Михаил Николаевич Тихомиров

Труды по истории Москвы

C. О. Шмидт

М. Н. Тихомиров – историк Москвы

Автор родился и всю почти жизнь провел в Москве, и ему не для чего писать о своей преданности и любви к родному городу. Как всякий москвич, он любит свой город, его славное прошлое и великое настоящее. Пусть же эта книга, хоть в малой степени, ответит тому горячему интересу, который каждый из нас проявляет к истории нашей прекрасной столицы.

M. Н. Тихомиров. Древняя Москва

Такими словами закончил М. Н. Тихомиров предисловие к своей книге – первой в советское время монографии о Москве XII–XV вв. М. Н. Тихомиров был подготовлен к такому обобщающему труду всем своим предшествующим творчеством исследователя и краеведа.

Михаил Николаевич Тихомиров родился в Москве 19 мая (по старому стилю) 1893 г. В 1912–1917 гг. он – студент отделения истории историко—филологического факультета Московского университета. В 1923–1934 гг. преподает в средних учебных заведениях Москвы, с 1934 г. – в высших учебных заведениях исторического профиля: с 1934 г. на историческом факультете Московского университета (в 1946–1948 гг. декан, с 1953 г. – заведующий основанной им кафедры источниковедения); в довоенные годы – в Московском институте истории, философии и литературы и в Московском государственном историко—архивном институте. Много лет работал в Отделе рукописей и старопечатных книг Государственного Исторического музея, а затем и заведовал им. С Москвой связана и деятельность ученого с 1935 г. в Академии наук (членом—корреспондентом которой он стал в 1946 г., действительным членом – в 1953 г.) – в Институте истории, позднее в Институте славяноведения; в 1953–1957 гг. он – член президиума АН СССР и академик—секретарь Отделения исторических наук; с 1956 г. – председатель возрожденной им Археографической комиссии. Московскими издательствами напечатаны почти все его книги (начиная с дипломного сочинения, изданного в 1919 г., – М. Н. Тихомиров заявил о себе в науке сразу книгой!) и документальные публикации. В Москве 2 сентября 1965 г. М. Н. Тихомиров скончался; он похоронен на Новодевичьем кладбище, на площади, где происходят траурные церемонии.

М. Н. Тихомиров – историк очень широкого диапазона, и хронологического, и географического, и проблемно—тематического, даровитый педагог – создатель научной школы и видный организатор науки. Основные труды написаны им в 1930–1960–е гг. Он автор более десяти книг, сотен статей исследовательского характера, первооткрыватель и публикатор многих письменных исторических источников, инициатор и ответственный редактор научных изданий («Сводный каталог славяно—русских рукописных книг, хранящихся в СССР», «Очерки истории исторической науки в СССР», «Археографический ежегодник», возобновленное по его инициативе Полное собрание русских летописей, сочинения историков В. Н. Татищева, В. О. Ключевского, М. Н. Покровского и др.). В то же время он – составитель учебных пособий и вузовских, и школьных – по истории и географии, источниковедению и палеографии, практик музейного и архивного дела, популяризатор исторических знаний (брошюры и методические рекомендации, статьи в газетах и еженедельниках, публичные лекции и доклады), пропагандист учебного кино (еще на рубеже 1920–1930–х гг.!), убежденный и страстный защитник памятников истории и культуры.

Основная сфера исследовательских интересов М. Н. Тихомирова – отечественная история с IX по XIX в., история славянских народов и Византии, специальные исторические дисциплины – источниковедение, историография, историческая география, археография (т. е. выявление, собирание, описание и издание письменных источников), палеография.

Именно М. Н. Тихомиров показал, что средневековая Русь была страной высокоразвитой городской жизни, первым обобщил данные о народных движениях, написал многоплановое исследование по исторической географии России в XVI столетии, характеризующее и особенности социально—экономического и политического развития отдельных регионов огромной страны. Много трудов посвящено им деятельности государственных учреждений (земских соборов, приказному делопроизводству), международным связям (особенно с южнославянскими народами), внешней политике России и русским полководцам, происхождению названий «Русь» и «Россия», месту России во всемирной истории (в основе его посмертно изданной книги «Средневековая Россия на международных путях. XIV–XV вв.» – лекции, прочитанные в Париже в 1957 г.). Видное место в творчестве ученого занимали проблемы истории нашей культуры X–XVIII вв. (труды о городской письменной культуре Древней Руси, «Слове о полку Игореве», Андрее Рублеве, о роли Новгорода и Москвы в развитии мировой культуры, о библиотеке московских государей, начале книгопечатания, М. В. Ломоносове и основании Московского университета, о «народной» культуре и источниках ее познания и др.).

Отличительная черта трудов М. Н. Тихомирова – сочетание собственно исторического и источниковедческого исследования. Специально в источниковедческом плане написаны книга «Исследование о „Русской Правде“» (1941; в основе ее – докторская диссертация), незавершенная монография о начале русского летописания, многие статьи и предисловия к публикациям памятников письменности (первых новгородских берестяных грамот, сказаний о Куликовской битве, Соборного уложения 1649 г., документов монастырских архивов, публицистических сочинений XVI–XVII вв. и др.). На протяжении десятилетий ученый выявлял летописные памятники во всех хранилищах Москвы и издал обзор их.

В 1968–1979 гг. издательством «Наука» издано посмертно шесть книг избранных трудов академика М. Н. Тихомирова – преимущественно статей (в том числе не опубликованных при его жизни), подобранных по тематическому принципу: «Русская культура X–XVIII вв.» (1968), «Исторические связи России со славянскими странами и Византией» (1969), «Классовая борьба в России

XVII в.» (1969), «Российское государство XV–XVII вв.» (1973), «Древняя Русь» (1975), «Русское летописание» (1979). Издательством «Московский рабочий» переизданы в 1991 г. работы ученого в книге: М. Н. Тихомиров. Древняя Москва. XII–XV вв. Средневековая Россия на международных путях. XIV–XV вв.

Но даже самые сложные по тематике работы, самые изощренные текстологические штудии М. Н. Тихомиров старался писать доступным языком. Задача ученого, утверждал он, «заключается в популяризации науки, а вовсе не в том, чтобы эту науку сделать достоянием лишь немногих».[1] «Историк не просто исследователь, выпускающий из лаборатории нужный продукт. Историк – это и писатель. Иначе ему нечего браться за такой труд», – писал он в одной из последних своих статей в газете «Известия» в 1962 г.[2] И не только широта и многообразие интересов, но и подход к форме изложения исторического материала сближает М. Н. Тихомирова с великими демократическими традициями отечественной исторической науки, восходящими еще к Н. М. Карамзину и продолженными другими крупными историками XIX в.

М. Н. Тихомиров сумел сделать очень много. Он обладал великим даром трудолюбия, умел работать при всех обстоятельствах, никогда не жаловался на то, что приходится много трудиться. Он радовался творческой работе, как птица полету, считал это естественной формой своего существования. Даже путешествуя, он вел записи, не только отмечая виденное, а иногда и делая зарисовки зданий или архитектурных деталей, но и поверяя бумаге свои первичные соображения исторического характера. Писал он быстро, четким почерком, обычно без помарок, в последние десятилетия печатал на машинке. Имел, как правило, сразу же ясное представление об объеме готовящейся к печати рукописи и умел укладываться в намеченный объем. М. Н. Тихомиров гордился мастерским владением «ремеслом» историка и умело делал всю так называемую черновую работу; относился к ней уважительно и сердился на учеников (а человек он был не легкого характера!) за небрежность в научном аппарате, отсутствие унификации в оформлении статей и документальных публикаций. Высоко ценил умение легко читать древние тексты, быстро находить нужное место в книге. И школа Тихомирова была для учеников его не только школой мысли, но и «цехового ремесла» историка и, главное, преданной любви к труду историка.

Библиографические материалы о творчестве М. Н. Тихомирова издавались неоднократно начиная с 1953 г.,[3] а в 1974 г. отдельной книгой было опубликовано научное описание рукописного наследия М. Н. Тихомирова в Архиве Академии наук[4] (исследователь много лет возглавлял ученый совет этого архива). В 1987 г. в академической серии «Научные биографии» вышла книга о М. Н. Тихомирове его ученицы профессора Е. В. Чистяковой, в которой широко использованы и документы архивного фонда ученого, а в особом разделе охарактеризовано изучение им средневековой Москвы.[5]

Ознакомление с печатными трудами М. Н. Тихомирова, с документами его архива, с материалами учреждений, где он работал, убеждает, что интерес к познанию и исследованию прошлого Москвы и Московского края характерен для творчества ученого на протяжении всего его жизненного пути. При этом следует учитывать и то обстоятельство, что помимо многих работ, сами заголовки которых с очевидностью свидетельствуют о прямом отношении к истории Москвы,[6] большинство трудов М. Н. Тихомирова, посвященных историческим событиям XIII и последующих столетий, в той или иной мере касаются также истории Москвы.

Это и обобщающего типа работы по отечественной истории (включая учебные пособия) и истории отечественной культуры, и подготовленные к печати летописи и Соборное уложение 1649 г. Деятельность земских соборов происходила в Москве, и о приказном делопроизводстве ученый рассуждает главным образом на примере московских дьяков и подьячих. Москва была и центром внешних сношений Российского государства. Московские служилые люди и дельцы участвовали в подавлении городских восстаний. К Москве тяготели монастыри, документы которых интересовали М. Н. Тихомирова. Москва была средоточием русской культуры и культурных связей с южнославянскими народами. Здесь начиналось книгопечатание, хранилась библиотека великих князей, а позднее был основан первый в России университет. Многие описанные и опубликованные ученым памятники письменности создавались или бытовали в Москве. В Москве творили и о Москве писали те историки, которым посвящал свои статьи М. Н. Тихомиров. События московской истории стали сюжетом и литературно—художественных произведений ученого (в большинстве своем оставшихся неопубликованными), а язык московских приказных XVII в. он любил имитировать в пародийных «грамотах» (академик Б. А. Рыбаков напомнил на заседании памяти М. Н. Тихомирова о его «шутливых челобитных», о «переписке во время заседаний, когда он стилем древнерусского дьяка излагал события современности, давая остроумные характеристики современников»[7]) и т. д., и т. п. С Москвой связана и тематика многих диссертаций и дипломных сочинений молодых ученых, научным руководителем которых был М. Н. Тихомиров. Тема «Москва и ее прошлое» всегда была в поле зрения М. Н. Тихомирова – исследователя и пропагандиста научных знаний, профессора и организатора науки.

Определить роль М. Н. Тихомирова в развитии краеведения, так же как и место краеведения в его многообразном научном творчестве, в его педагогической, просветительской, организаторской деятельности, непросто. Недостаточно выделить работы краеведческой тематики в массиве его сочинений и выявить факты его личного содействия развитию краеведения (печатными трудами, организацией музеев, выставок, изданий, участием в повседневной работе краеведческих обществ, направлением интереса своих учеников и сотрудников). Существенно отметить и обращение его к краеведческой литературе и приемам, свойственным работе краеведа, при подготовке трудов иной, более широкой, проблематики и рассчитанных на восприятие другого читателя, нежели потребитель сочинений о достопамятностях того или иного «края».

Но все—таки в творческой биографии М. Н. Тихомирова можно выделить период, когда он преимущественное внимание – во всяком случае, в подготовленных для печати трудах – уделял краеведческой тематике: с 1917 г. и до разгрома краеведческих обществ и изданий в 1929–1930 гг. И это время было школой формирования выдающегося исследователя и педагога. Вероятно, тяге к краеведческой тематике и столь легкому творческому вхождению в нее способствовал сам путь становления историко—культурных интересов М. Н. Тихомирова еще в детстве и в годы учения в средней и высшей школе.

М. Н. Тихомиров родился близ Таганки. В семье конторского служащего Мо—розовской мануфактуры осталось в живых пять сыновей. Михаил был четвертым. Уклад жизни был мещанский, но отец любил читать, прививал детям любовь к литературе и истории. И знаменательно, что введение к книге «Древнерусские города» (1946) М. Н. Тихомиров закончил словами: «Свою книгу я посвящаю памяти моего отца Н. К. Тихомирова, первого моего учителя в знакомстве с историческими памятниками, кому я обязан своей любовью к русской истории». В воспоминаниях, которые академик М. Н. Тихомиров писал (или диктовал) и редактировал в последние свои годы, много места уделено московской жизни, начиная с его детских лет. Эти бытовые зарисовки Москвы и Подмосковья (дачных местностей, ныне вошедших в черту города) представляют немалый интерес и для краеведа. Так, о Медведкове, где позднее назовут его именем улицу, читаем: «Медведково в то время было очаровательной местностью, поблизости от Свиблова. Оба села стояли на Яузе и были окружены вековым лесом». Сильное впечатление уже в детстве производили на него и памятники старинной архитектуры; позднее он утверждал, что архитектурой крепости Симонова монастыря «Москва могла бы гордиться не в меньшей степени, чем гордятся своими замками французы и немцы».

Однако мальчик оказался надолго оторванным от Москвы и семьи: в 1902–1911 гг., получив стипендию директора Морозовской фирмы, он стал учиться в закрытом Коммерческом училище в Петербурге, которое и закончил с золотой медалью. Но там, вспоминал М. Н. Тихомиров, «проиграв в знании древних языков», он «получил некий возмещающий эквивалент в виде законоведения, политической экономии и прочих предметов, которые не изучались в гимназиях и реальных училищах». Особенно же важным оказалось то, что в старших классах преподавал историю приват—доцент Петербургского университета Борис Дмитриевич Греков – будущий знаменитый историк. Он заметил у юноши «интерес к истории», пригласил к себе, рассказывал об изучении прошлого, говорил об истории России, познакомил с альбомом древнерусской скорописи, «зародив навсегда интерес к русской письменности». Именно в этой связи в статье, посвященной памяти академика Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомиров напишет в 1958 г.: «Счастливы те люди, которые могут вызвать в молодых душах интерес к науке, к знанию»[8] (эти слова М. Н. Тихомиров мог с полнейшим правом отнести, прежде всего, к самому себе!) Подаренную – возможно, именно в тот день – фотографию красивого человека лет под тридцать с уважительной надписью: «Дорогому Михаилу Николаевичу Тихомирову на добрую память. Б. Греков, 28.V.1911» мы, ученики Михаила Николаевича, видели затем на стене его холостяцких комнат в Москве – и в маленькой, длинной, на втором этаже деревянного флигеля во дворе дома 46 по улице Герцена, и тогда, когда, став членом—корреспондентом АН СССР, он занимал уже две комнаты в коммунальной квартире двухэтажного дома на углу Беговой улицы и Хорошевского шоссе, и в последней просторной отдельной квартире – в высотном доме на Котельнической набережной (на третьем этаже, над кинотеатром «Иллюзион»). Выпускное сочинение в училище юноша писал на тему «Исторические взгляды А. С. Пушкина». Сочинение это не дошло до нас; но вряд ли там можно было обойти трагедию «Борис Годунов», столь важную для познания жизни Москвы XVI – начала XVII в.

«Кандидат коммерции» твердо решил заняться русской историей. Однако помехой поступлению в Московский университет были не только обязательство «отработать» бесплатное обучение и материальные трудности в семье, но и необходимость сдавать экзамены по древним языкам. В течение года молодой служащий конторы Рябушинских в Китай—городе, получавший уже немалое по тем временам жалованье (40 рублей в месяц), «начиная с азбуки», сумел подготовиться к этим экзаменам и впоследствии не раз обращался к источникам на древних языках. В воспоминаниях воспроизведен разговор его отца с директором фирмы, от имени которого он получал стипендию в училище: «Что же, Миша думает быть профессором Московского университета» Для этого нужны деньги!»

В университете М. Н. Тихомиров много занимался у лучших профессоров. Позже, размышляя о задачах высшего образования, ученый не раз возвращался к впечатлениям тех лет. Он проходил школу изучения источников – и по русской истории и по зарубежной: законодательных памятников, актов, житийной литературы. «Определяющим учителем» для него стал Сергей Владимирович Бахрушин – ровесник Грекова, происходивший из образованной семьи богатейших московских купцов, известных благотворительностью и страстью к собиранию книг и других памятников культуры. М. Н. Тихомиров занимался под его руководством историей Новгорода и Пскова, но сам—то С. В. Бахрушин в то время как исследователь с особым интересом изучал прошлое Москвы: незадолго до поступления М. Н. Тихомирова в университет была опубликована работа Бахрушина о хозяйственной деятельности московских великих князей, в 1917 г. – большая статья «Московский мятеж 1648 года». К статье этой и по тематике и даже по терминологии заголовка – «мятеж» – близко дипломное сочинение М. Н. Тихомирова о Псковском мятеже 1650 г.[9] Написание обоих исследований было обусловлено возрастающим интересом к истории классовой борьбы в канун великих революционных событий 1917 г.

Прошлое Москвы очень интересует в студенческие годы и М. Н. Тихомирова. Среди немногих сохранившихся (или сохраненных им в его архиве) рукописей тех лет – конспекты трудов по истории Москвы, особенно московского церковного зодчества, выписки из материалов описаний подмосковных селений и их церквей, зарисовки (точнее сказать, чертежи) храмов и усадеб Подмосковья.[10] Можно предполагать, что сюжеты истории Москвы и ее культуры уже тогда были предметом взаимных интересов учителя и ученика.

Такая подготовка, или самоподготовка, оказалась настолько основательной и выверенной на практике при ознакомлении с памятниками Подмосковья, что это сразу же выявилось в необычайной по творческой интенсивности его работе краеведческого характера в городе Дмитрове, где М. Н. Тихомиров начал службу в союзе кооператоров: сначала практикантом по внешкольному образованию, затем инструктором по краеведению. Ему поручили организовать Музей истории родного края.[11] Тогда только вырабатывался тип уездного краеведческого музея с тремя главными разделами: современной промышленности и промыслов, природы и историко—культурным. Первоначально фонд музея пополнялся силами одного инструктора – заведующего музеем, «которому приходилось ездить по району для собирания материалов, вести техническую работу в музее по обработке этого материала, нести на себе хозяйственные обязанности и переговоры по делам музея».[12] Пополнялись материалами сразу разные отделы. Задачей было не только собрать материалы для музея, но и сохранить памятники истории и культуры, оставшиеся в покинутых прежними хозяевами усадьбах (вещественные памятники, книги, семейные архивы). По указанию М. Н. Тихомирова сфотографировали «виды» города Дмитрова – сейчас это уникальный источник познания внешнего облика небольшого старинного среднерусского города в первый год революции. Особо интересовали его карты, топонимические данные. Видимо, уже тогда он начал сверять содержащуюся в них информацию с визуальными наблюдениями, с современной лексикой, со сведениями письменных источников, тем более что ему поручено было написать историческую часть «Ежегодника по Дмитровскому уезду за 1918 год». Сохранились его заметки о некоторых селах – своеобразные эссе, в которых отражено и то, что было почерпнуто из известных уже источников, и предания, бытующие среди местного населения, и личные впечатления от поездки.

