавета смущённо отвечает:

— Ну, конечно же, опять девочка!

— А что, если на этот раз мальчик?

Елизавета светлеет лицом, однако всё ещё не верит: она боится, что её обманывают, и поверит в это только тогда, когда сама увидит новорождённого.

Франц Иосиф готов бросить к ногам молодой матери все сокровища мира. Он, правда, находит своего сына не слишком красивым, но хорошо сложенным и очень сильным. Когда императора поздравляют, по щекам у него текут слёзы радости. Он ещё больше любил бы свою восхитительную жену, если бы это было только возможно. Теперь эрцгерцогине Софии придётся труднее. Позиции императрицы в глазах супруга становятся прочными как никогда прежде. Но мать императора радуется не меньше Франца Иосифа, ведь она принимает очень близко к сердцу — чего Елизавета никогда не понимала правильно — будущее империи и счастье своего сына. В родившемся мальчике София видит лучшую гарантию этого и готова сделать всё, чтобы воспитать наследника престола по-своему, как некогда воспитала собственного сына. Свой метод она по-прежнему считает единственно возможным для воспитания кронпринца.

Эрцгерцогиня не слишком доверяет педагогическим способностям императрицы, возможно, и не без основания, но заходит при этом слишком далеко, стараясь полностью нейтрализовать влияние матери. Учитывая столь мало податливый характер императрицы, подобная линия поведения эрцгерцогини неизбежно приведёт к бесконечным конфликтам в будущем.

У всех воспитателей благие намерения, каждый считает себя правым, но тем не менее поступает непоследовательно.

Глава пятая

На чужбине Елизавета никогда не теряла самой тесной связи с родительским домом. Её сёстры одна за другой выходят замуж. Первой в августе 1858 года это сделала Элен, став женой наследного принца Максимилиана фон Турн унд Таксис, одного из богатейших князей страны, за ней Мария, приняв предложение кронпринца Неаполя и Сицилии. Этому браку в герцогском доме очень рады — ведь ещё одна дочь становится властительницей европейского государства. Елизавета провожает сестру до самого Триеста и с недоумением взирает на заключительную церемонию передачи её королевскому комиссару Неаполя, которому предстоит доставить Марию супругу в столицу. В большом зале правительственного дворца в Триесте расстилают ленту, символизирующую границу между двумя государствами — Баварией и Неаполем. По одну сторону от ленты находится передающий — граф Рехберг, по другую — принимающий, герцог Сера Каприола. В зале появляется Мария, она перешагивает «границу», и новый придворный штат вступает в свои права.

Елизавета стремится насколько возможно облегчить своей сестре поездку в незнакомую страну, к малоизвестному ей человеку, который становится теперь её супругом. Говорить о любви или просто симпатии к жениху со стороны Марии не приходится, ведь даже первая встреча будущей супружеской пары в Неаполе оставляет прямо-таки неприятное впечатление. Мария не знает итальянского языка, кронпринц совершенно не владеет немецким и едва-едва способен объясниться по-французски. Но даже если бы они понимали друг друга, они бы не нашли, о чём говорить.

«Со временем, — размышляет Елизавета, — этот брак наладится». Она сравнивает судьбу сестры со своей собственной. Ведь на первых порах и ей самой было ужасно трудно: Елизавете приходят на память её отчаянные стихи, написанные в то время, когда она ещё думала, что не сможет вынести тягот новой жизни. И вот же за четыре года у неё уже третий ребёнок от искренне любящего супруга, личность которого она научилась ценить. Её трогают его нежность, рыцарское внимание и проявляющаяся во всём любовь. Это заставило её в конце концов выносить и властный характер свекрови. Теперь она принимает близко к сердцу всё, что касается мужа; его политические неурядицы тоже тяжело отражаются на ней.

Ничего Елизавета так не страшится, как оставаться наедине со свекровью и беспредельно ей преданными людьми.

Императрица никогда не вмешивается в политику, но если разговор заходил об этом, она придерживалась либеральных взглядов как по воспитанию и по убеждению, так и до некоторой степени даже из желания пойти наперекор эрцгерцогине Софии. Та в подобных делах обходилась с императрицей словно с неразумным ребёнком, хотя внутренняя и внешняя политика, которую эрцгерцогиня если и не проводила сама, то по крайней мере одобряла, отнюдь не была успешной. После Крымской войны Австрия очутилась в полной изоляции. Русский царь чувствовал себя оскорблённым[37], не стали друзьями Австрии ни Наполеон III[38], ни Англия. Пьемонт хочет использовать благоприятный момент, пока Австрия в одиночестве; подстрекательства продолжаются до тех пор, пока в Вене не соблазняются опрометчивым ультиматумом, который провоцирует начало войны против Сардинии, союзницы Франции. Это решение принято поспешно, даже без предварительного уведомления Пруссии. И вот вспыхивает война.

До этого Елизавета жила в условиях мирного времени, теперь же всё меняется. Сейчас ей уже не до мелких забот, одолевающих её баварскую семью, которая пребывает в чрезвычайном волнении, но не из-за войны, а из-за помолвки самого старшего из братьев Елизаветы — Людвига с актрисой Генриеттой Мендель, девушкой хоть и очень красивой, но буржуазного происхождения. Родные возмущаются и негодуют, но герцог Людвиг стоит на своём, и в конце концов близкие сдаются. Генриетта получает титул баронессы фон Валлерзее, и 28 мая 1859 года празднуется свадьба.

Между тем в Италии генерал граф Гиулай, любимец Грюнне, упускает удобный случай разбить пьемонтцев и французов поодиночке, пока они ещё не объединились. Армия отступает. Франц Иосиф озабочен происходящим и наконец приходит к выводу, что ему необходимо самому отправиться на фронт и разобраться во всём на месте. Когда он сообщает о своём решении Елизавете, она заливается слезами. Подавленная случившимся, императрица напутствует мужа множеством предостережений: «Ради меня и детей думай о себе, а не только о работе и о войне...»

После трудного расставания на вокзале Елизавета возвращается в Шёнбрунн в полном отчаянии. Тридцать первого мая она неожиданно появляется в церкви Марии Ланцендорф в Вене, чтобы просить Бога сохранить жизнь её мужу. Франц Иосиф верен своему обещанию написать Елизавете сразу же по прибытии на фронт и вообще писать как можно чаще. Каждое слово в этих письмах, которые теперь приходят с театра военных действий с небольшими перерывами, дышит искренней любовью. «Зизи! Мой ангел! — пишет Франц Иосиф по прибытии в Верону 31 мая 1859 года. — Я пользуюсь первыми же минутами после пробуждения, чтобы... вновь сказать тебе, как сильно люблю тебя и как тоскую о тебе и наших детях. Хоть бы ты чувствовала себя хорошо и берегла себя, как обещала... Постарайся почаще отвлекаться, чтобы не тосковать...»

Но Елизавета пребывает в глубокой печали, она полностью замкнулась в себе, уже хотя бы ради того, чтобы как можно меньше общаться со свекровью. С утра до вечера она ездит на лошади и, одолеваемая внутренним беспокойством, не в силах заняться чем-нибудь путным. Эрцгерцогиня София только покачивает головой, а окружение императрицы судачит о её странном поведении. Особенно злословит её старый недруг, лейб-медик доктор Зеебургер. Встретив как-то случайно министра полиции, он принимается осыпать императрицу упрёками:

— Ни как женщина, ни как императрица она не соответствует своему предназначению. Пока она, собственно говоря, ничем не занята, её общение с детьми носит совершенно мимолётный характер, а пока она грустит и льёт слёзы об отсутствующем императоре, она часами ездит верхом, нанося ущерб своему здоровью. Между ней и эрцгерцогиней Софией — пропасть непонимания, а обер-гофмейстерина графиня Эстерхази не имеет на императрицу никакого влияния.

Люди, подобные Зеебургеру, способны лишь критиковать, но не в состоянии заглянуть в душу молодой женщины, которая чувствует себя одинокой и всеми покинутой, окружённой тайными врагами. Единственным утешением для императрицы служат пространные письма к мужу. 29 и 30 мая она отправляет послания, в которых страстно молит супруга разрешить ей приехать к нему в штаб-квартиру в Верону. Поскольку это совершенно невозможно, Франц Иосиф отвечает ей следующее: «К сожалению, сейчас я не могу исполнить твоё желание, как бы ни хотел это сделать. В кочевой жизни, какую ведёт штаб-квартира, женщинам нет места, и я не могу показывать своей армии дурной пример, тем более что даже не знаю, сколько времени здесь пробуду... Прошу тебя, мой ангел, если ты любишь меня, не печалься так, береги себя, езди верхом, но соблюдай меру и будь осторожна, и оберегай своё драгоценное здоровье, чтобы по возвращении я нашёл тебя здоровой и мы с тобой опять были счастливы как прежде».

День за днём Елизавета пишет своему супругу; она посылает ему портрет маленькой Гизелы, а однажды даже небольшой букетик незабудок.

Дела на театре военных действий обстоят из рук вон плохо. После сражения под Магентой, проигранного исключительно из-за неудачного командования войсками, приходится уходить из Милана, и австрийская армия вынуждена отступать вглубь укреплённого района. Монархия охвачена беспокойством, печальные известия приходят одно за другим и доходят до ушей императрицы, которая с трудом держит себя в руках, обуреваемая волнением и скорбью. Она опять возобновляет свои просьбы разрешить ей приехать в штаб-квартиру, но в теперешней ситуации это, разумеется, совершенно немыслимо. «Моя любимая, моя единственная, ангел мой, — пишет Франц Иосиф. — Прошу тебя во имя нашей любви собраться с силами и иногда показываться в городе, посещать общественные места. Ты даже не представляешь себе, какую помощь можешь мне этим оказать. Это ободрит венцев и поддержит их моральный дух, что для меня сейчас так важно... Мне так горько, сохрани себя для меня...»

Несмотря на все заботы, которые доставляют Францу Иосифу письма Елизаветы, он бесконечно рад, получая почту, которую ему приносят сразу по пробуждении, он «буквально проглатывает её ещё в постели». Елизавета готова помочь, чем только можно, она думает о Неаполе, надеется, что это королевство целиком и полностью встанет на сторону Австрии, забывая при этом про сильный французский флот. Не успела её сестра прожить в браке с кронпринцем и трёх месяцев, как 22 мая король Фердинанд II неожиданно умирает, и Мария становится королевой. Тем не менее она не в силах хоть чем-то облегчить тяжёлое положение Франца Иосифа.

Между тем Елизавета ведёт жизнь, к какой привыкла в Лаксенбурге, однако она почти ничего не ест и не спит и весь день не расстаётся с лошадьми. Чаще всего она ездит верхом одна и лишь иногда вдвоём со шталмейстером Генри Холмсом, который ей симпатичен. Эрцгерцогиня находит, что это неудобно и, вероятно, жалуется сыну, и тот, несмотря на нелёгкие военные заботы, ломает себе голову над тем, как выйти из этой ситуации. «Я тут размышлял о твоей верховой езде, — пишет император. — Я не могу позволить тебе ездить одной с Холмсом, потому что это неприлично». В конце концов Франц Иосиф предлагает супруге в качестве спутника обер-егермейстера. «Я не могу выразить, как люблю тебя, мой ангел, и как много думаю о тебе... Я безумно тебя люблю».

«Моя любимая, моя божественная Зизи... мой единственный, мой восхитительный ангел...» Любое послание императора жене пестрит подобными эпитетами. Елизавета по-прежнему считает, что в минуту опасности её место рядом с мужем. Дурные вести с театра военных действий буквально приводят её в панику. Она уже потеряла всякое доверие к генералам своего мужа и опасается, что император и вся штаб-квартира в Вероне будут отрезаны противником. Франц Иосиф умоляет её не ездить верхом так долго, это же просто безумие. «Обещай мне это, — пишет он накануне битвы при Сольферино[39], ни словом не упоминая о предстоящем сражении, — иначе ты слишком измучаешь меня, и я похудею от волнения».

Двумя днями позже приходит печальная весть о поражении австрийских войск. «Я вынужден был дать приказ к отступлению... В отвратительную погоду я поскакал в Валеджио, а оттуда отправился в Виллафранка. Там я провёл ужасный вечер. Я застал полную неразбериху: раненые, беженцы, повозки, лошади... Вот печальная история неудачного дня, когда было приложено много усилий, однако счастье нам не улыбнулось. Я с лихвой набрался опыта и понял, какое чувство испытывает разбитый в сражении генерал... Я останусь здесь до тех пор, пока армия находится за рекой Адидже и не будут приняты важнейшие меры на будущее, затем я помчусь в Вену, где меня ждут неотложные дела. Теперь моё единственное утешение и отрада — встреча с тобой, мой ангел! Можешь представить себе, какая это для меня радость... Твой верный Франц». Опасаясь, что его обожаемая Зизи отнесётся ко всему слишком серьёзно, Франц Иосиф предупреждает: «Только не впадай в отчаяние из-за меня и подобно мне уповай на Бога, который, несомненно, всё уладит. Он сурово наказывает нас, и мы, вероятно, на пороге ещё более тяжких страданий, это нужно принимать с покорностью и всегда исполнять свой долг».

Поражение в Италии не могло не повлиять и на настроения в Венгрии. Там поднимают голову революционные элементы, они надеются, что именно теперь им удастся реализовать свои заветные желания. Елизавета, которая организовала в Лаксенбурге госпиталь для раненых и проводит в нём большую часть дня, слышит обо всём этом. Она понимает, что политика, ответственность за которую императрица (может быть, преувеличивая истину) возлагает главным образом на свою свекровь, терпит крах. Рушится последнее, за что она уважала эту женщину, считая её мудрым политиком. Подтверждается тот факт, что эрцгерцогиня София и все её креатуры, которых она дала в помощь императору, оказались политически близорукими: государство, династия, а следовательно, судьба Франца Иосифа и его детей оказались под угрозой. Теперь Елизавете ясно, что жаловаться и стенать бесполезно. В тот момент, когда все прочие политические советчики потерпели фиаско, нужно самой выступить в этом качестве. Встревоженная положением в Венгрии, она советует мужу как можно быстрее начать переговоры с Наполеоном об окончании войны, и тут же в ней говорит женщина и супруга: «Пожалуй, ты забыл обо мне за всеми этими событиями! Любишь ли ты ещё меня? Если нет, то всё остальное, что бы ни случилось, мне совершенно безразлично!» «Я грежу о том счастливом моменте, который вновь соединит меня с тобой, мой ангел, — отвечает Франц Иосиф. — Я заклинаю тебя, успокойся и не переживай понапрасну... Замечательно, что ты организовала в Лаксенбурге госпиталь. Прими мою самую искреннюю благодарность. Ты — мой добрый ангел и очень много мне помогаешь. Будь сильной, не впадай в отчаяние — ещё придут лучшие времена...»

Между тем императору дали понять, что оставлять войска в такой момент нельзя. «Мой милый, милый ангел, — пишет он после этого. — Не верь, будто я обескуражен случившимся и признаю себя побеждённым, напротив, я сохраняю уверенность и прилагаю все силы, чтобы вселить её и в других... Я стремился в Вену только потому, что полагал, что теперь буду там нужнее, чем здесь, однако это не так, поэтому до середины июля я останусь здесь со своими славными солдатами. Не огорчайся из-за этого... Твой политический план содержит весьма интересные мысли, однако пока не следует терять надежду, что Пруссия и Германия ещё придут к нам на помощь, а до той поры о переговорах с неприятелем нечего и думать...»

На этот раз Елизавета совершенно отчаялась из-за того, что муж всё ещё не возвращается. Молодая женщина теряет самообладание, и Францу Иосифу приходится постоянно успокаивать её, что во время сражений ему ничего особенного не грозит, о плене не может быть и речи, но все его уверения не помогают. Елизавета изнервничалась вконец. Будущее представляется ей мрачным, безысходным. Она убеждена, что свекровь, которая стоит между ней и мужем подобно злому духу, с радостью погубит и всю империю. При всём этом Елизавета безумно волнуется, не разлюбил ли её муж. Она чувствует себя обиженной, когда Франц Иосиф пишет, что ему нужно вернуться в Вену ради дел; ему следовало бы написать, что его неудержимо влечёт домой страстное желание увидеть её... Она, никогда не интересовавшаяся политикой, в силу обстоятельств вынуждена теперь делать это.

Только Пруссия, угрожая Наполеону III на Рейне, способна сразу же коренным образом изменить ситуацию в Италии. В Вене ходят слухи о встрече Франца Иосифа с принцем Прусским. Елизавета хочет точно знать, правда ли это.

Между тем император услышал от матери новые жалобы на образ жизни супруги. Ему предстоят переговоры с Наполеоном III, организованные принцем Александром Гессенским, однако известия из дома лишают его столь необходимого для этого душевного покоя: «Дорогая Зизи! Мой ангел! Не могу передать тебе, как тоскую по тебе и тревожусь за тебя! Меня приводит в отчаяние тот ужасный образ жизни, который вошёл у тебя в привычку и который неизбежно разрушит твоё драгоценное здоровье. Умоляю тебя, откажись от такой жизни, спи по ночам, самой природой отведённым для сна, а не для чтения или писания писем. Не слишком увлекайся верховой ездой, особенно быстрой... Мне очень больно, что я доставил тебе неприятность, написав, что в Вену меня призывают исключительно дела. Так вот: единственное, что побуждает меня вернуться домой, и моя единственная радость по возвращении — снова обнять тебя. Но в нынешнее время нельзя слушаться велений сердца — приходится подчиняться лишь чувству долга. О встрече с принцем Прусским, о которой ты мне сообщила, я ничего не слышал. Боюсь, мне не избежать совсем другой встречи — встречи с архиплутом Наполеоном. Это было бы мне крайне неприятно, однако если это пойдёт на пользу монархии, я бы всё же пошёл на это. Теперь Наполеон, кажется, горит желанием во что бы то ни стало заключить мир...»

События стремительно развиваются. Наполеон, опасаясь, что, пока он застрял в Италии, его родина может сделаться лёгкой добычей прусских войск, не менее заинтересован в заключении мира, чем Австрия со своей ослабевшей армией, недовольной Венгрией и недоброжелательно настроенной Россией в тылу. Это положение дел приводит 11 июля к встрече в Виллафранка, за которой вскоре следует подписание мирного договора. Наконец Франц Иосиф получает возможность вернуться, чтобы обнять Елизавету и разобраться с накопившимися дома делами. Он застаёт жену в состоянии необычайного нервного возбуждения, детей же — здоровыми и невредимыми. Однако отношения Елизаветы с его матерью резко обострились. Эрцгерцогиня настаивает на том, чтобы оказывать на воспитание кронпринца наибольшее влияние в целях наилучшей подготовки его к выполнению ожидающей его в будущем миссии. Его воспитательнице приходится очень нелегко: от матери и от бабушки своего питомца она получает взаимоисключающие указания, что было особенно заметно, пока высший арбитр находился далеко.

Франц Иосиф вынужден всё время лавировать между женой и матерью. Встать на сторону какой-то одной из этих высокородных дам очень нелегко, потому что нередко обе по-своему правы, отстаивая разные точки зрения. Однако политические взгляды императора под влиянием прошедшей войны претерпели заметные изменения: он перестал прислушиваться исключительно к тем мнениям и людям, которые пользуются симпатией его матери, перейдя тем самым на позиции своей жены, всегда отличавшейся большим либерализмом и свободомыслием. Уже отстранён граф Буоль, политика которого полностью себя скомпрометировала, а его место занял граф Рехберг. Но это ещё не всё. Снят и барон Бах, отстаивавший свою централистскую систему. Франц Иосиф пришёл к идее о конституционной форме правления, хотя ещё не решился реализовать её. Сейчас для этого самое подходящее время, ибо общая ситуация крайне неблагоприятна; престиж Австрии в глазах всего мира неизмеримо упал. Курс, выбранный после подавления революции и предусматривавший отмену конституции, привёл к ошибкам во внешней политике и не дал ожидаемого результата. В армии после ужасно неудачного руководства кампанией царило огромное недовольство. Все показывали пальцем на всесильного графа Грюнне, который рекомендовал Гиулайя. Император решился убрать его с поста своего генерал-адъютанта и перевести на должность обер-шталмейстера. Это было равносильно прямому поражению матери Франца Иосифа, главным фаворитом которой и являлся Грюнне. Одновременно этот шаг императора расценивается как дружественный жест в отношении Венгрии, поскольку позиция Грюнне в отношении этой страны была прекрасно известна.

Елизавета относится к этим переменам с удовлетворением. Каждый камень, извлечённый из здания, воздвигнутого её свекровью, усиливает её собственное влияние и упрочивает позиции её образа мышления. Однако вскоре императрица увидит, что эрцгерцогиня так быстро не сдаётся, хотя на какое-то время её влияние и оказалось поколебленным. Прежде яблоком раздора служили только дети, теперь же сюда добавляются и политические разногласия, поскольку необходимые перемены, решение вопроса об австрийской конституции и взаимоотношений с Венгрией не терпят отлагательства, а симпатии Елизаветы ни для кого не составляют тайны.

В начале 1860 года по мере того как идея объединения Италии после кампании 1859 года небывалыми темпами овладевает умами, ухудшается и положение зятя Елизаветы — короля Неаполя. Королевская чета не знает больше ни минуты покоя. То тут, то там вспыхивают восстания. В мае Гарибальди предпринимает свой знаменитый «Поход тысячи», который в одно мгновение лишил королевство всей Сицилии и с падением Палермо 6 июня 1860 года показал всему миру, сколь призрачно господство Бурбонов в Сицилии. До всех королевских дворов Европы доносятся из Неаполя мольбы о помощи. Естественно, долетают они и до Вены. Королева просит сестру помочь ей; обращается она и к своей семье в Баварии. Елизавета умоляет мужа вмешаться, но ситуация этого не позволяет. После неудачного военного похода, при тяжёлом финансовом и внутриполитическом положении о помощи нечего и думать. 13 июня в обстановке строгой секретности у Елизаветы в Лаксенбурге происходит встреча герцогов Людвина и Карла ин Байерн. Они обсуждают, что можно сделать, но так ни к чему и не приходят. Братья получают возможность убедиться в том, до какой степени обострены отношения Елизаветы со свекровью и насколько подорвано её здоровье.

В Поссенхофене тоже безумно волнуются о судьбе королевы Неаполя, там слышали, что король не правит, а только управляет и что он не справляется с ситуацией. Гарибальди уже замышляет направиться с Сицилии на материк. Австрийский посланник сообщает, что у короля Неаполя почти не осталось людей, на кого он действительно мог бы положиться. Королева же настаивает, чтобы он защищал свою корону с оружием в руках чего бы это ни стоило. 21 августа Гарибальди высаживается на юге полуострова. Повсюду армия и население переходят на его сторону. Король Франц безучастно взирает на всё происходящее, и только королева ведёт себя удивительно энергично и мужественно для своих двадцати лет. Говорят, она заявила своему супругу, что, если он не встанет во главе ещё оставшихся верными ему войск, это сделает она.

Между тем обаяние имени Гарибальди делает своё дело. Ничего не поделаешь, королю приходится оставить Неаполь. С большим удовольствием лично он бросил бы всё на произвол судьбы, а защищается только потому, что хочет произвести хорошее впечатление, и не в последнюю очередь из-за того, что ему стыдно перед женой, которой нарастание опасности только добавляет храбрости. Этим она очень похожа на свою сестру Елизавету, которая точно так же энергична и мужественна и не ведает страха. Елизавета принимает самое горячее участие в судьбе сестры, и сознание того, что ей приходится сидеть сложа руки, не имея возможности прийти на помощь, только повышает её нервную возбудимость.

Между тем по мере того как затягиваются раны 1859 года, эрцгерцогиня София в Вене постепенно начинает завоёвывать утраченные позиции. С её воззрениями вполне согласуется Октябрьский диплом, сохранявший прежнюю идею единой империи при признании некоего центрального парламента. Франц Иосиф сам это подтверждает, когда пишет ей: «У нас будет, правда, немного парламентарная жизнь, но власть остаётся в моих руках». Таким образом, эрцгерцогиня всё ещё продолжает сохранять своё влияние на сына в области внутренней политики, хотя он уже исподволь начинает проявлять несогласие с нею. Стычки между Елизаветой и её свекровью из-за детей учащаются, в последние недели октября 1860 года они происходят буквально каждый день. Елизавета упрекает мужа в том, что он не целиком на её стороне. Францу Иосифу жена иногда кажется излишне нервной, про себя он думает, что столь ответственное дело, как воспитание кронпринца, лучше доверить матери, так тщательно подготовившей к этой миссии его самого. Мечась между матерью, которой он обязан всем, и своей очаровательной женой, которую безумно любит, Франц Иосиф тем не менее подвергается бесчисленным искушениям со стороны прекрасного пола. Когда он подчас не слишком упорно сопротивляется соблазну, это особенно болезненно воспринимается его молодой женой. Она теряет самообладание. Непрестанная борьба измотала её, она больше не может. Её всё раздражает. Ведь у неё так много врагов. Все, кто низвергнут после 1859 года и кто ещё опасается этого. Поэтому существует заинтересованность в том, чтобы нейтрализовать растущее влияние императрицы на императора, в том числе и из политических соображений, ибо образ мыслей Елизаветы известен. Это либерализм и управление государством, а также в религиозном или, лучше сказать, в церковном деле. Елизавета намерена уехать. Дети! Ах да, дети. Расставаться с ними тяжело, но разве есть у неё дети, разве они не полностью в руках эрцгерцогини и преданных ей слуг и придворных дам, которые не стесняются называть свою госпожу в узком кругу «нашей настоящей императрицей».

Елизавета идёт к мужу:

— Я чувствую, что больна, я должна уехать на зиму и хотела бы пожить на юге!

Франц Иосиф предлагает ей отправиться в Меран, Арко или другое место на Адриатическом побережье, но императрица отрицательно качает головой.

— Нет, нет, я хочу уехать из страны, далеко уехать!

Видно, что она и в самом деле хочет отделаться от всего, хочет на чужбину, и она называет Мадейру, которая, видит Бог, достаточно далеко. На этом острове, где царит вечная весна, она надеется восстановить душевное равновесие и вновь обрести здоровье. В отчаянии Елизавета не думает о своём долге супруги и матери, императрицы и первой женщины большой империи. Она не отдаёт себе отчёта в том, какую сенсацию неизбежно вызовет её внезапный отъезд, похожий скорее на бегство, в такую далёкую страну.

Император испуган, он с тревогой видит перемены, происшедшие с его женой за прошедшие месяцы. Франц Иосиф в последнее время был уже так сильно этим расстроен, что это заметил даже министр граф Рехберг, задававший себе вопрос, что же происходит с его повелителем. С дамами император всегда обращался как истинный рыцарь, поэтому тяжело переживал антагонизм между матерью и женой. Теперь он был встревожен — ко всему императрица, оказывается, серьёзно больна. К ней приглашают врачей, но они ничего определённого у неё не находят, разве что боли в горле, которые нередко у неё случаются. Но для обоснования путешествия на Мадейру этого недостаточно: нужно охарактеризовать недомогание как начинающееся воспаление лёгких или даже как начинающийся туберкулёз гортани.

Подходящего судна для такой поездки в Австрии не оказывается. Но ждать Елизавета не собирается. Обращаются за помощью к королеве Виктории[40], она предоставляет свою яхту для перехода из Антверпена на Мадейру и приглашает императрицу к себе. Елизавета намерена строго соблюдать инкогнито как частное лицо. 17 ноября Франц Иосиф сопровождает жену через Мюнхен до Бамберга, а дальше, до самого Антверпена, Елизавета едет одна. Там её уже ждёт яхта английской королевы.

Известие о неожиданном заболевании и отъезде императрицы производит на совершенно ошеломлённую общественность сильнейшее впечатление, тем более что речь идёт о действительно серьёзном состоянии. Тотчас же со всех концов империи к Елизавете начинают поступать разные снадобья. Эрцгерцогиня София тоже не остаётся равнодушной к этому внезапному решению. Разумеется, она осуждает этот похожий на бегство отъезд своей странной невестки, но, с другой стороны, он ей на руку. Ведь благодаря ему она опять получает полную свободу воздействовать на императора, воспитывать по собственному усмотрению детей, вернуть потерянные в последнее время позиции.

Большой свет принимает известие о тяжёлой болезни императрицы всерьёз. Все монархи соревнуются друг с другом в желании услужить Елизавете. Граф Карвахал, так сказать, король Мадейры по рождению и богатству, предлагает императрице свою виллу, но она отдаёт распоряжение снять небольшую, утопающую в цветах виллу. Цена не играет никакой роли, потому что император предоставил своей супруге неограниченный кредит. Плавание яхты «Осборн» из Антверпена до Мадейры проходит в условиях штормовой погоды, и тут выясняется, что из всех пассажиров лучше всех переносит нелёгкие условия плавания больная императрица. Ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину никто из пассажиров не является, и только Елизавете волнение на море — не помеха.

Судно приближается к острову. На молу её встречает некий португальский гранд с приветственным письмом короля Педро. Он тотчас провожает императрицу на отведённую ей виллу. Елизавета приходит в восторг. На какое-то время она забывает про свои заботы и про болезнь, но по мере того как Елизавета привыкает к окружающему её великолепию, начинает давать знать о себе тоска по мужу и детям.

В каждом письме домой Елизавета жалуется, что не имеет никаких вестей от сестёр, в том числе и из Баварии. Мария Неаполитанская писать, правда, не может. Юная королева ведёт себя самым мужественным образом. Дипломатический корпус перебрался в Рим. Королеве дали понять, что ей следует сделать то же самое, однако она не просто упорствует, а становится душой обороны, и когда генерал, осаждающий крепость, предлагает осаждённым каким-то образом отметить королевский дворец и госпитали, чтобы они не пострадали при обстреле, королева через своего супруга принимает предложение относительно госпиталей и решительно отклоняет в отношении дворца. Покинутый и преданный всеми, монарх спустя пять месяцев, 13 февраля 1861 года, вынужден капитулировать. Королевская чета уезжает в Рим, бежит теперь в палаццо Франезе под покровительство папы, как в своё время, в 1848 году, папа Пий искал защиты в Неаполитанском королевстве. Теперь королевской чете, чей брак с самого начала складывался не слишком удачно, приходится жить в изгнании, в Риме, томясь от бездействия.

Пребывание на великолепном воздухе, мир и красота вечнозелёного сада Мадейры, где в феврале камелии высотой в тридцать футов покрыты тысячами цветов и бутонов, оказали на тело и душу императрицы благотворное влияние. Она уже начинает поговаривать о возвращении домой. Она радуется предстоящей встрече с мужем и детьми, которых давно не видела. Пугает её только встреча с эрцгерцогиней Софией, она ни разу не написала свекрови, даже после того как мать Франца Иосифа распорядилась прислать ей прекрасное изображение святого Георгия, чтобы с помощью подарка попытаться добиться повторного сближения. Она лишь исподволь просит эрцгерцога Людвига Виктора поблагодарить за этот дар свою мать. «Я целую ей руки за этот дар, — пишет она, — и не пишу ей только из опасения, что мои письма нагонят на неё скуку. Ведь тебе я пишу так часто и мне в общем-то нечего больше рассказывать». В действительности она избегает писать непосредственно свекрови, которая теперь жаждет примирения. Однако Елизавета этого уже не хочет.

15 мая 1861 года «Виктория и Альберт» входит в бухту Гастури на Корфу. Повсюду цветущие апельсиновые деревья, кипарисы и лавры, которыми покрыты зелёные волнистые холмы, окружённые неповторимо голубыми волнами, омывающими скалы поясом пены. Так возвышаются мощные оборонительные сооружения, сохранившиеся ещё со времён венецианского господства, а на востоке видны заснеженные горы Албании.

Корфу входит в состав Ионических островов, которыми продолжает владеть Англия. Елизавета с удовольствием пробыла бы здесь дольше и исходила бы этот восхитительный остров вдоль и поперёк. Однако нетерпеливый император прибыл в Триест и направляется навстречу ей на яхте «Фантазия». Со слезами на глазах Франц Иосиф обнимает жену после столь долгой разлуки. Через Мирамар они возвращаются в Вену. Все окружающие и даже прусский посланник находят Елизавету цветущей и посвежевшей. Сразу же по прибытии в столицу Елизавете приходится подчиниться церемониалу и покорно присутствовать в Хофбурге на многочасовом представлении придворных дам первого класса.

Самая большая радость для Елизаветы — возможность вновь увидеть детей, но она опять вынуждена признать, что они целиком попали под влияние эрцгерцогини Софии. Когда она порой осмеливается протестовать, ей недвусмысленно дают понять, что пока она так долго отсутствовала, кто-то должен был заботиться о детях, и теперь никаких перемен в воспитании не произойдёт.

Мир в семье не продержался и дня. Сразу же вспыхнули старые недовольства, и Елизавета острее, чем когда-либо прежде, ощутила холодную и почти не прикрытую враждебность придворных всех рангов, преданных матери императора. Императрица заявляет, что не желает больше оставаться в Бурге, где главенствует эрцгерцогиня София, и Их величества уже 29 мая переезжают в Лаксенбург. Вскоре оттуда приходят известия, что императрица намерена вести уединённую размеренную жизнь: приёмы при дворе, путешествие и перемена климата до такой степени утомили её, что её здоровье необходимо всячески щадить и беречь. Прусскому посланнику приходится уточнить своё сообщение с учётом этих новостей; ой добавляет, что уже теперь речь идёт о том, что и будущую зиму императрице нужно будет проводить на юге. 19 июня уже идут разговоры о том, что состояние императрицы внушает самые серьёзные опасения. Это чистая правда, врачи вновь рекомендуют ей незамедлительно уехать.

Елизавета провела в Вене неполные четыре недели и опять вынуждена отправляться на юг. Эти дикие слухи будоражат всю Вену. Что-то тут не так. Императрица выглядит здоровой, цветущей и свежей, а буквально на следующий день разносятся слухи, что, по мнению врачей, только немедленный отъезд способен избавить её от чрезвычайно опасных последствий. С намеченным визитом императрицы в Мюнхен в связи с назначенной на 5 июня свадьбой её сестры Матильды с графом Людвигом фон Трани, самым старшим братом короля Неаполя Франца II, ничего не выходит. Баварский посланник даже сообщает, что надежд на выздоровление императрицы мало. Английский посланник совершенно не разбирается в происходящем. «Должно быть, — считает он, — императрица и в самом деле серьёзно больна. И она полностью осознает своё опасное состояние. Ей запрещают разговаривать, чтобы без нужды не раздражать горло, а поскольку дела часто призывают Его величество в Вену, Её величество проводит дни почти в одиночестве».

Что происходит на самом деле, не совсем понятно. То ли речь идёт о болезни, то ли же к новому ухудшению здоровья императрицы привели семейные неурядицы. Факт тот, что в Вене царит подавленное настроение, император выглядит до крайности расстроенным, а Елизавета совершенно отгородилась от всех, совсем ничего не ест и состояние её здоровья даёт, пожалуй, основания для самых худших опасений.

Итак, 23 июня Франц Иосиф вновь привозит свою молодую жену в Триест, откуда эрцгерцог Макс сопровождает её непосредственно на Корфу. В услугах доктора Шкоды, тоже сопровождающего её на Корфу, она вообще не нуждается. Лорд верховный комиссар представляет в её распоряжение свой дворец в городе и загородный дом. Императрица избирает последний, поскольку там проще обеспечить полное уединение, в котором она предпочитает жить. Организовывать какие бы то ни было торжества в связи со своим приездом она запретила. Перемена климата действует на неё в высшей степени благотворно. Уже в первых числах июля доктор Шкода возвращается домой и сообщает, что тревожные симптомы у Её величества почти исчезли, кашель сделался гораздо менее сильным, а лихорадка прошла. Елизавета совершает продолжительные прогулки пешком в великолепных лавровых рощах и предпринимает далёкое плавание под парусами. Принимает она и морские ванны. «Моя жизнь протекает здесь спокойнее, чем на Мадейре, — сообщает Елизавета эрцгерцогу Людвигу Виктору, — особенно я люблю сидеть на берегу, устроившись на больших камнях, собаки располагаются у воды, а я любуюсь прекрасным отражением луны на поверхности моря». Идиллию нарушает приезд обер-шталмейстера графа Грюнне, который не слишком продуманно послан на Корфу, чтобы сообщать о самочувствии императрицы. Елизавета встречает его холодно, почти враждебно, ибо в первую очередь видит в нём шпиона своей свекрови. Грюнне очень чутко улавливает это, и его отчёты в Вену скорее порочат императрицу. До Елизаветы доходит информация об этом от третьих лиц, и антипатия, которую она всегда испытывала к генералу, как одному из самых доверенных лиц эрцгерцогини Софии, перерастает в неприязнь.

Между тем баварское семейство чрезвычайно взбудоражено всеми этими событиями. Герцогиня Людовика не слишком хорошо понимает, что же происходит в действительности. Как и до всех остальных, до неё доходят весьма противоречивые слухи о состоянии здоровья дочери, и поэтому она решает послать в Вену супругов Таксис, которые должны выяснить, что же действительно правда в распространяемых слухах. Макс Таксис остаётся с Францем Иосифом и принимает участие во всех охотах императора, а Элен отправляется на Корфу к большой радости Елизаветы. Впервые со времени своего замужества сестры проводят вместе довольно продолжительное время. Императрица находит удобный случай, чтобы открыть сестре свою душу и объяснить, чем вызвана её болезнь и уже повторное бегство из родных мест. Элен предлагает себя в качестве посредницы, в конце сентября возвращается в Вену и подробно рассказывает обо всём Францу Иосифу.

То, что Елизавета опять так далеко, в чужой стране, крайне неприятно императору. До него доходят слухи, что весь свет объясняет эти необычные события причинами, разъяснять которые, даже если они не соответствуют действительности, ему неловко. Не говоря о любви к жене и о желании мирно жить с ней и с детьми и после праведных трудов иметь мирный очаг, ему необходимо заботиться о собственном авторитете и о престиже своей семьи. А они страдают, поскольку все теряются в догадках и распространяют более или менее достоверные слухи о подспудных причинах всех этих инцидентов с императрицей. Слишком резок переход от угрозы для жизни, которая нависает над ней в Вене, к удивительно быстрому улучшению состояния её здоровья на Мадейре и Корфу. Теперь Элен внесла ясность. «Я хотел бы использовать первые дни сентября, — пишет Франц Иосиф своей матери, — чтобы на несколько дней съездить на Корфу к моей дорогой Зизи, к которой после столь долгой разлуки меня гонит страшная тоска». Утром 13 октября император прибывает на Корфу. Он находит её гораздо более здоровой, рассказывает жене про свои заботы, просит быть благоразумной и обещает ей, когда дело касается детей, решительно принимать её сторону и, если необходимо, выступать против своей матери.

Император и императрица приходят к соглашению. Она переберётся в пределы монархии, но пока отправится в Венецию, куда к ней вскоре приедут дети, разумеется, без эрцгерцогини Софии. Остров Корфу, подобный неувядающему саду, очень нравится императору, но его больше интересуют фортификационные сооружения англичан. Удовлетворённый, Франц Иосиф возвращается домой. Теперь всё наверняка опять уладится; в Венецию он может ездить гораздо чаще, а пребывание там императрицы можно было бы использовать и в политических интересах. Уже слишком много разговоров о том, что после потери Ломбардии в Вене задумали обменять или продать Венецию.

26 октября паровой фрегат «Лючия» с Елизаветой на борту прибывает в Венецию. Рудольфа и Гизелу привозят в Венецию 3 ноября 1861 года. Встреча проходит очень трогательно, и Елизавета совершенно счастлива. Сразу же по прибытии детей возобновляются недоразумения с обер-гофмейстериной графиней Эстерхази, получившей от эрцгерцогини Софии инструкции о том, как обращаться с детьми во время пребывания в Венеции. Елизавета не согласна с этими инструкциями.

В конце месяца приезжает и Франц Иосиф. Ему, как и жене, приходится убедиться в холодности, какую проявляет к монарху население города. Он видит, что люди ведут себя спокойно лишь потому, что их сдерживают силой оружия, а в общем они презирают австрийское господство. Когда Франц Иосиф высказывает наместнику своё удивление тем, что венецианское дворянство избегает императорскую чету, предпринимается попытка побудить аристократов нанести визит во дворец. Ведь это их долг в отношении первой дамы империи. Однако всё безрезультатно. Елизавета начинает чувствовать себя в Венеции неуютно. Её здоровье не улучшается. Неразрешимый антагонизм с обер-гофмейстериной Эстерхази, которую ей никак не удаётся привлечь на свою сторону, тоже досаждает Елизавете, и в конце концов она добивается, чтобы император убрал графиню, заменив её прежней придворной дамой Паулой Беллегарде, успевшей к тому времени выйти замуж за графа Кенигсэгг-Аулендорфа. Граф одновременно становится обер-гофмейстером императрицы. Эрцгерцогиня София, разумеется, воспринимает эти перемены как личный выпад против себя...

В марте император Франц Иосиф снова навещает в Венеции свою супругу. От нечего делать Елизавета нашла себе вовсе небольшое развлечение. «Я задумала сделать альбом красавиц, — пишет она двоюродному брату, — и теперь собираю для него портреты женщин. Прошу тебя прислать все красивые лица, какие только сможешь раздобыть у Ангерера и других фотографов...» Впоследствии возникает просьба к министру иностранных дел организовать с помощью австрийских послов в разных странах розыск фотографий красивых женщин соответствующих стран и присылку их императрице. Рехберг передаёт это поручение дальше, замечая при этом послу в Константинополе, что помимо изображений восточных красавиц императрице хочется в первую очередь получить фотографии красивых женщин из турецких гаремов. Это замечание повергло дипломата в сильнейшее замешательство. Ведь добывать такие фотографии просто опасно для жизни, поскольку обычай запрещает это. Впрочем, ни один человек не верит ему, что эти фотографии действительно требуются для его императрицы и повелительницы. Тем не менее кое-что в этом роде раздобыть удаётся. (Часть альбомов с этой коллекцией императрицы находится в её музее в Будапеште, среди фотографий — и присланные Прокешем из Турции. — Примеч. авт.). Посол с улыбкой думает, что, возможно, императрица собирается в конце концов сравнивать изображения этих красавиц, собранные со всего света, со своими собственными восхитительными портретами, действуя как в знаменитой сказке: «Свет мой, зеркальце, скажи... кто на свете всех милее, всех румяней и белее?»

Во вторую неделю апреля в Венецию приезжает герцогиня ин Байерн. Она хочет сама убедиться, как обстоит дело со здоровьем дочери. Людовика уже давно слышит, что дело тут не в лёгких. Император приезжает ещё раз в мае. Затем Елизавета в сопровождени герцогини возвращается на родину и, стремясь избежать матери Франца Иосифа в Вене, направляется в Райхенау. Туда же направляется и гофрат Фишер, знающий императрицу с детства и всегда считавший, что состояние её здоровья было оценено неправильно. Он находит, что Елизавета страдает значительным отливом крови и, поскольку её лёгкие не задеты, пребывание на юге ей отнюдь не полезно, а гораздо больше показано ей лечение ваннами в Киссингене. Императрица, красота которой страдает от припухлостей, больше доверяет доктору Фишеру, и таким образом принимается решение — 2 июня сразу из Райхенау ехать лечиться ваннами в Киссинген. Елизавета склонна относиться к любой болезни серьёзнее, чем следует. Это затрудняет работу врачей, которые во время обследований неизменно убеждаются, что, в сущности, она отлично сложена и что полное восстановление здоровья двадцатипятилетней красавицы императрицы и избавление от страха перед возможными последствиями болезни — всего лишь дело времени, а причиной всему — расстроенные нервы. И в самом деле — пребывание в Киссингене, уединённая жизнь на маленькой вилле, действуют на неё благотворно. В июле Елизавета отправляется в Поссенхофен, где с искренней радостью встречается с королевой Неаполя и четой новобрачных, графом и графиней Трани, на долю которых выпали нелёгкие испытания. Ничего утешительного о браке неаполитанской королевы сказать нельзя. Она находится вдали от своего супруга и, похоже, не собирается возвращаться к нему.

14 августа Елизавета неожиданно приезжает в Вену. Вена устроила императрице сказочный приём. Радость и восторг по поводу её возвращения таковы, что придворное общество рассматривает их как неуместное изъявление чувств, которое, возможно, предназначается либерально настроенной императрице в упрёк реакционной матери императора. И всё же в атмосфере венского двора Елизавета чувствует себя на первых порах ещё столь неуютно, что когда её брату Карлу Теодору приходит пора уезжать, она приглашает к себе сестру, королеву Неаполя. Но та для неё теперь неподходящая собеседница: сетованиями на свой неудачный брак сестра только нервирует императрицу.

Елизавета успела забыть, что предписывает этикет, и живёт как ей заблагорассудится. Придворные дамы замечают это, им трудно смириться с таким самовольством, и они следят за каждым шагом императрицы. «Она не желает, чтобы её сопровождали, — сообщает из Шёнбрунна придворная дама Элен Таксис своей приятельнице Каролине Вимпффен-Ламберг 15 сентября 1862 года, — она очень часто выезжает и прогуливается пешком с Его величеством, а если он отсутствует, остаётся одна в запертом саду в Райхенау. Впрочем, слава богу, что она дома и не собирается уезжать, а это самое главное. С ним она очень дружелюбна, разговорчива и естественна, по крайней мере в нашем присутствии, а наедине у них, пожалуй, бывают разногласия, иногда это проскальзывает. Выглядит она великолепно, совсем другая женщина, сильная и загорелая: как следует ест, прекрасно спит, корсет вовсе не носит, ходить может часами. Можно надеяться, что императрица теперь полностью восстановила своё здоровье, и её окружение особенно жаждет размеренной, упорядоченной жизни.

Император Франц Иосиф делает всё, чтобы жизнь его жены на родине была как можно приятнее, он — сама предупредительность, он достаёт ей самых лучших лошадей, исполняет любые желания Елизаветы. Если только в ближайшие годы её здоровье полностью восстановится и эрцгерцогиня София станет немного сдержаннее, всё ещё может уладиться.

Глава шестая

Императрица Елизавета постепенно начинает опять привыкать к придворной жизни. В середине февраля впервые за последние три года она появляется на балу при дворе, на который приглашено всего двести пятьдесят персон. Все удивлены и обрадованы цветущим видом императрицы. Но сплетни и пересуды за её спиной не утихают. Она же, излишне впечатлительная, склонна усматривать злой умысел даже там, где его нет и в помине. Императрица Елизавета переходит допустимую грань в своём нерасположении ко многим представителям высшего австрийского дворянства и в результате наживает себе врагов. Мало-помалу при венском дворе вокруг неё складывается атмосфера отчуждённости, которая словно сама собой заставляет её искать поддержки у венгерской аристократии. Венгерская сторона в речах и на печатных страницах тонко намекает, что ей известна власть, какую имеют красота и очарование королевы над её супругом, и надеется, что императрице удастся донести до Франца Иосифа заветные желания венгров. При этом Елизавете мешает только одно: она не может в достаточной мере проникнуться мыслями и чаяниями венгерского народа, поскольку не знает языка и поэтому не может знакомиться с национальной литературой и общаться непосредственно с людьми.

Впервые она почувствовала этот свой недостаток, когда не смогла как следует объясниться с кормилицей кронпринца. От неё императрица научилась нескольким венгерским фразам. Однако с февраля 1863 года она всерьёз берётся за изучение этого языка.

Пока она занимается собой, император Франц Иосиф пытается достичь соглашения на съезде князей во Франкфурте. Но Пруссия по воле Бисмарка[41] остаётся в стороне, и поэтому продолжается обратный процесс, который в конце концов приведёт к братоубийственной войне за господство в Германии. Елизавета же целиком отдаётся теперь изучению венгерского языка, так что Франц Иосиф сообщает своей матери, что Зизи делает невероятные успехи в этом деле. Эрцгерцогиня косо смотрит на растущие симпатии невестки к Венгрии. Проявляется это даже в мелочах. Однажды императорская чета появляется в театре и располагается в среднем секторе придворной ложи, в то время как эрцгерцогиня София занимает соседний сектор. На Елизавете расшитый золотом чепец, какие обычно носят жёны венгерских магнатов. Когда эрцгерцогиня София замечает это, она начинает подчёркнуто разглядывать невестку в лорнет и даже поднимается с места и перевешивается через барьер ложи, чтобы лучше видеть. Затем она опускается в кресло и качает головой, то ли от удивления, то ли от возмущения. Вся публика становится свидетельницей этой сцены. По залу проходят волнение и лёгкий шёпот. Сопровождаемая мужем императрица Елизавета вынуждена раньше времени покинуть театр.

Спустя несколько дней после этого случая из Мюнхена приходит печальное известие. 10 мая 1864 года совершенно неожиданно умер король Максимилиан II, художник и учёный. Ему наследует восемнадцатилетний сын Людвиг II[42]. Всю жизнь он увлекался поэзией, знает наизусть большинство пьес Шиллера, но никогда не вникал в тонкости политики. С Елизаветой его роднит робость перед людьми и любовь к верховой езде. Однако они слишком дальние родственники, чтобы, зная качества одного, осмелиться судить о другом: императрица и Людвиг имеют только общего прадеда, баварского короля Макса I, который не страдал психическими отклонениями. Мать Елизаветы родилась от второго брака этого монарха. А императрица на целое колено старше кузена Людвига, который моложе её на восемь лет. Проявления слабоумия, которые впоследствии обнаружатся у сыновей только что умершего короля, привнесены в баварское семейство благодаря жёнам наследников Макса I.

Вслед за королём умерла и его сестра, эрцгерцогиня Хильдегард, супруга эрцгерцога Альбрехта.

Вскоре другое событие отвлекает внимание от этого печального случая. Осуществляется вынашиваемый годами замысел младшего брата Франца Иосифа, эрцгерцога Фердинанда Макса, которого заманили в свои сети король и королева Франции и кучка бессовестных мексиканских эмигрантов. Речь идёт об утопической идее создать в Мексике империю. Эрцгерцог и его жена Шарлотта не желают слушать никаких возражений. Елизавета тоже на стороне тех, кто взирает на это с недоумением, но, возможно, совсем по другой причине, нежели остальные. Будет или не будет империя, речь идёт не об этом. Она никогда не могла понять стремление обоих к власти, пусть радуются, думала она, что не обременены короной. Лето императрица снова проводит на ставшем уже привычным курорте в Киссингене и у родственников в Поссенхофене. На курорте её навещает новый молодой властитель её родины. Людвиг II приезжает в Киссинген главным образом для того, чтобы увидеть свою красавицу кузину, императрицу Австрии. Вначале он рассчитывает пробыть там недолго, но вскоре настолько очарован императрицей, что на целый месяц задерживается в Киссингене, где встречает и императрицу Марию, супругу Александра II, с её одиннадцатилетней дочерью. Восхищение Людвига II Елизаветой имеет, однако, совершенно иную природу по сравнению с тем, что обычно заставляет молодых людей встречаться с красивыми женщинами. Он не испытывает к ней желания, а относится словно к прекрасному дару небес; он покорен тем, как Елизавета смотрит на окружающий мир, покорен всей её натурой, пусть даже необычной.

Тем временем начинается шлезвиг-гольштейнская кампания, которую Австрия предпринимает вместе с Пруссией. Вернувшись домой, Елизавета вновь получает возможность проявить своё милосердие и сострадание в отношении раненых, попавших в госпитали. Она рада, что может кое-как объясниться с раненными венгерскими солдатами, оказавшимися в венских лазаретах, на их родном языке. Она уже начинает читать со словарём Этвоса и Йокаи и заглядывать в учебники истории Венгрии. Теперь ей необходима венгерка, с которой она могла бы разговаривать и которой могла бы довериться. Графиня Алмаши получает поручение подыскать для императрицы подходящую молодую даму. Она составляет длинный список многих представительниц высшей венгерской аристократии, но не забывает и о старой подруге Марии Ференци из добропорядочной мелкопоместной дворянской семьи из Кошкемета, её племянница, маленькая Ида фон Ференци, некрасивая, но сердечная, скромная и нежная девушка, оказывается в списке высокородных претенденток. Когда он попадает к императрице Елизавете на просмотр, её внимание сразу же привлекает самая простая фамилия. «Такую девушку, — размышляет Елизавета, — будет гораздо легче расположить к себе».

В ноябре 1864 года обер-гофмейстерина графиня Кенигсэгг представляет императрице Иду Ференци. Из-за скромного происхождения её не хотят сразу делать придворной дамой, поскольку это может обидеть других, родом из более знатных семей. Наконец находят выход, делая её дамой, якобы живущей при монастыре в Брно, чтобы она получила титул «фрау», и именуют «чтицей Её величества». Теперь Ида Ференци принадлежит к придворному кругу. На первых порах придворные дамы чрезвычайно любезны с «новенькой», однако вскоре замечают, что Ида ничего им не рассказывает. Их поведение сразу же меняется, они держатся с Идой холодно и отчуждённо. А императрица вскоре убеждается, что нашла человека, который бесконечно предан ей, о чём она так давно мечтала.

После третьей поездки в Киссинген на лечение Елизавета окончательно выздоровела. К ней вернулась прежняя красота, эта двадцатисемилетняя женщина сделалась ещё привлекательнее, чем была в девичестве. Винтерхальтер, художник при парижском и лондонском дворах, запечатлевший почти всех высокопоставленных особ и красивых женщин своего времени и находящийся теперь в самом зените своей славы, пишет два портрета Елизаветы. Один — в полный рост, в парадном наряде и со всеми украшениями, а второй — более интимный, где императрица изображена с распущенными волосами. Этот последний Франц Иосиф поставил на письменный стол в своём рабочем кабинете.

Ничто так не отталкивает императрицу, как визиты, придворные празднества и официальные церемонии. Однако иной раз ей не удаётся избежать этого, особенно в тех случаях, когда речь идёт о торжествах в собственной семье. В феврале 1865 года её любимый брат Карл Теодор женится в Дрездене на принцессе Софии Саксонской. Хочет она того или нет, Елизавета вынуждена поехать на свадьбу. В Дрездене она буквально всех приводит в восторг, и двор, и народ восхищены ею до такой степени, что, где бы она ни появлялась, ей устраивают шумные овации. «Ты не можешь даже представить себе того восторга, — пишет королева Мария Саксонская принцессе Мэри Гамильтон, — который вызывают здесь красота и обаяние императрицы. Никогда я не видела наших уравновешенных саксонцев такими: и стар, и млад, и высокого, и низкого происхождения, и солидный, и фривольный, и приятный и неприветливый — все были и все продолжают оставаться без ума от неё».

В следующий раз Елизавета едет в Мюнхен 28 марта. На вокзале императрицу встречает лично Людвиг II, хотя она отказалась от всяких встреч. К королю привлечено всеобщее внимание, он ведёт себя так странно и непривычно, что дипломаты старой школы не перестают ужасаться. Наблюдая за поступками короля, австрийский граф Бломе только качает головой, поведение Людвига II вызвало у посланника большие опасения ещё осенью прошлого года. Ему показалась совершенно неоправданной «передача короны ещё совершенно неопытному князю, едва вышедшему из детского возраста». Юный король — это пока загадка, в его поступках проявляются удивительные контрасты, предсказать, что из него со временем получится, просто невозможно. Сегодня преобладают ещё явно детские воззрения и романтические увлечения. С удивлением Бломе наблюдает в театре, как во время спектакля «Коварство и любовь», совершенно утратив чувство реальности, король по ходу действия разражается бурными рыданиями. «Если я не ошибаюсь в оценке молодого монарха, — пишет граф, — природа щедрее одарила его силой воображения, нежели разумом, и в процессе воспитания наименьшее внимание уделялось душе. Преувеличенное чувство собственного достоинства, своеволие и бесцеремонность короля не могут не внушать опасения. Король не терпит совета, которого не просил... литераторы и художники получают аудиенцию скорее, нежели другие слои населения... Музыка и литература являются главными пристрастиями Его величества, причём, поскольку музыкальное дарование у него напрочь отсутствует, он любит музыку больше ради текста, нежели ради звуков. Поэзия Лоэнгрина и прочие оперные либретто Рихарда Вагнера, заимствованные из древнегерманских саг, побуждают короля отдавать предпочтение музыке Вагнера...» Посланник вне себя от возмущения из-за отношений композитора с молодым королём и характеризует их не иначе как скандал, который неуклонно разрастается. «Наглые требования денег» со стороны Вагнера и его «неподобающие высказывания» возмущают Бломе. В довершение всего композитор демонстрирует собственноручные письма короля, в которых к нему обращаются на «ты» и рассыпаются в чрезмерных похвалах! «Что можно сказать по этому поводу, — пишет Бломе, — это может привести лишь к потере уважения к священной особе монарха. Король до сих пор вообще не проявляет ни малейшего интереса к дамскому обществу и к общению с женским полом. Будучи отгороженной от реальной жизни, фантазия короля, естественно, всё больше разыгрывается».

Императрица пока ещё не окончательно разобралась в своём августейшем родственнике. В родительском доме, где она так хорошо себя чувствует, ей доводится слышать о кузене гораздо более сдержанные суждения. Вскоре Бломе просит у Елизаветы аудиенцию и рассказывает ей о короле просто удивительные вещи. Монарх, по его словам, делается всё более странным, из-за своего эксцентрического поведения он теряет расположение и симпатию собственного народа и так далее. Вернувшись домой, Елизавета характеризует суждения Бломе своему супругу, который с растущей озабоченностью читает известия из Мюнхена, как слишком резкие, потому что ей неприятно слышать, когда так осуждают короля, правящего на её родине.

В июле императорская чета по своему обыкновению едет вместе с детьми в Ишль. Императрица недовольна своим сыном, она находит, что он слишком бледен, излишне общителен; она убеждена, что обширный план воспитания предъявляет чрезмерные требования к кронпринцу, пусть даже не по годам развитому физически и духовно, однако скорее нервному и легко возбудимому ребёнку. С 1864 года, когда наследнику престола пошёл седьмой год, его воспитание доверили генерал-майору графу Гондрекуру, но с тех пор ребёнок довольно заметно сдал физически.

Императрица вновь и вновь убеждается, что не имеет возможности никак повлиять на воспитание своего собственного сына. Она испытывает необычайную ревность к свекрови, что мешает ей уяснить добрые намерения эрцгерцогини. Воспитательные приёмы, практикуемые генералом, и его манера обращения с её сыном непременно сделают из Рудольфа «форменного идиота», по её собственному выражению. «Это просто глупость, — говорит Елизавета, — пугать шестилетнего ребёнка водолечением и надеяться сделать из него героя». Гондрекур, например, велит ему встать возле двери с внутренней стороны стены зоологического сада в Лайнце, сам быстро выскальзывает наружу и затем кричит из-за двери: «Вот бежит кабан!». Ребёнок, разумеется, поднимает крик, но чем больше он кричит, тем больше страху на него нагоняют. Мальчик делается настолько нервным, что это, по словам императрицы, становится просто «опасно для жизни». Эрцгерцогиня София тоже не одобряет подобных методов, однако Гондрекур — её протеже, поэтому всю ответственность Елизавета сваливает на свекровь. Когда императрица узнает историю с кабаном, её терпению приходит конец. Она собирает всё своё мужество и идёт к императору. Но Франц Иосиф колеблется. У него множество серьёзных дел. К тому же он убедился, что мать не жалеет сил для воспитания его сына, поэтому больше доверяет ей, а не суждению своей молодой жены, и не может решиться пойти против воли матери. Елизавета идёт на крайний шаг:

— Я не могу спокойно смотреть на это. Или Гондрекур или я!

После этих слов она покидает императора, поднимается в свою комнату и составляет настоящий ультиматум: «Я желаю, чтобы мне были предоставлены неограниченные права во всём, что касается детей: выбор их окружения, места их пребывания, руководства их воспитанием. Одним словом, до наступления их совершеннолетия всё должна решать исключительно я. Далее, что касается моих личных дел, я желаю, чтобы мне было предоставлено право решать их самостоятельно. Тут и выбор моих приближённых, и места моего пребывания, и все перемены в доме и так далее и тому подобное. Елизавета».

Видя, что жена настроена очень решительно, император сдаётся. Гондрекура убирают, весь уход за кронпринцем поручается врачу Герману Видерхоферу, а воспитание возлагается на полковника Латура фон Турнбурга. Когда Гондрекур уходит, Елизавета благодарит Бога. Правда, от этого отношения с эрцгерцогиней Софией не улучшаются — напротив, ближайшие месяцы императрицу ожидает нелёгкая жизнь. Она вынуждена страдать не только от самой эрцгерцогини, но и от её самого ревностного сторонника, обер-шталмейстера графа Грюнне, который втайне считает, что своей потерей после 1859 года важной должности генерал-адъютанта он, как и Гондрекур, обязан влиянию императрицы. Все пытаются разъединить Елизавету с императором. Она даже утверждает, что её хотят погубить и с дьявольской хитростью выбрать удобный случай и спровоцировать на ложный шаг, чтобы оторвать от Франца Иосифа.

Вместе с тем растут не только её влиятельность и уверенность в себе, но и её ответственность. И если прежде воспитание кронпринца велось в слишком консервативном духе, теперь оно в корне изменилось. Воспитание становится излишне либеральным, религиозное влияние эрцгерцогини Софии нейтрализуется, при этом Елизавета, однако, не ставит себе целью перегружать кронпринца разного рода учебными занятиями, а следовательно, и систематически заботиться о том, чтобы её ребёнок рос не по годам развитым. Взирать на всё это больно. У всех воспитателей наилучшие намерения, у них в руках все средства, богатство, возможность привлечь к воспитанию самые достойные и самые просвещённые умы многомиллионной страны, и при этом все воспитатели идут по ложному пути.

Императрица радуется своей победе над супругом и благодарна ему. Теперь императрица регулярно получает от господина фон Латура сведения об успехах и поведении своего сына и, памятуя о прежней неосведомлённости, испытывает от этого большую радость. Что касается политики, Елизавета с огромным интересом следит за стремлениями вновь приблизить к Австрии государства по ту сторону Лейты на условиях, которые сформулировал Деак в газетной статье, опубликованной на Пасху. Она целиком на стороне Венгрии.

Антагонизм с итальянской провинцией Венеция, всё ещё остающейся в составе Австрии, по-прежнему существует. Генеральный консул Баварии сообщает оттуда: «Австрия имеет в своей южной провинции несколько миллионов подданных, которые говорят по-итальянски и платят налоги, однако сторонников империи среди них нет... Там все и вся питают недоброжелательность к Австрии, её владычество терпят, потому что приходится... но лишь до лучших времён, которые принесут с собой желательное слияние с королевством Италия. Площадь Святого Марка продолжает оставаться местом, где собираются люди высокого и низкого сословия, богатые и бедняки, местные уроженцы и пришлые, с той, однако, разницей, что итальянцы и австрийцы держатся особняком, порознь гуляют, порознь едят и пьют, порознь танцуют и музицируют».

Разумеется, при таких известиях неудивительно, что Бавария следует примеру многих европейских государств и уже формально признает провозглашённое в 1861 году королевство Италия. Елизавету, которая рассматривает все события через призму своих собственных семейных интересов, это возмущает, ибо подобное признание затрагивает и права её сестры Марии, изгнанной королевы Неаполя. Она даёт почувствовать своё негодование баварскому посланнику в Вене, графу Фуггеру, который незамедлительно сообщает о нём своему королю. Людвиг II спешит написать ей, умоляя не сердиться на него за случившееся, ибо ему ничего другого не оставалось. «Дорогой кузен, — отвечает она, — можете быть уверены: каковы бы ни были мои взгляды, я никогда не стану питать к вам обиду или неприязнь. Не буду скрывать от вас, что признание Италии именно Баварией чрезвычайно удивило меня, ибо в каждой из изгнанных династий имеются представители баварской королевской семьи. Однако я думаю, что причины, толкнувшие вас на эти непонятные шаги, были столь существенны, что моё скромное суждение относительно ваших поступков во имя защиты важных интересов страны и исполнения возложенного на вас священного долга можно вовсе не принимать во внимание...»

Терять связь с родиной Елизавета не собирается. В споре, вспыхнувшем вокруг Рихарда Вагнера, она так же, как её отец, а поначалу и вся герцогская семья, принимает сторону Людвига II, хотя противники великого музыканта одержали тогда победу и 7 декабря 1865 года королю пришлось на время расстаться с ним. «С выдворением Рихарда Вагнера молодой монарх лишился своей любимой забавы», — сообщает домой граф Бломе.

Родительский дом продолжает оставаться для Елизаветы прибежищем, когда ей кажется, что она больше не в силах находиться в Вене. И такой кризис совершенно неожиданно разразился 13 декабря 1865 года. Когда император находится в Офене, Елизавета решает отправиться в Мюнхен. В телеграмме она испрашивает разрешения супруга, однако делает это в такой форме, что Францу Иосифу ничего другого не остаётся, как дать согласие. Народ в недоумении, почему императрица внезапно уезжает именно теперь, буквально накануне Рождества и собственного дня рождения. В своём донесении Бисмарку прусский посланник высказывает предположение, что в известной степени это решение Её величества не более чем одна из причуд, «каковые не редкость у принцесс из баварского герцогского рода». Император Франц Иосиф испуган. Он спешно поручает австрийскому посланнику в Мюнхене просить короля отказаться от торжественной встречи на вокзале, чтобы поездка императрицы оставалась по возможности тайной. Несмотря на обещание Елизаветы вернуться не позднее 23 декабря — следовательно, до своего дня рождения и Рождества, она, более или менее успокоенная относительно состояния своего здоровья, возвращается в Вену только 30 декабря в сопровождении матери. Первый день 1866 года, рокового года, она празднует в кругу семьи, с детьми и озабоченным мужем.

Глава седьмая

Со времени неудачного завершения кампании 1859 года венгерский вопрос оставался животрепещущим. Могущество центральной власти ослабло, и в Венгрии не прекращаются попытки возродить исконные права и конституцию 1848 года. К концу 1865 года намечается сближение взглядов правительства в Вене и устремлений по ту сторону Лейты. В Будапеште сложилось содружество венгерских патриотов, которое, признавая общность с Австрией, придерживается умеренных взглядов при реализации требований Венгрии. Возглавляет его шестидесятидвухлетний Франц фон Деак. Адвокат по профессии он завоевал на родине признание и богатых, и бедных благодаря своему трезвому политическому чутью, разумному поведению во время революции 1848 года, а также справедливости и ораторскому таланту. Некогда он возражал против планов Кошута об отделении, подчёркивая, что равносильно гибели Венгрии будет её полное отмежевание от Австрии. Эта позиция сделала его естественным посредником в переговорах.

Идеи Деака разделяет Дьюла Андраши, слышавший о симпатиях императрицы к Венгрии. Высокий и стройный, с благородным лицом, обрамленным тёмной бородкой, Андраши являет собой законченный образ венгерского аристократа. Андраши сознает, что эта красивая женщина, которой так симпатизирует его народ и в которую, как всем известно, после одиннадцати лет брака император Франц Иосиф влюблён ничуть не меньше, чем в первый день, может стать средством привлечения колеблющегося императора на свою сторону.

В глубине души Франц Иосиф по-прежнему твёрдо убеждён, что только жёсткая централизация государства способна обеспечить его целостность и могущество в будущем. Однако, если никто не посягает на общность таких институтов, как армия, финансы и внешняя политика, император склонен уступить желаниям венгерской нации. Необходимо обеспечить статус Австрии как великой державы и в то же время умиротворить Венгрию. Зимой 1865 года переговоры оказываются на верном пути. Созывается венгерский парламент, и 12 декабря на его открытие в Будапешт прибывает Франц Иосиф. 17 декабря к монарху являются делегации обеих палат парламента, которые, следуя замыслу Андраши и Деака, высказывают пожелание как можно скорее приветствовать в столице наряду с императором «горячо любимую мать нации, благородную королеву». Император кивает в знак согласия. После этого Франц Деак предлагает, чтобы объединённая делегация обеих палат поздравила императрицу в день её рождения. Пусть Елизавета узнает, что о её чувствах к нации известно и что они находят горячий отклик в душе каждого венгра. Когда депутация готова к отъезду, выясняется, что императрица больна и находится в Мюнхене, поэтому приём приходится отложить. Он происходит лишь 8 января 1866 года и выливается в изъявление всеобщей любви к повелительнице. В Хофбург прибывают представители Венгрии во главе с первым епископом, почти сплошь представители высшего дворянства. Все они облачены в свои живописные национальные костюмы.

Первый епископ начинает говорить о любви и безграничной лояльности венгерской нации к королеве, матери наследника престола, и его речь завершается пожеланием как можно скорее приветствовать Елизавету в столице Венгрии. Елизавета отвечает по-венгерски. Говорит она совершенно свободно, правда, с небольшим акцентом. Её слова вызывают бурю восторга. Слышать свободную и непринуждённую венгерскую речь из уст королевы, к тому же такой очаровательной! Члены делегации ликуют. Никогда ещё мраморный зал Хофбурга не слышал столь бурных изъявлений верноподданнических чувств со стороны венгров.

Елизавета принимает приглашение — и 29 января она уже в Будапеште. Прибытие «наследственной» королевской четы, как она именуется официально, поскольку коронации ещё не было, происходит без происшествий. Задача, стоящая перед августейшей четой, не из лёгких. Прежде всего необходимо попытаться побороть неприязнь к австрийцам, возникшую в венгерском обществе после подавления революции 1848— 1849 года.

Когда 1 февраля делегация обеих палат приветствует императорскую чету, горячая благодарность всей нации Елизавете за её прибытие в венгерскую столицу выражается в столь тёплых, сердечных словах, что любому, а больше всего самой императрице становится ясно — это не просто церемония, не просто обязательная формальность, а действительно искренняя любовь, симпатия и восторг.

Когда в ответ на приветствия императрица вновь прибегает к венгерскому языку, это производит такое впечатление, что даже ответ императора не в состоянии охладить восторг. А император недвусмысленно предостерегает венгров и советует не предаваться слишком большим надеждам и прежде всего предъявлять выполнимые требования.

И здесь Елизавета, верная своей природе, с трудом выполняет обязанности, которые обусловлены её положением, но в основном она сама и в не меньшей степени Франц Иосиф радуются небывалому эффекту, который производят повсюду её красота и знание венгерского языка. Он вдруг становится модным при дворе, и придворные, которые раньше и не помышляли о том, чтобы изучать венгерский, начинают кое-как осваивать его.

Какое бы благо ни делалось — помилования, возврат имущества бывшим повстанцам или тому подобное, — общественное мнение приписывает его императрице. Если же Франц Иосиф даёт понять, что пока не может полностью удовлетворить пожелания Венгрии, это объясняется дурным влиянием венского двора, матери императора или австрийских министров, которое императрице пока не удалось окончательно победить.

Между тем в Австрии за пребыванием императорской четы в Венгрии следят со смешанными чувствами. «До меня доходят слухи, — пишет Франц Иосиф матери 17 февраля, — что Вена опять остаётся верной своей привычке — бояться. На этот раз её мучает страх, что я могу здесь пойти на уступки, дать согласие на учреждение какого-нибудь министерства и так далее. Всё это, разумеется, не приходит мне в голову... но в Вене... как обычно, бранятся. Сохрани Бог от этих венских доброжелателей! Дела здесь идут медленно, но они пойдут. Для этого требуется, с одной стороны, твёрдость, а с другой — доверие, благожелательность и учёт особенностей венгерского национального характера. Зизи мне тут очень помогает своей учтивостью, тактом и хорошим знанием венгерского языка, на котором, да ещё в придачу из таких прекрасных уст, люди охотнее выслушивают иные увещевания и предостережения».