Позднее, обретя уже большой опыт краеведческой работы, М. Н. Тихомиров в анкете второй половины 1920–х гг. «Краеведы Московской губернии», отвечая на вопрос: «Начало вашей краеведческой деятельности. Кто имел на вас влияние, при каких обстоятельствах», скромно написал: «Начал работу в Дмитрове, работал над созданием Музея родного края с окт[ября] 1917 г. по май 1918 года. Работать тогда по краеведению не умел и работу вел плохо; наибольшее влияние на меня имел дмитр[овский] краевед Алексей Иванович Байдин». А. И. Байдин – агроном, земский служащий, был осенью 1917 г. гражданским комиссаром Дмитровского уезда, содействовал организации музея, передал туда библиотеку справочного характера и познакомил М. Н. Тихомирова с архивными материалами по истории города и уезда.[13]

М. Н. Тихомиров стал и первым экскурсоводом музея. Среди осмотревших экспозицию 1 мая 1918 г. – поселившийся тогда в Дмитрове Петр Алексеевич Кропоткин, знаменитый ученый—географ, революционер и мыслитель; сотрудниками молодого директора по организации музея стали дочери другого бывшего князя, Дмитрия Ивановича Шаховского – видного кадета, автора работ о П. Я. Чаадаеве, декабристах, близкого друга академика В. И. Вернадского.

Вынужденный семейными обстоятельствами переехать к старшему брату в Ильинский погост близ Егорьевска, М. Н. Тихомиров служил там в библиотеке, видимо, обрабатывал материалы по истории Дмитровского края и, во всяком случае, продолжал копить наблюдения и размышлять об источниках познания истории народа. Характерно его признание: «Вспоминая об этих временах, я часто думаю, что для меня большим счастьем было знакомство с провинцией, хотя бы и близкой к Москве, потому что только провинция может дать представление о настоящей жизни…»

Зимой 1919 г., в трудное голодное время для Москвы и Подмосковья, М. Н. Тихомиров получил приглашение от своих знакомых А. М. Земского и его жены Надежды, сестры писателя М. А. Булгакова, приехать на библиотечную работу в Самару. Там вскоре М. Н. Тихомиров оказался, в связи с наступлением белых, на полтора месяца новобранцем Чапаевской дивизии. Освобожденный по близорукости, когда миновала непосредственная опасность для Самары, от военной службы, он стал работать в библиотеке, музее, архиве, преподавать. Деятельно участвовал в работе местного научного общества краеведческого типа – Общества истории, археологии и этнографии при Самарском университете. Сблизился с крупным историком древнерусской литературы академиком Владимиром Николаевичем Перетцем и его женой (позднее, в 1943 г. Варвара Павловна Адрианова– Перетц стала членом—корреспондентом АН СССР, возглавила Отдел древнерусской литературы в Пушкинском доме в Ленинграде). Преподавая, М. Н. Тихомиров и сам обучался у них палеографии и текстологии. Именно в это время М. Н. Тихомиров особо проявил себя и в сфере, которую теперь принято называть полевой археографией. Он спас, в буквальном смысле слова жертвуя собой и серьезно заболев, рукописи старообрядческих Иргизских монастырей и архив и семейные вещи Аксаковых, остававшиеся в их родовом имении. Тогда же он готовил к печати статьи по истории селений Самарского края – работы в русле типично краеведческой тематики.

В 1923 г., после закрытия Самарского университета, М. Н. Тихомиров возвращается в Москву, где работает в средних учебных заведениях преподавателем географии и обществоведения. Он интенсивно включается в краеведческую работу и уже тогда начинает последовательно (первоначально несколько лет как внештатный неоплачиваемый сотрудник) изучать и описывать рукописи, прежде всего летописи, в Историческом музее.

Еще в Самаре М. Н. Тихомиров подготовил к печати статью, имеющую прямое отношение к истории города Дмитрова, – «Князь Юрий Иванович Дмитровский», о жизни и трагической кончине дяди Ивана Грозного. Это первый труд ученого по политической истории России XVI в. Тогда уже выработалась и система включения в собственно историческое изложение наблюдений источниковедческого характера. Автограф статьи сохранился лишь в архиве Дмитровского музея. На полях первой страницы рукою автора написано: «В Дмитровский музей родного края. Г. Дмитров. Московской [губернии]», на последней – дата «20 февраля 1922 года».[14]

Вскоре по возвращении в Москву М. Н. Тихомиров стал готовить небольшую книгу о городе Дмитрове. В предисловии к ее изданию, датированном 7 января 1925 г., автор пишет, что этот «небольшой очерк» «в основных своих чертах» был задуман в 1918 г., и работа «была продолжена по возобновлении связи с Дмитровским музеем, в прошлом году», т. е. в 1924–м. В предисловии же отмечается, что история города рассматривается «в экономическом разрезе. История города неотделима от вопросов торговли и промышленности; ими определяется в большинстве случаев рост и падение городов. Попутно я говорю о числе населения и внешнем виде города. Вопросы быта, администрации и политической истории оставлены мною в стороне, так как они заслуживают особого изучения».[15] Эти формулировки, видимо, дань времени, когда официально господствовали взгляды М. Н. Покровского и преимущественное внимание предписывалось уделять истории торгового и промышленного капитала и революционного движения. На самом деле в книге представлена и достаточно широкая история города, и его топография с характеристикой важнейших улиц, площадей, даже зданий, а в примечаниях и в «Библиографии» указана многообразная литература (включая публикации источников) о Дмитрове и его уезде. Небольшая книжка «Город Дмитров. От основания города до половины XIX века» вышла как второй выпуск трудов Музея Дмитровского края в 1925 г.

Книга эта – первая в ряду изданий такой проблематики об отдельных небольших городах – вызвала отклики в печати тех, кто особенно много сил отдавал в то время развитию краеведения. Н. А. Гейнике писал в «Листке краеведа», что «книжка увлекательна для современного читателя, живо интересующегося вопросами экономики», а «для школьного работника… является превосходным пособием». Профессор И. М. Гревс в программной статье 1926 г. «История и краеведение» выделил издание, приглашая «к дальнейшему следованию по этому пути», а в 1927 г. напомнил, что М. Н. Тихомиров «выпустил удачно составленную монографию „Город Дмитров“».[16]

В Москве М. Н. Тихомиров становится деятельным участником работы культурно—исторического отделения (секции) Общества изучения Московской губернии (области) в 1925–1930 гг.[17] Он был с октября 1926 г. секретарем секции, с 1929 г. – заместителем ее председателя, состоял и в издательской комиссии Общества, предложил в 1925 г. образовать комиссию по изучению городов Московского края; с 1929 г., в связи с работой по подготовке историко—географического словаря, он стал председателем президиума историко—географической комиссии. Видимо, М. Н. Тихомиров принимал участие в работе нескольких комиссий, так как, отвечая 2 августа 1930 г. на вопрос анкеты члена Общества, подчеркнул названия нескольких комиссий, в работе которых желал бы участвовать: культурно—исторической, экономической, школьно—краеведческой, искусствоведческой, изучения мелкой промышленности (любопытно, что не названа им комиссия «по изучению г. Москвы».)

М. Н. Тихомиров выступал не раз с докладами (некоторые из них становились основой статей в периодических изданиях «Московский краевед» и «Московский край в его прошлом») и в прениях по другим докладам. Сначала тематика его докладов была связана с историей Дмитрова и Дмитровского уезда. На 1930 г. была запланирована работа по аграрной истории Иосифо—Волоколамского монастыря. Доклады 1928–1929 гг. в значительной мере явились результатом экспедиционной деятельности, предпринятой летом 1928 г. тоже по инициативе М. Н. Тихомирова. Он предложил достаточно детально разработанный план «выборочного обследования селений Дмитровского края» по определенной схеме: «1. Название селений. 2. Местоположение селений. 3. Исторические данные о селении. 4. Взаимоотношения села и деревни. 5. Исчезнувшие села и деревни. 6. Памятники старины, сохранившиеся на местах (архивы, церкви, усадьбы и пр.)» и указал конкретно те «уголки уезда», которые следовало бы обследовать в первую очередь. М. Н. Тихомиров в течение трех недель исследовал – сопоставляя известия летописей, писцовых книг, актов с топографическими и топонимическими наблюдениями – Ольявидовщину (в том числе место битвы 1181 г. на р. Веле), Песношский монастырь, селения, связанные с водным торговым путем, составил карту селений и урочищ конца XVI в., расспрашивал местных жителей, прежде всего старожилов, особое внимание обращая на памятники старинного искусства.

При подготовке историко—краеведческого словаря Московской области предлагалось выделить темы: «Историческое прошлое города», «Культурный облик города», «Благоустройство города», «Культурное влияние города на близлежащий район», «Революционные события в городе», «Выдающиеся уроженцы города». За М. Н. Тихомировым закреплялось руководство работой по составлению исторической части словаря. Он готовил и совещание местных краеведов, занятых обработкой словарных материалов. Уже тогда сказались склонности М. Н. Тихомирова к коллективным трудам, желание привлечь к совместной деятельности специалистов и в центре, и на местах.

Особо следует выделить работу М. Н. Тихомирова по подготовке «Атласа и рабочей тетради по географии Московской области».[18] В разделе атласа «Культурное состояние» предполагалось составить карты и список наиболее интересных музеев области, отметить «все памятники искусства и старины», воспроизвести «виды старинных памятников области», «виды местностей, связанных с революционным движением». В «Объяснительной записке» М. Н. Тихомиров – руководитель работы – рассматривал «Атлас…» как школьно—краеведческое пособие по географии и обществоведению. Планировалось созвать секционные совещания краеведов области и «широкого профиля совещание краеведческих организаций». Однако осуществлению этих намерений помешало преследование краеведческих обществ в 1929–1930 гг.

И М. Н. Тихомиров отошел – во всяком случае, в организационном плане – от собственно краеведческой работы. Перестал заниматься краеведением и его любимый брат – талантливый историк Борис Николаевич Тихомиров, с именем которого связаны достижения калужского краеведения второй половины 1920–х гг. (впоследствии он погиб во время сталинских репрессий).[19]

Деятельность в Обществе изучения Московской губернии отвечала в ту пору многообразию и широте научных и общественных интересов М. Н. Тихомирова, его склонности к комплексному изучению различных типов и разновидностей исторических источников (комплексное изучение источников вообще было характерно для краеведения тех лет) и к конкретному «визуальному» ознакомлению с памятниками прошлого и остатками давней жизни, его потребности в широком распространении научных знаний. Творчеству М. Н. Тихомирова уже тогда было свойственно стремление к синтезу прошлого и настоящего, к выяснению в настоящем следов прошлого, а в прошлом – корней современности.

Просветительско—учебную работу, рассчитанную и на восприятие учащимися средней школы, М. Н. Тихомиров, однако, продолжает. На рубеже 1920–1930 х гг. он много сил отдает учебному кино (по истории, по географии), выступает перед сеансами и произносит дикторский текст в кинотеатре «Баррикады» (напротив зоопарка), печатает методические инструкции в журнале «Учебное кино», консультирует серию фильмов «Московский край».

Учебно—методические задачи ставил М. Н. Тихомиров перед собою и тогда, когда готовил первые статьи уже по истории города Москвы. Они были написаны в помощь учителям, для облегчения им работы при возобновившемся преподавании гражданской истории. В журнале «Преподавание истории в школе» (1936, № 3 и 4) публикуются его очерки «Из истории Москвы» («Начальная история Москвы» и «Рост города в XIV в.»). Пробует силы ученый и в написании литературно—художественных произведений о прошлом Москвы; одно из них – пьеса «Великое смятение (Картины из эпохи восстания 1648 г. в Москве)» сохранилась в его архиве в трех редакциях.

Но вскоре М. Н. Тихомиров приступил уже в исследовательском плане к изучению «древней Москвы». Она стала темой его работы в Институте истории Академии наук: он выступил там с докладом такой тематики, предполагал к концу 1941 г. завершить небольшую книгу «Москва в период феодальной раздробленности». Именно эти подготовительные материалы взял он с собой в Среднюю Азию, куда переехал с эвакуированным университетом. (Не мыслящий себя вне круга учащейся молодежи, профессор М. Н. Тихомиров предпочел ехать не с академическим институтом в более удобный для жизни и буквально заполненный в то время деятелями культуры Ташкент, а в жаркий Ашхабад.) В июле 1942 г. он просил в письме виднейшему тогда москвоведу П. Н. Миллеру «оставить за ним» эту плановую работу, так как «все уже обдумано и частично написано»; и при отсутствии книг его «спасает древняя Москва».[20] Работа по написанию большего объема книги, как «целого произведения», началась с января 1943 г.

Подготовка этой книги может рассматриваться и как результат предшествующих трудов ученого, а также и как существеннейшая часть занимавшего его в те годы исследования о городах средневековой Руси. Несомненно воздействие очень плодотворной деятельности конца 1930–х гг., когда М. Н. Тихомирову пришлось определять информационные возможности всего основного массива письменных источников в отечественной истории до XIX в. (в период подготовки учебного пособия по источниковедению, где охарактеризованы важнейшие памятники письменности, содержащие сведения о прошлом Москвы, и где приведено в виде примеров немало ссылок на факты, отражающие именно московские события) и методику их исследования.

К тому времени у М. Н. Тихомирова уже оформилось социологическое представление о типологии средневекового города, о «городском строе» Древней Руси, имевшем, как он полагал, много общего с такими же явлениями в других европейских странах, о месте средневекового города в социокультурной среде.

Все в большей мере утверждалось у М. Н. Тихомирова и представление о характере источниковой базы подобного исследования. Уже его личный опыт ознакомления с прошлым города Дмитрова и его уезда, селений Самарщины, опыт историографии (прежде всего труд И. Е. Забелина о Москве), опыт краеведения убеждали в том, что нельзя ограничиваться письменными источниками, тем более что современных событиям памятников письменности XII–XV вв. известно крайне мало. М. Н. Тихомиров привлекает и письменные источники более позднего времени (не только поздние списки ранее созданных памятников, но и сочинения последующих веков), словесные устные источники – фольклор, топонимику, этимологию разговорной речи, особенно ее архаизмов, изобразительные и вещественные памятники. Использовались им также и приемы извлечения ретроспективной информации, визуального наблюдения над уцелевшими остатками старины. М. Н. Тихомиров придавал большое значение природно—географическим условиям в жизни общества, местным, даже, казалось бы, малозначительным природным особенностям.

М. Н. Тихомиров воспринимал прошлое не умозрительно, отнюдь не только по книгам и архивным документам. Он ощущал внутреннюю потребность видеть то, о чем пишет. Исторические явления существовали для него всегда в определенной естественно—географической среде и бытовом окружении. М. Н. Тихомиров объездил или исходил пешком многие места нашей страны. Он старался проверить de visu данные литературы и народных преданий, выявить границы и внешние отличительные черты давних поселений, охарактеризованных в его трудах. И заносил эти наблюдения в путевые записи, которые делал ежедневно, пока свежи впечатления. Ему не нравились скорые «туристские» наскоки. Он предпочитал вдумчиво и внимательно ознакомиться с местностью, с памятниками старины, приглядеться к новым для него людям, к их обычаям; и в краеведческом музее он начинал знакомство с отдела природы, выясняя для себя влияние ее на местный бытовой уклад (мне довелось наблюдать все это во время совместной поездки в Великий Устюг и Сольвычегодск летом 1951 г.).[21]

Подготовка монографий о древнерусских городах и о древней Москве велась, по существу, одновременно, что обогащало осмысление обоих комплексов проблем: развития городской жизни в XI – первой половине XIII в. (на примере многих городов и разных регионов Восточной Европы) и во второй половине XIII–XV в. (на примере уже одного, но крупнейшего города). Для обеих книг характерно всестороннее исследование средневекового города с акцентами на социо—экономические и культурные аспекты. Книги, вышедшие в издательстве Московского университета одна за другой («Древнерусские города» в 1946 г.; «Древняя Москва» в 1947 г.), воспринимались как некое единство.

Сходство обеих монографий обнаруживается не только в подходе к историческим явлениям и источникам информации о них, но и в самом распределении материала по разделам и внутри разделов, во «внутреннем строе» изложения, даже в манере его: насыщенность фактографическими наблюдениями и четкость обобщения социологического порядка, строгая последовательность, даже повторяемость, элементов построения разделов; простота языка с вкраплением цитат или отдельных слов из старинных памятников письменности, часто в переводе автора. Такой научно—литературный стиль (напоминающий об опыте преподавания в школе) обеспечивал доступность книг ученого и для так называемого массового читателя.

Отдельные разделы книг М. Н. Тихомиров, по своему обычаю, публиковал в виде статей, а сведения по истории Москвы обобщил, как и прежде, и в учебно—методическом плане, напечатав три статьи в журнале «Преподавание истории в школе» (1946. № 3, 4, 5). Любопытно отметить, что М. Н. Тихомиров охарактеризовал в статьях для учителей всю историю Москвы до того времени, когда столицей стал Петербург, – последняя статья озаглавлена: «Москва в XV–XVII веках».

В книге «Древняя Москва» восемь глав: «Начало истории Москвы», «Великокняжеская Москва», «Великие князья в борьбе за власть против князей—совладельцев и бояр», «Московская торговля и купечество», «Московское ремесло и московские ремесленники», «Иностранцы в Москве», «Рост и заселение городской территории», «Московское просвещение и литература». В приложении опубликованы четыре повести о начале Москвы и схема города и его окрестностей в XIV–XV вв.

Оба широкомасштабных исследования сохраняли особенности, свойственные краеведческой литературе, где пристальное внимание уделяется топографии и топонимике города, истории отдельных улиц, обстоятельствам и срокам заселения городских районов, быту и укладу жизни различных слоев населения (организации и расположению торгов и ремесленных мастерских, церквам, монастырям и кладбищам и т. д.), памятникам культуры местного происхождения и вообще знаменитым местным памятникам истории и культуры. Такие частности, обычно привлекательные для краеведа, экскурсовода (а сам М. Н. Тихомиров, уже бывший признанным профессором, в послевоенные годы доставлял себе удовольствие, выступая в роли экскурсовода, рассказывая своим ученикам о зданиях и дворах в Китай—городе), имели существеннейшее значение для книги, как и краеведческие работы «частного» порядка, на которые автор ссылался.

И это вообще характерная черта некоторых книг М. Н. Тихомирова, восходящая, думается, к краеведческим началам его творческой биографии. В книге «Древнерусские города» главам типологически обобщающего характера о городском населении, борьбе за городские вольности и внешнем виде городов предшествовала самая большая глава – «Географическое размещение городов», представляющая собой совокупность микроисследований о 65 городах. И позднее, в книге «Крестьянские и городские восстания на Руси XI–XIII вв.» (1955), заметен схожий прием исследования. М. Т. Белявский проникновенно напишет об этом в статье «Памяти большого ученого»: «Это настоящий сборник великолепных маленьких монографий о восстании в разных городах и землях Древней Руси, монографий, показывающих, как нужно искать и находить источники там, где, казалось бы, никаких шансов на это нет; как их использовать и как писать кратко, ярко, убедительно и интересно».[22] Важно заметить, что во введении к этой книге сам М. Н. Тихомиров пишет: «Эта работа основана на длительном и внимательном изучении источников. Но автор ее ставил перед собой не только исследовательские, но и популяризаторские задачи…»[23] Такие же задачи стояли перед ним и при подготовке книг о древнерусских городах и Москве. Но подобные приемы – и обращения к источникам, и описания исторических явлений – заметны и в более академической по стилю изложения книге «Россия в XVI столетии», подготовленной к печати уже незадолго до кончины М. Н. Тихомирова. В основе книги начала 1960 х гг. – университетский спецкурс 1950–х гг., когда на лекции для цитирования Михаил Николаевич приносил не только издания источников (летописей, писцовых книг, актов), но и работы краеведов с закладками, пометами на полях и между строк. Так он приучал молодежь к уважительному отношению к этой литературе.

Ученый закрепил основные свои выводы и наблюдения и в главах готовившегося к печати первого тома академического издания «Истории Москвы» (книга вышла в свет в 1952 г.). М. Н. Тихомиров выступил 9 сентября 1947 г. с докладом «Первые два века Москвы» на общем собрании Отделения истории и философии АН СССР, посвященном 800–летию Москвы, читал публичные лекции о Москве и ее роли в образовании централизованного государства (в Политехническом музее в 1947 г. и в 1951 г., в Московской партийной школе). 6 июня 1954 г. академика М. Н. Тихомирова попросили выступить при открытии памятника Юрию Долгорукому в Москве; 23 ноября 1954 г. об истории Москвы он говорил в Доме пионеров. В личном архиве его сохранились краткие тезисы этих выступлений (М. Н. Тихомиров не имел дара ораторской импровизации и обычно готовился к публичным выступлениям; но разговорный его язык отличался образностью, меткостью и точностью характеристик).

В середине 1940–х гг. формируется школа учеников М. Н. Тихомирова, готовивших под его руководством дипломные сочинения и диссертации. И нетрудно обнаружить неугасающий интерес и учителя, и учеников к тематике по истории Москвы, к историческим сочинениям, написанным в Москве. Особо следует выделить диссертацию Дины Исааковны Тверской, ставшую основой ее книги «Москва второй половины XVII века – центр складывающегося Всероссийского рынка» (1959), изданной под редакцией академика М. Н. Тихомирова. Много сделала для изучения Москвы Д. И. Тверская и как музейный работник – автор музейных экспозиций и теоретик музейного дела. Накануне своей кончины 10 августа 1975 г. она готовила статью и доклад на тему «М. Н. Тихомиров и музеи», основанные на привлечении и архивных материалов.[24]

Проблемы истории средневекового города и особенно Москвы той поры привлекают внимание ученого и позднее. Накапливается новый фактический материал, возникают новые соображения, формулируются новые обобщающего характера наблюдения. И снова одно за другим выходят исследования: «Древнерусские города» (1956) и «Средневековая Москва в XIV–XV веках» (1957).

В предисловии к новой книге о Москве М. Н. Тихомиров писал, что исследование основано на книге «Древняя Москва», «но оно не является просто переработкой более раннего текста». Задача той книги была: показать, что Москва впервые названа в летописях уже городом и развивалась как все возрастающий город, связанный и с международным обменом. Но «теперь нет необходимости эту мысль доказывать, так как она уже принята в нашей исторической литературе». И потому «основная задача» новой книги – «более или менее всестороннее освещение жизни русского средневекового города XIV–XV столетий. Исследование ограничено рамками этих столетий, потому что предшествующие века в истории Москвы освещены только немногими письменными свидетельствами и археологическими находками, сделанными на ограниченной территории». С конца же XV в. начинается для Москвы «новый период». Внешние показатели этого: строительство Кремля и переустройство посадов при Иване III; в области политической истории – и для истории России и для истории Москвы – присоединение Новгорода и падение татарского ига.

Построение и распределение материала новой книги заметно отличается от книги 1947 г. Там сведения о ремесле и ремесленниках приведены в одной небольшой главе; в книге же 1957 г. две главы: «Московское ремесло» и «Ремесленное население Москвы. Черные сотни и слободы». Значительно больше материала приведено о торговле и московском купечестве, о московском просвещении и литературе. Появились новые главы – «Московское боярство», «Митрополичий двор. Церкви. Монастыри. Духовенство», «Классовая борьба и восстания черных людей», «Городские бедствия и происшествия». Приложен указатель географических, этнографических и топографических названий. В то же время исключено приложение с повестями о начале Москвы.

Мартом 1956 г. датирована записка М. Н. Тихомирова о составлении «Московского некрополя».[25] Он, видимо, знал то, что сделано было в этом направлении П. Н. Миллером и другими москвоведами. В записке предлагалось составить «полный список захоронений выдающихся лиц, похороненных в Москве, памятники или могилы которых сохранились до настоящего времени». Отмечая особое значение надгробных надписей как важных источников по истории культуры и о прошлом Москвы, М. Н. Тихомиров считает необходимым цитировать их в описании памятников, а «наиболее замечательные могилы» фотографировать. «Московский некрополь» должен был стать и «своего рода охранным документом».

Первый том издания, по его мнению, следовало посвятить захоронениям в Кремле, на Красной площади, в Китай—городе, «дальнейшая работа проводится по отдельным кладбищам». Однако замысел этот остался тогда неосуществленным.

М. Н. Тихомиров, издавна тесно связанный с музеями, активно участвовал в работе Музея истории и реконструкции г. Москвы (в частности, выезжал на места вновь открытых старых зданий или фрагментов их и приглашал на такие консультации своих учеников), в создании Музея имени Андрея Рублева. Он помог сохранению основных принципов экспозиции Оружейной палаты, утверждая в выступлении на совещании 1955 г., что Оружейная палата «создает впечатление колоссального богатства и колоссальной заботы о собирании вещей».[26] М. Н. Тихомирова волнуют не только судьбы музеев и памятников истории и культуры, но и то, что у научной молодежи не воспитывается потребность в познании этого. В статье 1956 г. о подготовке молодых ученых к исследовательской работе он с огорчением и недоумением даже замечает: «…знакомство с памятниками старины, столь многочисленными в Москве, считается необязательным для историков. Иной аспирант—историк просидит в Москве три года и за это время ухитрится ни разу не повидать московские исторические памятники; например, пишет о 1905 годе и не побывает на Красной Пресне».[27]

Темы «История Москвы» и «Памятники Москвы» и в дальнейшем сопутствуют творческим устремлениям М. Н. Тихомирова. Москве и Московскому краю отведено существенное место и в его фундаментальном труде историко—географического характера «Россия в XVI столетии». Эта монография вышла в том же 1962 г., что и небольшая книга «Краткие заметки о летописных произведениях в рукописных собраниях Москвы» – результат неутомимых изысканий в течение сорока лет. Книга эта, по мысли М. Н. Тихомирова, должна была стать «путеводной нитью для других исследователей».

Готовил к печати М. Н. Тихомиров (с помощью Н. Н. Покровского, ныне члена—корреспондента АН СССР) и описание собранной им коллекции рукописей. Описание части этой коллекции – трехсот рукописей – опубликовано было уже после кончины ученого, в 1968 г. Эту ценнейшую коллекцию собиратель еще при жизни передал в дар Сибирскому отделению Академии наук СССР. Именно академик Тихомиров стоял у истоков возрождения славных традиций дарения народу и государству замечательных частных коллекций. Ученый был убежден, что переселенцы берут с собой на новые места самое дорогое – книги и иконы; поэтому стал инициатором организации археографических экспедиций в Сибири – в результате произошло то, что позднее назовут «археографическим открытием Сибири».[28] «Тихомировское собрание» в Новосибирске (рукописи, старопечатные книги, иконы, подбор палеографических пособий) и поныне остается научной опорой развернувшихся там исследований истории народной культуры.

В первой половине 1960–х гг., благодаря статье М. Н. Тихомирова о библиотеке московских государей, опубликованной в журнале «Новый мир»,[29] возродился интерес и серьезных ученых к этой таинственной сокровищнице древних рукописных книг на греческом, латинском и древнееврейском языках. Вопросы эти обсуждаются на заседаниях общественной комиссии, возглавляемой М. Н. Тихомировым, на страницах еженедельника «Неделя» и в других изданиях.[30] Возвращается он и к теме о начале московского книгопечатания: опять—таки, как и в исследовательском плане, так и в научно—популяризаторском. М. Н. Тихомиров был научным руководителем работы по вскрытию гробниц Ивана Грозного и его сыновей в Архангельском соборе Московского Кремля, выступал об этом с докладами, статьями в газетах. Особенно памятна яркая статья «Последние из рода Калиты»[31] в газете «Известия», перепечатанная посмертно в одной из книг его избранных трудов. Академик М. Н. Тихомиров до конца дней своих оставался исследователем и просветителем, пропагандистом исторических знаний в широких слоях народа.

В 1967 г. именем М. Н. Тихомирова названа улица в Москве, в районе новостроек, в Медведкове (сам Михаил Николаевич был противником изменения старых и привычных названий улиц). В 1969 г. установлена памятная доска на высотном доме на Котельнической набережной, где ученый жил с 1954 г. и где находилось «Тихомировское собрание» памятников культуры. Именем Тихомирова назвали аудиторию в здании исторического факультета Московского университета (сначала в старом, а затем в новом здании) и установили мемориальную доску. На титульном листе «Археографического ежегодника», начиная с выпуска 1968 г., значится: «Основан в 1957 г. академиком М. Н. Тихомировым». С 1968 г. ежегодно проводятся и Тихомировские чтения – пленарные заседания или конференции Археографической комиссии, посвященные жизни и деятельности ее основателя, актуальным проблемам археографии и близких к ней наук, изучающих документальные памятники.

Академик Михаил Николаевич Тихомиров любил свой родной город, гордился тем, что он коренной москвич, история Москвы оставалась сквозной темой его творчества. И москвичи могут гордиться делами и славой своего земляка, еще при жизни ставшего классиком нашей исторической науки.

I

РАННЯЯ ИСТОРИЯ МОСКВЫ

НАЧАЛО МОСКВЫ[32]

Археологические исследования установили, что территория Москвы была заселена с древнейших времен, но на страницах письменных источников Москва появляется очень поздно, только под 1147 годом. Первые известия о Москве неизменно дают понять, что перед нами небольшой окраинный пункт на западной границе богатой Владимиро—Суздальской земли. В то же время, нет никаких оснований утверждать, что в 1147 году Москва была совсем новым поселением. Летопись говорит о ней как о пункте небольшом, но так или иначе населенном. «Приди ко мне, брате, в Москову», – приглашает Юрий Долгорукий своего союзника Святослава Ольговича. И тот вместе с сыном и небольшой дружиной приехал в гости к Юрию на праздник Похвалы Богородицы. На другой день Юрий устроил обильное угощение для приезжих и поднес Святославу с его спутниками большие дары. «Обед силен», устроенный Юрием для гостей, общее веселье, обмен дарами, – все это предполагает, что Москва была удобным местом для встречи почетных гостей, где было достаточно припасов и хмельных напитков для шумного и сытного пиршества. Итак, история Москвы становится известной только с 4 апреля 1147 года,[33] но начинается она раньше, имеет свой предысторический период, может быть, уходящий корнями в самое отдаленное прошлое.

Раннее заселение территории Москвы устанавливается находками, сделанными в разных частях города. При постройке здания Оружейной палаты в Кремле были обнаружены две массивные серебряные витые шейные гривны; при устье ручья Черторыя (дворец Советов) и у Симонова монастыря найдены арабские диргемы IX века. Это первый показатель того, что бассейн Москвы—реки рано был втянут в торговые связи с отдаленными странами Востока. Люди, владевшие арабскими монетами, жили в разных концах обширной территории, занятой современным городом. Говорить о существовании Москвы в IX веке как города неосторожно, но можно положительно утверждать, что район Москвы в это столетие был уже заселен.

Свидетелями древней жизни на территории Москвы являются городища. Одно из них находилось у Андроньева монастыря, при впадении ручья Золотой Рожок в Яузу, другое у церкви Николы в Драчах, или Грачах. Эта церковь стояла на «холме угловом при двух лощинах, орошенных течением Неглинной и ручья».[34]

Район Москвы представлял значительные удобства для поселенцев. Вдоль реки здесь тянулись большие заливные луга, густые сосновые леса давали хороший строительный материал.

Славяне нашли в районе Москвы относительно редкое население, передавшее им свои или более древние названия значительных рек, тогда как мелкие реки и озера были прозваны славянами заново. Такой вывод становится еще более обоснованным, если только мы обратимся к более детальному изучению московской топонимики. В пределах самой Москвы мы найдем несколько маленьких речек с названиями, которые трудно объяснить из славянского языка. Таковы речка Пресня с Бубной, речка Сара, приток Яузы – Чечера, Сетунь, Неглинная.

Перед нами очень важное явление, указывающее на непрерывность устной традиции в передаче названий рек на территории ранней Москвы. Древние названия небольших речек могли сохраниться только при условии существования постоянных поселений в ее районе, иначе эти речки остались бы безымянными или получили бы прозвище от новых поселенцев. Относительная заселенность московской территории говорит о возможности существования здесь какого—то населенного пункта, городка или ряда городков задолго до XII века.

Два больших племени восточных славян оказали решительное влияние на заселение Залесской земли – кривичи и вятичи. Граница между теми и другими выяснена археологическими исследованиями. Поселения вятичей были выдвинуты на север, до реки Москвы, течение которой очерчивает примерные границы вятических поселений. Севернее ее жили кривичи, южнее вятичи. Однако в районе Москвы поселения вятичей переходили речную границу на север, вторгаясь в кривическую зону большим мешком. По заключению А. В. Арциховского, «Московский уезд за исключением небольшого куска на севере был весь вятическим».[35] Ясно, что славянское население пришло в район Москвы с юга. Москва была городом вятичей.

Таким образом, Москва—река очерчивает границу между двумя лесными зонами, являясь в то же время границей между вятичами и кривичами.

В позднейшее время (XIV век) мы сталкиваемся с тем, что земли к югу от Москвы считались рязанскими. К их числу принадлежали Лопасня и Коломна.

Рязанская земля, как это доказал А. В. Арциховский, признавалась страной вятичей. Рязань была вятическим городом. Она была крупнейшим центром племени, почему поздние летописи и считают возможным заменять ставшее непонятным слово «вятичи» привычным словом «рязанцы».[36] Принадлежность территории Москвы к земле вятичей, возможно, объясняет нам и замечательную языковую особенность московского говора – аканье, которое сближает его с южнорусской диалектической ветвью, хотя наиболее древние и культурные города северо—восточной Руси расположены в современной области окающих говоров. Московское аканье, вероятно, явление древнее, находящее себе объяснение в заселении московской территории вятичами.

Тем не менее, в первом известии 1147 года, которое нами было приведено выше, Москва оказывается городом, принадлежавшим не рязанским, а ростово—суздальским князьям. Слова «приди ко мне, брате, в Москову» не оставляют никакого сомнения в том, что Москва была городом Юрия Долгорукого. Позже Москва неизменно оказывается во владении также ростово—суздальских, а не рязанских князей, хотя ближайшие Лопасня и Коломна до конца XIII века остаются рязанскими волостями. Позднейшие легенды считали Юрия Долгорукого основателем города Москвы, но те же легенды помнили о еще более раннем московском владельце, о боярине Стефане Ивановиче Кучке. На легендах о Кучке не стоило бы долго останавливаться, если бы не было надежды обнаружить в них какое—то зерно старых воспоминаний о первоначальной Москве. Предания о Кучке дошли до нас в двух поздних повестях, или сказаниях, о начале Москвы. Одна из этих повестей носит название «О начале царствующего великого града Москвы, како исперва зачатся». Она начинается рассуждением о том, что древний Рим возник на крови, а потому и Москва, как третий Рим, также возникла «по кровопролитию же и по закланию кровей многих». В доказательство этому приводится следующий рассказ:

«В лето 6666, т. е. в 1158 году, великий князь Юрий Владимирович шел ис Киева во Владимир град к сыну своему Андрею Юрьевичу, и пришел на место, где ныне царствующий град Москва, по обеим сторонам Москвы—реки села, красныя. Этими селами владел тогда боярин некий богатый имянем Кучка Стефан Иванов. Тот Кучка очень загордился и не почтил великого князя подобающею честью, какая полагается великим князьям, но и поносил его к тому же. Князь великий Юрий Владимирович, не стерпя его хулы, повелевает того боярина схватить и смерти предать и сыновей его, Петра и Акима, молодых и очень красивых, и единственную дочь, такую же красивую, именем Улиту, отослал во Владимир к сыну своему, князю Андрею Юрьевичю. Сам же князь великий Юрий Владимирович взошел на гору и обозрел с нее очами своими там и здесь по обе страны Москвы—реки и за Неглинною. И полюбил же села оныя и повелел на том месте вскоре сделати малый деревянный город и прозвал Москва город по имени реки, текущей под ним. И потом князь великий уехал во Владимир к сыну своему князю Андрею Боголюбскому и сочетал его браком с дочерью Кучковою. И велел сыну своему князю Андрею Боголюбскому град Москву людьми населить и распространить».[37]

Далее говорится об Андрее Боголюбском, о его убийстве и наказании убийц.

Известна и другая повесть, которая носит все черты народного устного сказания, какой—то исторической песни. Порой эта повесть сбивается на песенный лад, с типичными оборотами народной поэзии. Она начинается словами: «И почему было Москве царством быть и хто то знал, что Москве государством слыти».

Повесть рассказывает, что на берегах реки Москвы когда—то стояли «села красные хороши» боярина Кучки и его двух сыновей Кучковичей. Князь Данило убил Кучку, а двух его сыновей за их красоту взял к себе во двор, пожаловал одного в стольники, а другого в чашники. Братья понравились княгине Улите Юрьевне и сделались ее любовниками. Преступная связь должна была обнаружиться, и Улита вместе с Кучковичами задумала убить князя. Братья напали на князя во время охоты. Спасаясь от преследования, Данило подбежал к реке Оке и умолял перевозчика перевезти его на другой берег реки, обещая подарить дорогой перстень. Перевозчик потребовал положить перстень на весло, а сам оттолкнул лодку и оставил князя на берегу. В отчаянии Данило побежал вдоль Оки. Наступил вечер «темных осенних ночей». Не зная, куда укрыться, князь влез в сруб, где был похоронен мертвец, и заснул, забыв страх «от мертвого». Кучковичи были в отчаянии, что упустили князя живым, но злая княгиня Улита дала им любимого княжеского пса – «выжлеца». Пес показал дорогу к срубу, «и забив пес главу свою в струбец, а сам весь пес в струбец не вместися». Кучковичи нашли и убили князя, брат которого Андрей Александрович отомстил убийцам и воспитал Ивана, сына Даниила.[38]

Древнейшие летописи ничего не знают о боярине или тысяцком Кучке, но его дети, Кучковичи, и Петр, «зять Кучков» – лица исторические. Они составили заговор против Андрея Боголюбского и убили его в 1174 году. Начальник же убийцам был Петр, Кучков зять, Анбал Ясин ключник, Яким Кучкович, сообщает Ипатьевская летопись.[39] Повесть о начале царствующего града Москвы делает Петра и Акима братьями, а их отцом боярина Кучку. Но можно ли сомневаться в том, что боярин Кучка действительно существовал, если нам известен его зять и сын» Видимо, это была сплоченная и сильная боярская семья, настоящий род Кучковичей, оставивший по себе прочную память в народных преданиях. Еще долго после убиения Андрея Боголюбского ходили легенды о Кучковичах, записанные не позже середины XV века. Рассказывали, что Всеволод Большое Гнездо отомстил за убитого брата: «Кучковичей поимал, и в коробье сажая в озере истопил».[40] Предание о гибели Кучковичей прочно держалось в людской памяти и даже в XIX веке поблизости от Владимира показывали болотистые озера, по поверхности которых передвигались плавучие торфяные островки – их считали коробьями с останками проклятых Кучковичей.