Император ещё не догадывается, как далеко зайдёт увлечение его жены Венгрией.

Посетив как-то в Будапеште институт благородных девиц имени Святой Девы, она обратилась к директрисе по-венгерски. Но та оказалась итальянкой и не поняла ни слова.

— Надеюсь, в следующий мой приезд вы ответите мне по-венгерски, — заметила Елизавета. Не прошло и двух недель, как императрица сдержала своё обещание, но директриса сказалась больной, однако Елизавета отыскала её, что-то сказала по-венгерски, чего та не поняла. Вскоре директрисе пришлось уйти от должности.

Андраши, которого Елизавета встречает по любым поводам и на всех празднествах, с которым она охотнее всего беседует, с радостью убеждается, что всё больше и больше заражает королеву своими идеями.

5 марта после шестинедельного пребывания Елизавета вместе с супругом покидает столицу Венгрии.

В Вене стремятся нейтрализовать венгерское влияние при дворе. В министерство иностранных дел поступает даже донесение из полиции, обвиняющее чтицу Её величества Иду Ференци в том, что она завербована депутатами левого крыла ландтага с целью повлиять на императрицу в духе этих воззрений. Впрочем, большую тревогу вызывает не только Венгрия, но и Германия. Там уже ставится важный политический вопрос о господстве. Бисмарк намерен разрубить своей энергичной рукой гордиев узел и провести в жизнь прусский вариант решения, отстранив Австрию, если потребуется даже силой оружия.

Уже ясно, что канцлер заключил союз с Италией, и в марте-апреле 1866 года всем становится очевидно, что войны не избежать.

Третьего мая Франц Иосиф вынужден сообщить матери, что не представляет себе, как можно избежать войны, не уронив своего достоинства и не отказавшись от статуса Австрии как великой державы. Однако и в эти напряжённые дни Франц Иосиф неизменно радуется, когда ему удаётся выкроить несколько часов и во второй половине дня в воскресенье, совсем как рядовому обывателю, отправиться с женой через лес в Хайнбах.

8 мая все сухопутные силы Пруссии приведены в состояние боевой готовности, а Австрия начинает готовиться к войне на севере и на юге. Зять Елизаветы, свергнутый король Неаполя, собирается в случае войны организовать в Италии восстание. Он просит у Франца Иосифа необходимые для этой цели деньги и получает миллион франков, тем не менее император мало верит в эту затею.

Всё, что Елизавета слышит в это время о Баварии, тревожит её. На её сестре Софии хочет жениться испанский принц. От мужа императрице известно, что это «грубый, дурной человек». К тому же она не считает испанский двор подходящим.

Король Баварии между тем нисколько не думает о войне и, стремясь вновь вернуть расположение Рихарда Вагнера, 21 мая тайком едет к нему в Швейцарию. «Я слышала, король опять в отъезде, — пишет Елизавета матери, — теперь, в такое трудное время, ему следовало бы побольше беспокоиться о своём правлении».

Императрицу удивляет, что война всё ещё не разразилась. «Поистине милостью Божьей было бы, если бы король Пруссии неожиданно умер, — делится она с матерью, — это избавило бы от многих несчастий». В это трудное время Елизавета часто даёт обеты, а 9 июня отправляется в Марияцелль. Прощание с императором было очень трудным. Уезжая в Ишль, Елизавета решила не расставаться с мужем надолго.

15 июня 1866 года последовало объявление войны, и уже на следующий день прусские войска перешли границы её страны. В отчаянном настроении Елизавета пробегает глазами газеты. Каждый день она пишет императору длинные письма. Она испытывает ещё большее волнение, чем в 1859 году, когда ей, по крайней мере, не приходилось переживать за братьев. Ведь и Бавария вступает в войну на стороне Австрии, хотя и без энтузиазма, повинуясь исключительно моральному долгу, поскольку, как говорит Бломе, «из-за союзнических обязательств и общественного мнения вряд ли можно поступить иначе».

Если бы король проявил решительность, до этого, безусловно, дело бы не дошло. За несколько дней до объявления войны Людвиг II уединился на острове Розенинзель на озере Штарнбергерзее, и министры не могли целых три дня попасть к нему. Как-то вечером видели, как он пускал на своём острове фейерверк. И всё это в тот момент, когда речь шла о войне или о мире. «Короля начинают считать ненормальным», — пишет по этому поводу граф Бломе.

Когда ситуация стала серьёзной, императрица не смогла дальше оставаться в Ишле. Она оставляет там детей, пообещав им исправно сообщать обо всём, и 29 июня приезжает в Вену. Недоброжелательное окружение эрцгерцогини Софии скептически относится к поведению императрицы. «Она, по крайней мере, здесь, — саркастически замечает ландграфиня Фюрстенберг в письме к своей сестре принцессе Габи Фюрстенберг, — большего от неё и требовать бессмысленно». Однако Елизавета искренне стремится помочь своему мужу. Когда всё благополучно, ей свойственно быть требовательной и своевольной, но лишь обстановка осложняется, она становится мужественной и энергичной. Она пишет пространные, в несколько страниц письма своему маленькому, теперь уже восьмилетнему, Рудольфу, который, созрев не по годам, проявляет жгучий интерес к перипетиям войны: «Несмотря на тяжёлые времена и множество дел, папа, слава богу, выглядит неплохо; он удивительно спокоен и уверен в будущем, хотя прусские войска очень сильны, а их ружья имеют ошеломляющий успех». Как только у императрицы выдаётся свободная минута, Елизавета составляет ему компанию, а остальное время она проводит в госпиталях, неустанно утешая раненых.

Между тем с театра военных действий поступают неутешительные сведения. Скрепя сердце, Елизавета вынуждена сообщить воспитателю своего сына, господину де Латуру, что в результате последних боев северная армия очень сильно пострадала и, хотя несколько корпусов не понесли потерь, штаб-квартира и армия временно переместились в Моравию. «Из всего этого вы видите, — пишет она 1 июля, — что наши дела не слишком хороши. Как ни удивительно, император по-прежнему неизменно спокоен и собран... Я сообщаю вам плохие вести, но не следует терять мужества. Сообщите Рудольфу то, что сочтёте нужным».

В семь часов вечера 3 июля генерал-адъютант граф Креннвилль вручает императору решающую телеграмму: «Сражение под Кениггрецем[43], армия разбита, в беспорядке отступает в крепость. Существует опасность, что там она будет окружена».

Император и императрица потрясены этой новостью. До глубокой ночи 3 июля они ждут, не последует ли с театра военных действий новое печальное известие. Это поражение сводит на нет и последствия победы, одержанной эрцгерцогом Альбрехтом на южном направлении. Франц Иосиф заметно обескуражен, но ни он сам, ни его жена не сломлены. Елизаветой владеет только одна мысль — стать опорой и утешением своему мужу насколько это в её силах. Она намерена тем же вечером послать телеграмму воспитателю Рудольфа, однако император этого не хочет. Но она считает необходимым ввести в курс дела своего маленького сына, на следующий же день пишет Латуру, пытается объяснить поражение, сообщает об огромных потерях и ранении известных генералов. «Что теперь будет, — заключает она, — никому не известно. Дай бог, чтобы дело не кончилось миром — ведь терять нам уже нечего, так что лучше погибнуть с честью. Как, должно быть, невыносимо вам и графу Паллфи оставаться в Ишле... Я прекрасно это понимаю, но Бог воздаст вам за то, что вы приносите такую нелёгкую жертву и не бросаете бедного ребёнка, будущее которого столь печально. Бедный наш император, на него действительно свалилось суровое испытание».

Елизавета получает панические телеграммы от своей матери. Герцогиня очень волнуется, что же теперь будет, что решил император, должен ли он оставаться в Вене или ему придётся бежать... «Мы всё ещё словно во сне, — отвечает Елизавета ранним утром 5 июля, — один удар следует за другим... но нужно положиться на Бога! Что будет дальше, не представляю... Самое лучшее сейчас — побольше двигаться, чтобы отогнать тревожные мысли. Первую половину дня я провожу в госпиталях, особенно возле венгерских солдат. У этих несчастных парней здесь нет никого, кто бы мог поговорить с ними... У императора столько забот, что отдохнуть ему удаётся только вечерами, когда мы недолго сидим вдвоём у раскрытого окна...»

Эрцгерцогиню Софию происходящие события обескуражили, пожалуй, ещё больше, чем императора. Она воочию видит, как рушится всё то, о чём она мечтала. Где теперь та семидесятимиллионная империя, объединившая Германию и Австрию под властью её сына?! Где также внутренняя прочность централизованного государства, от которого полностью отделилась итальянская часть с Венецией, а венгерская, униженная и недовольная, частично уже заодно с противником? Рушится вся политическая доктрина эрцгерцогини, хороня под своими обломками самые смелые её надежды. Теперь она более объективно судит и о собственной невестке Елизавете.

Императрица проводит дни в кабинете императора, и его адъютанты не могут сказать, как благотворно это сказывается на бедном властителе и как она пытается ободрить и утешить его при поступлении очередной дурной вести.

Враг наступает, и приходится ожидать того, что в ближайшее время он дойдёт до Вены. 9 июля 1866 года в Совете министров даже обсуждается вопрос о предполагаемом отъезде императора и высших чиновников в Офен. Елизавета должна уехать раньше. В качестве цели её поездки следует указать намерение посетить раненых, находящихся в Офене, в действительности это начало бегства двора и в то же время попытка воззвать к благородству венгров. Такую же попытку в своё время и почти в столь же критический момент предприняла Мария Терезия[44]. Кому же поручить эту миссию, как не Елизавете, которая так любит Венгрию и пользуется там ответной любовью? Это окажет благотворное влияние на опасное поведение венгров.

Теперь обнаруживается вся благоразумность того, что императрица не разделяла враждебного отношения к Венгрии эрцгерцогини Софии и её ближайшего окружения. Вместе с Идой Ференци Елизавета приезжает в Будапешт, где их восторженно встречают. На вокзале императрицу уже ждут Андраши и Деак. «Было бы трусостью, — объяснял Деак своим друзьям, — отворачиваться теперь от королевы, когда её постигло несчастье, в то время как ещё недавно, когда дела династии обстояли хорошо, мы горячо её приветствовали». Венгры провожают императрицу во дворец в Офене, объясняют, что нынешним ужасным положением короны намереваются воспользоваться радикальные революционные элементы, исповедующие принципы Кошута, доказывают ей, что теперь нужно действовать быстро, что необходимо парализовать активность этих людей и пойти на уступки.

Елизавета понимает, что нельзя терять времени. В горах Офена она снимает виллу (Кохмейстер) и уже 12 июля едет в Вену, чтобы забрать детей. Она рассказывает императору о том, что видела и слышала в Будапеште, и умоляет назначить Дьюлу Андраши министром иностранных дел. Только в этом императрица, восхищенная обликом и блестящими способностями графа, видит возможность удержать Венгрию под властью династии и предотвратить раскол монархии на две части. Несмотря на всю серьёзность положения, Франц Иосиф проявляет сдержанность. Всё, что делается, может иметь самые серьёзные последствия. Так быстро принять решение он не может, император недостаточно ясно представляет себе ситуацию. Он должен сначала посоветоваться со своими министрами.

Всё это верно, но время не ждёт. Елизавета раздражённо настаивает на исполнении своей просьбы. Франц Иосиф говорит:

— Поезжай с детьми в Офен, будь там моим полномочным представителем. Удерживай людей, сколько сможешь, и всё уладится!

Император, надеясь на интервенцию Наполеона III, уступил Венецию, не едет в Пешт. Он опасается, что окажется там под слишком большим давлением. Его жена и дети уезжают 13 июля. Одновременно в цейхгауз Офена отправляются сокровища из Венского казначейства.

Уже на другой день после прибытия Елизавета отправляет письмо к канцлеру Венгрии при венском дворе с просьбой рекомендовать императору призвать Деака в Вену к месту расположения высочайшего двора. Возможно, тому удастся добиться того, что не удалось ей. Она больше не может видеть, как заводят дело в тупик эти правительственные мужи в Вене, особенно этот министр без портфеля граф Мориц Эстерхази, который, будучи сам родом из венгерской семьи, противится всякой дружественной политике в отношении Венгрии. Елизавета ещё испытывает доверие к Майлату, он принадлежит к числу тех, кто очарован её красотой и прелестью, и теперь она ещё раз обращается к нему: «...я откровенна с Вами. Прежде всего одна просьба: будьте моим заместителем при императоре, возьмите на себя труд выполнять мои обязанности — открыть императору глаза на опасность, которая ему неминуемо грозит, если он по-прежнему не пойдёт на уступки Венгрии. Будьте нашим спасителем, заклинаю Вас от имени нашего бедного отечества и моего сына и рассчитываю при этом на дружеские чувства, которые Вы, насколько я знаю, питаете ко мне. Уступка, к которой я пыталась склонить императора, но на которую он, к сожалению, пока не пошёл, состоит в том, чтобы удалить нынешних государственных мужей и назначить министром иностранных дел Дьюлу Андраши. Это была бы уступка Венгрии, но такая, которая не наводит на мысль о податливости императора и тем самым не компрометирует его. Популярность Андраши умиротворила бы страну и пробудила бы доверие и королевство успокоилось бы, пока обстоятельства в конце концов не позволят урегулировать внутреннюю ситуацию... Если императора ни за что не удастся склонить к этому, пусть он, по крайней мере, назначит Андраши министром Венгрии; самое важное сейчас — успокоить страну и с помощью человека, способного вселить в неё уверенность в лучшее будущее, заставить её отдать все силы, которыми она располагает, в распоряжение императора... Сейчас я всё отдаю в Ваши руки...»

Майлат отвечает, что император признает необходимость принять решительные меры в отношении Венгрии, однако опасается, что одни и те же причины приведут к одинаковым последствиям. Однако он не хочет одностороннего решения, испробованного в 1848 году, и стремится не допустить даже намёка на то, что эти меры приняты под давлением внешних обстоятельств.

Елизавета не понимает причин этого промедления. «Я только что вернулась из Кенигсэгга, где вела переговоры с Андраши, естественно, один на один. Он ясно и недвусмысленно высказывал свои взгляды, — пишет Елизавета императору. — Я поняла их и убедилась, что если ты доверяешь ему, но полностью, то мы ещё можем спасти не только одну Венгрию, но и всю монархию. Во всяком случав, тебе следует самому переговорить с ним, причём сразу же, ибо каждый день может так усложнить ситуацию, что в конце концов он уже не возьмёт на себя этот труд; в такой момент требуется обладать немалым мужеством, чтобы решиться на это. Так что побеседуй с ним сразу же, можешь быть с ним совершенно откровенным, ибо могу тебя уверить, что это не тот человек, который во что бы то ни стало готов играть определённую роль, который гонится за завидным положением, напротив, он скорее ставит на карту своё теперешнее положение, которое прекрасно. Но как любой честный человек, в тот момент, когда государство на краю гибели, он готов употребить всё, что в его власти, для спасения страны. Всё, что у него есть — свой разум, своё влияние в стране он употребит во благо тебе. В последний раз прошу тебя от имени Рудольфа, не упусти последнюю возможность...

Я просила Андраши сказать тебе всю правду, поставить тебя в известность обо всём, даже если это ничуть не радует. Прошу тебя, телеграфируй мне сразу же по получении моего письма, следует ли Андраши отправляться вечерним поездом в Вену. Я пригласила его завтра опять зайти к Пауле, чтобы дать ему ответ. Если ты скажешь «нет», если в последний момент ты даже не захочешь выслушать непредвзятого совета, значит, ты и в самом деле относишься ко всем нам безразлично. В этом случае ты навсегда избавишься от моих просьб и замечаний, и мне не останется ничего другого, как утешаться сознанием того, что я, что бы ни произошло, всегда смогу честно сказать Рудольфу: «Я сделала всё, что было в моих силах. Твоё несчастье не на моей совести...»

Для обращения к императору, изнемогающему под бременем бесчисленных забот, тон письма очень серьёзен, даже слишком резок, но опасность представляется Елизавете настолько реальной и близкой, что она полагает, что обязана быть резкой, даже в интересах собственного мужа.

В Венгрии умеют ковать железо, пока горячо. Через два дня после того как Елизавета отправила письмо мужу, почта доставила ей послание будто бы частного характера. Почерк оказался ей незнаком. Вскрыв письмо и мельком заглянув на четвёртую страницу, чтобы узнать автора, — подписи она не обнаружила. В анонимном письме королеву умоляли вмешаться, называя её «земным ангелом-хранителем Венгрии», писали, что мира можно добиться только в том случае, если монарх полностью восстановит законы 1848 года, учредит венгерское министерство и согласится короноваться королём Венгрии. В качестве министров аноним предлагал, в частности, Деака, Этвеша и Андраши — три фамилии, которые императрице приходится слышать теперь повсюду, куда бы она ни обратилась. С замиранием сердца она ждёт результата своей просьбы к императору и получает от Франца Иосифа шифрованную, наспех составленную телеграмму: «Велел Деаку тайком приехать. Поэтому не слишком связывайся с Андраши».

Известие о поездке императрицы в Будапешт дошло и до Кошута, который в качестве главы венгерских эмигрантов в Италии приветствовал развитие событий, связывая с ними далеко идущие планы. Он сразу почуял угрозу для своих замыслов. Ещё 16 июля он с возмущением пишет из Флоренции графу Чаки: «Симпатичные объяснения, данные императрицей по поводу её поездки в Пешт, произвели здесь нежелательный эффект. Очень важно, даже чрезвычайно важно, чтобы признак национальной жизни развивался в прямо противоположном направлении. Природная венгерская пассивность весьма и весьма огорчает».

Император с глубоким волнением прочитал письма Елизаветы и решил призвать к себе графа Дьюлу Андраши. Между тем 16 июля она ещё раз обстоятельно беседует с графом и вручает ему письмо к императору, в котором обобщает ситуацию в Венгрии и вновь повторяет свою просьбу. Днём позже она получает с курьером ответное письмо Франца Иосифа. «Милый мой ангел, — пишет он, — неустанно молись, чтобы Бог надоумил меня поступить правильно и сделать то, что предписывает мне мой долг. Итак, сегодня я жду Д.А. Я спокойно выслушаю его и потом как следует проверю его, чтобы выяснить, могу ли я доверять ему. Старика (Деака) в Пеште нет, поэтому его нужно искать в провинции, так что он может быть здесь лишь завтра или послезавтра. Для меня даже лучше сначала поговорить с А. с глазу на глаз, потому что старик хотя и умный человек, ему никогда не хватало смелости. Здесь ситуация не изменилась. Наполеон продолжает посредничать, однако с пруссаками у него ничего пока не получается... Теперь они могут напасть в любой день, но форсировать Дунай им будет нелегко... Мне нужно заканчивать письмо — пора работать. Прощай, мой ангел, обнимаю тебя и детей. Страшно тоскую о вас. Да хранит нас Бог, да хранит он Австрию. Горячо любящий тебя, твой Франц».

17 июля в двенадцать часов пополудни Андраши получает аудиенцию у императора. Он передаёт ему письмо Елизаветы, на протяжении примерно полутора часов совершенно откровенно излагает свои взгляды и просит императора прежде всего переговорить с Деаком. Франц Иосиф объясняет, что уже велел тому прийти, и просит Андраши остаться до этого времени.

На следующий день ни свет ни заря император информирует жену о переговорах с Андраши: «Я обнаружил, что он, как и прежде, не слишком конкретен в своих воззрениях и мало заботится об остальной части монархии. Он очень многого хочет, но сегодня, в решающий момент, может предложить крайне мало... Он славный, честный и одарённый человек, но я боюсь, у него не хватит сил и он не найдёт в стране средств, чтобы осуществить свои теперешние намерения, и тогда займётся исключительно своей собственной конституционной теорией, оставив меня один на один с крайне левыми или в условиях осадного положения. Прежде чем принять решение, я должен ещё побеседовать со стариком, а потом с обоими вместе. Очень признателен тебе за подробное описание виллы Кохмейстер. Должно быть, она очень хороша... Прошу тебя сделать что-нибудь для твоего здоровья и береги себя, иначе серьёзно заболеешь, и это будет ужасно... Твой верный муженёк».

Не проходит дня, чтобы Елизавета, как и её муж, не написала бы письма, и это бесконечно радует Франца Иосифа: по его словам, она и дети, которых он в каждом письме «с огромной любовью прижимает к сердцу», теперь его единственное утешение.

В семь часов утра 19 июля Деак получает аудиенцию у императора. Гость тайком, под именем адвоката Ференци — что красноречиво свидетельствует о роли чтицы Её величества — остановился в самой огромной гостинице «Хазен» в Мейдлинге и подъезжает к Хофбургу в кабриолете. «Мы обстоятельно и откровенно говорили целый час обо всех возможностях, какие только могли предположить, — сообщает Франц Иосиф жене. — Я никогда не видел его таким спокойным и прямым. Он гораздо яснее представляет себе ситуацию, нежели А., и в значительно большей степени учитывает интересы остальной монархии. Впрочем, с его слов у меня составилось то же впечатление, что и со слов А... Деак внушил мне огромное уважение своей честностью, откровенностью и приверженностью династии и укрепил меня в моём убеждении, что, не случись эта злополучная война, я довольно скоро достиг бы соглашения с ландтагом на избранном пути. Этому человеку, правда, недостаёт мужества, решительности и выдержки в несчастье. С А. он вовсе не пожелал встречаться и в одиннадцать часов уехал так же скрытно. Сегодня я опять собираюсь побеседовать с А., чтобы не дать прерваться переговорам, поскольку как только внешняя ситуация разрешится, с ним вместе можно будет кое-что сделать. А теперь я вынужден заканчивать письмо — меня ждут дела. Прощай, моя Зизи. Обнимаю тебя и детей. Безгранично любящий тебя Франц».

Пруссаки между тем продвигаются всё дальше. 18 июля король Вильгельм[45] перенёс свою ставку в Никольсбург, и из Вены уже можно заметить бивачные костры прусских войск. Франц Иосиф надеется на успех начавшихся переговоров о заключении перемирия и со страхом следит за их ходом. Заботит его и здоровье жены, которая «становится ему всё ближе». Он рассчитывает, что, как только наступит перемирие, императрица с детьми сможет вернуться в Ишль, и ему, может быть, удастся приезжать к ним. «Потому что, — пишет ей император, подписывающий своё письмо «Твой бедный малыш»,— ...и мне день-другой отдохнуть не помешает».

Тем временем перемирие достигнуто, и начинаются консультации об условиях заключения мира. «Переговоры будут нелёгкими, — говорит Франц Иосиф, — ибо король, как утверждают, больше всех опьянён военным успехом... Да будет на то благоволение Господа, потому что, принимая во внимания состояние Северной армии и понесённые поражения, рассчитывать на продолжение борьбы не приходится». Франц Иосиф соглашается, что в Венгрии нужны перемены, но что-то менять он намерен только тогда, когда наступит мир. Не следует форсировать события, вопрос о государственных правах Венгрии необходимо решать с оглядкой на остальные части монархии.

Между тем Елизавета, вновь чувствуя себя не совсем здоровой, велела вызвать из Офена домашнего врача своих родителей, гофрата Фишера. Это радует и успокаивает Франца Иосифа. «Я так боюсь за тебя, — пишет он жене, — и надеюсь только, что в случае продления перемирия или заключения мира ты окончательно поправишься на горном воздухе... Как бы то ни было, из состава Германии мы выйдем полностью, потребуют этого или нет, и по опыту, который мы приобрели с нашими любезными немецкими союзниками, я считаю это счастьем для Австрии».

Франц Иосиф глубоко тронут тем, что Елизавета по-прежнему прилежно ведёт переписку с ним, и он буквально сгорает от стыда, когда в какой-нибудь день, как, например, 24 июля, не сумел написать жене, и униженно просит у неё прощения. Несмотря на все несчастья, которые обрушились на него и на его страну, Франц Иосиф физически остался совершенно здоровым. «Нередко я сам удивляюсь, — признается он, — как смог пережить подобные события и такую череду несчастий так спокойно, ничуть не повредив своему здоровью».

До сих пор император не решался советовать Елизавете покинуть с детьми Офен. Но 26 июля подписаны временные решения о мире, неприятель больше не угрожает Вене, и первая мысль Франца Иосифа — увидеть жену. «Сейчас у меня к тебе огромная просьба, — пишет он ей 28 июля, — если бы ты сумела приехать ко мне! Я пока никак не могу уехать отсюда, а мне так бы хотелось к вам... Я так тоскую по тебе, а может быть, и тебе будет приятно увидеть меня в столь трудное время. Детей ты могла бы пока оставить... Твой приезд был бы огромным утешением для меня... Пруссаки оставили всю Австрию и Венгрию. Временные решения гарантируют неприкосновенность Австрии и Саксонии, мы полностью выходим из состава Германии и выплачиваем двадцать миллионов талеров. Что будут делать пруссаки с остальной Германией и что они отберут, я не знаю, нам до этого нет дела... Я рад, что ты снова можешь ездить верхом: это пойдёт тебе на пользу».

Между тем граф Андраши разыскал Деака в его имении Пушта Сант-Ласло и получил от него заверения в столь важной для себя поддержке. Затем граф возвращается в Пешт и сообщает императрице, что Франц Иосиф вновь чинит препятствия, а в первую очередь всему противится Белькреди, премьер-министр Австрии. Затем Андраши выезжает в Вену, где 29 июля его принимает — гораздо благосклоннее, чем в первый раз — Его величество император. Андраши докладывает о результатах переговоров с Деаком, в которых, по существу, уже формулируются основные принципы будущего равноправия. Граф, несмотря на заверения, что новое правительство будет стремиться подчинить нацию интересам высочайшего лица и короны, дальше этого не идёт. Император заявляет, что ему необходимо тщательно всё обдумать.

Елизавета считает, что наступил подходящий момент для того, чтобы, следуя совету Андраши, вновь лично повлиять на супруга. Франц Иосиф тоже испытывает горячее желание поговорить с Елизаветой, и 30 июля она решает поехать в Вену. Ещё вечером она даёт знать Андраши, что хотела бы переговорить с ним утром следующего дня. «Если будет достигнут успех, — отмечает граф в дневнике под впечатлением от этого приглашения, — Венгрия должна будет благодарить «прекрасное провидение», которое ей покровительствует больше, чем она думает». Когда он пишет эти строки, Елизавета упрашивает супруга пойти навстречу желаниям венгров. Император упрямится, он подчёркивает, что обязан блюсти интересы всех народностей, входящих в состав монархии, приводит доводы Белькреди, возражения которого обусловлены тем впечатлением, какое произведут уступки Венгрии на Богемию, так или иначе сильнее всего пострадавшую в результате войны, и так далее.

Мнения резко расходятся: Елизавета почти сердится, император тоже теряет терпение, хотя после столь долгой разлуки, во время которой произошло так много трагичных событий, он чрезвычайно рад встрече с женой.

Днём позже, 31 июля, у императрицы появляется Андраши. Елизавета расстроена — приходится признаться графу, что она ничего не добилась; она крайне мрачно смотрит на будущее и предвидит приближение распада всей империи. Елизавета добилась только того, что Андраши получает возможность ещё раз попасть к императору, чтобы изложить ему свои идеи о новых принципах организации монархии. Однако теперь налицо перспектива заключения мира, давление внешнего врага ослабевает, и крепнет убеждение, что ситуация в Венгрии не столь критична, как изображают её Андраши и Деак — а с их слов и императрица, — чтобы добиться своих целей.

После непродолжительного пребывания в Вене Елизавета 2 августа возвращается к детям в Офен. Франц Иосиф отпускает её крайне неохотно. «Мой милый ангел, — пишет он ей 4 августа, — теперь я опять наедине со своими невзгодами и тоскую о тебе. Скорее приезжай ко мне, разумеется, если тебе позволят силы и состояние здоровья, ибо если ты и была раздражена и придирчива, я всё же так люблю тебя, что не могу без тебя... Этот проклятый венгерский легион[46] снова наступает на Венгрию. Надеюсь только, что наши войска ещё настигнут и уничтожат его. Прощай, моя Зизи, думай обо мне с любовью и быстрее возвращайся».

Теперь, когда начинают сказываться последствия проигранной военной кампании, Франц Иосиф пребывает в состоянии «меланхолии и депрессии и безучастен ко всему». Ему приходится взять себя в руки, чтобы не расслабляться именно теперь, в момент мирных переговоров. В такое время он как никогда тоскует о жене и ставит в конце писем, адресованных ей, трогательную подпись «Твой одинокий муженёк».

Елизавета всё ещё таит обиду на мужа за то, что он не пошёл ей навстречу в венгерском вопросе. Она расценивает это как личное поражение, которое особенно задевает её, поскольку происходило на глазах у Андраши. Словно желая наказать мужа, 5 августа она отправляет ему чрезвычайно сдержанное письмо, что не может приехать, так как Шёнбрунн в это время года вреден для её здоровья, в крайнем случае для неё и детей речь может идти только об Ишле. К тому же она недавно была у него, теперь его очередь приехать.

На этот раз Франц Иосиф всерьёз рассердился, и его ответ выдержан в резких тонах, чего прежде никогда не бывало. «Моя дорогая Зизи, — пишет он, — сердечно благодарю за твоё письмо от 5 августа, всё содержание которого преследует единственную цель — привести мне массу причин, по которым ты с детьми собираешься остаться и остаёшься в Офене. Поскольку ты не можешь не отдавать себе отчёта в том, что сейчас, когда возобновилась война в Италии и продолжаются мирные переговоры с Пруссией, я не могу уехать отсюда, что я не вправе придерживаться твоей точки зрения, учитывающей исключительно интересы Венгрии, и пренебрегать теми землями, которые, оставаясь верными, перенесли неслыханные страдания и именно теперь нуждаются в особом внимании и особой заботе, ты поймёшь, что я не в силах приехать к вам. Если здешний воздух ты находишь нездоровым, пусть так, но и в Ишль мне не удастся приехать, равно как и в Офен, поэтому мне придётся смириться и терпеливо переносить своё уже привычное одиночество. В этом отношении я уже научился держать себя в руках. В конце концов ко всему привыкаешь... Не стану больше распространяться на эту тему, иначе наша переписка становится слишком скучной, как ты верно заметила. Буду терпеливо ждать твоего дальнейшего решения».

Это письмо застало Елизавету в тот момент, когда она нервничала и чувствовала себя не очень хорошо. Душевную тревогу, овладевшую ею, она снова пытается унять, часами разъезжая на лошади в окрестностях Офена. На раздосадованное письмо императора Елизавета отвечает очень коротко, не входя в его подробности, и сообщает исключительно о своих поездках верхом. Во время одной из них императрица очутилась вблизи замка Геделе. Ей хочется всё подробно осмотреть, и она просит у Франца Иосифа разрешения поехать туда, тем более что в замке организован госпиталь для раненых.

Сердитое настроение у Франца Иосифа давно прошло, и он теперь выражает только свою тревогу и глубокую озабоченность тем, что из-за слишком продолжительных скачек Елизавета станет ещё худее и она окончательно лишится сна. Он вспоминает 1859 год, когда произошло то же самое. «Если хочешь, — пишет Франц Иосиф, — можешь ехать в Геделе к раненым. Только не рассчитывай, что мы сможем его купить, потому что у меня теперь нет денег, и в эти суровые времена нам придётся быть очень экономными. Ужасно опустошили пруссаки и семейные владения — потребуются годы, чтобы восстановить их снова. Бюджет двора на следующий год я сократил до пяти миллионов, так что нам надо будет сэкономить свыше двух миллионов. Придётся продать почти половину конюшни и вести чрезвычайно расчётливую жизнь... Твой расстроенный муженёк».

Это письмо тронуло Елизавету. Ей стало жаль, что тогда она так сурово обошлась с супругом, и 9 августа она написала ему, что примерно 13 августа приедет в Вену и останется на целую неделю. Вернувшись в Вену, она со стороны своего окружения, равно как и в поведении эрцгерцогини Софии, которой по возможности сторонилась, почувствовала буквально ледяную холодность. Теперь к ней враждебно относится не только двор, но и правительство, в то время как народ, от которого тщательно скрывают деятельность императрицы на благо Венгрии, с неудовольствием отмечает продолжительное отсутствие императрицы в Вене, которое уже не объяснить военными невзгодами. Белькреди особенно возмущён тем, что она вмешивается в его дела. Министр упрекает её в том, что Елизавета якобы воспользовалась душевным состоянием императора, когда на него обрушились все эти печальные известия, чтобы с ещё большей энергией поддержать «специфические и эгоистические устремления Венгрии», которые она долгое время безуспешно поощряла. Но для Франца Иосифа пребывание Елизаветы рядом с ним — настоящее наслаждение, ибо чем ближе мир, тем больше проявляются внутренние трудности. Когда 19 августа Елизавета возвращается в Пешт, император чувствует себя совершенно несчастным. Франц Иосиф находит, что при расставании она выглядела слишком весёлой. Не прошли ещё и сутки, а он уже жалуется ей, как одинок и печален, как сильно тоскует по ней и как его всё больше покидает мужество. Поддерживают императора лишь чувство долга и робкая надежда, что, может быть, на смену теперешним европейским осложнениям придут более спокойные времена. «Трудности во время мирных переговоров продолжаются, но мы, пусть с опозданием, всё же выдворим проклятых пруссаков из страны. Впору впасть в отчаяние».

Особенно болезненно воспринимает император то, что всё это ему приходится переживать одному, ибо, как говорит Франц Иосиф, с Елизаветой он может побеседовать, и она иной раз даже поднимает ему настроение, хотя временами бывает и несколько придирчивой. «Как мне не хватает тебя, сокровище моё! — пишет Франц Иосиф жене. — Не оставляй меня так долго одного, Зизи! Не вынуждай меня так долго томиться и быстрее приезжай!»

Между тем 23 августа в Праге заключён мир. Теперь Францу Иосифу не грех подумать и о том, чтобы отправиться в Ишль и с помощью тамошнего воздуха и своей любимой охоты, как он пишет жене, «вновь привести себя в подобающее состояние, ибо теперешнее никуда не годится».

А 2 сентября и Елизавета с детьми возвращается из Офена. Она в Венгрии испытывает влияние Андраши и не в последнюю очередь Иды Ференци. В поле зрения Иды Ференци попадает постоянно живущий в Вене секретарь по имени Макс Фальк, венгр по национальности, весьма начитанный и образованный человек, время от времени пишущий статьи для газеты «Пести Папло». Его призывают во дворец, и он принимается читать вместе с императрицей венгерских писателей, знакомить её с любопытными страницами истории Венгрии и для практики переводить с ней на венгерский переписку Иосифа II с Екатериной II[47]. Елизавета относится к этим занятиям с необычайной добросовестностью и выполняет свои задания буквально как школьница. На занятиях присутствует Ида Ференци и нередко после лекций Фалька возникают дебаты по жгучим вопросам венгерской политики. Часто речь заходит о революции, и императрица с её свободолюбивыми воззрениями, которые ей не было нужды заимствовать у Фалька, потому что она впитала их с молоком матери, склонна считать наилучшей формой государственного устройства республики.

Сентябрь ставит Франца Иосифа перед нелёгким решением — кого назначить министром иностранных дел. Доверить этот важный пост Андраши он не хочет, опасаясь реакции Вены. Любой австриец не одобрит равноправия с Венгрией, к чему медленно, но верно склоняется император. Поэтому он думает назначить министром иностранных дел Австрии саксонского государственного деятеля барона Бойста, который после неудачной военной кампании оставил службу у своего короля.

Борьба против графа Андраши ведётся разными средствами. Всем известно, что императрица по-прежнему рекомендует его, и вот как-то она получает анонимное письмо, которое характеризует графа как «необыкновенно тщеславного» человека. Елизавета, не задумываясь, показывает письмо Андраши и на его вопрос, не поверила ли она этой клевете, заметила, что в этом случае ничего бы ему не сказала, а последила бы за ним, чтобы проверить свои предположения. Попутно Елизавета сообщила Андраши о том, что отношение императора к Венгрии стало более благосклонным: недавно он даже согласился со «стариком» (так императорская чета называла между собой Деака). Затем разговор перешёл на Бойста.

— Какого вы мнения об этом человеке? — спрашивает Елизавета.

— Не думаю, — отвечает Андраши, — что иностранец в состоянии вдохнуть в монархию новую жизнь. Чтобы спасти страну, необходимо в ней родиться и жить. Пусть Ваше величество не обижается на меня и не сочтёт нескромным, если я выражу уверенность, что в такой момент помочь могу только я.

Елизавета не дала ему договорить.

— Сколько раз, — воскликнула она, — я уже говорила об этом императору!

Она отпускает Андраши, опять заверив, что приложит все силы для окончательного обращения мужа в свою веру. Необходимо добавить, что Бойст, с которым Елизавета познакомилась во время визита в Дрезден, лично ей несимпатичен. Однако несмотря на все усилия, ей никак не удаётся осуществить свой план — добиться назначения Андраши министром иностранных дел монархии.

13 октября Бойст получает назначение на должность и сразу же заявляет, что правительству первым делом необходимо наладить отношения с Венгрией. Итак, с этого момента уже не сущеструет препятствий для предоставления Венгрии равноправия. Австрийцу Белькреди приходится шаг за шагом сдавать позиции.

В начале 1867 года в Вену опять прибывает делегация обеих палат венгерского парламента. Характерно, что Франц Иосиф и Елизавета принимают их порознь. Император выглядит неважно. Минувший год — несчастливый год — не прошёл для него бесследно. Отвечая на приветствие, он читает заранее написанный текст и, когда доходит до слова «равноправие», в его речи происходит заминка. По окончании его выступления воцаряется тишина, ни одного приветственного возгласа не слышно. Затем делегация отправляется к императрице. Оратор превозносит свою королеву за её любовь к языку нации — самому бесценному состоянию народа, благодарит за материнскую заботу о Венгрии и уверяет, что народ отплатит ей рыцарской преданностью. В ответ императрица произносит много тёплых слов по-венгерски.

Взгляды императора и его жены на Венгрию сближаются, особенно с тех пор как и Бойст отказался считать дуализм угрозой могуществу монархии, а, напротив, высказал уверенность, что с умиротворением Венгрии, опираясь на две самые многочисленные нации, империя будет ещё более сильной и могущественной. Поэтому в конце января успокоенная Елизавета собирается ехать в Цюрих, где её сестра, графиня Трани, только что произвела на свет дочь. 22 января императрица получила чрезвычайно обрадовавшее её известие о помолвке сестры Софии, которую так много раз неудачно сватали, с королём Баварии Людвигом II и поэтому решает ехать в Швейцарию через Мюнхен.

Издалека она с неослабевающим интересом следит за ходом переговоров, призванных привести к предоставлению Венгрии равноправия. В первые месяцы 1867 года они продвигаются очень успешно. «Надеюсь вскоре услышать от тебя, — пишет Елизавета мужу, — что венгерский вопрос наконец разрешился и вскоре мы будем находиться в австрийской Будаваре. Если ты напишешь мне, что мы отправляемся туда, моё сердце успокоится, потому что я буду знать, что желанная цель достигнута».

Франц Иосиф проникается идеей Деака о дуализме. В конце концов это приводит к разрыву между Белькреди и Бойстом. Император принимает сторону саксонца, которого назначает премьер-министром. Глубоко обиженный, Белькреди удаляется от дел, открывая тем самым путь к осуществлению равноправия.

18 февраля в палате депутатов венгерского парламента оглашается личное послание Франца Иосифа, в котором Андраши назначается премьер-министром и венгерскому народу возвращается конституция. Вопросы налогообложения и рекрутского набора решаются теперь своевременно, и большинство народа переходит на сторону Деака и Андраши, в то время как Кошут обвиняет этих государственных мужей в предательстве, измене родине. Елизавета следила за этими событиями с огромной радостью. 8 февраля она опять возвратилась в Вену и воспринимает исход борьбы за равноправие Венгрии, в которой она вопреки своему обыкновению приняла столь деятельное участие, как до некоторой степени свой личный триумф. Чтобы выразить благодарность мужу, она в этот период особенно мила и любезна с ним. Народу вряд ли известно, какую большую роль во всём случившемся сыграла императрица, чего не скажешь, пожалуй, о придворных кругах и в особенности о приверженцах эрцгерцогини Софии, которые, правда, после краха 1866 года начинают заметно терять веру в политическую прозорливость матери императора. Провозглашение равноправия и предстоящая коронация в Венгрии, заставляющая ту часть австрийской знати, которая исповедует идеи централизма, опасаться явного перевеса восточной половины империи, усиливает и напряжённость в отношениях с этими аристократами. Завоевав популярность в Венгрии, Елизавета в такой степени потеряла её в Австрии.

На предоставление равноправия Франц Иосиф согласился не от всего сердца, он смирился с этим, потому что иного выхода не было, но в глубине души считал, что решение это получено у него силой. Он и теперь ещё не может до конца избавиться от главной мысли, внушённой ему матерью, и продолжает опасаться, что половинки разрезанного яблока, даже если их опять плотно прижать друг к другу, никогда не смогут держаться вместе крепче, чем в целом яблоке. Однако после неудач 1959 и 1866 годов Франц Иосиф не вполне доверяет собственному суждению. Он начинает видеть спасение в неуклонном следовании конституции и решает не только облечь министров большим доверием, но и возложить на них всю полноту ответственности за их деяния. Как бы то ни было, свободолюбивые взгляды императрицы начинают сказываться во всех областях, а влияние эрцгерцогини падает. Подлинным же триумфом Елизаветы должна стать коронация в Будапеште, намеченная на июнь.

Опечаленная известием о смерти золовки, супруги Карла Теодора, императрица не сопровождает Франца Иосифа в Пешт, где 12 марта его встречают с неописуемым восторгом. Император просто ошеломлён количеством людей, толпящихся по обе стороны дороги, по которой он направляется в Офенский замок.

— Вот уж не думал, что в Пеште столько жителей! — говорит он Андраши.

Пользуясь случаем, граф сообщает Францу Иосифу, что венгерский народ, испытывая радость и удовлетворение в связи с примирением с императором и надеясь, что теперь королевская чета станет находиться в стране чаще и дольше, купил ей для этой цели летнюю резиденцию. В Пеште не забыли, что в последний приезд королевы её восхитили расположение и окрестности Геделе, и поэтому выбор был сделан именно на этом замке. Узнал Франц Иосиф и то, что его собираются короновать одновременно с Елизаветой. Согласно обычаю, королев в Венгрии всегда коронуют спустя несколько дней после королей. Всё это означает особое почитание Елизаветы. Она, правда, воспринимает одновременное коронование несколько иначе: «Приятной неожиданностью стало и то, что короноваться мы будем вместе. Это будет не так утомительно, как если бы церемония растянулась на несколько дней». Естественно, теперь она с ещё большим рвением берётся за изучение венгерского языка.

— Я слышала о некоем произведении, каком-то «Взгляде». Что это? — спрашивает она Фалька, подразумевая ответ Чеченьи «Взгляд на анонимный обзор», где едко высмеивается сочинение барона Баха. Разумеется, это произведение запрещено, и достать его можно с огромным трудом.

— У вас есть эта книга? — спрашивает Елизавета Фалька. Тот медлит с ответом.

— Так, значит, она у вас есть? Тогда принесите её, пожалуйста, мне.

— Но, Ваше величество... — лепечет Фальк.

— Может быть, вы думаете, что мне нельзя читать такие книги, — с этими словами императрица приближается к письменному столу и извлекает оттуда какую-то тонкую брошюру. «Распад Австрии» — озаглавлена она. Автором является некий «немецкий австриец». В этой небольшой брошюре, которая была анонимно издана в Лейпциге в 1867 году и, естественно, категорически запрещена в монархии, читателей подготавливают к катастрофе, которая, по мнению автора, «произойдёт в Австрии в соответствии с внутренним законом логики». Там говорится, что «народный хаос» в монархии «уже ликвидирован путём распределения по группам, которые спокойно, как в неотвратимом естественном процессе, уподобляются в данный момент государственным образованиям по принципу единства рода и совпадения интересов». Автор этой крайне радикальной книжонки договаривается даже до того, что утверждает, будто на распаде Австрии основывается существование отдельных наций и государств Европы и мир между ними, и заканчивает её словами о том, что этот распад — общеевропейская необходимость. Брошюра производит глубокое впечатление на императрицу, всё ещё находящуюся под непосредственным воздействием минувшего катастрофического лета. Впечатление это ещё больше усиливает тот факт, что автор по чистой случайности яростно нападает на самых главных врагов императрицы при дворе — Грюнне, Гондрекура и Белькреди, чья деятельность вызывает у неё активнейшую неприязнь. Фальк потрясён, обнаружив, что императрица знакома с подобным сочинением, однако продолжает приносить ей другие запрещённые издания, в том числе и историю борьбы Венгрии за свободу епископа Михаэля Хорвата, который впоследствии благодаря заступничеству Елизаветы был прощён.

Венский двор весьма неодобрительно воспринимает влияние либерально настроенного еврейского журналиста, которое растёт по мере роста симпатии Елизаветы к Венгрии. Впрочем, открыто выступить против него не решаются, поскольку это означало бы публичный выпад против императрицы. Впрочем, процесс предоставления Венгрии равноправия ещё не закончен.

При внезапной смене политической ситуации в это смутное время Елизавета до последнего момента опасается, что коронация не состоится. Газеты бьют тревогу.

Никаких неожиданностей тем не менее не происходит. 8 мая Франц Иосиф вместе с супругой едет в Будапешт, где на вокзале их буквально засыпают цветами. Этвешь едва находит слова, чтобы описать царящее воодушевление. «На протяжении трёх столетий мы стремились к этому сначала с верой, затем с надеждой, а теперь остаётся только одно — чтобы нация от глубины души полюбила кого-нибудь из императорского дома. И вот это свершилось, и я теперь не испытываю никакого страха перед будущим». Этвешь, которого прежде непременно следовало искать в рядах оппозиции, сопровождает императрицу, излияние населением своих чувств радует его так, словно он обер-гофмейстер императрицы.

11 мая Елизавета с мужем отправляется в Геделе. Со страхом она следит за развитием политической ситуации, велит позвать Хорвата, чтобы он растолковал ей кое-что непонятное в своей «Борьбе за свободу». «Тогда я ещё не принадлежала к династии, — говорит она, намекая на казни 1849 года, — когда многое, о чём мой супруг сам больше всего сожалеет, делалось от его имени, в то время ещё очень молодого императора. Будь это в наших силах, мы бы первыми вернули к жизни Людвига Баттьяни и мучеников Арада».

Императрица прочла открытое письмо Кошута к Деаку, осуждающее всю кампанию за предоставление Венгрии равноправия, и испугалась, что в последнюю минуту оно ещё может всё усложнить, хотя даже Хорват уверил её, что Кошут уже пережил своё время и его никто больше не слушает.

Елизавета напряжённо следит за перипетиями политических баталий, ежедневно знакомится с парламентскими сообщениями и речами, которые произносятся и находят подтверждение своим взглядам, которые пыталась привить и своему супругу. «Я всё больше убеждаюсь, — пишет она с гордой самоиронией Францу Иосифу, — что я необыкновенно умна, тем не менее ты недостаточно ценишь мой замечательный ум».

Дня коронации ждут между тем с некоторым опасением. В последнее время Деак получает письма, полные угроз и оскорблений; ходят слухи о том, что левые собираются силой не допустить коронации. Принимаются особые меры предосторожности.

Торжества начинаются 6 июня. Согласно древнему обычаю Елизавета собственноручно приводит в порядок плащ Святого Стефана, который будет накинут на плечи Францу Иосифу в ходе коронования, причём ей приходится также штопать дыры на коронационных чулках и с помощью вкладыша подгонять слишком широкую корону.

Вечером 7 июня всё тщательно репетируется в приходской церкви Офена, при этом Елизавета не скупится на сатирические реплики. На императрице примеривают роскошное платье из серебристо-белой парчи с чёрным бархатным поясом, усыпанное драгоценными камнями и цветами сирени. Это чудо создано Домом Ворт в Париже и обошлось в сравнительно скромную сумму — пять тысяч франков.

В семь часов утра 8 июня из королевского замка появляется необычайно пышная коронационная процессия. Знать в невиданном прежде количестве, облачённая в живописные национальные костюмы и восседающая на великолепных лошадях с позолоченной сбруей, выражает своё преклонение перед-королевской властью, но одновременно демонстрирует собственное достоинство и могущество. Император в мундире маршала Венгрии верхом на лошади; Елизавета в национальном костюме с бриллиантовой короной на голове, ослепительно красивая, в парадной карете, запряжённой восьмёркой лошадей; конная лейб-гвардия с леопардовыми шкурами, развевающимися за спиной у каждого гвардейца... Это удивительное зрелище, заставляющее вспомнить невиданное великолепие королевской власти и аристократии в эпоху расцвета Средневековья.

Под сводами кафедрального собора Андраши в качестве местоблюстителя престола с помощью первого епископа возлагает на голову властителя корону и набрасывает ему на плечи плащ Святого Стефана. Когда, согласно древнему обычаю, над плечом Елизаветы держат корону Святого Стефана, провозглашая её королевой Венгрии, она забывает про всякую усталость и нелюбовь к церемониям, душу её охватывает трепет от сознания величия момента и безграничной любви, которую она читает в глазах собравшихся. Торжественные звуки «Те Deum»[48] глубоко тронули императрицу, и когда императорская чета жертвует церкви насыпанные на золотых тарелках тяжёлые золотые монеты со своими изображениями, глаза её наполняются слезами. Император с Елизаветой выходят из собора, и в этот момент навстречу им несётся тысячеголосая здравица толпы. Пока Франц Иосиф садится в седло, чтобы в составе пышной процессии, где участвуют и иерархи церкви в роскошном облачении, восседающие на лошадях, отправиться приносить клятву верности, а затем на Королевский холм, министр финансов горстями швыряет в толпу тысячи золотых и серебряных монет. Елизавета тем временем незаметно ускользает. Она меняет своё тяжёлое платье со шлейфом на простой наряд из мягкого тюля, переплывает на пароходе Дунай и укрывается во дворце Ллойдпале, чтобы из его украшенных цветами окон любоваться процессией и празднеством.

Императрица озабоченно следит за Францем Иосифом. Его великолепная лошадь не очень слушается седока, однако опытный всадник твёрдо держит поводья. Он поднимает вверх ладонь, давая клятву верности, отделившись от большой группы всадников, император галопом скачет на белоснежном коне на Королевский холм. Там, поднявшись на вершину, он поочерёдно поворачивается к каждой стороне света и наносит незримому противнику удар мечом... Лишь после торжественного обеда смертельно уставшая императорская чета получает наконец возможность уединиться в своих личных апартаментах.

На пятый день празднеств Их величества получают в качестве королевского дара по пятьсот тысяч дукатов в красивой серебряной шкатулке. Вероятно, многие ожидали, что королевская чета тем или иным способом вернёт эти деньги стране, однако никто не мог предположить, что они пойдут вдовам, сиротам и инвалидам тех самых гонведов[49], которые некогда боролись против Австрии. Справедливо или нет, но вся Венгрия была убеждена, будто таким решением она обязана Елизавете.

Больше всего радости доставляют императрице преподнесённые Их величествам дары природы. Вытянувшись длинной вереницей, дети в национальных костюмах приносят великолепные цветы, плоды невероятных размеров. Королевский холм с фигурой Его величества из нежнейшего сахара, корону Стефана из лучшего сдобного теста, богато украшенную ветчину невероятно больших размеров, две огромные, весом по шестьдесят фунтов, ещё живые рыбины, принесённые на жердях, славных барашков и телят, а в довершение всего для кронпринца прелестного буланого жеребёнка с триколором, вплетённым в гриву и хвост. Несмотря на опасения, все шесть утомительных праздничных дней прошли без происшествий.

Небывалое воодушевление вызвала и приуроченная к коронации крупная амнистия. На родину возвратились почти все эмигранты, за исключением Кошута, чья газета «Мадьяр Уйсаг» задним числом посвятила прошедшим торжествам всего четыре строчки в рубрике «Новости дня»». «Коронация, — гласил лаконичный текст, — прошла восьмого числа текущего месяца согласно программе при благоприятной погоде. Если не считать нескольких промахов, которые объясняются строптивостью лошади, никаких несчастных случаев не отмечено». И этим намёком на лошадь Франца Иосифа ограничился весь отчёт о коронации!

Торжества в Будапеште подошли к концу. Да и пора уже, потому что, несмотря на все восторги и ликование, эти дни явились для императорской четы ужасным напряжением. 12 июня Их величества отбыли прямо в Ишль. Там они рассчитывали немного отдохнуть: к тому же они чувствуют себя более защищёнными от проявлений народных настроений в Австрии, где коронацию восприняли с более чем смешанными чувствами.

Глава восьмая

Итак, после всех трудностей, выпавших на долю императорской четы во время коронации, супруги надеются насладиться в Ишле безмятежным покоем, но их ждёт жестокое разочарование. Июнь 1867 года приносит с собой суровые удары судьбы. 19 июня в Мексике был расстрелян брат Франца Иосифа Максимилиан, и тем самым была поставлена последняя точка в авантюре, приведшей к гибели этого идеалиста и его честолюбивой супруги. Впечатление было ошеломляющим. Больше всего это подействовало на эрцгерцогиню Софию, чьим любимцем слыл Макс. За одну ночь эрцгерцогиня сильно постарела. Обычно общительная, она замкнулась в безмолвной скорби, сломленная физически и морально. Елизавета сочувствует несчастью, однако даже этот удар судьбы не сблизил обеих женщин.

Через несколько дней приходит известие о смерти 26 июня наследного принца фон Турн унд Таксис, мужа сестры императрицы, с которым Элен была очень счастлива. Императорская чета отправляется в Регенсбург на похороны. Молодая вдова — воплощение горя, даже отчаяния. Полностью уничтоженная, она пытается искать утешение в чрезмерной набожности, что вызывает самое горячее одобрение эрцгерцогини Софии.

2 июля Елизавета возвращается в Ишль, где её застаёт письмо короля Баварии, который некоторое время сопровождал её на обратном пути из Мюнхена. «Ты не можешь представить себе, милая кузина, — пишет он в своей экзальтированной манере, — каким счастьем это меня наполнило. Часы, проведённые с тобой в вагоне, я считаю счастливейшими в своей жизни. Память о них никогда не изгладится. Ты разрешила мне навестить тебя в Ишле. Если действительно приближается столь счастливое для меня время, когда осуществляется надежда увидеть тебя там, то я счастливейший из смертных. Чувство самой искренней любви и уважения и безграничной преданности тебе, которое я ещё ребёнком носил в своём сердце, сулит мне земной рай и исчезнет только с моей смертью».

Елизавета не отвечает королю — в Поссенхофене она так много слышала о странном поведении своего будущего зятя со своей невестой — и заставляет Франца Иосифа написать ответ Людвигу II, ни словом не упомянув о намеченном визите. Императорская чета, когда Максимилиан ещё был жив, намеревалась принять приглашение Наполеона III и приехать в Париж. Тогда Елизавете очень этого не хотелось, а теперь вопрос решился сам собой. Ясно, что Франц Иосиф в Париж не поедет, поскольку именно Наполеон втянул его брата в авантюру, которая закончилась так трагично. Наполеон и Евгения собираются нанести как бы покаянный визит в Зальцбург, всеми силами стремящийся сблизить Австрию с Францией, весьма озабочен тем, чтобы и Елизавета поехала в Зальцбург, поскольку ему известно, что императрица Евгения страстно желает познакомиться наконец со своей прекрасной венценосной соперницей. Елизавета противится и этому, она себя неважно чувствует. «Может быть, — пишет она мужу, — я беременна... Ничто меня не радует, мне не хочется ездить верхом, гулять, всё на свете стало мне безразлично. Почему ты не приехал сегодня утром и не можешь приехать завтра? Какие у тебя сейчас дела в Вене? Или тебе так хорошо в Лаксенбурге (знать бы, с кем?), что ты не в силах вырваться оттуда?» В шутку Елизавета замечает, что у Франца Иосифа будут, вероятно, очень интересные аудиенции, поскольку он постоянно принимает красивых девушек. Император защищается, но затем всерьёз просит жену, если здоровье ей хоть сколько-нибудь позволяет, из государственных соображений поехать вместе с ним в Зальцбург. Елизавета со вздохом подчиняется.

И вот наконец происходит встреча, которую весь мир ждёт с нетерпением не только по политическим причинам, но и потому, что обе красавицы-императрицы впервые появятся на людях рядом. И все получат возможность решить, которая из двух достойна звания первой красавицы.

Население Зальцбурга встречает императрицу Франции очень холодно. И только категорический приказ заставляет совет общины приветствовать августейшую гостью. Обеих императриц рассматривают с нескрываемым любопытством и удивляются, что Евгению, хотя она не княжеского рода, роднит с Елизаветой врождённое, а не напускное достоинство, равно как и красота лица. Однако в целом Елизавета превзошла Евгению по всем статьям. Красоте австрийской императрицы присуще обаяние, каким не может похвастаться никто, в том числе и её соперница. Теперь видно, что Евгения на голову ниже Елизаветы и что её парижский туалет, кокетливо приподнятая юбка которого открывает взгляду маленькую ногу француженки, не совсем отвечает представлению австрийцев о том, как должна выглядеть императрица.

Оба, Франц Иосиф и Елизавета, счастливы, когда завершается череда празднеств, проходящих в разгар лета, в то время, когда даже в тени температура воздуха не опускается ниже двадцати четырёх градусов. Кроме того, императору не доставляло удовольствия вновь видеть «архиплута из Виллафранка», как он называет Наполеона. Елизавета довольно легко находит общий язык с Евгенией, однако о какой-либо близости, о которой жаждут узнать придворные и журналисты, не может быть и речи. Обе женщины слишком далеки друг от друга.

Когда визит императора Франции остаётся наконец позади, Елизавета отправляется в Цюрих, где встречается со своей сестрой Марией Неаполитанской и супружеской парой Трани. Вскоре вспышка холеры прогоняет сестёр в Шафхаузен, где они любуются Рейнским водопадом. От Шафхаузена Елизавета в таком восторге, что склоняет мужа приехать за ней туда, чтобы вместе возвращаться домой через Мюнхен.

В Мюнхене императорской чете пришлось услышать о короле Баварии довольно странные вещи. Временный поверенный в делах Австрии сообщает, что Людвиг II ведёт себя весьма необычно и его чрезвычайно возбуждённое состояние служит бесспорным доказательством душевной болезни. Монарх ищет уединения, большую часть времени проводит в горах, разъезжая верхом по ночам, при лунном свете, а постоянные переносы срока свадьбы приходится приписать тому, что король не в силах отказаться от мысли об одинокой жизни мечтателя. Герцогская семья возмущена поведением августейшего жениха. Невеста, для которой этот брачный союз никогда не был желанным, испытывает страх перед Людвигом и его странной натурой. Король навещает её лишь изредка, чаще всего без предупреждения, в ночную пору. Герцогиня-мать не находит ничего лучшего, чем заставить, если о таком ночном визите всё-таки становится известно заблаговременно, осветить весь Поссенхофен или Кройт как днём и поднять на ноги всю прислугу. Если же заходит разговор о дне свадьбы, король неизменно отмалчивается. В действительности дело — в отсутствии у жениха естественных чувств. В конце концов вмешивается герцог Макс и пишет королю, что бесконечные отсрочки и порождённые этим слухи оскорбительны для его дома и задевают честь его дочери. Если свадьба не состоится 28 ноября, София возвратит ему его слово. Четыре дня спустя невеста получает послание короля Людвига. «Милая Эльза, — гласит обращение, заимствованное, как обычно, из оперы Вагнера, — твои родители желают расторгнуть нашу помолвку, и я принимаю это предложение... Твой Генрих». В тот же день, 7 октября, Людвиг помечает в своём дневнике: «София отказала мне. Мрачная перспектива исчезла. Я жажду свободы, прекращения мучительного кошмара». А в тот самый день, когда должна была состояться свадьба, он добавляет к написанному ранее: «Слава богу, самое ужасное не произошло».

На Баварию, да и на весь остальной мир, это производит огромное впечатление. Ведь о странности Людвига II уже кое-что слышали, но подобного не ожидал никто. В особенности в Баварии, где будущей королеве уже был назначен придворный штат, ко дню свадьбы короля приурочено венчание тысячи бедных пар, которым было выделено приданое. Население разочаровано и с возмущением рассказывает о том, что король вышвырнул в окно мраморный бюст своей невесты. Между тем Людвиг II встречает каждый новый день в другом замке или в горах, во всяком случае ни один министр и ни один член его семейства не может его разыскать. Получив столь ошеломляющее известие, Елизавета пишет матери: «Можешь представить себе, как и я, и император возмущены королём! Для подобного поведения нет названия».

Между тем вновь возник вопрос о поездке в Париж с ответным визитом. Поскольку Елизавете категорически не хочется ехать, принимается решение сообщить мировой общественности, что согласно заключению врачей она находится на третьем месяце беременности. Император Франц Иосиф отправляется один и остаётся очень доволен своим пребыванием там. Он многого ждал от Парижа и от тамошней Всемирной выставки, однако увиденное превзошло его ожидания, ибо «о столь ошеломляющей красоте он не мог и подумать». В Париже Франц Иосиф гостит одновременно с Людвигом I Баварским, который, несмотря на свой восемьдесят первый год, по-прежнему интересуется всем на свете, особенно красивыми женщинами. «Императрица постоянно спрашивает про тебя, — сообщает Франц Иосиф жене. — Сейчас она занята главным образом тем, как бы отделаться от короля Людвига, который здесь уже три дня и всё ещё жаждет получить от неё поцелуй. Впрочем, он весельчак... Она договорилась сегодня с Людвигом полететь на воздушном шаре, который каждый день поднимается с территории выставочного парка. Никакой опасности при этом нет, поскольку воздушный шар удерживается канатом. Разумеется, император ничего не должен знать об этом полёте. Ты бы такого за моей спиной не сделала... Вообще я провожу время прекрасно. И всё же бесконечно тоскую о тебе, моё единственное счастье... Императрица и в самом деле поднималась с Людвигом на воздушном шаре... Не перестаёшь удивляться всему грандиозному, прекрасному и полезному, предстающему перед глазами. Это похоже на сон...» На другой день Франц Иосиф приписывает: «Маленький Наполеон — человек толковый, только ростом не вышел. Он весь засыпан веснушками и носит красные чулки, словно какой-нибудь кардинал. Мы можем показать кое-что получше. Я видел немало очень красивых дам. И всё же думаю только о тебе, мой ангел, можешь быть спокойна...»

Вернувшись из Парижа, император рад, что может немного отдохнуть. В Вене ему это не удаётся, потому что на него тут же наваливаются государственные дела, всякого рода аудиенции, празднества, посещения выставок и так далее. Теперь и Франц Иосиф начинает ценить Геделе, дар венгерского народа ко дню коронации, от которого Елизавета в полном восторге. Там так спокойно, и к тому же настоящий рай для любителей верховой езды. Император также видит в Геделе «убежище, где он может укрыться, если венцы начнут его слишком раздражать». Его чувства целиком совпадают с чувствами жены, и новый замок привязывает обоих супругов друг к другу как никогда ничто другое не привязывало.

Чем ближе срок разрешения от бремени, тем беспокойнее становится Елизавета. Франц Иосиф очень ждёт сына, но императрица убеждена, что родится девочка, и уже придумала ей имя. Она собирается назвать малютку Валерией. Её предчувствия оправдываются. 22 апреля на свет действительно появляется дочь. Франц Иосиф так описывает её маленькому Рудольфу: «Она довольно симпатичная, у неё большие тёмно-синие глаза, пока ещё несколько толстый нос, очень маленький рот, невероятно толстые щёки и настолько густые тёмные волосы, что их прямо хоть сейчас завивай. К тому же она очень пухленькая и очень бойко сучит ножками и размахивает ручками».

На этот раз Елизавета решает никому не отдавать ребёнка. Влияние эрцгерцогини Софии теперь преодолёно. Из-за того, что мать отдаёт новорождённой явное предпочтение перед двумя старшими детьми, на которых императрице так и не удалось до конца распространить своё влияние, девочка вскоре получает при дворе прозвище «единственной». Не прошло и трёх недель с момента её появления на свет, как Союз еврейских женщин в Вене просит разрешения принять новорождённую принцессу в члены своего союза в качестве почётного члена.

Императрица медленно оправляется после этих четвёртых по счёту родов. Всякий раз, когда жена переживает депрессию, Франц Иосиф советует ей съездить на родину, в Поссенхофен, ибо успел убедиться, что в кругу братьев и сестёр к Елизавете снова возвращается хорошее настроение. 9 августа 1868 года Елизавета приезжает в Гаратсхаузен на озере Штарнбергерзее. После расторжения помолвки там установились весьма натянутые отношения с королём, что крайне неприятно. У Людвига II появляются новые причуды. Главным его занятием в дневное время суток стало фотографирование, а в ночное — езда верхом в придворном манеже. Более всего развлекает Елизавету рассказ о том, как король однажды скакал в Инсбрук. Он появился в манеже, вооружённый картами, велел подготовить двух лошадей — для себя и для грума, и пока их седлали, присел к столу и рассчитал путь, который ему придётся преодолеть, применительно к протяжённости манежа. Затем он сел в седло и поскакал. Он скакал по кругу всю ночь, с восьми вечера до трёх утра, сопровождаемый несчастным грумом. Время, которое он затратил на эту поездку, приблизительно равнялось тому времени, которое потребовалось бы ему, чтобы преодолеть расстояние до Куфштейна. Затем он спешился, слегка перекусил и поскакал дальше. Он скакал весь день и ночь, пока не преодолел расстояние, которое по расчёту соответствовало конечной цели его путешествия. Затем, довольный, «вернулся домой».

Долгое время король не встречался с герцогским семейством. Впервые это случилось в мае 1868 года совершенно неожиданно и при комических обстоятельствах. Как-то во время объезда озера Штарнбергерзее он упал с лошади, лошадь ушла, король остался невредимым и ему ничего не оставалось, как добираться до дома пешком. Ему повстречалась одноконная крестьянская повозка, и он, устроившись на соломе, повелел отвезти себя домой. Случаю было угодно, чтобы по пути ему встретилась герцогская семья, ехавшая на прогулку в двух прекрасных экипажах. Крестьянин робко остановился на обочине дороги, и король, привыкший разъезжать в роскошной карете, предстал перед бывшей невестой в запачканном костюме для верховой езды, в простой крестьянской телеге, сидя в малопривлекательной позе.

В Мюнхене только и разговоров, что об опере Рихарда Вагнера «Мейстерзингер», впервые показанной 21 июня 1868 года. Все возмущены, что король, которого обычно не заманишь в Мюнхен, сейчас, в июньскую жару, спешит на каждое представление «Мейстерзингеров», а Рихард Вагнер при этом в своём «довольно небрежном костюме» сидит рядом с ним в большой придворной ложе. Герцогское семейство, которое в деле Вагнера прежде всегда держало сторону Людвига, с тех пор как расстроился брак с королём, изменило своё мнение. Тем не менее все рады, когда 13 августа король наносит визит Елизавете в Гаратсхаузене, встретив герцогское семейство в полном составе. С прошлой осени это первая настоящая встреча и первый шаг к устранению натянутости в отношениях. Приехавший в то же самое время император Франц Иосиф, который отовсюду слышит удивительные вещи о Людовике II, намеренно проводит вместе с ним много времени, чтобы составить себе о нём собственное представление. Чем больше он вникает во все обстоятельства дела, тем чаще качает головой. И он, и Елизавета спрашивают себя, чем же всё это кончится.

Тем временем для Софии нашли нового жениха, принца Фердинанда Бурбон-Орлеанского, герцога Алансонского, племянника короля Луи Филиппа, по-мужски красивого, который даже внешне выигрывает по сравнению со своим предшественником. На этот раз решают не тянуть дело и сыграть свадьбу уже в сентябре. Таким образом и жизнерадостная София, быстро оправившаяся после истории с несостоявшейся женитьбой Людовика II, приобретает собственный дом.

Франц Иосиф, вернувшись домой, в письмах подтрунивает над Елизаветой. Упомянув как-то своего генерал-адъютанта графа Беллегарде, он в скобках замечает: «Только не красней!» Дело в том, что на первых порах граф был заметно неравнодушен к красавице императрице, но не встретил взаимности. Когда по поручению императора он как-то приезжает в Поссенхофен, Елизавета пишет Францу Иосифу: «Приехал Беллегарде. Можешь не беспокоиться, я с ним не кокетничаю, равно как и с кем-нибудь другим».

После почти полуторамесячного пребывания в Поссенхофене Елизавета проездом через Вену опять возвращается в Венгрию, собираясь пробыть там до Рождества. К немалому раздражению немцев она много времени проводит в этой стране, охотнее всего в Геделе, где императорская семья действительно может вести спокойную жизнь. Когда порой заболевает Валерия, что неизбежно, Елизавета всякий раз теряет голову. «Если рассказать тебе, — пишет она 5 октября 1868 года матери по поводу одного такого случая, — сколько я пережила за эту неделю и какого страха натерпелась, ты, конечно же, поймёшь меня как никто другой». А ведь речь шла всего лишь о лёгком недомогании малышки, которое было вызвано прорезыванием у неё первого зуба.

Императрица бросается из одной крайности в другую. То она грустит по пустякам, впадает в меланхолию, даже приходит в отчаяние, то буйно веселится, становится лукавой и по самым торжественным поводам буквально корчится от смеха. Совершенно несчастной чувствует себя Елизавета, когда идиллия и спокойная жизнь в Геделе заканчивается и к началу декабря ей приходится переезжать в Офен, где в связи со встречей после провозглашённого равноправия делегаций Австрии и Венгрии для обсуждения общих дел она вынуждена видеть много посторонних людей и не успевает приходить в себя после непрерывных обедов, театральных зрелищ, приёмов и приглашений. Порой её страдания во время подобных мероприятий вознаграждаются тем, что среди имеющих доступ ко двору людей, чаще всего совершенно ей безразличных, она иногда получает возможность побеседовать с какой-нибудь интересной личностью. Одним из таких людей стал венгерский романист Йокаи.

— Давно мечтала лично познакомиться с вами, — говорит она ему. — Я давно знаю ваши произведения. Самым замечательным считаю «Золтана Карпати».

Это именно то произведение Йокаи, которое пробуждает дух национального идеализма. Продолжительная беседа с поэтом особенно бросается в глаза, потому что он — депутат от враждебных правительству левых и редактор так же настроенной газеты «Хон». Он просит у королевы разрешения преподнести ей очередное произведение. Имея в виду благополучное решение вопроса о равноправии, она говорит ему:

— Теперь, я думаю, у вас будет больше времени заниматься поэзией, поскольку политические вопросы улажены.

— Я должен благодарить и поэзию, — отвечает Йокаи, — поскольку именно ей обязан высокой милостью, которая дарована мне теперь и которой, возможно, я не дождался бы за свою политическую деятельность.

— Я ничего не смыслю в политике, — с улыбкой возражает ему Елизавета, на что Йокаи остроумно замечает:

— Высшая степень владения политикой — завоевать душу страны, а этим искусством Ваше величество владеет в совершенстве.