Имя Кучки осталось не только в легендах, но и в названиях местностей. В XIV веке в Суздальской земле упоминается волость «Кучка». Тогда же в Москве существовало урочище «Кучково поле» в районе позднейших Сретенских ворот. Но самое важное то, что еще во второй половине XII века Москва носила двойное название: «Москва, рекше Кучково»,[41] иными словами «Москва, то есть Кучково». Таким образом, предание, записанное в XVI–XVII веках, сохранило отзвук какого—то действительного события, связанного с именем Кучки, которого народное предание считает первым владельцем Москвы. В высокой степени примечательно само название «Кучково», с окончанием на о, как обычно называют до сих пор села в Московской области, да и вообще в России. «Села красные» боярина Кучки («Кучково село») – это историческая реальность. Позже на месте боярской усадьбы возник княжеский городок Москва. Была ли связана с этим какая—либо личная трагедия первого московского владельца Кучки или нет, этого мы достоверно не знаем, но упорная традиция о насильственном захвате Москвы суздальскими князьями, возможно, опирается на действительные факты. Напомним здесь, что Кучково поле в Москве находилось поблизости от реки Неглинки и городища Николы на Драчах. Нет ничего невероятного в том, что легендарный Кучка был одним из вятических старшин или князьков, отстаивавших свои земли от притязаний Юрия Долгорукого.

Место для нового городка, по—видимому, было выбрано не сразу. В так называемой Тверской летописи сообщается, что в 1156 г. «князь великий Юрий Володимеричь заложи градъ Москьву на устни же Неглинны, выше рекы Аузы». С. Ф. Платонов не доверяет этому известию, видя в нем позднейшее припоминание, так как в 1156 году Юрий Долгорукий находился на юге Руси и не мог строить городок на Москве.[42] Но ошибочная дата не мешает считать факт построения городка Юрием Долгоруким действительным. Ведь на Юрия как на основателя города Москвы упорно указывало предание. Особое внимание обращают на себя слова летописи о том, что город был поставлен выше реки Яузы. Автор записи каким—то образом связывал устье Яузы с известием о поставлении городка на устье Неглинной. Между тем в Москве еще в XVII веке существовало предание, что первоначальный «градец малый», приписываемый легендарному Мосоху, был поставлен на устье Яузы. Он находился там, «где теперь стоит на горе той церковь каменная святого и великого мученика Никиты», – говорит предание.[43] Высокий холм с церковью Никиты мученика, прекрасным памятником XVI века, и теперь возвышается над берегом Москвы.

Поселения вятичей на территории Москвы не отличались крупными размерами, так как бассейн Москвы—реки долгое время оставался глухим уголком, о котором молчат наши источники. В известии 1147 года Москва появляется на страницах летописи наряду со многими другими городами, о которых раньше не упоминалось, хотя нет основания думать, что этих городов ранее не существовало.

В 1147 году Святослав Ольгович шел к Москве уже по проторенной дороге. От Карачева он двинулся на север к Козельску, из Козельска к Оке, остановившись в Лобыньске при впадении реки Протвы в Оку. Здесь он получил предложение от Юрия Долгорукого – «Смоленскою волость воевати», и, действительно, пошел походом на верховья Протвы, откуда отправился в Москву. Комментируя летописные известия о Москве, С. Ф. Платонов правильно отмечает ее пограничное положение.[44] Москва занимала крайнее положение на западе Владимиро—Суздальской земли, дальше уже начиналось Смоленское княжество, к югу за Окой лежали земли черниговские, а на юго—востоке – рязанских князей. Путь из Владимира шел по Клязьме до ее верхнего течения, а отсюда поворачивал на юг к Москве, вероятно, по Яузе, как это отметил еще И. Е. Забелин, указавший на существование села Мытищи в том месте, где между Яузой и Клязьмой лежит водораздельный участок, который проходили «волоком». Поэтому первоначальное местонахождение городка на Яузе становится довольно вероятным. Здесь кончался путь от бассейна Клязьмы к Москве—реке. Низкий лужок, примыкавший с востока к Китай—городу, еще в XVI веке назывался Пристанищем, а гора на правом берегу Яузы у церкви Николы—Воробьино именовалась Гостиной горой.[45]

В XII веке район Москвы начинает привлекать к себе все большее количество поселенцев. К этому времени относятся «красные села» боярина Кучки, усадьбу которого надо искать где—нибудь в районе позднейшего «Кучкова поля», у позднейших Сретенских ворот, поблизости от которых находилось Городище у церкви Николы на Драчах. Построение города на устье Неглинной – это третий этап в начальной истории Москвы, результат княжеской деятельности Юрия Долгорукого. Вероятное название нового города – Москов или Московь—городок, как называет Москву первое летописное известие. Позже одерживает верх привычная форма, связанная с названием реки Москвы.

В XII веке Москва упоминается редко и обычно в связи с военными событиями – явный признак того, что она не выросла еще в сколько—нибудь значительный пункт. Город продолжает сохранять значение крайнего оплота Владимирского княжества на его западной окраине, передового пункта по отношению к Рязанской земле. Обычная дорога из Рязани во Владимир шла кружным путем по Москве—реке и далее по Клязьме, так как Владимир и Рязань разделяли непроходимые леса и болота. Это своеобразное положение Москвы как передаточного пункта между Рязанью, Черниговом и Владимиром становится все более заметным во второй половине XII века. В 1175 году Москва была местом остановки князей, претендовавших на владение Владимиро—Суздальской землей по смерти Андрея Боголюбского.[46] Один из них поехал из Москвы в Переяславль Залесский, другой направился во Владимир.

В 1207 году князь Всеволод Большое Гнездо предполагал идти походом на Чернигов. Местом для сбора сыновей Всеволода сделалась Москва. Сюда пришел Константин, княживший в Ростове, сюда пришли и другие сыновья Всеволода: Юрий, Ярослав и Владимир.

Итак, дороги из Владимира, Переяславля и Ростова ведут к Москве. Тут есть возможность прокормиться и отдохнуть пришедшим воинам перед новым походом. Москва начала XIII века – уже не просто пограничный пункт, а удобное место для сбора и отдыха войска, база для действий против черниговских князей. В Москву должны были прийти и рязанские князья, шедшие вверх по Оке. Узнав об измене рязанских князей, Всеволод переменил свой план и вторгся в Рязанскую землю.[47] Исходным пунктом для этого вторжения была Москва. В свою очередь, рязанские князья, нападая на Владимиро—Суздальскую землю, прежде всего обрушиваются на Москву и разоряют ее окрестности.[48] Москва упоминается каждый раз, когда речь идет о борьбе владимирских и рязанских князей.

Известия о Москве XII–XIII веков очень немногочисленны, но за скудными летописными строками уже можно различить признаки ее экономического роста. Рассказывая о нападении на Москву рязанского князя Глеба в 1177 г., летописец роняет драгоценные слова: «Глеб на ту осень приехал на Московь и пожег город весь и села».[49]

Значит, Москва не просто село или неукрепленный посад, а крепость («город»), к тому же еще окруженная селами.

Выросшее значение Москвы становится особенно заметным в начале XIII века. Сыновья Всеволода таким образом разделили между собой отцовские земли: старший, Константин, сел в Ростове, второй, Юрий – во Владимире, третий, Ярослав – в Ярославле. Четвертым по старшинству был Владимир; он выбрал своим стольным городом Москву, принадлежавшую к уделу Юрия.

Вопрос о владении Москвой имел немалое значение в распрях между наследниками Всеволода. Поход Юрия и Ярослава против их старшего брата Константина закончился заключением мирного договора. Владимир не был пассивным зрителем междоусобной войны между старшими братьями, а пытался прочно утвердиться в Москве и даже расширить свои владения. Вместе с дружиной и москвичами он подступил к Дмитрову, жители которого мужественно защищались и отбили нападение. Владимир осаждал Дмитров «с москвичи и с дружиною своею». Термин «москвичи» звучит многознаменательно. Конечно, это не только горожане, но в то же время и не одни землевладельцы со своими вооруженными отрядами.

Чтобы принудить Владимира покинуть Москву, Юрий был вынужден просить помощи у братьев и начать осаду Москвы. Только тогда Владимир согласился вести переговоры и покинул город.[50]

В известии о взятии Москвы татарами в 1237 году еще яснее выступает перед нами значение Москвы как крупного города. «Взяли Москву татары, – пишет летописец, – и воеводу убили Филиппа Нянка за правоверную хрестьянскую веру, а князя Володимира взяли в плен, сына Юрьева, а людей перебили от старцев и до грудных младенцев, а град и церкви святые сожгли и монастыри все, села пожгли и захватили много имущества».[51] Московский князь Владимир, названный в известии 1237 года, – это малолетний сын великого князя Юрия Всеволодовича, племянник первого московского князя Владимира.

Крепость («град»), церкви, монастыри, села, много имущества («именья») – все это черты, рисующие богатый и населенный город, несомненные показатели благосостояния Москвы. Между тем точность записи и осведомленность ее автора не подлежат сомнению, ведь только хорошо осведомленный человек мог запомнить имя и прозвище воеводы Филиппа Нянка, который нигде более в летописи не упоминается и ничем, кроме защиты Москвы, не замечателен.

Известие о разорении Москвы татарами дает нам еще одну любопытную деталь, указывающую на тесную связь Москвы с владимирскими князьями. Ведь малолетний московский князь был сыном великого князя владимирского Юрия Всеволодовича. В числе других отрядов Залесской земли отряд москвичей ходил против татар к Коломне, откуда после поражения русских князей князь Всеволод Юрьевич бежал во Владимир, «а москвичи к Москве».[52] Татары шли буквально по их пятам. Взяв Москву, они повернули прямо на Владимир, так как Москва была соединена с ним кратчайшим и удобнейшим путем по Клязьме.

Близость Москвы к Владимиру объясняет нам и попытку нового московского князя Михаила Ярославича Хоробрита захватить в свои руки владимирское княжение. Михаил был младшим сыном Ярослава Всеволодовича. В некоторых источниках он именуется как «князь Михаила Ярославич московский».[53]

Опираясь на Москву, Михаил выгнал из Владимира своего слабого дядю Святослава Всеволодовича и захватил в свои руки великое княжение. В 1248 г. Михаил погиб в битве с литовцами и был похоронен во Владимирском Успенском соборе епископом Кириллом.[54]

Кратковременное княжение Михаила в Москве оставляет особый след в положении этого города среди других русских городов середины XIII века.

Михаил Хоробрит первый показал, что ближайшая дорога к великокняжескому столу во Владимире лежит из Москвы, которая была стратегическим путем с запада к бассейну Клязьмы.

После сообщения о смерти Михаила Хоробрита известия о Москве надолго пропадают со страниц летописи, появляясь вновь только под 1282 годом в связи с рассказом о междукняжеских смутах между великим князем Дмитрием Александровичем и его братом Андреем. В Переяславль, где засел Дмитрий, пришли тверичи, москвичи и новгородцы. Во главе москвичей стоял младший из сыновей Александра Невского князь Даниил. Никоновская летопись называет его великим князем Московским, но более ранние летописи говорят кратко: «Князь Данило Александровичь с москвичи». Кажется, надо понимать так, что Даниил пытался утвердиться в Москве с помощью москвичей, желавших иметь особого князя, но был ли он уже в 1282 г. московским князем или нет, достоверно не известно. У нас есть другое свидетельство, по которому Даниил утвердился в Москве значительно позже.[55] Супрасльская летопись, сообщая о кончине Даниила, добавляет, что он «княжив лет 11», слова, пропущенные в других летописях.[56]

Поскольку мы знаем, что Даниил умер в 1303 г., началом его московского княжения надо положить 1292 г. Правда, Степенная книга уверяет, что Даниил получил в наследство от отца Москву, где и возрос, но это только отголосок поздних преданий о Данииле и Москве XIII века, так как книга была составлена при Иване Грозном, почти через три столетия после смерти основатели династии московских князей. Единственным ценным указанием жития можно считать свидетельство, что Даниилу было два года, когда умер его отец, Александр Невский. Следовательно, Даниил родился около 1261 г.[57]

Окончательное утверждение Даниила в Москве, если верить Супрасльской летописи, произошло только около 1292 г. Это стояло в тесной связи с новой княжеской усобицей, разыгравшейся в 1293 году. Результатом усобицы было появление в Северной Руси татарского царевича Дуденя (Туденя) и разорение 14 русских городов. В их числе была Москва, так как на этот раз Даниил поддерживал великого князя Дмитрия Александровича, вновь вызвавшего ханский гнев. Татары пришли к Москве от Переяславля Залесского «и Московского Даниила обольстиша» (т. е. обманули), ворвались в Москву и разорили ее с окружающими селами.[58]

В словах «и Московского Даниила обольстиша» чувствуется какое—то удивление перед тем, что удалось обмануть даже опытного Даниила Московского. Вскоре после Дуденевой рати Дмитрий умер; из сыновей Александра Невского остались в живых только Андрей и Даниил. С этого времени московский князь начинает проявлять большую политическую активность. В 1297 г. на княжеском съезде во Владимире в присутствии ханского посла Даниил выступал совместно с тверским князем Михаилом Ярославичем и переяславским князем Иваном Дмитриевичем. Москва со своим князем Даниилом Александровичем вступает в ранг крупных русских городов. Начинается новый период в истории Москвы. Московский князь делается крупной политической фигурой, и это тотчас же сказывается в расстановке княжеских сил.

В 1301 году князья съехались в Дмитрове и заключили между собою мир. Только переяславский князь Иван Дмитриевич не договорился с Михаилом Тверским. Через два года Иван Дмитриевич умер «и благословил в свое место Даниила Московского в Переяславли княжить», «того бо любляше паче инех».[59] Так владения Московского князя сразу сильно расширились. Вместе с Переяславлем к московским князьям должен был отойти и Дмитров, имевший важное торговое и стратегическое значение для Москвы.

Несколько раньше (в 1301 г.) Даниил ходил войной на Рязанскую землю и сражался под самой Рязанью (Переяславлем Рязанским), захватив в плен князя Константина Рязанского «некоею хитростью». Следствием этого похода было присоединение к московскому княжеству Коломны, лежащей при впадении Москвы—реки в Оку. Так в руках московских князей оказалось все течение реки Москвы, Дмитров и Переяслявль с его богатой округой.

Даниил умер 5 марта 1303 г. как «внук Ярославль, правнук великого Всеволода», наследник великих князей владимирских.[60]

Вместе с его смертью для Москвы кончился период скромного существования в качестве второстепенного города, началось возвышение Москвы, сперва как центра северо—восточной Руси, а потом как центра всей России. За первые полтора века своего существования Москва проделала долгий путь от пограничного городка до центра отдельного княжества.

До сих пор нам приходилось говорить, главным образом, о внешнеполитических событиях, связанных с Москвой, почти не затрагивая внутренней истории города. И это совершенно понятно. Ведь, если даже внешнеполитические события XII–XIII веков и их взаимные связи улавливаются нами только с крайним трудом, то изучение внутренней истории Москвы как города за те же столетия представляется крайне затруднительным. Тем не менее, эта трудность не должна останавливать от попытки прорваться вглубь веков и показать Москву в те отдаленные времена, когда она представляется некоторым историкам совсем ничтожным городком или даже укрепленной княжеской усадьбой.

Москвичи XIV–XV веков поразительно мало знали о прошлом своего города. В середине XV века помнили только, что первой московской церковью был храм Рождества Иоанна Предтечи у Боровицких ворот, служивший соборной церковью при митрополите Петре. На месте церкви раньше был бор, «и церковь та в том лесе срублена, была тогды». В этом предании явно смешаны различные события: построение первой церкви в Москве на месте древнего бора и позднейшее значение этой церкви при митрополите Петре.[61] Первое событие надо относить ко времени возникновения городка, следовательно, ко второй половине XII века, второе к гораздо более позднему времени, к началу XIV века. Однако и подобное указание имеет свою ценность как намек на твердую устную традицию, помнившую о существовании древнего бора на месте Кремля.

Лесистый характер территории первоначальной Москвы подчеркивается и названиями других московских церквей, стоявших под бором, т. е. рядом с дубовым или сосновым лесом. Кремлевские ворота, выходящие к Каменному мосту, до сих пор сохранили название Боровицких, несмотря на попытки их переименовать при царе Алексее Михайловиче.[62] Те же отдаленные воспоминания о прошлом Кремлевского холма угадываются в названии церкви Спаса на Бору, находившейся во дворе Кремлевского дворца. Еще церковь «под бором» стояла на Солянке. Леса тянулись на другом берегу Москвы—реки, как показывает название церкви Черниговских чудотворцев «под бором» в районе современной Пятницкой улицы.[63] Вероятно, московские леса были только частью мощного лесного массива, остатки которого сохранились и теперь к северо—востоку от города, где находится Лосиноостровский заповедник. Этот характер московской местности в древнее время имел немаловажное значение для защиты города от татарских набегов. Конные отряды татар предпочитали действовать в открытом поле, чем в лесах. Между тем путь татарских набегов обычно шел с юга, в основном почти совпадая или только несколько отклоняясь к западу от течения Москвы—реки. Линии этого татарского шляха из степи к Москве отмечены двумя важнейшими крепостями Московского княжества – Серпуховом и Коломной.

Несомненные оборонительные удобства представляло то обстоятельство, что за Москвой—рекой перед Кремлевским холмом находилось большое пространство, затопляемое весной. Это место с давнего времени называлось «болотом». Внезапный набег с юга тем самым делался почти невозможным, так как необходимо было переправляться через болото и реку раньше, чем оказаться под стенами Кремля. Таким образом, южная сторона московского города была прочно обеспечена. За синей лентой Москвы—реки здесь можно было заметить луга, и за ними вековой бор. Такой рисуется нам картина, которую можно было бы увидеть с кремлевского холма в момент создания московского городка, да, вероятно, и в ближайшее столетие после его возникновения.

Северо—западная сторона кремлевского треугольника была обращена к речке Неглинной, русло которой можно хорошо увидеть на старых планах Москвы. На современной карте русло этой реки можно вообразить, если провести линию, начиная от Москвы—реки по Александровскому саду вдоль кремлевских и далее Китайгородских стен до Неглинной улицы, а оттуда к северу по Неглинной до Трубной площади. Кремлевский холм ниспадал к берегам Неглинной крутым спуском, ясно различаемым и теперь в Александровском саду. Неглинная текла в болотистых берегах и хорошо защищала Кремлевский холм с северо—западной стороны. Позже течение Неглинной было перерезано плотинами, и река образовала несколько прудов, что еще более усилило кремлевскую оборону.

Менее всего Кремль был укреплен с восточной стороны. Впрочем, первоначальный Кремль занимал площадь, несравненно меньшую, чем в настоящее время. (По предположению И. Забелина, площадь примерно в 100 кв. сажен.) Восточная граница первоначального Кремля не доходила даже до позднейшей церкви Спаса на Бору. Следовательно, Кремль был небольшим городком. Остатки вала и рва были найдены близ юго—западного угла церкви Спаса на Бору при постройке Нового Дворца. Кремль занимал площадь на остром мысу при впадении Неглинной в Москву—реку, а узкий перешеек между ними был перекопан рвом, так что приступная сторона Кремля была более или менее хорошо защищена.

О размерах Кремля можно судить по местоположению первой церкви в Москве, во имя Рождества Иоанна Предтечи, существовавшей до 1847 года на старом месте: «Она находилась в 120 шагах от Боровицких ворот. Ввиду того, что церкви обыкновенно ставились приблизительно посередине селения, древнейший Кремль простирался, следовательно, по другую сторону церкви тоже на 100–120 шагов. Предположение это подтверждается остатками вала и рва, которые были найдены при постройке Большого Кремлевского Дворца (1838 г.) близ юго—западного угла церкви Спаса на Бору, то есть как раз в указанном расстоянии от церкви Рождества Иоанна Предтечи. Таким образом, весь Кремль в то время имел из конца в конец не более 200–250 шагов».[64]

Возникновение города при впадении Москвы—реки и Неглинной надолго определило рост Москвы в определенном направлении. Современный кольцевой план Москвы– явление позднейшего времени, когда городские поселения далеко вышли за древние пределы. Первоначально Москва росла, главным образом, в восточном направлении, заполняя пространство в треугольнике между Москвой—рекой и Неглинной. Течение этих двух рек было естественным прикрытием. Аналогию плану Москвы XIV–XVII веков легче всего найти в плане древнего Пскова, который также рос в одном направлении между Великой и Псковой, тогда как Запсковье застроилось и было обнесено стеной значительно позже Кремля и так называемого Середнего города. Характерно, что внутренний замок Пскова назывался Кремом, что наиболее близко сопоставляется с названием Московского Кремля, именовавшегося в XIV веке городом Кремником. Происхождение этого слова до сих пор не выяснено. И. Е. Забелин производит его от слова «крем», которое, по его замечанию, в северном областном языке обозначает бор или крепкий и крупный строевой лес, растущий среди моховых болот.[65] Но это предположение требует основательной проверки;[66] возможно, что словами «кром», «кремник», «кремль» обозначали особый вид городских укреплений.

Рост города в восточном направлении обеспечивался рельефом местности. Кремлевский холм имеет продолжение в Китай—городе, обрываясь крутым спуском к Москве—реке. С севера и востока холм менее выражен, но характер местности, окружавшей его с этих сторон, очень ярко выясняется из древних топографических названий. На месте б. Воспитательного дома по документам XIV–XV веков лежал большой Васильевский луг, к которому примыкала болотистая местность, известная под названием Кулижки. Это слово, по толковому словарю Даля, обозначает поляну или новую росчисть в лесу. Местность между Кулижками и Неглинной отмечена таким урочищем, как Спас на Глинищах – явное указание на природные особенности местности. Таким образом, вся восточная часть Кремлевско—китайгородского холма была хорошо прикрыта лесами и топкими местами, которые становились доступными для нападения только зимой или в сухое время года, не говоря уже о Яузе, огибавшей часть города с восточной стороны.

Небольшие размеры первоначального Кремля сами по себе еще не являются доказательством малонаселенности Москвы XII–XIII веков. Ошибка исследователей древней Москвы заключается в том, что они забывают о существовании городских посадов и отдельных поселений, находившихся за пределами кремлевских стен. Место московского посада надо искать к востоку от первоначального Кремля, куда постепенно расширялась кремлевская территория в XIV–XV веках. Посад спускался вниз к подножию Кремлевской горы, которая с давнего времени называлась «подолом». Это название очень характерно, и напоминает нам о таких же «подолах» в Киеве и некоторых других городах. Обычно «подолом» в Киевской Руси наименовалась низменная часть города, населенная ремесленниками и торговым людом, демократический квартал в отличие от аристократической горы. Тем более интересно сохранение этого слова в Москве. Едва ли будет большой натяжкой считать, что название «подол» в применении к части московской территории – прямой указатель на существование в Москве городского посада еще до страшного татарского разорения.

К городу и посаду примыкали села, окружавшие Москву со всех сторон. Можно ли считать случайностью двойное упоминание летописи о селах, сожженных под Москвой (в 1177 и 1237 гг.), вспоминая песенную традицию о селах «красных, хороших» боярина Кучки» Таким образом, Москва домонгольского времени рисуется нам как город с посадом, к которому примыкает соседняя сельскохозяйственная округа.

Княжение Даниила Александровича было временем дальнейшего расширения Москвы. Монастырская традиция приписывала Даниилу создание Богоявленского монастыря в позднейшем Китай—городе. Монастырь возник «строением» князя

Даниила между 1296–1304 гг.; тогда были «церкви возграждены деревянные и кельи».[67]

Старое предание приписывает ему также основание Данилова монастыря, уже в значительном отдалении от Кремля. Пока это только отдельные штрихи, которые удается нам установить, но и они говорят о многом – о расширении городской округи на значительное расстояние.

Позднейшие московские летописцы считали Даниила настоящим основателем династии московских князей. И это соответствовало действительности, так как при нем сложилась та пригородная округа, которая «тянула» к Москве. К такому выводу приводит текст московской уставной грамоты, или, точнее «записи, что тянет душегубством к Москве», составленной в конце XV века. Запись перечисляет различные волости и города, тянувшие судом о душегубстве к Москве. Московский судебный округ включал в себя даже такие отдаленные города, как Звенигород и Рузу, и все волости «по Коломенский уезд и по Дмитровский». К Москве тянули судом о душегубстве не только собственно московские волости, но и Серпухов со всеми волостями. По—видимому, подсудность далеких волостей московскому суду возникала чисто историческим путем, во всяком случае, до присоединения Коломны и Можайска, оставшихся вне подчинения московским судам. В числе волостей, тянувшихся к Москве, запись указывает Серпухов, Хотунь, Перемышль, Ростовец, Городец, Суходол, Щитов, Голочицы, Звенигород и Рузу, а из Дмитровских волостей – Вохну, Сельну, Гуслицы, Загорие, Рогожь. Местоположение этих волостей определено в известном исследовании Ю. В. Готье.[68] Серпухов, Хотунь, Перемышль, Ростовец, Суходол и Щитов лежали к югу от Москвы, Звенигород и Руза – к западу, группа Дмитровских волостей (Вохна, Сельна, Гуслицы, Загорие, Рогожь) – к востоку. Как раз эти волости перечислены в духовной Ивана Калиты. Звенигород и Рузу он отдал второму сыну Ивану; Серпухов, Хотунь, Перемышль, Ростовец, Щитов и Голичицы вместе с другими волостями – третьему сыну Андрею, а волости Вохну, Сельну, Гуслиту и Раменье – княгине—вдове. При жизни Калиты все эти волости входили в его владения; следовательно, они—то и составляли вместе с Москвой первоначальный московский удел, который, таким образом, может быть воспроизведен на современной карте.[69]

Как видим, Московское княжество к концу XIII века составляло компактное владение; вступив в ряды других княжеств, оно быстро завоевало себе первенство в XIV веке. Сыновья Даниила Московского, Юрий и Иван Калита, положили начало верховенству Москвы над другими русскими городами, но это уже выходит за пределы данной статьи.

ОСНОВАНИЕ МОСКВЫ И ЮРИЙ ДОЛГОРУКИЙ[70]

Археологические изыскания давно уже установили, что Москва была городом вятичей, поселения которых в ее районе образуют как бы большой мешок, простирающийся к северу от Москвы.[71] Однако первоначальная Москва оказывается не городом вятичей, а городом суздальского князя Юрия Владимировича Долгорукого, которому принадлежали земли, в основном населенные кривичами. Объяснение этому мы находим в поздних преданиях о боярине Кучке, в котором, по—видимому, надо видеть одного из вятических старшин или князьков, погибших в неравной борьбе с Юрием Долгоруким. Действительное значение предания о боярине Кучке мы выяснили в специальной работе, посвященной древнейшей истории Москвы,[72] целью же этой статьи является доказательство той мысли, что Москва как город была построена Юр ием Долгоруким, и что построение ее было одним из проявлений его колонизационной деятельности.

Известия летописей о построении Московского городка помещены в сравнительно поздних летописных сводах, а знаменитое сообщение Ипатьевской летописи о встрече в Москве Юрия Долгорукого с Святославом Ольговичем в 1147 г. недостаточно ясно, чтобы определенно сказать, что Москва была уже в это время городом. Положительно о Москве как о городе говорит лишь сообщение Тверской летописи о том, что в 1156 г. великий князь Юрий Владимирович «заложи Москву на устии же Неглинны выше реки Яузы».[73] Тверской летописный свод сложился из ряда источников не известного для нас происхождения, и С. Ф. Платонов отмечал, что известие этого свода о построении Москвы в 1156 г. является позднейшим припоминанием, полагая, что «трудно разделять тот взгляд, что время возникновения Москвы—города нам точно известно».[74] Платонов указывает и на то, что в 1156 г. Юрий Долгорукий жил на юге, а не в Суздальской земле. Последнее замечание могло бы быть сочтено за решительное доказательство того, что известие Тверской летописи недостоверно, но в действительности это не так. Дело в том, что хронология наших летописей очень условна. Достаточно сказать, что начало княжения Юрия Долгорукого по Ипатьевской летописи отнесено к 1155 г., а по Лаврентьевской – к 1154 г. Подобный разнобой в датировке одного и того же события зависел в первую очередь от составителей летописных сводов, по—своему соединявших показания различных летописей. Следовательно, настаивать на том, что Москва была построена как город в 1156 г., нельзя, но нельзя и считать эту дату придуманной, а лучше оставить ее как условную, тем более, что уже в известии 1177 г. Москва определенно названа «городом».

Если же отвлечься от педантических хронологических подсчетов и обратиться к фактам, то построение Москвы Юрием Долгоруким предстанет перед нами в новом освещении и будет признано вполне закономерным явлением, характерным для определенного периода в истории Суздальской земли.

Известно, что Юрий Долгорукий всю свою жизнь стремился к тому, чтобы утвердиться в Киеве, который продолжал для него оставаться столицей Русской земли. Однако он не забывал и об укреплении своих владений на севере. И вот оказывается, что построение Москвы восходит к тому периоду в деятельности Юрия Долгорукого, когда он лихорадочно осваивает западные окраины Суздальской земли, по—видимому, в это время еще достаточно пустынные. Доказательством этому являются некоторые даты в истории построения городов Суздальской земли.

Раньше всего упоминается о построении городов Юрьева и Переяславля, что произошло в 1152 г.[75] К 1154 г. восходит построение Дмитрова,[76] к 1156 г., как мы видели, Тверская летопись относит построение города Москвы. Таким образом, в течение четырех лет было построено четыре города одним и тем же князем и в одном и том же районе, на западной окраине Суздальской земли. Одно совпадение этих дат уже должно привлечь к себе внимание историка и заставить его осторожнее говорить о позднейшей надуманности летописных известий о построении Москвы и Дмитрова.

При более внимательном изучении обстоятельств, при которых Юрий Долгорукий строил новые города в Суздальской земле, мы обнаружим, что все названные нами четыре города были построены Юр ием Долгоруким с определенными стратегическими целями, на больших водных путях, по которым можно было проникнуть в глубь Суздальской земли. Стоит только взглянуть на карту, чтобы увидеть, что Москва была построена в том месте, где Клязьма ближе всего подходит к Москве—реке. Через это место неминуемо должны были проходить отряды, направлявшиеся из Чернигова и Рязани на север в Суздальскую землю. Путь из Рязани в Суздаль и Владимир обычно шел по Оке и Москве—реке до поворота Москвы—реки, который она делает как раз в районе нашего города. Яуза как бы соединяет Москву—реку с Клязьмой, по которой шел путь далее к Суздалю и Владимиру. К Москве выводила и та дорога «сквозь вятичи», т. е. через страну вятичей, которую проделал Владимир Мономах, ставивший себе в заслугу преодоление этого долгого и опасного пути. Уже в первом известии о Москве 1147 г. перед нами ярко выступает ее значение как города, связывавшего Суздальскую землю с Черниговом и Киевом.

Когда Святослав Ольгович в 1147 г. шел навстречу Юрию Долгорукому, то он остановился в Лобынске, стоявшем при устье Протвы. Таким образом, Лобынск был крайним пунктом Черниговской земли на севере, тогда как Москва была передовым пунктом Суздальской земли на западе.

Такой же характер передовых крепостей Суздальской земли имели другие города, построенные Юрием Долгоруким, – Дмитров, Юрьев Польский и Переяславль Залесский. Дмитров заступал дорогу в Суздальскую землю по рекам Дубне и Веле. Он был построен там, где река Яхрома резко поворачивает на запад. Таким образом, Дмитров прикрывал путь от Волги на юг в сторону той же Клязьмы, верховья которой отстояли всего на 40–50 км от нового города. Следовательно, одновременное построение городов на Москве и на Яхроме преследовало цели защиты важнейшего пути Суздальской земли – реки Клязьмы.

Подобное же значение имели и два других города, построенных в один год (1152 г.), – Юрьев и Переяславль. Переяславль возник в плодородном «ополье» на берегах Клещина, или Переяславского, озера, через которое протекает река Нерль, левый приток Волги. По Нерли шла прямая дорога с запада в глубь Суздальской земли, так как верховье волжской Нерли вплотную подходит к другой Нерли, впадающей в Клязьму. Совпадение названий Нерль для двух рек, приближающихся друг к другу в своих верховьях, не может считаться случайным. Вероятно, в древности путь по обеим Нерлям представлялся как бы дорогой по одной и той же реке. Подобные совпадающие названия соседних рек найдем и в других местах Восточной Европы. Укажем два примера. Река Серет, приток Дуная, имеет как бы продолжение на севере в другом Серете, впадающем в Днестр. Река Южный Буг также близко подходит к другому Бугу, Западному, показывая древнюю торговую дорогу, которая шла по обоим Бугам. Район Нерли, где возник Переяславль, был издавна населен, и Юрий Долгорукий только перенес город на новое место. Старый город Клещин, стоявший на озере, еще упоминается в списке русских городов, составленном в конце XIV– начале XV в.

Прямая дорога от Переяславля Залесского в Суздаль вела по открытой и населенной местности. На этой дороге и был построен Юрьев, получивший свое название от окружающего его «ополья».

Итак, мы можем назвать четыре города, построенных Юрием Долгоруким со стратегическими целями почти одновременно. Объяснение такой лихорадочной деятельности Юрия Долгорукого по постройке новых городов на западной окраине Суздальской земли находим в событиях последних лет его княжения. В 1152 г. Юрий Долгорукий ходил на юг и воевал в стране вятичей. В 1154 г. он собирался снова идти «в Русь» через страну вятичей, но не дошел до Козельска и повернул обратно. После этого начинаются длительные походы, предпринимаемые Юрием Долгоруким для овладения Киевом. В этой борьбе немалое участие принимает смоленский князь, враждебный Юрию, а пути из Смоленска и из страны вятичей сходились к Москве. Принимали участие в борьбе и новгородцы. Они зорко следили за тем, что происходило в Киеве, и сажали у себя князьями то ставленников Юрия Долгорукого, то ставленников смоленского князя. При таких условиях укрепление западных окраин Суздальской земли было делом необходимым, в особенности при частых отлучках Юрия Долгорукого на юг. Юр ий не мог не понимать того, что настоящей его опорой является Суздальская земля, а не Киев. Таким образом, строительная деятельность этого князя вытекала из политической необходимости и не имела ничего случайного. Не было случайным и основание московского городка. Москва как город была построена Юрием Долгоруким для закрепления пути из Черниговской, Смоленской и Рязанской земель в Суздальскую землю.

Насколько выбор места для новых городов был сделан Юрием Долгоруким удачно, видно из того, что вокруг новых городов разыгрались крупнейшие политические события второй половины XII в. Об этом говорят летописные сообщения о тех битвах, которые происходили поблизости от этих городов.

Например, река Колакша у Юрьева Польского была тем местом, где состоялись две большие битвы, в 1096 и 1177 гг. В этих битвах принимали участие новгородцы и их союзники, вторгнувшиеся в Суздальскую землю. В 1096 г. черниговский князь Олег Святославич, временно овладевший Суздальской землей, бился на Колакше с новгородцами. Замечателен тот путь, которым новгородцы вторглись в Суздальскую землю. Они шли по реке Медведице и вышли по ней на Волгу. Медведица впадает в Волгу слева, а почти напротив нее справа втекает в Волгу река Нерль, по которой шла дорога к Переяславлю Залесскому и далее к Юрьеву. У Юрьева, на реке Колакше, и произошла битва 1096 г. На той же Колакше имело место и другое большое сражение в 1177 г., во время междоусобной борьбы наследников Андрея Боголюбского.

Дмитров точно так же оказывается связанным с военными событиями, развертывавшимися в Суздальской земле во второй половине XII в. В 1180 г. черниговский князь Святослав Всеволодович вместе с новгородцами вошел в Суздальскую землю, выбрав несколько необычный путь для вторжения по реке Дубне, правому притоку Сестры, впадающей в Волгу. Встреча враждебных войск произошла на реке Веле, левом притоке Дубны. В летописях река, впрочем, названа Вленой, но нет никакого сомнения, что речь идет о современной Веле, которая течет с юга на север и впадает в Дубну слева. Место битвы на этой реке можно установить довольно точно, опираясь на летописное описание и имея в виду, что Веля прикрывала путь по Дубне к Переяславлю Залесскому. Враждующие войска стояли по обеим сторонам реки. Ипатьевская летопись отмечает, что река Веля течет по твердому грунту в крутых берегах («река та твердо текущи, бережиста»). Суздальцы стояли на горах между оврагами и болотами, и к ним было трудно подступиться. Их противники тщетно дожидались боя; не дождавшись его, они повернули обратно, испугавшись приближения распутицы. На обратном пути Святослав и новгородцы сожгли город Дмитров.[77]

Летописное описание реки Вели очень близко подходит к действительности. Река течет в крутых берегах по твердому грунту, поблизости от современного села Ольявидова, стоящего в излучине, которую образует слияние Дубны и Вели. Замечательнее всего, что у местных жителей сохранялось предание о том, что на реке Веле происходила какая—то битва. Я лично слышал смутный рассказ об этой битве из уст крестьянки лет 60–ти еще в 1928 г. Она рассказывала, что во время русско—турецкой войны 1878–1879 гг. старая бабка пугала ее, девочку, рассказами о сражениях, происходивших на Веле в древние времена. На реке Веле находили и старинное оружие. Возвращение Святослава с реки Вели через Дмитров показывает нам, что Дмитров прикрывал собой одну из дорог в глубь Суздальской земли.

Как мы видим, новые города, основанные Юрием Долгоруким, были построены с определенными стратегическими целями на путях, по которым можно было вторгнуться в Суздальскую землю.

В строительной деятельности Юрия Долгорукого заметны и некоторые общие черты. Юрий Долгорукий основывал новые города в старинных обжитых районах, в центре относительно большой земледельческой округи. Переяславль Залесский и Юрьев Польский, как мы видели, находились в плодородных «опольях». Район Москвы был заселен с давнего времени, на что указывают археологические изыскания. Вятическая округа, образовавшая вокруг Москвы своеобразный мешок, вытянутый на север, по своим очертаниям соответствовала наиболее обжитым и удобным для поселения местам в районе Москвы. Немалое значение имели заливные луга по Москве—реке, дававшие обильный корм для скота. Очень близка к московской природе и природа Дмитрова и его района с обширными лугами по реке Яхроме. Таким образом, Юрий Долгорукий не только строил новые крепости, но и закреплял за собой старинные обжитые районы, где давно уже кипела жизнь и создались местные центры.

Тем более характерно, что для построения новых городов Юрий Долгорукий выбрал не старые поселения, а основал их на новом месте. Мы видели уже, что Переяславль Залесский возник поблизости от старого города Клещина. Старый Клещин быстро запустел, а Переяславль сделался одним из крупных городов Суздальской земли. Старинное предание, упорно державшееся в Дмитрове еще в XVIII в., рассказывало, что до его построения существовал старый город. Место этого старого города до сих пор указывают к югу от Дмитрова у села Перемилова на Яхроме.