Поэт просто восхищен красотой своей королевы. Когда она говорит, лицо её становится чрезвычайно выразительным, особенно глаза, взгляд которых затмевает блеск бриллиантов, которые её украшают. «Мы видим в ней не королеву, — поясняет Йокан, — не женщину, а доброго гения своей страны». В Венгрии это повторяет каждый, это общее мнение, а потому здесь нет ни капли лести.

Императрица в этот период избавляется от последнего пережитка прошлого в своём окружении: дам и кавалеров, выбранных эрцгерцогиней Софией, а именно, от супружеской пары Кенигсэгг — Беллегарде. Обер-гофмейстером Елизавета назначает трансильванца барона Франца Нопчу. Он тоже венгр, и это обстоятельство вызывает при венском дворе, естественно, большое возмущение. Супружеская пара Кенигсэгг пользовалась всеобщей любовью, и там совершенно точно знают, что её уход не совсем доброволен.

Немецкие и славянские газеты уже сетуют, что мир Елизаветы скорее чисто венгерский, что она всегда говорит на этом языке, общается с дамами только из этой страны и даже для маленькой Валерии взяла кормилиц, которые умеют петь королевскому ребёнку венгерские народные песни. Так что когда Елизавета, проведя в Венгрии в этом году целых двести двадцать дней, под Рождество возвращается в Вену, её ждёт не слишком тёплый приём. Правда, эти чувства целиком взаимны. Поэтому, когда она в марте, после непродолжительной поездки в Аграм, вновь возвращается в Венгрию, она довольна и счастлива. Но и в Офене, если рядом нет императора, Елизавета не может полностью уединиться. Время от времени ей приходится принимать людей и выполнять обязанности, обусловленные её положением, хотя она ограничивается лишь совершенно необходимым. Елизавета старается залучить к себе обычно недоступного Деака. Приглашение Деака подготовлено усилиями Дьюлы Андраши, который, желая что-нибудь сообщить императрице, всё чаще обращается к услугам Иды Ференци. Отныне переписка между ними принимает регулярный характер и в результате Елизавета всё больше втягивается в сферу венгерских интересов. Она вышивает первое знамя для вновь воссозданных венгерских войск. Франц Иосиф тоже заметно втягивается в этот круг интересов.

Император, как только ему позволяет время, приезжает в Офен, чтобы навестить супругу, и она неизменно грустит, когда ему вновь приходится уезжать. «Мне очень тебя недостаёт, мой дорогой, — пишет она ему, — за последние дни я опять так хорошо воспитала тебя. Теперь, когда ты вернёшься, мне придётся начинать всё сначала...»

Скоро Елизавете уже подойдёт время возвращаться в Австрию, иначе она напрочь забудет, что является императрицей этой страны. В июле 1869 года Елизавета на шесть месяцев снимает замок Гаратсхаузен самого старшего своего брата Людвига. Ей явно нравится быть вдали от дома, и она пользуется любой возможностью, чтобы найти предлог для отъезда. Её сестра, Мария Неаполитанская, в Риме. С мужем она снова помирилась и просит Елизавету помочь ей при первых родах. Императрица обращается за разрешением на поездку к Францу Иосифу. В это время, светская власть папы в Риме с трудом обеспечивается французскими войсками, которые сдерживают натиск королевства Италии. Даже в политическом плане такая поездка — особенно деликатный вопрос. Францу Иосифу не по душе намерение жены, но он ни в чём не может отказать ей.

Дела не позволяют Францу Иосифу приехать в Гаратсхаузен, и он просит Елизавету скорее возвращаться в Ишль. Она даёт согласие, но прибавляет: «Как я сговорчива и готова идти на жертвы во имя тебя, так же, надеюсь, поведёшь себя и ты со мной». Франц Иосиф интересуется Людвигом II. «Короля Баварии, слава Богу, не видно и не слышно, — отвечает Елизавета, довольная, когда её оставляют в покое, — он вообще непоседа и никогда не сидит на одном месте». Скрепя сердце, она решает возвратиться в Австрию, в Ишль. «Там, куда я еду, меня ждут одни неприятности, если не считать тебя и моих лошадей», — жалуется она своей подруге Иде. Тем самым Елизавета намекает на то, что при дворе на неё обижаются за любовь к Венгрии. Правда, эрцгерцогиня София с возрастом, убедившись, что император и императрица прекрасно ладят друг с другом, ведёт себя весьма сдержанно и несомненно считается с Елизаветой. В своё время София перестаралась, проявляя враждебность к Венгрии, однако теперь Елизавета слишком часто забывает о том, что в конце концов она — императрица Австрии...

При дворе все разговоры вертятся вокруг предстоящей поездки императора на торжества по случаю открытия Суэцкого канала. Они намечены на 16 ноября 1869 года. Не вполне поначалу ясно, следует ли Елизавете сопровождать императора, неизбежные торжества по этому поводу пугают её, а кроме того, она недолюбливает императрицу Евгению, но поскольку и Франц Иосиф считает, что его половине лучше остаться дома с детьми, принимается окончательное решение: император поедет один. 26 октября они расстаются в Геделе. В последний момент Елизавете становится жаль отпускать мужа одного. Целый день она думает о нём и о замечательном путешествии, которое ему предстоит. Заботясь о муже, она убеждает Франца Иосифа захватить с собой врача.

Основываясь на таком мелком факте, эрцгерцогиня София заключает, что между супругами прекрасные отношения, и ставит это в заслугу Елизавете: «Да вознаградит за это Господь твою добрую маму!» — пишет она в письме к кронпринцу Рудольфу. Франц Иосиф отправляет письмо жене в тот же самый день 26 октября, когда он «расстался со всем, что ему дорого на этом свете».

Первую остановку император делает в Константинополе, где наносит визит султану Абдулу Азизу, «самому очаровательному, какого только можно себе представить, хозяину дома». Изо дня в день Елизавета отсылает пространные письма и отчёты. Она сгорает от зависти, читая описание султанских конюшен. «Ты тоже, наверное, начала бы с этого», — высказывает своё мнение Франц Иосиф, описывая великолепных арабских скакунов, любимую белую лошадь султана, восемь сотен прочих придворных лошадей и так далее. Она смеётся над маленьким принцем, сыном великого правителя, который, по словам Франца Иосифа, один владеет полутора сотнями лошадей, но при этом так зол и невоспитан, что «колотит хлыстом адъютантов султана». Читая эти описания и слыша о великолепной, тёплой погоде на юге теперь, когда в страну снова пришла зима, Елизавета испытывает «ужасную тоску» по мягкому климату. Она тоже почти ежедневно пишет Францу Иосифу пространные письма и надеется, что из них он поймёт, что она «довольно думает о нём, хотя и не умеет выразить это в занимательной форме». Андраши, сопровождающий императора, тоже исправно пишет Иде Ференци, а тем самым косвенно и Елизавете.

Из Константинополя император едет в Яффу, а оттуда — к святым местам. Великий правитель приготовил для Франца Иосифа блестящий эскорт. Император вместе с Андраши любуется живописными фигурами местных жителей, облачённых в цветные бурнусы. Андраши особенно поглядывает на женщин. В лагере сопровождающих их лиц раскинуты палатки, расшитые золотыми нитями и шёлком, там находятся сотни турецких солдат на одногорбых верблюдах и бедуинов на прекрасных лошадях. Весь караван направляется в Иерусалим. На берегах Иордана император велит наполнить речной водой многочисленные бутыли, чтобы привезти домой, ибо с незапамятных времён членов императорского дома крестят этой священной водой. Андраши даже купается в ней, поскольку слышал, будто бы каждый, кто искупался в водах Иордана, обретает способность творить чудеса. «Это может потребоваться моей родине», — уверяет он.

Из этой поездки Франц Иосиф отсылает жене всё, что будет напоминать о святых местах. Здесь и фляжка с водой из Иордана, набранной в том месте, где Иоанн крестил Христа, шкатулка из камня, из которого был изготовлен гроб Господень, и тому подобные реликвии.

Из Яффы император со свитой направляется в Суэц. По прибытии туда Франц Иосиф получает наконец первые письма жены. Она пишет ему о новой собаке по кличке Шедоу. «Я завидую султану из-за его диких зверей. Но ещё больше мне хотелось бы иметь мавра. Может быть, ты привезёшь мне одного в качестве подарка, за что я тебя уже заранее целую бесчисленное число раз... Теперь ты, наконец, вместе со своей любимой императрицей Евгенией. Я ревную при одной мысли, что ты сейчас поёшь ей дифирамбы, в то время как я сижу здесь одна и не могу даже отомстить... Я сейчас обленилась как никогда прежде, и одна мысль, что нужно чем-то заняться, вселяет в меня страх. Но в Константинополь мне бы очень хотелось...» Франц Иосиф спешит успокоить жену: Евгения Французская уже давно не так привлекательна, он нашёл её заметно потолстевшей.

Грандиозный бал во дворце вице-короля Египта объединил всех высоких и не очень высоких гостей, прибывших на церемонию открытия канала. Были приглашены несколько тысяч человек, так что общество оказалось весьма пёстрым. В залах царила невообразимая теснота, так что даже императору Францу Иосифу, явившемуся под руку с императрицей Евгенией, облачённой в роскошное ярко-красное платье и с диадемой на голове, с трудом удалось пробраться через толпу. Организация бала никак не отвечает масштабам торжества. Ужина приходится ждать бесконечно.

«Всеми нами, — жалуется Франц Иосиф жене, — владело одно-единственное желание — скорее приняться за еду. Императрица и я, мы оба прилагали все усилия, чтобы приблизить начало ужина, которому мы не могли не отдать должное, ибо он был задуман с завидным хлебосольством — в меню было свыше трёх десятков блюд». В этом Елизавета нисколько не завидует своему супругу. Поехать — да, этого бы ей хотелось, но если за такую поездку пришлось расплачиваться участием в подобных торжествах, то ехать лучше не стоит.

Вести от королевы Марии Неаполитанской дают основания предполагать, что ожидаемое радостное событие произойдёт в декабре. Елизавета так подгадывает свой отъезд, что в Мирамаре встречается с императором, возвращающимся с Востока, и лишь потом отправляется дальше, в Рим. Там как раз собрался Вселенский собор, участвовать в котором съехалось не меньше восьмисот иерархов церкви со всех концов света. Елизавета остановилась в палаццо Фарнезе как гостья короля Неаполя, который «рассыпается в любезностях», ничуть не смущая сестёр.

8 декабря императрица присутствует на открытии Вселенского собора, расположившись в ложе, отведённой для суверенов. «Целое море епископских митр», — делится она своим впечатлением с мужем. Удивление вызывают у неё длительные церковные обряды, например, обряд изъявления покорности, когда всё присутствующее духовенство приближалось к папе для целования руки. Всё это продолжалось почти семь часов. На следующий день императрица является в Ватикан к папе. Он говорит много и весьма дружелюбно, но она мало что понимает, поскольку папа говорит по-итальянски. Однако неоднократное «ползание на коленях» представляется ей «довольно забавным». 12 декабря папа Пий IX посещает палаццо Фарнезе. «Всё это, — сообщает Елизавета мужу, — опять сопровождалось ужасными церемониями. Весь дом был в сборе, и мы ожидали Его святейшество, стоя на коленях у подножия лестницы... Поскольку беседа велась по-итальянски, мне не было нужды напрягать внимание. Во время проводов повторился тот же церемониал. Затем папа надвинул на уши ярко-красную тиару и облачился в горностаевую мантию такого же цвета — в этот момент он напомнил мне императрицу Каролину Августу...»

24 декабря происходит наконец долгожданное событие: в день рождения Елизаветы и одновременно под Рождество Мария благополучно производит на свет дочь. Все опасения Франца Иосифа оказались беспочвенными. За весь период пребывания императрицы в Риме не произошло ни единого инцидента. Елизавета едет в Офен, вновь вызывая тем самым немалое раздражение у венского двора. В июне императрица снова в Ишле.

В тихую сельскую жизнь, нарушаемую лишь невинными развлечениями вроде показа наряженных собак, учёной лошади и тому подобных забав, неожиданно врывается весть о чрезвычайно напряжённых отношениях между Пруссией и Францией. Из-за этого император лишён возможности приехать в Ишль. «Если дело снова не дойдёт до войны, — сказала, узнав о необычной новости, Елизавета, — это будет особенно печально». Но Франц Иосиф подчёркивает, что обстановка складывается не столь неблагоприятно, как она думает. Хорошо, если Наполеон поставит на место эту заносчивую Пруссию. Теперь для этого предоставляется подходящий случай. Елизавета тоже пересматривает свои взгляды. Ещё до конца не избавившись от враждебности венского двора по отношению к Пруссии, которая возникла с 1866 года, императрица, подобно Францу Иосифу, ожидает победы Франции в уже вспыхнувшей войне. Елизавете хочется в Баварию к своей семье, но из этого, конечно, ничего не выходит. Оставаться в Ишле она ни за что не хочет, потому что это означало бы провести всё лето вместе со свекровью, и выбирает местечко Нойберг в снежных Альпах к северу от Мюрдцушлага, куда император может добраться за пять часов. Её братья, Людвиг и Карл Теодор, тоже втягиваются в борьбу. Любопытно, продолжают ли оба брата поддерживать Пруссию? Весть о сражении под Саарбрюкеном[50] Франц Иосиф сразу же по телеграфу присылает Елизавете, расценивая эту баталию как большую победу Наполеона.

«По крайней мере французы положили теперь неплохое начало, — отвечает она. — Велико ли значение этого города? Мне интересно, как пруссаки объясняют эту аферу?» В последующие дни Франц Иосиф передаёт жене благоприятные для французов новости и выражает надежду, что Франция дольше выдержит эту войну. «Если так пойдёт и впредь, — отвечает на это Елизавета, — пруссаки вскоре опять будут в своём Берлине». Однако обстоятельства меняются самым неожиданным образом.

Вайсенбург, Вёрт, Шпихерн, Марс ля Тур: сколько названий, столько и прусских побед... Разочарование венского двора, где вполне серьёзно обдумывали идею выступить при случае на стороне Наполеона, велико. Теперь, когда то и дело слышишь о победах пруссаков, опасаются, что вскоре те опять выступят против Австрии и окончательно разобьют её. «Может быть, нам ещё удастся продержаться несколько лет, пока до нас не дойдёт очередь? Как ты думаешь?» — спрашивает Елизавета мужа. Более всего потрясена эрцгерцогиня София, которой теперь, на склоне лет, приходится убеждаться в крушении всех своих надежд на объединение Германии под эгидой Австрии. Предстоит к тому же расторгнуть конкордат, который она некогда помогала заключить. В мрачном настроении она жалуется маленькому кронпринцу на тяжкую ношу, которую приходится нести. «Меня очень радует, что баварцы так отличились, но как родственнице мне остаётся только искренне пожалеть, что такого не было в шестьдесят шестом году, а теперь подобно простодушному немецкому Михелю они должны сражаться и проливать кровь за окончательную потерю своей независимости и за самостоятельное существование».

Чем дальше, тем хуже. 1 сентября капитулирует Седан, Наполеон вручает свою саблю королю Пруссии, 4 сентября в Париже провозглашается республика, а императрица Евгения вынуждена самым спешным образом покинуть Францию. Франц Иосиф считает разразившуюся катастрофу ужасной, а счастье короля Пруссии с «его высокомерием, его чванливостью и быстротой — постыдным». «Известие о провозглашении республики, — пишет Елизавета своему супругу, — не слишком меня обескуражило, я только поражаюсь, что они не сделали этого давно. Когда ты приедешь, то, надеюсь, посвятишь меня в подробности бегства императрицы — это меня чрезвычайно интересует...»

Эрцгерцогиня принимает эту ужасную войну и её печальные последствия близко к сердцу, она испытывает глубокое сочувствие к Луи Наполеону и его жене. В её памяти так живы итоги войны 1866 года, что она совершенно забывает, сколько зла причинил Наполеон Австрии в 1859 году и в особенности ей лично в трагедии, разыгравшейся с императором Мексики. Однако Кениггрец, помимо всего прочего, лишил её влияния на императора Франца Иосифа и на правительство Австрии и Венгрии, а такого честолюбивая женщина не в силах перенести даже на закате жизни.

Эти события получают продолжение, глубоко затрагивающее и баварское семейство. 8 сентября войска объединённой Италии вторгаются в Рим. Вследствие этого и августейшей чете Неаполя, пытавшейся оттуда организовывать заговоры против королевства, приходится спешно покидать Вечный город. С этих пор начинается кочевая жизнь супругов, согреваемая безумной надеждой, что когда-нибудь им всё же удастся вернуть себе неаполитанский престол.

Кажется, всё уже теперь решено, и императрица Елизавета полагает, что мир вскоре восстановится. Втайне она немного гордится успехами во Франции, тем более что её земляки проявили при этом такую доблесть. По крайней мере есть уверенность, что Австрия не будет больше играть никакой роли во франко-прусской войне.

Вся политика Австрии в отношении Пруссии в результате её победы над Францией претерпевает изменения. Даже втайне не приходится думать о реванше. Свидетельством того, что Франц Иосиф и его министр иностранных дел примирились с новым положением, служит визит кайзера Вильгельма 11 августа 1871 года.

Маленький кронпринц, который находится в Ишле, постепенно начинает всем интересоваться. Наибольший интерес он проявляет к естественным наукам, с особенным удовольствием наблюдает за животными и их повадками, но если мать бесконечно их любит, Рудольф в свои двенадцать лет палит во всё живое. Воспитатели ему этого не запрещают, полагая, что при страсти императора к охоте его сыну предстоит рано сделаться хорошим охотником. Однако следствием стрельбы по животным в раннем детстве является, несомненно, известное очерствение души. Сохранились рисунки 1867—1871 годов, на которых юный кронпринц изобразил, как он стреляет в птицу на дереве, в заячью семью, куропаток, причём он никогда не забывал нарисовать большое красное пятно вытекшей крови. Да и Елизавета не в силах воздействовать на это, потому что сына слишком надёжно ограждали от её влияния. В Меран, куда Елизавета в октябре и ноябре 1871 года ездила вдвоём с дочерью, маленький Рудольф опять не в состоянии приехать. Елизавета не знает меры в опасениях о здоровье Валерии. Самое незначительное носовое кровотечение у дочери совершенно выбивает её из равновесия. Когда в конце ноября в Вене наблюдается несколько случаев заболевания скарлатиной, а император собирается приехать в Меран, это приводит Елизавету в ужас. «Мы все живём здесь в столь тесном общении, — пишет она мужу, — представь себе, что будет, если в дом занесут какую-нибудь инфекцию... Мне ужасно тяжело просить тебя воздержаться от приезда, но это вовсе не излишняя предосторожность». Итак, свой приезд император откладывает и спрашивает супругу в письме, что бы она хотела получить в подарок ко дню именин, который всегда отмечается особо, ибо день рождения императрицы приходится на Рождество. На свой вопрос Франц Иосиф получает удивительный ответ: «Коль скоро ты интересуешься, что бы меня обрадовало в день ангела, я прошу у тебя или молодого королевского тигра (в Берлинском зоопарке содержится тройка маленьких тигрят) или же медальон. Охотнее всего я получила бы в подарок полностью оборудованный дом для умалишённых. Так что выбор у тебя достаточный...» Елизавета и не думает шутить, ибо уже давно интересуется всем, что так или иначе касается несчастных безумцев. В Вене о таких больных заботятся крайне недостаточно, и Елизавета постоянно старается как-то помочь. Всё это стоит массу денег, но Елизавета не отступается и пользуется благоприятным моментом, чтобы в столь необычной форме лишний раз напомнить об этом императору.

В отсутствие Елизаветы исполняется одно из её заветных желаний: 9 ноября Андраши назначают министром иностранных дел взамен Бойста. Это неизбежное следствие исхода войны 1870/71 года, ибо означает отказ от всякой мысли о мести за Кениггрец и примирение с новой Германией, что тем более необходимо, так как во взаимоотношениях с русским царём сохраняется напряжение. Аккредитованные в Вене дипломаты, например, пруссак Вертер, характеризуют Андраши как умного и энергичного человека, правда, не принимают всерьёз как государственного деятеля, если дело касается проблем, выходящих за пределы Венгрии. Естественно, это назначение представляет собой недружественный жест в отношении России. Ведь этой империи приходится иметь дело с венгерским мятежником, который в 1848 году проклинал вмешательство России, а теперь оказался во главе министерства иностранных дел монархии, всё это не вызывало к нему особого доверия русских.

Для Елизаветы назначение Андраши — личный триумф. Онауже не ограничивается набором своего ближайшего окружения неизменно среди венгерского дворянства, а теперь ещё и заставляет своего мужа назначать венгров на высшие посты в государстве, да ещё с таким прошлым, как у Андраши. Помимо графини Шафгоч, австриячка в ближайшем окружении императрицы всего лишь одна. Это вновь назначенная обер-гофмейстерина, овдовевшая графиня Мария фон Гёсс, урождённая графиня Вельсерхаймб — милая, умная, не слишком приметная немолодая дама с большим тактом и одинаково приветливая со всеми. Все остальные — венгерки. Помимо Нопчи и Иды Ференци в их числе теперь и самая высокоинтеллектуальная женщина этого круга, графиня Мария Фестетич.

Глава девятая

В лице графини Фестетич Елизавета приобрела не только придворную даму, но и весьма рассудительную подругу, которая теперь, в Меране, где Елизавета вновь проводит с Валерией зиму 1872 года, начинает постигать суть своей повелительницы, находясь в непосредственной близости от неё. Графиню зовут в первый же день поутру, когда искусная фрау Ангерер, после замужества фрау Фейфалик, делает императрице причёску. Чтобы не расставаться с такой мастерицей, Елизавета устроила её мужа, бывшего торгового служащего, своим секретарём. Эта Ангерер — совсем простая женщина, дочь повитухи, но причёсывая актрис в театре, стала такой мастерицей в своём деле, что императрица уже не может без неё обойтись. А ведь это далеко не мелочь — приводить в порядок такое обилие роскошных волос. Когда они распущены, они отливают золотом. Елизавету удручает каждый выпавший волос, и Фейфалик нашла хитроумный способ прятать с помощью клея застрявшие в гребёнке волосы у себя под фартуком, чтобы затем продемонстрировать императрице чистую гребёнку. Мытье такой бездны волос — тоже особая процедура, на которую приходится тратить всякий раз почти целый день. Мастерица недоверчиво рассматривает новую придворную даму. Она уже изначально настроена против всех них из-за сословных различий. Она убеждена в собственной незаменимости.

Что касается графини Фестетич, у неё складывается впечатление, что на неё смотрят как на очередную венгерскую проныру и «шпиона» Андраши, и это отнюдь не способствует установлению добрых отношений между нею и прочим окружением императрицы. Конечно, с Нопчей и Ференци её связывает нечто общее: ведь они — венгры. Тем не менее и эти трое не испытывают особой симпатии друг к другу. К тому же их стремятся поссорить и пишут каждой гнусные анонимные письма. Правда, они летят в корзину для бумаг, однако неприятный осадок остаётся.

Как только императрица возвращается в Вену, Мария Фестетич ближе знакомится с отношениями, царящими в высочайшем семействе. Каждую пятницу эрцгерцогиня София устраивает большой званый ужин. Так происходит и 21 января 1872 года. Идёт представление новых придворных дам. Необычно благородный вид эрцгерцогини Софии, полной достоинства и любезности, производит впечатление. Однако Марию Фестетич эрцгерцогиня едва удостаивает кивком головы, в то время как с австриячкой Шафгоч долго и дружелюбно беседует. Эрцгерцог Людвиг Виктор вообще игнорирует представление венгерок. По окончании ужина императрица спрашивает:

— Вы обиделись?

— Нет, скорее рассердилась, Ваше величество.

На это Елизавета отвечает:

— К этому придётся привыкнуть. Если кто-то держит мою сторону, его, естественно, тоже начинают третировать. Я удивляюсь, как это эрцгерцог не начал сразу же воспитывать вас, потому что он жаждет воспитывать всякого, но только не себя самого.

Совершенно иначе держится с графиней эрцгерцог Вильгельм. Он любезно говорит ей:

— Не поддавайтесь на всю эту болтовню. Храните верность императрице, она — славный и приятный человек.

Противостояние между Австрией и Венгрией по-прежнему, как и во времена Грюнне, коренится в личности генерал-адъютанта. Граф Беллегарде, настоящий вельможа, прекрасный, рассудительный человек, тоже занимает непримиримую позицию в отношении Венгрии. Мастер выставлять людей на посмешище с помощью меткого словца, он забавляет императора и оказывает на него влияние. Очень часто его немногословные иронические замечания адресуются Андраши. Франц Иосиф не пресекает их, а отвечает хитроватой улыбкой. Разумеется, такая позиция обостряет отношения с императрицей.

В настоящую сплетницу превратилась англичанка мисс Трокмортон. 23 января из Мерана, где осталась маленькая Валерия, приходит телеграмма, якобы она немного нездорова. Императрица сразу же заволновалась, и как только оба придворных бала остались позади, Елизавета вместе с Францем Иосифом тут же отправляются к дочери. Это достаточный повод для Трокмортон, чтобы подглядывать за супругами, а затем рассказывать всем небылицы, будто бы Их величества ссорились друг с другом, императрица заперлась от своего мужа, и тому подобное. Происходит скандал, потому что Фестетич резко обрывает англичанку. Графиня всё глубже познает сущность своей повелительницы. Во время продолжительных прогулок верхом и пешком после отъезда императора она убеждается, что Елизавета очень решительна, осмотрительна, в высшей степени своеобразна, но немного резка в своих суждениях.

Пробыв в Меране около недели, Елизавета едет в Офен. В Бурге её ждёт сюрприз. Эрцгерцогиня Гизела, которой не исполнилось даже шестнадцати лет, неожиданно для императрицы и, как она сказала, «слишком рано» обручилась с принцем Леопольдом фон Байерн, вторым сыном будущего принца-регента Луитпольда. Родство близкое, к тому же его мать — австрийская эрцгерцогиня. Но выходить замуж нужно за ровню себе и непременно за католика, и здесь «нужно было стараться, — как пишет эрцгерцогине Софии Франц Иосиф, — поскольку сейчас так мало принцев-католиков, заполучить единственного среди них, за которого можно отдать Гизелу со спокойной совестью». Елизавета не испытывает того волнения, какого можно было ожидать, потому что Гизела, с первых дней жизни отобранная у неё эрцгерцогиней Софией, никогда не была ей так близка, как её маленькая Валерия. Но хотя для своего возраста Гизела необычайно рослая и сформировавшаяся девушка, Елизавета всё же никак не может свыкнуться с мыслью, что вчерашний ребёнок сегодня уже стала невестой. Обручённым следует подождать не менее года, решает она, в то время как исполненный неприязни свет утверждает, будто бы императрица так быстро выдаёт замуж своего ребёнка, так как ей не по душе необходимость показывать уже взрослую дочь.

Так проходит апрель, и императрица снова возвращается в Меран. Здесь она получает известие, что с 10 мая эрцгерцогиня София жалуется на «нервные явления», бессонницу, дрожание рук и ног. После посещения Бургеатра, где было очень жарко, она заснула на балконе и сильно простыла на холодном ночном воздухе. Елизавету немедленно вызывают в Вену, куда она и приезжает 16 мая. Самочувствие эрцгерцогини ухудшается, однако она остаётся в здравом уме и теперь прощается с каждым в отдельности членом семьи. Её агония ужасна. Ухудшения здоровья чередуются с надеждами на выздоровление; вечером 26 мая создаётся впечатление, что эрцгерцогине стало лучше. До половины двенадцатого ночи Елизавета вместе с остальными членами семьи неотлучно пребывает у постели больной, после чего отправляется в Бург, чтобы немного отдохнуть. Едва она добирается до дверей дома, как запыхавшийся лакей сообщает, что «Её императорское высочество находится при смерти и Его величество просит незамедлительно вернуться». Кучер из всех сил погоняет лошадей, направляясь в Шёнбрунн. Елизавета ужасно встревожена, она опасается, что эрцгерцогиня может умереть прежде, чем она снова окажется у постели свекрови, так как тогда её наверняка упрекнут, что это было сделано преднамеренно. Прибыв наконец в Шёнбрунн, императрица, едва переводя дыхание, осведомляется:

— Её императорское высочество живы?

— Да, Ваше императорское величество! — слышит она в ответ, испытывая облегчение.

Весь двор в сборе: семья, министры императорского дома, придворный штат. Все удручены, опечалены, молчаливы. Но агония затягивается. Проходит один, два, три часа, а в таком окружении ожидание несчастья ещё тяжелее, нежели среди простых людей. Совершенно верно замечает Мария Фестетич, что смерть — не церемония и что сильным мира сего нужно дать возможность умереть спокойно, как простым людям. Императрица того же мнения, что формальность не может не глушить в зародыше всякое чувство.

Ночь София пережила, уже семь часов утра, а она ещё жива. Часы идут, эрцгерцоги выходят из комнаты умирающей, и чей-то голос довольно громко произносит:

— Их высочествам поря ужинать!

Но Елизавета, которую называют «бессердечной» императрицей, продолжает сидеть как ни в чём не бывало. У неё тоже не было ни крошки во рту уже десять часов, но она не думает об этом и остаётся в комнате больной. Франц Иосиф отходит от смертного одра совсем ненадолго, а Елизавета находится возле него неотлучно, пока в четверть четвёртого эрцгерцогиня не испускает дух. Она трогательно мила и добра, как всегда в решающие моменты. Перед лицом величия смерти вся вражда предана забвению. Она перебирает в памяти последние годы, когда эрцгерцогиня вела себя с ней совершенно иначе, и в душе признает, что была и её доля вины в тех разногласиях, которые всю жизнь существовали между ней и покойной. Однако в Вене, в тех кругах, где никогда не могли понять Елизавету, утверждают:

— Теперь мы потеряли «нашу императрицу».

Вскоре после похорон Елизавета покидает Шёнбрунн, чтобы провести лето в Ишле. Она носит траур, но и чёрное одеяние не в силах скрыть её великолепную фигуру, её восхитительное лицо.

Любоваться милым лицом императрицы просто удовольствие, особенно когда она от всей души смеётся, правда, такое случается лишь временами и во время её прогулок с детьми в окрестностях Ишля. Маленький кронпринц (ему всего четырнадцать лет), такой приятный и симпатичный, с карими, как у косули, глазами, смеётся вместе с матерью, радуясь жизни, хотя для своего возраста он слишком развит и нервозен. Елизавета добилась, чтобы Рудольфа обучал епископ Гиацинт фон Ронаи, который участвовал в революции 1848 года на стороне Венгрии в качестве полевого священника и подобно Андраши вынужден был эмигрировать в Лондон. Епископа поражают более чем свободолюбивые, ещё до конца не продуманные и по-мальчишески незрелые, но, во всяком случае, неожиданные суждения четырнадцатилетнего кронпринца, который, например, объясняет своему наставнику, что человек — не что иное, как облагороженное животное, что аристократы и духовенство с давних пор прилагали все усилия, чтобы держать прочий народ в невежестве и за счёт этого сообща властвовать над ним. Высшее общество, как оно себя именует, за очень немногим исключением — просто-напросто гнойник на теле государства, и так далее. При дворе задаются вопросом, откуда молодой кронпринц позаимствовал такие взгляды и суждения, и полагают, что это не что иное, как неверно понятые и гипертрофированные высказывания Елизаветы, подхваченные её несмышлёным сыном. Однако принц так редко бывает с матерью и с утра до вечера находится под влиянием множества отличных педагогов, что всё это вряд ли можно приписать одной Елизавете. Таким уж он появился на свет: возможно, причина этих необычных задатков — в его происхождении и слишком близком родстве родителей. Однако это предположение опровергает эрцгерцогиня Гизела, которая стала вполне нормальной, простой, спокойной и разумной женщиной. Маленькая Валерия немного робка, боязлива, недоверчива ко всем посторонним, но тем сильнее любит её Елизавета. В своей любви она подчас не знает меры: любая, даже самая непродолжительная разлука с дочерью даётся ей очень нелегко. Если малютку просто ведут гулять, они прощаются всерьёз, а при возвращении дочери с прогулки императрица множество раз переспрашивает, не случилось ли с ней чего. Она постоянно опасается, как бы её удивительному ребёнку, который привык смотреть букой и поэтому способен вызвать неприязнь у тех, кто его не знает, не причинили какого-нибудь вреда.

В середине сентября Елизавета снова едет в чудесный Поссенхофен, этот райский уголок с видом на великолепную горную цепь.

Самое интересное на родине то, что слышно о короле. Гордиться особенно нечем. Младший брат короля, Отто, обнаруживает явные признаки умственного расстройства, и начиная с февраля опасаются, что у него в любой день может наступить буйное помешательство. Король Людвиг II по-прежнему ведёт себя странно и по возможности избегает города. Он велит известить в Поссенхофене о своём визите 21 сентября 1872 года и одновременно сообщает, чтобы кроме Елизаветы никого не было. Однако императрица велит, чтобы его ожидали обер-гофмейстер Нопча и графиня Фестетич.

Елизавета и Людвиг — необычные люди, обуреваемые одним и тем же желанием одиночества, временами одинаково склонные к печали и унынию, оба с детства прекрасные наездники и тем не менее они так не похожи друг на друга, что Елизавете нечего сказать королю. В его обществе она испытывает какую-то неловкость. Она думает о том, что его брат уже подлинный безумец и что король во многом обладает сходными задатками. Неожиданно императрицей овладевает страх, что под конец и её, также принадлежащую к баварскому семейству, может постигнуть это ужасное несчастье. Когда же во время беседы с Людвигом она находит его совершенно нормальным, то снова немного успокаивается.

Единичные случаи холеры, зарегистрированные в Офене, в конце октября заставляют Елизавету уехать, и она отправляется в свой любимый Гедель, где её ждёт охота верхом. В последнее время Елизавета сумела заразить этой страстью и своего мужа. Оба часами ездят верхом по лесам, окружающим замок. Но императрицу воодушевляет охота. Она чувствует себя в родной стихии и подчас торжествует, когда мужчины вокруг неё вылетают из седел, а она одна гордо преодолевает препятствия. Охота нелегка, и необходимо великолепно владеть искусством верховой езды. Причём чем отчаяннее скачешь, тем лучше. Франц Иосиф всегда получает точный отчёт: «Охота проходила на ипподроме, я ехала в карете, так что никаких неожиданностей (для успокоения высочайшей особы). Охота получилась прекрасная, лиса бежала перед нами, собаки следом, Холмс, Пишта и я скакали впереди, поэтому нам не было необходимости так гнать лошадей и мы имели возможность не спеша преодолевать многочисленные канавы...»

Когда в Геделе собираются на охоту, зрелище просто восхитительное. Прекрасные лошади и собаки, синее небо над головой, зелёные поля, пёстрая кавалькада всадников, мчащихся галопом. Все так возбуждены; среди мужчин в элегантных красных костюмах выделяется великолепная фигура императрицы в облегающем платье для верховой езды, изящная и гибкая, словно тростник, полная очарования и неподражаемого достоинства. Нередко с ней выезжает и Андраши. Он не менее других восхищен императрицей и в интимном письме Иде фон Ференци даёт волю своим чувствам: «Можете себе представить, какой восторг охватывает молодёжь, когда она видит её. Свои чувства они проявляют тем, что стараются ехать как можно ближе к ней — как дельфины сопровождают плывущий корабль, — и тут ничего нельзя поделать. Сначала манеру скакать рядом с ней взял Адальберт Кедлевих и никому не желал уступать своё место, но теперь он, кажется, заметил, что это место подобает занимать руководителю охоты. Вчера, когда мы возвращались домой, лил дождь. Мой фиакр случайно оказался рядом и я предложил его Их величествам. Его величество принял моё предложение, но только для королевы, и я имел счастье сопровождать её к поезду. Когда мы добрались туда, станция оказалась заполненной народом, ожидавшим Их величества. Представьте себе, какие у них стали лица, когда королева вышла со мной из фиакра, и я отправился провожать её в зал ожидания. Успокоились они лишь при виде императора и герцога Вильгельма, которые двигались следом за нами. Видите, в какого старика превратился ваш друг — ему даже доверяют сопровождать в ненастье прекрасных женщин! Впрочем, должен признаться, что долгий путь в темноте по ухабистой, тряской дороге мог поставить в щекотливое положение даже самого благоразумного отца семейства. Правда, поездка продолжалась всего несколько минут, так что ни Альберт Кеглевих, ни ваш друг Пишта не могли так быстро забыть, кого именно им доверили». Каждый раз после охоты у императрицы прекрасное настроение и она чрезвычайно мила со своим августейшим супругом, по-прежнему обожающим свою жену и старающимся при всяком удобном случае вырваться из Вены к ней в Геделе. Но едва она снова оказывается дома, снова сталкивается с кругом придворных, её хорошее настроение моментально исчезает.

В остальном Елизавета словно ребёнок, например, она не имеет ни малейшего представления о стоимости денег. 15 декабря 1872 года она совершает прогулку в Пешт. Неожиданно она спрашивает у Марии Фестетич:

— У вас есть с собой деньги?

— Конечно, Ваше величество.

— Сколько?

— Не слишком много, всего двадцать гульденов.

— Да ведь это немало, — замечает Елизавета.

Она намеревается отправиться к Куглеру, всемирно известному кондитеру Пешта, чтобы купить сладостей для Валерии. Счастливая, что её не приметили, императрица является к кондитеру. Посетители магазина при виде Елизаветы едва не упали от удивления, а она радостно делает покупки, и, когда набирается большой пакет, спрашивает:

— И всё это за двадцать гульденов?

А между тем стоимость купленного ею составила целых сто пятьдесят гульденов! Елизавета постепенно ищет, чем бы заняться, потому что она — деятельная натура. При дворе она не получила признания, хотя видит дальше своего окружения, правильнее воспринимает положение и имеет перед всеми карьеристами то преимущество, что не стремится властвовать. Она лишена честолюбия, но жаждет популярности, не пользуется своей властью и своим положением, она хотела бы быть ангелом-хранителем своего мужа, желает ему всяческого счастья и всяческого блага. Ведь он — отец её сына, который в своё время унаследует огромную империю и завидное положение. Мария Фестетич рискует сделать в своём дневнике предсказание о будущем императрицы: «Что сегодня вызывает обиду, спустя некоторое время будет удобно, и она будет делать всё меньше и меньше, и люди всё больше будут выступать против неё, и она со всеми своими богатствами будет становиться всё беднее и беднее и никто не вспомнит о том, что её толкнули к одиночеству».

Император, напротив, очень быстро всё схватывает, но совершенно лишён фантазии. Поскольку он перегружен работой, которую взвалил на свои плечи из-за необычайно развитого чувства долга, для него существуют только положительные впечатления, и он не может взять в толк, как Елизавета может существовать в ином мире, наполненном одними мечтаниями. То, что при всём преклонении перед ней он не понимает её в этом отношении и всё, что вызывает у неё энтузиазм, называет «витанием в облаках», уязвляет её иной раз воздвигает между супругами непреодолимую стену.

9 февраля 1873 года Елизавета теряет из числа своих немногих друзей при дворе императрицу Каролину Августу, сестру эрцгерцогини Софии и четвёртую жену покойного императора Франца I. Она всегда поддерживала Елизавету, хотя и мало что могла сделать, поскольку была совершенно изолирована в Зальцбурге, чтобы не мешать матери Франца Иосифа, которая не могла носить титул императрицы. С неподдельной скорбью следует Елизавета за её гробом...

Если императрицу упрекают, что она плохо исполняет свой долг правительницы, то именно в отношении 1873 года это совершенно несправедливо. Её можно встретить повсюду: в сиротском приюте и в домах умалишённых, а также на торжествах по поводу страстной недели, на празднике тела Христова и омовения ног, которые императорский двор традиционно отмечал с большой помпой.

Едва миновала Пасха, как 20 апреля происходит свадьба дочери Елизаветы. С трудом верится, что старшая дочь этой по-девичьи юной, прекрасной женщины уже выходит замуж. Только когда в помещении раздаётся короткое слово «Да», видно, как глаза Елизаветы увлажняются слезами. Эта «женщина без сердца» плачет, когда ребёнок, который, собственно говоря, никогда не был ей близок, покидает родительский дом. Празднества, следующие за этим событием, — приёмы, концерты, торжественные ужины, театральные представления — для Елизаветы не что иное, как путь на Голгофу. В театре дают «Сон в летнюю ночь». «Как это можно, — задаёт себе вопрос Елизавета, — выбрать для новобрачных пьесу, в которой принцесса влюбляется в осла?!» Принц Леопольд замечает в шутку своей жене:

— Может быть, это намёк на меня?

Но нет, ему объясняют, что «Сон в летнюю ночь» дают по традиции по поводу всякой свадьбы. И молодые легко забывают об этом странном обычае. В Мюнхене молодую пару забирает знаменитая роскошная карета короля, которую до сих пор никто не видел. Богато украшенная деревянной резьбой и великолепными картинами на дверцах, она стоила никак не меньше пятидесяти тысяч гульденов. Шесть прекрасных лошадей везут молодую пару в её резиденцию.

Не успели закончиться свадебные торжества, как начинается новая горячка. Уже несколько месяцев в Вене идёт подготовка к открытию Всемирной выставки. Уже воздвигнута гигантская ротонда, а вокруг неё великолепные павильоны с необыкновенными достопримечательностями. На открытие прибыли титулованные особы со всего света, в том числе немецкий кронпринц с супругой и принц Уэльский.

Согласно проводимой Андраши политике сближения с Германией особые почести должны быть оказаны высоким немецким гостям. Они живут в Хетцендорфе и должны прибыть в Пратер после Их императорских величеств.

Сбор ближайшей свиты Франца Иосифа был назначен на одиннадцать часов в салоне императрицы. Все собрались, нет только Елизаветы... Впрочем, и одиннадцати ещё нет. Император беспокойно расхаживает взад и вперёд. В это время обер-шталмейстеру графу Грюнне сообщают, что кронпринц со свитой уже проехал улицу Рингштрассе. А здесь всё ещё ждут, когда часы пробьют одиннадцать. Грюнне докладывает об этом императору. Тот багровеет от злости.

— Невероятно! Как такое могло случиться?! Я приказал, чтобы кронпринц прибыл после меня, а тут такое безобразие... Он прибыл, а меня ещё нет. Кто позволил в нарушение моего приказа отправить кареты раньше времени?

Побелевший как полотно граф Грюнне спокойно заявляет:

— Я, Ваше величество.

Император возмущён:

— Вы мне за это ответите...

Неожиданно рядом с ним появляется императрица. Она вошла незамеченной, когда собравшиеся безмолвно наблюдали неприятную сцену. Она кладёт руку на плечо императора. Слова замирают на его языке, словно она коснулась мужа какой-то волшебной палочкой. Императрица смотрит на него таким просительным взглядом, что гневная складка на лбу Франца Иосифа разглаживается.

— Пожалуйста, давайте не будем больше терять времени. Пойдёмте!

Голос её звучит мягко и спокойно. Император повинуется. И в следующие минуты все присутствующие уже в каретах.

Вереница карет кронпринца задержалась под железнодорожным мостом в Пратере. Императорский кортеж тактично пропустили, сделав вид, что не заметили его. В считанные минуты все собрались возле гигантской ротонды. И лишь когда императорская чета заняла подобающее место, подъехал немецкий кронпринц в белом гвардейском мундире и блестящей на солнце серебристой каске, увенчанной орлом. Император начал говорить и как только вступительная речь закончилась, грянула музыка, заигравшая «Сохрани, Господи», флаги приспустились. Выставка открыта. На протяжении трёх часов императорская чета со своими гостями переходит от экспозиции одной страны к другой, и повсюду её встречают с необыкновенным воодушевлением. В венгерском павильоне при виде императрицы разражается буря восторга, все рады, что прусские господа видят, как любят в Вене императорскую пару. Елизавета и кронпринцесса Виктория сразу же находят общий язык, и завязавшаяся дружба сохранится до конца жизни.

Напряжение, обусловленное торжествами, сильно утомляет Елизавету, и она стремится повсюду, где бы ни была, отдохнуть на лоне природы. Стоит великолепная весна, и императрица любит рано поутру прогуляться в зеленеющий, цветущий, благоухающий Пратер. Вена ещё спит, когда императрица в шесть утра вместе с Марией Фестетич добирается до Увеселительного дома и возвращается назад. В это время ещё не видно зевак, привлекающих к ней всеобщее внимание. Стоит только ей выйти на прогулку позже, как она тут же оказывается окружённой людьми, которые идут следом или впереди неё, раздражая и нервируя императрицу. Не то чтобы она опасается покушения — Елизавета бесстрашная женщина как, наверное, никакая другая императрица и до и после неё; однако когда на неё таращат глаза, она испытывает физические страдания.

В Вену съезжаются государи и князья со всех уголков земли. Чем мельче персона, тем больше она кичится своим титулом. Прибывают, однако, и самые могущественные из европейских монархов. Приезжает даже император Александр II, который, правда, ведёт себя чрезвычайно сдержанно; на его лице почти никогда не заметно даже тени улыбки. Не в силах он устоять лишь перед шармом Елизаветы. Русские аристократы тоже восхищены ею, в их числе и князь Горчаков, маленький, подвижный, враждебно настроенный к Австрии человечек, пользующийся влиянием в России. В свите императора Александра находится и князь Долгорукий, который уже давно мечтает о графине Фестетич и теперь просит её руки. Однако Елизавета заявляет ей:

— Развлекаться я вам разрешаю, а влюбляться и тем более выходить замуж — и не думайте! Я не желаю, чтобы вы покинули меня ради чужого человека!

Звучит это эгоистично, но всё же Мария Фестетич чувствует себя польщённой, и в борьбе с самой собою ей удаётся преодолеть зарождающуюся симпатию к князю. Императрица одерживает победу, и князь отступает. Но русские прозорливы. Однажды к графине подходит граф Шувалов и говорит ей:

— Здесь при дворе у вас много врагов — у вас и у императрицы, этой достойной поклонения женщины. Я думаю, вам ставят в вину то, что вы обе благоволите к Венгрии.

Мария Фестетич смеётся и думает: «У русских неплохие шпионы». Затем она спешит к ужину, где уже собрались все, включая императора и императрицу. Нет только лишь Эдуарда Уэльского и принца Альберта, пользующегося всеобщей любовью.

Императорская чета не знает покоя, даже Франц Иосиф признается однажды:

— Я изрядно устал и на некоторое время охотно сказался бы больным, как говорят в армии.

24 июня прибывает императрица Августа Германская, которая доставила послание кайзера Вильгельма, это знак огромного перелома, произошедшего в отношениях Австрии и Германии за последние годы. Высокая фигура императрицы импозантна, но Августа чрезмерно накрашена и разряжена и выглядит несколько вычурно и напыщенно. В отличие от Елизаветы, она говорит очень громко и с немалым пафосом, и уже через четверть часа придворные окрестили её «иерихонской трубой». Однако императрица Августа — натура по своей сути честная и благородная — вскоре, несмотря на всё её своеобразие, завоевала сердца присутствующих, и когда она уезжает, придворные заходят так далеко, что с обычной издёвкой выставляют её образцом всех монарших добродетелей и ставят в пример Елизавете.

Если прежние визиты были скорее обременительными, визит властителя Персии, который прибыл 30 июля, повеселил весь двор. Шаху уже приходилось слышать о красоте императрицы, и он, привыкший постоянно находиться в окружении самых очаровательных женщин своей страны, сгорал от любопытства.

Когда шах впервые увидел императрицу, на ней было белое, затканное серебром, платье со шлейфом и лиловым бархатным поясом, а в распущенных волосах сверкала диадема, украшенная бриллиантами и аметистами. Шах в первый момент ошеломлённо замер перед нею, затем надел очки в золотой оправе и принялся невозмутимо разглядывать её с головы до ног, не обращая внимания на стоящего рядом с ней усмехающегося императора, а под конец обошёл вокруг неё, не переставая повторять:

— Боже мой, как она хороша!

Шах до того увлечён созерцанием, что императору приходится тронуть его за рукав, напоминая, что ему следует, предложив Елизавете руку, проводить её к столу. В первый момент властитель Персии не понимает, что от него требуется, но потом на него находит просветление: он берёт Елизавету под руку и провожает в столовую. Она веселится от души, а император замирает от страха, опасаясь, что в любую минуту она может прыснуть от смеха. За столом ситуация ещё более усугубляется. За креслом шаха стоит его великий визирь, с которым он то и дело разговаривает по-персидски. Подают рыбу, а к ней зелёный соус в серебряном соуснике с разливательной ложкой. Шаху он кажется подозрительным, слишком напоминающим ярь-медянку[51]. Он накладывает себе в тарелку соус, пробует и, состроив гримасу, невозмутимо возвращает его обратно в соусник. Елизавета тем временем с преувеличенным интересом разглядывает портрет императора Франца, висящий на стене напротив неё. Но долго рассматривать картину ей не удаётся: шах наклоняется к ней и принуждает её взять бокал с шампанским, чокнуться с ним и выпить. Съел шах мало, большинство блюд показалось ему слишком непривычным, но когда подошёл лакей с серебряным блюдом, полным душистой клубники, он взял из рук лакея блюдо, поставил перед собой и съел его содержимое, все до последней ягоды. Больше всего позабавил Елизавету эпизод со старым графом Гренневилем, некогда всемогущим генералом-адъютантом императора, а ныне обер-камергером, предоставленным в распоряжение шаха. Когда шах поехал в Пратер в открытой карете, он не разрешил Гренневилю занять место рядом с собой, а велел устроиться напротив, спиной к кучеру. Поскольку пекло солнце, шах любезно вручил ему белый зонтик, который графу надлежало держать над владыкой. Нужно было знать Гренневиля, чтобы понять, чего это тому стоило...

В Лаксенбурге Елизавета осматривает трёх личных лошадей шаха, гривы и хвосты которых имеют розовый оттенок; эти лошади находятся под неусыпным надзором обер-шталмейстера шаха. Но если другие лишь потешаются над шахом, Елизавета находит его оригинальным. Особенно ей нравится то, что шах не испытывает робости, говорит и делает что хочет. Он не сказал доброго слова никому из тех, кто не пришёлся ему по душе, и ничем их не одарил. Императору и графу Андраши он презентовал свой портрет в бриллиантах, а когда ему объяснили, что существует обычай награждать прежде всего присутствующих братьев императора, невозмутимо возразил:

— Нет, не хочу, я дарю свой портрет только тем, кто мне нравится!

Императрицу он называет не иначе, как «богиня».

Это было весёлое время, которое ещё много месяцев давало пищу для забавных разговоров, но Елизавета счастлива, что может снова уехать из города и посвятить себя детям, прежде всего маленькой Валерии.

Ненадолго приезжает в Ишль и император, но, когда саксонские правители уведомили его о своём визите на выставку, вынужден был вернуться в Вену. Елизавета возмущена:

— Стоит ли так спешно возвращаться из-за саксонцев? Легко можно было бы приурочить их приезд к визиту сербов и греков. Ты успел так избаловать всех, что не получишь за свою чрезмерную любезность даже особой благодарности. Скорее наоборот. Собственно, ты понимаешь, что я права, но не желаешь в этом признаться. Так всегда бывает, когда люди совершают глупости...

Тем временем крупный крах биржи в Вене потряс финансовый мир Австрии, и выставка, посещение которой значительно сократилось из-за угрозы холеры, завершилась огромными убытками. Более глубокую взаимосвязь Елизавета не уловила, но её доверие к управлению государством и прежде всего к экономической прозорливости министров существенно поколебалось. В эти дни она снова становится надёжной опорой императору, на которого всё случившееся очень сильно подействовало. В сентябре визит короля Италии должен ознаменовать характерный шаг в духе новой ориентации внешней политики под руководством Андраши. Для этого Елизавету призывают в Шёнбрунн; она приезжает, но чувствует себя весьма неважно. У неё гастрическая лихорадка и ей так плохо, что она не в состоянии принимать монарха. Король Италии до крайности разочарован, что не увидит императрицу, которую он жаждал посмотреть. Андраши это тоже весьма неприятно. Появляется повод для разного рода кривотолков и сплетен. Но на этот раз причина действительно не в лени, которую венцы приписывают своей императрице. Едва состояние здоровья позволяет, она бежит в Геделе, где сейчас, в октябре, когда опадают завядшие листья и лес расцвечивается тысячью чудесных оттенков, так щемит душу от прелести поздней осени.

Отдых в Геделе идёт ей на пользу, и она поправилась бы быстрее, если бы ей не приходилось быть невольной свидетельницей непрекращающейся борьбы в её ближайшем окружении, которая тяготит её. Собственно говоря, теперь существует целых три двора: один двор — Франца Иосифа, второй — тот, что императрица постепенно сформировала возле себя в соответствии с собственными желаниями, и третий — при кронпринце. В свои пятнадцать лет Рудольф ведёт себя как вполне взрослый, и выбор его приближённых уже не в такой степени, как прежде, зависит от вкусов его родителей. Три двора не ладят друг с другом, и это приносит всё новые и новые огорчения.

2 декабря императорской чете приходится возвращаться в Вену в связи с двадцатипятилетием вступления Франца Иосифа на престол. Праздник получается чудесным, но он стал причиной ужасной суматохи. Вечером намечается грандиозная иллюминация, но прежде императрице хочется немного подышать свежим воздухом, и она идёт с Марией Фестетич по Рингштрассе, что нередко делала и прежде, оставаясь неузнанной. Но сегодня её узнают, окружают и начинают восхвалять. Вначале она ничего не имеет против и с улыбкой благодарит своих подданных, но потом отовсюду устремляются тысячи людей. Вскоре императрица уже не в состоянии двинуться ни взад, ни вперёд. Кольцо людей вокруг Елизаветы и её спутницы сужается. Графиня просит, умоляет расступиться, Елизавете и ей становится трудно дышать, на лбу у них выступает холодный пот от страха. Полиция не может ничем помочь. Внезапно графиня начинает кричать:

— Ведь вы раздавите императрицу! На помощь! На помощь! Дайте дорогу!

Наконец, спустя примерно час нескольким мужчинам удаётся образовать узкий проход к карете. Елизавета быстро забирается в неё, полумёртвая от пережитого страха и вконец измученная.

Сразу же по прошествии торжеств, ещё 3 декабря, Елизавета опять возвращается в Гедель. Столь непродолжительное её пребывание в Вене в связи с подобным незаурядным событием вызывает недовольство во многих кругах столицы. Все только и говорят о том, что императрица почти не бывает в Вене, а её симпатии обращены исключительно к Венгрии. В одной из газет появляется статья под заголовком «Эта странная императрица», где говорится, что Елизавета готова находиться где угодно, но только не в Вене. Когда вслед за этим к императору является депутация «Конкордии», ассоциации газетных журналистов, чтобы поздравить его с юбилеем вступления на престол, Франц Иосиф, прозрачно намекая на эту статью, выражает надежду, что отныне пресса не будет вмешиваться в частную жизнь императрицы. Тем не менее этот случай весьма неприятен императору. Находясь на вершине власти, нельзя оставаться просто частным лицом, нельзя свободно распоряжаться собой — приходится подчинять всю свою жизнь сложившимся традициям и возложенным на тебя обязанностям. Но это именно то, против чего восстаёт вся натура Елизаветы; она никогда не привыкнет к этому, потому что не может преодолеть себя.

Год 1874 начинается с сенсации. Ослепительно красивая, молодая императрица, которой никто даже приблизительно не даёт её возраста, становится бабушкой. Когда об этом говорят, это звучит неправдоподобно, смехотворно, однако легко объяснимо, если вспомнить, что и Елизавета, и её дочь Гизела, которая 8 января 1874 года родила девочку, вышли замуж в шестнадцать лет. Императрица моментально отправляется в Мюнхен, хотя там отмечены случаи заболевания холерой. Опасаясь, что ей придётся быть всё время вместе с королём Людвигом II, отказывается от предоставленных ей апартаментов в резиденции. На следующий день после крещения внучки Елизавета неожиданно входит в комнату Марии Фестетич:

— Сегодня я отправляюсь с одним врачом в холерный госпиталь, Мари, и иду одна, поскольку не решаюсь взять на себя ответственность захватить кого-нибудь с собой.

Графиня безуспешно пытается удержать императрицу. Перед госпиталем Елизавета хочет оставить её в карете, но графиня протестует:

— Не навлекайте позор на мою голову, Ваше величество, запрещая сопровождать вас.

Вид человеческих страданий, которые они там встретили, потрясает. Переходя от одной койки к другой, Елизавета находит доброе слово для каждого страждущего, который борется со смертью. Обычно властители избегают посещать места, где столь тяжко страдают, им не позволяют заходить так далеко, а Елизавета проявляет такое личное мужество, каким вряд ли могла когда-нибудь похвастаться коронованная особа. Она ходит бесшумно, и в глазах её безграничная доброта. Вот лежит при смерти молодой человек.

— Теперь я уже скоро умру...

— Нет, нет, — возражает императрица, — милосердный Господь поможет вам.

— У меня уже выступил предсмертный пот... — говорит больной и протягивает ей свою руку. Она касается его руки и возражает ему:

— С чего вы это взяли? Рука у вас тёплая. Это, вероятно, спасительная испарина.

Больной приветливо улыбается:

— Благодарю, Ваше величество! Может быть, всемилостивый Бог подарит мне жизнь. Да благословит он Ваше величество!

В глазах у больного, Елизаветы, графини и врача — слёзы. Спустя несколько часов несчастный испускает дух.

Вернувшись домой, Елизавета переодевается с головы до ног, моется и выбрасывает перчатки. В тот день она больше не идёт к Гизеле и ограничивается непродолжительной прогулкой по парку. Двумя днями позже, поднявшись утром с постели, она чувствует себя не вполне здоровой. Все окружающие страшно взволнованы этим. Но, к счастью, тревога оказывается ложной. Весь Мюнхен только и говорит о мужественном поступке императрицы.

Пребыванию в Мюнхене, о котором Елизавета всегда говорит, что она «там не у дел», приходит конец. 22 января Елизавета приезжает в свой любимый Пешт и вновь любуется великолепным пейзажем, который открывается перед ней из Офенского замка. На следующий день прибывает и император Франц Иосиф и на первых порах он мягко журит Елизавету за посещение холерного госпиталя в Мюнхене. 11 февраля император Франц Иосиф едет в Петербург с ответным визитом. Он будет отсутствовать до 22 февраля. Елизавета некоторое время раздумывает, оставаться ли ей в Вене или возвращаться в свою любимую Венгрию. Но там несколько обижены из-за визита императора в Россию, а кроме того, для Елизаветы не секрет, что в Вене ей ставят в упрёк частые поездки в Венгрию. Поэтому она решает остаться.

Во вторник на Масленицу в большом зале музыкального общества устраивают первый маскарад. Эти мероприятия объединяют кавалеров и дам, даже юных девиц самых аристократических семейств. Масленичный маскарад — лучший из них. В свете только и разговоров о том, каким великолепным он будет в этом году. Неожиданно Елизавете приходит идея тайком посетить этот бал. В эту тайну посвящены лишь Ида Ференци, незаменимая мастерица по укладке волос Фейфалик и камеристка Шмидль. Им приходится дать клятву хранить молчание. Вечером все, как обычно, отходят ко сну. Как только весь дом засыпает, Елизавета поднимается с кровати, облачается в необычайно красивый костюм домино со шлейфом, изготовленное из самой тяжёлой жёлтой парчи, и натягивает на свои великолепные волосы рыжеватый парик. Затем она прячет лицо под маской с длинными чёрными кружевами, не позволяющими увидеть даже самую малую часть лица. Ида Ференци, в красном домино, неизменно называет императрицу Габриелой, чтобы возможное подозрение пало на столь же высокую и стройную камеристку Шмидль, которую так называют. Обе дамы вошли в бальный зал, заняли места на галерее и принялись разглядывать сверху шумно веселящееся общество. Поскольку они вели себя очень спокойно и всё время держались вместе, к ним никто не приближался. Пробило уже одиннадцать часов, и Елизавета начала скучать, Ида Ференци тихо промолвила:

— Габриела, пожалуйста, отыщи кого-нибудь в зале, кто тебе нравится и кто не принадлежит к придворному обществу. Я пришлю его к тебе. На балу полагается интриговать незнакомцев.

— Ты думаешь? — ответила спутница и испытующе посмотрела в зал. На глаза ей попался молодой элегантный человек, который прогуливался в одиночестве. Она никогда его прежде не видела. Императрица указала на него Иде Ференци, та поспешила вниз и неожиданно взяла незнакомца за руку, принялась расспрашивать, кто он такой. Не граф ли он X., не знаком ли он с князем К. и тому подобное. Результаты этого маленького исследования дали удовлетворительные результаты: стало ясно, что незнакомец не принадлежит к придворному обществу. Неожиданно домино спросила:

— Не хочешь ли ты сделать мне небольшое одолжение?

— С удовольствие.

— Здесь со мной красавица подруга, которая скучает в одиночестве на галерее. Не мог ли бы ты развлечь её немного?

— Ну, разумеется.

И вот уже красное домино ведёт своего подопечного наверх к жёлтому, которое с интересом наблюдало всё происходящее. Обе стороны быстро окидывают взглядом друг друга и между ними завязывается разговор.

В первый же момент министерский служащий, молодой Фриц Пахер, догадывается, что имеет дело с дамой из высшего света, и ломает голову, с кем ему довелось беседовать. Между тем жёлтое домино поднялась, явив на фоне балюстрады стройную высокую фигуру, неожиданно бросила взгляд на толчею, царящую внизу, и сказала:

— Видишь ли, я здесь совсем чужая. Ты должен немножко просветить меня. Начнём с самого верха. Что говорят в народе об императоре? Довольны ли его правлением? Полностью ли изгладились из памяти последствия войны?

Фриц Пахер немного осторожничает, однако даёт правдивую информацию о настроениях населения.

Вдруг он слышит вопрос:

— Знаешь ли ты императрицу? Как она тебе нравится и что о ней говорят и думают?

Елизавета убеждена, что никому неведомо, что она присутствует на этом празднике, поэтому и решается задать незнакомцу столь опрометчивый вопрос. На мгновение молодого человека словно молния озаряет мысль: «Ты находишься рядом с императрицей, она спрашивает тебя о себе самой». Однако его одолевают сомнения, некоторое время он медлит с ответом, а затем отвечает:

— Императрицу я знаю, я видел её, когда она ездила в Пратер, чтобы кататься там верхом. Могу только сказать, что она необыкновенно красивая женщина. Люди несправедливо порицают её за то, что она так неохотно показывается своим подданным и слишком много внимания уделяет своим лошадям и собакам, но мне известно, что это пристрастие передалось ей по наследству. О её отце, герцоге Максе, рассказывают, будто бы он как-то сказал: «Если бы мы не были принцами, мы были бы искусными наездниками!».

Эта критика умиляет Елизавету, и она спрашивает:

— Скажи мне, сколько лет ты мне дашь?

Молодой человек отваживается назвать возраст императрицы:

— Тебе? Тебе тридцать шесть лет. — Елизавета невольно вздрагивает. Несколько смущённо она произносит:

— А ты не слишком учтив... — и тут же оставляет опасную тему. Разговор прерывается, но внезапно она поднимается с места: — Теперь можешь уезжать!

— Вот уж поистине любезно: сначала ты велишь привести меня к себе, выспрашиваешь меня, а потом прогоняешь, — отвечает молодой человек иронически улыбаясь. — Ну, что ж, если я наскучил тебе, я уйду, но одно, мне кажется, я вправе потребовать от тебя: пожать твою руку на прощание, — и с этими словами Фриц Пахер протягивает ей ладонь. Елизавета не отвечает на этот жест, а только с удивлением смотрит на него:

— Хорошо, можешь остаться... проводи меня вниз, в зал!

Похоже, с этого момента невидимые барьеры устранены. Жёлтое домино, до этого сдержанное и чопорное, словно подменили. Елизавета принимается рассуждать о Боге и о мире, она с иронией касается политических и общественных проблем Австрии. Она слегка опирается на руку своего спутника и, не переставая болтать, битых два часа бродит с ним по залу и вспомогательным помещениям. Она говорит ему, каким симпатичным и рассудительным его находит:

— Как правило, все люди — льстецы. Тот, кто знает их так же хорошо, как я, способен только презирать их. Но ты, похоже, совершенно иной. Теперь я знаю, кто ты, однако скажи мне, кем ты считаешь меня? Кем я тебе кажусь?

— Ты, ты — знатная дама, по меньшей мере княгиня. Всё в тебе говорит именно за это.

Елизавета смеётся и мало-помалу смелеет. Он просит её хотя бы снять перчатку, ведь рука так много может сказать о человеке, но Елизавета отклоняет его просьбу:

— Тебе ещё предстоит узнать меня лучше, но не сегодня. Мы снова увидимся. Отправишься ты, например, в Мюнхен или в Штутгарт, если я назначу тебе там свидание? Тебе следует знать, что у меня нет родины и я постоянно в разъездах.

— Разумеется, я поеду туда, куда ты прикажешь!

Фрица Пахера закрутил водоворот мыслей и чувств. Императрица это или же нет? Наконец приходит время прощаться. У Елизаветы есть его адрес, она обещает вскоре написать и оставляет твёрдую надежду на свидание. Когда втроём, вместе с присоединившимся красным домино, она спускается по широкой лестнице в вестибюль, где приходится немного подождать, пока подъедет фиакр, молодым человеком неожиданно овладевает любопытство.

— Мне всё же хотелось бы знать, кто ты? — говорит он, наклоняясь к ней и пытаясь отвести кружева маски, скрывающие нижнюю половину её лица. Красное домино не может удержаться от крика и бросается между ними... В этот момент подъезжает фиакр. Энергичное рукопожатие, в мгновение ока обе маски исчезают в экипаже и лошади трогают. Видение тает в ночной мгле.

Спустя неделю Фриц Пахер получает письмо из Мюнхена. Дата в правом верхнем углу написана рукой императрицы. Остальная часть письма написана явно изменённым почерком:

«Милый друг! Вы, конечно, будете удивлены, получив это послание из Мюнхена. Здесь я нахожусь проездом считанные часы и пользуюсь случаем, чтобы дать знать о себе, как обещала. А как страстно вы этого ждали. Не отпирайтесь, честная немецкая душа. И не бойтесь, я не стану требовать никаких объяснений, я не хуже вас знаю, что происходит с вами с той ночи. Вы уже говорили со многими женщинами и девушками, полагали, что развлекаетесь, но никак не могли встретить родственную душу. Наконец... вы нашли, что искали годами, чтобы вновь потерять это, возможно, навсегда...»

Тут же Фриц Пахер пишет ответ, относит своё послание на главный почтамт. Уже через два дня он наводит справки. Да, говорят ему, письма забрали. Ещё целую неделю после этого Елизавета со своей придворной дамой обсуждают это небольшое приключение. Иду Ференци больше всего радует, что Мария Фестетич, которая так гордится доверием императрицы, не имеет о нём ни малейшего представления.

27 февраля Франц Иосиф и Андраши возвращаются из Петербурга. В целом они довольны. Приём им был оказан блестящий, хотя истинное отношение к Австрии царя и России не претерпели существенных изменений. Трудно сразу же забыть прошлое. Но с Беллегарде что-то приключилось. Император велел осторожно сообщить ему, чтобы он подавал прошение об отставке. Беллегарде полагает, что это дело рук императрицы и графини Фестетич, поскольку он был слишком враждебно настроен против Венгрии и из чувства известной ревности не чурался ведущихся при дворе сплетен об Андраши. Но обе женщины тут совершенно ни при чём. Тут замешаны иные причины. Елизавета принимает его по поводу ухода в отставку, о чём весьма кратко сообщает императору: «Сегодня Беллегарде просил у меня отставки и был крайне взволнован. Но поскольку он ни о чём не спросил, я ему ничего и не сказала, что, во всяком случае, было удобнее...»

Сама Елизавета теперь очень сдержанная. «Я так осторожна в том, что рассказываю о других, поскольку слишком много страдала от того, что говорили обо мне другие, — признается она Марии Фестетич.— Вообще я доверяю больше тому, что слышу сама».

От всех этих неприятностей Елизавету отвлекала только мысль о небольшом, совершенно невинном приключении на маскараде. Она решила отказаться от обещанного свидания, но собралась поддерживать переписку. За первым февральским письмом в марте последовало второе, которое содержало ответы на нетерпеливые вопросы Фрица Пахера и создавало впечатление, будто бы адресатка уже в Англии, хотя в действительности Елизавета собиралась туда только в начале осени.

«Милый друг! Как мне жаль тебя! Так долго не иметь от меня известий, как это, должно быть, невыносимо скучно, каким бесконечным кажется тебе время! Но иначе я поступить не могла... Ты хочешь узнать про мою жизнь. Это мало интересно. Несколько престарелых тётушек, кусачий мопс, множество сетований на мою экстравагантность, для развлечения ежедневно после обеда одинокая прогулка в Гайд-парке, а вечерами, после посещения театра — общество, и вот перед тобой моя жизнь со всей её безысходностью и пустотой и отчаянной скукой. Да, Фриц, даже ты развлёк бы меня на этом фоне... С сердечным приветом. Габриэла».

Это письмо Елизавета вручила своей сестре, королеве Неаполя, которая в то время как раз отправлялась в Англию, и попросила её получать там и последующие письма от Фрица Пахера, которые будут приходить до востребования. Она рассчитывала, что таким образом ей удастся наилучшим образом замести следы и сохранить тайну продолжения переписки от своих придворных дам. Ибо когда она поведала Иде Ференци о своём первом письме господину Фрицу Пахеру, та немедленно проявила озабоченность и попросила императрицу прекратить переписку, опасаясь её превратного толкования.

Своим описанием Англии и упоминанием о неприязни к собакам Елизавета старается навести Фрица Пахера на ложный след. Однако молодой человек не хочет признаться, что его обвели вокруг пальца, намерен показать, что ему всё известно, и, отвечая на это письмо Елизаветы, осмеливается прямо намекнуть на персону императрицы и даже сказать ей, что её зовут не Габриэлой, а вполне могли бы звать Елизаветой! В наказание следует полное прекращение переписки. Елизавета видит Пахера в Пратере и на выставке цветов отвечает на его приветствие, пожалуй, несколько приветливее, чем на приветствия остальных, но с ним не разговаривает. Вскоре другие события оттесняют этот незначительный эпизод на второй план.

29 апреля брат императрицы, герцог Карл Теодор женится вторым браком на очаровательной и красивой принцессе Марии Хосе, инфанте Португалии. Елизавета целиком и полностью за этот брак. Со всех сторон она только и слышит, что это лучший выбор, какой мог сделать её брат. Приехать на свадьбу Елизавета не может и лишь присылает великолепный подарок.

В конце июля, поддавшись на уговоры сестры, императрица решается вместе с дочерью отправиться на остров Уайт для приёма укрепляющих морских ванн. Она намерена уклониться от политических интриг, которые расцвели в Вене пышным цветом. Там существует богемская партия, которая утверждает, что Елизавета виновата в том, что император не захотел короноваться и в Праге, поскольку императрица любит только Венгрию и питает ненависть к Богемии. В Вене существуют люди, которые утверждают, что императрица недостаточно набожна и является единственной, кто противится тому, чтобы государство вновь подчинялось церкви. Кроме того, есть там абсолютисты и централисты, намеревающиеся вернуть политику эрцгерцогини Софии, которую только она, императрица, заставила якобы пересмотреть, и это при том, что теперь, после предоставления равноправия Венгрии, Елизавета не пользуется своим большим влиянием на императора для осуществления других политических планов. Она всего лишь хочет добиться благополучия для мужа и детей и, где может, помогает императору своей рассудительностью и особым чувством такта. Он высоко ценит её суждения и любит обо всём советоваться с ней.

28 июля императрица отправляется на остров через Страсбург и Гавр. В ходе дальнейшего путешествия Елизавета проезжает Париж, по политическим причинам не останавливается в нём, и 2 августа 1874 года прибывает на остров Уайт. Этот прекрасный уголок земли покрыт буйной растительностью. Дубы и лавровые деревья, магнолии и кедры и повсюду цветы, цветы. Сразу по прибытии Елизавета принимает английскую королеву, которая находится в замке Осборн. Виктория ослеплена красотой императрицы. При английском дворе уже слышали, что императрица избегает людей и весьма неприветлива, и поэтому были озабочены предстоящим визитом. Елизавету интересует также знаменитый Джон Браун, любимый некогда слуга принца консорта, которому королева даровала по этой причине столь привилегированное положение. Виктория маленькую Валерию просто напугала:

— Я ещё никогда не видела такой толстой женщины, — признается она.

«Королева была весьма благосклонна, — сообщает Елизавета в письме к мужу. — Она не сказала ничего неприятного, но мне она несимпатична. Принц Уэльский был любезен, очарователен и совершенно глух. Наследная принцесса, которая живёт в полутора часах езды от матери, была верна себе... Они ещё остаются здесь. Утром они посетят меня. Я была вообще весьма приветлива, и все, казалось, этим удивлены. Но теперь я всё устроила. Они убеждены, что я жажду покоя, и не собираются смущать меня...»

Спустя несколько дней после этого первого визита Виктория приглашает Елизавету на обед. Императрица направляет ей учтивое письмо, где извиняется за свой отказ, думая про себя, что и английская королева будет рада избавиться от лишних хлопот. Впрочем, всё складывается иначе. 11 августа Виктория снова наносит визит Елизавете и повторяет своё приглашение уже в устной форме. Внешне обе царственные особы являют собой резкий контраст. Стройная, высокая, элегантная, очаровательная императрица особенно выигрышно смотрится рядом с маленькой, толстой и приземистой королевой, не отличающейся к тому же особой привлекательностью лица. Елизавета опять отклоняет приглашение. «Я сделала это, потому что оно нагоняет на меня тоску», — признается она в письме к матери. Отказ вызывает у Виктории лёгкую досаду.

Императрице больше нравится бродить по Лондону неузнанной. В это время года общество покидает столицу. Вечерами вместе с послом Бойстом Елизавета в Гайд-парке ездит верхом на знаменитом белом скакуне из Будапешта, которого привезла с собой. Отовсюду ей предлагают лошадей. «Та, что я охотнее всего приобрела бы, стоит двадцать пять тысяч гульденов, — сообщает она Францу Иосифу, но тут же добавляет, — что, конечно же, нереально». Затем Елизавета осматривает прославленный музей восковых фигур мадам Тюссо, где встречает восковую копию своего мужа. «Чрезвычайно мило, но вместе с тем и страшновато», — находит она, но остаётся в музее целых полтора часа и её с трудом удаётся увести.

Франц Иосиф с интересом следит за отчётами Елизаветы о её пребывании в Англии, но приехать не может. На ближайшие месяцы его время расписано буквально по часам. Елизавета весьма сожалеет об этом. «Прошу тебя, не беспокойся за свои планы. Охота для тебя столь необходимый отдых, что я впала бы в отчаяние, если бы моё возвращение лишило б тебя хотя бы одной из них. Я знаю, как ты любишь меня, даже без нарочитой демонстрации, и вдвоём мы счастливы оттого, что никогда не стесняли друг друга...» Теперь императрица решает вернуться домой, ибо не хочет так долго быть в разлуке с мужем, а прежде собирается навестить родительский дом. При этом она опасается Людвига II. «Хорошо бы король оставил меня в покое», — пишет она незадолго до отъезда, намеченного на 26 сентября, Францу Иосифу.

По прибытии в Булонь путешественникам пришлось пережить ужасный шторм. Шум ветра перекрывал рокот океана. Это сказочное зрелище, и Елизавета с Марией Фестетич по неосторожности отправились на побережье, чтобы полнее насладиться разбушевавшейся стихией. В мгновение ока ураганный ветер, вырвав у дам из рук зонтики, просто опрокинул их на песок. С трудом им удалось подняться на ноги, но идти у них уже нет сил. Здесь навстречу им спешит смотритель пляжа, бешено жестикулируя. Он не имеет представления о том, кто перед ним, просто берёт обеих дам в охапку и волочит их прочь. Лишь получив от них золотой, он становится любезнее и объясняет, что появляться на побережье в такую погоду запрещено и, если бы это видела полиция, он лишился бы своего места.

На пути домой Елизавета делает остановку в Баден-Бадене. На вокзале Елизавету ждут немецкие правители. Великая герцогиня Баденская, дочь кайзера Вильгельма, восхищается её красотой. Кайзер Вильгельм роняет:

— Лучше поменьше смотреть на всё это. Иначе становится слишком тепло на сердце.

Затем путешественники прибывают в Поссенхофен. Ускользнуть от короля Елизавете не удаётся. Он специально прибыл в Мюнхен, что случается всё реже. На этот раз он оказывает особое расположение не только Елизавете, но и её придворным дамам. Правда, весьма своеобразно. Он, например, посылает графине Фестетич в половине второго ночи своего флигель-адъютанта с огромным букетом роз, в котором сотня цветов от тёмно-красного до белого. Офицер получает от короля строжайшее предписание вручить этот букет только лично. Графиню будят, и она терзается двусмысленностью ситуации. На следующий день назначен отъезд. Бедной графине приходится брать этот букет, огромный, словно сноп, — сущее наказание в дороге — с собой в вагон, потому что на Мюнхенском вокзале ждёт Людвиг. Король — его Елизавета находит чрезвычайно толстым — рассказывает о специальных представлениях в столичном театре, которые он готовит. Среди них императрица проявляет наибольший интерес к пьесе из эпохи Людовика XIV с большой сценой охоты, в которой принимает участие несчётное количество собак. Сенсацией должен при этом стать ливень с применением настоящей воды. После непродолжительной беседы король просит разрешения у императрицы сопровождать её некоторое время. Елизавете это неприятно — Людвиг II действует ей на нервы. Такой попутчик ей тем более внушает опасение, что становится всё очевиднее — его брат Отто неудержимо приближается к полному безумию. Марии Фестетич приходится прийти на помощь своей повелительнице и объяснить монарху, что дог императрицы по кличке Шедоу весьма своенравен и не терпит тех, кого не знает. Её величество страшно переживает, как бы её пёс не покусал короля. Наконец, до Людвига II доходит смысл сказанного, он остаётся и даёт возможность уехать одной. Обеих дам ещё долго провожает удивительно жестокий взгляд короля. Едва возвратившись домой, императрица вместе с супругом скачет в Пардубице, а потом начинаются верховые охоты в Геделе.

Так проходит старый год, а первые дни нового приносят вместе с Масленицей так нелюбимые императрицей представительские обязанности. Вообще говоря, странно, что придворные балы она всегда воспринимает как истинную муку. Оказывается, это не имеет ничего общего с безграничным тщеславием, какое ей приписывают. Её окружение всегда вне себя от того необыкновенного успеха, какого добивается Елизавета, достигшая уже, между прочим, тридцати семи лет. Ей, однако, приходится вести настоящую борьбу, чтобы осуществить своё жгучее желание отстраниться от мира. Всё чаще она использует вуаль и веер. А если она не «при параде», как она называет парадное платье, то прячется где только может.

Счастливее всего Елизавета чувствует себя в Офене. Она постоянно опасается, что вскоре ей придётся возвращаться в Вену. Это просто приводит меня в отчаяние, — пишет она матери, — здесь так спокойно без родственников и всяческих придирок, а там вся эта императорская семейка...» К Францу Иосифу её слова не имеют отношения. Напротив, в это время Елизавета чрезвычайно тепло относится к своему супругу. Когда в апреле 1875 года император едет в Триест и Венецию, чтобы нанести ответный визит королю Италии и затем из военно-политических соображений посетить Южную Далмацию, пользующуюся дурной славой полудикой и революционно настроенной, императрица совершенно подавлена. При расставании она плачет так, что её рыдания просто разрывают сердце.

— Я чувствую, — жалуется она, — что что-то случится. Вечер 2 апреля 1875 года Мария Фестетич проводит в театре. Елизавета велит привести её. Ночью ей нужно написать письмо генералу фон Беку, который сопровождает Франца Иосифа в этой поездке. Она диктует письмо графине, возлагая на генерала ответственность за жизнь императора и прося ни на минуту от него не отлучаться.

15 мая император, наконец, возвращается из Далмации. Елизавета счастлива, ибо вопреки всему, что говорят за её спиной, она очень привязана к мужу. В Вене инстинктивно чувствуют, что двор некоторым образом действует Елизавете на нервы и что подчас она испытывает просто непреодолимое желание на какое-то время сбежать от него и пожить исключительно для себя и своей дочери вдали от императорской семьи и своих обязанностей в следовании церемониалу. Гизела вышла замуж, Рудольфу теперь уже семнадцать лет, влияния матери он почти не испытывал, и чем старше становится, тем больше отдаляется от неё, уже в силу приготовления к своей будущей миссии. Император с утра до вечера неизменно занят, не имеет возможности отдавать ей себя так, как бы ей этого хотелось, а все остальные ей безразличны. Она замечает, что в Вене по-прежнему незримо доминирует неприязнь к Венгрии, которую Елизавета принимает исключительно на свой счёт. Она чувствует себя одиноко и неуютно, и это питает её врождённую склонность к путешествиям в дальние страны.

Глава десятая

Летом 1875 года императрицу просят выяснить, не хочет ли принцесса Амалия Кобург выйти замуж за самого младшего брата Елизаветы. Эта миссия возлагается на Марию Фестетич; всё идёт гладко, и вскоре происходит помолвка. «Итак, Мапперль — жених, — пишет императрица своей матери. — Смешно терять свою свободу, когда так молод, впрочем, что имеем — не храним, потерявши — плачем... Ты наверняка не будешь на свадьбе из-за своих головных болей, я тоже не буду, потому что ленива и слишком застенчива...»

После недолгого пребывания в Гаратхаузене и Ишле Елизавета отдаётся своей страсти к путешествиям. Валерия — прекрасная отговорка для этого. Видерхофен объяснил, что эрцгерцогине вновь необходимы морские ванны, и на этот раз для разнообразия решено поехать во Францию, на какой-нибудь малоизвестный морской курорт в Нормандии. Император, правда, возражает. Австрия не в лучших отношениях с недавно провозглашённой республикой, которая обязана своим возникновением левым и предоставляет убежище анархистам всех мастей.

— С тобой там что-нибудь произойдёт, — убеждает монарх, — а кроме того, в Берлине будут не в очень большом восторге.

Елизавета настаивает на своей поездке, но всё же замечание императора заставило её задуматься, и она составляет завещание. Убеждённая, что такую женщину, как она, которая никогда в жизни не причинила никому вреда, никто не тронет, она без страха отправляется в Сассто ле Мокондюи в Нормандии. Предварительно туда выехал гофсекретарь и дорожный казначей Карл Лингер. У одного богатого судовладельца он снял довольно скромный замок, который стоит в прекрасном парке с огромными деревьями и роскошными гортензиями. Елизавета приехала вместе с дочерью Валерией, захватив с собой несколько самых любимых лошадей. Каждое утро она купается в море. Причём от купальной кабины до воды она идёт по длинному, доходящему до самого моря проходу из парусины для защиты от взглядов любопытных. После полудня в окрестные замки и имения — они после революции перешли, как и Сассто, в большинстве своём в руки выскочек, постепенно вытесняющих представителей прежних славных фамилий — приезжает масса людей. «Теперь, — пишет в своём дневнике графиня Фестетич, — здесь бесчинствуют демократы, республиканцы и выскочки. Весь сброд, который перенимает все пороки прежнего дворянства, но не наследует их добродетели». Вскоре Елизавета замечает, что не может и шагу сделать спокойно. У императрицы не раз возникают неприятности во время прогулок верхом: она не слишком внимательна и поэтому подчас скачет по возделанным полям. Это даёт повод к недоразумениям, которые, будучи раздуты республиканской газетой «Л’Юниверс» от 17 августа, становятся почти скандалом государственного масштаба. Императрица и австрийское посольство в Париже даже велят опровергнуть слухи о якобы имевшем место оскорблении со стороны крестьян, но во всём этом есть доля правды. Елизавета неоднократно жалуется своему супругу. «Люди здесь, — пишет она, — так грубы и неучтивы, что вчера, например, мне пришлось уезжать поездом в Фекан, спасаясь от их преследования, а затем снова возвращаться сюда водным путём. И при езде верхом я нередко имела неприятности, дети кучера на улицах и в деревнях стараются напугать лошадей; если скачешь по полям, где, разумеется, не опасаешься причинить вреда, все крестьяне ведут себя ужасно грубо. Собственно говоря, я не испытываю особого желания ехать в Париж, но Нопча опасается, что это могло бы произвести плохое впечатление. Что ты об этом думаешь?»

Императрица распорядилась вызвать из Англии учителя верховой езды мистера Алёна, к которому графиня Фестетич питает непонятную неприязнь. Он велел соорудить в заброшенном парке поблизости от замка препятствия для упражнения в прыжках верхом. Императрица исправно упражнялась в таких прыжках, пока однажды её не постигла судьба каждого, кто теряет чувство меры при верховой езде. Елизавета получила новую лошадь и 11 сентября 1875 года захотела её испробовать. Возле небольшой изгороди лошадь неожиданно делает слишком большой прыжок, оступается и падает на колени, а наездница вылетает из седла. Берейтор Байзанд, ожидавший императрицу, увидев лошадь без всадницы, бросился к препятствиям и обнаружил Елизавету, неподвижно лежащую на траве.

Елизавету уже подняли и усадили в садовое кресло, когда прибегает доктор Видерхофер. Он хлопочет возле неё, брызгает на её лицо водой, пытается заговорить с императрицей. Наконец она открывает глаза и, похоже, узнает графиню. С её губ едва слышно срываются слова:

— Что случилось?

— Ваше величество упали с лошади...

— Но я не ездила верхом. А сколько сейчас времени?

— Половина одиннадцатого, Ваше величество.

— Так рано? Но в такое время я никогда не езжу верхом.

Затем императрица замечает, что на ней костюм для верховой езды и удивляется. Она не может пошевельнуться и начинает верить, что с ней произошло несчастье. Она спрашивает:

— А где Валерия и император? Где мы вообще находимся?

— В Нормандии, Ваше величество!

— А что мы делаем во Франции? Если это правда, что я упала с лошади, то я не умею ездить. Неужели я больше не оправлюсь? Пожалуйста, не нужно пугать императора...

Вскоре появляются симптомы лёгкого сотрясения мозга. Безумные головные боли, компрессы со льдом, тошнота и бессонница. Является Видерхофер и без обиняков заявляет:

— Если в течение суток не станет лучше, придётся обрить волосы.

Графиня Фестетич, которая слышит это, приходит в ужас: для неё такое сообщение подобно приговору, будто волосы императрицы — живое существо, которое собираются лишить жизни.

Францу Иосифу послали телеграмму. Он страшно взволнован и собирается приехать, хотя всего два дня назад ответил отказом на приглашение императрицы навестить её, ссылаясь на политическую невозможность такого визита. Когда приходящие к нему известия становятся более обнадёживающими, Андраши убеждает императора, который не может найти себе места от беспокойства, не ехать во избежание возможных осложнений. Франц Иосиф остаётся и только шлёт трогательные письма своей супруге, чьё самочувствие быстро улучшается. «Слава всемогущему Богу, что дело обернулось именно так. Трудно представить, чем это могло бы окончиться. Что мне делать на этом свете без тебя, моего ангела-хранителя?!» Получив это письмо, Елизавета побледнела, и на глазах у неё навернулись слёзы. Небольшое сотрясение мозга быстро проходит, но пребывание в Сассето не радует её. Императору она отвечает: «Мне жаль, что я так напугала тебя, но ведь мы оба, собственно говоря, должны быть готовы к подобным случаям». Елизавета ставит супруга в известность, что верхом она появится на людях как можно скорее, потому что ей важно показать, что подобная мелочь не может помешать императрице заниматься своим любимым делом. Франц Иосиф направляет флигель-адъютанта, который не должен спускать глаз с Елизаветы, и просит её по дороге домой заехать в Париж, ибо теперь о ней заговорил весь мир, и Андраши находит, что в противном случае президенту Франции будет нанесено оскорбление.

Двадцать шестого сентября 1875 года Елизавета, полностью оправившаяся после падения, свежая и в прекрасном настроении, прибывает в Париж. Как всегда в незнакомом городе, Елизавета с утра до вечера в бешеном темпе осматривает все достопримечательности. Несколько поверхностно, пожалуй, но в этом проявляется вся её натура. Она испытывает отвращение ко всему, что ассоциируется с прахом, пылью, физическим старением, тьмой. Она любит свет, солнце, молодость, красоту и искусство, а также силу — одним словом, всё, что является прямой противоположностью старости. Поэтому она и сама страшится старения и пытается оттянуть его, по крайней мере, его внешние признаки, ухаживая за собственным телом и закаляя его при помощи спортивных упражнений. Экскурсоводы действуют ей на нервы, и она отправляется вдвоём с Марией Фестетич поклониться праху Наполеона, чей гений заставляет её содрогнуться. Обе дамы долго стоят перед великолепным саркофагом Люсьена Бонапарта, воображая, что это саркофаг императора. Какой-то посетитель, услышавший их разговор, указывает им на их ошибку и подводит к простому порфировому саркофагу Наполеона, на крышке которого лежит свежий букет цветов. Елизавета благоговейно преклоняет перед ним колени и замечает:

— Когда люди намерены сказать нечто язвительное, они заявляют, что Наполеон был велик, но так бесцеремонен; я при этом всегда думаю, как много бесцеремонных людей, лишённых такого величия. К примеру, я сама...

29 сентября она побывала в часовне, построенной на том самом месте, где во время дорожного несчастного случая погиб сын Луи Филиппа, наследный принц Фердинанд Филипп Орлеанский, всего тридцати двух лет от роду.

— Вот и видно, — замечает Елизавета, — что происходит именно то, что суждено Богом. Принц спокойно отправился в карете прогуляться... Кто бы мог подумать, что живым ему уже не суждено переступить порог собственного дома... Вы хотите, чтобы я больше не садилась в седло. Послушаюсь я вас или нет, но умру я так, как мне предназначено.

Возвратившись в Геделе, Елизавета вместе с братом, герцогом Людвигом, и его дочерью вновь начинает вести размеренную, спокойную сельскую жизнь, нарушаемую лишь частой верховой ездой.

Франц Иосиф так счастлив, что Елизавета опять там и, как он выразился, «цела», что не помнит себя от радости. Тем не менее он не устаёт напоминать Елизавете, чтобы она была осторожна. Он прекрасно видит её недостаток — она не знает меры. Отсюда возникает и душевное недовольство, от которого она часто страдает. Теперь с императрицей ещё и кронпринц Рудольф, чьи воспитатели не могут нахвалиться им, в то время как остальные знатные вельможи находят, что при своих «экзальтированных» взглядах он ещё не усвоил уроки излишне либеральных профессоров.

В ноябре 1875 графа Грюнне, некогда всемогущего генерал-адъютанта императора, отрешают и от его должности обер-шталмейстера, а на его место назначают принца Эммериха Турн унд Таксис. Вместе с Грюнне исчезает один из последних столпов той эпохи, когда при дворе насчитывалось так много тех, кто далеко продвинулся, исповедуя идеи эрцгерцогини Софии.

В конце января приходит известие, что самый выдающийся государственный деятель Венгрии Деак находится при смерти. Несмотря на желание Елизаветы, её не допускают к умирающему, и 31 января ей остаётся только проститься с покойным. Она появляется словно живое воплощение траура. Из-за царящего в стране траура Масленица проходит более спокойно, а следовательно, и не столь утомительно.

В марте императрицей вновь овладевает страсть к путешествиям. Она так сильно желала принять участие в верховых охотах, устраиваемых в Англии.

В Лондоне Елизавета собирается нанести визит королеве Виктории. Но ей заявляют, что королева не может принять её, поскольку очень занята. Виктория намерена взять небольшой реванш за полученный ею ранее повторный отказ императрицы от приглашения на обед. А Елизавета об этом отказе уже давно забыла. Теперь возмущена она. «А если бы я была столь невежлива!» — пишет она Францу Иосифу. «Однако теперь все, кому я вечерами наносила визиты, устыдились, я была любезна и побывала повсюду».

Императрица продолжает поездку в Истон, где уже на следующий день после её прибытия устраивается первая охота с участием знаменитых собачьих свор Бичестера и герцога Графтона. Часами императрица не покидает седла, и её приближённые смертельно боятся за её жизнь. Англичане ожидают охотничьей езды императрицы с некоторой тревогой. Чтобы участвовать в охоте, нужно уметь очень хорошо скакать галопом и прыгать, так что в мастерство красавицы императрицы им не очень-то верилось. Но вскоре они изменят своё мнение. Капитан Мидлток, один из лучших наездников Англии, замечает, что эта императрица ловка и умела и, кроме того, верхом на лошади представляет собой неподражаемо очаровательное зрелище.

20 марта Виктория ожидает Елизавету в Виндзоре. Императрица получила урок, теперь королева её примет. Она испытывает некоторое смущение перед Елизаветой. Обеим дамам нечего особенно сказать друг другу. Визит предельно короток, и уже 13 марта императрица отправляется охотиться в Лейтон Ваццард в Бердфордшире к Фердинанду Ротшильду. В охоте принимают участие не менее сотни всадников. Самым привлекательным моментом является присутствие императрицы: не только для участников, но и для любопытных, которые толпами устремляются к месту проведения охоты. Елизавета пребывает в прекрасном настроении и не знает усталости. «Прочие люди, — замечает графиня Фестетич, — садятся в седло четыре раза в неделю. Мы же скачем ежедневно». И это сущая правда. «Ещё не было случая, чтобы я устала, — пишет Елизавета императору. — Все твои лошади никуда не годятся, им не хватает резвости и выносливости, здесь требуется совершенно другой материал. Меня постоянно спрашивают, не приедешь ли ты хотя бы один раз. Ведь каждый человек имеет право устроить себе выходной». Елизавета посещает и все стипль-чезы, которые устраивают в окрестностях, и ей страстно хочется принять в них участие. Она жертвует в качестве приза великолепный серебряный кубок, который, к её радости, достаётся капитану Мидлтону. Этот офицер, которому исполнилось уже тридцать лет, выиграл свой первый стипль-чез ещё одиннадцать лет назад и положил начало целому ряду блестящих побед в скачках с препятствиями. Елизавета любуется его сноровкой и критически наблюдает, как скачет её свита. Она чувствует себя здесь особенно хорошо. От мартовского солнца и ветра императрица покрылась загаром, а на её лице проступили веснушки, но она ощущает себя бодрой и здоровой и с удовольствием общается с людьми без всякого того жеманства, какое обычно её окружает, показывая людей в невыразимо скучном свете. Здесь все, в том числе и её соотечественники, выглядят независимыми, весёлыми, содержательными. Однако нужно возвращаться домой, и 5 апреля Елизавета снова в Вене.

Франц Иосиф, довольный, что жена вновь здорова и опять рядом с ним, не моргнув глазом, приказывает оплатить счёт на сумму в сто шесть тысяч пятьсот шестнадцать гульденов девяносто три крейцера, в которую обошлась эта поездка. Ему рассказывают о триумфе Елизаветы, и обер-гофмейстеру барону Нопче остаётся только подтвердить своему монарху, что ни в Англии, ни в какой-либо ещё стране не найдётся ни одной дамы, столь преуспевшей в верховой езде, как Её величество. Да и среди мужчин подобных наездников можно пересчитать по пальцам.

В Вене Елизавете снова приходится «тянуть лямку». Опять устраиваются балы, празднества, праздник тела Христова и так далее. На начало мая намечены визиты королевы Бельгии и королевской четы из Греции. Елизавете, по её собственным словам, это «ужасно неприятно». В письме матери она признается, что находит в такое прекрасное время года «подобные придворные хлопоты особенно невыносимыми».

Между тем между Сербией и Турцией вспыхивает война, и Андраши, столкнувшись с множеством забот, которые обрушились на министра иностранных дел, осознает, в какую западню заманила его Её величество. К сожалению, проводимая им восточная политика направлена против России, что сыграет в будущем роковую роль. Сама же Елизавета не оказывает абсолютно никакого влияния на ход событий. Напротив. Она публично заявляет, что не собирается впредь иметь какое-либо отношение ни к внутренней, ни к внешней политике империи.

Именно тогда в связи с одним неприятным делом, связанным с лошадьми, — делом, которое очень рассердило Елизавету, ей предоставляется удобный случай повторить эти слова императору. Князь Таксис намеревался для участия в скачках на некоторое время уступить частным лицам придворных лошадей Кладрубского конного завода, против чего самым решительным образом запротестовала императрица. Князь заявил, что это необходимо, чтобы способствовать разведению отечественных чистокровных лошадей, Елизавета тут же ответила, что император никогда не согласится с подобным предложением. То, что это делается прямо против её воли, её возмущает, и она тут же пишет мужу: «Если ты уступишь ему в этом деле, я серьёзно рассержусь на тебя, потому что с подобным игнорированием моей персоны мне ещё никогда не приходилось сталкиваться... В политику я больше не вмешиваюсь, но в таких делах, подробности которых никогда не дойдут до твоего слуха, я хочу иметь возможность сказать своё слово».

Франц Иосиф совершенно во всём соглашается с женой, тем более что при его внешнеполитических заботах эта история с лошадьми ему в высшей степени безразлична. Учитывая ситуацию с сербско-турецкой войной и восстанием в Болгарии, он как раз собирается встретиться в Райхштадте, в Богемии, с царём и выработать дальнейшую политику обеих империй в восточном вопросе.

— Будет ли какой-нибудь толк от этой поездки в Райхштадт? — сомневается Елизавета. — Боюсь, разразится большой скандал, который постоянно предсказывает Нене... Я велю сказать Андраши, чтобы он убедил тебя отправиться в Фельдафинг. После того как твой высокий ум так перенапрягся из-за дел в империи, тебе необходимо дать ему отдохнуть в кругу нашей семьи в Посси.

Однако Франц Иосиф не в силах освободиться от дел. Жене приходится ехать на родину одной. Лето проходит в Баварии и в Ишле, а в первые сентябрьские дни императрица вновь решает ненадолго съездить на Корфу, который так восхитил её четырнадцать лет назад. 13 сентября после непродолжительной остановки на Корфу она снова в своём замке Мирамар под Триестом, откуда направляется прямо в Геделе к началу сезона верховой охоты. Там вновь собралось большое общество. Здесь и герцог Людвиг с женой и дочерью. Хотя Елизавета и любит брата, она замечает по этому поводу:

— Хорошо, что его жена именно Генриетта — любая другая давно бы бросила его, а с ней он счастлив.

Елизавета занимается теперь восемнадцатилетней дочерью брата Марией, намеренно приближает к себе молодую «морганатическую племянницу» и собирается сделать эту родственницу целиком преданной ей подругой. Мария, носящая титул баронессы фон Валлерзее, знакомится с императорской семьёй, в том числе и с восемнадцатилетним кронпринцем, который духовно и физически намного опережает свой возраст. Графиня Фестетич относится к девушке с недоверием. Что-то в ней — она не может понять, что именно — вызывает у неё антипатию. «У меня такое ощущение, — пишет графиня, — что она — как бы выразиться поделикатнее — не искренняя, что она талантливо играет свою роль».

Поохотиться в Гедель приехал и «пилот» императрицы в Англии, капитан Мидлтон. Человек он скорее некрасивый и производит впечатление только потому, что выглядит в седле поистине элегантно. Франц Иосиф находит Мидлтона весьма симпатичным, а все кругом потешаются над его дурным знанием немецкого языка, поскольку он безбожно путает слова. Между тем охота не прекращалась ни на день. При этом, естественно, плелись тысячи интриг. «Каждый стремится быть руководителем охоты, — пишет Елизавета мужу, — как в министерстве каждый стремится быть министром». В Геделе Елизавета прямо-таки не выходит из школы верховой езды. Страсть к лошадям, к этим благородным животным достигает своего апогея. Императрица посещает конные заводы в Кисбере и Кладрубе. Когда в феврале 1877 года Елизавете снова приходится вернуться в Вену, где, как она выражается в письме к матери, «её ожидают одни мучения», она утешает себя тем, что станет брать уроки наивысшего мастерства во всемирно известной, не имеющей себе равных испанской придворной школе верховой езды.

Такое безудержное увлечение охотой и верховой ездой является внешним проявлением той самой нервозности, которая в последние годы всё сильнее изнуряла Елизавету. Ещё один симптом этой нервозности императрицы — переходящий все грани страх за здоровье маленькой Валерии. Люди из окружения Елизаветы находят, что такая слепая материнская любовь внушает опасение. Стоит только Валерии подхватить небольшой кашель, как все планы императрицы оказываются тут же перечёркнутыми.

Отношения с Францем Иосифом при этом у неё отличные. Император трогательно любит жену. Он не устаёт повторять ей: «Ты — мой ангел-хранитель». Елизавета прекрасно владеет искусством поддерживать его интерес к себе. Разумеется, особенности её характера не всегда по душе императору, но скучать с ней ему никогда не приходилось. Она умеет без какой бы то ни было позы пробуждать его желание — это свойство её натуры, и Франц Иосиф по-прежнему очарован ею, словно юный любовник. Он с улыбкой терпит все странности Елизаветы. Время от времени, когда ему становится совсем уж невмоготу от её причуд, он просто не принимает в них участия. Так, например, он ни за что не хочет взглянуть на сросшихся негритянских девочек, которых заказала для себя Елизавета. Не понимает он и самого последнего увлечения императрицы. Это маленький безобразный мавр по имени Рустимо — подарок вице-короля Египта. Валерия, которой он должен стать товарищем в играх, тоже побаивается этого «чёрного дьявола» и привыкает к нему очень медленно. Придворный штат в ужасе от него. Учителя, воспитатели, гофдамы и прочие не желают ездить с ним в одной карете и вообще иметь с ним дело.

Елизавета не забывает хлопотать теперь о будущем Марии Валлерзее. Она обещала брату позаботиться о счастье девушки, и вот некий граф Георг Лариш проявил к ней интерес. Марии Фестетич предстоит отправиться вместе с девушкой в замок Зольца. 8 сентября Мария Валлерзее обручается с графом. Правда, графиня Фестетич сомневается, что невеста питает достаточное расположение к жениху, но императрица считает, что если эта свадьба по душе другим, то и у неё нет возражений. После этого эпизода в Геделе продолжается жизнь, заполненная охотой и верховой ездой. Кронпринц тоже не знает устали, охотится на лошади и пешком, на рассвете идёт на орла, однако предпочитает псовую охоту. Императрица мечтает, чтобы снова отправиться на охотничий сезон в Англию. Поездка намечена на конец года; вместе с Елизаветой в Англию должен поехать и кронпринц, чтобы приобрести там внешний лоск. Но она не хочет, чтобы в Англии сын участвовал вместе с ней в верховой езде, понимая, чем это ему грозит: верхом он ездит далеко не так хорошо, как мать, и Елизавета опасается несчастного случая. Сын даёт слово, и вскоре после рождественских праздников они отправляются через Мюнхен в Лондон.

Её опасения отнюдь не беспочвенны. Письма Елизаветы императору свидетельствуют об этом достаточно убедительно. Ещё в январе, уже во время первых охот падают самые опытные всадники: какой-то охотник лежит во рву, граф Франц Клам падает, ломает себе челюсть и получает рану возле уха. Нередко залитые водой канавы позади труднопреодолимых живых изгородей «заполнены» — как выражается в письмах Елизавета — упавшими дамами и господами. Однако ей всё нипочём. Спасаясь от смерти, лисица по сорок-пятьдесят минут бежит по лугам, преодолевает пологие холмы и «заманчивые» загороди без рвов, и всё это она делает очень быстро. Но Елизавета в своей стихии. «Я думала о тебе с той точки зрения, — пишет она Францу Иосифу, — что мы могли бы упорядочить своё участие в охоте — один день ты, а другой — я. Я всегда говорю лорду Спенсеру, какое удовольствие ты бы получил. Я очень люблю его, он такой приятный и естественный. Думаю, если он когда-нибудь посетит нас, тебе он тоже понравится».

Пока Елизавета находилась в Коттесбруке, 7 февраля 1878 года в Риме умирает папа Пий IX. Как раз в это время императрица испытывает лёгкое недомогание и велит сделать перерыв в ежедневных охотах на целую неделю. «Поскольку я сейчас несколько дней не охочусь, — пишет она Францу Иосифу, — люди будут говорить, что это из-за папы. Это весьма кстати».

23 февраля Елизавета приезжает домой. На вокзале её встречает очень довольный император. Вскоре, однако, всё августейшее семейство погружает в траур кончина свёкра Елизаветы, эрцгерцога Франца Карла.

Русско-турецкая война 1878 года к тому времени подошла к концу, лишь с трудом удалось помешать победоносной России занять Константинополь. При венском дворе возникли серьёзные разногласия. Эрцгерцог Альбрехт, обладающий самым здравым политическим чутьём, выступает в защиту царя, но верх берёт Андраши. Дело идёт к Берлинскому конгрессу[52], который лишает Россию плодов её победы и тем самым ещё больше усугубляет вражду между Австро-Венгрией и Российской империей. Андраши, правда, скрывает этот промах от монарха, разглагольствуя о «расширении территории государства». Происходит оккупация Боснии и Герцеговины — результат, который можно назвать палкой о двух концах. Услышав о ней, Елизавета ограничивается тем, что предостерегает Франца Иосифа:

— Не посылай в Боснию слишком много друзей русских: хорватов, богемцев и т.д.

Императрица не слишком верит в надёжность славянских народов, которые входят в состав монархии и с которыми её муж сближается вопреки позиции Андраши.

9 сентября отмечается золотая свадьба родителей Елизаветы. На это торжество герцогу придётся, как язвительно замечают мюнхенцы, волей-неволей приехать к своей жене, которую за последние десять лет он видел довольно редко. Дети, внуки и правнуки наперебой поздравляют юбиляров и все были бы счастливы, если бы не дурные вести о брате короля, которого теперь признают страдающим неизлечимой душевной болезнью, и сам Людвиг II ещё больше избегает людей и пребывает в глубокой меланхолии, так что вся Бавария всерьёз опасается, что его может постичь такая же судьба, как и его брата Отто.

Вернувшись в Шёнбрунн, Елизавета принимается посещать раненых, пострадавших во время боснийского похода, а в середине сентября возвращается в свой любимый Гедель. Там уже находится кронпринц, чета Спенсер, Бай Мидлтон и Генрих Лариш с женой. Все они собрались на осеннюю охоту. Только Франц Иосиф бывает свободным так редко, хотя Елизавета не перестаёт напоминать ему, чтобы он наконец приехал. «Ты всех отправляешь в отпуск, — пишет она ему, — только о себе самом не думаешь. А это неразумно».

Флигель-адъютант императора, барон фон Гемминген, много времени проводит с императрицей. И он, прибыв ко двору, был совершенно обескуражен непрекращающимися сплетнями вокруг императорской четы. Однако ему пришлось привыкнуть к этому: похоже, такое явление вообще невозможно пресечь не только при дворе, но и вообще в жизни.

Время от времени Елизавета просит своего секретаря зачитывать ей отдельные необычные послания, которые попадаются в той огромной почте, состоящей преимущественно из просительных писем, которая приходит на её имя. Вот, например, письмо некоего Фердинанда Ауфрихтига, который просит императрицу носить фальшивые драгоценности, чтобы это вошло в моду и в то же время обеспечило заказами промышленность и пощадило кошельки мужей. Этот человек не так уж неправ. Нельзя, однако, не отнестись скептически к тому, что некий месье де Мюлло де Вильнан из Франции утверждает, будто бы открыл средство против рака и обещает сообщить его императрице, если она вышлет ему аванс в размере пятисот тысяч франков. Прочитав распоряжение, которое сделал в своём завещании недавно умерший граф Манна, Елизавете не остаётся ничего другого, как улыбнуться. Дело в том, что граф пожелал, чтобы ей каждый год вплоть до конца её жизни присылали знаменитый миланский «панетонё» — кекс, напоминающий австрийскую бабу, только намного больше по размеру и суше.

11 декабря императрице приходится немало поволноваться: кронпринц Рудольф выстрелил себе из ружья в левую руку. «Потому что она не познакомила его ни с одним иным развлечением, кроме глупой пальбы, — возмущённо записывает в своём дневнике Мария Фестетич. — Все твари земные платятся жизнью. Такими людьми овладевает своего рода жажда убийства, а это я считаю ненужным. Ещё ребёнком — а как он был очарователен — принц стрелял из своего окна по снегирям, а эрцгерцогиня Валерия, у которой доброе сердечко, плакала горючими слезами». Впрочем, несчастный случай остался без последствий — рана быстро заживает. А вся история показывает, что Елизавета больше не имеет влияния на собственного сына. Всё больше проявляются его характер, его страсть и необузданность натуры, не привыкшей уважать ровным счётом никого на свете.

В январе 1870 г. Елизавета снова мечтает о верховой охоте по ту сторону пролива, которая доставляла ей в последние годы столько радости. Англия её уже не устраивает. Елизавета слышала, что тамошняя охота — не более чем жалкая пародия на охоту в Ирландии. Только там якобы истинный рай для спортивной охоты, только если травишь лисицу или оленя там, отдаёшь себе отчёт, что значит мчаться галопом вслед за собаками, перепрыгивая через различные препятствия. Местность очаровательная, обширные пространства покрыты светло-зелёной травой, земля в большинстве своём ещё не возделана. Картина, совершенно обратная Англии. Население живёт за счёт скотоводства, и поэтому пастбища обнесены загородями, через которые так прекрасно прыгать верхом на лошади. Охота здесь намного опаснее, нежели в Англии.

В охотах нередко принимает участие более сотни всадников, но не в красных фраках, как в Англии. Здесь это не принято. Многие падения объясняются тем, что люди садятся на мало обученных лошадей. У императрицы же отборные лошади. Даже самые сложные преграды она преодолевает играючи. Не раз падает даже сам Мидлтон. Как-то в одном парке вспугнули лисицу. «Я скакала на Истоне, — рассказывает Елизавета Францу Иосифу, — бедняга Мидлтон был очень неловок, совсем не в форме. Скорость была очень велика, препятствия большие, так что вскоре капитан оказался на земле. Затем он упал во второй раз, лошадь его ещё прыгнула, но была так измучена, что приземлилась на голову; какое-то время мне пришлось удерживать Истона, чтобы он не прыгнул на упавших, и этот манёвр мне удался. На этом же самом месте упал и Руди Лихтенштейн...»

Однажды падает и Елизавета. Это случилось уже в конце марта, во время одной из последних охот. Её славная сивая кобыла провалилась в заросший мох. Елизавета с быстротой молнии спрыгивает с неё, кобыла быстро поднимается на ноги, никто не приходит на помощь императрице, которая в одно мгновение вновь оказывается в седле и мчится следом за остальными всадниками. У одного из охотников, которые ехали вместе с императрицей, от пережитого волнения внезапно случился эпилептический припадок. Это было печальное зрелище!

Радость, которую испытывает императрица от верховой езды и охоты, разом померкла, когда с родины пришла горестная весть. Из-за катастрофического половодья Чегедин оказался затопленным и наполовину уничтоженным. Елизавета потрясена. «Получив печальные вести из Чегедина, — незамедлительно пишет она Францу Иосифу, — я решила уехать отсюда... Лишь из последних телеграмм и подробностей, опубликованных в газетах, мы узнали истинные размеры этого несчастья. Поэтому я считаю, что мне лучше всего уехать, да и тебе это больше по душе. Это самая большая жертва, какую я могу принести, однако в подобном случае она необходима...» Елизавета готовится к отъезду, но опасается, как бы Франц Иосиф не потребовал от неё сделать в Лондоне ещё кое-какие визиты, которые всегда тяготят её. Она, так мало задумывающаяся обычно над расходами на своё содержание — например, пребывание в Ирландии поглотило не менее 158 337 гульденов 48 крейцеров — неожиданно становится экономной. «Ко времени моего возвращения домой королева ещё не вернётся из Италии. Принц Уэльский просил передать мне его предложение увидеться со мной где-нибудь по пути моего следования. Может быть, и ты захочешь, чтобы я остановилась в Лондоне? Я охотно избежала бы этого, чтобы сэкономить на проживании в гостинице. Таким образом, вся моя поездка туда и обратно обошлась бы без проживания в отеле».

Франц Иосиф не настаивает больше ни на каких визитах. Он счастлив и доволен, что императрица поняла это, что она возвращается домой без каких бы то ни было намёков с его стороны. Супруги радостно встречаются на вокзале, после чего мать восторженно обнимает свою маленькую Валерию. Трудно поверить, что император и императрица женаты уже двадцать пять лет, так молодо и свежо они оба выглядят. Теперь в связи с серебряной свадьбой императорской четы Вена готовится продемонстрировать Францу Иосифу и Елизавете свою любовь. Елизавета слишком стиснута жёсткими требованиями придворного штата и лиц, имеющих доступ ко двору, поэтому считает себя непопулярной, не понимая, что за пределами этого узкого круга в государстве существуют многие миллионы высокообразованных и умных, простых и работящих, честных и ни в чём не уступающих по крайней мере по своим душевным качествам людей, которые нередко испытывают к императорской чете больше любви, проявляют больше лояльности, чем многие из тех, кто изо дня в день непосредственно пользуется её милостью и расположением. В дни торжеств представляется удобный случай убедиться в чувствах и других слоёв народа. Франц Иосиф сопровождает очаровательную, одетую во всё серое жену, которая в свои сорок два года производит впечатление юной новобрачной, в церковь. Глубоко взволнованная императорская чета стоит перед алтарём, вспоминая прошедшие годы, полные любви и страданий, полные страха и забот, — годы, в которые счастливых дней было всё же гораздо больше, чем печальных.

К сожалению, в эти дни идёт дождь, и торжественное шествие приходится отложить, что, впрочем, нисколько не охлаждает энтузиазма сотен тысяч людей, съехавшихся в Вену со всех концов империи. Лишь знаменитый Макарт[53] демонстрирует свои блестящие полотна несколько позже. Единодушное преклонение населения столицы пред Францем Иосифом и Елизаветой становится выражением истинных чувств подавляющего большинства подданных к своим повелителям. На этом фоне буквально теряются голоса немногочисленных злопыхателей, которые даже в эти дни стараются досадить императрице.

По завершении торжеств в Вене император с императрицей отправляются в Венгрию, где их встречают с таким бурным восторгом, что даже скептически настроенная ландграфиня Фюрстенберг буквально поражена этим неописуемым воодушевлением венгров. После этих празднеств жизнь императорской четы опять возвращается в привычную колею. Императрица опять с утра до вечера ездит верхом, а если она не в седле, то размышляет о людях, которые её окружают.

Невозможно охарактеризовать императрицу точнее, чем графиня Мария Фестетич 14 сентября 1879 года — в то время, когда будущее было ей, естественно, совершенно неизвестно, — она написала в своём дневнике: «Императрица мила и добра, но ей всё причиняет страдание, а то, что для других — источник чистой радости, превращается у неё в источник неприятностей. Она представляется мне ребёнком из мира фей. Множество добрых фей кладёт ему в колыбельку чудесные дары... Но вот является злая фея и говорит: «Я вижу, тебя ничем не обделили. Но я собираюсь обратить эти качества против тебя самой, и они не принесут тебе никакой радости. Я не дам тебе ничего. Зато лишу тебя несомненного блага, на которое мало обращают внимание, но ах! как оно необходимо, чтобы поддерживать душевное равновесие, чтобы обрести счастье в гармонии сердца и достичь умиротворения. Я лишаю тебя того, что человек неосознанно носит в себе, я отбираю у тебя чувство меры в твоих делах, мыслях и ощущениях. Всё будет тебе не в радость, всё обратится против тебя, даже твоя красота принесёт тебе одни страдания. Твой разум будет до такой степени вникать в суть вещей, пока не приведёт тебя на ложный путь, пока ты не начнёшь презирать человеческий род, ты утратишь веру в добро и любовь. В твоей душе будет копиться отвращение и горечь, пока ты не обретёшь покой...» Боюсь, я окажусь права и всё же я бы пожертвовала собственной жизнью ради её счастья».

Осенью следует отставка графа Андраши с поста министра иностранных дел. Несмотря на всё, что на данную тему было написано, подлинная причина отставки осталась неясной и до сих пор покрыта тайной. Сам он сказал про себя, что не хотел бы принадлежать к разряду тех министров, которые всячески цепляются за своё место, а также к разряду тех, которых прогоняют, когда они надоели. Он хочет быть одним из тех министров, которые уходят добровольно, добившись своих целей. Если судить поверхностно, он раздвинул границы империи, но, по сути дела, углубил разлад с Россией, от которого в конечном счёте погибли все три великие империи континента и правящие в них династии. Однако пока ещё никто так далеко не заглядывает. Можно было предположить, что Елизавету серьёзно расстроит падение министра, но она уже настолько далека от любых мыслей о политике, что мирится с его смещением с высокого поста.

— Ведь он всё же остаётся с нами, — считает она и тем самым отделяет личность Андраши, к которому питает симпатию, от какой бы то ни было политики.

Кронпринц не одобряет такое поведение матери; отец для него слишком консервативен. «Был период, — напишет он позже Латуру[54], — когда императрицу волновала политика — к счастью или нет, этого я не буду касаться, — и она, руководствуясь взглядами, которые были диаметрально противоположными взглядам императора, говорила с ним о серьёзных вещах. Эти времена миновали. Теперь она больше интересуется спортом, так что отныне и этот путь доведения до императора иных мнений, в общем и целом скорее либерального толка, оказался перекрытым...»

Осень в Геделе опять проходит под знаком увлечения верховой ездой. Елизавета целиком отдаётся этому искусству. Утро она проводит на охоте, а после полудня отправляется в свою небольшую школу верховой езды, что рядом с замком, пересаживается с лошади на лошадь и анализирует свои ошибки, стремясь ещё больше преуспеть в искусстве езды верхом. Библиотека императрицы пополняется в это время массой книг о лошадях и верховой езде, календарями скачек и тому подобной литературой. Тут же находятся самые последние сочинения о гимнастике, о том, как лучше всего крепить своё здоровье и своё тело при помощи физических упражнений. Император тоже с удовольствием участвует в охоте верхом, кронпринц не столь охотно. Тот вообще упивается радостями жизни. «Прожить бы мне до ста лет! — делится он со своей сестрой Валерией. — Ужасно думать, что в конце концов тебя ожидает неумолимая смерть!» Но он быстро прогоняет от себя такие мысли. Все его любят. Как выражается Мария Фестетич, он «слишком мил», но тоже не знает меры. Время от времени он делает графине маленькие признания, и тут обнаруживается кое-что такое, от чего она приходит в ужас. Во-первых, молодого человека осаждает старая баронесса Вечера. «Как к такому молодому человеку подкрадывается искушение! — записывает в дневнике Мария Фестетич. — Среди прочих я обнаруживаю мадам Вечера... что, пожалуй, не слишком опасно, ибо, видит Бог, очаровательной её не назовёшь, однако она так хитра и использует любого в собственных интересах. Она стремится попасть ко двору, стремится показать себя и своё семейство. У неё подрастают дочери. Пока, правда, ещё очень медленно, но начинать нужно издалека!» Баронесса Вечера пытается наладить отношения с гофдамами императрицы, однако те избегают её, и кронпринцу приходится с этим бороться. Как-то Рудольф неожиданно говорит графине Фестетич:

— Завтра вечером, с вашего разрешения, к вам пожалует баронесса Вечера.

Графиня со смехом отвечает:

— О, нет, Ваше императорское высочество, я этого не разрешаю. Пусть баронесса назначает свидание Вашему императорскому высочеству где-нибудь в другом месте, но только не в моём салоне. Я не нуждаюсь в её обществе. До сих пор я старалась держаться от неё подальше и продолжаю это делать.

Рудольф смеётся в ответ и оставляет эту тему. Баронесса не сдаётся. Императрице вся эта история крайне неприятна. Даже император говорит за столом 3 декабря 1879 года:

— То, что творит с Рудольфом эта женщина, просто невероятно. Она следует за ним буквально по пятам. Сегодня она ему даже что-то подарила.

В феврале 1880 года Елизавета отправляется через Баварию, где ещё вовсю свирепствует зима, в Ирландию, в Саммерхилл, где по приезде её приводит в восторг тёплый весенний день. Уже назавтра она участвует в чрезвычайно трудной охоте на оленей. «Охота, — пишет Елизавета Францу Иосифу, — разворачивается в очень быстром темпе с преодолением многочисленных препятствий всякого рода. У нас с Мидлтоном она заняла час двадцать минут... Байзанд, который скакал, правда, на хорошей лошади, которую он расхваливал на все лады, упал и поранил себе ногу... Он лежит в постели, а к его лодыжке приложен пузырь со льдом... Руди Лихтенштейн тоже свалился, но отделался лёгким испугом, а лорд Лангфорд, наш хозяин, упал прямо лицом и теперь глотает с большим трудом... Сперва лорд рухнул в заполненный водой ров, а затем упал в небольшую канаву, причём его лошадь сломала себе хребет». Получая такие известия, Франц Иосиф имел все основания всерьёз беспокоиться за императрицу, «Седьмого снова охота на оленей, на этот раз довольно далеко отсюда, вблизи Дублина, так что в ней примет участие несчётное количество всадников... Заставив лошадей сделать несколько больших прыжков, мы сразу же выбрались из толчеи... Тут встретился ров, лошадь Мидлтона поспешила прыгнуть и попала в него; сам Мидлтон скоро выбрался, с трудом переводя дыхание, а пока вытаскивали его лошадь, собаки, конечно, были уже далеко впереди. Десятого числа во время охоты повторилась та же история. На этот раз упала и я, но ничего себе не повредила. На том же месте упало ещё много охотников, как рассказал мне позже Том, но я, разумеется, немедленно поскакала дальше, так что ничего этого не видела».

Если во время охот так часто падает такой опытный мастер верховой езды, можно себе представить, насколько они трудны. Но чем рискованнее это занятие, тем большую радость оно доставляет Елизавете. Для неё это отдых, она наслаждается полной свободой, покоем и независимостью, избавленная от всех забот и всякой ответственности, освобождённая от всех обязанностей, которые так противны её натуре, но тем не менее снова и снова вызывают у неё угрызения совести, если она их игнорирует. Но и тут она не знает меры. Елизавета не совсем в ладах с дисциплиной, и это проявляется во всём. Пока что на первом плане стоит у неё увлечение охотой, но это может неожиданно измениться и на смену охоте придёт что-то другое, чем она будет заниматься столь же обстоятельно, но опять не зная меры.

«Самое большое преимущество Ирландии заключается в том, — рассуждает она в письме к матери, — что там не существует королевской власти». Её очень удручает, что на обратном пути ей вновь придётся нанести визит английской королеве в Виндзоре, что на этот раз особенно необходимо, ибо в Англии не слишком одобрительно смотрят на то, что императрица вновь отправилась в Ирландию. Ведь на большой территории острова царит недовольство английским владычеством и нищета из-за плохих урожаев. Арендаторы ничего не платят своим хозяевам, и паролем является гомруль[55]. Если в районе Саммерхилла всё спокойно, в западной части острова происходят беспорядки. В такое время развлекательная поездка императрицы выглядит неуместно, поэтому она возвращается домой раньше обычного.

10 марта Елизавета получает в Лондоне ни свет ни заря телеграмму. Она вскрывает её и бледнеет словно полотно. Графиня Фестетич, прилагая все силы, чтобы скрыть дрожь в голосе, спрашивает о содержании телеграммы: «Кронпринц обручился с принцессой Стефанией Бельгийской».

— Слава богу, — произносит гофдама, — что не случилось никакого несчастья.

Взволнованная императрица только может ответить:

— Слава богу, что всё в порядке.

У неё такое представление, будто всё перевернулось: кронпринц в свои двадцать два года слишком молод, равно как и невеста в свои пятнадцать!

По пути домой императрице необходимо заехать в Брюссель, чтобы познакомиться с невестой своего сына. В Брюсселе на вокзальной платформе стоит кронпринц со своей невестой и всем королевским семейством. Однако глубоко взволнованны из всех присутствующих лишь двое. Это императрица и кронпринц, который буквально виснет на шее у матери и горделиво поглядывает то на мать, то на невесту. Всё идёт согласно намеченной программе, но теплоты Елизавета не чувствует. Озабоченная, она продолжает прерванный путь домой, где её встречает растроганный Франц Иосиф.

— Только бы всё хорошо кончилось, — говорит она.

Но Франц Иосиф рассеивает её сомнения:

— Ты всегда слишком беспокоишься...

Лето опять застаёт Елизавету в Ишле и в родной Баварии. Как-то она наносит неудачный визит Людвигу II в замок Берг на озере Штарнбергерзее и оставляет там вместо визитной карточки веточку цветущего жасмина. Король Людвиг восхищен её вниманием к нему и пишет Елизавете такое тёплое письмо, что она шлёт ему венок из тех же цветов и фотографию маленькой Валерии в придачу, чтобы дать ему возможность представить себе её дочь покамест хотя бы по изображению. Малышка превратилась теперь хотя и не в слишком красивую, но по натуре и задаткам необыкновенно милую, сердечно и тонко чувствующую девочку. Она тоже страдает, причём в очень сильной форме, наследственным семейным недугом — робостью и смущением. Ей не очень-то удаётся завоевать симпатию у своего окружения — в этом мешает её робость. Лишь с Елизаветой она мила и очаровательна, только та знает, какова её дочь в действительности, только рядом с ней да ещё верхом на лошади императрица чувствует себя теперь счастливой, в остальное время её мучает странное беспокойство, частенько неожиданно впадая в угнетённое, подавленное состояние. В день поминовения усопших она признается Марии Фестетич:

— На этом свете бывает так тяжело... Я убеждена, как ни тяжко умирать, вернуться назад никто тем не менее не захочет, если бы даже и мог.

Императрицу не покидает озабоченность о развитии сына. Теперь, став взрослым, он окончательно отдаляется от неё. Он резко критикует и родителей. О матери он отзывается так: «Она женщина бездеятельная, но очень толковая».

С Валерией родителям гораздо проще. Во время скромных праздников они все вместе играют в жмурки, плюмпзак, салки со связанными за спиной руками.

Император и императрица ведут себя в это время так, словно опять сделались детьми. В такие дни в императорском семействе царит радостная, уютная атмосфера. Но стоит лишь Елизавете покинуть семейный круг, как ею опять овладевает недоверие. Она никогда ни над кем не посмеивается, никогда не рассказывает за чужой спиной что-нибудь худое, но слишком быстро готова проявить к человеку, которого не считает благонамеренным, ледяную холодность и даже заклеймить его презрением, хотя это нередко лишь недоразумение.

При дворе теперь много разговоров о предстоящей свадьбе кронпринца. Однако невеста ещё не сформировалась, в Бельгии слишком спешили выдать её замуж, так что уже назначенную свадьбу приходится отложить.

Лорд Лангфорд, находившийся осенью в Геделе по приглашению императорской четы, уговаривает Елизавету в следующем году снова отправиться через Ла-Манш, а Елизавете больше всего хочется в Ирландию. Однако ей дают понять, что по политическим соображениям это недопустимо. В повторном визите католической владычицы могут усмотреть как бы поощрение движения за гомруль и католической Ирландии и некий вызов британскому правлению. Поэтому на сей раз Елизавета решает вновь отправиться в Англию во владения лорда Комбермера в Чешире. 15 февраля 1881 года, когда Елизавета прибывает на Британские острова, страну окутывает густой туман. Она немедленно направляется в конюшню навестить своих лошадей, которых оставляла здесь на зиму. После Ирландии она здесь буквально тоскует по дому, однако отсюда, где местность не так сложна для охоты, она скорее вернётся на родину целой и невредимой. Англия соревнуется в гостеприимстве. Но верховая езда уже не доставляет императрице такой радости, как в прежние годы.

Затем Елизавета отправляется в Париж, где находятся её сёстры: королева Неаполя, графиня Трани и герцогиня Алансонская. В гостиницу императрице наносит визит президент Франции Жюль Греви.

Ещё в Париже Елизавета получает телеграмму, что свадьба Рудольфа назначена на 10 мая. При венском дворе царит всеобщая нервозность. Ожидание и откладывание так мучительно, однако Елизавета всерьёз запретила устраивать свадьбу, пока невеста не сформируется. Но теперь происходит венчание с привычным великолепием. В известном смысле для императрицы это прощание с собственным сыном, ибо теперь, когда он приобрёл жену, он будет рядом с ней ещё реже, чем до сих пор. Оставалось надеяться, что кронпринц станет немного усидчивее и спокойнее. «Он умница, — записывает в своём дневнике 9 июня 1881 года Мария Фестетич, — но молодым и послушным он никогда не был. А теперь? Мне немного страшновато».

Кронпринц Рудольф ещё совершенно неуравновешен, в нём всё кипит. Он склонен сильно преувеличивать либеральные взгляды. Он видит, что все у его ног, что все женщины от горничной до принцессы готовы уступить ему, и в результате теряет уважение ко всему на свете, а если он, уединившись, сидит за письменным столом и читает и занимается науками, то всё больше поражается человеческой глупости, проникается некоторым презрением к людям. У кронпринца отличные задатки, у него светлый ум, но он не знает меры. Елизавете это неведомо, потому что она не видит, как держится Рудольф с другими. Императорская чета вообще мало знает о личной жизни сына. Он всегда был скрытным.

Ни о чём не подозревающая императрица продолжает жить привычной жизнью. Остаток лета по-прежнему проходит в верховой езде и пеших прогулках. Нередко они проходят при затяжных дождях. Елизавету это нисколько не останавливает. В сентябре Франц Иосиф радует императрицу известием, что собирается построить ей и себе «на старость» дом в Тиргартене Лайнуа. В середине сентября двор отправляется в Гедель, где начинается осенний охотничий сезон. Там снова брат императрицы, герцог Людвиг, с баронессой Валлерзее. Иногда в круг общения императрицы попадают посторонние люди. Так, однажды ей представили некоего английского фабриканта, который собирался рассказать ей о каком-то новом изобретении. Он пришёл, когда Елизавета готовилась отправиться на прогулку и собиралась уже сесть в седло.

— Вы умеете ездить верхом? — спросила она пришедшего.

— Да, — как-то робко ответил фабрикант. Ему пришлось быстро переодеться в соответствующий костюм и сопровождать императрицу. Во время скачки англичанин должен был изложить ей своё дело. Бешеным галопом Елизавета проскакала рядом с ним целых сорок минут по лесу. Сомнительно, чтобы она многое поняла из его рассказа. Обливаясь потом, англичанин слез с лошади и признался:

— Это были самые быстрые сорок минут за всю мою жизнь!

Елизавета восторженно пишет об этом Францу Иосифу.

Пребывание в Венгрии пришлось прервать. 11 октября от паралича сердца неожиданно скончался преемник Андраши барон Хаймерле; кроме того, в конце месяца ожидался приезд королевской четы из Италии. 27 октября Елизавета навещает совершенно отчаявшуюся вдову министра, прощаясь, она думает: «Страшно даже представить себе, как эта бедная женщина, боготворившая своего мужа, наспех попрощалась с ним, ничего не подозревая, а спустя час, вернувшись домой, нашла его мёртвым. Мимолётное прощание обернулось вечным».

Елизавета теперь, показываясь на людях, слишком часто скрывает своё лицо за веером, за это на неё обижаются, а слух о её странностях начинает распространяться по всей империи, газеты тут же печатают статейки о «странной женщине». Но в них ни слова не говорится о том, что императрица безбоязненно посещает холерные бараки, и знаменательно, что нашёлся всего один журнал — причём, юмористический журнал «Кукареку», — который дал отпор недоброжелателям...

В конце октября прибывает король Умберто и его супруга королева Маргарита. Хотя королева не блещет красотой, она нравится Елизавете. Итальянцы вновь в восторге от императрицы. Эта симпатия скрашивает Елизавете тяготы напряжённых дней, когда непрерывная череда празднеств, чаепитий, придворных концертов, театральных представлений, а также необходимость менять туалеты не менее пяти раз в день совершенно расшатывают нервы императрицы. Она счастлива, когда получает возможность опять очутиться в своём милом, тихом Геделе, всё большей любовью к которому проникается и Франц Иосиф.

Вечером 8 декабря — император как раз ужинает — Францу Иосифу приносят срочную телеграмму. Он пробегает её глазами, и она буквально падает у него из рук.

— Бургтеатр охвачен пламенем, — говорит он едва слышно. — Таафе телеграфирует, что люди спасены, но кто знает, так ли это на самом деле.

Император тут же поднимается из-за стола и бросается к Елизавете, которая в последнее время привыкла ужинать отдельно, поскольку довольствуется одним стаканом молока перед сном. Весьма скоро выясняется, что поспешная телеграмма Таафе не соответствует действительности — и на самом деле разразилась ужасная катастрофа. Сотни людей в горящем театре ринулись к дверям, которые открывались только внутрь, совершенно их закупорили и погибли в огне, передавив в панике друг друга. Театр превратился в настоящую печь, и несчастная публика, наслаждавшаяся чарующими мелодиями «Сказок Гофмана», большей частью нашла ужасную смерть. Франц Иосиф и Елизавета были совершенно потрясены, про охоту забыли и думать. Было сделано всё, чтобы облегчить участь людей, потерявших родных и близких. Среди погибших в огне находился и сын баронессы Вечера.

Это трагическое событие усилило и без того повышенную в последнее время нервозность Елизаветы, что незамедлительно проявилось в удвоении физической подвижности императрицы. Верховая езда больше не привлекает её так, как прежде, и теперь она ежедневно совершает кроме езды верхом продолжительные пешие прогулки.

Лучше всего Елизавета чувствует себя только в самом тесном кругу. Бал при дворе — для неё подлинная мука, но очаровательный молодёжный бал в честь Валерии — удовольствие. На него приглашены семнадцать маленьких девочек-подростков, сплошь младшее поколение Кински, Ауэршперг, Менсдорф, Траутманнсдорф, Шварценбергер и так далее. Император весело танцует с ними, Елизавета очаровательна в роли матери для всех этих детей.

Масленица ещё не кончилась, а императрица опять отправляется в Англию на очередную, ставшую уже привычной, конную охоту, однако прежней радости она уже не испытывает.

Во время недолгого пребывания императрицы герцог д’Омаль устраивает в своём великолепном замке в Шантийи, когда-то принадлежавшем принцу Конде, грандиозную охоту на оленей. Все охотники облачены в костюмы минувшей эпохи. В качестве руководителя охоты герцог во главе охотничьего общества встречает Елизавету у ворот замка. Среди участников все принцы королевской крови. Раздаются звуки старинных охотничьих фанфар. Затем охотники пускают лошадей галопом и вскоре торжественно вручают Елизавете трофей.

Однако всё происходящее напоминает Елизавете театральный спектакль, не более. Отголосок минувшего. Это словно намёк. Да и к охоте императрица охладела, бешеная скачка не доставляет уже ей былой радости... Всё это когда-то было и больше не повторится. Заниматься в Англии верховой ездой Елизавета отныне не будет.

Глава одиннадцатая

В Вене император встречает Елизавету на вокзале. Глаза его при этом всегда светятся, он бесконечно рад её возвращению. Но тут опять неожиданная помеха — визит высокопоставленного лица. У русской великой княгини слабые лёгкие, и она направляется в Италию. Она рассказывает ужасные вещи о Петербурге, где и после убийства царя[56] анархисты продолжают терроризировать всех, и никто из членов царской семьи и высших чиновников империи не может поручиться за свою безопасность. Стоит великой княгине заговорить о Петербурге, как на глаза у неё наворачиваются слёзы.

— Там я никогда не поправлюсь. Страх за близких убьёт меня. Когда мой муж уходит из дома, я всегда спрашиваю себя, вернётся ли он живым.

Елизавета оказывается у великой княгини как раз во время смены караула. Вдруг русская замечает, что площадь перед дворцом заполнена людьми. Насмерть перепуганная, она спрашивает:

— Что хотят все эти люди?

— Они ждут, когда заиграет музыка и начнётся смена караула, только и всего.

Когда затем император в сопровождении одного адъютанта отправляется в Шёнбрунн, великая княгиня безмерно удивляется отсутствию какого бы то ни было эскорта.

— Как? А где же гвардия?

— Зачем? Люди рады взглянуть на своего императора...

— Счастливая страна! Такой стране остаётся только позавидовать!

Великая княгиня не может прийти в себя от изумления...

После Англии Елизавета охладела к занятию конным спортом и у себя на родине. Вместо этого она начинает очень много ходить пешком, можно даже сказать, совершать пешие походы, причём быстрым шагом. Единственная из дам, которая не уступает ей в этом, — графиня Фестетич, и порой и ландграфиня Фюрстенберг. «Я находилась до смерти», — записывает после одного из таких походов Мария Фестетич в своём дневнике. Но внешне она не хочет показать вида. Собственно говоря, они не идут, а не переставая бегут всю дорогу, а это так тяжело для спутников императрицы.

В апреле возобновляется охота в Гединге, затем 19 апреля императрица присутствует на весеннем смотре в Шмельце. По пути домой Марии Фестетич приходится сообщить Елизавете печальную весть о смерти знаменитой наездницы Эмили Луассе, которая разбилась, упав неудачно с лошади во время циркового представления. Елизавета очень симпатизировала этой элегантной, чрезвычайно искусной женщине, заслуживавшей всяческого уважения. Мария Фестетич намеренно описывает это смертельное падение со всеми подробностями, стремясь побудить и императрицу ездить осторожнее. Но необходимости в её предостережении нет: теперь Елизавета ездит не только гораздо меньше, но и значительно осмотрительнее.

23 апреля императрица отправляется в очередной продолжительный поход. Её сопровождает флигель-адъютант барон фон Гемминген, некий профессор и графиня Фестетич. Эта так называемая прогулка рассчитана на пять-шесть часов. По возвращении флигель-адъютант заявляет:

— Вот это прогулка! Ваше величество! Настоящий рекорд! Впрочем, мне, охотнику, не привыкать ходить пешком!

В Бурге запоздалых путешественников уже поджидает озабоченный император. Он успокаивается, лишь увидев наконец Елизавету.

— Вы ещё живы? — спрашивает он Марию Фестетич.

— Не знаю, что и сказать, Ваше величество. Чувствуем мы себя превосходно, только умираем от голода. Мы совсем ничего не ели.

На это Франц Иосиф со смехом замечает:

— Этого ещё не хватало... Это просто неслыханно! И бедному Геммингену пришлось вынести это так называемое удовольствие. А теперь быстрее за стол!

Вскоре все перебираются в Офен. И здесь Елизавета не прекращает свои многочасовые походы. Нередко продолжительность таких променадов растягивается до шести часов, и кайзер, покачивая головой, слушает доклад начальника полиции, что его подчинённым нелегко обеспечить безопасность Её величества, поскольку никто заранее не знает маршрута этих походов, так как Елизавета имеет обыкновение отправляться в путь куда глаза глядят, без всякого плана.

В июне, при традиционном посещении родных мест, императрица пытается совершить переход пешком из Фельдафинга в Мюнхен. В июле тоже начинаются прогулки в горы; чтобы отправиться вместе с ней, необходимо очень хорошо ходить пешком. 9 августа германский император в свои восемьдесят лет наносит визит в Ишль и замечает:

— К сожалению, из-за слишком далеко зашедшей юности я уже не могу сопровождать Ваше величество в таких прогулках.

С ним чрезвычайно любезны, вечером его ведут в театр на спектакль «Обещание позади плиты», не задумываясь над тем, что в этой пьесе высмеивается пруссак.

На сентябрь планируется поездка императора в Триест и Далмацию. Министр-президент граф Таафе настоятельно желает этого, чтобы сгладить впечатление от подавленного в этом году восстания в Кривошийе, самой южной области Далмации, и оказать противодействие итальянской националистической ирреденте[57], приобретающей влияние в Триесте. При дворе все без исключения считают эту поездку весьма опасной. Можно не сомневаться, что тут или там на императора попытаются совершить покушение. Франц Иосиф собирается ехать один. Однако Елизавета, как всегда, оставаясь верной себе, считая, что мужу угрожает опасность, настаивает на том, чтобы сопровождать его. Её заботит судьба мужа, и она возмущается тем, что Таафе и наместник в Триесте втравливают императора в эту авантюру. Чутьё подсказывает ей истину.

14 сентября Рим покидают два заговорщика[58], в том числе Гульельмо Оберданк, чтобы выбрать удобный момент и отомстить мнимому тирану своего родного города Триеста.

16 сентября императорская чета под проливным дождём добирается до унылого Мирамара. Между тем бдительное посольство дало знать о заговорщиках, и едва те пересекли границу, как самый опасный из них был арестован.

В Мирамаре Елизавета вдвоём с Марией Фестетич, несмотря на проливной дождь, совершают по главной улице пешую прогулку до самого Триеста и обратно. Домой они возвращаются промокшие до нитки. В Триесте императорскую чету принимают 17 сентября. Все крайне возбуждены и взволнованы, только и говорят о покушениях, поэтому свита подозрительно озирается по сторонам. К счастью, открытие выставки проходит без каких бы то ни было происшествий. Каждый рад вечером оказаться дома целым и невредимым. На следующий день Елизавета выходит из дому, и в глаза ей бросаются надписи, сделанные чёрной краской на цоколе какой-то статуи: «Да здравствует Оберданк!».

Франц Иосиф собирается один посетить казарму и госпиталь, но Елизавета добивается того, чтобы пойти вместе с ним. Когда подают карету, она в сопровождении своей собаки по кличке Плато уже ждёт его. Елизавета внушает императору, что должна сесть слева от него — то есть со стороны побережья, потому что якобы не может сидеть на солнце. В действительности она делает это, поскольку считает, что таким образом сможет лучше защитить императора. Франц Иосиф берёт с собой минимальную свиту:

— Нужно захватить с собой только тех, без кого никак не обойтись, — считает он, — здесь действительно везде подстерегает опасность.