Существует предание, что и древний московский городок стоял не на месте современного Кремля, а при впадении Яузы в Москву—реку. По сказанию XVII в., древний московский городок возвышался на высоком холме, на котором и теперь стоит церковь Никиты Мученика. Поэтому Тверская летопись и указывает на то, что Юрий Долгорукий основал город Москву на устье Неглинной, «выше» реки Яузы. Косвенное указание на то, что Кремль был построен в XII в. на новом месте, находим в любопытных находках, обнаруженных под алтарем каменной церкви Рождества Ивана Предтечи, разобранной около 100 лет тому назад. Между тем уже в XV в. говорили, что эта церковь стояла на месте первой московской церкви, срубленной из деревьев того бора, который рос на месте Кремля. Под алтарем каменной церкви Рождества Предтечи, поставленной на месте первой деревянной, были найдены кости животных, а это позволило И. Е. Забелину сделать вероятное предположение, что первая московская церковь была построена на месте языческого мольбища, тем более, что празднование рождества Ивана Предтечи совпадало со старинными языческими праздниками.

В строительной деятельности Юрия Долгорукого была и еще одна черта, любопытная для историка. Юрий Долгорукий обычно давал вновь построенным городам новые названия. Переяславль получил свое название, несомненно, в честь южного Переяславля. Его прозвище «Залесский» становится нам понятным только в устах южанина, для которого вся Суздальская земля была землей, расположенной «за лесом», т. е. за теми гигантскими лесными массивами, которые отделяли Черниговскую землю от Суздальской. Поэтому и небольшая река, протекающая в Переяславле Залесском, получила название Трубежа в честь реки Трубеж, на которой стоит южный Переяславль. Дмитров получил свое прозвание в честь сына Юрия Долгорукого Дмитрия—Всеволода, родившегося во время пребывания княжеской семьи на реке Яхроме. Юрьев назван был в честь самого Юрия Долгорукого. Можно ли после этого особенно возражать против старинного московского предания, по которому Юрий Долгорукий назвал новый городок, основанный на

Москве—реке, городом «Москва» по реке, там текущей, заменив этим старое название «Кучково», известное еще в XII в.

Строительная деятельность Юрия Долгорукого преследовала не только создание новых крепостей, но и утверждение княжеской власти над богатыми земледельческими районами. Новые княжеские города были созданием Юрия Долгорукого, в котором следует видеть выдающегося князя—организатора.

В деятельности Юрия Долгорукого по постройке новых городов заметны и другие общие черты. Например, город Дмитров был построен в низине у рукава Яхромы (так называемой ранее Старой Яхромы), от которой в настоящее время не сохранилось почти никаких следов, но остатки которой видны были еще лет 20 тому назад.[78] Новый Дмитровский городок стоял, точно в яме, под холмами, над которыми возвышался старинный Борисоглебский монастырь. Такое расположение Дмитрова, однако, было очень удобно со стратегической и торговой точки зрения. Город прикрывал путь по Яхроме на юг к Клязьме, и обойти его в этом месте было трудно, так как войскам пришлось бы двигаться по непроезжей местности, перерезанной оврагами и ручьями, впадающими в Яхрому. Недостаток природных укреплений восполнялся огромным валом, который до сих пор окружает древний Дмитровский городок.[79]

Другой новый город, построенный Юр ием Долгоруким и носивший его имя, Юрьев, имеет большое сходство в своем местоположении с Дмитровым. Юрьев стоит на реке Колакше. «Местоположение его низменное и болотное, окрестности открыты и возвышены, отчего город представляется как бы стоящим в яме».[80] Укрепления состояли из вала, который еще в 1760 г. в некоторых местах достигал высоты в 8 сажен с аршином, т. е. 18 метров. Таким образом, укрепления Юр ьева в основном напоминали укрепления Дмитрова.

Главным крепостным сооружением Переяславля Залесского был также вал, с одной стороны которого текла река Трубеж. В 1759 г. этот вал имел высоту до 8 сажен, как и в Юрьеве. Остатки рва носили название «гробли», как в домонгольское время вообще назывались рвы. Исследование топографических названий Переяславля Залесского и других древнерусских городов произведено до сих пор не было, но и переяславская «гробля» говорит нам о том, какими живучими были некоторые местные названия.

Отмечая общие черты в расположении трех городов Суздальской земли – Дмитрова, Юрьева и Переяславля, мы не можем обойти и того, что Московский городок был построен по совсем иному типу. Московский Кремль стоял на возвышенном мысу при слиянии двух рек, а не в низине. На наш взгляд, это объясняется не только особенностями московской местности с ее пересеченным характером (в конце концов, место для города могло бы быть выбрано ниже по течению реки в районе села Бесед и Угрешского монастыря), а тем, что Юрий Долгорукий строил новый городок в определенном, уже обжитом районе, за которым давно утвердилось название Москвы.

Появление Москвы на страницах летописи под 1147 г. кажется нам внезапным только потому, что западные окраины Суздальской земли начинают нас интересовать лишь со второй половины XII в. До этого внимание русских историков целиком обращено на юг в сторону Киева. Между тем на севере идет большая строительная деятельность, которую развертывает Юрий Долгорукий. Можно придирчиво проверять ту или иную летописную фразу о построении Юрием того или иного города, но нельзя отрицать, что возникновение, по крайней мере, четырех городов Суздальской земли объясняется его строительной деятельностью. В числе этих городов находим и Москву. Поэтому памятник, который будет поставлен напротив Московского Совета Юрию Долгорукому как основателю города Москва, вполне им заслужен.

Юрий Долгорукий по праву может быть назван основателем Москвы.

СКАЗАНИЯ О НАЧАЛЕ МОСКВЫ[81]

История Москвы с давнего времени привлекала к себе внимание. Заурядный город XII–XIII вв. в вв. сделался столицей великого княжества, а в последующие два столетия – «царствующим градом», центром могущественного государства. Ответить на вопрос, «почему было Москве царством быти», пытались по—разному, так как никаких материалов о начале города, кроме домыслов, топографических названий и смутных легенд, не существовало. Так появились на свет сказания о начале Москвы. Наибольший интерес из этих сказаний имеют три повести, изученные в недавнее время С. К. Шамбинаго. Автор делит их на три самостоятельные «композиции», под названиями: 1) хронографическая повесть, 2) новелла, 3) сказка.[82]

Нельзя признать эти названия особенно удачными, хотя в некоторой степени они и характеризуют содержание названных «композиций». Нам кажется, что повести о начале Москвы удобнее было бы обозначить менее претенциозными названиями, в какой—то мере отражающими их сюжеты, тем более что и так называемая «хронографическая повесть», и «новелла» имеют некоторые общие черты. Поэтому мы предпочли бы сказания о начале Москвы разделить на три группы: 1) повесть о зачале Москвы, 2) повесть об убиении Даниила Московского, 3) повесть об отшельнике Букале. Оставляя в стороне повесть об отшельнике Букале, остановимся только на двух первых сказаниях, происхождение которых, на наш взгляд, осталось неясным и после исследования С. К. Шамбинаго.

Повесть о зачале Москвы рассказывает об основании города Юрием Долгоруким и имеет в рукописях обычно такое заглавие: «О зачале царствующего великого града Москвы, како исперва зачатся». Повесть начинается небольшим введением, которое ставит своей целью доказать, что Москва является третьим Римом. По мнению автора повести, древний Рим и второй Рим (Константинополь) возникли на человеческой крови. Поэтому «и нашему сему третьему Риму, Московскому государству, зачало бысть не без крови». Далее следует рассказ о кровавых событиях, ознаменовавших начало Москвы: после смерти Владимира Мономаха на великом княжении сел его сын Юрий, а «в лето 6666», т. е. в 1158 г., князь Юр ий приехал в Москву, которая принадлежала тогда боярину Стефану Ивановичу Кучке. Боярин не воздал чести своему князю и был за это казнен. Двоих его сыновей, Петра и Акима, а также дочь Улиту Юрий Долгорукий отослал во Владимир к сыну Андрею. Улита сделалась женой Андрея, а Юрий вернулся в Киев, заповедав сыну «град Москву людьми населити и распространити». Улита не любила мужа, отказывавшегося от плотского сожительства с ней, и замыслила его убить. По ее наговору братья Кучковичи убили князя, но и сами погибли от Андреева брата, Михалка Юрьевича.

Повесть о зачале Москвы заканчивается кратким летописцем с известиями: о Всеволоде Большое Гнездо, о Батыевщине, о смерти Ярослава Всеволодовича и Александра Невского, о Данииле Московском, об основании Успенского собора в Москве и Петре митрополите, об Иване Калите. Летописец кончается словами о детях Калиты: «сынове его осташа Симеон, Иван».[83]

Нетрудно заметить, что повесть о зачале Москвы представляет собой своеобразный московский летописец, в который вставлено предание о боярине Кучке. Поэтому С. К. Шамбинаго и назвал ее хронографической. Автор повести хорошо чувствует живописное положение Москвы, ее красивых сел, разбросанных по обеим сторонам реки. Он любуется, вместе с Юр ием Долгоруким, обширной панорамой, которая открывается с кремлевской горы – «по обе страны Москвы реки и за Неглинною». Так писать мог только москвич, любивший свой город и его чудесное местоположение.

Московское происхождение автора становится еще более ясным из полемического характера его вступления к повести. Автор возражает против «нецыих» «от окрестных стран», которые поносят Москву: «кто убо чая и слыша, когда яко Москве граду царством слыти и многими царствы и страны обладати». Поэтому в задачу повести входит доказательство того, что Москва – третий Рим, возникла «по заклании и по пролитии кровей многих», так же как и древний Рим и второй Рим, или Константинополь. На основании этих слов С. К. Шамбинаго считает повесть о зачале Москвы очень поздней по своему происхождению – «не ранее конца первой половины века» (понимается XVII в.). «Появление хронографической повести о начале Москвы, – пишет С. К. Шамбинаго, – было вызвано желанием противопоставить иностранным гипотезам южных хроник свои объяснения происхождения стольного города».[84]

В главе «Повести о начале Москвы», написанной С. К. Шамбинаго для «Истории русской литературы», находим некоторые дополнительные соображения о времени возникновения повестей о начале Москвы.[85] Правда, С. К. Шамбинаго на этот раз не дает точной датировки появления «хронографической повести», но, по—видимому, относит ее появление к еще более позднему времени, чем середина XVII в. Он указывает, что в повести повторена идеология старца Филофея о трех Римах, а «во второй половине XVII в. этими идеями был проникнут кружок „ревнителей благочестия“, любивших цитировать Филофея, выступая противниками никоновской реформы». Далее С. К. Шамбинаго пишет: «Можно думать, что появление хронографической повести вызвано желанием противопоставить схоластическим этимологиям с „Мосохом“ национальное объяснение происхождения стольного города».

Наблюдения С. К. Шамбинаго над текстом хронографической повести впервые с большой четкостью ответили на многие вопросы, возникающие при чтении повести о зачале Москвы. Так, С. К. Шамбинаго указывает, что источниками, которыми пользовался автор повести о зачале Москвы для своего рассказа, были, с одной стороны, живое предание о боярине Кучке как первом владельце Москвы, с другой – литературный источник (хроника Манассии). Вообще труды С. К. Шамбинаго насыщены интересными наблюдениями и основаны на большом рукописном материале. Однако возникновение повести о зачале Москвы рисуется нам по—иному, чем С. К. Шамбинаго.

Прежде всего, необходимо отметить, что так называемая «хронографическая повесть», или, по—нашему, повесть о зачале Москвы, имела предшественника. В этом нас убеждает знакомство с рукописью Барсовского собрания № 1473, которая заключает в себе разного рода сказания. В их числе находим сказание о Владимирской иконе, о митрополитах Фотии и Киприане, краткий владимирский летописец и т. д. Состав «Владимирского сборника», как, нам кажется, надо его называть, разнообразен, но почти все его статьи носят владимирское происхождение.

Сборник (в четвертку, на 172 листах) написан полууставом конца XVII в. В конце его дан расчет лет, из которого видно, что сборник составлен около 1655 г., а переписан в 1681 г.: «и от лета 6834 по лето 7163 – 328 лет, а до лета 7189–го году – 354 лета» (л. 161 об.). Такой же расчет годов найдем и в других местах этого сборника. Дело, видимо, надо понимать так, что первоначальный оригинал был написан в 1655 (7163) г., а данная рукопись переписана в 1681 (7189) г. Роспись панихид не оставляет сомнений, что сборник имеет отношение к Успенскому собору во Владимире. В нем имеется роспись панихид по указу Ивана IV, «по книгам».[86]

Во Владимирском сборнике мы и найдем те элементы, которые вошли в повесть о зачале Москвы. Так, в нем помещено сказание об убиении Андрея Боголюбского, в котором говорится, что Андрей «многи добродетели показа к Богу и человеку». Рассказ об убиении этого князя еще близко стоит к летописи, но включил уже и кое—какие легендарные черты. В этом рассказе говорится, что с Москвы во Владимир пришел князь Михалко Юрьевич «и отмета злодейство беззаконного господу—убийц». После этого Михалко «бысть лето единодержавствуя, преставися к Богу».[87] Его брат Всеволод Юрьевич «сугубо возмездие учини самем Кучковичем и всему сродствию их, их же ухващая многоразличным смертием дати повеле, овех же в коробы пошивая во езеро истопить повеле». Во Владимирском сборнике мы найдем и дату построения Москвы, отмеченную в повести: «Того же лета 6666–го постави град Москву великий князь Юрьи Володимеровичь Долгорукий» (л. 154 об.). Отсюда же взята и дата расправы Михалко Юрьевича с Кучковичами и его смерти в 6684 г.

Итак, элементы, вошедшие в повесть о зачале Москвы, сложились сравнительно рано, во владимирских памятниках. Этим и объясняется та странность, что автор повести так мало говорит о самой Москве, а главное внимание обращает на суздальские события. Только конец повести возвращается к московским князьям и оканчивается на княжении Ивана Калиты. Эта часть повести основана на московских источниках, причем также летописного характера.[88] Таким образом, автор повести связал предание о боярине Стефане Кучке как о первом владельце Москвы с суздальскими сказаниями.

Когда же и где владимирский источник соединился с московским преданием о боярине Кучке» Как мы видели, С. К. Шамбинаго относит повесть к середине и даже ко второй половине XVII в., но его ссылки на элементы баснословия, господствующего в повести, не убедительны. Ведь это баснословие вовсе не XVII в., а гораздо более раннего времени. Уже в сборнике XV в. находим статью «а се князи русьстии». В ней рассказывается о наказании Кучковичей, которых Всеволод Большое Гнездо «в коробы саждая, в озере истопил». В этой же статье имеется намек на более раннее мщение Михалка Юрьевича за брата: «и в первое лето мстил обиду брат его Михалко».[89] Таким образом, элементы повести сложились, по крайней мере, в XV в. Можно предполагать, что предание об убиении Андрея Боголюбского и о наказании Кучковичей существовало задолго до XVII в., отдельно от предания о первом владельце Москвы – боярине Кучке.

Ключом к установлению времени возникновения повести, конечно, надо считать ее введение, где говорится о трех Римах. Слова «кто убо чая или слыша, когда яко Москве граду царством слыти и многими царствы и страны обладати» говорят нам о нападках на Московское царство его внешних врагов. В середине XVII в., когда, по предположению С. К. Шамбинаго, возникла повесть о зачале Москвы, вопрос об обладании Москвой многими царствами был решен. По—иному дело обстояло во второй половине XVI в. Это было время приобретения первых завоеванных «царств» – Казанского и Астраханского. «Когда яко Москве… царствы и страны обладати», – в этих словах чувствуется неуверенность самого автора повести в правах Москвы, желание объяснить ее быстрое возвышение. Эти слова особенно понятны в устах автора второй половины XVI в., когда Стефан Баторий и польские публицисты насмешливо отзывались о претензиях Ивана IV производить свой род от римского цесаря Августа: «Альбо для лакомства, альбо для пыхи до Пруса якогось фальшивого, а николи на свете не бывалого брата цесаря Августа род свой выводить».[90] Перед нами произведение, создание которого легче отнести к XVI в., чем к позднейшему времени.

Подтверждение наших выводов найдем при рассмотрении повести об убиении Даниила Московского, так как она стоит в явной связи и в зависимости от повести о зачале Москвы. Эта повесть, названная С. К. Шамбинаго «новеллой», представляет собой сказочное повествование с фольклорными мотивами о князе Данииле Московском и княгине Улите.

Она начинается словами: «И почему было Москве царством быть и кто то знал, что Москве государством слыти».[91] Когда—то на месте Москвы стояли «села красные хороши» боярина Стефана Ивановича Кучки. У него были два красивых сына, «и не было столь хороших во всей Руской земле». Даниил приказал Кучке отдать ему сыновей в службу под угрозой разорения – «села твои красныя огнем пожгу». Кучка испугался и отдал сыновей Даниилу, который одного Кучковича сделал стольником, а другого чашником. Юноши приглянулись княжне Улите, и она вступила с ними в преступную связь. Улита и Кучковичи задумали убить князя и напали на него на охоте. Даниил ускакал на коне от убийц. Оставив коня, он побежал к перевозу на реке Оке. Перевозчик не узнал князя и отказался перевезти его на другой берег без денег: «лихи де вы люди оманчивы, како перевези за реку, удете, не заплатя перевозного». Князь снял золотой перстень и положил его на весло, протянутое перевозчиком, а тот взял перстень, оттолкнулся от берега и не посадил Даниила в лодку. Князь побежал возле реки и скрылся на ночь в маленьком срубе, где был погребен мертвец. А Кучковичи были в страхе, что его упустили, боясь мести князя Андрея Александровича, брата Даниила. Но злая княжна Улита дала им пса—выжлеца. Кучковичи пустили «напред себя пса выжлеца», и пес привел их к срубу. Братья нашли Даниила и убили его, вернулись в Суздаль и привезли Улите окровавленную княжескую одежду. У Даниила остался малолетний сын Иван, которого охранял верный слуга Давыд Тярдемив. По прошествии двух месяцев Давыд тайно взял княжича, примчался вместе с ним во Владимир к князю Андрею Александровичу и рассказал о злодеянии. Андрей собрал войско и пошел на Суздаль. Кучковичи бежали к отцу в Москву, а княгиня Улита попала в плен и была предана лютой смерти. Собрав войско, Андрей пошел на Москву, взял приступом «села и слободы красныя» и предал Кучку с сыновьями лютой смерти, и «седе в тех красных селах и слободах жительствовати», в Суздале же и Владимире посадил «державствовати» своего сына Георгия. Андрей воздвиг в Москве церковь Благовещения («невелику сущи древяную») и «около тех красных сел по Москве реке» построил город; «и оттоле нача именоватися … град Москва». Андрей Александрович умер и оставил Москву князю Ивану Данииловичу, который взял к себе своего сородича, внука Андрея Александровича от его рано умершего сына Юрия—Дмитрия Юрьевича, «а Суздаль град и Володимер град во свою же Московскую область державствовати приим». Далее говорится о приходе к Ивану Давидовичу митрополита Петра, который предсказал, что Москва прославится над всеми странами, «рекомый вторый Иерусалим».

По мнению С. К. Шамбинаго, повесть об убиении Даниила, гак называемая «новелла», создалась еще позже хронографической повести, значит, уже во второй половине XVII в. «Новелла, впрочем, увлекшись романтическим рассказом, совсем позабыла об основании Москвы в первой части», – справедливо пишет С. К. Шамбинаго о ее содержании. Однако причины создания такого странного памятника, каким является повесть об убиении Даниила Московского, остались неясными и после исследования С. К. Шамбинаго. Между тем и в бессмыслице хронологических показаний повести имеется своя закономерность.