Вечером на пароходе компании Ллойд должен состояться бал. Море сильно штормит, и льёт проливной дождь. По мокрой мраморной лестнице императорская чета в сопровождении свиты спускается от Мирамара, как некогда Максимилиан и Шарлотта, отплывавшие навстречу неизвестности. Происходящее напоминает маскарадное шествие. Все облачены в непромокаемые плащи, в том числе и сам император, у плащей подняты капюшоны. Лакеи освещают путь факелами. Процессия садится в баржу, которая покачивается на воде у подножия лестницы и тут же, борясь с волнами, покидает защищавшую её гавань. Императрица сидит неподвижно, словно мраморное изваяние, в ярком свете лодочного фонаря; лицо у неё спокойное, задумчивое, как всегда, когда она чем-то озабочена. Франц Иосиф весело болтает, чтобы как-то разрядить серьёзную ситуацию. Мария Фестетич думает о министре-президенте Таафе, который должен нести ответственность за всё это рискованное предприятие, а сам наверняка расположился с сигарой во рту в удобном кресле, в тепле и уюте. И это в то время, когда императорскую чету глухой ночью шторм носит по волнам в какой-то ореховой скорлупе. Позади виднеется Мирамар, озарённый каким-то магическим светом, будто сказочный замок. Канонерская лодка «Люцифер», которой предстоит доставить августейшую пару на пароход, ярко иллюминирована и украшена флагами. Когда барка причаливает к трапу лодки, оказывается, качка столь сильна, что императорская чета со свитой попадают на борт с огромным трудом, рискуя жизнью. Звучит императорский гимн, временами заглушаемый криками «ура», но все дрожат от холода и волнения. Судно сразу же разворачивается к живописному Триесту, амфитеатром поднимающемуся вверх и сверкающему тысячами огней. Елизавета любуется этим зрелищем и с улыбкой произносит:

— Это напоминает мне Валерию, когда она была ещё совсем мала. Как и остальных детей, ей нравилось всё то, что таило в себе опасность, и я всегда говорила ей: «Смотреть можно, а дотрагиваться нельзя!».

В этот момент сверкнула молния и раздались ужасные раскаты грома. Улыбка замерла на лице императрицы, и она снова сделалась серьёзной. Когда «Люцифер» причаливал к пароходу «Берениче», где намечалось устроить бал, непогода достигла своего апогея. Оказалось, что перебраться с одного судна на другое на этот раз совершенно невозможно. Приходится запастись терпением и ждать целый час. Между тем невзирая на разгул стихии, на пароходе пускают фейерверк: сотни ракет просто не желают взлетать, другие всё же поднимаются в небо, и сверкающие россыпи их огней соединяются с ослепительным блеском молнии. Наконец каким-то чудом с парохода на «Люцифер» удаётся перебраться наместнику, и он умоляет Их величеств больше не подвергать себя опасностям, которые таит непогода. Впрочем, причина не только в разгуле стихии: на «Берениче» внезапно обнаружили течь, и все мужчины встали к помпам, но об этом, правда, императору не сообщают.

«Люцифер» вновь медленно поворачивает к сияющему Мирамару. Непогода немного стихает, и на всё ложится отпечаток какой-то дикой романтики. Однако Франц Иосиф, который не отличается поэтическим отношением к окружающему, разом разрушает это настроение.

— Графиню Фестетич сейчас будет тошнить... Взгляните только, как она побледнела, — замечает он сухо.

На следующий день всё залито солнцем, на море стоит полный штиль, в саду великолепие цветов. Перемена по сравнению с тем, что творилось накануне, настолько разительна, что трудно себе даже представить! По гладкому как зеркало морю императорская чета отправляется в Дуино к князю Таксису. Там устраивается грандиозный обед. Один из приглашённых выпивает содержимое чаши для полоскания рта, после чего становится удивительно тихим. Елизавета видит это и изо всех сил сдерживается, чтобы не засмеяться. Но вскоре всё забывается. Лишь когда Их величества вновь вернулись в Геделе и Елизавета делится своими переживаниями с Валерией, всё её негодование прорывается наружу, она до слёз возмущена не только оказанным приёмом, но и неблагоразумным поступком Таафе. Когда министр-президент является к Их величествам и с видом победителя — ведь всё закончилось благополучно — рассуждает о всесторонне продуманных им мерах предосторожности, Елизавета не выдерживает, выходит из себя, обрывает его и говорит ледяным тоном:

— Тем, что всё прошло так хорошо, мы обязаны исключительно милости Божьей!

Затем она слегка наклоняет голову, вынуждая Таафе стоять.

Очутившись на родине, императрица сразу же возвращается к привычному образу жизни. Теперь императрицу с каждым днём всё больше увлекает фехтование. Ей нанимают собственного учителя и в самое короткое время Елизавета добивается огромных успехов в этом искусстве, которому она отдаётся целиком, как и всем своим начинаниям, и принимает его всерьёз. «Отпуск» на этот раз императрица собирается провести в Баден-Бадене. Туда она берёт своих лошадей, и её жизнь там — настоящий культ движения. Утром — гимнастика, затем — фехтование, затем — шесть часов бега по окрестностям или продолжительная верховая прогулка в горы и по равнине. Теперь уже и Валерия, которой исполнилось пятнадцать лет, иной раз может сопровождать императрицу. Начало лета она опять встречает на родине. 8 июня ей удаётся пройти пешком по дороге под палящим солнцем от Мюнхена до Фельдафинга, почти до дома. На этот поход Елизавета затратила семь часов, но она продолжает добиваться большего. Всё происходит тайком, и никто не знает, когда императрица уедет и что она собирается предпринять. Она всегда подчиняется внезапно пришедшей в голову идее. С беспокойством Елизавета слышит о странностях короля Людвига, которые год от года только усугубляются. Со времени неожиданной смерти Вагнера, последовавшей в Венеции 13 февраля 1883 года, болезненное стремление короля отгородиться от окружающего мира ещё больше усилилось, и его образ жизни вызывает самые серьёзные опасения за его будущее, Елизавета пытается защитить короля. Уже в силу родства с ним ей неприятно, что после изоляции принца Отто и Людвига часто совершенно открыто называют душевнобольным. В июле Елизавета возвращается в Ишль. Там её пешие походы превращаются в настоящие, говоря военным языком, форсированные марши. Рекорд продолжительности похода достигнут во время экскурсии к озёрам Лангбатзеен и к озеру Аммерзее. Он составляет восемь и три четверти часа. Все уже опасаются за здоровье Елизаветы, которая делается всё худее и бледнее. Даже Валерия обращается в трогательных стихах к святому Георгию с просьбой всегда защищать от опасностей женщину, подарившую ей жизнь... Валерия очень любит мать, но не разделяет её пристрастия ко всему венгерскому. Напротив, ей кажется обидным, что с Елизаветой, а по её требованию даже с отцом, она вынуждена говорить по-венгерски.

2 сентября 1883 года у кронпринцессы Стефании родилась дочь, Валерия с Елизаветой едут в Лаксенбург, где в колыбельке лежит прелестный, словно маленький ангел, белокурый ребёнок. Эрцгерцогиня плачет, сокрушаясь по поводу того, что это девочка, на что Рудольф замечает:

— Это ничего! Ведь дочь намного милее!

«Даже мама находит, что это не страшно», — записывает Валерия в своём дневнике.

Общий язык она больше находит с отцом. Когда приходит император, у неё появляется чувство, что здесь снова тот, кто чувствует и думает, как она. Всякий раз Валерия собирается попросить у отца разрешения говорить с ним по-немецки. Однако сомнения, которые она испытывает всегда и по всякому поводу, удерживают её от этого шага, ибо она опасается обидеть мать.

Зима проходит без особых происшествий. Апрель снова застаёт Елизавету в дороге: на этот раз она едет поправлять своё здоровье. Из-за чрезмерного увлечения походами в ногах у неё появились боли (ишиас), болезнь вследствие постоянного беспокойства начинает прогрессировать. Елизавету внезапно охватывает серьёзная тревога, и в начале мая она спешно едет в Амстердам. Собирают консилиум, и некий гейдельбергский врач уверяет, что диагноз знаменитого Мецгера ошибочен. Тем не менее императрица соглашается пройти шестинедельный курс лечения, после того как Мецгер разрешил ей ходить, ездить верхом и заниматься фехтованием. Обер-гофмейстер Елизаветы барон Нопча относится ко всему этому довольно скептически, считая, что императрица одобрила лечение только потому, что врач дал ей такое разрешение. «Боюсь лишь, — признается он в письме к Иде Ференци, — этот Мецгер не представляет себе, как выглядит ходьба, верховая езда и фехтование в понимании Её величества». Поскольку императрице предстояло ещё долго находиться в Амстердаме для прохождения курса массажа, она была вынуждена отправить свою дочь домой в сопровождении графини Фюрстенберг.

Разлука с Валерией делает её несчастной, лечение неприятно, а ждать улучшения самочувствия не приходится, потому что императрица продолжает слишком много ездить верхом, ходить и заниматься фехтованием. Елизавета сообщает дочери все подробности своего пребывания в Амстердаме, пишет: «Мне нигде нет покоя без моей Валерии. Теперь опять пора идти к Мегеру, который находит, что я постарела, а моё лицо сделалось морщинистым».

В отсутствие матери Валерия наконец собирается с духом и просит отца разрешить ей говорить по-немецки. Свою просьбу она высказывает ещё по-венгерски, на что император с удовлетворением отвечает:

— Да, разумеется, говори только по-немецки.

Между тем в середине июля Елизавета приезжает в Фельдафинг. Она загорела, прекрасно выглядит, но ещё по-прежнему очень нервозна и восторгается Мецгером и его суровым нравом. Он добился, по крайней мере, что императрица теперь регулярно и добросовестно ест и не голодает, к чему она привыкла за последние годы для сохранения изящества своей фигуры. Поскольку ожидается приезд кронпринцессы Стефании, Елизавета возвращается в Ишль.

Когда Вильгельм I, удивительно бодрый для своих восьмидесяти семи лет, будучи проездом, посетил 6 августа императорскую чету в Ишле, он поинтересовался у Валерии, оставшись на мгновение с ней вдвоём, сопровождает ли она свою маму в её «форсированных маршах». Чем старше делается Валерия, тем теплее её отношения с Елизаветой. Она сама видит, что очень похожа на мать, и они прекрасно понимают друг друга. «Однако, — записывает Валерия в своём дневнике, — нас разделяет столько непреодолимых барьеров, которых не существовало бы, не будь у нас одинакового твёрдого характера, сходных смелых безапелляционных суждений, одной и той же мечтательной восторженности, которая обусловлена столь несхожими причинами».

Вскоре приезжают погостить Гизела с Леопольдом, и Франца Иосифа постоянно раздражает, когда он видит, что при каждом удобном случае Елизавета отдаёт предпочтение Валерии перед старшей дочерью.

Осень опять застаёт Елизавету в Геделе и Офене. 11 ноября туда пребывает с визитом королева Кармен Сильва[59]. Она небольшого роста, по-юношески подвижная, несмотря на свои сорок лет, с приветливым, свежим и очень румяным лицом. Она прекрасно ладит с Елизаветой и также убеждает императрицу заняться поэзией, ибо во многих житейских ситуациях это прекрасная отдушина. Валерия с интересом наблюдает за Кармен Сильвой: раздражает её только то, что Андраши сопровождает королеву и за столом садится рядом с ней. Дочь императора ненавидит этого человека и полагает, что и он питает к ней, по крайней мере, такую же ненависть...

В последнее время императорскую семью нередко можно видеть в Бургтеатре. Елизавета, правда, бывает там реже, только когда играет Левинский, которого она временами вызывает и в замок для чтения лекций.

Франц Иосиф, наоборот, появляется в театре часто. С ноября 1883 года в Бургтеатре выступает новая актриса по имени Катарина Шратт, которая играет Лорле в «Деревне и городе». Императору она очень нравится, особенно в роли Элен в комедии «Руки фей». Он видит в ней истинное дитя Вены. Простую, скромную и естественную, бесконечно далёкую от всевозможных скучных церемоний, которые постоянно его окружают. Император усматривает в ней нечто общее с женой; правда, она не так сложена и не так необычна, как Елизавета, а главное, она никогда не выглядит несчастной, охваченной мировой скорбью. Лично он с ней ещё не знаком, но такой она, по крайней мере, кажется со сцены.

Кронпринцу эта актриса нравится меньше. У него совершенно иной вкус. Сейчас его одолевают свободолюбивые, идеалистические мысли. В своё время такой период переживала и Елизавета. Теперь у неё это прошло. Императрица всё больше отдаляется от сына ещё и потому, что у неё нет настоящего контакта с кронпринцессой Стефанией. И, как это обычно бывает, если два человека не подходят друг другу, они избегают встречаться, чтобы не дать повода к столкновениям. Это объясняет более редкое общение Елизаветы с сыном. Он, хотя не был слишком щепетильным в отношении супружеской верности и, напротив, вёл довольно разгульную жизнь, которую, правда, тщательно скрывал от своих родителей и собственного окружения, тем не менее привязан к своей жене, пишет ей самые нежные письма и всякий раз возвращается домой к ней и дочери.

В январе 1885 года Елизавета храбро участвует в устройстве традиционных придворных и общественных балов в первую очередь в Будапеште, после чего ощущает такую усталость, что уже 19 января на несколько дней отправляется отдохнуть к морю, в Мирамар. В марте она вынуждена повторить курс лечения у доктора Мецгера и едет в Голландию в сопровождении всего одной придворной дамы. Помня о своём разговоре с маленькой Валерией, под влиянием творчества Гейне и поэзии моря императрица снова, спустя тридцать один год, обращается к сочинительству. Главные темы её стихов — море и образ героического Ахилла. Первое стихотворение рождено воспоминанием о его статуе в парке Мирамара.

Елизавета обдумывает всю свою прежнюю жизнь и вызывает в памяти все радостные и печальные её страницы. Так рождается своего рода автобиографическое стихотворение под названием «Бабочка», описывающее жизнь императрицы с ранней юности вплоть до бегства на Мадейру, и на этом обрывается. В нём она сравнивает себя с бабочкой, которая расправляет крылышки, наслаждается прекрасной жизнью и считает землю раем.

Курс лечения близится к концу. Теперь она принимает решение возвращаться на родину через Гейдельберг и Фельдавинг. Елизавета самокритично оценивает стихи, написанные за последний месяц. Прекрасно понимая, что её стихи — не шедевры, она выбрасывает большую их часть в море во время лодочной прогулки. Из Гейдельберга она вместе с Валерией собирается в Швейцарию взглянуть на руины Габсбурга. Однако посланный по дипломатическим каналам запрос в Берн убеждает, что швейцарское правительство неодобрительно относится к визиту императрицы Австрии в это бывшее владение Габсбургского дома. Тогда было слишком много разговоров о том, будто бы Франц Иосиф намеревается приобрести его, а этого федеральный совет Швейцарской Конфедерации не желал.

Конец мая Елизавета проводит в Фельдавинге, где у неё появляется свободное время для чтения. «Илиаду» она выучила почти наизусть. Известия о фантастических находках в раскопках Шлимана в Тиринсе приковали к себе всеобщее внимание, и императрице безумно хочется собственными глазами увидеть место, где разворачивались события, описанные в поэме. Она с головой уходит в мир идей Гомера. «Тело моё ещё здесь, — пишет она 10 июня 1885 года, — а сердце моё уже в Трое. Если бы мне удалось попасть туда!»

20 июня Елизавета с обеими дочерьми, Гизелой и Валерией, посещает королевский замок на Острове роз. Она в благосклонном настроении, прощается со своей молодостью и делается почти сентиментальной. На память ей приходит и то приключение на бале-маскараде в 1874 году. Елизавета больше никогда не видела того молодого человека, только время от времени встречала в газетах его имя и с тех пор, как в 1876 году её придворные дамы безуспешно пытались заполучить назад письма императрицы к Фрицу Пахеру, она не встречала его и не писала ему. Теперь Елизавета пишет стихотворение, которое она называет песнью жёлтого домино и охотно отправила бы ему. После столь долгого перерыва Елизавета пишет Фриц Пахеру послание, подписывая его, как и прежде, Габриела, прося сообщить ей свой точный адрес и прислать свою фотографию. Письмо повергает адресата в небывалое изумление и волнение. Он опасается стать жертвой розыгрыша и, стараясь проявлять осторожность, не посылает своей фотографии, но адрес сообщает и пишет в ответ следующее:

«Вена, 9 июня 1885 года

Дорогое жёлтое домино!

Не знаю, что ошарашило бы меня больше, чем эта весточка от тебя.

Сказать, что я ахнул от изумления, значит, не сказать ровным счётом ничего. Что произошло за минувшие одиннадцать лет? Ты ещё, пожалуй, блистаешь прежней гордой красотой, а я сделался лысым, добропорядочным, но счастливым супругом, имею жену, похожую на тебя и ростом и фигурой, и очаровательную маленькую дочь.

Если ты сочтёшь это уместным, ты могла бы по истечении этих долгих одиннадцати лет безбоязненно снять своё домино и внести ясность в таинственное приключение, которое заинтриговало меня больше всех остальных, какие мне довелось пережить...»

Фриц Пахер, получив 14 октября письмо, в котором его спрашивают, не отважился ли он сфотографировать свою «отцовскую лысину», поскольку на него охотно взглянули бы в качестве любящего супруга, — письмо совершенно невинное, не дающее никаких оснований подозревать, что писавшая испытывает к нему какое-то недоверие, — истолковывает послание неправильно. Пахер в самом деле считает, что над ним подтрунивают, сердится и сочиняет следующий ответ:

«Вена, 22 октября 1885 года

...Жаль, что по прошествии одиннадцати лет ты всё ещё находишь необходимым играть со мной в прятки. Снятие маски после столь длительного периода времени явилось бы немалой радостью и славным завершением масленичного вторника 1874 года, ибо после такого долгого времени анонимная переписка теряет свою прелесть.

Твоё первое письмо на Масленицу порадовало меня, а последнее — разозлило. Лишь тот не принимает недоверия, кто знает, что не заслуживает его. Прощай и не сердись!»

Получив это письмо через мадам фон Ференци, Елизавета недовольно отложила его в сторону. К подобному тону она не привыкла. Она совершенно упускает из виду, что оно написано не императрице, а неизвестной маске. В порыве раздражения она даже готова употребить обидные слова, но потом заливается смехом и говорит:

— Так вот теперь он не получит того, что я для него приготовила.

Стихотворения императрицы участник маскарада так и не получает.

Политическая ситуация на Балканах между тем стала критической. Положение, создавшееся в результате Берлинского конгресса, нетерпимо и требует изменения. Граф Кальноки[60] стремится по возможности сохранять в равновесии всё ещё напряжённые отношения с Россией, а не обострять их дальше проявлением активности на Балканах, за что по-прежнему ратует Андраши, хотя мнение последнего больше не является решающим. Сохранению равновесия должна способствовать и встреча монарха с царём в Кремсире 25 и 26 августа, на которую с Францем Иосифом приезжает и Елизавета. Вместе с ним отправляется и театральная труппа Ишля, усиленная за счёт актёров Бургтеатра. Труппа даёт в Кремсире праздничное представление. После спектакля императорской чете представляют ведущих артистов, в том числе и Катарину Шратт. Августейшая пара удостаивает эту актрису тёплыми хвалебными словами. Из Кремсира Елизавета возвращается назад в Ишль, где вместе с Валерией возобновляет свои длительные пешие походы. Однажды, 6 сентября, Елизавета приводит дочь в одно место на горе, которое до сих пор старательно от неё скрывала. Там Валерию ждёт сюрприз — небольшая часовня, построенная по повелению матери для любимой дочери. Под замечательным изображением Девы Марии начертаны первые строки одного из стихотворений Елизаветы. Одновременно Елизавета вручает своей теперь уже семнадцатилетней дочери продолжение этого стихотворения, которого нет на камне и которое посвящено будущему...

И взглядами, и чувствами, и вкусами старшая дочь Елизаветы Гизела совсем не похожа на Валерию, однако сёстры превосходно ладят между собой, и младшая восхищается старшей, видя в ней идеал жены и матери.

Со здоровьем у императрицы не слишком благополучно. Поскольку её ноги уже не справляются с нагрузкой, какую она от них требует, она подумывает о том, чтобы в сентябре совершить длительное морское путешествие. Ей всё ещё не даёт покоя желание увидеть находки Шлимана.

Ситуация на Востоке к тому времени осложняется. Русско-австрийское противостояние отражается на политике Болгарии. В Австрии существуют две партии: одна, к которой тяготеют кронпринц и Андраши, жаждет энергичных действий, вторая, возглавляемая министром иностранных дел Кальноки, избегает любого серьёзного военного осложнения. «По моему мнению, — пишет кронпринц, — теперь можно сделать многое. Но здесь недостаёт решимости; колебаний сейчас больше, чем когда-либо... Императрица совершает морское путешествие на Восток; момент выбран крайне неудачно».

Елизавета хочет посетить Константинополь, однако, учитывая напряжённое положение, Франц Иосиф вынужден послать ей телеграмму, что он не может согласиться ни на проход судна через Дарданеллы, ни на заход в Смирну. Так что приходится ограничиться лишь посещением Трои и её руин. Однако вопреки запрету императора в Смирну всё же приходится зайти, чтобы пополнить запасы угля. Весть о прибытии императрицы распространяется в городе с быстротой молнии. В порт спешит австрийский консул в парадном мундире. Собираются военные и музыканты. Городская знать облачается в свои лучшие одежды. На берег сбегается весь город. Елизавета отряжает парадную лодку, в которую садится её цирюльница Файфалик, и лодка с ней начинает плавать вдоль берега взад и вперёд. Там, где она приближается к причалу, собравшиеся разражаются криками восторга. А тем временем в отдалении к берегу причаливает небольшая барка, из которой незаметно высаживаются никем не узнанные Елизавета и капитан «Мирамара», одетый в штатское. Они без помех разгуливают по всему городу, заглядывают на базар, пьют кофе в кофейне и, довольные, возвращаются на борт. Таким образом оказываются выполненными желания и императора, и императрицы.

Елизавета надеется, что морское путешествие и пребывание на юге пошло на пользу её здоровью, и когда она оказывается в Вене, первое время мучившие её боли в ногах не возобновляются.

Императрица застаёт Франца Иосифа озабоченным сербско-болгарским кризисом, который в ноябре перерастает в войну между обоими государствами. Поскольку Россия и Австро-Венгрия проявляют к ним немалый интерес, за каждым подобным осложнением скрывается страх перед столкновением между двумя крупными державами. Именно это и не даёт покоя Францу Иосифу совершенно в духе того пророческого предсказания русского посла, какое тот сделал в 1854 году.

С возрастом Елизавета смотрит на жизнь всё мрачнее; она вновь страшится в это время крупномасштабной войны. В Геделе, где она проводит декабрь, к этим тревогам добавляются сильные боли в ногах, что заставляет её окончательно впасть в меланхолию. Подчас императрица настолько отчаивается, что утверждает, будто жизнь для неё — сущая мука, и даёт понять, что покончит с собой. Франц Иосиф не принимает такие заявления всерьёз.

— В таком случае ты попадёшь в ад, — заявляет он.

— Наша земная жизнь — и так уже настоящий ад.

Франц Иосиф испытующе вглядывается в лицо жены. Неужели она в самом деле так считает?

Ему приходится признать, что Елизавета подозрительно часто повторяет, что жизнь для неё — обуза, и эти заявления делают Франца Иосифа, который всегда выполнял малейшее желание жены, несчастным. Мучимый политическими заботами, он, возвратившись домой, хочет отвлечься от обуревающих его мыслей; поэтому его особенно уязвляет, когда вместо этого он в последнее время застаёт дома лишь жалобы и печаль. Обеспокоенный Франц Иосиф консультируется с доктором Видерхофером и со вздохом смиряется с тем, что императрице снова и снова необходимы курсы лечения, требующие её частого отсутствия.

Несмотря на неудовлетворительное состояние здоровья, Елизавета выполняет свои представительские обязанности и, кроме того, 28 января 1886 года присутствует на придворном балу. Теперь у неё появляется больший интерес к этому празднеству, потому что Валерия выросла, и уже обнаруживаются претенденты на руку восемнадцатилетней принцессы. Вторую кадриль с дочерью императорской четы танцевал тогда эрцгерцог Франц Сальватор из тосканской линии эрцгерцогского дома, сын Карла Сальватора и его супруги Марии Иммакулаты, принцессы Бурбонской и Сицилийской. Вскоре это повторяется на другом придворном балу, и Елизавета видит, как молодой эрцгерцог увивается вокруг Валерии. Теперь императрица, отношения которой с собственной дочерью напоминают отношения старшей сестры с младшей, впервые заводит речь о будущем. Елизавета внушает Валерии, что никогда не вынудит дочь сделать этот важнейший в жизни шаг против её воли. Она прямо заявляет:

— Если ты даже будешь настаивать на том, чтобы выйти замуж за трубочиста, я не стану тебе препятствовать. Но у меня такое предчувствие, что рано или поздно твоим мужем будет Франц Сальватор.

Подобная перспектива поначалу никак не согласуется с планами императора. Он считает, что подходящим супругом для его дочери был бы племянник его близкого друга Альберта, кронпринц Саксонский. Уже ходят слухи, что он, вероятно, скоро приедет в Вену.

Это известие делает Елизавету глубоко несчастной. Она задумывается. Её уже давно преследовала мысль о том, что ей придётся расстаться с дочерью, и теперь она приходит в такое отчаяние, что Валерия опять с ужасом убеждается: она — единственная ниточка, которая пока удерживает Елизавету на этом свете. Ведь Франц Иосиф, загруженный работой, занимающей его с раннего утра до позднего вечера, обременённый бесчисленными обязанностями, не в состоянии целиком посвятить себя своей жене.

Чем старше становится императорская чета, тем отчётливее проявляется полное несходство характеров супругов: с одной стороны, рассудочность, ревностное исполнение обязанностей, работоспособность, с другой — страстная увлечённость неожиданно возникшей идеей, внутренние переживания, вечная борьба между фантазией и действительностью ничем, собственно говоря, не занятой, однако страстно, до болезненности, тоскующей о деле женщины. Император как будто бы рождён властвовать, Елизавета же совершенно не создана для той роли, какую она играет в жизни. Вследствие этих обстоятельств первые двое детей так и не смогли заполнить жизнь своих родителей.

Кронпринц становится всё самостоятельнее и независимее, он переживает апогей периода «бури и натиска» в политике — период, который у Елизаветы уже позади. Поразительно вот что: если Рудольф предупреждает, что явится к столу, Елизавета одевается наряднее, чем сделала бы это к приходу постороннего. Принцесса Гизела посмеивается над тем, что всё семейство относится к Рудольфу как к важной персоне. Кронпринц не очень-то жалует баварских родственников, считая себя лучше и знатнее их, что не может не раздражать Елизавету. Тревожным следствием является также самочувствие императрицы.

11 февраля кронпринц серьёзно заболевает. Говорят, у него тяжёлое воспаление брюшины и мочевого пузыря. Поэтому Елизавета, отправившаяся в Мирамар, возвращается домой, навещает сына, которого позже отправляют в Лакрому, и только 2 марта вместе с Валерией уезжает в Баден-Баден проводить обычный для весны курс лечения. Дни кажутся ей бесконечными. Верхом Елизавета ездить не может, не в силах и подолгу ходить, поэтому она, устроившись где-нибудь в лесу, погружается в чтение. Читает она прежде всего задуманные в жанре новелл описания путешествий Генриха Гейне с их беспощадной иронией и в то же время поэтическим настроением, с их многочисленными, подчас извинительными примечаниями. Она усердно отыскивает фрагменты, посвящённые мировой скорби, и примеривает их к себе, иногда задумывается даже над насмешливым атеизмом, который встречает в писаниях поэта. Яд, который по собственному признанию Гейне содержат его песни, начинает оказывать своё действие и подтачивать веру Елизаветы в Бога, сохранившуюся у неё, несмотря на все сомнения и на весь её либеральный дух, протестующий против ортодоксального клерикализма. С принцессой Гизелой, которая гостит здесь и относится к Гейне далеко не так восторженно, а подчас и просто не принимает его, Елизавета ведёт бесконечные дискуссии о поэте.

В начале июня Елизавета возвращается на родину. О короле Людвиге там ни слуху ни духу. Он уединяется в своих замках, возведённых в горах, и даже министры не могут к нему попасть. Зато всё больше ходит слухов о скудости казны из-за бесконечных затрат на возведение роскошных построек и о всё более противоестественном образе жизни короля.

Известия о состоянии здоровья Рудольфа звучат всё более оптимистично. Похоже, пребывание в Лакроме пошло ему на пользу, хотя, говорят, он окончательно не излечился. Кронпринц возвращается в Вену к своим прежним занятиям. Внешне он кажется выздоровевшим, что вводит Елизавету в заблуждение: она относится к этому делу не столь серьёзно, как оно обстоит в действительности.

Одновременно приходит известие, что серьёзно болен граф Андраши, и Елизавета поручает барону Нопче написать графу, чтобы он берег своё здоровье и съездил в Карлсбад. Нопча пользуется удобным случаем, чтобы немного рассказать министру и о своей повелительнице. «У Её величества, слава богу, всё хорошо, но, к сожалению, состояние её духа не таково, каким бы я хотел его видеть. Причин для этого, правда, нет, но тем не менее нервы у неё не в порядке. Поскольку она живёт одна-одинёшенька, она разговаривает всё больше сама с собой». Трезво мыслящий, рассудительный Нопча смотрит в будущее с озабоченностью. Собственно говоря, всё идёт хорошо. Действительно, несчастья ещё не случилось, хотя кое-какие признаки его приближения уже налицо, но императрица знает об этом мало или не знает вообще. Истинное значение болезни кронпринца от неё тоже скрывают. И хотя духовное развитие Рудольфа тревожит её, она, сама жаждущая свободы и разделяющая космополитические идеи тех писателей и журналистов, которые влияют на кронпринца, не в состоянии представить себе возможные последствия воздействия таких идей на того, кому предстоит стать правителем страны.

Елизавета всё больше уходит в себя, ей, по её собственному признанию, становится даже лень говорить. Доходит до того, что она отказывается повторить сказанное, даже если император не понял её. В таких случаях обычно выручает Валерия. Как-то раз Франц Иосиф, смеясь, замечает Елизавете:

— Это просто счастье, что у нас есть такой рупор.

Удовлетворённо улыбаясь, он некоторое время смотрит перед собой, а потом с грустью добавляет:

— А что будем делать, когда у нас больше не будет нашего рупора?

Несмотря на перемену душевного состояния жены, Франц Иосиф по-прежнему любит её и хранит ей верность. Именно он велел построить для неё виллу в Тиргартене. Её всегда приписывали страсти императрицы, и так уже владеющей достаточным количеством замков, к роскоши, но эта вилла соответствует запросам обоих супругов. Император — страстный охотник, а Тиргартен славился изобилием дичи. Что касается императрицы, то она любит уединение и природу и поэтому ненавидит расположенный посреди города Бург, равно как и великолепный Шёнбрунн — этот «дворец веселья», где она всегда чувствовала себя очень несчастной. Вилла Лайнц строится в стиле франко-итальянского Ренессанса и отвечает вкусу того времени. Внутреннее убранство и отделка, особенно в спальне императрицы, отличаются навязчивой, излишней роскошью и великолепием, которые кажутся сегодня необъяснимыми. Художника Макарта уже нет в живых, однако он ещё успел разработать эскизы для спальни Елизаветы в присущей ему манере украшательства. Самое прекрасное помещение на вилле — гимнастический зал императрицы, выполненный в стиле Помпеи и оснащённый всевозможными спортивными снарядами. Естественно, имеются великолепные конюшни, а также две школы верховой езды — под открытым небом и крытая, потому что в начале строительства ещё никто не знал, что Елизавета решила почти полностью отказаться от этого своего увлечения.

24 мая, возвратившись с родины в Вену, Елизавета отправляется с Францем Иосифом осматривать готовую виллу. Увидев свою спальню, она покачивает головой. Валерия замечает, что спальня великолепная и современная, однако неуютная. Франц Иосиф говорит:

— Я всегда буду бояться всё испортить...

Но потом он выглядывает в окно, где на лугу возле леса видит разную дичь, и остаётся чрезвычайно довольным такой картиной. Нравится это и Елизавете, которой достаточно пройти совсем немного, чтобы оказаться в лесу. Впрочем, вилла в Лайнце так и не стала тем, на что первоначально надеялась императорская чета — небольшим скромным, но удобным жилищем, в котором можно провести свои преклонные годы, — и вилла превратилась в замок, который требует больших затрат и множества прислуги.

В июне 1886 года Елизавета вновь надолго отправляется на родину, в Фельдафинг. Восьмого числа в Париже умер её зять граф Трани, и она горячо заботится о его жене и их маленькой дочери. Начиная с этого времени императрица ежегодно выплачивает своей овдовевшей сестре сорок тысяч марок, причём половину этой суммы она выделяет из собственных средств, а остальное берёт на себя Франц Иосиф.

Глава двенадцатая

Тем временем в Баварии осознали, что с королём нужно что-то решать, потому что дальше так продолжаться не может. Ближайшим родственникам правящей династии по мужской линии уже со всех сторон твердят, что если в скором времени не произойдут перемены, престиж династии окажется под угрозой. Ещё в 1871 году некий мюнхенский врач предрёк Людвигу скорое безумие, и в последние годы его опасения, похоже, подтверждаются. Речь короля часто бывает бессвязной, он ведёт продолжительные диалоги с невидимыми собеседниками, временами колотит прислугу и чиновников. Его расточительность, объясняющаяся, правда, склонностью к искусству, обусловила долг в десять миллионов марок, тем не менее он требует ещё десять миллионов для строительства великолепных зданий и театров. В припадке ярости король требует денег от своих министров, и если те не в состоянии достать ему необходимые средства, он поручает добыть их камердинерам и слугам. Одним словом, 8 мая 1886 года министры принимают решение вынудить короля отречься от престола. Происходит это, правда, крайне неумело, бестактно и грубо. 10 июня совершенно неожиданно для всех появляется манифест о принятии на себя регентства ближайшим родственником короля принцем Луитпольдом[61] и приказ по армии со ссылкой на неспособность короля править вследствие душевного заболевания.

В Нейшванштайн к королю отправляется делегация, которой поручено сообщить монарху о принятом решении, однако она обращается с ним так, будто он полный безумец. Эта первая акция кончается неудачей, потому что все придворные, лакеи и крестьяне, рабочие и оставшиеся верными офицеры, например, граф Дюркгейм, вступаются за короля.

10 июня делегация возвращается ни с чем. Лишь через два дня новой комиссии удаётся арестовать короля. На этот раз вместе с ней прибыли двое врачей, младший медицинский персонал, надёжные полицейские и солдаты. Короля доставляют в замок Берг на озере Штарнбергерзее, который уже переоборудован в настоящую тюрьму для умалишённых, где Людвигу предстоит находиться под наблюдением врача-психиатра, доктора Гуддена.

Такой поступок безответствен и неразумен. Всего два дня назад с королём вели себя как с полновластным владыкой, получали его подписи под документами, и вот теперь ему неожиданно заявляют, что по распоряжению Гуддена для него приготовлены верёвки и смирительные рубашки. Король не раз признавался графу Дюркгейму:

— Боюсь, сегодня ночью эти люди опять попытаются напасть на меня. Да ведь я не дурак... Зачем же связывать?

Превратиться за какие-нибудь часы из всевластного повелителя в бесправного подопечного доктора Гуддена — это настолько крутой поворот судьбы, который способен вызвать у человека самую непредсказуемую реакцию.

Когда до Гаратсхаузена доходит известие обо всём этом, Елизавета пребывает как раз у своей матери. Людовика страшно взволнована. Она, правда, не может простить королю историю с несостоявшимся замужеством дочери, но очень жалеет бедную королеву Баварии, второго сына которой теперь тоже признают ненормальным. Выслушав сомнения Елизаветы по поводу того, что Людвиг II на самом деле совершенно безумен, мать отвечает, что нужно от всей души пожелать ему этого и радоваться, если королю не поставят в вину ужасную безответственность. Ведь, что ни говори, он пренебрегал своей цветущей страной и её неправдоподобно преданным народом, доведя их до полного разорения.

Между тем на Троицу, 13 июня, вечером после ужина участь короля решена. Никто никогда не сможет сказать, что же произошло в эти последние мгновения. Оба единственных свидетеля событий, король и доктор Гудден, мертвы. В половине одиннадцатого вечера их безжизненные тела обнаруживают в озере. Более тщательное обследование трупов позволяет сделать вывод о предшествовавшей смерти борьбе. Было ли это самоубийство или попытка к бегству, которую врач пытался предотвратить, навсегда останется неразрешимой загадкой. Ясно только одно: в Фельдафинге Елизавета ни о чём не подозревала, а потому никоим образом не могла содействовать предполагаемой попытке короля к бегству, предоставив ему экипаж или нечто подобное.

— Король не был глупцом, — узнав о случившемся, говорит Елизавета, — он был всего лишь чудаком, живущим в мире идей. С ним можно было бы обходиться более деликатно, тогда, возможно, удалось бы избежать столь ужасного конца.

Она горячо отстаивает эту точку зрения и в кругу родных. Однако герцогиня Людовика раздражённо возражает, и мать с дочерью окончательно расходятся во мнениях. Дождь затуманивает окружающий ландшафт, словно небо плачет о короле озёр и гор, которые, укутанные в серый туман, расплываются в призрачном свете. Елизавете же не даёт покоя древнее предсказание одного монаха, что 1886 год с поздней Пасхой будет ужасно несчастливым годом. Елизавета не может оправиться от ужасного удара. Она пребывает в состоянии непрерывного нервного возбуждения и по-прежнему в самых резких выражениях осуждает, как, впрочем, и вся Бавария, последнее деяние министров.

Герцог Карл Теодор, узнавший о подавленном душевном состоянии Елизаветы, приезжает в Фельдафинг и уверяет, что в отношении полного безумия короля не может быть ни малейших сомнений. Он пытается успокоить свою сестру-императрицу.

На похороны в Мюнхен делегируют кронпринца Рудольфа. Но по пути он ненадолго заезжает в Фельдафинг, где на вокзале его ждут Елизавета и Валерия. Как рассказывает кронпринц, в Вене утверждают, будто бы Гуддену намекнули, чтобы он сбросил ставшего неугодным короля в воду. Разумеется, для подобной версии происшедшего нет никаких доказательств.

Рудольф напуган состоянием матери. Неожиданно ему приходит мысль, что, может быть, и её ждёт подобная судьба, и он дотошно расспрашивает Валерию о Елизавете. На этот раз он чрезвычайно приветлив и мил с матерью и сестрой. Однако по второй половине дня в Поссенхофене у старой герцогини Валерия замечает, что брат по-прежнему высокомерен и не научился, как Франц Иосиф, в первую очередь быть человеком и лишь во вторую — из чувства долга — правителем.

Привычный уклад жизни вновь вступает в свои права, но избавиться от нервозности, которая владела Елизаветой ещё до несчастья, ей никак не удаётся. Из-за Людвига II она почти рассорилась с собственной матерью, а другой случай грозит уже полным разрывом с семьёй. Сестра императрицы, София Алансонская, с дочерью Луизой гостившая в Поссенхофене, заболевает скарлатиной и, как на грех, об этом забывают дать знать в Фельдафинг. Валерия, ничего не подозревая, является в Поссенхофен пригласить кузину на прогулку. Лишь в замке Луиза говорит ей:

— Ради Бога, Валерия, не входи сюда. У мамы скарлатина.

По дороге домой испуганная эрцгерцогиня встречает мать, спешащую ей навстречу. Елизавета бледна, на ней нет лица.

— Ты была у тёти Софии? — спрашивает она. — Это неслыханно! Где только совесть у доктора и всех остальных?! Они ещё вчера вечером знали о скарлатине и ни слова нам не сказали!

Хотя лейб-медик императрицы доктор Керцль считает, что при столь непродолжительном пребывании в замке без непосредственного контакта с больной заражение исключено, бедной Валерии приходится непрерывно полоскать горло карболкой.

Несмотря на все заверения врача, Елизавета всё ещё опасается, что Валерия может подхватить скарлатину, и клянётся Богородице, если дочь останется здоровой, отправиться в Мариацелль и там снова принести жертву.

Валерия осталась здоровой, и Елизавете приходится выполнять своё обещание. 21 июля она едет в Мариацелль, где заказывает мессу по усопшему королю Людвигу. Она исповедуется и причащается, изливает священнику свою душу и рассказывает ему, как ужасно подействовала на неё смерть короля. 12 августа Елизавета перебирается в Гаштейн на виллу Меран. Там гостит дряхлый германский император, который нагрянул совершенно неожиданно. Елизавета и Валерия разыскивают также супружескую пару Бисмарков. «Сейчас ты стоишь перед самым умным человеком своего времени», — думает Валерия. Императрица, которая знала рейхсканцлера прежде и вспомнившая о некой суровости в его лице, взирает теперь на крепкого благожелательного старика с выцветшими голубыми глазами. Она находит Бисмарка «к сожалению, симпатичным». Навещает Елизавету и старая великая герцогиня Веймарская, которая тоже нуждается в лечении в Гаштейне. Не слишком привлекательная, крупная, словно индийский идол, герцогиня выглядит скорее забавно. Разговор не клеится, потому что гостья туговата на ухо. Помолчав, Елизавета говорит:

— Боюсь, сегодня вечером дождь нарушит нормальное освещение.

Великая герцогиня в ответ церемонно кивает.

— Я надеюсь, — отвечает она.

Мать с дочерью с трудом сдерживают смех. Франц Иосиф, который тоже присутствует, сидит как на иголках. Разговор продолжается с большим трудом. Наконец Елизавета не выдерживает:

— У моей Валерии сильный насморк. Боюсь, не заразен ли он?

Вместо ответа великая герцогиня поспешно покидает виллу.

В конце августа опять следует поездка в Ишль: там Елизавета вновь приглашает к себе семейство Тоскана и Франца Сальватора. Она очень симпатизирует молодому эрцгерцогу, а Франц Иосиф всё ещё не отказался от мысли о саксонском кронпринце.

— Валерия не выйдет замуж за молодого человека из этой семьи. Довольно! Чем в конце концов всё это закончится? — говорит он. — Зимой саксонец будет в Вене, это было бы неплохо во всех отношениях.

Из Ишля императрица переезжает в Гедель. Перестав ездить верхом, она теперь ведёт здесь совершенно иную жизнь. Она встаёт в половине седьмого утра и, позавтракав, очень долго и с большой интенсивностью занимается физическими упражнениями. Потом к ней приходит император, и они, прогуливаясь взад и вперёд, обсуждают события текущего дня. Франц Иосиф больше всего любит эти часы.

Со смертью короля Людвига II настал покой. Ей так долго внушали, что король действительно был сумасшедшим, что она, вспоминая похожие случаи в роду Виттельсбах, снова начинает опасаться, как бы и её, учитывая сходство некоторых её привычек с наклонностями покойного монарха, не постигла какая-нибудь аналогичная судьба. Теперь императрица вновь начинает уделять пристальное внимание учреждениям по уходу за умалишёнными. Вернувшись в Вену, она 11 декабря 1886 года посещает сумасшедший дом в Брюндфельде. Она является туда со своей золовкой, женой герцога Карла Теодора, совершенно неожиданно, без всякого предупреждения. Вызывают директора заведения и тут же начинают обход.

Сперва Елизавете собирались показать только отделения тихопомешанных, однако она настаивает, чтобы её проводили и к совсем тяжёлым больным и опасным умалишённым. Она безбоязненно беседует с больными. Попадает она и в так называемое «спокойное» женское отделение. Среди больных и фройлен Виндиш — очень милая особа двадцати восьми лет, у которой после несчастной любви начались приступы душевного заболевания. В тот самый момент, когда Елизавета входит в зал, спокойно сидевшая прежде девушка неожиданно издаёт пронзительный вопль, бросается к императрице и прежде чем кто-либо успел заслонить своим телом Елизавету, срывает у неё с головы небольшую чёрную соломенную шляпу. Побледневшая Елизавета испуганно отшатывается, но в этот момент к девушке подскакивает опомнившийся врач и железной хваткой сжимает её руку:

— Ради Бога, фройлен Виндиш, ведь вы же такая славная девушка!

— Посмотрите на неё, — кричит фройлен Виндиш, — она уверяет, что она — императрица Австрии! Просто неслыханная наглость! Ведь императрица — я!

— Милая моя, — пытается успокоить её врач, — ну, конечно же, вы императрица. Вы же знаете, что вы здесь хозяйка и всегда были очень гостеприимны...

— Да, верно, — отвечает, помедлив и постепенно успокаиваясь, Виндиш, — вы правы...

Елизавета, несмотря на пережитый страх, не вполне удовлетворена увиденным и настаивает на осмотре отделения для буйных пациентов. Она хочет убедиться, не проявляют ли по отношению к ним бесчеловечность. Уже собираясь садиться в коляску, чтобы ехать домой, она внезапно оборачивается и говорит:

— Пожалуйста, мне хочется её раз побывать в отделении, где со мной произошла эта злополучная история.

Пренебрегая предостережениями директора, заявившего, что он вынужден снять с себя всякую ответственность за последствия, она поднимается в зал, где по-прежнему сидит фройлен Виндиш. При появлении императрицы она вскакивает с места, но на этот раз она бросается на колени, молит, воздев руки, о прощении. У Елизаветы бегут по щекам слёзы, она препятствует врачам и служителям, готовым образовать между ней и душевнобольной защитное кольцо, поднимает девушку с колен и как может утешает её.

В этот же период жена герцога Карла Теодора пытается помирить Елизавету с её матерью и Софией Алансонской. Однако императрица никак не может забыть историю со скарлатиной. Кронпринц, как и Валерия, находит, что она зашла в этом деле слишком далеко. В остальном же он теперь не разделяет взглядов своей сестры.

Рудольф всё больше отдаляется от родных. Что касается политики, он отнюдь не разделяет взглядов отца и в мировоззренческих вопросах является полным антиподом своего семейства. Общий язык он находит скорее с эрцгерцогом Иоганном Сальватором, который также воспринимает окружающую действительность негативно, с критических и едко сатирических позиций.

Елизавету беспокоит, как сложатся отношения, когда кронпринц Рудольф станет императором, а эрцгерцог Сальватор будет его шурином. Может сложиться щекотливая ситуация. Императрица уже размышляет над тем, что в случае, если война между Францией и Германией разразится раньше, чем между Австрией и Россией, эрцгерцогу следует добровольно вступить в германскую армию, посрамив таким образом каждого, кто против него.

Прогуливаясь с Валерией по парку Шёнбрунна, Елизавета говорит с ней о будущем и встречает фрау Шратт. Тогда вся Вена восхищалась ею как придворной дамой. Актриса протягивает Елизавете букет фиалок, поскольку, как она уверяет императрицу, получить его в подарок первого марта — это счастье. В доказательство своей признательности Елизавета вместе с Валерией вечером того же дня приходят на первый акт «Владельца хижины» Онета и подбадривают из своей ложи красавицу актрису. В целом же Елизавета избегает современных развлекательных пьес типа «Пожиратели фиалок», в которой фрау Шратт особенно нравится императору. Елизавета предпочитает посещать пьесу Софокла «Эдип в Колоносе».

Этой весной Елизавета отправляется на юг Венгрии в Геркулесбад, который ей расписывали как прекрасный курорт. Здесь Елизавета не расстаётся с произведениями Гейне и погружается в них до такой степени, что буквально вступает в душевное общение с усопшим поэтом. 28 апреля в Геркулесбад в гости к Елизавете прибывает румынская королева Кармен Сильва. Среди прочих там разговор заходит и о Гейне.

— Я уже перестала восхищаться им как прежде, — признается королева, — потому что некоторые из его стихов неприятно задевают меня.

Вечером того же дня, когда Елизавета, лёжа в постели, воскрешает в памяти разговор с Кармен Сильвой, она вдруг ясно видит перед собой профиль поэта, знакомый ей по рисункам, при этом испытывает странное чувство, как будто его душа стремится извлечь из тела её собственную... «Борьба продолжалась несколько секунд, — описывает Елизавета это происшествие своей дочери, — но Иегова не позволил душе покинуть тело. Видение исчезло и, несмотря на разочарования последующей жизни, укрепило мою временами колеблющуюся веру и пробудило во мне ещё большую любовь к Богу».

Во время пребывания в Геркулесбаде Елизавета много времени отдала занятиям литературой, написала множество стихов, чему немало способствовала инициатива румынской королевы. Елизавета сама удивляется своей творческой плодовитости. 13 мая она отправляется в Синайю с ответным визитом к Кармен Сильве.

После того как Елизавета покинула Синайю, Кармен Сильву ещё долго не покидают мысли о сути её тёзки на троне.

— Человека, если только он не крутится как белка в колесе, не занимается однообразной работой, которую обычай предназначает для этой касты или для той категории людей, склонны обвинять в забвении своего долга. Если вдруг одному из них хватит мужества быть иным, думать и поступать не так, как все, его едва не забьют камнями все те, кто не способен уподобиться ему. Я всегда говорю: мода — для тех женщин, у которых нет вкуса, этикет — для людей, которым не хватает воспитания, церковь — для людей, которым не хватает религиозности, монотонный и однообразный труд — для тех, кто лишён фантазии или энергии.

Вернувшись в Вену после продолжительной разлуки, Елизавета с огромной радостью встретилась с любимой Валерией, которая была удивлена переменами в настроении матери. Она находит, что со смертью короля Людвига Елизавета сделалась такой набожной, какой она её никогда не знала. Теперь Елизавета всё объясняет волей всемогущего Иеговы, во всём полагаясь на него. «Однако, — пишет Валерия, — мамина набожность особого рода. Иная, нежели у других людей, не столько красноречивая, сколько восторженно-мечтательная, искренняя и отвлечённая, подобно культу мёртвых, который она в последнее время исповедует особенно в отношении Гейне и Людвига II».

Валерия всё ещё не уверена, действительно ли она любит эрцгерцога Франца Сальватора. Елизавета поощряет зарождающееся взаимное увлечение молодых людей. Однако во время поездки на озеро Аттерзее императрица спрашивает молодого эрцгерцога, был бы ли он рад ввязаться в войну и против кого охотнее выступил бы — против Германии, России или Италии. Франц Сальватор на это отвечает:

— Мне всё равно.

Елизавета продолжает развивать свою мысль:

— Выступать против немцев всегда печально — ведь это то же самое, как выступать против братьев.

— Однако полагаться на их дружбу не стоит, — уточняет Франц Сальватор. — Я имею в виду пруссаков.

— Собственно говоря, их нельзя упрекать в том, что они добиваются выгод для своей страны и обладают для этого всем необходимым. И потом не все немцы — пруссаки, хотя пруссаки — тоже немцы. Как набожны и дельны вестфальцы, как неиспорченны, жизнерадостны и образованны жители Рейнланда, Бадена и Вюртемберга! Какая железная дисциплина, какое усердие в учении, какая строгость и подтянутость по сравнению с нашими условиями, где без такого твёрдого порядка всё идёт гораздо более вяло и прежде всего не хватает, разумеется, желанных единства и сплочённости!

В конце мая императорская семья вновь останавливается в новой вилле «Гермес». Ни Елизавета, ни Валерия не чувствуют себя уютно в этом жилище, снаружи строгом, а внутри отличающемся чрезмерной холодной роскошью.

Появляется и кронпринц. Внешне ничто не говорит о его болезни, но дают о себе знать некоторые разногласия с женой, и близкие, родные люди по-прежнему проходят мимо друг друга и не находят общего языка. Рудольф, естественно, тоже постоянно занимается вопросами войны и мира.

— Во время войны можно было бы снискать признание, — считает он, и тогда Валерия возражает:

— Да, но это стоит человеческих жизней, а ты рискуешь своей собственной. — Он делает пренебрежительный жест и говорит приблизительно следующее:

— Если уже успел насладиться всем, теряешь всякий интерес к жизни.

Сейчас это звучит совсем иначе, нежели в то время, когда он собирался прожить до ста лет.

Елизавету в это время беспокоит её сестра, герцогиня Алансонская, которая воспылала чувством к некоему гражданскому врачу и какое-то время даже подумывала развестись с супругом и выйти за него замуж. Императрица опасается даже, как бы сестру не объявили невменяемой, поскольку её доставили в Грац к невропатологу Урафт-Збингу, который предписал ей лечение. Но это возбуждение и нервозное состояние были скорее следствием перенесённой скарлатины, и Елизавете нет больше повода опасаться, как бы сестра не покончила с собой или её не заставили остаться в психиатрической лечебнице. Однако императрица никак не может избавиться от ощущения постоянного страха. Валерию нервируют преувеличенные заботы матери о ней. Порой это выводит её из терпения, хотя она старается не подавать вида. Существуют между матерью и дочерью и политические разногласия. Валерия смотрит на будущее Австро-Венгрии более оптимистично.

— Это старое, трухлявое дерево больно, — говорит Елизавета.

Она предвидит распад разноязычной империи и проводит эту мысль в поэзии и прозе. Иногда ей кажется, что Франц Иосиф — предпоследний император из рода Габсбургов, и она повторяет древнее предсказание, будто бы эта гордая череда наследников престола началась с Рудольфа[62] и закончится Рудольфом. Разумеется, её мрачные прогнозы относительно будущего империи вступают в противоречие с представлениями Франца Иосифа. В такие моменты она не встречает ни малейшего понимания со стороны мужа и даже считает, что с ним трудно ладить. «Я нахожу, — утверждает дочь, — да простит мне Бог подобные мысли, с ним ладить намного легче, чем с ней».

Несмотря на всю любовь к Валерии, дочь в определённом смысле ограничивает стремление императрицы к свободе, в чём она, правда, никогда не признается. Как говорила Кармен Сильва, императрице хотелось бы всё время путешествовать, путешествовать и путешествовать, а мир слишком мал и тесен, чтобы удовлетворить эти её желания в той степени, в какой она мечтает. Едва возвратившись из Геркулесбада, Елизавета в июле снова спешит уехать, на этот раз в Англию через Гамбург.

В это время господин Фриц Пахер неожиданно получает письмо с пёстрыми бразильскими марками и, к своему величайшему удивлению, обнаруживает, что это стихи, озаглавленные «Песня жёлтого домино».

Автор спрашивает, помнит ли он о давней случайной встрече на маскараде, когда она отказалась открыть ему своё лицо, и просит дать знать о себе и не заставлять ждать.

Никакого адреса на конверте нет. Фриц Пахер решает раскрыть тайну маски и сказать, что ему точно известно, кто она... Он отваживается написать свой ответ в стихотворной форме, озаглавив его «К незнакомке».

Письмо, оставленное на почте до востребования, лежит там несколько месяцев, и в конце концов Пахер лично является за своим посланием, которое так никто и не спрашивал. Приключение, которого не было, закончилось...

Елизавета тем временем в Англии, на морском курорте в Норфолке, где принимает ванны.

В конце июля она пишет мужу, что намеревается нанести визит королеве в Осборне на острове Уайт, после чего вернётся домой. Франц Иосиф, озабоченный всё более частым отсутствием супруги и опасающийся, как бы она мало-помалу совершенно не отдалилась от семьи, как успела отвыкнуть от страны, отвечает в своей обычной сердечной манере:

«Мой бесконечно любимый ангел! Твоё милое письмо сделало меня совершенно счастливым, ибо явилось ещё одним доказательством, что ты любишь меня и с удовольствием вернёшься к нам...»

На этот раз свидание Елизаветы с мужем и дочерью произошло в замке Кройт на озере Тегернзее. В тамошней церкви почти шестьдесят лет назад были обвенчаны её родители, чей брачный союз, несмотря на обилие детей, никак нельзя было признать гармоничным. Во время мессы Елизавета обратила внимание дочери на то, что перед главным алтарём над иконой крупными буквами начертано: «Прости их, Господи, ибо не ведают они, что творят».

Поистине мрачное предзнаменование при венчании!

В Кройте Елизавета читает Валерии стихи, которые написала в Англии. Дочь не может не удивиться её поэтической плодовитости и лёгкости, с которой её мать творит. Теперь не проходит и дня, чтобы она не создала нечто новое, и Валерия находит, что многое прекрасно и своеобразно, подчас, может быть, слишком своеобразно, чтобы быть по-настоящему прекрасным. Словно великую тайну Елизавета сообщает дочери, что её цель в том, чтобы эти стихи были опубликованы спустя продолжительное время после её кончины и полученные от их продажи средства пошли в пользу тех несчастных, которые в силу своих политических намерений и склонности к свободолюбию были заклеймены как преступники.

В день рождения императора в Ишле устраивают большой семейный обед, в котором принимают участие двадцать пять отпрысков герцогского дома. Среди них находится и дядя Франца Сальватора, Людвиг Сальватор, чужак среди эрцгерцогов, который постоянно живёт на Балеарских островах. Он сочиняет учёные и увлекательные труды о своей второй родине и непременно присылает их Елизавете, которую очень уважает. И эрцгерцог и императрица — необычные натуры, и поэтому понимают друг друга. Над Людвигом Сальватором потешается вся семья. Он холост и ведёт вольную жизнь. О своём внешнем виде он абсолютно не думает, обычно ходит в каком-то балахоне, у него один-единственный военный мундир. Когда он появляется при дворе, окружающие буквально сгорают от смущения. На своей яхте он создал некое коммунистическое государство в миниатюре, где царит полное равенство. Он делит с командой всё — и стол, и кров, подобно членам своего экипажа выполняет самую грязную работу на борту и одевается так же, как они. Этот высокообразованный человек приносит в жертву своим научным интересам и свою собственность, и своё положение. За обедом Франц Сальватор сидит рядом с эрцгерцогиней Валерией. Император, кажется, дал себя уговорить, он добродушно поглядывает на обоих молодых людей. 21 августа отмечают двадцатидевятилетие Рудольфа, и когда Франц Иосиф поднимает бокал за здоровье сына, Елизавета шепчет ему, что в этот же день Францу Сальватору исполняется двадцать один год. После непродолжительной заминки император, вновь поднимая бокал, добродушно-лукаво добавляет:

— А теперь за здоровье другого!

Несмотря на то, что ожидаемая помолвка дочери занимает все мысли Елизаветы, она и сейчас не в силах устоять против страсти к путешествиям, которая неизменно подчиняет её себе. Она не находит себе места, хотя в этом году уже побывала в Геркулесбаде, в Гамбурге, в Англии и Баварии. Франц Иосиф много времени проводит один. Он обижен тем, что жена больше не разделяет с ним его политические заботы, что ей совсем не по душе её представительские обязанности как императрицы, и вот опять, едва вернувшись, она снова мечтает уехать на юг, на Корфу, в вымышленный мир Гомера. У неё жажда знаний, и она с головой погружается в мир Гомера, как и во всё прочее, чем ей доводится заниматься. Консул показывает ей остров, каким она его никогда прежде не видела, можно сказать, просто глазами того поэта. После непродолжительной поездки в Албанию яхта направляется, минуя Лойкадию и мыс Сафо, к Итаке. Большой знаток старой и новой Греции, барон Александр фон Варсберг ведёт Елизавету по следам Одиссея.

Офицеры «Грейфа» с усмешкой поглядывают на этого кажущегося им странным учёного, одержимость которого «Одиссеей» должна разделять вся команда, ибо так угодно императрице. Служба нелегка, и плавание взад и вперёд вокруг Итаки на довольно старой посудине, какой является «Грейф», в самую отвратительную погоду удовольствие далеко не из приятных. Но Елизавета не задумывается над этим — она целиком в мире идей Гомера, благоговейно внимает каждому слову Варсберга, и если он называет какой-либо пункт интересным, «Грейф» непременно должен направиться туда. Первоначально Елизавета рассчитывала завершить всю поездку за две недели, но теперь так увлеклась сказочной Грецией, что намерена вернуться домой только ко дню своих именин, 19 ноября, о чём написала с Итаки своему супругу. Францу Иосифу эта новость не приносит радости, потому что в конечном счёте его разлука с женой затягивается ещё на три недели. «Но если ты полагаешь, — пишет он ей, — что это необходимо для твоего здоровья, я готов согласиться, хотя с весны мы провели в этом году вместе не более нескольких дней».

Франц Иосиф не понимает увлечения жены греческой антикой. «Не представляю, — пишет он Елизавете, — что ты делаешь так много дней в Итаке. Впрочем, главное, чтоб ты была здорова и довольна, а так оно, похоже, и есть на самом деле».

Император давно потерял терпение из-за столь долгого отсутствия Елизаветы. «Все мои мысли неизменно возвращаются к тебе, и я горестно прикидываю, сколько ещё времени отделяет нас, к сожалению, от нашей встречи... Твоё отсутствие чувствуется во всём, но в первую очередь тебя не хватает мне». Наконец император получает обстоятельное письмо Елизаветы, к которому приложены два стихотворения: Елизаветы и графини Фюрстенберг. Франц Иосиф не слишком разбирается в такого рода вещах, однако хочет показаться галантным по отношению к собственной жене: «Твои стихи я считаю выдающимися, самобытными... Опус ландграфини чрезвычайно слаб. Насколько великолепна и занимательна её проза, настолько же она слаба в стихосложении, от которого ей следует отказаться».

На Итаке Елизавету донимает плохая погода, всё время идёт дождь, и отправляться на какие-либо экскурсии нет никакой возможности. Поэтому 4 ноября императрица возвращается на Корфу.

В то время как Франц Иосиф считает дни, оставшиеся до их встречи, Елизавета сожалеет, что её пребыванию на острове скоро придёт конец. Император со стороны скептически наблюдает за деяниями супруги. Когда она наконец сообщает, что собирается ехать домой, он отвечает: «Как я счастлив, что завтра прекратятся поездки на скутере и экскурсии в небезопасную Албанию, но совершенно счастливым я буду лишь тогда, когда после успешного морского путешествия ты снова окажешься среди нас».

Елизавета возвращается на родину накануне своих именин. Теперь она уже ждёт помолвки дочери с Францем Сальватором — помолвки, с которой мало-помалу свыкся и Франц Иосиф. Пугают Елизавету лишь поступки Рудольфа. Она считает, что для офицера, обиженного и преследуемого в Австрии, существует ещё возможность поступить в крупную, победоносную немецкую (не прусскую) армию.

— Да, хорошенькие вещи ты тут проповедуешь! — восклицает Франц Иосиф.

Вскоре Елизавета вновь затрагивает эту тему, но теперь уже в разговоре с Францем Сальватором.

— Но если я вступлю в немецкую армию, может случиться так, что меня пошлют сражаться против собственной родины, — колеблется молодой эрцгерцог.

— О нет, это исключено, — успокаивает Елизавета, — никогда более немцев не заставят поднять меч против немцев.

Императрица буквально признается в любви своей дочери, заявляя ей совершенно откровенно:

— Собственно, люблю я только тебя, если ты покинешь меня — моя жизнь кончена. Так любят только раз в жизни. В этом случае думают только о любимом существе — от другой стороны ничего не требуют и ничего не ждут. Но мне непонятно, как можно любить многих людей. Для остальных моих детей место матери занимала София, что касается тебя, я с самого начала сказала себе, что всё будет по-другому. Ты должна была оставаться моим собственным ребёнком, моим сокровищем, на которое никто не вправе претендовать, кроме меня, и всю любовь своего сердца, до того времени нерастраченную, я отдала тебе одной.

После такого признания Валерия испытывает потрясение от этой «огромной, можно даже сказать, всепоглощающей любви». По вечерам Валерия читает матери вслух «Одиссею». Идиллию уединённой жизни императрицы нарушают лишь доходящие до неё словно издалека заботы императора, связанные с внутренней и внешней политикой империи.

В тесном семейном кругу — в Геделе находится и брат Елизаветы, главный врач герцог Карл Теодор, — обсуждают перспективы войны в условиях нарастания напряжённости в отношениях с Россией, прикидывают, как будет происходить общеевропейская война.

— При теперешней воинской обязанности и нынешнем уровне развития вооружения никто по-настоящему не может желать этой войны, — говорит Франц Иосиф. — Если же до неё всё-таки дойдёт дело, Австро-Венгрия выступит, вероятно, в союзе в Германией, Италией, а возможно, и Англией, Россия же — в союзе с Францией. Но и без всего этого перевес был бы на стороне России.

— А в чём, в сущности, причина войны? — спрашивает эрцгерцогиня Валерия.

— Этого не знает ни один человек, — отвечает Франц Иосиф, — потому что причины, собственно говоря, и не существует.

20 декабря 1887 года в Геделе к императрице является барон Варсберг, которого она ценит за «выдающийся ум» и, как признается сам Варсберг, осыпает милостями.

24 декабря Елизавете исполняется пятьдесят лет. В этот день она не чувствует себя счастливой. Её угнетает мысль, что она прожила на свете уже полвека. И дело совсем не в том, что возраст нанёс ущерб её красоте, как утверждают те, кто не знал её близко, а в том, что этот отрезок жизни она прожила внутренне неудовлетворённой, нервной и печальной. Со временем она в большей или меньшей степени удалилась от двора и хорошо чувствует себя только вдали от родины. Домой она возвращается больше для того, чтобы повидаться со своей дочерью Валерией. От мужа она, правда, не отдалилась, но их жизненные цели и интересы становятся всё более разными.

Трезвому и практичному Францу Иосифу чужды самые последние увлечения Елизаветы — Гейне и стихосложение. Когда Елизавета вдалеке, он чувствует себя одиноким. Его уязвляет, что жена принимает так мало участия в судьбе империи, что она почти не думает о дворе, всё реже представительствует и так печальна. Поэтому нетрудно понять, что такая простая, мудрая женщина, как Катарина Шратт, жизнерадостная и лишённая эгоизма, всё больше привлекает императора.

Елизавета, испытывающая угрызения совести из-за того, что так часто оставляет мужа одного — почти на год — в 1887 году, например, — поощряет это знакомство, не видя за ним ничего, кроме дружеских отношений, помогающих императору, пока супруги нет дома, облегчить тяготы правления. Она поручает художнику Ангели написать портрет актрисы, намеренно посещает фрау Шратт на озере Вольфгангзее в июле 1886 года, когда по городу уже начинают ползти слухи об увлечении императора.

К пятидесятилетию императрицы в Гедель приезжают и кронпринц с супругой. Однако общее настроение весьма подавленное. Герцог Карл Теодор наблюдает за кронпринцем:

— Он, несомненно, весьма значителен, — делает он вывод, — впрочем, не настолько, как он воображает. Ему не хватает сердечности. Окружение Рудольфа убило его добрые задатки и превратило его в иной раз просто неприятного, даже зловещего человека.

Заметив явное недовольство мужа в связи с её длительным отсутствием в 1887 году, Елизавета решает, несмотря на тоску по югу, остаться на родине до времени своего обычного отъезда — марта, и в угоду мужу, несмотря на мучительный ишиас, принять участие в организации празднования Масленицы как в Вене, так и в Будапеште.

23 февраля приходит известие о том, что принц Людвиг Баденский, молодой, одарённый и жизнерадостный, неожиданно скончался от воспаления лёгких. Императрица прекрасно знала его ещё по Киссингену.

— Похоже, исполняется проклятие, — говорит она, — согласно которому Баденский дом ждёт вымирание, поскольку он пришёл к власти в результате преступления в отношении Каспара Гаузера[63]. Мы — ничтожества в деснице Господней! Иегова — величайший философ, мы не в силах осмыслить его волю, но обязаны повиноваться ему.

В марте императрица отправляется в своё обычное весеннее путешествие. Она снова едет в Англию, хотя о конной охоте уже не помышляет. В этот раз поездка предпринимается для расширения кругозора эрцгерцогини Валерии.

Прибыв в Лондон, Елизавета останавливается в отеле Клеридж и с самого первого дня начинает вместе со своей дочерью буквально бегать по всем музеям города и знакомиться с его достопримечательностями. Причём и на этот раз она не забывает посетить знаменитый музей восковых фигур мадам Тюссо. Обе женщины в испуге останавливаются перед приводящими в дрожь восковыми копиями Франца Иосифа и Елизаветы. У них чешутся руки разрушить эти возмутительные пародии на императорскую чету Австрии.

После возвращения в Мюнхен Елизавета навещает графиню Ирену Паумгартен, обладающую спиритическими наклонностями. Известие об этом доходит до дипломатических кругов. Прусский посланник в Мюнхене сообщает об этом Бисмарку, так как считает, что вера Елизаветы посланиям из мира духов, которые передаёт ей графиня в качестве так называемого «пишущего медиума», могла бы при определённых обстоятельствах иметь большое значение. Однако дипломат переоценивает эти вещи. Елизавета и впрямь частенько навещает подругу детства, но подтрунивает над её утверждениями, будто бы она обладает способностью писать помимо своего желания под диктовку духов. Елизавете, правда, не вполне ясно, что это: чистая мистификация или за этим что-то скрывается. Но она по крайней мере видит, что графиня действует из лучших побуждений и никогда не преследует своих личных целей. Нередко она сомневается, потом начинает верить в увиденное, чтобы тут же опять поднять его на смех. Из Мюнхена Елизавета возвращается в Лайнц на виллу Гермес, где её встречают муж и сын: Франц Иосиф — с искренней радостью, кронпринц Рудольф — холодно и сдержанно. Елизавета ужасно расстроена.

— И это называется вернуться домой, — горько сетует она. — Дома ощущаешь себя только там, где природа прекрасна, а люди веселы.

Рудольф внушает императрице тревогу, а будущее, которое он олицетворяет, страшит её, особенно когда она думает о дочери.

13 мая с большой пышностью открывают памятник Марии Терезии. Во время затянувшихся торжеств Елизавета решает побеседовать с Рудольфом и о его отношении к предстоящей помолвке Валерии.

— Никогда не поступай дурно с Валерией, — внушает она сыну, — это обернётся несчастьем для тебя самого.

Елизавете известно, что всё мистическое действует на податливую, склонную к суеверию душу сына, и она решает затронуть эту его слабую струнку.

— Я родилась в сорочке, я нахожусь в контакте с иным миром и могу приносить счастье или несчастье, — внушает она ему, — поэтому помни о 13 мае.

— Я никогда не причиню зла Валерии, мама.

Елизавета вглядывается в лицо сына и не может не заметить его беспокойного взгляда, тёмных кругов под глазами и бледность.

— Ты болен?

— Нет, только чрезмерно устал и изнервничался...

Этот диалог происходит во время придворного обеда, пока прочие гости обсуждают беспорядки, которые произошли днём раньше. Перед ещё закрытым от зрителей памятником Марии Терезии устроили шествие «прогерманцы», как окрестили их при дворе, которые пели «Стражу на Рейне» и были разогнаны лишь с помощью полиции.

Июнь Елизавета проводит в тесном общении с дочерью. На пикнике они ударяются в философию. Елизавета больше верит богу мести, а Валерия — богу любви. Императрица так плохо думает о людях, что Валерии иногда становится не по себе.

В конце июля, после многодневного пребывания в Гаштайне, Елизавета перебирается в Ишль, куда приезжает и Франц Иосиф. Актриса Шратт тоже проводит там лето; она теперь часто приезжает на императорскую виллу и прогуливается с августейшей парой. Как-то, а точнее, 4 августа, там появляется и Валерия. Она находит эту даму простой и приятной, но испытывает чувство досады, поскольку люди судачат обо всём этом. Валерии жаль, что Елизавета поощряет это знакомство.

15 августа в Ишль прибывает король Португалии с кронпринцем. Якобы на смотрины. Вероятно, им неизвестно, что Валерия уже решила свою судьбу, и Елизавете забавно слушать, как кронпринц расспрашивает Валерию о её стихах и рассказывает, что он вместе с отцом переводит Шекспира.

После отъезда посторонних Елизавета неожиданно заявляет:

— Я еду на озеро Лангбатзее, проведу там несколько дней. С собой никого не беру, потому что не желаю ни с кем разговаривать.

Придворная дама Шарлотта Майлат не на шутку обеспокоена:

— Хоть бы она вернулась по крайней мере довольной и успокоившейся, — сетует она в письме Иде фон Ференци. — Дай ей, Господи, хоть в чём-то обрести душевный покой, однако, я думаю, что ни Гейне, ни Байрон не в состоянии даровать ей его. Поистине печально...