Не надо производить большие исследования, чтобы заметить резкую разницу между первой и второй частями повести. Первая часть – это своеобразная песнь, «новелла», по выражению С. К. Шамбинаго, вторая – витиеватое и книжное повествование об Андрее Александровиче и Иване Калите. Перед нами произведения разного стиля. В песне имеется много народных выражений и образов: здесь и темные осенние ночи, и злая княгиня Улита, и пес—выжлец (борзая собака), обманщик—перевозчик и т. д. Имя Даниила точно случайно связано с рассказом, так как сами события происходят не в Москве, а то в Суздале, то на Оке. Во всей легенде нет ничего московского, и Кучковичи боятся, что раненый Даниил убежит «во град Владимир». Перед нами не московская, а суздальская легенда. Поэтому можно предполагать, что сам Даниил появился в легенде, вероятно, на место другого песенного персонажа, судя по именам княгини Улиты и Кучковичей – на место Андрея Боголюбского. Автор повести взял ходячую легенду, может быть, песнь о князе и неверной княгине, и соединил ее с прозаическими выписками из летописей, впрочем, далекими от известных нам летописных текстов. Получилось множество исторических несообразностей, в силу которых Н. М. Карамзин назвал автора повести об убиении Даниила Московского «совершеннейшим невеждой», основываясь на том, что в повести об убиении Даниила события XIII в. отнесены к XIV в.

Однако и невежество бывает разного рода. При всем своем невежестве автор иногда дает точные даты: 17 марта 1289 (6797) г. – день взятия Москвы князем Андреем Александровичем, 27 июня 1291 г. – устройство городских укреплений, смерть Андрея Александровича в 1300 (6808) г. Следует отметить, что подобные даты указаны в древнейшем тексте повести, помещенном в Сибирском сборнике. В изданных текстах эти события отнесены к концу XIV в.[92] Откуда взяты эти даты – неизвестно, их нет в летописных памятниках, за исключением года смерти Андрея Александровича. Трудно настаивать на их достоверности, но нельзя и отвергать, имея в виду, что кончина того же Андрея Александровича в большинстве летописей отнесена к 1304 г., а в Рогожском летописце – к 1308 г.[93]

Какими источниками, кроме устной суздальской легенды, пользовался автор повести об убиении Даниила Московского» Некоторый ответ на этот вопрос дает историческая справка о суздальском князе Андрее, который выступает мстителем за убитого Даниила. Исторический Андрей Александрович был старшим братом Даниила и умер почти одновременно с ним (в 1304 г.). У Андрея был сын Юр ий, который и по повести об убиении Даниила умер раньше отца. Здесь, как мы видим, «совершеннейший невежда» оказывается неожиданно осведомленным. У Юрия, по повести, был сын Дмитрий Георгиевич, которого взял на воспитание подросший Иван Калита. Тут показания повести уже не могут быть проверены, так как сведений о продолжении рода Андрея Александровича не имеется.[94]

Зачем же автору повести об убиении понадобилось вводить в свой рассказ забытого князя Андрея Александровича, оставившего по себе совсем не блестящую память " По – видимому, автор повести спутал двух Андреев. Почти современником Андрея Александровича был его дядя Андрей Ярославич, который считался родоначальником князей Шуйских. Крайне запутанные родословные счеты легко позволяли отождествить Андрея Ярославича с Андреем Александровичем, а также их сыновей. Сами Шуйские в XVI в. указывали свой род только от великого князя Дмитрия Константиновича (умер в 1383 г.), не восходя к своему родоначальнику Андрею Ярославичу.[95]

Вот здесь мы, кажется, и находим разгадку «совершенного невежества» автора повести об убиении Даниила. Текст повести ясно обнаруживает стремление показать, что Шуйские произошли от того же гнезда, что и московские великие князья. Поэтому автор повести не постеснялся ввести исторические несообразности и сделал Андрея Александровича мстителем за Даниила и хозяином Москвы. Андрей благословил своего племянника Ивана Данииловича «державствовати» в городе Москве. К Андрею как ближайшему родственнику, к дядюшке, везут малолетнего Ивана Данииловича. Автор повести всюду старается сблизить москвичей, владимирцев, суздальцев и ростовцев. Поэтому Андрей воспитывает, по повести, Ивана Калиту, а Калита воспитывает сына Андрея – Юрия.

Для кого нужна была подобная подтасовка летописных известий, притом столь отдаленного прошлого, какую цель преследовал автор повести об убиении Даниила Московского, сваливая в одну кучу самые различные исторические события " На этот вопрос, на наш взгляд, дают ответ события начала XVII в., связанные с воцарением Василия Шуйского. «Выкрикнутый» боярами и московскими посадскими людьми, Василий Иванович Шуйский тотчас же попытался обосновать свои права на московский престол происхождением от общего именитого предка – Александра Невского. Шуйский «учинился» на Московском государстве не только по выбору «всяких людей Московского государства», но и «по коленству», т. е. по происхождению, «по степени прародителей наших».[96]

О своих правах на московский престол Василий Шуйский говорит в первой же своей грамоте: «Учинилися есмя на отчине прародителей наших, на Российском государстве царем и великим князем, его ж дарова бог прародителю нашему Рюрику, иже бе от Римского кесаря, и потом многими леты и до прародителя нашего великого князя Александра Ярославича Невского на сем Российском государстве быша прародители мои, и по сем на Суздальской удел разделишась, не отнятием и не от неволи, но по родству, яко ж обыкли на большая места седати»[97]

В этих словах находим все элементы второй части повести об убиении Даниила Московского с ее псевдолетописными справками. Шуйские ведут свой род от одного прародителя вместе с угасшим родом Калиты, у тех и у других один родоначальник – Александр Невский. Потомки Калиты сидят в Москве, а потомки Андрея Александровича – в Суздале, потому что они, как старшие, «обыкли на большая места седати». Так, те самые Шуйские, которые при Грозном тягались о старшинстве с другими боярами, внезапно предъявляют свои претензии на московский престол по праву первородства. Нет нужды говорить о том, что, утвердись Шуйские на престоле, и составленная ими родословная сделалась бы официальной. Тем самым претензии родственников угасшей династии (Мстиславских, Романовых), а также других боярских фамилий теряли всякое основание. «Совершеннейший невежда», таким образом, очень ловко старался обосновать права Шуйских на престол.

Дата возникновения повести, по нашему мнению, – начало XVII в.; она возникла не позже 1610 г. – времени свержения Василия Шуйского. С этим сходятся и показания древнейшей рукописи повести. Названная рукопись лишь недавно поступила в собрание Исторического музея в Москве и подробно описана М. В. Щепкиной.[98] По почерку и водяным знакам она должна быть отнесена к первой половине XVII в. Следовательно, сама повесть об убиении Даниила никак не может быть датирована серединой XVII в.

Между тем, автор повести об убиении Даниила Московского, конечно, знал уже повесть о зачале Москвы. Андрей Александрович «на утрии восстав и посмотрив по тем красным селам и слободам», так же как это сделал Юрий Долгорукий в повести о зачале Москвы. И там, и здесь действуют Стефан Кучка и его сыновья, там и здесь упоминаются московские «села красные». И в той, и в другой повести читаем известия с точными датами, относящимися к истории Москвы. Крымские татары, неверная жена Улита, мучительные казни, – все это ведет нас к XVI в., только что пережившему царствование Грозного. Как видим, повесть о зачале Москвы была одним из источников повести об убиении Даниила Московского и, следовательно, сама возникла в XVI в.

С. К. Шамбинаго с большой тонкостью подметил, что повесть об убиении Даниила (так называемая «новелла») – «достояние подвижного посада, ищущего в прошлом не фактов, а занимательности». Действительно, повесть была рассчитана не на ученых людей, а на тех «пирожников» и «шубников», которые возвели Шуйского на престол. Она соответствовала вкусам и понятиям людей XVI в. и в среде неученых людей она нашла читателей, которые часто и охотно ее переписывали. Недаром «села красные хорошие» Юрия Долгорукого напоминали о таком же Красном селе у самой черты города, жители которого так часто принимали участие в бурных событиях начала XVII в.

Наконец, прямым указанием на конец XVI – начало XVII в. как на время возникновения повести об убиении Даниила, могут служить заключительные слова повести о Москве как втором Иерусалиме. Напрасно С. К. Шамбинаго считает эти слова указанием на то, что повесть возникла во второй половине XVII в. По словам Ивана Тимофеева, царь Борис Годунов намеревался разрушить Успенский собор и построить в Москве новый храм, «яко же во Иерусалиме, во царствии си хотяше устроити, подражая мняся по всему Соломону самому».[99] Проект Бориса Годунова имел, несомненно, и своих апологетов, которые готовы были создать в Москве второй Иерусалим, подобно тому как позже «новый Иерусалим» был воздвигнут в окрестностях Москвы патриархом Никоном.

Хронологические несообразности и неточности обеих повестей о начале Москвы не лишают их некоторого исторического значения. Обе повести донесли до нас старое предание о древнем владетеле Москвы, Стефане Ивановиче Кучке. А это предание находит себе опору в существовании во второй половине XII в. двойного названия Москвы: «Москва, рекше Кучково» (иными словами: Москва, т. е. Кучково). Хорошо известно было и московское урочище – «Кучково поле» в районе Сретенских ворот.[100] Следует ли, отрицать достоверность существования боярина Кучки, если существовали «Кучковичи», убившие Андрея Боголюбского в XII в.» Предания связывали боярина Кучку и его сыновей и с Москвой, и с Суздалем. Таким образом, они сохранили нам память о боярском роде XII в. Историки литературы, конечно, оценят и литературные достоинства повести об убиении Даниила Московского, настоящей русской «новеллы» XVII в., по выражению С. К. Шамбинаго, насыщенной драматизмом событий, вводящей нас в круг тех поэтических произведений русских народных кругов, которые дошли до нас только в отрывках и, к сожалению, еще так мало оценены историками литературы.

Повести о начале Москвы и об убиении Даниила Московского, при всей их некнижности, могут быть причислены к той политической литературе, которая так развилась в Русском государстве XVI в. Повесть о зачале Москвы утверждает права на Москву родоначальника московских князей – Даниила Александровича, повесть об убиении Даниила Московского ставит другую цель – объяснить права суздальских князей на московский престол.

В этой небольшой статье я попытался обосновать свой взгляд на оба сказания о начале Москвы как на произведения XVI в. В моих построениях много гадательного, да иначе и не может быть при изучении недатированного памятника письменности, к тому же с явными чертами песенного творчества. Я разошелся в датировке этого памятника с С. К. Шамбинаго и попытался найти объяснение появлению подобного памятника в XVI в., отводя от его авторов обвинение в невежестве, считая, что и «невежество» имеет свою закономерность. А сказания о Москве – произведения достаточно яркие и в свое время должны были немало волновать современников. В данном случае их авторы в духе русской книжности начала XVII в. преследовали цель обосновать права Шуйских на русский престол. Ведь пользовались же распространением в XVII в. вымышленных разрядов в местнических и родословных спорах, а кн. М. М. щербатов включил сведения из них в свою историю, после чего их уже цитировали как непреложную истину.[101]

II

СРЕДНЕВЕКОВАЯ МОСКВА В XIV–XV ВЕКАХ

ПРЕДИСЛОВИЕ[102]

Это исследование основано на другой книге – «Древняя Москва», напечатанной в 1947 году, но оно не является просто переработкой более раннего текста, как в этом легко убедиться читателю. В «Древней Москве» я ставил своей основной задачей доказать, что «Москва со времени первого появления своего на страницах летописей была городом, а не боярской усадьбой, что она развивалась вначале как небольшой, а позже как крупный торговый и ремесленный город Восточной Европы, связанный с большим международным обменом, в который были втянуты страны Востока и Средиземноморья, а позже Запада». Теперь нет необходимости эту мысль доказывать, так как она уже принята в нашей исторической литературе (см.: История Москвы. Т. 1. Изд—во АН СССР).

Основной задачей, которую я стараюсь разрешить в этой новой книге, является более или менее всестороннее освещение жизни русского средневекового города XIV–XV столетий. Исследование ограничено рамками этих столетий, потому что предшествующие века в истории Москвы освещены только немногими письменными свидетельствами и археологическими находками, сделанными на ограниченной территории.

Есть основания и для ограничения нашего исследования XV веком, так как с конца этого столетия для Москвы начинается новый период. Внешним его показателем является строительство Кремля и переустройство посадов при Иване III. В области политической истории важнейшие события в истории России вообще и в истории Москвы в частности – это присоединение Новгорода (1478 г.) и падение татарского ига (1480 г.). В се эти события почти совпадают по времени. Поэтому автор старается по возможности не заходить за эту грань.

РОСТ И ЗАСЕЛЕНИЕ ГОРОДСКОЙ ТЕРРИТОРИИ

ОБЩИЕ ОСОБЕННОСТИ ИЗУЧЕНИЯ МОСКОВСКОЙ ТОПОГРАФИИ

Историк наталкивается на почти непреодолимые трудности, когда по обрывочным заметкам летописей и актов ему приходится восстанавливать черты древнего города, обычно основательно стертые прошедшими столетиями. Это в особенности можно сказать об изучении топографии древней Москвы XIV–XV веков. Для этого имеются свои основания. Ведь Москва в названные столетия только начинала принимать вид большого города. Позднейшее величие города повлекло за собой его переустройство и коренным образом изменило первоначальный облик Москвы. Московские здания великокняжеского периода казались мелкими и незначительными для позднейшего времени и были заменены более богатыми постройками. Поэтому сохранившиеся памятники древней великокняжеской Москвы не только редки, но и относительно малозначительны по сравнению, например, с памятниками Новгорода и Пскова того же времени.

Особенно трудно изучать топографию древнейшей Москвы XII–XIII столетий, так как летописи не сохранили нам ни одного топографического приурочивания, которое могло бы быть достоверно отнесено к XII–XIII векам. Поэтому, реконструируя картину древнего города в эти столетия, мы будем опираться главным образом на свидетельства позднейшего времени.

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ КРЕМЛЬ

Наиболее ранней частью исторической Москвы является Кремль. По мнению И. Е. Забелина, это «первоначальное кремлевское поселение города Москвы» основалось здесь в незапамятные времена.[103] Однако в явном противоречии с этим утверждением стоит то обстоятельство, что еще в XV веке москвичи твердо помнили о «боре», из деревьев которого была построена первая московская церковь Рождества Предтечи. Предание об этой церкви занесено в летопись под 1461 годом по случаю построения каменной церкви вместо деревянной. Говорят некоторые, замечает летописец, то была первая церковь в Москве: на том месте бор был, и церковь та в том лесу («в том лесе») была срублена тогда, она была соборной церковью при Петре митрополите, и двор митрополичий был тут.[104]

В этом предании смешаны различные по времени события: построение церкви на месте древнего бора и значение этой церкви в более позднее время при митрополите Петре в качестве собора. Однако ценным является существование в XV веке прочной устной традиции («глаголют же») о позднем возникновении кремлевского поселения и существовании на его месте древнего бора. На тот же бор указывают и старинные топографические названия кремлевских урочищ, от которых получили свои прозвища Боровицкая башня и церковь Спас на Бору. На возможность относительно позднего заселения кремлевского холма указывает, быть может, и то обстоятельство, что на его территории в основном были обнаружены предметы XII века. Найденные в Кремле при постройке Оружейной палаты и поблизости от упомянутой церкви Рождества Иоанна Предтечи женские украшения, по определению А. В. Арциховского, относятся к XII веку и «принадлежат к классическому типу вятичских семилопастных».[105]

Древнейшее летописное свидетельство о построении «города», крепости в Москве указывает именно на кремлевский холм, а не на какую—либо иную московскую местность. До сих пор это летописное указание было известно в несколько искаженной передаче печатного издания «Тверской летописи», которое допускало разные толкования. В печатном издании летописи читаем: «Того же лета (1156–го) князь великий Юрий Володимеричь заложи град Москьву, на устниже Неглинны, выше рекы Аузы».[106] Выражение «на устниже Неглинны» звучит несколько необычно, связывая место построения Кремля с течением Москвы ниже впадения в нее Неглинной. Однако это выражение является результатом описки переписчика, так как в другом, до сих пор не опубликованном списке Тверской летописи находим: «Князь великий Юрий Володимерич заложи Москву на устии же Неглинны, выше реки Яузы».[107] Таким образом, Тверская летопись подтверждает, что «город», или Кремль, был построен в 1156 году на том же месте, где он стоял ранее, «на устии же Неглинны».

С. Ф. Платонов вообще был склонен сомневаться в достоверности показания Тверской летописи, видя в нем позднейшее припоминание, поскольку Юрий Долгорукий находился в 1156 году на севере и не мог строить город на Москве—реке.[108] С предположением об относительно позднем происхождении известия Тверской летописи можно согласиться и не настаивать на 1156 годе как на времени построения Кремля. Но если дата и не представляется вполне достоверной, то самый факт построения Кремля на устье Неглинной, выше реки Яузы, надо считать правильным. Ведь топографические припоминания нередко сохраняют для нас черты отдаленной древности. Московское предание XVI–XVII веков упорно указывало на Юрия Долгорукого как на строителя города Москвы.

Как же в таком случае понимать слова Тверской летописи о постройке города «на устии же Неглинны»" Если не считать это выражение просто желанием автора летописной заметки сказать, что город был построен на том же месте, на котором стоял и ранее, то надо говорить о двух событиях: о первом и втором построении городских укреплений Юрием Долгоруким.

Территорию этого второго Кремля – безразлично, будем ли мы его считать постройкой Юрия Долгорукого или более позднего времени – И. Е. Забелин вполне убедительно обрисовывает в следующих границах: «Со стороны речки Неглинной черта городских стен могла доходить до теперешних Троицких ворот, мимо которых в древнее время, вероятно, пролегала простая сельская дорога по Занеглименью в направлении к Смоленской и к Волоколамской или Волоцкой старым дорогам. С другой стороны, вниз по Москве—реке, такая черта городских стен могли доходить до Тайницких ворот или несколько далее, а на горе включительно до Соборной площади, так что весь треугольник города, начиная от его вершины у Боровицких ворот, мог занимать пространство со всех трех сторон по 200 сажен, т. е. в окружности более 600 сажен».[109]

Такую территорию Кремля можно считать значительной для русских городов XII–XIII веков. Тем более можно удивляться, что в недавно вышедшей книге П. В. Сытина, посвященной планировке и застройке Москвы, дается «схема развития Кремля» с его явно преуменьшенными размерами в первый период существования.[110]

В начале XIV века территория Кремля была уже застроена зданиями. Кроме упомянутой ранее церкви Рождества Ивана Предтечи, в нем находим церковь Михаила Архангела, в которой в 1304 году был погребен князь Даниил Александрович. Позже в той же церкви похоронили Юрия Даниловича. Таким образом, Архангельский собор в Москве сделался княжеской усыпальницей раньше княжения Калиты, вопреки тому, что обычно пишется в наших учебных пособиях и учебниках.

МОСКОВСКИЙ ПОСАД И ОКРЕСТНОСТИ ГОРОДА В XII – Х III ВЕКАХ

Городские дворы не вмещались в тесные пределы города уже в XII–XIII веках. Вокруг «города» в Москве возник посад вне городских укреплений. В существовании посада нас убеждает упорная традиция, по которой низина, помещавшаяся под кремлевским холмом и населенная с давней поры, носила характерное название «Подола». Этим названием, как известно, обозначался и ремесленно—торговый квартал древнего Киева, помещавшийся под киевскими холмами у берегов Днепра. В Москве в Подол входила вся территория между Москвой—рекой и кремлевским холмом, значительно более обширная в древнее время, чем в последующее, когда каменные стены разделили подольную часть города на две части. Но даже после построения стен при Дмитрии Донском на кремлевском Подоле жило немалое количество населения, здесь же стояли княжеские службы.