По возвращении Елизавета с Валерией отправляются в Байрейт на Вагнеровский фестиваль. Обычно далёкая от музыки, императрица потрясена «Персифалем». В антракте она просит пригласить к себе в ложу фрау Козиму Вагнер. В ложе императрицы появляется благородная, необычайно привлекательная дама с явными следами былой красоты, удивительно умиротворённая. Она уверяет, что без Людвига II эти звуки, которые представляются ей вершиной всех желаний, по крайней мере, на этом свете, никогда бы не были созданы. О муже и своём отце Листе она говорит со слезами на глазах.

— Я живу одиноко, только со своими детьми. Живу прошлым. Моё единственное счастье — музыка.

— Вы совершенно правы, — отвечает Елизавета, — я тоже никогда не хожу в театр, где меня осматривают со всех сторон, и вообще не люблю быть на людях.

— Как я вас понимаю, — подхватывает фрау Козима, — я всегда понимала и короля Людвига, ибо на людей нашло нечто настолько странное, нечто грубое, что даже трудно определить. Поэтому почти никто из тех, кто обладает возвышенными чувствами и стремлениями, не в силах жить среди них.

Елизавета в таком восторге от спектакля, что изъявляет желание взглянуть на капельмейстера Мотла и исполнителей главных партий Парсифаля и Амортас — ван Дийка и Райхман. Их прозаическая внешность несколько разрушает её иллюзии.

— Я готова слушать всё это снова, прямо сейчас, — восхищается Елизавета, — на что Райхман отвечает:

— А я готова играть немедленно.

Из Байрейта императрица отправляется в Кройт, чтобы отметить 29 августа восьмидесятилетие своей матери, затем снова в Ишль. Однако в мыслях она снова далеко отсюда, в Гастури на Корфу. «Любовь моя, — печально отвечает Франц Иосиф, — твой отъезд так далеко на юг и долгое отсутствие расстраивают меня, особенно после нашей последней встречи, к сожалению, такой непродолжительной и несколько суетливой, но вместе с тем довольно приятной и милой. Ты была очаровательна как никогда, за что я ещё раз сердечно благодарю тебя... Вспоминай иногда о бесконечно любящем тебя грустном и одиноком малыше».

«Большой свет» тоже принимается язвить по поводу мании императрицы путешествовать. Эту тему подхватывают газеты, и вот уже английские газеты сообщают, будто бы Елизавета подумывает отправиться в Америку и Вест-Индию, мало того — в кругосветное путешествие. В действительности же речь идёт пока лишь о поездке в Мирамар после Миссолунги, где вдохновлённый свободой эллинов сражался и погиб Байрон.

Образ жизни и образ мыслей императрицы вызывают серьёзную озабоченность у по-настоящему преданной ей мудрой графини Фестетич, и она изливает свою душу Иде Ференци: «Всё, что я здесь вижу и слышу, удручает меня, милая Ида. Правда, Её величество, когда мы вместе, неизменно любезна и говорит, как прежде. Но она уже не та, прежняя — её душу омрачает какая-то тень. Я могу употребить только это выражение, поскольку про человека, который из любви к покою или для развлечения сдерживает или отрицает всякое прекрасное и благородное чувство, можно сказать лишь, что это озлобленность или цинизм! Поверь, сердце моё обливается кровавыми слезами! Она делает вещи, которые отказывается понять не только душа, но и разум. Вчера утром погода была ужасная, тем не менее она вышла в море под парусом. В девять утра начался уже дождь с грозой, и это продолжалось до трёх часов пополудни. Всё это время она кружила вокруг нас под парусом, сидела на палубе, промокшая до нитки с зонтиком в руках. Затем она где-то пристала к берегу, заказала свой экипаж, намереваясь провести ночь на какой-то незнакомой вилле. Теперь ты можешь представить, как мы с ней далеки — слава богу, её повсюду сопровождает врач...»

Где бы Елизавета ни появлялась, она неизменно обращает на себя внимание своей необычной — лёгкой пружинящей — походкой. Люди с поэтической душой, которые намереваются выразить ей своё поклонение, сравнивают её с «парящей богиней победы». Прочие же из-за её привычки быстро ходить, зовут её «железной дорогой», причём без капли сарказма, ибо для сельского населения Греции железная дорога — символ всего великолепного, грандиозного.

Визитов к себе она отнюдь не поощряет. Ведь она для того и приехала на Корфу, чтобы иметь полный покой. Когда греческий король Георг известил о намерении посетить императрицу, она просила передать ему, что в ближайшие дни на Корфу её не будет. Вскоре стало известно, что монарх собирается повторить свою попытку в ближайшую неделю, но Елизавета снова просит ответить, что и на этот раз её несколько дней не будет на острове. С тех пор о визитах короля речь больше не заходила.

Между тем из Мюнхена приходит печальное известие. Отца императрицы, которого ещё летом хватил лёгкий апоплексический удар, 10 ноября сражает новый, гораздо более сильный. Когда спустя два дня дочь узнает об этом, она готовится незамедлительно возвратиться на родину, но прежде посылает телеграмму Францу Иосифу. Император отговаривает её, стремясь избежать последствий столь печального события для сильно подорванного душевного здоровья жены. Елизавета всё равно опоздала бы, потому что уже 15 ноября в половине четвёртого утра её отец, этот необычный человек, проведший всю жизнь не с семьёй, а сам по себе, скончался. В последние годы жизни людей вокруг него становилось всё меньше, а круг друзей неизменно редел.

15 ноября после полудня Елизавета держит в руках телеграмму Франца Иосифа: «Искренне скорблю вместе с тобой по поводу кончины папы». Императрица глубоко потрясена и упрекает себя в том, что слишком мало думала об отце, когда он был жив; правда, увидеть его, пока она была в родном доме, можно было далеко не так часто.

«Свои именины, — пишет она дочери 16 ноября, — я собираюсь провести на море... Первого числа я рассчитываю быть в Мирамаре, чтобы встретить поку, чему очень рада». (Как-то раз Франц Иосиф, будучи в прекрасном расположении духа, вместе с женой и дочерью, сравнил себя и своё положение в империи с положением индюка (по-венгерски «пока») на птичьем дворе. Это сравнение так понравилось Елизавете, что закрепилось за Францем Иосифом, и с тех пор в письмах к дочери Елизавета иногда называла так императора. — Прим. автора).

В конце концов Елизавета с тяжёлым сердцем покидает свой любимый остров, утешаясь лишь предстоящей встречей с мужем, который ждёт её в Мирамаре. Елизавета рассказывает ему о своём намерении построить на Корфу виллу, и Франц Иосиф, ещё ни разу не отказавший жене в её желании, покоряется её воле. Но делает это без особой охоты, ибо возведение дома в чужой стране означает стремление жены жить вдали от него и от родины, а обрадовать императора такая перспектива никак не может.

Елизавета призывает теперь консула Варсберга и даёт ему официальное поручение развернуть строительство для неё на Корфу, возлагая на него обязанности архитектора, садовника и так далее. Обычно столь скептически настроенный, консул на этот раз доволен, но от него не укрывается сдержанность Франца Иосифа. «Это расположение императрицы, — замечает Варсберг как-то, — повредит мне в Вене». И действительно, там считают, что именно от него Елизавета позаимствовала страстную увлечённость Грецией, что именно он способствовал тому, что императрица до такой степени забыла о своей семье, о муже, о своём высоком положении, даже о своей родине. Варсберг, будучи тяжело больным человеком, не может уклониться от всех этих обязанностей.

2 декабря исполняется сорок лет с того дня, когда Франц Иосиф вступил на престол. В Мирамар он поехал не только для того, чтобы повидать жену, но и чтобы избежать поздравлений в этот день. В долгой откровенной беседе император и императрица изливают друг другу душу. С отцом приехала и Валерия, и её будущее особенно волнует Елизавету.

— Советую тебе, — говорит она дочери, — быть с папой до конца откровенной. Я со своей стороны даю, разумеется, согласие на твою помолвку, хотя остаюсь при этом совсем одна и всё пойдёт по-другому. Самым подходящим моментом для этого события был бы канун Рождества, — замечает она в тот момент, когда в комнату вошёл Франц Иосиф.

— Ты уже проливала слёзы, — обращается он к дочери полушутя полусерьёзно, — по поводу того неприятного сюрприза, что мама велела выжечь себе на плече голубой якорь?

— Нет, — отвечает за Валерию Елизавета, — плакала скорее я по поводу иного сюрприза.

— И что же это за сюрприз?

— Она собирается сказать Францу, что он — её избранник.

— Что это значит? — интересуется Франц Иосиф.

Валерия робко поясняет.

Елизавета смеётся, а император только кивает головой, будто бы считает всё это давно решённым делом, после чего сухо говорит:

— Теперь нужно назначить день свадьбы.

Елизавета собирается возмутиться, что её супруг воспринял это сообщение сугубо по-деловому, но он только сделал вид, что это известие его нисколько не тронуло. Чтобы скрыть волнение, он подходит к окну и выглядывает наружу. Вскоре императорская чета возвращается в Шёнбрунн. Елизавета с Корфу привезла грека, адвоката доктора Термоянниса, с которым теперь ежедневно совершает прогулки по Шёнбруннскому парку и старательно изучает греческий язык, над чем Франц Иосиф и Валерия, не помнящая себя от счастья после получения согласия родителей на помолвку, то и дело подтрунивают, особенно в связи с тем, что грек выглядит чрезвычайно комично и совсем не напоминает придворного.

Валерия опасается открыть свою тайну Рудольфу. Кронпринц успел так разительно перемениться, стал тихим, молчаливым и робким, что, например, ландграфиня Фюрстенберг, которая не видела его длительное время, с трудом узнала юношу. Елизавета пригласила его вместе с женой на обед, назначенный на шестнадцатое число, чтобы «открыть ему тайну». Он был взволнован и настроен вполне миролюбиво, так что Валерия, можно сказать, впервые в жизни осмелилась броситься ему на шею. Это проявление любви, так долго подавляемое из чувства робости перед братом, тронуло Рудольфа, и он в ответ тоже обнимает и целует сестру с неподдельной искренностью.

— Прошу тебя, — говорит Елизавета, — будь добр к Валерии и её мужу, когда они окажутся зависимыми от тебя.

— Даю слово, — просто и тепло отвечает Рудольф.

Елизавета подходит к нему и крестит ему лоб.

Наступает канун Рождества 1888 года и одновременно день рождения Елизаветы. Присутствует даже Рудольф с женой; в связи с торжеством он вручает матери связку писем Гейне. Франц Иосиф провожает этот подарок ироническим взглядом, хотя не произносит ни слова. После того как кронпринц с супругой покидают родителей, чтобы отметить Рождество в узком семейном кругу, императрица зовёт эрцгерцога Франца Сальватора и происходит официальное обручение. Елизавета нежно, словно сестра, обнимает юного жениха:

— Я так люблю тебя. Я отдаю тебе самое дорогое из того, что имею. Сделай мою Валерию счастливой!

Невеста бросается на шею матери:

— Прости меня, если я когда-нибудь в чём-то провинилась перед тобой!

— Я бы хотела, чтобы таких прегрешений с твоей стороны было как можно больше. Тогда мне было бы не так тяжело отдавать тебя.

Ради этого вечера Елизавета сняла траур по отцу: в светлом платье она выглядит ослепительно красивой и молодой. Франц Иосиф тоже говорит будущему зятю тёплые слова, удовлетворённо поглядывает на обоих и наконец произносит, скрывая слёзы:

— Сегодня Валерия прямо в ударе!

К дверям подходит графиня Корнис. Долгое время она была воспитательницей Валерии и пришла пожелать ей счастья. Елизавета грустно замечает, взглянув на неё:

— Теперь мы обе не нужны...

Редко какой день выдавался таким задушевным и искренним, как этот. Франц Иосиф тоже доволен. 26 декабря Елизавета сопровождает жениха и невесту в Мюнхен, чтобы представить их своей матери, которую не видела со смерти отца. На Новый год она получает тёплое, сердечное послание своего супруга: «Желаю счастья всем, но в первую очередь тебе, мой ангел! Желаю тебе также, чтобы все твои желания, которые практически выполнимы и не слишком смущают меня, исполнились бы, и прошу тебя и впредь радовать меня своей любовью, терпимостью и добротой. Я испытываю упоительное чувство, что с годами твоя любовь не только не остывает, но даже усиливается, и это делает меня бесконечно счастливым. Вчера я получил телеграмму от приятельницы, которую прилагаю».

Последнюю фразу Франц Иосиф добавил из-за того, что не собирался ничего скрывать от жены. Она должна всё знать и имеет на это право. Кажется, всё складывается как нельзя лучше. Возможно, надеется Франц Иосиф, увлечение Елизаветы Грецией и непонятная страсть к путешествиям тоже пройдёт, как и многие её прежние увлечения. Тогда удастся, пожалуй, вновь пробудить у неё былой интерес к родине, семье и империи.

Глава тринадцатая

Новый год Елизавета встречает на родине у своей матери. Затем она едет домой и пишет ей ещё из Мюнхена. «Отсюда мы, в первую очередь я, потому что Валерия влюблена, а следовательно, не замечает ничего кругом, уезжаем с тяжёлым сердцем. Это прекрасное, безмятежное время, проведённое с тобой, милая мама, доставило мне такое наслаждение, я была так счастлива представившейся возможностью пробыть так долго вдвоём, что сегодня я испытываю настоящее похмелье». В Вену приезжает мать Франца Сальватора. Елизавета очень любезна, предлагает ей перейти на «ты», но напоследок заявляет:

— Хочу тебе только сказать, что свекрови и тёще лучше не вмешиваться в жизнь молодой семьи. Поэтому я намерена никогда не приходить к молодой паре.

— О да, нужно быть матерью, а не свекровью и не тёщей, — любезно говорят ей в ответ.

Теперь, кажется, всё в порядке. В императорской семье воцаряются мир и согласие, и будущее представляется ей в розовом свете. Однако в действительности ничего не подозревающую императорскую чету ждёт страшный удар.

Кронпринц не таков, каким он представал в последнее время перед своими родителями. Императрица не имела возможности достаточно присмотреться к нему. Она слишком часто отсутствовала в Вене — особенно последние два года, — а если и была на родине, занималась исключительно Валерией. Император, поглощённый государственными заботами, имеет при дворе слишком мало настоящих друзей, возможно, и оттого, что подавлял в зародыше любую фамильярность и доверительность. Ко всему прочему, кронпринц умел самым тщательным образом скрывать свою личную жизнь, в том числе и от ближайшего окружения, причём в первую очередь именно от него, а те немногие посвящённые или не желали портить отношения с будущим императором или извлекали из своих знаний настолько большую выгоду для себя, что не нашлось ни одного, кто рискнул бы своевременно предупредить Франца Иосифа об ужасной опасности, нависшей над ним.

О самых сокровенных тайнах Рудольфа знали, собственно говоря, только те лица, которые находились у кронпринца в непосредственном услужении, например, его камердинер Лошек и личный кучер Братфиш, но отнюдь не его адъютант, начальник его канцелярии или иной представитель придворного штата.

Некогда умный, одарённый, элегантный, проницательный и в высшей степени благонамеренный, за последние два года кронпринц превратился в слабое подобие самого себя. Болезнь, поразившая Рудольфа в 1886 году, не оставляет его, продолжает пожирать, хотя заметить это по внешнему виду кронпринца не так-то легко. Она вселяет в принца чувство тревоги, заставляет его обращаться к медицинским препаратам, подстёгивающим нервы, чтобы преодолеть зарождающийся страх перед будущим. Он неумеренно пьёт и, словно стремясь быстрее прожить отпущенные ему Богом годы, жадно припадает ко всем источникам наслаждения жизнью. Он путается с женщинами, которые по социальному статусу гораздо ниже его, однако не пропускает и женщин из общества, причём чувство собственного достоинства заставляет его всякий раз горько упрекать себя и задаваться вопросом, совместимо ли всё то, что он делает из неосознанного и необузданного внутреннего влечения, с его честью императорского наследника и офицера. В сущности натура его благородная и возвышенная, а моральная несдержанность последних двух лет объясняется нездоровыми нервами и по этой причине должна расцениваться как болезнь. Временами такой образ жизни вызывает у него ужас и отвращение, и он говорит себе, что может искупить свои грехи только ценой смерти. Стремясь утаить всё это от своих безупречных, столь высокопоставленных родителей, Рудольф вынужден, естественно, скрывать от них крупные денежные траты и находит услужливого банкира, готового ссудить ему без излишней огласки значительные суммы. Это оправдает себя, например, при получении концессий на строительство железных дорог на Востоке, чего добивается этот человек, или в других ситуациях. Эти путы так же связывают Рудольфа, как и многое другое.

Когда, однако, он подумывает о смерти, пред ним встаёт вопрос, который приводит его в трепет и на который нет ответа: «Что произойдёт потом?» Его охватывает ужас. У кронпринца появляется ощущение, что в одиночку он не отважится на подобный шаг, что ему нужен кто-то, кто помог бы ему уйти в небытие, ободрит, если в последний момент его парализует страх смерти. Рудольф обращается к женщине, которая никак не достойна его, и предлагает ей отправиться с ним в замок под Мёдлингом, чтобы умереть вдвоём. Она и думать об этом не хочет, бросается к начальнику городской полиции, чтобы признаться ему во всём и заручиться его поддержкой в столь ужасной ситуации. План Рудольфа таким образом срывается. Однако, похоже, сообщать о случившемся Францу Иосифу не собираются, хотя доказательства в виде недвусмысленного письма налицо. И Рудольф продолжает поиски новой спутницы, которая согласилась бы вдвоём с ним свести счёты с жизнью. Тут на его пути попадается дочь той самой баронессы Вечера, которая несколько лет назад сама пыталась обольстить кронпринца. Она превратилась в красивую, романтически настроенную семнадцатилетнюю девушку и ещё задолго до знакомства с кронпринцем мечтала о нём. Рудольф, находясь в таком душевном смятении, не в силах устоять перед очарованием юности. Молодые люди вступают в любовную связь, и Рудольф, стремясь скрыть её, как и всё прочее, обращается за помощью к графине Лариш-Валерзее, племяннице императрицы, чтобы замаскировать свои свидания с девушкой. Графиня тоже могла бы предостеречь императрицу, отплатив ей за всё сделанное добро, но ничего похожего не происходит.

Эта влюблённая молодая девушка — нечто иное, нежели та первая женщина, которой кронпринц предложил умереть вместе с ним. Она действительно любит и решает заплатить за это, пусть даже собственной жизнью. Так происходит то, что должно было произойти.

29 января 1889 года Франц Иосиф и Елизавета устраивают семейный ужин. Рудольф отговорился тем, что не может присутствовать на ужине по состоянию здоровья. Все вещи в доме упакованы. 31 января Елизавета вместе с императором собирается отправиться в Офен.

Ранним утром 13 января в Майерлинге собираются отправиться на охоту. Камердинер кронпринца напрасно стучит в дверь его покоев. К слуге присоединяется граф Хойос, он тоже безуспешно зовёт Рудольфа, но не получает никакого ответа. Когда вместе с камердинером он, выбив дверь, оказывается в покоях кронпринца, его взору предстаёт ужасная картина. Кронпринц сидит на краю кровати, наклонившись вперёд, изо рта у него струится кровь, и он не шевелится. Перед ним на ночном столике стоят стакан и зеркало. Камердинер решает, что кронпринц принял яд, поскольку известно, что стрихнин вызывает кровотечение. На кровати рядом с принцем лежит труп баронессы Мари Вечера. Её тело холодно как лёд и уже полностью окоченело.

Смертельно напуганный Хойос бросается на вокзал, останавливает скорый поезд и едет в Вену. Прибыв туда, он спешит к генерал-адъютанту графу Пару и просит его осторожно подготовить Франца Иосифа к ужасному известию.

— Это невозможно, такие вещи может сказать императору только Её величество, — оправдывается граф и велит как можно скорее позвать обер-гофмейстера императрицы барона Нопчу. Тот, совершенно обескураженный, спешит к Иде Ференци:

— Как сообщить об этом Её величеству?

У Елизаветы как раз урок греческого языка. В дверях неожиданно появляется белая как полотно Ида Ференци и докладывает, что с Её величеством срочно желает переговорить обер-гофмейстер.

— Пусть подождёт и придёт попозже, — отвечает Елизавета, раздражённая тем, что ей помешали заниматься.

Однако придворная дама, непривычно возбуждённая, настаивает на немедленном приёме Нопчи и в конце концов вынуждена вполголоса признаться императрице:

— Он принёс плохие вести о Его императорском высочестве кронпринце...

Движением руки императрица отпускает грека, а Ида Ференци приглашает барона. Когда спустя несколько мгновений Ида Ференци входит в комнату, она видит Елизавету в слезах. В эти ужасные минуты снаружи доносятся звуки быстрых, упругих шагов. Это Франц Иосиф.

— Нет, нет, подождите! Пока не впускайте! — взывает Елизавета.

Ида Ференци бросается к двери:

— Я покорнейше прошу Ваше величество подождать одну минуту!

Император остаётся за дверью вдвоём с Нопчей, который едва владеет собой. Елизавета тем временем вытирает слёзы.

— По моему лицу что-нибудь видно? — спрашивает она. — Ну, будь, что будет, пусть он войдёт...

Упругой походкой входит Франц Иосиф. Одному Богу известно, какие слова подобрала императрица, чтобы сообщить мужу страшную новость. Сломленный, понурив голову, несчастный отец покидает её комнату.

— Пойдёмте со мной, барон!

Елизавета тем временем спускается в комнату Иды Ференци и застаёт там Катарину Шратт, которая в последнее время зачастила к Их величествам, и первым делом всегда направляется к самой близкой к императрице, облечённой особым доверием придворной даме, словно для того, чтобы засвидетельствовать, что не происходит ничего тайного, скрытного и двусмысленного. На этот раз молодая актриса, спокойная и добросердечная, особенно желанна для императрицы, которая находит, что в такой момент император больше чем когда-либо нуждается в безыскусном утешении, убитая горем мать вряд ли его способна дать. Императрица сама провожает фрау Шратт к мужу. Потом она вспоминает о дочери. Валерии нет в её комнатах. Елизавета велит разыскать дочь. Та появляется весёлая, ничего не Подозревающая, и застаёт свою мать в слезах.

— Рудольф очень, очень болен, — всхлипывает Елизавета, — уже нет никакой надежды!

Валерия обнимает её и садится рядом.

— Вот-вот случится самое страшное... — продолжает императрица.

— Он убил себя? — спрашивает Валерия.

Елизавета вздрагивает.

— Почему ты так думаешь? Нет, нет, похоже, да почти наверняка эта девушка дала ему яд.

Снаружи доносятся шаги.

— Это папа, — говорит Елизавета, — прошу тебя, сохраняй спокойствие.

В тот момент, когда в комнату входит Франц Иосиф, обе женщины бросаются ему на шею, и все трое замирают обнявшись. И мать, и дочь хотели бы казаться спокойными, чтобы поддержать отца, но обе видят, что его героический пример поддерживает их в этом огромном горе.

— Позовите Стефанию, — бросает император.

Всхлипывая, появляется кронпринцесса. Елизавета участливо, почти по-матерински, спешит ей навстречу. Приходит и жених Валерии:

— В такие моменты нужно целиком положиться на Бога, — замечает он.

— Всемогущий Иегова страшен в своём гневе... — возражает Елизавета.

У неё вырываются те же слова, что и тогда, когда нашёл свою смерть Людвиг II Баварский.

Тем временем Ида Ференци возвращается в свои покои. В холле она обнаруживает ожидающую её старую баронессу Вечера. Ида Ференци встречает её неприветливо:

— Что вам угодно, баронесса? У меня нет ни малейшего желания видеть вас. Уходите, прошу вас.

Но та продолжает стоять на своём:

— Мне необходимо поговорить с Её величеством императрицей.

— Но, баронесса, это невозможно!

— Я должна, должна, я потеряла свою дочь, только она может вернуть её мне.

Баронесса ещё не знает, что произошло. Она, разыскивая дочь, побывала у начальника городской полиции и у премьер-министра графа Таафе, но, поскольку здесь был замешан кронпринц, оба должностных лица посоветовали ей отправиться к Её величеству. Ида Ференци опять возвращается к Елизавете.

— Она уже всё знает? — спрашивает императрица.

— Нет!

— Бедная женщина! Хорошо, я выйду к ней.

Ида Ференци испуганно отвечает:

— Подождите ещё минуту, Ваше величество, я попрошу поговорить с ней Нопчу.

Обер-гофмейстер, хоть и взял на себя эту миссию, но ничего толком баронессе не объяснил, и она настаивает на своей просьбе.

И вот, полная достоинства, императрица стоит перед взволнованной женщиной, требующей свою дочь, которую, говорят, кронпринц увёз с собой.

— Соберите всё своё мужество, баронесса, ваша дочь мертва! — говорит мягко Елизавета.

— Дитя моё, моё любимое, прелестное дитя! — во весь голос принимается причитать Вечера.

— Знайте же, — громко продолжает Елизавета, — что и мой Рудольф мёртв!

Баронесса бросается к ногам императрицы и обнимает её колени:

— Моё несчастное дитя, что она сделала? Она сделала это?

Всё случившееся мать поняла именно так и считала, как и императорская чета, что её дочь отравила кронпринца, после чего отравилась сама. После мучительной паузы Елизавета покидает баронессу со словами:

— А теперь запомните, что Рудольф скончался от сердечного приступа!

Между тем в Майерлинг прибыла комиссия во главе с лейб-медиком гофратом фон Видерхофером. Он первый, кто после Хойоса и камердинера Лошека вошёл вместе с ними в роковую комнату. Видерхофер велел первым делом открыть закрытые ставни и при свете дня увидел на постели распростёртую девушку с распущенными волосами с зажатой в руке розой. Кронпринц находился в прежней позе — полусидя, но на полу заметили револьвер, выпавший из его окоченевшей ладони. В стакане на ночном столике оказался вовсе не яд, а всего лишь коньяк. Врач кладёт на спину давно остывший труп и замечает на черепе следы от пули: она вошла в один висок и вышла из другого. Точно такая же рана и в черепе девушки. Обе пули обнаруживают в комнате.

Ожидая результатов работы комиссии, Франц Иосиф в ночь на четверг почти не сомкнул глаз. У него, как и у Елизаветы, всё ещё нет окончательной уверенности, как же, собственно, убили кронпринца. Людям объясняют, что всему виной сердечный приступ. Венцы тысячами собираются на площади перед Бургом, чтобы выразить своё сочувствие императорской чете. Смиренно, не теряя, однако, мужества, Франц Иосиф ожидает дополнительных известий. Императрице приходится дать ему слово, что она не будет встречать тело Рудольфа, которое ночью доставят в Хофбург. Елизавета с Валерией слышат глухой рокот барабанов охраны, когда траурная процессия в два часа ночи вступает во двор Бурга. На следующее утро император, пребывая в полной уверенности, что его сына отравила та самая девица, вызывает Видерхофера. От врача он ждёт всего лишь подтверждения своего предположения и дополнительных подробностей трагедии.

— Будьте со мной совершенно откровенны. Я хочу знать все подробности.

Не подозревавший о заблуждении императора, Видерхофер начинает свой страшный отчёт словами утешения, как всякий врач:

— Я могу заверить Ваше величество, что Его императорское высочество кронпринц не испытывал ни малейших страданий. Пуля вошла прямо в висок, и смерть наступила мгновенно.

Франц Иосиф раздражён:

— Что вы там сказали о какой-то пуле?

— Да, Ваше величество, всему виной пуля, и мы отыскали её. Этой пулей он и лишил себя жизни...

— Он что же, по-вашему, застрелился?! Это неправда. Она отравила его. Рудольф не стрелял в себя. Если вы это утверждаете, вам придётся представить доказательства.

Потрясённому Видерхоферу ничего не остаётся, как поведать, что тщательный осмотр девушки, затем характер выстрела, произведённого Рудольфом для большей уверенности перед зеркалом, поставленным специально на ночной столик, исключают всякое сомнение, что он сам поднял на себя руку.

От нестерпимой душевной боли император на мгновение едва не лишился сознания и разразился глухими рыданиями, разрывающими сердце. Немного успокоившись, он спросил:

— Рудольф оставил какое-нибудь прощальное письмо?

— Несколько писем. Но для Вашего величества — ни строчки...

В комнате покойного кронпринца в Майерлинге обнаружена телеграмма, адресованная настоятелю Ордена цистерцианцев в Хайлигенкройне, где он просит приора немедленно явиться в Майерлинг, чтобы вместе с монахами помолиться над его телом. Там же найдено несколько писем, в том числе к его жене Стефании и сестре. По-видимому, все письма — а уж предназначенное эрцгерцогине Валерии, определённо — были написаны ещё раньше, в Вене. Лишь письмо Елизавете, похоже, родилось в Майерлинге, где в последние часы жизни Рудольфа, вероятно, охватило страстное желание обратиться к матери. По свидетельству Франца Иосифа, все письма представляют собой вариации на одну-единственную тему: он, Рудольф, вынужден умереть, ибо только смерть спасёт его честь. Все послания кронпринца очень коротки и лаконичны, лишь в письмах Валерии и Елизавете имеются важные дополнения.

Сестре Рудольф признается прямо: «Мне не хочется умирать...» Он советует Валерии сразу после смерти императора эмигрировать из страны вместе с мужем, поскольку невозможно предвидеть, что произойдёт тогда с Австро-Венгрией.

В письме Елизавете слова полны любви и благодарности ей и императору, писать которому он не решился. «Я очень хорошо знаю, — говорится об отце, — что был недостойным его сыном». Затем Рудольф говорит о дальнейшей жизни своей души и характеризует ту, что разделила с ним смерть, как чистого, невинного ангела. Он просит мать похоронить его рядом с этой девушкой в Хайлигенкройце. Без неё, признается Рудольф, он, вероятно, и не осмелился бы умереть, но сделал он это не из-за неё. Какой-либо более определённой причины кронпринц ни в одном из предсмертных писем не указал. Она — в его физическом и душевном состоянии, к которому он пришёл за последние два года.

Кронпринца кладут в его спальне в Бурге. Сразу после разговора с Видерхофером император приходит в комнату усопшего, где находятся лишь адъютант кронпринца, барон Артур фон Гиэль, и священник.

— Где лежит кронпринц? — спрашивает Франц Иосиф.

— Там, где он жил до свадьбы, Ваше величество.

— Он сильно изменился?

— Нет, Ваше величество.

— Будьте добры, прикройте его как следует. Императрица желает взглянуть на него.

С этими словами император снова уходит. Гиэль прикрывает скрещённые руки кронпринца белым фланелевым покрывалом, натягивает его до самого горла покойного. Впоследствии это послужит поводом для глупых домыслов, будто бы руки Рудольфа были изрезаны. Около семи утра в комнату покойного сына является император. Он в перчатках и при сабле. Франц Иосиф нервно поглаживает усы, входя в комнату, и четверть часа проводит молча возле усопшего. К полудню приходят императрица, Валерия и эрцгерцог Франц Сальватор. Над покойным читает молитвы священник. Окна комнаты занавешены, а в ногах кровати, на которой лежит Рудольф, справа и слева от распятия горят свечи. Единственный сын императорской четы накрыт до подбородка белым покрывалом и усыпан цветами. Лёгкая повязка на голове нисколько не портит его, щёки и уши ещё хранят здоровый румянец молодости, а беспокойное, подчас горькое выражение лица, столь свойственное ему при жизни, сменила улыбка. Кажется, будто он спит и он счастлив... Елизавета, зарыдав, склоняется в ногах постели. Ведь Франца Иосифа здесь нет, и она на мгновение может позволить себе расслабиться — она, которая на протяжении этих прошедших ужасных двадцати четырёх часов прилагала нечеловеческие усилия, чтобы держать себя в руках ради мужа, и потому глушила и подавляла собственные душевные муки. Как всегда в ответственный или трудный час, все мелочи, все пустяки и причуды забыты Елизаветой. Когда требует момент, в её натуре на первый план выступают величие, благородство и доброта, и она готова на любую жертву. Елизавета вновь берёт себя в руки, чтобы потом, во время печального ужина с мужем, не подать вида, как ужасно всё это на неё действует. К столу является и Стефания с ребёнком, при виде которого император не может удержаться от слёз. Впервые императрица на мгновение теряет контроль над собой и в присутствии мужа начинает плакать.

Императору необычайно тяжело признать публично факт самоубийства Рудольфа, но министры настаивают, чтобы он обнародовал правду, поскольку в естественную причину смерти кронпринца никто не верит. Так, в газете «Винер Цайтунг» 2 февраля 1889 года публикуется медицинское заключение, в котором относительно мозга покойного говорится, что его исследование «обнаружило наличие патологических изменений, которые, как показывает опыт, вызывают аномальное душевное состояние и поэтому дают основание предполагать, что случившееся произошло в условиях помутнения рассудка».

Если Францу Иосифу такое объяснение приносит утешение, на Елизавету оно оказывает прямо противоположное действие. Глубоко уверовав в предопределённость, испытывая неутихающую душевную боль, она начинает говорить себе, что именно её смешанная баварско-пфальцская кровь вызвала в мозге Рудольфа столь ужасный эффект.

— Почему Франц Иосиф некогда вошёл в дом моего отца, почему мне суждено было увидеть его, а ему — познакомиться со мной? — кричит она в отчаянии.

Фрау Шратт после недолгого пребывания вместе с императорской четой сразу после получения ужасного известия никак не могла успокоиться. Однако и в эти трагические дни её профессия не позволяет ей расслабиться, репетиции требуют своего. Она ещё никак не может взять себя в руки и вечером 31 января настойчиво допытывается у Иды Ференци сведений о самочувствии Их величеств. На следующий день актриса предстаёт перед императорской четой и старается, насколько это возмоясно, подобрать слова утешения:

— Ваше величество окружают три ангела — императрица, их светлости Валерия и Гизела, которые будут заботиться о вас, любить и утешать вас.

— Вы правы, — отвечает Франц Иосиф, беря Елизавету за руку.

Елизавета смотрит на него долго и печально.

— Если бы я могла воскресить Рудольфа, я желала бы, чтобы он был моей дочерью, но никак не кронпринцем, — говорит она. — С самого детства его слишком отдалили от нас и воспитали совершенно по-иному, нежели принято воспитывать обыкновенного ребёнка.

Прослышав об ужасной новости, граф Андраши немедленно прибыл в Вену. Поскольку его воззрения кардинально отличались от теперешней политики императора, тот встретил его без прежнего энтузиазма, Елизавета же была рада возможности побеседовать с преданным другом. Чтобы не огорчать Франца Иосифа, она втайне от супруга принимает графа у Иды Ференци и обсуждает с ним последствия этого ужасного события для Венгрии.

Между тем из Брюсселя прибывает бельгийская королевская чета. Это тяжёлое бремя, особенно для Елизаветы, которая далеко не всегда находила с ней общий язык. Ей больше хочется побыть в тесном семейном кругу, да и с примчавшейся из Мюнхена принцессой Гизелой, которую она сопровождает к постели кронпринца. Елизавета в последний раз прикасается губами к окоченевшим губам сына. В тот же день, 3 февраля, вечером, Елизавета неожиданно приходит к Валерии:

— Неправда, что Рудольф лежит там наверху мёртвый... Это просто невероятно... Я поднимусь наверх и проверю.

С трудом Валерии удаётся удержать мать. Самообладание, которое отличало Елизавету первое время, вскоре сменилось неизбывной душевной болью.

У Франца Иосифа нервы оказались более крепкими. Работа помогает ему забыть самое страшное. «Император, — докладывает военный атташе Пруссии в Вене, — на протяжении всех этих трагических дней не отменил ни одного военного доклада и рапорта, не отложил хотя бы на один день подписание документов и даже 30 января и в последующие дни трудился точно так же, как обычно. Такой силы духа даже здесь мало кто мог ожидать от собственного монарха. Никогда, даже теперь, Его величество не терял твёрдой веры в будущее Австрии, в свою высокую миссию и любовь со стороны армии и народа». Если учесть, как держалась Елизавета первое время после трагедии, совсем не пустыми фразами кажутся слова императора, обращённые к траурной делегации австрийского парламента:

— Скольким я обязан в эти тяжкие дни моей горячо любимой жене, императрице, какую огромную поддержку она мне оказала, описать я не в силах, не в силах подобрать достаточно тёплые слова. Мне не хватает слов, чтобы отблагодарить небо за то, что оно даровало мне такую спутницу жизни. Передайте то, что услышали от меня, остальным: чем шире это станет известно, тем больше я буду признателен вам.

Однако чем больше Франц Иосиф наблюдал теперь за женой, тем больше ему приходится опасаться за неё, поэтому он и просит и настаивает, чтобы она не присутствовала на похоронах, прекрасно зная, насколько мучительно для Елизаветы появление на людях вообще, а тем более по такому поводу. По этой причине 5 февраля перед четырьмя часами Елизавета и Валерия отправляются в часовню, чтобы не видеть, как траурная процессия будет проходить через двор, и молятся там на протяжении всей печальной церемонии. Лишь после половины пятого вечера Франц Иосиф возвращается вдвоём с Гизелой.

— Я неплохо держался. Только в склепе у меня сдали нервы. Но такого, как сегодня, не было ещё ни на одних похоронах, — признается дрожащим голосом император.

На другой день в пять часов вечера у гроба кронпринца читают вигилии[64]. Дворцовая часовня задрапирована в чёрный цвет. Повсюду виднеются кресты с именем Рудольфа поверх герба. В центре большой катафалк. Звучит торжественная музыка. Всё это производит жуткое впечатление. На церемонии присутствует бледная как смерть Елизавета, лицо которой закрыто чёрной вуалью. Ей не даёт покоя мысль, как и почему всё это случилось. Ни император, ни она не знают истинную причину, отчего Рудольф наложил на себя пуки. Горечь прежних часов снова вытесняется в душе Елизаветы трагизмом момента. Возвратившись с церемонии и войдя в свою туалетную комнату, она заявляет Валерии:

— Теперь все эти люди, которые с самого первого дня моего появления в Вене говорили обо мне столько дурного, успокоились, что я уйду в небытие, не оставив в Австрии никакого следа.

Подобные мысли матери заботят Валерию. Когда Франц Иосиф однажды замечает, что под влиянием несчастья становишься набожным, Елизавета говорит Валерии:

— Не пойму, в чём дело... Я чувствую себя настолько очерствевшей, что не могу молиться...

Но на следующий день после реквиема в дворцовой часовне, когда поют хватающую за душу либеру, Елизавета заливается слезами и говорит по-венгерски:

— Ах, как я люблю всемогущего Иегову и преклоняюсь перед ним. Не могу даже выразить, до какой степени...

Услышав это признание, Валерия благодарит Всевышнего, что её опасения, как бы Елизавета теперь вовсе не утратила веру, не подтвердились. Впрочем, императрице не даёт покоя мысль о том, как бы ей войти в контакт с покойным сыном. Такое было бы возможно лишь в мире духов, если он существует.

Вечером 10 февраля императрица как обычно раздевается перед отходом ко сну, умывается и отсылает Валерию, Иду Ференци и прислугу, заявляя, что хочет спать, однако около девяти вечера она тайком поднимается, одевается и, закутавшись так, чтобы остаться неузнанной, через боковую дверь покидает Бург. Наняв первый попавшийся фиакр, она приказывает вознице поскорее доставить её в монастырь капуцинов на Новой площади, в котором теперь покоится Рудольф, Холодный склеп, в котором правильными рядами, словно штабели товара в магазине, располагаются могилы Габсбургов, неприятен Елизавете, и она никогда не испытывала желания посетить его. На этот раз императрице кажется, будто её зовёт какой-то внутренний голос, и она надеется, что ей, возможно, явится Рудольф и скажет, почему он ушёл из жизни и хочет ли быть похороненным там, где сейчас покоится. Дама в глубоком трауре звонит у ворот монастыря. Но когда ей открывают, просит проводить её к патеру Гардиану. Там она приподнимает вуаль, здоровается с патером и простодушно говорит:

— Я — императрица, отведите меня, пожалуйста, к моему сыну.

Возле могилы Рудольфа сразу же зажигают несколько факелов, освещающих склеп. Патер провожает Елизавету: пока они добираются до железной двери, она следует за ним, но потом благодарит и отказывается от дальнейшего сопровождения. Патер пытается робко возразить, но Елизавета обрывает его:

— Со своим сыном я хочу побыть одна!

Затем она спокойно спускается по лестнице в мрачные помещения, освещённые тусклым, призрачным светом факелов. Елизавета направляется прямо к могиле Рудольфа. Сквозняк колышет листья увядших венков. Звуки, производимые то тут, то там опадающими цветами, напоминают лёгкие шаги, так что Елизавета частенько озирается. Никого, естественно, нет. Она громко произносит:

— Рудольф!

Произносит имя сына один раз... потом ещё... Голос её гулко разносится по помещению, но никто не появляется, никто не откликается.

Разочарованная она возвращается в Бург, однако этот визит приносит ей утешение и успокаивает её. Ведь духи приходят только в том случае, если это допускает всемогущий Иегова, говорит она на другой день дочерям, сознаваясь им во всём. Гизела и Валерия приходят к единому мнению, что умерли бы от страха, если бы Рудольф действительно появился, не говоря уже о том, чтобы дать ему ответ, а тем более помочь. Когда Франц Иосиф услышал об этом визите жены, он сразу же принимает решение вырвать императрицу из того печального окружения в Вене, которое на каждом шагу напоминает ей об ужасном несчастье.

Ещё на 10 февраля намечен отъезд императорской четы в Венгрию. В полдень 11 февраля специальный придворный поезд прибывает на вокзал в Будапеште. Все присутствующие обнажают головы, не издавая, по обыкновению, возгласов ликования. Несметная толпа людей окружает путь к королевскому дворцу. Императорскую чету она приветствует беззвучно, просто обнажая головы. Более трогательно вряд ли можно было бы выразить глубочайшее сочувствие августейшим родителям.

Императора Франца Иосифа отвлекают дела, связанные с управлением государством. Но Елизавету, которая снова ведёт слишком однообразную тихую жизнь, начинает одолевать печаль и отчаяние. Хотя сейчас она снова целый день и усерднее, чем когда-либо, занимается греческим языком, с каждым днём её всё больше донимает гнетущая тоска. Спустя примерно две недели после трагедии она признается, что чувствует себя так, будто бы её ударили по голове и она до сих пор не может оправиться от этого, словно оглушённая. Иной раз она шепчет Валерии:

— Ах, с такой тяжестью на душе я не в силах рассказывать папе что-нибудь отвлекающее. Теперь я убедилась, что всемогущий Иегова намерен увести меня в глушь, где я проведу свои последние дни отшельницей, посвятив себя Ему, созерцая Его божественное величие и восхваляя Его. Так мне суждено, и Господь ведёт меня к этому, хочу я того или нет.

Слова Рудольфа в предсмертном письме, обращённые к Валерии, производят особое впечатление на Елизавету, которая придерживается теперь того же мнения, что Австро-Венгрии больше не устоять. Она распадётся, считает императрица, как только император, удерживающий её силой своего характера и самоотверженным выполнением долга, не сможет больше оберегать от развала это непрочное государство. «Трудно представить себе больших антиподов, — записывает Валерия в своём дневнике, — чем папа и мама. И всё же я иной раз задаю себе вопрос, кто из них достойнее в этом горе. Очень много забот мне теперь часто доставляет мама. Она способна на великие дела и не способна на мелочи. Сейчас, когда волнения уступили место однообразию повседневной жизни и папа, по крайней мере внешне, остаётся таким же и трудится как всегда, маме такая жизнь представляется тягостной и безотрадной. Она боится также, что её всё больше усугубляющаяся скорбь становится в тягость папе и они перестанут понимать друг друга». Валерия с ужасом убеждается, что эта мысль становится у Елизаветы идеей фикс, в которой её невозможно разубедить, и ей приходится слушать, когда мать заявляет ей: «Если бы Иегова призвал меня к себе, чтобы развязать руки папе и не отравлять тебе будущее семейное счастье мыслью о безрадостной жизни, которую мне придётся вести без тебя!»

Иногда от постоянного волнения Елизавета принимается громко смеяться сквозь слёзы и говорить о сумасшедшем доме, в котором она наверняка рано или поздно окажется, и так далее. После всплесков глубокой скорби ею овладевает полная апатия. Тогда она полностью забрасывает и свои излюбленные занятия: Гейне, Грецию и всё прочее. Например, комитет по сооружению памятника Гейне на его родине в Дюссельдорфе, который возник по её собственной инициативе, в ответ на свой запрос получает уведомление, что Её величество отказалась поддерживать его.

Теперь больше чем когда-либо императрица занимается выяснением причины трагедии. Письма Рудольфа, в том числе и к императрице, содержат самые общие выражения и обеспечивают полнейший простор для всякого рода предположений. Их величествам далеко не всё ясно. Франц Иосиф вначале придерживался той точки зрения, что всё случившееся не более чем любовная трагедия с участием баронессы Вечера. Теперь он разделяет мнение Видерхофера, будто кронпринц умер от душевной болезни. Эта мысль поддерживает его, но высказывать её в присутствии Елизаветы слишком часто не рекомендуется. Валерия считает, что любовная история — далеко не единственная причина трагедии. Мнение на этот счёт Елизаветы неоднозначно — она то тяготеет к взгляду Франца Иосифа, то к точке зрения Валерии. Во всяком случае, этот вопрос вызывает ощущение какого-то смутного страха у всей семьи.

Франц Иосиф замечает, что настроение жены становится день ото дня всё более подавленным. Он спешит к Валерии:

— Сделай всё возможное, чтобы мама, которую опять стали мучить боли в ногах, поехала в марте на воды, как делала это каждый год.

Валерия прилагает для этого все силы. Однако Елизавета отказывается:

— Нет, я не желаю даже слышать об этом. Сейчас я не вправе оставлять папу одного. Да и фрау Шратт нет здесь, чтобы развлечь его, — она в отпуске. Я, наверное, поехала бы, но не сделаю этого, даже если сойду с ума, оставшись здесь.

Наступила весна, фруктовые деревья облачаются в свой цветочный наряд, великолепные погожие деньки создают обитателям живописно раскинувшегося королевского замка в Офене прекрасное настроение, а у Елизаветы никак не укладывается в голове, что природа, безразличная к человеческим бедам, снова пробуждается во всём своём блеске и великолепии. И вот, возвращаясь как-то вечером цветущим садом Бурга, она говорит Валерии:

— И как только Рудольф решился никогда больше не видеть весну?

Глубокий траур, в который погружен двор, лишь усугубляет давнюю склонность императрицы к полному уединению. Впрочем, её удаётся склонить провести Пасху вместе с императором в Ишле, а затем в конце апреля отправиться в Висбаден. Газеты всего мира уже распространяют нелепые слухи, будто императрица охвачена безумием. «Берлинер Тагеблатт» 21 апреля 1889 года помещает пространную статью. «Матэн» 12 апреля, затем «Голуа» 13 апреля и снова «Матэн» 17 апреля изображают физическое и психическое состояние императрицы как крайне тревожное. Там можно прочесть, будто бы она страдает так называемым «Фоли резонит»[65], качает на руках подушку и спрашивает приближённых, красив ли новый кронпринц. Одни газеты сочиняют фантастические истории, в которых, например, фигурирует король Баварии, а другие подхватывают эти бредни и моментально наполняют ими мировую прессу.

Эти сведения опровергают, ссылаясь на то, что императрицу ежедневно можно встретить на прогулке в Висбадене и его окрестностях вместе с дочерью и другими лицами, но ничто не помогает. Публика верит тому, что ей предлагают прочитать за завтраком, и императрица для неё отныне сумасшедшая, даже если она всего лишь отличается от остальных людей и охвачена глубочайшей печалью. Ида Ференци считает в это время своим долгом обратить внимание императрицы на то, какие слухи о ней распространяют. В качестве ответа Елизавета не раз появляется на публике сначала в Висбадене, а потом и в Вене по поводам, которыми она иначе не воспользовалась бы, с тем, чтобы хоть немного ограничить поток этих вздорных слухов.

На 22 мая намечается переезд императрицы из Висбадена в Лайнц. Специальный придворный поезд, сформированный из австрийских и баварских вагонов, готов тронуться в путь. В поезде насчитывается девять вагонов, четвёртый — салон-вагон императрицы, за которым следуют два пассажирских вагона с прислугой. В последних трёх вагонах — багаж. Близ Франкфурта на одном из поворотов, который машинист совершает излишне быстро, последний багажный вагон сходит с рельс. Неожиданно следуют такие толчки и удары, вагоны начинают так раскачиваться, что императрица пугается не на шутку:

— Машинист, должно быть, просто пьян!

Тот не сразу замечает аварию. Прыгающий по шпалам последний вагон ещё приблизительно метров четыреста волочится за составом, пока в конце концов не лопается сцепка. Но одновременно сходят с рельсов ещё три вагона и поезд резко останавливается. Возникает ужасный переполох. Императрицу, собиравшуюся выглянуть в окно, чтобы узнать, что случилось, неожиданным рывком едва не отбрасывает на пол, однако в последний момент она успевает ухватиться за сиденье. Из перевёрнутого пассажирского вагона, где размещается прислуга, доносятся крики и вопли. Елизавета и Валерия выскакивают из своего вагона.

— Кто-нибудь ранен? — в страшном волнении кричит императрица.

— Где мой Франц? — вопит, словно обезумев, Валерия.

Царит полнейшая неразбериха. Вопросы, крики, бестолковая беготня взад и вперёд. Мужчин колотит нервный озноб, женщины плачут. Вскоре выясняется, что ничего особенного не произошло. В пяти передних вагонах все невредимы, а из окна перевёрнутого вагона выбираются придворный кондитер и лакей, слегка пострадавшие. Остальные здоровы, только бледны от пережитого страха и волнения. В кратчайшее время всё приводится в порядок, и только опрокинувшиеся вагоны указывают место, где случилась авария. Спустя два часа поезд продолжает движение. Но происшедшее ещё больше усугубило и без того подавленное состояние императрицы.

— Жизнь, — говорит она дочери, — страшна своими опасностями. Люди рождаются только для несчастья. Впредь я не буду находить себе места, зная, что ты едешь поездом...

На перроне в Оберхетцендорфе жену и дочь уже ждёт Франц Иосиф. Когда они рассказывают ему о крушении, он в испуге произносит:

— Это могло бы плохо кончиться, — и, всплеснув руками, добавляет: — Просто счастье, что всё так обошлось!

В Лайнце для императрицы практически нет развлечений. Она снова целиком погружается в раздумья. Усиливающаяся апатия императрицы постепенно подрывает всякую возможность вновь обрести счастье и душевный покой.

— Я слишком стара и слишком обессилена, чтобы бороться, — утверждает Елизавета, которой, впрочем, всего пятьдесят два года.

— Мои крылья сгорели, и я жажду лишь покоя.

28 мая приходит известие, что в Венеции на пятьдесят третьем году жизни скончался генеральный консул барон фон Варсберг — «последний грек», как его несколько напыщенно прозвали в Вене. На Елизавету это производит сильное впечатление. К тому же теперь возведение на Корфу замка, который должен был носить имя её любимого героя Ахилла, приходится передавать в другие руки, и преемником фон Варсберга назначается морской офицер фон Букович.

В это время фрау Шратт не раз встречается за столом в Лайнце с императором и будущими молодожёнами. Обладающая весёлым, приветливым характером, она — настоящий живительный бальзам для души Франца Иосифа; Елизавета тоже благоволит к актрисе и радуется, что та помогает мужу отвлечься в такой трудный период. Лишь Валерия по-прежнему считает, что матери не следовало бы допускать, чтобы это дело зашло так далеко.

Перебравшись в Ишль, императрица снова отправляется в продолжительные походы к давно знакомым прекрасным местам, в Хальштат, в Гозаумюле и так далее. С родины она едет в Гоштайн, чтобы пробыть там до середины августа. В течение всего времени, пока Елизавета гостила в родных местах, мать императрицы избегала говорить о Рудольфе. Но печаль и состояние духа Елизаветы произвели глубокое впечатление на всех членов баварского семейства, так что, прощаясь с сестрой, Гизела шепчет ей на ухо:

— Ради Бога, возле водопада в Гаштайне не спускай глаз с мамы!

И в самом деле её опасения не так уж беспочвенны. Елизавета подумывает о смерти.

— Как я завидую Рудольфу, — часто заявляет она, — но никто не знает, что будет потом. Если бы знать это, было бы, конечно, легко!

Из Гаштайна императрица возвращается в Ишль, где её временами навещает Франц Иосиф. При всей любви и при всём уважении к ней его, обременённого бесчисленным множеством забот, подчас нервирует пугающая безутешность жены. И если иной раз он немного резко отвечает ей или делает нетерпеливое движение, это сразу же обижает щепетильную Елизавету. Порой она сравнивает поведение императора с ней с тем, как он обращается с фрау Шратт. Когда Елизавета остаётся вдвоём с Валерией, то принимается горько плакать:

— Для чего я появилась на свет? Жизнь моя бесполезна, и я только мешаю императору и фрау Шратт! Ведь я выгляжу просто смешно!

— Брак — бессмысленный институт, — рассуждает она однажды. — Продают пятнадцатилетнего ребёнка и дают клятву, которую нельзя нарушить и в которой не отдают себе отчёта.

Иногда поведение Елизаветы действительно внушает опасение. Видя, что творится с женой, Франц Иосиф на этот раз поддерживает её желание уехать, надеясь, что мадонна ди Кампильо и высокогорье, а также пребывание в Меране пойдут на пользу супруге. К услугам железной дороги почти не прибегают. Всё расстояние покрывают верхом на лошади и пешком. Для спокойствия императора вместе с Елизаветой отправляется и лейб-медик Видерхофер. Однако он не в силах выдерживать нагрузки, привычные для Елизаветы, и едет за ней по узкой тропе на муле.

Однажды во время своих длительных странствований она оказывается в Сана Катарина ин дер Шарте, небольшом местечке с милой церквушкой на высоте 1245 метров над уровнем моря. Неузнанная, Елизавета вдвоём с проводником Бухенштайнером попадает на крестьянский двор Зульфнер поблизости от церквушки.

— Бог в помощь, — говорит Елизавета, — нельзя ли попить молока?

— Отчего же, пожалуйста, — отвечает дюжая девица.

— Но оно должно быть совсем свежим.

Усмехнувшись, девица идёт в коровник и доит корову на глазах у императрицы. Затем она передаёт миску с пенным молоком Елизавете, которая вручает ей за это гульден.

— Кто она такая? — спрашивает девица у немного отставшего Бухенштайнера. — Похоже, денег у неё куры не клюют! Столько отвалить за глоток молока!

— Это императрица, — шепчет проводник.

— Матерь Божия, а я взяла у неё деньги! — ужасается девушка.

Императрица получает от Франца Иосифа полные любви письма, повествующие о мельчайших подробностях его жизни, в частности, обо всём, что касается фрау Шратт. «Каким мрачным было моё настроение утром 4 октября (именины Франца Иосифа), трудно себе представить, однако оно несколько поднялось, когда пришло твоё письмо и письмо подруги, а солнечный день, какой редко выдаётся в это время года, заставил засверкать леса и покрытые снегом горы самыми чудесными и разнообразными красками. Ты права, природа дарует утешение, как ничто другое».

В конце октября Франц Иосиф приезжает к Елизавете в Меран. Он находит, что её настроение не улучшилось. Она по-прежнему сторонится людей, почти отвыкла появляться на обедах. Франц Иосиф тоже подавлен. Не только из-за ужасного происшествия с Рудольфом, но и из-за внутриполитического положения, которое снова осложняется, особенно в Венгрии, где временами устраиваются демонстрации в защиту Кошута, всё ещё находящегося в изгнании. Выясняется, что сейчас императора и императрицу больше соединяет общая боль, и осознание этого обстоятельства делает Елизавету ещё безутешнее.

«Когда я задумываюсь о будущем и вижу, что мне ещё предстоит жить и жить, я готова сойти с ума!» — записывает она в дневнике 25 октября 1889 года.

В таком настроении императрица прощается с близкими и отправляется в замок Мирамар. Там её ждёт яхта «Мирамар» под командованием графа Гассини, чтобы доставить на Корфу, где она намерена разобраться с ходом строительства задуманной виллы.

На Корфу императрице желает нанести визит кайзер Вильгельм II[66], который в связи с бракосочетанием своей сестры с наследным принцем Греции как раз путешествует на своём «Гогенцоллерне» в сопровождении военной эскадры. Но Елизавета просит принести извинения, так как она ещё не в состоянии принимать визитёров, и бежит со своей виллы в ближайшие окрестности, где скрывается целый день. Однако кайзер Вильгельм думает, что она в Гастури. Его эскадра, насчитывающая девять крупных кораблей, движется кильватерной колонной и, проходя мимо возвышенности, на которой расположена вилла императрицы, каждый корабль салютует двадцатью одним громовым залпом. Свита во главе с графиней Фестетич и бароном Нопчей смущённо взирает на это проявление почестей, которые оказываются не им, а повелительнице, не знающей ничего более неприятного, нежели подобные демонстративные приветственные церемонии. Когда эскадра входит в гавань, обер-гофмейстер барон Нопча спешит на борт, чтобы ещё раз устно принести извинения августейшей чете. Вильгельм II и его супруга всё понимают, они любезны и благосклонны, но в глубине души охвачены сомнениями и несколько разочарованы. Им хотелось своими глазами увидеть, как обстоит дело с Елизаветой, и в её поведении они находят подтверждение того, что говорят про неё в свете. В действительности синее небо, море, богатый, благоухающий растительный мир Корфу благотворно действуют на душу Елизаветы, и она с интересом, даже с азартом, вынашивает планы своего зимнего путешествия. 4 декабря императрица возвращается в Вену. На вокзале её встречает Валерия. Выходя из вагона, Елизавета вспоминает, что обычно встречать её приходил и Рудольф, и заливается слезами.

— Знаешь, дитя моё, — говорит она Валерии, — если бы не желание увидеть тебя, мне не хватило бы сил вернуться. Хофбург ужасно тяготит меня. Здесь не только не сочувствуют, здесь ежедневно напоминают, буквально следят за тем, что произошло, и от этого бремени не избавиться. Иной раз мне кажется, будто Рудольф убил мою веру. Я взываю к всемогущему Иегове, но...

Елизавета просматривает свой гардероб. Отныне она ни за что не наденет пёстрые вещи, она изымает всё светлое и раздаривает одежду и зонтики, шляпы, платки и перчатки. Валерия просит отца не отмечать Рождество в Бурге, опасаясь, что это отрицательно подействует на мать. Так что на этот день Франц Иосиф, Елизавета, Валерия и Франц Сальватор едут в Мирамар. Впервые этот праздник отмечается без рождественской ёлки и подарков. Только на время, когда в прошлом году в этот день в этом же месте состоялась помолвка Валерии, Елизавета облачается всего на несколько минут в более светлое серое платье и, со слезами на глазах обнимая виновников торжества, желает им счастья.

В первый день нового года все обычные приёмы отменяются. Елизавета принимает только новобрачных и дарит Валерии брошь в виде двух сплетённых сердец. Настроение у неё не улучшается — она так же печальна и подавлена. При виде этой мировой скорби матери и её веры в безнадёжную предопределённость даже Валерию охватывает страстное желание очутиться в более здоровой атмосфере. Она много размышляет о матери, иной раз вынуждена признаться себе самой, что многое из случившегося не следовало воспринимать так болезненно. Слишком часто императрица, без всяких на то оснований чувствуя свою гордость задетой, вместо того чтобы объясниться, замыкалась в себе. Такое в её жизни случалось постоянно, и в конце концов эта благородная, незаурядная женщина со светлым умом и большим любящим сердцем отдалилась почти от всех. А тут ещё это несчастье с Рудольфом!

13 января исполняется год со дня его смерти. Елизавета не сомкнула глаз всю ночь, у неё сильно болит голова, но она договорилась с императором съездить в Майерлинг, где ещё ни разу не была. Между тем охотничий замок был превращён в монастырь кармелиток, а комната, где скончался Рудольф, — в церковь. Императорская чета и Валерия выехали по прекрасной лесной дороге в двух экипажах. За всё время никто не произнёс ни слова. В Майерлинге священник служит мессу у алтаря, который возведён именно на том месте, где прежде стояла кровать кронпринца. Елизавета присутствует на мессе словно в кошмарном сне. Рядом с ней — император, спокойный, с христианским смирением. Елизавета с горечью вспоминает всех тех, кто сыграл неблаговидную роль в последние месяцы жизни Рудольфа. Познав такое, думает Елизавета, потеряешь всякую веру в жизнь, любовь и дружбу.

Через некоторое время до неё доходит известие о том, что 18 февраля скончался граф Дьюла Андраши. Казалось, Елизавете не суждено познать покой.

— Мой последний и единственный друг умер, — сокрушается она.

21 февраля Андраши хоронят в Будапеште. Императрица едет к его вдове, графине Катинке, которая горячо уверяет её в своей верности, преданности и любви и просит свою королеву в любой ситуации рассчитывать на неё и её сыновей. Вернувшись, Елизавета говорит Валерии:

— Только теперь я поняла, чем был для меня Андраши. В первый раз я чувствую себя совершенно покинутой, оставшейся без друга и советчика.

В середине марта Елизавета вместе с дочерью отправляется в привычное весеннее путешествие, на этот раз в Висбаден и Гейдельберг.

— Только благодаря тебе, — не устаёт повторять она, — я иной раз испытываю какое-то подобие весёлости. Как сложится моя жизнь после разлуки, вызванной твоей свадьбой, я не могу себе представить. Время, оставшееся до твоего бракосочетания для меня словно отсрочка казни.

Мало-помалу Елизавета всё же отказывается от той полной отрешённости, в какой пребывала со времени смерти сына: 11 апреля 1890 года она принимает, в частности, кайзера Вильгельма, а немного позже — жену императора Фридриха, которую любит, и не только как простую и приветливую, но и как очень рассудительную. Смерть мужа совершенно надломила эту женщину и восстановила её против всего света, но не против Бога.

— Моя участь не менее горька, чем твоя, — говорит она Елизавете, — людская неблагодарность по отношению ко мне просто невыносима.

Елизавета мрачно отвечает:

— Всё, что происходит, предопределено.

— Ну нет, я думаю, в конечном счёте владыка небесный всё делает для нашего блага; впрочем, я жду, потому что того, что наступает после смерти, не знает ни один человек.

Вскоре после этого визита Елизавета возвращается в Вену, где привычная жизнь снова вступает в свои права. Теперь уединение императорской четы нарушает фрау Шратт. Она частенько разделяет трапезу с ними и с Валерией, которой происходящее не по душе. Ей непонятно, как это может нравиться Елизавете.

В это время из Регенсбурга приходит новая печальная весть. Сестра императрицы, Нене Таксис, которую некогда прочили в жёны Францу Иосифу, тяжело заболела. Императрица спешит к постели больной, которая до последнего момента не догадывается, насколько серьёзен её недуг. Нене Таксис рада вновь видеть свою Зизи.

— Нам обеим пришлось выдержать в жизни суровые удары судьбы, — говорит Елизавета.

— Да, потому что у нас есть сердце, — отвечает Нене Таксис.

Спустя несколько дней она в ужасных муках испускает дух. Потрясённая, снова ропща на Бога и на весь мир, Елизавета возвращается домой.

— Теперь я понимаю, — признается она, — что из одного только страха перед таким концом можно совершить самоубийство.

Франц Иосиф надеялся, что мало-помалу ему вновь удастся приучить императрицу показываться на людях, однако эта новая потеря свела его надежды почти к нулю. «Император, — характеризует ситуацию немецкий посол принц Рейсо, — больше всего страдает от этой изоляции своей супруги, а всё бремя представительства ложится исключительно на его плечи. Понятие императорского двора исчезает, и отношения между ним и придворным обществом становятся всё более вольными».

Теперь, когда со времени трагедии минуло уже полтора года, принимаются все меры, чтобы хоть немного вывести Елизавету из состояния обособленности, но ничего не получается. Даже в Ишле вокруг неё образовалась прямо-таки запретная зона, даже императорским адъютантам разрешено ходить в непосредственной близости от императорский виллы лишь в специально отведённых местах, чтобы не встретить Её величество. Только раз, в связи с прибытием в Ишль четырнадцатилетнего короля Сербии Александра, императрица позволила уговорить себя присутствовать на совместном обеде. Она немного замешкалась и вошла через скрытую за портьерой дверь в тот самый момент, когда через неё собирался выйти лакей. Они столкнулись.

— Как некстати, — обронила императрица.

Теперь все мысли Елизаветы заняты исключительно предстоящей свадьбой Валерии. Она часто говорит дочери:

— Не понимаю, как можно желать брака и ждать от него так много хорошего. Но если ты будешь счастлива, я охотно пожертвую всем.

Все усилия прилагает Елизавета, чтобы сделать последние дни пребывания своей доченьки в родительском доме как можно более приятными. Она лично печётся о каждой мелочи из приданого принцессы и частенько преподносит ей маленькие сюрпризы. Так, например, императрица велела положить на музыку одно из своих стихотворений, которое больше всего нравится Валерии. Однажды вечером эта песня неожиданно звучит под окнами Валерии в исполнении мужского хора. Мать и дочь растроганно слушают пение, затем императрица со слезами на глазах обнимает своё сокровище и говорит:

— Благодарю тебя за то, что ты всегда была таким славным ребёнком.

Это один из самых замечательных моментов в жизни девушки.

И вот наконец наступает утро 31 июля 1890 года, день свадьбы. Елизавета едет с Валерией в последнем экипаже свадебного кортежа, направляющегося к церкви. Стоящие по обе стороны горожане кричат «ура». Елизавета бледна как смерть. В церкви всё происходит с подобающей пышностью. Заливаясь слезами, Елизавета помогает дочери переодеться после свадьбы. Молодая женщина так удручена этим, что берёт за руку своего дядю Карла Теодора и торжественно обращается к нему:

— Обещай мне, что ты всегда будешь верным другом маме, что бы ни случилось в её жизни. В будущем это ей наверняка потребуется.

Мягко пожав ей руку, герцог даёт слово племяннице. Валерия надолго расстаётся с матерью, поскольку Елизавета заявила, что теперь, поле свадьбы дочери, собирается совершить морское путешествие вокруг Европы.

Наступает момент разлуки. Карета подана, молодая пара садится в неё, и лошади, украшенные венками из альпийских роз и незабудок, трогают, уносят Валерию от матери и родительского дома. Императрице кажется, будто у неё из груди вырвали сердце...

Глава четырнадцатая

Теперь Елизавета наедине со своим душевным беспокойством. Она едва выдерживает дома ещё один день, а затем отправляется в Баварию. Однако и там долго не задерживается: скорее прочь, скорее к морю. Парусное судно по имени «Морская звезда» принимает её на борт в Дувре. При первом же выходе в море судно попадает в такой шторм, какого команда не помнит. Елизавета велит привязать себя к мачте и, мокрая с головы до ног из-за перекатывающихся через палубу волн, с восхищением любуется разбушевавшейся стихией, не думая о грозящей опасности. Судну с трудом удаётся вернуться в гавань.

Во время шторма «Морская звезда» получила повреждения, их устраняют, и только потом начинается собственно путешествие. Поскольку яхта английская, Елизавета едет на этот раз под именем миссис Николсон. Из-за холеры заходить в испанские порты нельзя, и Елизавета рада этому благовидному предлогу, чтобы не наносить визит к находящейся в Сан-Себастьяне королеве Испании, уклониться от которого иначе было бы невозможно. Судно направляется прямо в Португалию. В Лиссабоне императрица получает от королевской семьи приглашение на обед и велит ответить, что сожалеет, однако принуждена отказаться от встречи. В то время, как правящая королева, мужа которой в Лиссабоне нет, удовлетворяется полученным ответом, вдовствующая королева Мария Пиа, гордая савойская принцесса, которая ставила свою подпись под приглашением Елизавете, отвечает очень кратко и с достоинством:

— Передайте Её величеству, что я всё-таки надеюсь видеть её, и если она не явится к нам в Синтру, мне придётся навестить её на Суне.

Императрице ничего больше не остаётся, как нанести обеим королевам короткий визит. 15 сентября 1890 года Елизавета отправляется из Лиссабона в Гибралтар, по которому бродит с графиней Фестетич в первый день восемь, а во второй — десять часов кряду. Затем, несмотря на неспокойное море, императрица приплывает в Танжер, в Африку.

Путешествие продолжается вдоль северного побережья Африки. 25 сентября из-за шторма судну приходится укрываться от бури в Тенезе. Едва оказавшись в Алжире, она уже спешит на Аяччо на Корсике, чтобы увидеть дом, где родился Наполеон. И опять — дальше, дальше, в Марсель, к Иерским островам с их великолепными рощами из пиний и, наконец, в Италию, во Флоренцию.

Итальянский премьер-министр Криспи, который всё ещё не нашёл общего языка с папой Львом XIII, напуган этим известием. Он опасается, что императрица отправится в Рим и демонстративно нанесёт визит папе. Как же мало знает Елизавету этот человек! Франца Иосифа не покидает тревога за жену. Кроме того, из политических соображений ему досадно, что она — в Италии. Но в последнее время его супруга путешествует без всякого плана, направляясь то туда, то сюда, причём плывёт на судне, о котором никогда нельзя определённо сказать, прибыла ли она, и если прибыла, то в какое время. Все эти обстоятельства серьёзно мешают императорской чете обмениваться письмами.

Только 1 декабря она вновь встречается в замке Мирамар с Францем Иосифом. Ей давно пора возвращаться домой. Даже в Венгрии, где её боготворят, в палате депутатов открыто говорят о том, что королевская чета всё реже появляется в стране. В 1890 году Елизавета провела в Венгрии один-единственный месяц. Теперь же нужно быть довольными, если императрица вообще находится в пределах своей монархии...

При дворе ходят полуофициальные разговоры, что императрица устроит для дипломатического корпуса торжественные обеды и собирается присутствовать на некоторых званых вечерах. «Это произведёт благоприятное впечатление, — сообщает немецкий посол принц Рейсо, — ибо недовольство этой многострадальной августейшей особой уже переполняет чашу терпения».

Елизавета берёт себя в руки, она не намерена слишком часто открывать императору истинное состояние своего духа, потому что знает, какое впечатление это на него производит. В общении с Францем Иосифом она следует совершенно определённой программе, которую выработала на «Морской звезде» в свободное время, когда бушевали штормы. Чаще всего она говорит с ним только о подруге или о театре и делает только то, что безусловно должна делать.

Приглашение провести Рождество у молодой пары в замке Лихтенэгг в Белее Елизавета отклоняет. Она никогда больше не желает видеть рождественскую ёлку. Когда же Валерия собирается приехать в канун Рождества в Бург, императрица опять возражает. «24 декабря нужно находиться дома, у наряженной ёлки и праздновать как можно лучше. Мне доставит радость думать в этот вечер о вас, находясь вдалеке. Ведь счастье возможно только в мечтах», — пишет она дочери.

В наступившем году Елизавета преодолевает себя и 17 января впервые за долгое время появляется на большом рауте. Её одеяния говорят о глубоком трауре. Несмотря на светлые наряды приглашённых, бриллианты и прочие украшения, всё это напоминает скорее похороны, нежели Масленицу. Спустя неделю Елизавета с графиней Фестетич наносит свой первый визит в замок Лихтенэгг. Против ожидания, она чувствует себя у молодых как нельзя лучше.

— Пожалуйста, мама, — умоляет Валерия, — останься у нас подольше!

— Именно потому, что здесь мне очень нравится, я не могу этого сделать, — возражает Елизавета, — потому что морской чайке тесно в ласточкином гнезде.

Она приглашает молодую пару отправиться с ней в середине марта на Корфу. 18 марта «Мирамар» подходит к острову и бросает якорь в непосредственной близости от горы недалеко от местечка Гастури. На этой горе возвышается видный издалека строящийся замок императрицы. С уже готовой террасы виллы Елизавета показывает дочери вид на море, открывающийся между двумя высокими кипарисами.

— Я бы хотела, чтобы меня похоронили на этом месте, — замечает она.

Императрица сопровождает молодожёнов в Коринф и Афины. В столице Греции путешественники появляются без предупреждения. В королевском дворце они застают только кронпринцессу Софию, скромную и милую дочь императора Фридриха. Елизавета пытается побеседовать с ней по-гречески — кронпринцесса смущённо молчит. Она пока не понимает ни слова на языке своей страны. Это забавляет императрицу. Вечером при великолепном лунном свете путешественники поднимаются на Акрополь. Затем молодая пара возвращается домой, а Елизавета едет на Сицилию, природа которой ей очень нравится, и оттуда часто пишет Валерии. Каждое письмо Елизаветы, содержащее мало-мальски добрые вести, Валерия показывает императору, который всегда исправно пишет жене, никогда не забывая подробно сообщить ей, где и когда он видел фрау Шратт, «подругу». Мало-помалу он привык ежедневно, чаще всего в полдень, прогуливаться с ней по Шёнбруннскому парку или встречать её у фрау фон Ференци. В таких случаях он всегда заранее письменно просит её, «не будет ли она добра разрешить подруге прийти в час».

В конце апреля Елизавета собирается вернуться на родину, на виллу «Гермес» в Лайнце. Между тем она изучила не только древнегреческий, но и новогреческий язык и перевела почти без посторонней помощи на новогреческий язык «Гамлета», «Короля Лира» и «Бурю». От «Илиады» императрица между тем отошла, её отталкивает в этой поэме бряцание оружием, и теперь её любимое произведение «Одиссея».

В июле Елизавета проводит некоторое время с Францем Иосифом в Гаштейне. Она старается скрыть от императора своё мрачное настроение, пытаясь быть с ним милой и приветливой.

Любезность жены радует Франца Иосифа. К тому же он бесконечно признателен ей за то, что она с таким пониманием относится к слабости, которую он питает к фрау Шратт. «Мой бесконечно любимый ангел, — пишет император жене вскоре после своего отъезда из Гаштейна, — я пребываю в меланхолии. Когда я вчера спускался в карете с горы и с тоской озирался, стараясь увидеть Хеленебург, мне показалось, что я узнал на балконе твой белый зонтик от солнца, и на глазах у меня появились слёзы. Ещё раз благодарю тебя за твою любовь и доброту во время моего пребывания в Гаштейне. Такие хорошие дни бывают у меня теперь не часто». Когда Елизавета ответила, что он не ошибся, Франц Иосиф пишет: «То, что после нашего прощания в Гаштейне ты действительно махала мне своим белым зонтиком, наполняет меня счастьем. Я глубоко тронут и благодарен тебе за это».

Оставшись одна, Елизавета вновь делается мрачной. Тут она получает известие, что её дочь в положении. Валерия пишет восторженно матери о предстоящем счастье материнства, но ответы императрицы пронизаны беспросветной меланхолией: «Рождение нового человека представляется мне несчастьем, оно так тяготит меня, что порой я ощущаю его как физическую боль и готова скорее умереть». Снова она не находит себе места, её вновь тянет прочь — ехать, бежать, плыть, — каждый день быть на новом месте: из Гаштейна в Фельдафинг, оттуда в Мирамар и на Корфу. Чем дальше — тем лучше. Идея кругосветного путешествия, даже только поездки в Америку, о чём Елизавета не раз намекала своему супругу, до сих пор не встретила понимания, несмотря на то, что обычно Франц Иосиф исполняет любое желание императрицы.

Прибыв на Корфу, Елизавета первым делом направляется к своему дворцу, расположенному в таком месте, откуда, согласно Гомеру, можно видеть весь мир. Местоположение — самое замечательное в её новом жилище, которое не слишком удачно пытается сочетать помпейский и классический стиль с современным комфортом и не слишком хорошим современным вкусом. Многое в нём, например, мебель, изготовленная по древнеримским образцам, выглядит довольно безвкусно. Расходы оказались при этом чрезвычайно велики. Франц Иосиф, по-рыцарски щедрый, распорядился, чтобы расходы на строительство виллы, если их не удастся покрыть за счёт одних только текущих доходов императрицы, покрылись из его личных средств. Теперь здесь устанавливаются статуи, призванные воплощать столь высоко ценимую Елизаветой человеческую красоту, прежде всего статую умирающего, поражённого в пяту троянского героя. На лестнице помещают огромное впечатляющее полотно «Триумф Ахилла» кисти профессора фон Матча. В качестве олицетворения женской красоты находит своё место копия так называемой третьей танцовщицы Кновас — произведение искусства, изображающее, как говорят, княгиню Полину Боргезе, изумительно сложенную любимую сестру Наполеона. Кроме того, Елизавета намеревается установить в этом «Ахиллеоне» памятники своему сыну и поэту Гейне — двум дорогим ей людям.

Вся жизнь на вилле «Ахиллеон» должна проходить под знаком священного животного дельфина, под личиной которого скрывается бог морской стихии Нептун. На фарфоре и хрустале, на белье и почтовой бумаге, на всём, что используется на вилле, красуется изображение дельфина, а поверх этого символа — изображение императорской короны Австрии. Руководитель строительства фон Букович, лейтенант линейного корабля, совершил невероятное. От усердных и непосильных трудов он буквально заболел. Елизавета так сердечно благодарит его за такую самоотверженность, что от счастья этот блестящий офицер не может сдержать слёз. Но сама она чувствует себя неважно. Её снова мучают боли в ногах, и ею снова овладевает душевное беспокойство.

Пусть Корфу по-прежнему прекрасен, а «Ахиллеон» целиком отвечает её вкусу и миру её идей, но Елизавета не привыкла подолгу задерживаться на одном месте, даже в таком уголке земли, который подобен раю.

Поэтому в ноябре она покидает виллу, и яхта «Мирамар» берёт курс на Египет. Почти три недели императрица проводит в отеле «Шеппард» в Каире, и поскольку в жарком климате боли в ногах у неё быстро проходят, она вновь принимается за свои бесконечные прогулки. Представитель Австрии в Каире этим до крайности удивлён. «Неутомимость Её величества при ходьбе пешком, — сообщает он графу Кальноки, — настолько поражает, что агенты тайной полиции заявили о невозможности следить за ней иначе, чем в экипаже». Из Египта императрица возвращается в Вену через Корфу.

На родине Елизавета обнаруживает весьма запутанную политическую ситуацию. Министр-президент граф Таафе, к которому она никогда не испытывала особой симпатии, и теперь близок тому, чтобы испортить отношения со всеми. Но и в Венгрии обстановка не улучшилась, особенно волнуются сторонники Кошута, члены так называемой партии независимости. Франц Иосиф рад, что снова имеет возможность обсудить с женой свои заботы, связанные с управлением страной. Император знает, что она далека от всего происходящего, и именно в силу этого имеет подчас непредвзятое суждение. Однажды он приходит в тот момент, когда императрица делает причёску и одновременно занимается с преподавателем греческого — с декабря 1891 года это опять Христоманос, — чтобы грек его не понял, Франц Иосиф говорит по-венгерски, и когда император покидает комнату, Елизавета говорит:

— Я беседовала с императором о политике. Я бы хотела, я бы могла помочь... Но я слишком мало её уважаю. Политики полагают, что управляют событиями, а между тем события всегда застают их врасплох.

В январе 1892 года Елизавете, которая охотнее всего полностью бы уединилась и ушла в себя, приходится выполнять некоторые представительские обязанности. Неожиданно она узнает, что её мать подхватила лихорадку, а дочь вот-вот разрешится от бремени. 26 января приходит весть о том, что герцогиня Людовика скоропостижно скончалась на восемьдесят четвёртом году жизни от воспаления лёгких. Днём позже Валерия благополучно производит на свет дочь, которую, естественно, нарекают Елизаветой и зовут Эллой.

Все эти события сильно подрывают нервную систему императрицы. Она снова спешит на Корфу. Там она много гуляет с Христоманосом, и греку приходится напрячь для этого все свои физические силы. Однако как и вещи, люди тоже быстро надоедают императрице, душа которой не знает ни минуты покоя. Со временем она начинает тяготиться Христоманосом из-за некоторой слащавости, мечтательности его натуры, оторванности от жизни. В конце апреля 1892 года у неё появляется некий мастер Фредерик Баркер из Александрии, наполовину англичанин, наполовину грек. После непродолжительной поездки в Афины императрица в начале мая возвращается на родину. В Лихтенэгге она навещает дочь, радуется её счастливой семейной жизни, но при этом признается, что эта зима, перервавшая со смертью матери последнюю нить, которая связывала её с родиной и с молодостью, так подорвала её здоровье, что ей теперь радость не в радость.

В июне императрица отправляется в Карлсбад, чтобы пройти там курс лечения. Елизавета так много ходит, что Христоманос едва волочит ноги от усталости. Поскольку императрица при этом совсем ничего не ест, у неё случаются приступы головокружения. «Её величество так плохо выглядит, — сообщает графиня Фестетич, — что просто сжимается сердце... У неё идея фикс, что она прибавляет в весе. Если бы я так не упрашивала её, думаю, она давно умерла бы от голода...»

В таких условиях нечего и думать, чтобы Елизавета прибыла в Будапешт на двадцать пятую годовщину коронования, чего страстно желает венгерская нация. Тем не менее в венгерском парламенте принимается поздравительный адрес, в составлении которого принимают участие и члены оппозиции.

Из Карлсбада Елизавета возвращается на свою баварскую родину, затем едет в Швейцарию, в Цюрих, в Кальтбад-Риги и в Люцерн. Повсюду она целый день на ногах.

Франц Иосиф теперь пишет жене почти ежедневно. Трогательно видеть, как подробно он повествует ей обо всём важном, хотя Елизавета по-прежнему совершенно не интересуется политикой. «Индепенденс Бельж» неожиданно сообщает, будто бы императрица заказала мессу по поводу девяностолетия со дня рождения Кошута, которое приходится на 16 сентября, и послала ему поздравление. Хотя эта новость немедленно опровергается, многие люди в Венгрии тем не менее верят этому. В конце сентября, возвратившись из Швейцарии прямо в Гедель, Елизавета спокойно проводит там прекрасные осенние дни, с грустью наблюдая за роспуском того, что осталось от конюшни охотничьих лошадей.

Когда в Будапеште начинаются беспорядки, вызванные возложением венков к памятнику Гентциса, австрийского защитника Офена в 1848 году, двор демонстративно покидает Гедель и возвращается в Вену. Однако в Венгрии убеждены, что императрица к этому решению не имела никакого отношения.

В ноябре 1892 года в Вену прибывает великий князь — наследник русского престола[67]. Чтобы подчеркнуть особое внимание к гостю, императрицу тоже побуждают появиться за столом. Великий князь находит это совершенно естественным, поэтому приходится обратить его внимание на то, как высоко в данном случае следует оценивать факт присутствия императрицы, обычно само собой разумеющийся.

Отношение Елизаветы к Францу Иосифу теперь опять очень тёплое. И тем не менее она не может усидеть на месте, её снова манят путешествия, хотя прощание с императором даётся ей тяжело — так тяжело, как никогда ещё не было. На этот раз императрица собирается отправиться через Сицилию и Балеарские острова в Испанию, чтобы переждать зимние холода. «Мне понятно, — пишет по этому поводу Мария Фестетич Иде Ференци, — когда стремятся к теплу, но чтобы провести зимой три месяца на судне, нужно иметь особое пристрастие. Куда мы отправимся, не знает, собственно говоря, даже Её величество». Франц Иосиф тоже с тревогой ожидает телеграммы, что императрица благополучно прибыла «куда-то».

Елизавета снова проводит свой день рождения и Рождество не на родине. «Сегодня я хочу, — пишет Франц Иосиф, — принести тебе самые искренние пожелания счастья и просить, чтобы в течение того, возможно, непродолжительного времени, которое нам с тобой ещё осталось жить, ты оставалась со мной такой же доброй и милой, какой была для меня прежде. Я хотел бы сказать тебе это, поскольку не умею как следует дать это понять (да тебе и наскучило бы, если бы я то и дело демонстрировал это), как страстно я тебя люблю. Спаси и сохрани тебя Бог и дай нам с тобой свидеться — большего нам нечего и желать...» Письмо опять подписано «твой малыш», что в последние годы случалось нечасто.

Если император с императрицей как нельзя лучше понимают друг друга, в монархии, напротив, растёт недовольство тем, что Елизавета не только полностью игнорирует свои обязанности императрицы и удалилась от двора и общества, но и почти на протяжении всего года не бывает на родине. Дипломаты в Вене фиксируют эти настроения в своих отчётах. Елизавета же давно не обращает внимания на людские пересуды. В канун Рождества она получила приглашение королевы-регентши Испании посетить Аранюэс, но отговаривается ишиасом. В Мадриде огорчены её отказом, считая, что ссылка на состояние здоровья после всего того, что известно о прогулках и походах императрицы, не слишком убедительна. Хочешь не хочешь, приходится довольствоваться известиями о странных поступках Елизаветы.

Настроение у императрицы неустойчивое. «До сих пор я не знала, — вздыхает графиня Фестетич, — как трудно исполнять свой долг». При кочевом образе жизни сохранять мир и покой в окружении императрицы становится всё сложнее. Из Кадикса она возвращается в Гибралтар. Далее яхта направляется через Майорку в Барселону, потом на Ривьеру, а оттуда — в Турин. Ни один человек не знает, где он окажется. Здесь приходит известие, что эрцгерцогиня Валерия родила мальчика. Елизавета радуется. Доволен и Франц Иосиф. «Не знаю, почему, — пишет император жене, — но я не могу не думать о Рудольфе. Этот мальчуган — хоть и слабая, но всё же замена нашему сыну».

Из Италии императрица решает направиться в Женеву, а оттуда — на Территет. Женева особенно ей нравится. Елизавета просит мужа дать себе хоть небольшой отдых и приехать к ней в прекрасную Швейцарию. Её мучает совесть, что она так долго оставляет императора одного, и она всегда просит Иду Ференци позаботиться о её муже и его маленьких пристрастиях. Та часто устраивает небольшие завтраки с замечательной колбасой и жарким из свинины, а также с превосходным крестьянским хлебом из родной Пушты, которые очень нравятся императору. Единственной отрадой для этого человека, одинокого на своём престоле, по-прежнему остаётся фрау Шратт. Когда ни её, ни императрицы рядом с ним не оказывается, он впадает в меланхолию, что проскальзывает в каждом из его писем.

Франц Иосиф прибывает в Территет. Весь мир удивлён, что император приехал в Швейцарию, которая известна как прибежище всякого рода нигилистов и социалистов. Изобретательные газетчики склонны объяснять это тем, что императрица сошла с ума, вообразила себе, что и Франц Иосиф застрелился, и собирается броситься со скалы в пропасть. В ответ Баркер, который в действительности не кто иной, как искусный афинский врач, занимающийся лечением нервных болезней, заявил, что необходимо доказать императрице, что её супруг ещё жив. Миланская газета «Секоло» распространяет все эти домыслы и добавляет, что императрица успела разлюбить свой «Ахиллеон» и боится возвращаться туда, поскольку знаменитый македонский разбойник Атанасио намерен ворваться на виллу со своей шайкой, ограбить её и потребовать колоссальный выкуп. Эти ужасы, описанные в итальянской прессе, вызывают озабоченность на родине. В газете «Мадьяр хирлап» появляются сетования по поводу того, что в Венгрии о законной королеве не слышно ни слова. На самом деле настроение Елизаветы именно теперь несколько лучше, но её страсть к длительным пешим прогулкам остаётся неизменной. Дождь ли, 6уря ли — она не в силах усидеть дома, и нередко случается так, что ветер выворачивает у неё зонтик, срывает с головы шляпу, и домой она возвращается промокшей до нитки.

Присутствие Франца Иосифа несколько сдерживает Елизавету, но ему, к её искреннему огорчению, скоро надо уезжать. Едва император уезжает, Елизавета продолжает свою одиссею через Комозее, Милан и Геную в Неаполь. Там она решается признаться Францу Иосифу в письме в том, о чём у неё не хватило духу сказать ему прямо (хотя газеты об этом уже писали): «Ахиллеон», строительство которого только что закончено, её больше не радует. «Ахиллеон» уподобился кандалам. Для Елизаветы это невыносимо, и она пишет императору, что собирается продать виллу. Она считает, что вырученные деньги больше пригодятся Валерии, семейство которой быстро увеличивается. Ей мерещится фантастически богатый американец, готовый заплатить за «замок фей» баснословную сумму.

Франц Иосиф уже успел заметить, что «Ахиллеон» перестал доставлять радость императрице, но того, что, едва закончив строительство виллы, она пожелает продать её, он не ожидал, и советует Елизавете всё как следует обдумать: «Валерия с её, возможно, многочисленными детьми и без денег, которые ты намереваешься выручить от продажи своего дома, не умрёт от голода... Во всяком случае, это дело следовало бы провести с максимальной осмотрительностью и достаточным тактом, чтобы всё выглядело прилично. Оно и так вызовет немало кривотолков... Для меня в твоём намерении есть и огорчительный момент. Втайне я надеялся, что ты, закончив столь близкую твоему сердцу стройку в Гастури, по крайней мере, большую часть того времени, которое, к сожалению, проводишь на юге, станешь спокойно жить в своём новом владении. Теперь этим надеждам не суждено сбыться, и ты опять примешься часто путешествовать и странствовать по свету». Императрица временно отказывается от своего плана, однако мысль избавиться от того, что способно привязать её к одному месту, не покидает Елизавету.

В мае Елизавета возвращается в Лайнц, где празднуют помолвку её внучки Августы, дочери эрцгерцогини Гизелы, с эрцгерцогом Йозефом Августом. В июне месяце после длительного перерыва императрица вновь появляется на приёме в придворном обществе. Посол принц Рейсо находит, что она выглядит не лучшим образом и сильно постарела, однако его радует её появление на людях, потому что это опровергает не прекращающиеся больше слухи о её душевной болезни.

Елизавета стремится опровергнуть продолжающиеся измышления относительно состояния её духа, о которых узнала от Иды Ференци, своей преданной подруги. Ничего удивительного, что подобные разговоры не стихают, ибо всё, что делает Елизавета, необычно, а её принадлежность к баварскому роду, об особенностях представителей которого люди недостаточно осведомлены, подталкивает к далеко идущим выводам. Ещё не улеглись страсти, возникшие из-за короля Людвига II, сведения о жизни нынешнего короля Баварии, совершенно безумного Отто, которые время от времени просачиваются, ужасны. Он ведёт скорее животный образ жизни, не переставая беседует с отсутствующими лицами или часами неподвижно стоит в углу комнаты в некоем оцепенении, наклонившись вперёд, полузакрыв глаза и вытянув вперёд руку, не обращая ни малейшего внимания на своих приближённых. Елизавету, естественно, страшит, что её поставят на одну доску с таким больным, и поэтому ею владеет одна-единственная мысль: прочь, прочь отсюда, на чужбину, чтобы не слышать ничего подобного.

11 ноября императорская чета наносит визит великой герцогине Саксонской в немецком посольстве в Вене. Елизавета опять чувствует себя словно на раскалённых углях. Вскоре она опять намерена отправиться в путешествие.

— Теперь я готовлюсь стать прабабушкой, — говорит она принцу Рейсу, имея в виду замужество своей внучки Августы, — и мне, пожалуй, будет позволено всё больше отрешаться от общества.

На этот раз Елизавета берёт с собой в путешествие Христоманоса. Место Нопчи занимает генерал-майор Адам фон Берзевичи, который слывёт в армии замечательным наездником. В январе 1863 года он держал пари, что, сидя задом наперёд на своей полуобъезженной лошади, проскачет весь тренировочный городок с восемью препятствиями при школе инструкторов верховой езды. Ему разрешалось один раз упасть, но и это облегчение ему не потребовалось: бравый гусарский офицер выиграл пари без падений. В своё время эта история произвела на Елизавету неизгладимое впечатление. Энергичный и по-военному прямой, Берзевичи обладает здоровым чувством юмора и не лезет в карман за словом даже в разговоре с Её величеством, что Елизавета особенно ценит в людях.

Расставаться с императором, эрцгерцогиней Валерией и фрау Шратт — с теми, как она выражается, «тремя единственными корнями, которые удерживают её на этой земле», Елизавете нелегко.

1 декабря она уезжает в Мирамар, а оттуда сразу же отправляется дальше — в Алжир. Францу Иосифу расставаться с женой тоже было чрезвычайно тяжело. «Я с трудом привыкаю к одиночеству, — пишет он ей. — Мне очень не хватает тех редких минут, когда мы завтракали, и совместных вечеров, и я уже дважды был в твоих комнатах. Правда, вся мебель там занавешена, но всё там напоминает мне о тебе».

Елизавета получает тёплые письма от императора на Рождество и Новый 1893 год: «Преданно любя тебя, я желаю тебе счастья и благословения Всевышнего и прошу тебя и впредь оставаться такой же доброй и снисходительной. Впрочем, для нас «счастье» — неточное выражение: достаточно будет немного покоя, доброго согласия и поменьше, чем прежде, несчастий.

Будь и в наступившем году терпимой к моему возрасту и моей бестолковости, которая неуклонно возрастает. Твоя доброта и забота, а также дружба фрау Шратт — вот единственные светлые моменты в моей жизни. Я постоянно с бесконечной тоской думаю о тебе и уже сейчас радуюсь встрече, к сожалению, ещё такой нескорой».

Елизавета тем временем совершает продолжительные прогулки по замечательному острову, в которых её попеременно сопровождают то грек, то графиня Янка Микес. Христоманос становится слишком самоуверенным и высокомерным. Ни с кем из окружения императрицы у него не складываются отношения. Дело доходит до ссоры с офицерами «Грейфа», и все рады, что императрица оставит грека только до марта. В конце марта 1894 года Христоманоса отстраняют от службы у императрицы и назначают на должность преподавателя греческого языка в Венском университете.

Путешествие идёт своим чередом. Сначала намереваются добраться до Марселя, но в заливе Лиона начинается такой шторм, какого здесь не помнят уже много лет. Всё испанское побережье полнится слухами о кораблекрушениях. Наконец опять устанавливается хорошая погода, и Елизавета встречается со своим мужем на мысе Мартина. У неё относительно хорошее настроение, она много гуляет с Францем Иосифом, но только не делит с ним трапезы, поскольку питается крайне нерегулярно и ест совершенно непривычные вещи. Император только разводит руками, когда слышит, что иной раз вместо обеда Елизавета ест фиалковое мороженое с апельсинами. 15 марта Францу Иосифу пора снова «впрягаться в работу», как он выражается. Императрица остаётся одна и поневоле вынуждена общаться с вдовой Наполеона III, которая также находится на мысе Мартина. Евгения — не подходящая компания для Елизаветы, ибо она тоже несчастная женщина. Однако она всё же более уравновешена, чем Елизавета.

Елизавета любит время от времени посещать без приглашения понравившиеся ей частные сады. Эта весть быстро распространяется в Ницце и её окрестностях, но сплошь и рядом императрицу не узнают, и однажды дело дошло до стычки с возмущённой владелицей виллы. Франц Иосиф признается, что рад, что «эта старая ведьма не надавала Елизавете ещё и колотушек». Но раньше или позже этого не избежать, если и дальше так бесцеремонно вторгаться в частные владения.

13 апреля приходит телеграмма, сообщающая, что Валерия родила второго сына, которому дали имя Губерт Сальватор. Елизавета спешит домой, чтобы полюбоваться на самого младшего внука. Май она встречает на родине, на вилле «Гермес», ненадолго едет в Баварию, после чего в конце июня отправляется в Южный Тироль, в Мадонна ди Кампильо, где Елизавету застаёт известие об убийстве французского президента Карно. Франц Иосиф просит её извлечь из этого урок, доказывая, что нельзя разгуливать повсюду так беспечно, как это делает Елизавета. Но она опасается только за императора, а не за себя, и беззаботно продолжает продолжительные прогулки.

В сентябре 1894 года Елизавета оказывается на Корфу, в октябре — в Геделе, а 2 декабря ей представляется возможность отплыть на «Мирамаре» через Триест в Алжир. На этот раз её сопровождает графиня Ирма Штараи в качестве временной придворной дамы. Графиню поражает причудливое питание Елизаветы. Постоянно озабоченная сохранением своего веса, который колеблется от сорока шести до пятидесяти килограмм, императрица устраивает себе молочные и апельсиновые дни, то есть питается в эти дни исключительно указанными продуктами. Иногда, когда ей придёт охота, Елизавета ест и совершенно обычный полноценный обед. Каждый день после утренней зарядки она становится на весы и по результатам взвешивания корректирует свой рацион.

Императрице идёт пятьдесят седьмой год, но физические упражнения и тренировки помогают ей сохранять необыкновенную гибкость и подвижность. И при всём том 4 января 1895 года она становится прабабушкой. Елизавета, принцесса Баварская, старшая дочь эрцгерцогини Гизелы, 2 декабря 1893 года вышла замуж за барона, а затем графа фон Зеефрида и 4 января 1895 года родила дочь.

К Рождеству, чтобы сделать приятное Францу Иосифу, Елизавета поручила художнику Францу фон Мачу написать маслом миниатюру и поколенный портрет Катарины Шратт в костюме главной героини безобидной комедии Ганса Сакса «Фрау Вархейт никому не хочет давать приют». Франц Иосиф тронут этим вниманием, но то, что он слышит об образе жизни своей жены, крайне удручает его. Его радует улучшение её настроения. «Только голод, — пишет он жене, — который ты излечиваешь постом, вместо того чтобы утолить его как все разумные люди, настраивает меня на грустный лад, однако разубеждать тебя — напрасный труд, так что оставим эту тему».

На мысе Мартина Елизавета продолжает вести привычную жизнь. Поскольку питается она исключительно молоком, его качество должно быть безупречным. Для этого специально приобретают коров, которых затем отправляют на родину, где Елизавета поручает Иде Ференци организовать образцовую молочную ферму. Образ жизни императрицы не может не влиять на её самочувствие, из-за нерегулярного питания у неё возникли нарушения в работе желудочно-кишечного тракта, что сразу же испортило Елизавете настроение. Она чаще всего не знает меры, принимая все новые и новые курсы лечения, которые приносят её организму больше вреда, нежели пользы. Франц Иосиф тоже так считает. «Это постоянное лечение просто ужасно», — признается он Валерии.

В это же время на мысе Мартина ждут и королеву Викторию. «Говорят, — замечает по этому поводу Елизавета, — что английская королева сняла целую гостиницу... и помимо этого, ещё две виллы, так как в её свите семьдесят человек, среди которых немало и индусов... Должно быть, это большое удовольствие — разъезжать словно цирк».

В феврале Франц Иосиф снова навещает жену на мысе Мартина и пытается, правда, безуспешно, убедить её изменить образ жизни. Из-за кончины фельдмаршала эрцгерцога Альбрехта императору приходится уехать раньше срока. Елизавета тоже незамедлительно покидает солнечную Ривьеру, чтобы поехать на Корсику, где свирепствуют ужасные снежные бури. Францу Иосифу никогда не понять, почему императрица поменяла тихую Ривьеру на странствования по свету в ненастную погоду, холод и шторм. Но тут уж ничего не поделаешь. А Елизавета отправилась дальше на Корфу. Её каждый раз радует великолепное местоположение острова. «Теперь у нас было два сказочно прекрасных дня, — восторгается она в письме Валерии, — всё было так хорошо, что даже трудно поверить. По вечерам оливковые деревья благоухают, а заходящее солнце придаёт им ореол. Море напоминает большой осколок ярко-синего стекла, а на нём застыли небольшие судёнышки с белыми и красными парусами. Склоны покрыты золотистыми цветами, а албанские горы ещё укутаны снегом, вначале они розоватые, а потом мало-помалу вспыхивают рубиновым огнём; над всем этим распространяется упоительный аромат, повсюду порхают бесчисленные ласточки, и всё это великолепие заливает своим светом серебряная луна, выделяющаяся на тёмно-синем небосводе. Мертвенно-бледное лицо Ахилла взирает на неё и опускает глаза перед развернувшимся великолепием. Было так хорошо, что я растрогалась и потом не могла заснуть: я то и дело поглядывала с кровати на залитую лунным светом комнату и прислушивалась к жалобным крикам сов».

22 апреля 1895 года Елизавета отдаёт распоряжение установить посреди всего этого великолепия скульптуру своего сына. Когда с изваяния спадают покровы, она замирает, погрузившись в созерцание черт своего сына, увековеченного итальянским скульптором Чиаттоне. Её губы не произносят ни слова, а глаза постепенно наполняются слезами. Всё это так волнует императрицу, что уже на следующий день она буквально бежит с Корфу, направляясь в Венецию. Она не подозревает, что там находятся король и королева Италии, иначе бы она ни за что туда не прибыла. А так ей приходится нанести им визит, явившись в те самые комнаты, которые она некогда занимала, когда Венеция была ещё австрийской. Затем она на четыре недели возвращается на родину, в Лайнц. Но как только у неё появляется возможность, она бежит с родины. Осенью императрица принимает курс водолечения в Карлсбаде, ибо находит, что её вес, равный пятидесяти с небольшим килограммов, слишком велик. При её образе жизни удивительно, что ей удаётся держать себя в такой хорошей форме, и Франц Иосиф совершенно прав, когда пишет ей: «Я счастлив, что твой отличный организм всё ещё успешно сопротивляется всяческим средствам для похудания и слишком изнурительным прогулкам».

Говорить с Елизаветой о каком-нибудь новом способе лечения рискованно: она немедленно хочет его испробовать. Тогда широкой популярностью пользовалась книга доктора Кюне, в которой он рекомендовал курс лечения песком, способным якобы помочь от избыточного веса. Не откладывая в долгий ящик императрица хочет попробовать и это лечение. То же самое собирается сделать и фрау Шратт, на которую производит впечатление непрерывное лечение императрицы.

«Поразительно, — пишет по этому поводу Франц Иосиф, — как вы обе проводите на себе одни и те же медицинские эксперименты, не причинив себе, слава богу, особого вреда».

Весну Елизавета проводит на Корфу, занимаясь главным образом переводом драм Шекспира на греческий язык, в чём ей помогает новый грек — молодой щёголь, который действует на нервы императрице своими духами. Всю жизнь Елизавета ненавидела их даже у дам, а у мужчин она этого тем более не выносит.

Пребывание на Корфу заканчивается в конце апреля. Императрица хочет ещё раз показаться на людях в своей любимой Венгрии, хотя для неё это немалая жертва. Однако впереди торжества в связи с тысячелетием существования венгерского государства. И Елизавета не собирается пропускать этот юбилей.

30 апреля она прибывает в Будапешт и 2 мая, вместе с императором, под бурные приветствия собравшихся открывает приуроченную к тысячелетнему юбилею выставку. Она появляется в прекрасном туалете, но из чёрного шёлка с модными рукавами с буфами. Каждый жаждет увидеть императрицу, о которой в последнее время ходит столько противоречивых слухов, но во время поездки на выставку и во время всего торжественного акта открытия она скрывает своё лицо за веером.

В общей сложности императрица показывается на людях трижды. На гала-представлениях, на балах и во время иллюминации её нет, и Франц Иосиф представительствует без неё. Пока хор исполняет в церкви, где проходила коронация, «Те Деум...», она с волнением слушает слова первого епископа, который с алтаря признается ей в бесконечной любви и благодарности нации за то, «что её по-матерински нежная рука некогда соткала золотую ленту, которая неразрывно соединила нацию с её горячо любимым королём».

В венгерской столице только и разговоров, что о том впечатлении, какое произвела в эти майские дни одетая в глубокий траур королева. Лишь однажды её лицо просветлело, когда она подвела к молодожёнам эрцгерцога Иосифа, чтобы прижать к сердцу своего первого правнука — родившегося 28 марта прошлого года эрцгерцога Иосифа Франца.

8 июня, после переноса коронационных регалий из церкви, где проходила коронация, в парламент и дворец, там начинается торжественный приём, который так неподражаемо описал Кальман Миксат[68]:

«Она сидит в тронном зале королевского дворца в своём чёрном венгерском одеянии, отделанном кружевами. Всё, всё в ней мрачно. С тёмных волос спускается чёрная вуаль. Чёрные шпильки в волосах, чёрный жемчуг — всё чёрное, только лицо белое как мрамор и невыразимо печальное. Просто Матёр долороса[69]. Это ещё то же самое, прежнее лицо, знакомое нам по прекрасным картинам: открытые, благородные черты с коротко подстриженными спереди волосами, которые, подобно шёлковой бахроме, овевают её лоб, а поверх неё пышная замысловатая причёска, которая лучше любой короны. Она всё ещё та же, однако горе оставило на этом лице свои следы. Это всё ещё то же самое лицо, но словно окутанное туманом. Ресницы скрывают её живые милые глаза. Она сидит неподвижно и бесстрастно, словно не видит и не слышит ничего вокруг себя. Только душа её, похоже, где-то далеко-далеко. Ни одно движение, ни один взгляд не выдаёт её интереса. Она подобна беломраморной статуе. Здесь начинает говорит председатель парламента Шильяи. Говорит он медленно, обдуманно, полный почтительности перед троном. Король прислушивается. Какое-то произнесённое слово, какая-то высказанная мысль вызывают его интерес, и вот уже его взгляд прикован к губам выдающегося оратора венгерского народа. Лицо Елизаветы остаётся по-прежнему непроницаемым. Оно бледно и неподвижно. Здесь оратор называет и имя королевы. Она хранит бесстрастность, но тут гремит здравица, какой ещё никогда не слышали эти стены. Словно все сердца исторгают водопад чувств. В этой здравице слышатся возвышенные звуки, которые невозможно ни описать, ни объяснить. В ней и молитва, и перезвон колоколов, и шум моря, и нежность, и чувство, а может быть, и аромат цветов. И тут недвижимая прежде царственная голова приходит в движение. Она едва заметно кивает в знак благодарности. В этом жесте заключена удивительная прелесть. Здравица звучит ещё громче и не думает смолкать. Кажется, будто сотрясаются своды дворца.

Оратору приходится сделать паузу, королева наклоняет голову. Её белоснежное лицо начинает розоветь. Пройдя все оттенки розового, оно становится красным... Какое чудесное превращение! Рядом с королём сидит королева, снова полная жизни. Её глаза широко открываются, в них появляется прежний блеск. Они, умевшие некогда так обворожительно улыбаться, что давали утешение опечаленной стране, наполняются слезами. Возникает душевный контакт. Счастливая страна сумела утешить королеву, но это продолжается какое-то мгновение. Благородная женщина подносит к глазам кружевной платочек и осушает слёзы, а оратор продолжает прерванную речь. С лица королевы медленно исчезает румянец жизни, и вскоре возле короля снова сидит одетая в траур женщина, Матёр долороса».

Елизавета тоже прониклась святостью этих мгновений. Однако её нервы не в силах и дальше выносить эти торжества, и она сразу же уединяется на вилле в Лайнце. На протяжении нескольких недель никто не имеет о ней никаких сведений.

Елизавета занимается новой редакцией своего завещания. В изъявлении своей последней воли до смерти кронпринца она первоначально собиралась оставить всё своё состояние Валерии. Теперь императрица делит его на пять частей, предназначая по две части обеим дочерям Гизеле и Валерии, а одну — своей внучке Елизавете, дочери покойного кронпринца. Не забыты императрицей и преданные ей люди: они получают пенсии и часть драгоценностей. Выясняется, что больше всего из приближённых дам Елизавета ценит Иду Ференци. Ей обещана пенсия в четыре тысячи гульденов и в знак особого расположения — золотое сердце с драгоценными камнями цветов венгерского национального флага, в то время как Марии Фестетич — пенсия в три тысячи гульденов и браслет. Не обойдена вниманием и Катарина Шратт, которая получает большой золотой талер Георга в виде броши, а из иностранных царствующих особ лишь жена императора Фридриха удостаивается в завещании серебряной подковы с золотым святым Георгием. Распоряжается Елизавета и самой большой своей тайной, своими рукописями. В особой шкатулке хранятся стихи, которые Елизавета однажды пожелала опубликовать. Иде Ференци поручено передать их герцогу Карлу Теодору. Ей также предписано сразу после смерти императрицы распечатать чёрный портфель с рукописями и распоряжениями.

Всё по настоятельному указанию Елизаветы опечатывается печатью с выгравированной морской чайкой. Отдав эти распоряжения, Елизавета вскоре уезжает в Ишль, где опять уединяется, продолжая питаться пищей, которая состоит теперь исключительно из молока и яиц. Вес императрицы составляет всего сорок шесть килограммов, что для женщины ростом сто семьдесят два сантиметра довольно мало. Тем не менее постоянно опасаясь потолстеть, Елизавета часто принимает паровые ванны, и сразу после них погружается в холодную ванну, в которой температура воды не превышает семи градусов. Это, естественно, увеличивает нервозность Елизаветы и развивает у неё малокровие. С ними снова ведётся борьба всеми возможными способами и средствами. Получается заколдованный круг...

24 сентября на свет появляется новая маленькая внучка, «чудная малютка Хедвиг с большими глазами». Семейство Валерии неуклонно пополняется, и Елизавета думает над тем, чтобы обеспечить её будущее. Ида Ференци уже давно уговаривает Елизавету собрать своё личное состояние, которое сделает её независимой. Елизавета последовала этим советам и со временем собрала наличный капитал, который в октябре 1896 года имел номинальную стоимость 3 873 519 гульденов и курсовую стоимость 4 483 991 гульден.

С появлением признаков надвигающихся холодов Елизавета начинает испытывать беспокойство и едва может дождаться того дня, когда отправится в привычное «зимнее» путешествие. На этот раз в первых числах декабря она отправляется в Биарриц. Образ жизни, какой она там ведёт, не слишком разумен. Она не желает есть мясо и в качестве замены велит добавлять в суп кровянистый сок, выжатый из полусырого бифштекса. Читает она теперь мало. Приковал её внимание лишь роман «Долой оружие» Берти фон Зуттнер, присланный автором, потому что ей близка развиваемая там тенденция. С утра до вечера она проводит время на берегу. Погода чаще всего ненастная.

Франц Иосиф, получающий отовсюду самые дурные вести о жене, посылает, наконец, в Биарриц своего лейб-медика доктора Керцля, поручив ему посмотреть, всё ли в порядке. Приехав, тот узнает об образе жизни императрицы, о карлсбадском лечении, которое ей никто не назначал, о необычном питании, о постоянном взвешивании и приходит в ужас. Он немедленно отменяет карлсбадские воды, ибо вообще не понимает, для чего императрица их пьёт, и настоятельно советует ей больше есть и выпивать за едой немного вина. В ответ на его доклад монарху и просьбу повлиять на Елизавету, чтобы она прислушивалась к врачебным рекомендациям, Франц Иосиф увещевает жену: «Я надеялся, что эта ненастная, штормовая погода быстро вынудит тебя покинуть Биарриц и направиться на мыс Мартина, а теперь у тебя такое настроение мировой скорби, которое ещё больше усугубляется рёвом моря и завыванием бури... Боюсь, ты не будешь следовать советам Керцля и будешь продолжать разрушать своё здоровье, пока не станет слишком поздно и помочь окажется невозможно. К сожалению, мне не остаётся ничего другого, как только просить тебя хотя бы из сострадания ко мне и к Валерии как следует беречь себя, жить по предписаниям Керцля и прежде всего как следует есть...»

Однако лейб-медик нагнал-таки на императрицу страха. Какое-то время она следует советам доктора и не слишком усердствует во время прогулок. У неё сразу же поднимается настроение, как свидетельствует сопровождающая её придворная дама баронесса Мария Сеньеи. Только идея фикс относительно излишнего веса продолжает одолевать императрицу. Елизавета взвешивается по три раза на день. Это раздражает доктора Керцля: «Хоть бы не было этих проклятых весов! Чёрт бы побрал того, кто посоветовал Её величеству регулярно взвешиваться!»

Хорошее настроение императрицы оказывается временным делом. Вскоре к ней возвращается меланхолия, и письма Елизаветы к императору подтверждают это. «Тебе не следует поддаваться печальному настроению, — пишет Франц Иосиф жене, — и так отгораживаться от других людей, потому что вырваться из этого одиночества тебе будет всё труднее. Разумеется, грек и баронесса Сеньеи — приятная компания».

После Биаррица с его штормами Елизавета радуется Ривьере, куда она прибыла 19 января 1897 года, и готова встретиться с императором. «Не мог бы ты приехать сюда недели на четыре, — пишет она ему, — поскольку это благотворно сказалось бы на моём здоровье и настроении. Как долго отсутствуют прочие влиятельные лица... Надеюсь, подруга получила мою новогоднюю телеграмму без указания номера дома? Пожалуйста, сообщи мне её адрес на улице Нибелунгенгассе, Глориеттгассе и виллы «Феличита». Я поставлю на этот номер в казино».

Пребывание на мысе Мартина тоже проходит под знаком изменчивого настроения, которое зависит от физического самочувствия императрицы. Елизавета снова лечится, принимает пилюли с серой и железом; настроение у неё скверное и она увольняет нового грека, который постоянно проигрывает деньги в Монте Карло. Озабоченный император на мыс Мартина, помимо своего лейб-медика, шлёт Франца Сальватора и Валерию. Дочь находит мать очень бледной и худой, слабой и усталой. Елизавета просит Валерию написать отцу, что в этом году она, Елизавета, не в состоянии взять на себя представительские обязанности. Наконец приезжает и сам Франц Иосиф.

Император ошеломлён, увидев жену такой ужасно подавленной. Она отказывается от всякого нормального питания. Когда императрицу принуждают есть, это только увеличивает её нервозность — она такого не выносит. Валерия находит мать безутешнее, чем в самые трудные времена, какие она помнит. Её образ жизни — не что иное, как внешнее проявление нервной возбудимости.

По возвращении в Вену император признается послу князю Ойленбургу:

— Озабоченность здоровьем императрицы отравила мне всё пребывание на мысе Мартина. Моя жена была так нервозна, что нам было очень трудно вместе.

Елизавета между тем уединилась от всех, она не хочет больше быть даже с такой приятной придворной дамой, как баронесса Сеньеи. Чтобы укрыться от любопытных, она нередко пробирается через подземные помещения гостиницы и незамеченной скрывается в лесопарке. Но вскоре Елизавету перестаёт устраивать и мыс Мартина, и она снова отправляется в Территет на Женевском озере, которое так любит. Туда случайно приезжает и эрцгерцог Франц Фердинанд со своим лейб-медиком Виктором Айзенменгером. По желанию императора врачу предстоит обследовать императрицу. Она же, несмотря на непрерывное лечение, испытывает неприязнь к эскулапам и не верит им ни на йоту. Поэтому Елизавета противится осмотру, но в конце концов он всё же производится. Айзенменгер обнаруживает у этой здоровой в целом женщине довольно сильные припухлости, особенно на лодыжках, что является типичным признаком отёков, наблюдаемых при истощении, врач узнает, что императрица иной раз съедает за целый день всего-навсего шесть апельсинов. Елизавета обещает врачу отныне выпивать в день несколько стаканов овечьего молока. Пребывание в Территете идёт Елизавете на пользу, но едва она оказывается дома, как очередное несчастье мгновенно сводит на нет достигнутое с таким трудом улучшение её состояния.

5 мая в Париже дамы из аристократических семейств устроили благотворительный базар, в организации которого деятельное участие принимает и сестра императрицы, герцогиня Алансонская. В огромном зале длиной в девяносто метров возвели лёгкие палатки из дерева и полотна, а поверх всего пространства натянули расписанную парусину. В одной из палаток устроено было нечто вроде кинематографа, усовершенствованная «Лантерна магика»[70] с освещением газом. В половине пятого вечера в зале собралось примерно полторы тысячи человек, главным образом женщин. Шла бойкая торговля в пользу бедняков. Герцогиня София Алансонская только что завернула одному депутату позолоченную чернильницу, как вдруг из палатки с кинематографом вырвалась длинная огненная лента и поднялась к полотнищу под потолком. В одно мгновение полотнище и палатки вспыхнули, отовсюду взвились языки пламени. Горящее полотнище упало на пол. Поднялась ужасная паника. «Пожар! Пожар!» — кричали со всех сторон. Все бросились к выходам, но они были заперты. Огонь быстро прокладывал себе дорогу, а перед запертыми выходами уже вскоре громоздились горы обуглившихся трупов. Герцогиня Алансонская безуспешно пыталась отыскать выход, к тому она пропускала вперёд других.

Трагедия эта — следствие преступного легкомыслия. Когда огонь был потушен, открылась потрясающая картина опустошённого пожаром зала, усеянного обгоревшими трупами. Никакой возможности опознать погибших в огне не было. Для того чтобы определить личности сгоревших, предпринимались попытки ориентироваться на личные вещи жертв, которые не боятся огня. Вскоре появился потрясённый разыгравшейся трагедией герцог Алансонский. Он безрезультатно всматривается в труппы, сложенные рядами в соседнем от пострадавшего от пожара здания Дворца промышленности. Опознать погибшую жену он не в состоянии. Поиски продолжаются всю ночь. Наконец вызванному в спешном порядке для участия в поисках дантисту, который долгое время лечил герцогиню и располагал медицинской карточкой с описанием её зубов, после осмотра челюстей пятидесяти жертв удаётся безошибочно опознать в обезображенном до неузнаваемости обгоревшем трупе, лишённом к тому же правой руки и левой ноги, несчастную герцогиню. Когда-то, оставляя завещание, она распорядилась, чтобы после её смерти у неё не состригали ни одного волоса, они должны были сгореть в полной неприкосновенности, а в гроб её надлежало положить в одеянии Ордена доминиканцев, иностранным членом которого она являлась. Первое условие оказалось выполненным. Правда, произошло всё не так, далеко не так, как представляла себе герцогиня, излагая свою последнюю волю...

Вечером 5 мая ужасная новость о пожаре дошла до Лайнца. Можно себе представить реакцию Елизаветы... Императрица запирается абсолютно от всех, делая исключение только для поспешившего поддержать её Франца Иосифа. Итак, теперь умерла и самая младшая сестра императрицы, последние годы жизни которой тоже были омрачены меланхолией. В душе Елизаветы снова просыпается ожесточение против жизни и судьбы.

Франц Иосиф настаивает на отъезде императрицы, надеясь, что пребывание в Киссингене окажет на неё благотворное действие. Так оно и происходит. В июне Елизавета переезжает в Лайнц, а потом, в середине месяца, в Ишль. Император жалуется немецкому послу, что жена так много говорит с ним о смерти, что он совершенно подавлен. Беспокойство по-прежнему заставляет её менять места пребывания, ничего другого для неё не существует. Политика уже давно сделалась для императрицы пустым звуком. Только если что-то касается венгерской нации, которая в год празднования тысячелетия устроила ей такую восторженную встречу, у неё неизменно ёкает сердце.

21 сентября Франца Иосифа посещает в венгерской столице кайзер Вильгельм. Одарённый удивительным красноречием, он произносит пламенный тост за процветание благородного народа Венгрии. Об этом Елизавета узнает от графини Штараи. Это так восхищает императрицу, что она незамедлительно телеграфирует кайзеру Вильгельму, выражая благодарность за его «восхитительный тост, который так радует каждое сердце, неравнодушное к Венгрии». В конце сентября Елизавета покидает Меран и навещает Валерию в её новом жилище в замке Валльзее. Как всегда, настроение у неё там довольно хорошее, но уговорить её остаться подольше опять не удаётся. Её никогда не покидает мысль, что она — тёща.

Франц Иосиф сталкивается с крупными затруднениями во внутренней и внешней политике. С возрастом и он сделался менее уравновешенным. Каждое нездоровье императрицы волнует его и, хотя супруги прекрасно между собой ладят, они доставляют друг другу излишние заботы и тревоги. При этом император всё больше цепляется за дружбу с фрау Шратт. Эта дружба становится такой эгоистичной с его стороны, что начинает тяготить актрису. Ведь злые языки так много болтают об этих отношениях. Сплетни доходят до фрау Шратт, возмущают её, поскольку ей не в чем себя упрекнуть. Однако всё идёт по-прежнему, и пока она находится под защитой императрицы, никто не решается на большее, нежели продолжать сплетничать, ибо кто же осмелится сказать что-либо против неё, когда сама супруга императора так уважает и отличает её? Таково было положение дел в ноябре 1897 года, когда в конце месяца Елизавета вновь покидает родину.

Глава пятнадцатая

Как и в прошлом году, путь императрицы лежит через Париж в Биарриц. Однако пребывание там не пошло ей на пользу. Она часами гуляет вдоль берега, любуясь набегающими волнами, нередко мокрая до нитки от дождя и морских брызг. В результате у неё опять разыгрываются нервы и усиливаются невралгические боли. Она говорит только о смерти и о том, что не хочет пережить императора и чтобы ни он, ни дети не присутствовали при её кончине, дабы не страдать от этого.

— Я хочу умереть в одиночестве, — признается она графине Штараи.

От намеченной поездки на Канарские острова она тоже отказывается. В отчаянии Елизавета даже готова, раскаявшись, вернутся к живущему теперь в Париже доктору Метцгеру, которого в своё время признала шарлатаном.

Франца Иосифа известия о плохом самочувствии жены застали в то время, когда он был особенно озабочен вопросами внутренней политики страны. Министр-президент, польский граф Бадени, своим распоряжением о языке, уравнявшим в Богемии права немецкого языка с чешским, вызвал возмущение всех тех, кто чувствовал себя немцем. Дело дошло до уличных демонстраций в Вене, которые пришлось разгонять с помощью полиции и регулярных войск. Это совершенно выбило из колеи Франца Иосифа. «Только бы этот Метцгер не слишком мучил тебя, — пишет он Елизавете, — не подчинял бы тебя себе в своей неделикатной и корыстолюбивой манере и не делал бы себе рекламу с твоей помощью. Единственный луч света — в твоих письмах, а именно надежда, что ты, возможно, откажешься от поездки по океану. Если бы это ещё не окончательное решение стало реальностью, я был бы тебе бесконечно благодарен. Ибо моим нервам уже не под силу выдерживать такую нагрузку — помимо собственных забот переживать ещё за тебя, зная, что ты находишься в океане и лишена возможности послать какую-нибудь весточку о себе. Кроме того, мне представляется рискованным, когда ты в теперешние времена и в преддверии событий, которых мы, надеюсь, избежим, но, возможно, и не сумеем, находишься так бесконечно далеко».

Эти слова императора производят впечатление. Поведение Метцгера в Париже отталкивает её: он требует ни больше ни меньше, чтобы на целых полгода она полностью перешла в его распоряжение. Поскольку другие врачи утверждают прямо противоположное и советуют просто переехать в места с тёплым климатом, Елизавета отказывается от курса массажа и после возложения венков на могилы своей сестры Софии Алансонской и Генриха Гейне отправляется через Марсель в Сан-Ремо. Мучимая болями и слабостью, она теперь, по выражению графини Штараи, «покладиста, словно больной ребёнок, подчиняется добрым советам и поправляется на глазах». Чувствуя, что силы мало- помалу возвращаются к ней, она собирается незамедлительно возобновить свои продолжительные прогулки и подумывает даже о том, чтобы купить в Сан-Ремо виллу. Графиня Штараи отговаривает её от этой идеи. Ясно, что такой перелётной птице, как императрица, эта вилла также быстро наскучит, как «Ахиллеон», о продаже которого ведутся переговоры. Его планирует приобрести лондонское Общество Байрона, однако затребованная сумма в два миллиона гульденов представляется покупателю слишком высокой.

Приближается 1898 год. «Что появится на этих пустых пока страницах?» — задаёт Валерия вопрос, начиная новый том своих дневников.

Императрица тоскует по мужу и настойчиво просит его хоть раз навестить её. «Я чувствую себя так, словно мне восемьдесят лет», — признается она однажды, вконец раздосадованная тем, что её физическая выносливость, которой она всю жизнь бесконечно гордилась, значительно снизилась. Однако Франц Иосиф не решается уезжать столь далеко при такой нестабильной ситуации в монархии. Он указывает на это Елизавете и говорит в письме: «Ты преувеличиваешь, говоря, будто чувствуешь себя на восемьдесят лет, но с годами, естественно, становишься слабее и бестолковее; всё больше сдают и нервы. Я тоже ощущаю всё это, и мои успехи на пути к старению в этом году особенно велики... Грустно думать, как бесконечно долго нам предстоит жить в разлуке. Когда и где мы увидимся?»

1 марта Елизавета переезжает в Территет и пытается снова надолго ходить в горы. Эти походы чрезвычайно утомляют её, а Франца Иосифа побуждают, ссылаясь на мнение по этому поводу грека Баркера, просить императрицу отказаться от постоянного перенапряжения ослабленного организма и целенаправленного разрушения своего здоровья.

Территет теперь слишком непосилен для императрицы. Вернуть ей силы должен в первую очередь Киссинген с его ваннами. Из Киссенгена императрица шлёт поздравления Гизеле с серебряной свадьбой и добавляет: «В этот день вам будет ужасно не хватать нашего незабвенного Рудольфа, который двадцать пять лет назад ещё так радовался вашей свадьбе. Он ушёл от нас, но я завидую его покою».

25 апреля император навещает жену в Киссенгене. Чтобы сделать ей приятное, он сообщает, что выменял у некоего английского лорда на двух липиццанеров великолепных коров для её молочной фермы. Франца Иосифа нужно было подготовить к тому, что Елизавета выглядит настолько усталой, но самое большое впечатление произвело на него то, что у его жены, некогда неутомимой бегуньи, теперь стала очень медленная и усталая походка. В присутствии супруга Елизавета берёт себя в руки и скрывает, насколько может, своё печальное настроение. Поэтому все восемь дней проходят у супружеской четы в полной гармонии. Однако Франц Иосиф видит, что со здоровьем у императрицы в самом деле плохо. Он поручает Валерии поехать к матери в Киссинген, чтобы немного присмотреть за ней и уговорить поменять её образ жизни на более разумный. Даже будучи слабой и усталой, Елизавета не желает отказываться от привычки ходить. Но вылазки в Клаусхоф и куда-нибудь ещё проходят теперь в неспешном темпе. Иногда она на какое-то мгновение становится весёлой, как в прежние времена, но затем ею опять овладевает глубокая меланхолия.

— Я жажду смерти, — говорит она однажды Валерии, — потому что не верю, что существует сила, которая настолько жестока, что не довольствуется никогда страданиями человека на земле, а ещё и вынимает из его тела душу, чтобы продолжать мучить её.

Елизавета размышляет с дочерью о несчастье и смерти, о жизни и идее Бога:

— Вообще человек слишком ничтожен и жалок, чтобы задумываться над сущностью Бога. Я давно от этого отказалась.

Ясно Елизавете только одно: Бог справедлив и всемогущ. Сильный всегда справедлив.

Вскоре Валерии приходит время возвращаться к своей семье, что Елизавета воспринимает очень болезненно:

— Мы провели вместе удивительно хорошие дни, — говорит она, — как в прежнее, славное время. Плохо, когда за столь короткий срок опять привыкаешь к этому.

Долечиваться Елизавета едет в Бад Брюкенау, а потом в Ишле вновь встречается с мужем. Дальнейшую программу надлежит разработать Видерхоферу. Франц Иосиф и он договорились о том, что общественности, которая только и слышит, что императрица отсутствует и занимается лечением, необходимо, наконец, сделать официальное заявление о состоянии здоровья Елизаветы, хотя бы уже затем, чтобы подготовить общество к тому, что императрица будет отсутствовать на торжествах по поводу пятидесятилетия правления Франца Иосифа. Надеются также косвенно повлиять на Елизавету в том смысле, чтобы она проявила большую сговорчивость в отношении предписаний врачей. 3 июля 1898 года появилось официальное сообщение о том, что у императрицы обнаружена анемия, воспаление нервов, бессонница и некоторое увеличение размеров сердца, которые, правда, не дают повода для серьёзной озабоченности, но требуют систематического лечения на курорте Бад Наухайм.

16 июля императрица покидает Бад Ишль. Мужу уже не суждено увидеть её живой...

Франц Иосиф об этом не подозревает, но прощание на этот раз оказывается особенно тяжёлым. Уже на следующий день он садится за письменный стол и изливает свою печаль по поводу расставания в письме.

«Мне ужасно не хватает тебя, я думаю о тебе и с горечью вспоминаю о бесконечно долгой разлуке, особенно расстраивают меня твои пустые комнаты». Бесконечно долгая разлука, говорит император? Да, так оно и есть.

Елизавета между тем прибывает в Наухайм через Мюнхен, где ещё раз посещает места, связанные с её детством и юностью. Наухайм ей не нравится. Она находит, что воздух там не хорош, возможностей для прогулок мало, зато много берлинских евреев, от которых некуда деться, и, кроме того, её донимает разлука с домом и с близкими ей людьми. Франц Иосиф рад, что Елизавета сразу же вспомнила о нём, и её письма пронизаны любовью. Она привыкнет к Наухайму, считает он, только теперь нужно принимать серьёзные меры, чтобы она восстановила своё здоровье. Теперь у него две пациентки, потому что и подруга часто болеет. Видерхофер лечит и её, находит фрау Шратт столь же мало послушной, как и Елизавету, ставит об этом в известность императора, заявляя, что имеет в лице Катарины Шратт «императрицу номер два».

В Наухайме Елизавета является к профессору Шотту и просит обследовать её. Первое, что собирается сделать этот врач, это рентгеновский снимок её сердца.

— Нет, дорогой профессор, из этого ничего не выйдет.

— Но, Ваше величество, это крайне важно.

— Может быть, для вас или моего брата Карла Теодора, но не для меня. Я не позволю препарировать меня, пока я жива.

Перед уходом она говорит ассистентке профессора:

— Знаете, фройлен, я вообще без особой охоты позволяю фотографировать себя, потому что всякий раз, когда я соглашаюсь сфотографироваться, меня ждёт несчастье.

Её настроение опять оставляет желать лучшего.

— У меня скверно на душе, — говорит Елизавета, — и моя семья может быть довольна, что она далеко от меня. У меня такое ощущение, что мне уже не выкарабкаться.

Так она пишет Валерии. Императрица очень строго соблюдает инкогнито и абсолютно никого не принимает.

«Скажи Видерхоферу, — пишет она дочери во время сильной жары, — что я никогда бы не подумала, что здесь будет так ужасно. Я чувствую, что совершенно не в себе. Даже Баркер находит, что лето здесь не слишком отличается от лета в Александрии. Изо дня в день я прозябаю, ищу немногочисленные тенистые места, редко выезжаю в экипаже с Ирмой, однако меня донимают пыль и мухи».

Елизавета не может дождаться, когда снова вдохнёт свежий горный воздух Швейцарии. Она хочет уехать в Ко и просит императора навестить её там. Однако Францу Иосифу в той сложной обстановке, какая сложилась в империи, нечего и думать о том, чтобы оставить страну.

Елизавета между тем покидает Наухайм, пойдя на большую хитрость, чтобы избежать прощания с его обременительными церемониями. Она уверяет, что едет через Махгейм в Гомбург на экскурсию, но в действительности назад уже не возвращается. Свита и багаж отправляются следом.

В Гомбурге она на простых дрожках едет в замок. Охрана останавливает экипаж, заявляя, что доступ сюда воспрещён.

— Я — императрица Австрии...

Ей не верят, поднимают на смех и препровождают даму в караульное помещение. Унтер-офицер посылает в замок донесение: «В караульном помещении находится женщина, утверждающая, что она — императрица Австрии». Камергер сломя голову спешит в караульное помещение и в самом деле узнает Елизавету.

Рассыпаясь в извинениях, августейшую особу освобождают. На её губах играет улыбка, хотя за последние годы она, кажется, совершенно разучилась улыбаться.

Жена императора Фридриха спешит ей навстречу. Хотя Елизавета любит её, ей трудно стало разговаривать с кем-либо, кто не принадлежит к самому близкому её окружению. Потом она возвращается во Франкфурт, где императрицу уже ждут. Елизавета предпочла ехать в экипаже. Она неузнанной смешивается на вокзале с ожидающей толпой, прислушивается к разговорам людей и их замечаниям, которые вызывают у неё улыбку. Потом она едет дальше, в Швейцарию, навстречу своей судьбе.

Ничего не подозревающая Елизавета безбоязненно переезжает с места на место, нисколько не задумываясь о том, какие политические и социальные события происходят в тех странах, которые она посещает.

Швейцария, к примеру, будучи республикой среди множества монархий, стала теперь прибежищем многих заговорщиков всех национальностей. Анархистов и агитаторов, стремившихся в некотором смысле к иллюзорному новому идеалу правителя и к ниспровержению существующего общественного строя. Анархистскими настроениями были особенно охвачены иностранные рабочие, которые осели в Швейцарии. Кто случайно попадал в этот круг, слишком легко увлекался заманчивыми, блестящими перспективами, которые разворачивали перед ним эти ниспровергатели и благодетели человечества, используя для этого всё своё красноречие.

В Лозанне в то время строилось новое здание почтамта. Для этого вербовали опытных рабочих; особенно много там трудилось итальянцев, которые славились во всём мире как превосходные строители. Однажды один из них слегка повредил ногу. Его доставили в госпиталь Лозанны, где служащий лечебного учреждения поинтересовался происхождением и фамилией пациента. Перед ним был человек среднего роста, но весьма и весьма крепкого сложения, загорелый, крепкого здоровья, если не считать полученную травму. Этого человека с тёмными вьющимися волосами, торчащими усиками и блестящими, глубоко сидящими серо-зелёными, как у кошки, глазами, звали Луиджи Луккени. Ему было двадцать шесть лет от роду, он сдал в госпиталь свои вещи, среди которых у него обнаружили блокнот с песнями анархистского содержания. На одном из листов красовался рисунок американского убийцы с надписью «Анархия»; под ним было написано «Для Умберто I». Имя этого человека было известно полиции как подозрительное, однако никакого повода, чтобы присматривать за ним особенно строго, не говоря уже об аресте, не находилось. Рана заживала медленно, и долгими часами, которые Луккени проводит в госпитале, он рассказывает санитару про свою жизнь.

Мать Луккени была подёнщицей из Альберто в Лигурийских Апеннинах. Однажды, почувствовав, что носит под сердцем ребёнка, она, восемнадцатилетняя, покинула родной городок, добралась до самого Парижа. В этом миллионном городе она родила сына, несколько дней пробыла с ним вместе в госпитале, после чего бросила его там, чтобы никогда больше не видеть. Некоторое время её искали, но потом её следы затерялись в Америке, куда бежала молодая мать от своего первенца.

Ребёнка поместили вначале в Сент-Антуанский приют в Париже, потом пристроили в Парме, а год спустя доверили приёмным родителям. С девяти лет мальчуган, которого считали смышлёным и прилежным, работал на железной дороге Парма — Специя. Его все любили, к нему не было ни малейших претензий, и он сам себя содержал. В 1891—1892 годах им овладела страсть к бродяжничеству. Молодой человек, не имеющий никаких близких, менял одну страну за другой, работал в кантоне Тесин и Женеве, потом попал в Австрию и в конце концов пешком, не имея за душой ни геллера, перебирается из Фиуме в Триест, где полиция, опасаясь распространения идей ирреденты, особенно тщательно присматривала за рабочими. Вскоре его, человека, не имеющего ни работы, ни средств к существованию, выдворили через границу в Итальянскую империю, где он ещё год назад подлежал призыву на военную службу. Луккени попадает в тринадцатый кавалерийский полк, в Монферрато, и в составе эскадрона простым солдатом совершает поход в Абиссинию, причём отличается примерным поведением. Командир эскадрона, принц Раньеро де Вера д’Арагона, основываясь на личном мнении и на оценке со стороны офицеров, аттестует его как одного из лучших солдат эскадрона. Луккени производят в ефрейторы, но вскоре он теряет это звание, поскольку достал посаженному под арест в казарме фельдфебелю гражданскую одежду. Впрочем, всякий расценивает его поступок как дружескую услугу, хотя она и противоречит воинской дисциплине.

Луккени прекрасно ездит верхом и особенно отличается в искусстве вольтижировки. Товарищи любят его за весёлый нрав. Правда, он беден, живёт исключительно на своё солдатское жалованье. При этом Луккени честолюбив и упрям. В декабре 1897 года он получает на так называемом увольнительном листе письменное подтверждение, что на протяжении всего срока службы отличался дисциплинированностью и служил верой и правдой. Поскольку у Луккени нет никаких средств к существованию и перед ним стоит проблема, что с ним будет, он обращается к своему ротмистру с просьбой помочь ему. Из затеи устроить его надзирателем в систему государственных тюрем ничего не вышло, и ротмистр принц д’Арагона берёт его в свой дом в качестве слуги. Три с половиной месяца служит в доме ротмистра Луккени, и хотя мнения о нём расходятся, однако в целом он и на этой должности зарекомендовал себя как славный и честный работник. Однажды он является к ротмистру с просьбой повысить ему жалованье, но офицер находит, что время для этого ещё не пришло и отказывает в просьбе, на что Луккени заявляет:

— В таком случае я больше здесь не останусь!

Спустя несколько дней он раскаивается в своём поступке, караулит принца у дверей его дома, просит снова взять его на службу, но тот теперь считает, что Луккени в слуги не годится, ибо недостаточно послушен.

31 марта Луккени перебирается в Швейцарию, где рассчитывает вступить в иностранный легион; из этой затеи снова ничего не выходит и он отправляется дальше, в Лозанну, куда прибывает в мае. По пути он сталкивается со многими подозрительными элементами. Рассерженный и оскорблённый тем, что принц так легко расстался с ним, страдающий от бедности, этот человек представляет собой самый что ни на есть подходящий объект для всякого рода опасных учений, которые проповедуют эти люди. С жадностью читает Луккени революционные газеты, которые с возмущением указывают на дело Дрейфуса[71], показывающее, до какой степени прогнило и одряхлело буржуазное общество. Достаточно одного толчка, считают они, чтобы обрушить этот карточный домик и создать новое, социально справедливое идеальное государство, в котором всем будет в равной степени хорошо и не будет никаких князей и никаких изгоев общества. Нет только выдающегося человека, преобразователя мира, каким некогда был Христос, — человека, у которого хватит мужества сдвинуть всё это дело с мёртвой точки, за что его имя будет увековечено. В душе мелкого рабочего живёт мечта выделиться каким-нибудь выдающимся деянием из общей массы и показать, что он, Луккени, собой представляет и какие способности в себе таит. Главное, чтобы о нём заговорили газеты, а его имя оказалось у всех на устах.

Анархисты, с которыми сошёлся Луккени, с интересом присматриваются к этому новичку. Он не из их числа, он вообще не входит ни в какое общество, но очень тщеславен и, возможно, его удастся использовать для такой опасной пропаганды, которая необходима, однако отпугивает некоторых теми последствиями, какие могут их ожидать. Но этот человек, похоже, готов кое-что сделать. Они убеждают его, что какой-нибудь принц, князь, император должен умереть. Безразлично, кто это будет, лишь бы мир убедился, что эти бездельники, которые только угнетают других, презирают народ, разъезжают в роскошных экипажах, живут в великолепных гостиницах и дворцах, — ничто перед волей народа, перед сталью в руке отважного человека. Эти слова запали Луккени в душу. Что, если убить короля Италии или кого-либо иного? И он даже шлёт письмо и газеты анархистского толка в Неаполь одному из солдат своего эскадрона. «Идея анархизма, — написано там, — делает здесь огромные успехи. Прошу тебя, выполни свой долг перед товарищами, которые пока ничего об этом не знают».

Несмотря на всё это, Луккени продолжает просить принца д’Арагона и его жену принять его обратно на службу в свой дом. Однако ротмистр, узнав о присылке анархистских газет, отказывает жене в её просьбе вернуть Луккени. Тот ожесточается ещё больше. Если он собирается кого-нибудь убить, ему требуется оружие. Как-то на глаза ему попался прекрасный кинжал, но в лавке за него потребовали двенадцать с половиной франков, а таких денег у него не было. Тогда он собирается взять напрокат револьвер, но это тоже не удаётся. Ежедневно Луккени читает выходящую в Невшателе итальянскую газету «Илл Социалиста» и миланскую «Аванти». Однажды он слышит, что рабочие Дельмарко подрались между собой, и один из них остался лежать едва живой. Луккени откровенничает со знакомым:

— Я тоже был бы не прочь кого-нибудь убить, но это должна быть важная персона, чтобы об этом написали в газетах...

А что же оружие? Его-то пока и нет... Что ж, его придётся изготовить самому. Случайно на рынке на глаза Луккени попадается острый ржавый напильник, который стоит всего несколько су. В качестве кинжала его использовать невозможно, потому что у него нет рукоятки, но это не беда. Немного древесины, перочинный нож и буравчик: стоит потрудиться и вот уже самодельная рукоятка готова. Теперь оружие есть и дело только за жертвой, которая несомненно найдётся. Жертвой мог бы стать, например, принц Генрих Орлеанский, который так часто бывает в Женеве и её окрестностях, или какой-нибудь другой князь; можно было бы поехать в Париж и вмешаться там в процесс над Дрейфусом, о котором говорит весь мир, но на поездку потребуются деньги.

И вот в период с 22 по 28 августа начинают писать о предстоящем приезде в Ко императрицы Елизаветы. Императрица, да к тому же ещё такого могущественного государства, — совсем не так плохо. Это поразило бы правящий класс и разнесло бы его имя по всему миру... Эта мысль так пришлась по душе Луккени, что он совершенно забыл о том, как подло и гнусно для достижения своей цели убивать беззащитную невиновную женщину, никогда никому не причинившую вреда. В конце августа анархисты провели в разных городах тайные собрания. Сначала в Лозанне у одного товарища, затем в Невшателе, где собираются известные итальянские анархисты и среди них редактор «Агитаторе». Намечено нанести удар против короля Умберто где-нибудь в Швейцарии или Италии. Но Луккени никогда не присутствовал на этих собраниях действительных членов партии. На них называют только его имя, собираясь использовать его как орудие, учитывая его тщеславие.

(Действительно ли речь шла о некоем заговоре, точно установить не удалось, о чём говорил в обвинительной речи и генеральный прокурор Д. Навацца. Он заявил, что нет достаточных доказательств, чтобы посадить кого-нибудь на скамью подсудимых рядом с Луккени за соучастие в содеянном. Однако точно не было выяснено, получал ли Луккени какое-либо поручение, а если получал, то от кого, и где он находился в период между 5 и 8 сентября 1898 года. Его собственные показания на этот счёт были отчасти лживы и нередко опровергались).

30 августа Елизавета прибыла в Ко «beau pays enchanteur de la Suisse»[72], как заметил эрцгерцогине Валерии грек-чтец Баркер. Погода стояла великолепная. Восхитительная природа сразу же начала манить императрицу на прогулки и экскурсии. 2 сентября она первым делом отправляется в Веко. Елизавета не может наглядеться на Ден-ди-Миди высотой более трёх тысяч метров, который уходит своими остроконечными пиками прямо в небо. Всё здесь так напоминает ей вершины Дахштейна на её родине. Вечером, возвращаясь в Ко, императрица любуется прекрасным заходом солнца. День прошёл так замечательно, что Елизавета выглядит необыкновенно весёлой и свежей. 3 сентября в такую же замечательную погоду она поднимается с помощью зубчатой железной дороги на двухтысячеметровую гору Роше-де-Найе, с которой открывается прекрасная панорама Женевского озера. Она захватила с собой в дорогу крупные чудные персики и замечательный виноград, которые прислала ей со своей виллы в Преньи на Женевском озере баронесса Ротшильд, настойчиво, и не раз, приглашая посетить её. Елизавета думает принять приглашение, тем более что со всех сторон только и слышно, как великолепно сказалось богатство Ротшильдов на отделке и обстановке виллы. 5 сентября императрица отправляется пароходом в Эвиан, на судне плывёт и капелла, исполняющая печальные итальянские народные песни. Елизавета обсуждает с графиней Штараи экскурсию в Женеву, которую собирается устроить без мужского сопровождения, только с графиней и необходимой прислугой. Генерал фон Берзевичи предостерегает и велит упросить императрицу взять с собой хотя бы одного мужчину, по крайней мере придворного секретаря, доктора Кромара. Долгое время императрица и слышать об этом не желает, но в конце концов уступает:

— Передайте Берзевичи, что в угоду ему я захвачу доктора, потому что знаю, что он несёт определённую ответственность перед Веной, хотя мне это весьма и весьма неприятно.

Решено принять приглашение баронессы Ротшильд. По возвращении домой Елизавета получает письмо Франца Иосифа, которое разминулось с её посланием: «Я ездил на виллу «Гермес» немного подышать воздухом... Перед воротами зверинца собралось множество ласточек: вероятно, они уже готовятся к отлёту... Не раз и не два я, испытывая довольно грустные чувства, смотрел на твои окна и мысленно снова возвращался к тем дням, что мы провели вместе на этой приветливой вилле. По вечерам я брал кислое и свежее молоко с твоей фермы... Твой малыш».

Елизавета читает это письмо, вызывающее у неё тоску по дому, и в последний раз пишет милое письмо своей дочери Валерии, рассказывает о своих экскурсиях и между прочим отмечает, что опять немного прибавила в весе и боится стать такой же толстой, как её сестра, королева Неаполя. Потом является генерал фон Бержевичи и вручает письмо генерал-адъютанта графа Пара, которому он изложил просьбу Елизаветы, чтобы Франц Иосиф приехал к ней.

«Приехать после манёвров в Ко, — написано в этом письме, — было бы для Его величества весьма и весьма приятно, однако это совершенно невозможно». Пар подробно перечисляет грандиозную программу работы императора на ближайшее время. «Было бы, разумеется, очень неплохо подышать свежим воздухом там, где всё прекрасно и царит покой, но свои интересы Его величество учитывает в последнюю очередь, поэтому не может позволить себе эту поездку».

Приходится оставить надежду увидеть императора в Швейцарии. Больше всех сожалеет об этом он сам. «Как я был бы счастлив, — пишет он жене 9 сентября, — если бы мог, выполняя твоё желание, насладиться всем этим вместе с тобой и вновь увидеть тебя после столь долгой разлуки. Но сейчас, к сожалению, мне нельзя и думать об этом, потому что, помимо такого серьёзного политического положения в стране, вся вторая половина сентября будет занята юбилейными торжествами, освящением храмов и осмотром выставки...»

Грек Баркер весьма симпатичен Елизавете, и во время прогулок она нередко обсуждает с ним серьёзные проблемы. Однажды она рассказала ему о своём посещении церкви капуцинов после смерти Рудольфа и присовокупила к этому рассказу замечание, что после этого ей стало ясно — никакой жизни после смерти не существует. Но потом её опять одолевают сомнения, предлагает греку взять взаимное обязательство: тот из них, кто умрёт раньше, должен будет подать другому из небытия некий знак.

7 сентября Елизавета просит вымыть ей волосы, поэтому в этот день никаких прогулок и экскурсий не совершается, а лишь намечается программа на ближайшее время. Баронесса Ротшильд предлагает императрице свою яхту для поездки в Преньи. Елизавета полагает, что подобную любезность нельзя принимать ни от кого, кроме государя, и уж никак ни от семейства Ротшильд, прислуге которых запрещено давать чаевые. Так что это предложение отклоняется.

8 сентября уходит на непродолжительные прогулки по окрестностям. Елизавета шлёт Валерии поздравительную телеграмму по поводу её именин, она чувствует себя на удивление хорошо, радуется, предвкушая экскурсию в Преньи и отклоняет просьбу генерала Берзевичи и графини Штараи не ездить в Женеву. Она и так уже сделала уступку — взяла с собой мужчину.

Наступает день 9 сентября. Чудесное осеннее утро. Елизавета плохо спала, она обеспокоена, поскольку ещё не получила ответа на поздравительную телеграмму, посланную Валерии. Но великолепная природа вносит в её душу успокоение, и она с восхищением смотрит на озеро, которое отличается такой же замечательной синевой, как море, и очень его напоминает. Настроена она сегодня очень миролюбиво. Для каждого из приближённых у неё находится доброе слово. Переезд из Территета в Женеву занимает четыре часа, императрица расхаживает взад и вперёд по палубе, забавляясь наблюдением за неугомонным мальчуганом лет трёх, отъявленным проказником и неслухом, которого родителям с большим трудом удаётся унимать. Когда Елизавета велит угостить его фруктами и пирожными, он в смущении приближается к ней, чтобы поблагодарить за угощение. «Как порадовалась бы Валерия, — думает Елизавета, — если бы могла увидеть такое».

В час пополудни судно прибывает в Женеву. Там императрицу ожидает доктор Кромар с благодарственной телеграммой Валерии в руках. Елизавета успокаивается и сразу же направляется к баронессе Ротшильд. Хозяйка дома, пятидесятивосьмилетняя дама, надлежащим образом подготовила свою виллу к такому визиту. В столовой сервирован роскошный стол, который украшает бесценный старовенский фарфор и великолепные орхидеи. За столом прислуживает целая армия лакеев в расшитых золотом ливреях. Елизавета находит всё это превосходным, смущает её только прислуга. Все эти люди буквально ловят каждое слово, но что поделаешь, гости должны подчиняться порядкам, заведённым хозяевами. Одно изысканное блюдо сменяет другое, и всё это сопровождается превосходно охлаждённым шампанским. Прекрасным фоном звучит приглушённая музыка, которая нисколько не мешает беседовать. Под конец Елизавета поднимает бокал за хозяйку дома и протягивает графине Штараи меню, чтобы та приобщила его к отчёту императору, и велит ей подчеркнуть в перечне блюд «petites», «mousse de volaille», причём последнее даже дважды, поскольку эти кушанья особенно ей понравились.

После завтрака начинается осмотр виллы. Это настоящий маленький музей драгоценностей и произведений искусства всякого рода, всё расставлено с большим вкусом без какого бы то ни было намёка на желание прихвастнуть. Но потом наступает очередь самого замечательного из всего, достойного внимания. Это вольеры, заполненные диковинными птицами со всех концов света, аквариумы с причудливыми рыбами самых разных пород; два очаровательных ручных дикобраза с Явы приводят Елизавету в восторг. В конце гостье демонстрируют небольшие, просто сказочные стеклянные домики с великолепными цветами. Почти лишившись дара речи от восхищения, Елизавета дольше всего задерживается в домике с орхидеями, они в сочетании с зеленью папоротника и барвинками напоминают гигантский букет. Она долго не может отвести глаз от этого зрелища. Затем ей показывают парк с огромными ливанскими кедрами, искусно декорированными альпийскими цветами и деревьями с изогнутыми стволами, небольшие участки, воспроизводящие нагромождения скал. Три особых сорта цветов графине Штараи приходится взять на заметку: Елизавета намеревается посадить их в Лайнце.

Хозяйка дома предлагает Елизавете ознакомиться с книгой почётных гостей, куда императрица вносит своё имя. К счастью, она не перевернула несколько листов назад, где на отдельной странице значится имя и её отошедшего в лучший мир Рудольфа. Баронесса Ротшильд так упорно твердит о своём желании нанести императрице визит в Ко, что той не остаётся ничего другого, как пригласить настойчивую даму. На вилле Елизавета провела три часа, после чего возвращается в гостиницу «Бо Риваж» в Женеве. По дороге она весело и возбуждённо болтает с графиней Штараи. Потом разговор переходит на другую тему, о вере и смерти. Придворная дама глубоко религиозный человек.

— Я — верующий человек, — говорит ей Елизавета, — хотя, может быть, не такая верующая, как вы, однако я знаю свою натуру, нисколько не исключено, что вы ещё увидите меня крайне религиозной. Смерти, которая вас не пугает, я боюсь, хотя нередко жажду её: этот переход, эта неизвестность заставляют меня трепетать.

— На том свете покой и блаженство, — уверяет графиня Штараи.

— Откуда вам это известно? Ведь оттуда ещё никто не возвращался!

После прибытия Елизавета уединяется в своих комнатах. Спустя час она показывается снова, чтобы ещё немного побродить с графиней по городу. Уже половина седьмого, стоит прекрасный вечер. По пути они заглядывают в несколько кондитерских. В четверть одиннадцатого Елизавета уже в гостинице. Она остановилась на третьем этаже, занимая просторный угловой салон и две небольшие комнаты с видом на Женевское озеро. Стоит великолепная лунная ночь. Императрица не может уснуть. Поначалу ей приходится слушать какого-то итальянского певца, распевающего свои песни ночной порой. Улочка, на которую выходят окна её апартаментов, очень шумная, кроме того, комната залита лунным светом, который напоминает свет маяка. Однако Елизавета не хочет закрывать окно и опускать шторы. Засыпает она лишь около двух часов ночи, однако луна светит ей прямо в лицо, и вскоре она в страхе просыпается. В другие дни она уже к семи утра давно на ногах и обычно собирается на прогулку, но сегодня, 10 сентября, из-за бессонной ночи она остаётся в постели немного дольше. В девять часов к ней является графиня Штараи узнать, какие будут поручения.

— В одиннадцать утра я собираюсь послушать оркестрион, эту новомодную музыкальную машину, а затем в час сорок мы поедем, как намечали, на судне в Ко, а раньше одиннадцати мне ничего не нужно.

Ровно в одиннадцать императрица, свежая и бодрая, несмотря на скверно проведённую ночь, готова отправиться на прогулку. Они идут в музыкальное заведение Беккера на улице Боннивар. Оркестрион заводят, и он исполняет любимые мелодии Елизаветы из «Кармен», «Тангейзера», «Риголетто» и «Лоэнгрина». Особенно восхищает её «Тангейзер». Затем Елизавета выбирает большой оркестрион, так называемый «Арсон», для Валльзее. Она надеется, что он доставит удовольствие не только Валерии и её детям, но и императору и Францу Сальватору. Она подбирает и двадцать четыре музыкальных произведения. Тем временем появляется некая дама. Она рассматривает императрицу, после чего обращается к графине Штараи с просьбой представить её, якобы она — бельгийская графиня, прекрасно знающая сестёр Её величества. Однако придворная дама, до тонкостей изучившая свою госпожу, отклоняет эту просьбу. Быстро уладив все дела, императрица в сопровождении графини Штараи покидает магазин, стремясь избавиться от докучливой дамы. Между тем уже очень поздно. Всего за двадцать минут до отплытия судна Елизавета попадает в гостиницу, где поспешно выпивает стакан молока.

6 сентября в Тонон-ле-Бейн происходит новое собрание анархистов, на котором, как утверждают, выносится решение убить императрицу. На это собрание якобы приглашают и Луккени, который продолжает хвалить себя как человека дела. Однако никто не может доказать, что так и было в действительности и где находился в это время Луккени. Он, видимо, что-то слышал о поездке императрицы 5 сентября в Эвиан. Во всяком случае, в кармане у него находится официальный список иностранцев, посетивших это местечко в период с 3 по 5 сентября. Герцога Орлеанского и герцога Шартрского там не было, как и вообще их не было в Швейцарии. Всё это домыслы, но об императрице Елизавете говорит всё Женевское озеро, и Луккени наверняка знает, что она посетила это местечко. 8 сентября он уже в Женеве, он что-то замышляет. Ведь в тот же вечер он отправляет иллюстрированную почтовую открытку принцессе де Вера д’Арагона, своей бывшей хозяйке: «Фрау принцесса, я не могу открыть Вам причину, по коей я не приехал в Париж... В первом же письме, которое я посылаю, я скажу Вам почему. Я чувствую себя превосходно во всех отношениях... Ответа я не жду и сообщаю Вам, что в субботу покину Женеву».

Луиджи Луккени знает, что 9 сентября императрица прибывает в Женеву. Он бродит вблизи гостиницы «Во Риваж» и места стоянки парохода. О прибытии императрицы ему известно не из газет, а из каких-то иных источников: газеты поместили информацию о том, что Елизавета остановилась инкогнито под именем графини Хоэнэмбс в гостинице «Во Риваж», только утром 10 сентября. Обслуживающий персонал гостиницы настоятельно просили не раскрывать её инкогнито, и тем не менее ещё в день приезда императрицы администрация гостиницы в целях рекламы своего заведения сообщила о её прибытии трём женевским газетам: «Журналь де Женев», «Женевуа» и «Трибюн». Следовательно, если 9 сентября вечером, когда прибыла императрица, Луккени случайно не оказалось на месте, и он ещё не был уверен в её прибытии, то теперь, 10 сентября, он из утренних газет знает об этом наверняка. В девять утра он занимает свой наблюдательный пост, а в десять разговаривает на скамье перед гостиницей с каким-то хорошо одетым человеком с седой бородой, похожим на преуспевающего рантье. В одиннадцать часов, когда Елизавета выходит из дверей отеля, Луккени как раз не оказывается на месте: он отлучился что-нибудь перекусить. Так что прогулка проходит без помех. Однако потом Луккени возвращается.

Наступает время отплытия. Уже очень поздно. Прислуга и доктор Кромар отправились вперёд. Графиня Штараи торопит Елизавету, она боится, что Её величество придёт слишком поздно. Наконец, за пять минут до назначенного времени отплытия обе дамы выходят из гостиницы. По дороге графиня Штараи замечает два цветущих каштана.

— Да, — говорит Елизавета по-венгерски, — и король пишет, что сейчас, осенью, в Шёнбрунне и Пратере кое-где цветут каштаны.

В этот момент слышатся удары судового колокола... Дамы ускоряют шаг, но императрица бросает:

— Мы успеем как раз вовремя. Посмотрите, как не спеша поднимаются на борт пассажиры.

Луккени внимательно наблюдал, как лакей императрицы доставляет на судно её багаж, не сомневаясь, что Её величество воспользуется рейсом в час сорок минут. Правой рукой он сжимает в кармане рукоятку стилета, когда замечает, что из дверей гостиницы выходит Елизавета и графиня Штараи и по набережной Мон-Блан направляются к пароходу. Он медлит: вокруг интересующих его дам ещё много людей. Владелец гостиницы и портье с глубокими поклонами прощаются со своими постояльцами. Наконец те остаются одни. Они движутся по набережной, в это послеобеденное время почти безлюдной.

Теперь наступил решающий момент. Луккени быстро пересекает улицу, перебегает тротуар, по которому спешит Елизавета, затем, повернувшись, с быстротой молнии под острым углом приближается к спешащим дамам. Они останавливаются, чтобы дать незнакомцу дорогу и избежать столкновения. Словно споткнувшись, Луккени останавливается прямо перед графиней Штараи, а затем, высоко подняв правую руку, как кошка бросается к Елизавете, наклоняется, будто собираясь заглянуть под её солнечный зонтик, и с силой всаживает ей в грудь своё трёхгранное оружие... Елизавета беззвучно падает от удара наземь, ударяясь затылком, и только пышная копна волос смягчает силу удара о землю. У графини Штараи, которая едва успела осознать, что случилось — настолько быстро всё это произошло, — невольно вырвался крик, и вместе с подбежавшим кучером она старается помочь Елизавете подняться. Преступник тем временем скрывается. Елизавета уже снова на ногах. От возбуждения всё её лицо залито краской, и она пытается привести в порядок растрепавшуюся причёску. Графиня, заметившая только удар кулаком, спрашивает:

— Вашему величеству где-нибудь больно?

Этот же вопрос задаёт императрице и какой-то англичанин.

— Нет, нет, благодарю, нигде.

Запыхавшийся от бега портье гостиницы умоляет императрицу вернуться назад.

— Да нет же, со мной ничего не случилось.

— Ваше величество испугались?

— О да, разумеется.

Елизавета поправляет шляпу, стряхивает пыль с испачканной одежды.

Она по-венгерски спрашивает у графини:

— Чего, собственно, хотел этот человек?

— Кто? Портье?

— Нет, тот, другой... ужасный человек.

— Не знаю, Ваше величество, знаю только, что это наверняка подлый и мерзкий тип, раз он мог решиться на такое... С Вашим величеством в самом деле ничего не случилось?

— Нет, нет...

Дамы двигаются с места, где произошло покушение, спеша на пароход. Неожиданно с лица Елизаветы сходит краска, сменяясь мертвенной бледностью. Наверное, императрица это почувствовала, потому что вдруг спрашивает графиню, которая, опасаясь, что от пережитого волнения её госпоже сделалось дурно, обхватила её рукой.

— Разве я не очень побледнела?

— Да, Ваше величество, очень. Ваше величество не ощущает никакой боли?

— Мне кажется, у меня немного болит грудь.

В этот момент опять подбегает портье.

— Преступник задержан! — кричит он ещё издали.

Елизавета, привычно шагая, добирается до узких сходней. Графине Штараи приходится на мгновение снять руку с талии императрицы. Елизавета поднимается на борт судна первой, но едва ступив на палубу, она неожиданно оборачивается к своей спутнице:

— Дайте мне свою руку, только скорее!

Графиня подхватывает её. К ним спешит лакей, но даже вдвоём они уже не в силах удержать императрицу. Елизавета медленно соскальзывает вниз, она без чувств, а голова её опускается на грудь бросившейся на колени графини.

— Воды, воды! — кричит та. — И врача!

Графиня брызгает водой в лицо императрицы. Та поднимает веки. По глазам видно, что она уже не жилец на этом свете. Врача поблизости нет, только фрау Дардалле, которая некогда была сиделкой и теперь хлопочет около раненой. Подходит капитан Руке. Судно ещё не отплыло. Ему стало известно, что какая-то дама упала в обморок, и он, не подозревая, кого видит перед собой, советует графине немедленно снять её с парохода и отправить назад в гостиницу. Но ему отвечают, что в данном случае речь идёт всего лишь об обмороке из-за пережитого страха. Всё это происходит рядом с машинным отделением. Там очень жарко. Капитан предлагает воспользоваться забронированной каютой, но предпочтение отдаётся свежему воздуху. Трое мужчин поднимают императрицу на верхнюю палубу и укладывают её на скамью. Фрау Дардалле пытается привести её в чувство. Графиня Штараи расстёгивает ей платье на груди и вкладывает в рот императрицы кусочек сахара, смоченного спиртом. Слышно, как Елизавета раскусывает его. Затем она открывает глаза и хочет подняться.

— Вам лучше, Ваше величество?

— Да, благодарю.

Императрица приподнимается на скамье и садится; она озирается кругом, словно пробудившись от глубокого сна, и спрашивает с удивительно трогательным выражением лица:

— А что, собственно говоря, произошло?

— Вашему величеству было немного не по себе, однако теперь вам уже лучше, не правда ли?

Никакого ответа. Елизавета опускается на скамью и больше уже не приходит в сознание.

— Разотрите ей грудь!

Разорвав одежду на несчастной, графиня Штараи с ужасом обнаруживает на батистовой рубашке императрицы коричневатое пятно размером с серебряный гульден, а в середине его — маленькое отверстие, а под ним, над левой грудью крошечную ранку с небольшим количеством запёкшейся крови.

— Ради Бога, мадам, — говорит графиня, обращаясь к фрау Дардалле, — взгляните сюда, её убили!

Пароход тем временем отвалил от пристани и взял курс на восток. Графиня просит позвать капитана.

— Ради всего святого, прошу вас скорее пристать к берегу! Дама, которую вы здесь видите, императрица Австрии! Она ранена в грудь, и я не могу оставить её умирать без врача и священника. Пожалуйста, причаливайте в Белльвю, я доставлю императрицу в Треньи, к баронессе Ротшильд.

Капитан отвечает:

— Врача там не найдёшь, да и экипаж отыскать нелегко.

Решают немедленно возвращаться в Женеву. Из двух весел и шезлонга сооружают импровизированные носилки. Графиня Штараи в отчаянии стоит на коленях возле своей госпожи, отирает капли пота, стекающие по её бледному лицу и прислушивается к дыханию Елизаветы, в котором уже слышны предсмертные хрипы. Елизавету укладывают на носилки, укутывают покрывалом и шестеро мужчин поднимают носилки, а седьмой держит над её головой раскрытый зонтик. Графиня Штараи, убитая горем, идёт рядом, со страхом замечая, как императрица, не открывая глаз, беспокойно крутит головой из стороны в сторону..Значит, она ещё жива, значит, ещё есть надежда.

Императрицу доставляют в ту самую гостиницу, где она накануне провела ночь. Её укладывают на кровать. Первое время ещё слышны хрипы, вырывающиеся из горла Елизаветы, потом они прекращаются. Воцаряется полная тишина. Врач находится здесь же. Это доктор Голаи, и с ним ещё один господин по имени Тайссет. Врач пытается ввести в рану зонд.

— Ещё есть надежда? — со страхом спрашивает врача графиня Штараи.

— Нет, мадам, никакой, — печально отвечает он.

— Но, может быть, всё-таки есть... Испробуйте все средства, чтобы вернуть её к жизни!

С умирающей снимают одежду и обувь. Помогают в этом владелица гостиницы мадам Майер и какая-то бонна-англичанка. Однако всё напрасно. Прибывший священник отпускает императрице грехи. Все опускаются на колени и читают молитвы. Врачу остаётся только констатировать смерть Елизаветы, он делает для этого небольшой надрез на артерии правой руки. Ни капли крови... Всё кончено. Императрица лежит умиротворённая и счастливая, почти красивая и молодая, лёгкий румянец окрашивает её щёки, а на губах играет тихая улыбка, такая же тонкая и обворожительная, какая восхищала множество людей, когда Елизавета была жива.

В тот самый день император Франц Иосиф оставался в Шёнбрунне, и у него было немного больше, чем обычно, свободного времени, которое он использовал, чтобы написать императрице. Он всегда получал письма жены, адресованные и Валерии, поэтому имел больше сведений. Франц Иосиф доволен, что в письме Елизаветы, где она поздравляет дочь с днём ангела, содержатся отрадные новости о её самочувствии. «Очень обрадовало меня улучшение твоего настроения, которое явствует из твоих писем, и твоё удовлетворение погодой, воздухом и твоим жильём, включая террасу, с которой открывается чудесный вид на горы и озеро, — пишет он жене, которой уже не довелось прочитать это письмо. — Меня трогает, что ты тем не менее тоскуешь по родине, по нашей милой вилле «Гермес». Франц Иосиф сообщает Елизавете, что накануне снова был там и много думал о ней. Он пишет о погоде и о появившихся оленях. Затем он подробно сообщает о подруге, которая тоже отправилась в путешествие в горы. «Сегодня я остаюсь здесь, — заканчивает он письмо, — а в половине девятого я уезжаю поездом. От всего сердца обнимаю тебя, мой ангел. Твой малыш».

Весь день Франц Иосиф потратил на просмотр государственных бумаг, а затем на приготовления к поездке на манёвры. В половине пятого вечера из Хофбурга является генерал-адъютант граф Паар, который настоятельно просит аудиенции у императора. Смертельно бледный, он держит в руках телеграмму. Она получена из Женевы и крайне немногословна: «Её величество императрица опасно ранена. Пожалуйста, осторожно сообщите Его величеству». Граф Паар входит в кабинет императора. Франц Иосиф поднимает глаза от письменного стола:

— Что случилось, мой милый Паар?

— Ваше величество, — запинаясь, отвечает генерал, — сегодня вечером вам нельзя уезжать. К сожалению, я получил очень плохое известие...

Франц Иосиф вскакивает:

— Из Женевы! — восклицает он и, не дожидаясь подтверждения, поспешно выхватывает депешу из рук графа. Потрясённый прочитанным, он отшатывается.

— Вскоре должно прийти новое известие! Пошлите телеграмму, свяжитесь по телефону! Постарайтесь узнать подробности!

В этот момент в коридоре слышатся шаги. Входит адъютант с новой телеграммой из Женевы. Император, стремясь побыстрее вскрыть её, в спешке буквально разрывает депешу пополам. «Её величество императрица только что скончалась», — читает он, не веря собственным глазам.

— Больше на этом свете у меня ничего не осталось, — сдерживая рыдания, Франц Иосиф опускается на кресло и закрывает лицо руками, чтобы скрыть слёзы. Потом он поднимается и берёт себя в руки.

— Первым делом нужно поставить в известность детей.

Печальная весть отправляется к Валерии в Валлерзее и к Гизеле в Мюнхен. Обе дочери немедленно выезжают в Вену, чтобы поддержать отца в такую трудную минуту.

Сразу после содеянного Луккени пытается как можно быстрее убежать. Он почувствовал, что его оружие глубоко вошло в грудь жертвы. По дороге он выбрасывает его, остриё обламывается, и неприметный напильник остаётся лежать... Его найдут намного позже. За преступником сразу же пускаются в погоню, а навстречу ему бросается стрелочник Антуан Руж. Он первым задержал Луккени. К ним спешат жандармы и прохожие. Луккени схвачен, и пока Руж держит его, он кричит:

— Я и так иду в полицию!

Никто ещё не знает, что речь идёт о покушении, каждый полагает, что этот негодяй просто ударил императрицу кулаком. По пути в комиссариат полиции его ещё спрашивают:

— А вы не пользовались ножом?

— Если бы у меня был нож, вы наверняка нашли бы его.

Двое жандармов доставляют задержанного в комиссариат. Луккени говорит обоим:

— Жалею только, что не убил её.

— Значит, вы хотели именно этого? — спрашивает жандарм Лакруа. И не будучи в курсе дела, тем не менее продолжает: — Вы её и убили...

— Тем лучше, — отвечает Луккени. — Я знал, что если человека пырнуть такой штуковиной, из него наверняка дух выйдет вон.

Жандарм допытывается об обстоятельствах покушения, и Луккени совершенно спокойно рассказывает, что нанёс удар своей жертве маленьким трёхгранным напильником, которым пользуются столяры для заточки пил.

Этот человек не проявляет ни малейших признаков раскаяния. Когда жандармы конвоируют Луккени, он улыбается, даже что-то напевает, пока его не останавливают. На полицейском посту его впервые тщательно обыскивают. При нём обнаруживают сильно потрёпанный кошелёк с шестью франками тридцатью пятью сантимами, две фотографии Луккени в военной форме, список приезжих в Эвиан, удостоверение к медали, которую он получил в Африке, и три написанных по-итальянски письма от принцессы д’Арагона.

Луккени тут же подвергают допросу. Он рассказывает, как было дело; в это время раздаётся телефонный звонок. Следователь с ужасом выслушивает известие о смерти императрицы. Об этом сообщают Луккени, он цинично выражает своё удовлетворение:

— Я и намеревался прикончить её, я метил прямо в сердце и рад тому, что вы мне сказали.

— Кто вы такой?

— Анархист.

— Вы уже находились под судом?

— Нет.

На этом первый допрос заканчивается, и Луккени по его просьбе отправляют в экипаже, за который он сам платит, в тюрьму Сент-Антуан. В воспитательном доме Сент-Антуан в Париже он начал свою жизнь, в тюрьме Сент-Антуан в Женеве он её окончит. По дороге в тюрьму Луккени говорит жандарму Лакруа:

— Жаль, что в Женеве не существует смертной казни. Я исполнил свой долг. Мои товарищи исполнят свой. Нужно, чтобы все эти знатные господа не сомневались в этом.

Генеральный прокурор Навацца, первый и самый видный юрист в кантоне Женевы, получает задание заняться выяснением этого дела. Он внимательно изучает Луккени, расспрашивает его во время бесчисленных допросов и видит, что преступник стремится взять всю ответственность за содеянное только на себя, чтобы лишь себе приписать эту «славу».

— Я никогда не состоял ни в каком обществе социалистов или анархистов. Я — анархист-«индивидуалист» и общался с единомышленниками только там, где оказывался.

Луккени неизменно подчёркивает, что жизнь для него не имеет никакой цены, что наказание ему безразлично.

— Почему же в таком случае вы пытались скрыться после совершения преступления? — спрашивают его, приводя факт, который никак не вписывается в тот ореол мученика, каким он пытается себя окружить.

— Я и не думал спасать собственную жизнь. Просто я поспешил в комиссариат полиции.

— Почему вы убили императрицу, которая никогда не сделала вам ничего плохого?

— В ходе борьбы против богатых и знатных. Луккини убивает императрицу, но ни за что не убьёт прачку...

Потрясённый этими откровениями, Навацца покидает преступника.

«У этого Луккени настоящая мания величия — жажда совершать неслыханные преступления, — думает Навацца. — За всю мою жизнь мне ни разу не попадался подобный преступник. Он гордится своим поступком и не перестаёт сетовать, что за него нельзя пойти на эшафот». Видит Бог, глядя на этого Луккени, приходится признать, что тщеславие способно ослеплять и толкать на ещё более дикие поступки, нежели голод и любовь. Луккени хочет сполна упиться тем, что он называет славой. Весь мир читает теперь его имя, говорит о нём и поэтому пусть услышит из его собственных уст, что он думает, почему он так поступил. Он размышляет, как лучше всего добиться этого. И гут ему в голову приходит неаполитанская газета «Дон Марцио», которую он так часто читал во время своей службы и о которой ему известно, что она отстаивает либеральные тенденции. На другой день после содеянного он решает послать письмо главному редактору газеты. Прежде всего газета должна опровергнуть мнение, будто он, Луккени, прирождённый преступник.

Утверждение Ламброзо якобы индивидуум уже появляется на свет преступником, просто чепуха. «Поэтому прошу Вас также, — пишет редактору убийца, — разубедить тех, кто позволяет себе, например, заявлять, будто бы Луккени совершил свой поступок под давлением нужды. Это совершенно неверно. В заключение хочу заявить, что... если господствующий класс не попробует обуздать жадность, с какой он сосёт кровь своего ближнего, в самое ближайшее время на всех этих императоров и королей, президентов и министров — на всякого, кто стремится поработить ближнего ради собственного удовольствия, — неизбежно обрушатся справедливые удары. Этот день близок. Тогда истинные друзья простого человека ликвидируют все ныне действующие установления. Будет более чем достаточно одного-единственного из них. Кто не работает, тот не должен есть. Преданный Вам Луиджи Луккени, убеждённый анархист».

Восьмидесятидвухлетний главный редактор газеты, поставленный в известность дирекцией тюрьмы, не может понять, как преступнику, с которым до сих пор он не был знаком, пришла мысль написать ему. В номере газеты от 13 сентября её главный редактор отмежёвывается от этого изверга в человеческом образе. Тем временем убийца направил федеральному президенту Швейцарии прошение, чтобы его судили в соответствии с законодательством кантона Люцерн, в котором ещё предусматривается смертная казнь, а не по законам кантона Женева, где подобное наказание не предусмотрено. Он подписывается: «Луиджи Луккени, самый опасный анархист-одиночка». Продолжает он писать и частные письма. В тюрьме у него для этого достаточно времени. Первым делом он пишет принцессе д’Арагона: «Как истинный коммунист я был больше не в силах терпеть подобную несправедливость, и как настоящий гуманист я дал понять, что уже недалеко то время, когда новое солнце будет светить всем одинаково. Я знаю, что надеяться мне не на что... Прожив двадцать пять лет, я достаточно узнал этот мир. От всего сердца уверяю Вас, что никогда прежде я не испытывал такого удовлетворения, какое испытываю теперь. Если бы мне улыбнулось счастье, которого я так жажду, и меня судили бы по законам кантона Люцерн, то я вприпрыжку побежал бы вверх по ступеням гильотины без всякого к тому понуждения». Спустя несколько дней он шлёт новое письмо принцессе. «Моё дело можно сравнить в делом Дрейфуса», — говорится в нём.

Какой гордостью наполнилось бы сердце преступника, если бы дирекция тюрьмы передала ему бесчисленные поздравительные письма из Вены, Лайбаха, Флоренции, Лозанны, Неаполя, Софии, Праги, Балтимора, Лондона, Румынии и Испании, в которых деклассированные элементы общества превозносили Луккени за его поступок. В них можно прочитать, что все, кто борется за благо человечества, согласны с его «благородным поступком», что он доказал — в народе ещё живы «герои», и что ему нужно держаться и не терять мужества, пока в знаменательный день своей победы народ откроет его тюремную камеру, и так далее.

Луккени не передавали не только эти письма, полные ободрения и поддержки. К сожалению, ему не передавали и письма, источающие ненависть и презрение, которые поступали в ещё большем количестве. Например, в одном из таких писем, написанном женщинами и девушками Вены, которое насчитывает не менее шестнадцати тысяч подписей, его называют «убийцей, бестией, чудовищем, кровожадным зверем...», которому «женщины и девушки Вены жаждут отомстить... за ужасное преступление, которое он совершил в отношении нашей любимой императрицы».

Труп Елизаветы покоится в гробу, установленном в гостинице. В Вену послан запрос, можно ли, как то предписывают швейцарские законы, произвести вскрытие. Франц Иосиф велит ответить, что надлежит поступать согласно законам страны. Поэтому 11 и 12 сентября группа врачей, в состав которой входят профессора Ревердина, Госсе и Мегевана, производит вскрытие. Стройное, изящное тело императрицы лежит совершенно обнажённое, прикрытое только лёгким покрывалом. Врачи уже не усматривают в этом трупе Елизавету, императрицу — для них она теперь всего лишь покойница. Они по-деловому обследуют труп, отмечают прекрасное состояние зубов покойной, измеряют длину тела, которая составляет один метр семьдесят два сантиметра, после чего приступают к более обстоятельному исследованию раны. На расстоянии четырнадцати сантиметров ниже левой ключицы, в четырёх сантиметрах над соском левой груди обнаруживается рана трёхгранной формы. Затем обнажают сердце и фиксируют его лёгкое расширение; орудие убийства вошло вглубь на восемьдесят пять миллиметров: сломано четвёртое ребро, пробито лёгкое и весь левый желудочек сердца. Однако рана оказалась очень узкой, и кровь изливалась из желудочка в сердечную сумку буквально по каплям, так что сердце слабело постепенно. Только поэтому и могло случиться, что Елизавета, мобилизовав всю свою необыкновенную энергию и удивительную силу воли, смогла пройти ещё сто двадцать шагов до судна и только там потеряла сознание.

Графине Штараи, посланнику в Швейцарии графу Кюфштайну и генералу фон Берзевичи пришлось, преодолевая ужас, присутствовать при вскрытии трупа императрицы в качестве свидетелей. Затем тело Елизаветы бальзамируют. Лицо её при этом разительно меняется, оно сильно раздувается, но врачи поясняют, что вскоре оно вновь обретёт знакомые милые черты. Усопшую облачают в её самое красивое чёрное платье, волосы укладывают так, как она всегда носила при жизни, и укладывают в гроб. На столе разложены вещи, которые всегда были с императрицей даже и во время последней её прогулки: маленькая незамысловатая золотая цепочка с обручальным кольцом, которое Елизавета никогда не надевала на руку, а всегда носила на шее под одеждой, часы из китайского серебра, на крышке которых выгравировано слово «Ахилл», кожаный веер на поношенном кожаном ремешке с колечком в форме стремени, браслет с бесчисленными брелоками, преимущественно мистического характера в виде черепа, символического изображения солнца, золотой ладони с вытянутым указательным пальцем, медалей с изображением Девы Марии и византийскими монетами; кроме того, два медальона, один — с волосами кронпринца и второй — с девяносто первым псалмом из Библии. Теперь все эти вещи вопрошают, что случилось с их владелицей и какова будет их дальнейшая судьба.

Елизавета отправляется в своё последнее путешествие на родину. Вся империя охвачена безутешной скорбью. В Венгрии известие о смерти королевы в мгновение ока повергло и страну и столицу в глубочайший траур. Повсюду можно встретить портреты Елизаветы, обрамленные живыми цветами. В Будапеште не найти ни одного дома, на котором не был бы вывешен траурный флаг, даже самая последняя лачуга украшена хотя бы небольшим лоскутом чёрной материи. Потрясённый Франц Иосиф слышит о скорби, охватившей Вену, и о слезах, проливаемых в Венгрии.

— Им есть, отчего плакать, — говорит он, — они даже не подозревают, какого преданного друга потеряли со смертью своей королевы!

Затем следуют похороны со всей традиционной погребальной роскошью, присущей испанскому церемониалу. Теперь Елизавета бессильна сопротивляться происходящему. Траурная процессия останавливается перед гробницей Ордена капуцинов. Склеп под алтарём закрыт. Обер-гофмейстер трижды стучит в двери. Из глубины склепа доносится голос Гардиана:

— Кто здесь?

— Императрица и королева Елизавета требует впустить её.

Император с детьми стоит у гроба, обливаясь слезами. Валерия, потерявшая мать, которая любила своё дитя как ни одна мать на свете, неожиданно замечает в склепе то место, которое Елизавета описывала ей при жизни: она различает слабый свет и зелень, заглядывающую внутрь сквозь узкое окно. Она слышит, как снаружи щебечут птицы — всё, всё именно так, как описала ей тогда мать...

— Да обретёт она, наконец, покой, какого так страстно желала!

Обливаясь слезами, у гроба императрицы стояли и самые верные подруги — Ида Ференци и Мария Фестетич в отчаянии оттого, что в критический момент их не оказалось рядом с повелительницей.

Похороны не принадлежавшей ни к какой партии Елизаветы дают повод к недоразумению, которое внезапно озарило будущее империи. Уже в первый день попрощаться с Елизаветой приходят сотни тысяч подданных, среди них немало венгров, и они с удивлением читают надпись на гербе у гроба с её телом: «Императрица Австрии». Как, разве это всё?! Разве не носила она ещё один титул? Неужели теперь, когда вся Венгрия охвачена глубокой искренней скорбью по любимой королеве, Елизавету титулуют только императрицей Австрии?! Может быть, тем самым хотят возродить давно преданные забвению идеи эрцгерцогини Софии?! Но ничего подобного и в мыслях ни у кого не было, но в обществе этот факт расценивается иначе, а потому службу, отвечающую за соблюдение надлежащих церемоний, засыпают протестами. В первый же вечер к подписи под гербами делают добавление: «и королева Венгрии». Но на этом дело не заканчивается, и тут же следует возражение обер-ландмаршала Богемии, а затем и запросы в ведомство обер-гофмейстера, почему отсутствует приписка «и королева Богемии»? Вот где не хватает авторитета императрицы. Она наверняка бы просто сказала: «Напишите «Елизавета» и больше ничего...»

Министр-президент Венгрии барон Банфи подаёт жалобу на то, что погребальной церемонии намеренно, тенденциозно придали откровенно австрийский налёт и таким образом нарочно умалили престиж венгерской государственности. В траурной церемонии участвуют не менее восьмидесяти двух представителей высшей знати со своими свитами. Церковь капуцинов не в состоянии вместить всех, кто жаждет отдать последний долг этой благородной женщине. Неприятно однако то, что распорядитель церемонии оттеснил именно членов делегации венгерского парламента, чтобы дать дорогу траурному шествию.

— Мы, венгры, здесь для того, чтобы похоронить нашу королеву, — ответил организаторам похорон один из участников делегации.

И оба министра-президента, министры императорского дома и обер-гофмейстер прилагают все усилия, чтобы утихомирить политические страсти, вспыхнувшие в результате этого события.

Спустя ровно месяц после покушения Луккени предстал перед судьями. На заседании суда присутствуют сорок присяжных — представителей разных профессий — электрики, архитекторы, дантисты, садовники и так далее. Судебное заседание начинается. Присутствующие хранят гробовое молчание. Наконец появляется Луккени. Тщеславный позёр, озабоченный исключительно тем, чтобы произвести впечатление на публику. Он проходит мимо скамьи, где располагаются журналисты.

— Да, это я, — кивает он им и с улыбкой оборачивается к публике.

Похоже, он полностью удовлетворён происходящим. Когда он говорит, то все его жесты рассчитаны заранее, а слова тщательно взвешены. Он знает, что завтра утром они будут напечатаны во всех газетах мира. Когда председатель суда указывает ему на противоречия в его показаниях, на что Луккени гордо отвечает:

— Думайте, что хотите. Я говорю правду.

— Неужели вы ни в чём не раскаиваетесь? — спрашивает председатель.

— Напротив.

— Если бы это покушение не состоялось, повторили бы вы эту попытку?

— Несомненно, — говорит Луккени и с торжествующим видом оборачивается к публике, чтобы насладиться впечатлением, которое произвели его слова. Не ограничившись этим, он шлёт воздушный поцелуй какому-то неизвестному, устроившемуся в углу зала.

С заключительным словом выступает прокурор Навацца — знаменитый юрист.

— Этот человек, — говорит он, — принёс свою свободу в жертву той неуёмной радости, которую он сегодня демонстрирует. Он считает, что следует уничтожить всех тех, кто не имеет твёрдой профессии. Он полагает, что в этой жизни они — баловни судьбы. И этот несчастный не подозревает, что за смехом и радостью, какие встречаются во всех слоях общества, неотступно следуют слёзы... Ах, Луккени, как вы потешили собственное честолюбие. Пронзив своим напильником сердце шестидесятилетней женщины, вы совершили сенсационный поступок. Но в то же время вы оказались трусом, и степень вашей трусости тем больше, чем легче вам было поразить несчастную жертву.

Защитник Луккени не находит ничего лучшего, как заявить, что Елизавета, если бы имела возможность, просила бы снисхождения к Луккени. Суд приговорил преступника к пожизненному заключению. Когда приговор огласили, Луккени крикнул в зал:

— Да здравствует анархия! Смерть аристократам!

Убийца полагал, что его казнят. Как же он ошибался! Пошёл бы он на убийство, зная о жертве хоть что-то, если бы догадывался, как часто эта женщина, эта «богачка», эта «избранная» жаждала смерти? Быстрой, без мучений, вдали от близких людей, чтобы не причинять им страданий, не в кровати, а на благословенной Богом природе, которую она так любила... Разве не благодаря этому всё это стало реальностью, ужасной трагической реальностью? Да, Кармен Сильва оказалась права, и вполне возможно, Елизавета простила бы Луккени.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

18 августа 1830 г. в Вене родился Франц Иосиф I (Franz Joseph) — сын эрцгерцога Франца-Карла, внук императора Франца I.

1848 г. 2 декабря австрийский император Фердинанд I отрёкся от престола в пользу своего племянника Франца Иосифа I.

1849 г. 4 марта император Франц Иосиф опубликовал общую для всего государства конституцию, подтверждающую единство и нераздельность империи, и распустил сейм.

21 апреля Франц Иосиф обратился к Николаю I с просьбой об оказании помощи в борьбе против революционной Венгрии, сейм которой 14 апреля объявил Габсбургско-Лотарингский дом лишённым венгерской короны и провозгласил республику.

В мае началась вооружённая интервенция Венгрии. 13 августа при Виллагоше основные силы революционных войск капитулировали перед командующим войсками России И. Ф. Паскевичем. Через несколько недель революция была подавлена.

1850 г. В октябре император встретился с королями Баварским и Вюртембергским, в результате пересмотр прежнего союзного уложения, к которому стремилась Пруссия, был отложен, оставлена и мысль о вступлении всей Австрии в Немецкий союз.

1851 г. 31 декабря (Императорский патент появился 1 января 1852 г.) Франц Иосиф отменил конституцию 1849 г. Был восстановлен старый порядок государственного управления, суды присяжных отменены, общинное устройство преобразовано и вместо земских сеймов назначены совещательные комитеты из дворян и земельных собственников.

1853 г. Встречи на конференции в Вене, в Ольмюце и Варшаве императоров Франца Иосифа I и Николая I, рассчитывавшего на поддержку Австрии в конфликте между Россией и Турцией.

1854 г. 24 апреля — бракосочетание с Елизаветой, дочерью герцога баварского Максимилиана Иосифа.

1855 г. 5 марта — рождение дочери Софии.

1856 г. 15 июля — рождение дочери Гизелы.

1858 г. 21 августа — рождение сына Рудольфа, кронпринца.

1859 г. В ходе военных действий между австрийцами, с одной стороны, и французами и сардинцами — с другой, последовавших за отказом сардинского короля принять ультиматум Франца Иосифа, император возглавил австрийскую армию. 11 июля после поражения австрийских сил при Сольферино стороны заключили Виллафранкский мир, отнявший у Австрии Ломбардию.

1860 г. Октябрьский диплом, подписанный императором, признал исторические права отдельных земель и равноправие австрийских народов на основе самоуправления.

1863 г. 10 августа Франц Иосиф созвал во Франкфурте-на-Майне глав всех немецких государств, чтобы предложить им свой проект реформы союзного устройства, но вследствие отказа Пруссии участвовать в этом собрании, цели, поставленные австрийским императором, не были достигнуты.

1864 г. 30 октября Франц Иосиф, Вильгельм I и Христиан IX заключили Венский мир. Следовавшее по нему совместное владение Австрии, Пруссии и Дании несколькими герцогствами послужило одним из поводов к столкновению, приведшему к прусско-австрийской войне.

1866 г. Прусско-австрийская война. После того как пруссаки в мае заняли Голштинию, Франц Иосиф обратился к франкфуртскому сейму с требованием мобилизации войск Немецкого союза. Победа пруссаков при Кениггреце заставила Франца Иосифа просить посредничества Наполеона III. 26 июля в Никольсбурге были подписаны предварительные условия мира, а мирным трактатом 23 августа Австрия уступила Германии все свои права на Шлезвиг-Голштинию.

По Венскому миру от 3 октября, заключённому между Австрией и Италией, император Франц Иосиф дал своё согласие на присоединение Венецианской области к Италии.

1867 г. 8 июня в Офене Франц Иосиф венчался венгерской короной.

В августе император посетил Всемирную выставку в Париже.

1868 г. 22 апреля — рождение дочери Марии Валерии (1868—1924).

Осенью Франц Иосиф постановил (манифесты от 14 ноября), что монархи впредь будут носить титул «императора Австрии, короля Венгрии», а само государство называться «Австро-Венгерской монархией» или «Австро-Венгерской империей».

1869 г. Ноябрь. Император принимает участие в торжествах по поводу открытия Суэцкого канала.

1870—1871 гг. С началом франко-прусской войны совет министров Австрии под председательством императора решил держаться выжидательного нейтралитета.

1871 г. 12 сентября император издал манифест, в котором признано историческое чешское государственное право, и дал обещание короноваться короной св. Вацлава.

1872 г. В сентябре Франц Иосиф встретился в Берлине с императором Вильгельмом и царём Александром II, что дало повод немецкой и австрийской печати заговорить о «союзе трёх императоров».

1873 г. 1 мая в Вене открылась Всемирная выставка. Встречи Франца Иосифа с посетившими выставку императором германским и Бисмарком, кронпринцем германским, принцем Уэльским, императором Александром, способствовали установлению дружественных отношений между Австрией и соседними державами. Посещение выставки королём Виктором Эммануилом II послужило знаком примирения между Австрией и Италией.

1873 г. В мае, во время визита в Австрию императора России, Франц Иосиф и Александр II подписали в Шёнбрунне соглашение. В октябре к соглашению присоединилась Германия. Этим было положено начало «союзу трёх императоров».

В декабре в Вене прошли празднования, посвящённые 25-летию со дня вступления Франца Иосифа на престол.

1874 г. В феврале Франц Иосиф наносит ответный визит русскому императору и посещает Санкт-Петербург.

1875 г. В апреле в Венеции Франц Иосиф встречается с итальянским королём Виктором Эммануилом.

1876 г. Встреча в Рейхштадте императоров Франца Иосифа и Александра II.

Конец 1870-х гг. Зародился и окреп направленный против России и Франции Тройственный союз между Германией, Австрией и Италией. Франц Иосиф считается одним из убеждённых его сторонников.

1879 г. 7 октября Франц Иосиф заключил союзный договор с Германией, ставший основой Тройственного союза (1882).

1881 г. 10 мая в Вене состоялось бракосочетание кронпринца Рудольфа с принцессой Стефанией, дочерью бельгийского короля Леопольда II.

1881 г. 6 июня в Берлине подписан новый договор и возобновлён «союз трёх императоров».

1884 г. 15 сентября — встреча трёх императоров в Скерневицах (в Польше).

1885 г. В конце августа Франц Иосиф встречается с Александром III в Кремзире (Моравия, Австрия).

В сентябре при открытии рейхсрата Франц Иосиф произнёс тронную речь, в которой особенно отметил вопросы, экономическое и социальное решение которых необходимо для улучшения положения рабочих классов, и признал обязанностью правительства одинаково заботиться о духовных и экономических интересах всех стран и народов, входящих в империю.

1889 г. 30 января — смерть кронпринца Рудольфа.

1892 г. В июне празднуется 25-летие со дня коронования Франца Иосифа венгерской короной.

Вторая половина 1890-х гг. Внутри страны обостряется вражда между немцами и чехами, всё чаще в выступлениях появляется антидинастическая нота, но и при этом Францу Иосифу удаётся поддерживать свой личный авторитет.

1898 г. 10 сентября — гибель императрицы Елизаветы.

В декабре 50-летнее царствование Франца Иосифа из-за траура по императрице отмечается сравнительно скромно.

1905 г. После того как Франц Иосиф отказался поручить формирование правительства коалиции оппозиционных партий, победившей на выборах 1905 г., оппозиция начала кампанию «пассивного сопротивления» (отказ от утверждения бюджета, от выполнения распоряжений правительства, выплаты налогов, выставления рекрутов и т.п.).

1906 г. Франц Иосиф переменил свою политику и содействовал введению всеобщего избирательного права.

1914 г. 15 (28) июня в Сараево убит Франц Фердинанд — племянник императора Франца Иосифа I и наследник габсбургского престола.

10 (23) июля Австро-Венгрия под давлением Германии предъявила Сербии ультиматум, 12 (25) июля разорвала с ней дипломатические отношения, а 15 (28) июля объявила ей войну. Верховным главнокомандующим австрийской армией был назначен эрцгерцог Фридрих (с ноября 1916 г. им стал император Карл I).

1916 г. 21 ноября в Вене умер Франц Иосиф I император Австрии и король Венгрии, принадлежащий к династии Габсбургов.

1919 г. 3 апреля Учредительное собрание Австрийской республики приняло закон о лишении Габсбургов всех прав, об изгнании их за пределы Австрии и конфискации всего их имущества (закон вошёл в Государственный договор о восстановлении независимой и демократической Австрии 1955 г.).

ОБ АВТОРЕ

Этон Цезарь Корти (1886—1953) — граф, потомок старинного ломбардского рода. Родился в Хорватии, после окончания Венской военной академии служил в Генеральном штабе Австрии. Участник Первой мировой войны. В 1918 г. вышел в отставку и поступил на исторический факультет Венского университета. Автор более 20 произведений на темы европейской истории.

Примечания

1

Максимилиан Иосиф (Йозеф) (1756—1825) — сын принца Фридриха Пфальц-Цвейбрюкен-Беркенфельдского, курфюрст, король Баварии.

2

Людвиг I (или Людовик, Карл Август, 1786—1868) — король Баварии, сын Максимилиана I Иосифа и Марии Вильгельмины Августы фон Гессен-Дармштад.

3

«...Лолы Монтец ...сыгравшей роковую роль в жизни короля» — в 1846 г. Людовик I попал под влияние танцовщицы Лолы Монтец, дочери испанского офицера и креолки, получившей по велению Людовика титул графини Ландсфельд. Как говорили, ей удалось свергнуть сначала клерикальное, а затем умеренное министерства (правительства), а вновь организованное окрестили «министерством Лолы». Всё это не могло не вызвать всеобщей ненависти к ней и к королю. 10 февраля 1848 г. на собрании в ратуше было решено требовать от короля её удаления, в случае отказа 30 000 горожан намеривались взяться за оружие. Монтец спешно покинула Мюнхен, а 20 марта Людовика I принудили отказаться от короны в пользу сына Максимилиана II.

4

Оттон I (Фридрих Людовик) (1815—1867) — в 1832 г. лондонская конференция избрала Оттона королём Греции; греческое народное собрание единогласно подтвердило избрание. Фактически бразды правления от трёх регентов перешли к нему в 1835 г. Свергнутый с престола революцией 1862 г., Оттон покинул Грецию, но от короны не отрёкся и впоследствии дважды заявлял притязания на престол.

5

София (1805—1872) — эрцгерцогиня, жена Франца Карла Австрийского, от которого родила Франца Иосифа (1830—1916), Фердинанда Макса (1832—1837), Карла Людвига (1833—1896), Людвига Виктора (1842—1919).

6

«...две пары сестёр близнецов» — дочери Максимилиана I и Каролины фон Баден. Первая пара близнецов: Елизавета (1801—1873) — с 1823 г. супруга прусского короля Фридриха Вильгельма IV; Амалия (1801—1877) — с 1822 г. супруга короля Иоганна Саксонского. Вторая пара: София (1805—1872) и Мария (1805—1877) — супруга короля Фридриха Августа II Саксонского.

7

Людовика (1808—1892) — младшая дочь Максимилиана I, кузина и супруга (с 1828 г.) герцога Баварского Максимилиана Иосифа, мать императрицы Елизаветы.

8

Максимилиан Иосиф (Макс ин Байерн) (1808— 1888) — герцог баварский, автор книги «Wanderung nach dem Orient etc.», многих драм и новелл, которые подписывал псевдонимом «Фантазус».

9

Людвиг (1831—1891) — старший брат императрицы Елизаветы, был женат на Генриетте Мендель фон Валлерзее.

10

Инцухт — нем. inzucht — близкородственное размножение.

11

Элен (1834—1890) — старшая сестра императрицы Елизаветы, с 1858 г. — супруга наследного принца Максимилиана фон Турн и Таксис.

12

«...на свет появляется девочка» — Елизавета (Амалия Евгения) (1837—1898), с 1854 г. — жена австрийского императора Франца Иосифа I.

13

Парфореная охота — охота, при которой зверя до изнеможения загоняют гончими собаками.

14

Артур — полумифический британский король, принц Силурийский, или Дамнонийский, собравший британские племена, оттеснённые к западу Англии, и двинувшийся против язычников-англосаксов.

15

«...за первыми тремя детьми следуют... пятеро остальных» — Карл Теодор (1839 —1910) в первом браке был женат на Софии Саксонской, в 1874 г. повенчан с Марией Хозе, инфантой Португальской. Мария (1841—1925) в 1859 г. повенчана с королём Неаполя Францем II. Матильда (1843—1925) с 1861 г. — жена графа Людвига фон Трани. София (1847—1897) с 1868 г. — жена герцога Алансонского. Макс Эммануэль (1849—1893) младший брат императрицы Елизаветы.

16

Меттерних, Клемент Венцель (1773—1859) — князь, герцог, австрийский дипломат и министр. В течение многих лет неограниченно правил в Австрии. При Фердинанде I исполнял роль первого советника. В 1848 г. вынужден был уйти в отставку, в 1852 г. вернулся в Вену и занял прежнее высокое положение в обществе.

17

Фердинанд I (1793—1875) — император австрийский, старший сын Франца I; вступил на престол после смерти отца в 1835 г.; 2 декабря 1848 г. отрёкся от престола в пользу своего племянника Франца Иосифа.

18

«... первый претендент на трон» — от брака с Марией Терезией Сицилийской Франц II (1768—1835) император Священной Римской империи (император австрийский Франц I) имел 13 детей, среди них будущий император Фердинанд и Мария Луиза, супруга Наполеона. Первый брак Франца II и два последних были бездетными.

19

Фердинанд Макс (Фердинанд Иосиф) (1832— 1867) — эрцгерцог австрийский и император мексиканский. С 1854 г. командовал австрийским флотом; в 1857 г. женился на Шарлотте, дочери короля бельгийского Леопольда I, и был назначен генерал-губернатором Ломбардо-Венецианского королевства. Созванное по приказу Наполеона III собрание нотаблей выбрало Макса в императоры Мексики (1863). После окончания гражданской войны в Соединённых Штатах Наполеон III отказался от поддержки Макса. В мае 1867 г. Макс был взят в плен, а в июне расстрелян по приговору военного суда. Труп его после продолжительных дипломатических переговоров был отдан родным и перевезён в Вену.

20

Карл Людвиг (1833—1896) — эрцгерцог австрийский. В 1855 г. назначен тирольским наместником; с 1861 г. оставил всякую публичную деятельность. После смерти кронпринца Рудольфа (1889) стал наследником австрийского престола.

21

Кошут Лайош (1802—1894) — венгерский политический и государственный деятель. После восстания в Пеште 15 марта 1848 г., ставшего началом революции 1848— 1849 гг., возглавил делегацию, направленную к императору для передачи петиции о реформах. Был министром финансов в первом венгерском правительстве, 2 мая 1849 г. избран верховным правителем Венгрии. 11 августа, передав власть главнокомандующему венгерской национальной армии, Кошут эмигрировал. Австрийское правительство заочно приговорило его к смерти. В 1859 г. выступил инициатором создания венгерского легиона в войсках Дж. Гарибальди. В 1867 г. отказался вернуться в Венгрию по амнистии.

22

Деак Франц (1803—1876) — венгерский государственный деятель. Избранный в 1832 г. членом сейма, Деак стал вождём либеральной партии. В 1839—1840 гг. ему удалось добиться формального примирения между правительством и партией реформы; в 1848 г. — министр юстиции, действовал за мирное соглашение с Австрией, вышел в отставку, когда во главе движения встал Кошут. В 1860 г. Деак был выбран в сейм представителем г. Пешта и оставался им до самой смерти.

23

Андраши Дьюла (Юлий) (1823—1890) — граф, венгерский государственный деятель; депутат сейма 1847— 1848 гг.; сражался против имперских войск; заочно осуждён к повешению, бежал в Париж. В 1867 г. — министр-президент венгерского правительства, управлял министерством народной обороны. В 1869—1879 гг. — министр иностранных дел императорского двора, завершил свою деятельность на этом поприще заключением с Бисмарком австро-германского оборонительного союза.

24

Палатин — пфальцграф.

25

Майлат Иоганн (1786—1855) — граф, известный венгерский писатель и историк, автор обширного труда «История мадьяр».

26

«Саксонское зерцало» — средневековый германский судебник.

27

«Баварская роза... тебе не найти» — строки из стихотворения немецкого поэта Иоганна Непомука Фогля (1802—1866).

28

Конкордат — название соглашения между папой и светскими правительствами. Конкордат 19 августа 1855 г. предоставил курии и епископам права и льготы, нанёсшие сильный ущерб правам государства, особенно в сфере народного образования, в вопросах о браке и др.

29

Гизела (1856—1932) — дочь императора Франца Иосифа и Елизаветы, в 1873 г. повенчана с принцем Баварским Леопольдом.

30

Стефан Святой (975—1038) — основатель венгерского государства, первый король Венгрии (принял титул короля в 1001 г.); правнук первого князя мадьяр Арпада, под предводительством которого они заняли Венгрию. Стефан огнём и мечом искоренял в Венгрии язычество. В 1087 г. причислен к лику католических святых.

31

Бора — очень сильный, порывистый, холодный ветер, дующий у восточных берегов Чёрного и Адриатического морей; название его, вероятно, происходит от имени бога ветра у древних греков — Борея.

32

Evviva — итал. — Да здравствует! Ура!

33

Мария Александровна (1824—1880) — супруга Александра II, до замужества и миропомазания по уставу православной церкви гессен-дармштадтская принцесса Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария.

34

« ...находит... «jolie сотте ип соеиг» — фр. — «прекрасной, будто сердце».

35

«...армия состоит не из «чёрно-жёлтых», а из «зелёных» солдат» — имперские цвета — чёрный и жёлтый; «зелёные» солдаты — намёк на графа Грюнне (по нем. gren — зелёный).

36

«...у нас сын» — Рудольф (Франц Карл Иосиф) (1858—1889) — эрцгерцог и кронпринц австрийский, единственный сын императора Франца Иосифа, командовал пехотной дивизией, потом был генерал-инспектором инфантерии. В 1881 г. кронпринц женился на дочери бельгийского короля Леопольда II Стефании, которая в 1885 г. родила дочь Елизавету. 30 января 1889 г. кронпринц покончил жизнь самоубийством.

37

«...русский царь чувствовал себя оскорблённым» — с 19 февраля 1855 г. российским императором стал Александр II (1818—1881). Россия оказала помощь Австрии в подавлении венгерского восстания 1848— 1849 гг. и вправе была рассчитывать на благодарность. Но в период Крымской войны 1853—1856 гг. Австрия, объявив себя нейтральной, приняла сторону противников России, а в 1854 г. обратилась к ней с требованием уйти с территории придунайских княжеств, куда затем ввела свои войска.

38

Наполеон III (Шарль Луи Наполеон Бонапарт) (1808—1873) — французский император (1852—1870), сын падчерицы Наполеона I Гортензии Богарне и его брата Луи Бонапарта. С 1815 г. — в изгнании. В 1836 г. и в 1840 г. пытался захватить власть во Франции, в 1840 г. был приговорён французским правительством к пожизненному заключению. В 1846 г. он бежал в Великобританию и вернулся во Францию после февральской революции 1848 г., добился своего избрания президентом республики, 2 декабря 1852 г. провозглашён императором Наполеоном III. В битве при Седане (2 сентября 1870 г.) он сдался в плен прусским войскам, а 4 сентября свергнут с престола. После заключения Франкфуртского мира 1871 г. он был освобождён из плена и до конца жизни находился в Великобритании.

39

Битва при Сольферино — 24 (12) июня 1859 г. у итальянской деревни Сольферино, в провинции Мантуя, произошло сражение между французами и сардинцами, с одной стороны, и австрийцами — с другой. В битве австрийцы потеряли убитыми и ранеными 22 000 человек, французская и сардинская армии — 17 000.

40

Виктория I (Александрина) (1819—1901) — королева Великобритании и Ирландии, императрица Индии. Вступила на престол в 1837 г. после смерти дяди, бездетного Вильгельма IV.

41

Бисмарк Отто (Эдуард Леопольд фон Шенхаузен) (1815—1898) — германский государственный деятель, князь. В 1847—1848 гг. депутат ландтагов Пруссии, в 1859—1862 гг. прусский посланник в России, с 1862 г. — министр-президент и министр иностранных дел Пруссии. Вопреки конституционным нормам, в 60-х гг. провёл военную реформу. В результате нескольких войн — датской (1864), австро-прусской (1866), франко-прусской (1870— 1871) — осуществил объединение Германии. После создания в 1867 г. Северо-Германского союза стал бундесканцлером. В 1871—1890 гг. — рейхсканцлер Германской империи, в которой господствующую роль играла Пруссия.

42

Людвиг II (Отто Фридрих Вильгельм) (1845— 1886) — король Баварии с 1864 г., но уже в 1863 г. психиатр Морель считал его обречённым на сумасшествие. Позднее помешательство короля приняло опасные формы, и в 1886 г комиссия из четырёх психиатров нашла, что он болен паранойей, которая «вследствие запущенности может считаться неизлечимой». На основе этого заключения было назначено регентство.

43

«Сражение под Кениггрецем» — в окрестностях этого города в Чехии 3 июля (21 июня) 1866 г. произошло генеральное сражение между главными силами пруссаков и австро-саксонцев. Потери последних превысили 44 тысячи человек (из них 1368 офицеров); пруссаков — 360 офицеров и 8812 нижних чинов. После такого разгрома австрийское правительство признало невозможным продолжать войну и вступило в переговоры о мире.

44

«...такую же попытку... предприняла Мария Терезия» — Мария Терезия (1717—1780), эрцгерцогиня австрийская, королева Венгрии и Чехии, великая герцогиня тосканская и римско-германская императрица, старшая дочь Карла VI. Её права на престол были признаны европейскими державами только после войны за Австрийское наследство (1740—1748). В Семилетней войне (1756— 1768) Мария Терезия приняла участие с целью отвоевать Силезию, но потерпела неудачу. В 1772 г. она приняла участие в разделе Польши и получила Галичину, в 1777 г. принудила Порту уступить ей Буковину.

45

Вильгельм I Гогенцоллерн (1797—1888) — король Пруссии с 1861 г. и германский император с 1871 г. В 1858—1861 гг. — регент при слабоумном короле Фридрихе Вильгельме IV. Фактически Пруссией, а затем Германской империей при Вильгельме I управлял Бисмарк.

46

«...проклятый венгерский легион» — организовал легион, действовавший заодно с прусскими войсками, венгерский политический деятель Георг Клапка (1820—1892), который в 1866 г. поступил на прусскую военную службу в чине генерал-майора. Позже он воспользовался амнистией и был избран в венгерский сейм.

47

«...переписка Иосифа II с Екатериной II» — Иосиф II (1741—90) — немецко-римский император. Екатерина II (1729—1796) — императрица всероссийская (1762—1796), супруга Петра III, урождённая принцесса Ангальт-Цербтская.

48

«Те Deum» — благодарственная молитва; благодарственный молебен.

49

Гонвед — венгр. Honved — древнее название венгерской пехоты. В 1848 г. это название присвоено всей венгерской армии, распущенной австрийским правительством. В 1868 г. гонведы стали частью вооружённых сил империи.

50

Сражение под Саарбрюкеном — город в Пруссии, где произошло первое столкновение французов с пруссаками в франко-германскую войну 1870—1871 гг.

51

Ярь-медянка — зелёная краска.

52

Берлинский конгресс — конгресс представителей шести великих держав и Турции, созванный для рассмотрения заключённого между Россией и Портой Сан-Стефанского договора, который вызвал протест Англии и Австрии. Проходил в Берлине с 13 июня по 13 июля 1878 г.

53

Макарт Ганс (1840—1884) — знаменитый живописец XIX в., по приглашению австрийского императора в 1869 г. поселился в Вене.

54

Латур, Винценц Карл Макс — граф, австрийский политический деятель. В 1897—1898 гг. — министр просвещения, с 1900 г. — член палаты господ.

55

Гомруль — от англ. Home Rule, то есть «местная власть» — термин, служащий для обозначения реформы, к которой стремились сторонники политической самостоятельности Ирландии, и движения, которое связано с историей борьбы за эту реформу.

56

«... после убийства царя» — Александр II по приговору исполнительного комитета «Народной воли» был убит в Петербурге 1 марта 1881 г. бомбой, брошенной И. И. Гриневицким. До этого на царя было совершено несколько покушений: Д. В. Каракозовым (1866), А. Березовским (1867), А. К. Соловьёвым (1879), осенью 1879 г. организован народниками взрыв царского поезда, а в феврале 1880 г. — и взрыв в Зимнем дворце, устроенный С. Н. Халтуриным.

57

Ирреденте — от итал. Italia irredenta, то есть «неосвобождённая Италия», ирредентисты — итальянская политическая партия, требовавшая присоединения к Италии всех находящихся под чужеземным владычеством областей, население которых говорит на итальянском языке (Южный Тироль, Триест, Истрия, Ницца, Корсика, Мальта и др.).

58

«...Рим покидают два заговорщика» — на австрийского императора Франца Иосифа, который 17 августа 1882 г. прибыл в Триест, были подготовлены два покушения. Исполнитель одного из них, дезертир Оберданк, был арестован и повешен; другой — аптекарь Рагоза — бежал и был арестован на итальянской территории, но судом присяжных в Удине оправдан.

59

Кармен, Сильва — королева румынская Елизавета (Полина Огтилия Луиза), принцесса Нейвидской, племянница русской великой княгини Елены Павловны, при дворе которой она жила несколько лет в Петербурге. Елизавета училась музыке у А. Г. Рубинштейна. В 1869 г. она вступила в брак с королём румынским Карлом. После смерти единственного ребёнка (дочери, умершей в четырёхлетием возрасте) Елизавета стала усиленно заниматься литературной деятельностью, избрав псевдоним Кармен Сильва.

60

Кальноки Густав (1832—1898) — граф, австро-венгерский государственный деятель, был полномочным министром в Риме, в Копенгагене, а в 1880 г. назначен посланником в Санкт-Петербург, с 1881 г. — министр иностранных дел Австро-Венгрии, председатель общеимперского совета министров и министр императорского двора.

61

Луитпольд (Карл Иосиф Вильгельм) (1821— 1906) — принц, регент Баварии, третий сын короля Людовика I.

62

«...череда наследников престола началась с Рудольфа» — основатель немецкой линии германо-австрийской династии Габсбургов — король Рудольф I Габсбургский (1273—1291).

63

«...пришёл к власти в результате преступления в отношении Каспара Гаузера» — происхождение «найдёныша» Каспара Гаузера, который в 1828 г. в возрасте16—17 лет появился в Нюрнберге, несмотря на назначенную баварским королём премию в 10 тысяч гульденов, так и осталось невыясненным. В 1833 г. Гаузер был смертельно ранен неизвестным. После его смерти появились монографии, авторы которых пытались доказать, что Каспар — законный сын великого герцога Баденского Карла Фридриха и его первой жены Стефании Богарне и что вторая жена герцога, графиня Гохберг, желавшая, чтобы баденский престол достался её сыну Леопольду, подменила Гаузера больным ребёнком, вскоре скончавшимся.

64

Вигилии — молитвы, читаемые во время ночной службы, всенощной.

65

«Фоли резонаннт» — от франц. Folie — безумие.

66

Вильгельм II Гогенцоллерн (Фридрих Вильгельм Виктор Альберт) (1859—1941) — германский император и прусский король (1888—1918), старший сын принца императора Фридриха и английской принцессы Виктории. Свергнут 9 ноября 1918 г., бежал в Нидерланды. 28 ноября 1918 г. отрёкся от престола.

67

…наследник русского престола» — Николай Александрович (1868—1917), старший сын Александра III, с 1894 г. — российский император Николай II.

68

Миксат Кальман (Коломан) — популярный мадьярский новеллист; с 1887 г. — член венгерского сейма.

69

Матер долороса — лат. Mater Dolorosa — горестная, страдающая мать — в католической церкви изображение Девы Марии в горе о страданиях Сына.

70

Лантерна магика — франц. magic lantern — волшебный фонарь.

71

«Дело Дрейфуса» — Альфред Дрейфус, французский офицер, еврей по происхождению. В 1895 г. за шпионаж и государственную измену был приговорён к разжалованию и пожизненной ссылке. Процесс имел громадное политическое значение, поскольку уже тогда в печати робко высказывались мнения, что вина Дрейфуса не доказана и что он пал жертвой судебной ошибки.

72

«Beau paus enchanteur de la Suisse» — прекрасный край волшебной Швейцарии (франц.).

Content

Любовь императора: Франц-Иосиф

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

ОБ АВТОРЕ

Примечания