По предположению И. Е. Забелина, первоначальный Подол простирался до самого берега Москвы—реки. Здесь находилось береговое пристанище для речных судов. Таким образом, в районе Подола возник первоначальный московский посад, и картина первоначального города XIV–XV веков, обычно изображаемого в виде деревянного городка на вершине крутого холма, должна быть существенно изменена. Если вершина кремлевского холма была занята городком с земляным валом и деревянными стенами, то склоны его и низина под ним, обращенная к реке, были покрыты дворами горожан. Само название «Подол» ведет нас к домонгольскому времени, когда этим названием обозначали подгорную часть города. Таким образом, Москва встает перед нашими глазами в значительно ином виде, чем это порой рисуется в некоторых сочинениях, старающихся представить древнюю Москву даже не городом, а какой—то захудалой княжеской усадьбой.

В начале XIV века московский посад уже существовал. Намеком на это можно считать летописное свидетельство о нападении на Москву тверского войска в 1308 году: был бой у Москвы на память святого апостола Тита, и града не взяли.[111] В этой фразе «град», крепость, кремль, как бы противополагается остальной части города – неукрепленному посаду.

Существование московского посада уже в XII–XIII столетиях подтверждается раскопками, производившимися в Зарядье, в непосредственной близости к Москве—реке. Раскопки показали существование здесь культурного слоя, отложившегося примерно в X–XIII столетиях. Тут были обнаружены фрагменты глиняной посуды, в частности «обломки сосудов, покрытых глухой зеленой поливой, какие известны по находкам в Киеве и Владимире в слоях XI–XIII веков», а также стеклянные браслеты, шиферные пряслица (грузики) для веретен и пр.

На этом основании М. Г. Рабинович, производивший раскопки в Зарядье, пришел к мысли, что ремесленный и торговый посад Москвы уже в начальный период истории нашей столицы был весьма значительным и, «очевидно, далеко выдавался за пределы крепости».[112]

Этот вывод был автором еще более развит на основании более поздних раскопок. «Утолщение домонгольского культурного слоя к западу в направлении современного Кремля, – пишет он, – подтверждает наш прежний вывод о том, что поселение, открытое при раскопках в Зарядье, является окраиной города, центр которого должен был находиться на устье р. Неглинной».[113]

Возникновение московского посада М. Г. Рабинович готов относить к X–XI векам, то есть ко времени гораздо более раннему, чем княжение Юрия Долгорукого, которому приписывается основание Москвы как города. Но существование поселения в Зарядье даже в X столетии еще не обозначает, что в это время Москва была городом. Почему нельзя допустить, что на территории Зарядья стояло одно из «красных сел», о которых вспоминали московские предания»

Относительная заселенность московской территории говорит о возможности существования здесь какого—то населенного пункта, городка или ряда городков задолго до XII века. Действительно, мы знаем о существовании нескольких городищ в черте города, остатки которых еще можно было различить в начале прошлого столетия. Ходаковский, а вслед за ним Арцыбашев указывали на территории Москвы по крайней мере три городища.[114] Одно находилось у Андроньева монастыря при впадении ручья Золотой Рожок в Яузу, другое – у церкви Николы в Драчах, или Грачах, которая была построена на «холме узловом при двух лощинах, брошенных течением Неглинной и ручья», третье – «Бабий городок», – на правом берегу Москвы—реки, у бывшей Бабьегородской плотины.

Между тем свои мысли о раннем возникновении Москвы как города М. Г. Рабинович с еще большей настойчивостью высказал в новой своей статье, носящей название «Материалы по истории великого посада Москвы».[115] На этот раз он прямо говорит, что «начало поселений на исследованной территории относится к XI веку».

Это вывод, конечно, не встречает возражения, так как существование поселений на берегу Москвы—реки доказывается находками диргемов, найденных и далеко от того места, где производились раскопки, в устье речки Черторый и у Симонова монастыря. Но М. Г. Рабинович не останавливается на этом, а делает неожиданный вывод: «Для нас ясно, что к XI веку город достиг уже значительных по тому времени размеров, и его посад достигал линии современного Псковского переулка».

Невольно возникает вопрос: обоснован ли такой вывод» Ведь раскопки производились не на устье Неглинной, где автор предполагает существование города уже в XI веке, а на территории «великого посада». Между тем «великий посад» занимал большое пространство между Неглинной и Москвой—рекой. Там же, где производились раскопки, была только ничтожная часть «великого посада». Сами материалы, собранные в Зарядье, позволяют говорить, что поселение, существовавшее на подоле великого посада, в XI–XII веках было еще незначительным. На это указывает тонкость прослойки из угля и золы, которую сам же М. Г. Рабинович относит к разорению Москвы в 1237 году татарами. Тонкость этой прослойки привела его к мысли, что исследованная им территория «была в то время не особенно густо заселена».

Признавая большое значение раскопок М. Г. Рабиновича, этого неутомимого и вдумчивого исследователя древней Москвы, нельзя вместе с тем не отметить, что раскопки пока еще не дали решающих доказательств в пользу гипотезы, что Москва была значительным городом уже в XI столетии.

Так, прежде всего, остается недоказанным, что посад, вернее, его подольная часть, лежавшая у подножия Кремлевской и Китайгородской возвышенности, тянулась без разрыва вдоль Москвы—реки, хотя такое предположение и кажется на первый взгляд наиболее обоснованным. На схематическом плане Кремля, помещенном в книге Герберштейна XVI века, у Москворецкого моста нарисован пустырь, хотя Кремль изображен окруженным с других сторон строениями. Эту особенность чертежа в книге Герберштейна можно было бы считать чисто условной, если бы не существовали другие свидетельства, показывающие, что у позднейшего Москворецкого моста лежало болото.[116] В конце XV века тут стояла церковь Благовещения на Болоте, позже известная под названием Николы Чудотворца у Смоленских ворот.[117] Таким образом, Великая улица, на территории которой копал М. Г. Рабинович, не имела выхода к Кремлю, а упиралась в болото у Москворецкого моста. Никольские, Фроловские (Спасские) и Константино—Еленские ворота находились уже на возвышенности. Само «утолщение домонгольского культурного слоя в направлении современного Кремля», подмеченное М. Г. Рабиновичем, не проверено на сколько—нибудь значительной территории. Поэтому позволительно сомневаться в том, что посад XII–XIII веков располагался в Москве длинной и узкой лентой вдоль реки. Скорее можно предполагать другое. Основная часть посада располагалась на возвышенностях Кремля и Китай—города. В двух местах посад спускался к реке: в Кремле – на Подоле и на посаде – у церкви Николы Мокрого.

Такое расположение первоначального московского посада объясняет, по какой причине в позднейшем Зарядье на большом протяжении от Москворецкого моста до Острого угла, где кончалась Китайгородская возвышенность, стояло только 6 церквей, да и то группами: 2 церкви стояли у Москворецкого моста, 3 – в Остром углу, и только одна, Николы Мокрого, – на середине Великой улицы. Между тем территория бывшего Китай—города была буквально усеяна церквами. Несмотря на свое название, Великая улица в Зарядье, в сущности, лежала в низине, в местности относительно мало удобной для жилья. Посад же в основном располагался на возвышенности. К тому же значительная часть первоначального посада позднее была занята Кремлем, расширявшимся на восток. Построение современного Кремля в конце XV века коренным образом изменило топографию старого посада, но следы того, что посад занимал и часть современного Кремля, долго еще оставались в виде ряда церквей, стоявших «на рву», отделявшем Кремль от Китай—города. Между Фроловскими (Спасскими) и Никольскими воротами даже в XVII столетии стояло 15 церквей. Одна из них была церковью Пятницы. Между тем церкви во имя Пятницы обычно сооружались на торговой площади, поблизости от главных въездных ворот.

Такое расположение торговых площадей с неизменной на них церковью Пятницы находим в ряде городов, соседивших с Москвой (например, в Дмитрове и Коломне). В самой Москве две другие Пятницкие церкви находились в Китай—городе, «что против Нового Гостиного двора», и за пределами Китай—города в Охотном ряду. Обе названные церкви были поставлены на торговых площадях, в непосредственной близости к городским воротам (первая – к кремлевским, вторая – к китайгородским). Существование церкви Пятницы в непосредственной близости к кремлевским стенам легче всего объяснить тем обстоятельством, что некогда эта церковь находилась на торговой площади, вне стен городка, после же построения новых кремлевских стен, разрезавших древнюю торговую площадь пополам, церковь осталась, а торг был отнесен на восток за пределы вновь созданных стен.

Где кончался посад XIII века, неизвестно, но Богоявленский монастырь стоял уже за пределами посада или на его окраине, хотя в настоящее время строения этого бывшего монастыря стоят поблизости от кремлевской стены. Еще в XIV столетии этот монастырь обозначался как находившийся «близ града Москвы», «на посаде града Москвы».[118]

Местность, окружающая Москву, и в более поздние времена отличалась лесистостью. Громадные сосновые и смешанные леса начинались от самого города и тянулись на обширные пространства на север и восток. Однако не следует и преувеличивать эту лесистость, представлять территорию Москвы XII–XIII веков как сплошной и непроходимый бор. Летописи говорят о подмосковных селах, а устная традиция даже в XVII столетии помнила о «селах красных, хороших», которые разбросались по обеим сторонам реки во времена полулегендарного боярина Кучки.

На первых порах осваивалась наиболее удобная для поселения территория по долинам рек Москвы, Яузы и Неглинной. В непосредственной близости к Кремлю находилось село Семчинское, или Семцинское, названное уже в духовной Ивана Калиты. К таким же ранним селам надо отнести село Напрудское к северу от Кремля и село Михайловское на Яузе, упомянутые в той же духовной.

Ко второй половине XIII века относятся первые сведения о московских монастырях. Едва ли не самым ранним московским монастырем, о котором нам достоверно известно, был Даниловский монастырь, основанный на правом берегу Москвы—реки князем Даниилом Александровичем. Об этом монастыре и его основании в XVI веке рассказывали «неции от древних старцев». Настоятели Данилова монастыря уже в XIII столетии носили сан архимандритов, что указывает на особое значение монастыря. Существование в Москве монастыря с архимандритом во главе отчасти указывает и на возросшее значение Москвы как города, стремившегося выделиться из общего уровня по своей церковной иерархии.[119]

В повести о князе Данииле, составленной в XVI столетии, имеются кое—какие подробности об этом первом московском монастыре, позднейшие здания которого сохранились до нашего времени поблизости от современного Даниловского рынка.

По житию, Даниил поставил монастырь, «иже зовется Даниловский», тогда же в нем и церковь поставил во имя преподобного Даниила Столпника, «в том монастыре и архимандрита перваго устрои». В этой же обители при конце своей жизни Даниил постригся в монахи и был погребен, но положен не в церкви, а «на монастыри, идеже и прочую братию погребаху». После перенесения архимандритии в Спасский монастырь в Кремле Даниловский монастырь окончательно оскудел, «только едина церковь и оста во имя святого Даниила Столпника, и прозвася место оно сельцо Даниловское».[120]

В монастыре сохранялся камень, под которым будто бы был погребен князь Даниил. Если верить житию, Даниловское село существовало в XIII веке, следовательно, является древнейшим из известных нам подмосковных сел.

Ко времени Даниила восходит и Крутицкий монастырь под Москвой, если верить старому преданию, впрочем, не очень надежному. Во всяком случае, если храм на Крутицах и был основан уже в XIII веке, то остальные подробности о Крутицах, сообщаемые в сказании XVII века, лишь плод московского баснословия этого столетия.[121]

По монастырской записи, которую нет никаких оснований оспаривать, Богоявленский монастырь в Китай—городе был основан в 1292 году.[122]

СТРОИТЕЛЬСТВО КРЕМЛЯ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIV ВЕКА

Первая половина XIV века, преимущественно время Ивана Калиты (1328–1340 гг.), отмечена переустройством Москвы как города, оформлением ее внешнего вида в качестве великокняжеской резиденции. Память о строительных работах Калиты осталась на долгое время у потомства. «Постави князь Иван Данилович Калита град древян Москву, тако же и посады в нем украсив, и слободы, и всем утверди», – пишет о деятельности Калиты поздний московский летописец.[123] На основании тех же преданий Герберштейн, посетивший Москву в начале XVI века, сообщает, что Кремль до княжения Калиты был мал и защищен только бревенчатой оградой. Калита расширил и укрепил его по совету митрополита Петра.[124]

Летописные свидетельства показывают, что информация Герберштейна о построении Кремля при Калите была получена из хорошего источника. Так, летопись сообщает о пожаре города Кремника 3 марта 1931 года («бысть пожар – погоре город Кремник на Москве»). Новый пожар случился в Москве 3 июня 1337 года, причем нет никаких указаний, что во время этого пожара Кремник опять погорел. Через два года после второго пожара началась постройка нового города, особо отмеченная летописью: «На ту же зиму (1339 год) месяца ноября в 25, на память святого мученика Климента, замыслиша, заложиша рубити город Москву, а кончаша тое же зимы на весну в великое говеино».[125] Построение нового Кремля стояло в явной связи с московским пожаром 1337 года, оставившим о себе печальную память у современников. В этот пожар «Москва вся погоре». Бедствие довершил страшный ливень, потопивший имущество, спрятанное в погребах и вынесенное от огня на площадь.[126]

Кремль 1339 года был выстроен из дуба – наиболее прочного лесного материала. Остатки дубовых стен Ивана Калиты найдены были при постройке Нового дворца. Они лежали в трех с лишним саженях от современной кремлевской стены, обращенной к Неглинной. Дубовые бревна толщиной почти в аршин, полуистлевшие от долгого лежания в земле, были найдены на протяжении 22 аршин.

Так пишет И. Е. Забелин, ссылаясь на сочинение Вельтмана, но в самом тексте описания Нового дворца, составленном А. Вельтманом, об этом говорится менее ясно, но в то же время полнее, чем у Забелина.

«При возведении фундаментов под аппартаменты их высочества, – пишет Вельтман, – открыто основание прежней деревянной Кремлевской стены, показывающее, что Кремль, до постройки каменной стены Дмитрием Донским, был гораздо менее в объеме. Ныне еще хранятся несколько дубовых дерев, лежавших одно на другом стеною, до 22 аршин в земле. Кроме того, открыты ниже горизонта земли фундаменты с цоколями нескольких древяных зданий, свинцовые трубы, служившие проводниками воды, которая от Водовозной башни поднималась некогда для снабжения дворцов, и вероятно также для орошения верхняго сада. Из замечательных вещей найдены: медная кружка, заключавшая в себе разные грамоты, относящиеся к XIV и XV столетиям, и, наконец, относящиеся к языческим временам серебряные обручи, поручни, серьги и пр. и пр.[127]».

Из этого описания становится ясным, что местность, занятая Новым дворцом, была заселенной с давнего времени. Нельзя только доверять определению вещей как языческих, сделанному Вельтманом, так как это только его домысел. Неясно также, по каким основаниям Вельтман определяет, что дубовый город Калиты был значительно меньше Кремля Дмитрия Донского, хотя для этого, видимо, были какие—то основания. Зато ясно можно судить о дубовой стене 1339 года.

Дубовые плахи представляли собой наружную облицовку деревянных стен, которые состояли из ряда срубов, засыпанных внутри землей. Так, например, укрепления Райковецкого городища, по сведениям археологов, «образовали рубленные из толстого круглого дуба клети, загруженные плотно утрамбованной землей и несшие на своей верхней площадке бруствер—заборола».[128]

Московский дубовый Кремль, действительно, представлял собой «рубленый город»; недаром в летописи о начале его постройки так и сказано: «заложиша рубити».

В летописях ничего не сообщается о размерах нового Кремля, но старинное предание, записанное Герберштейном, как мы видим, помнило, что территория его при Калите сильно расширилась. Границы Кремля времен Калиты на востоке с замечательной проницательностью устанавливаются И. Е. Забелиным. Он обратил внимание на то, что при обновлении Малого, или Николаевского, дворца в Кремле материк под слоями жилого мусора оказывался на глубине от 9 до 13 аршин. Такое явление обнаруживалось на дворе дворца в определенном направлении. Видимо, существовал древний ров, который направлялся с кремлевской горы на Подол. В XVII веке в этом направлении пролегала улица, а одна из находившихся здесь церквей называлась Рождеством Богородицы, «что на Трубе», потому что стояла «на трубе, проложенной на месте древнего рва для стока воды».[129]

В 1331 году впервые внутренняя московская крепость, или замок, названа Кремником (позже – Кремлем). Сделано было несколько попыток объяснить это название вплоть до производства его от греческого «кремнос», что обозначает крутизну, или крутую гору над оврагом или берегом.[130] Такое несколько неожиданное словопроизводство находило сторонников и в наше время, но в сущности является простым созвучием. Непонятно, по какой причине греческое слово, обозначавшее крутизну, заимствовано было москвичами для названия городских укреплений, а самое главное – корень «крем», или «кром», употребляется на Руси для обозначения не одних московских укреплений. Так, «Кромом» с давнего времени называют внутреннюю псковскую крепость, очень напоминающую по своему расположению на высоком мысу, при впадении двух рек, московский Кремль. Кромом назывался также в конце XV века замок Великих Лук.[131] Псковские памятники знают термин «кримский» тать для обозначения вора, обокравшего Кром. Добавим к этому, что сам термин «Кремник» попал в нашу летопись по аналогии с

«Кремником» в Твери, следовательно, также не является специфическим московским термином.[132]

Возможно допустить происхождение названий «кремль» (кремник) и «кром» от разных корней, но нельзя обойти молчанием одновременное существование «кремников» и в Москве, и в Твери. И. Е. Забелин считает «кремник» производным от слова «кремь», которое в северных русских наречиях обозначает бор, крепкий строевой лес, растущий среди моховых болот. Это словопроизводство, на первый взгляд, очень далекое от стен и башен деревянного города, в действительности наиболее достоверно объясняет названия замков в двух соседних городах, в Твери и Москве, как кремников. Кроме слова «кремь» для обозначения крепкого и крупного строевого леса в заветном бору, имеется еще «кремлевое дерево» – крепкое, строевое, здоровое, «кремлевник» – хвойный лес по моховому болоту.[133]

Слово «кремник», или «кремль», могло обозначать характер постройки укрепления из хвойного, соснового дерева, в отличие от дубового города. «Кремник» сгорел, и на его место стали строить («рубить») дубовый город, или град. Тем не менее, как это часто бывает и на наших глазах, за московским замком сохранилось старое и привычное название.

Вновь построенный Кремль занимал бо́льшую площадь, чем его предшественник.

По предположению И. Е. Забелина, кремлевская стена в это время на северозападной стороне, обращенной к Неглинной, доходила до грота в Александровском саду, а на южной – до упомянутой выше трубы поблизости от церкви Константина и Елены. Видимыми координатами восточной стены Кремля времен Калиты являются старинные московские улицы Никитская и Ордынка, которая теперь не имеет выхода на север и обрывается напротив Кремля, на другой стороне реки. Ранее это были дороги. Никитская выходила к Волоколамску, Ордынка вела на юг, в сторону Золотой Орды.

К этому замечательному очерку местоположения Кремля Калиты, впрочем, можно сделать некоторое добавление. И. Е. Забелин считает, что обе дороги выводили к древнейшему торговому пристанищу на Подоле, между тем, как нам кажется, речь должна идти о другом – о соединении этих дорог на торговой площади перед Кремлем. Как говорилось уже выше, первоначальная торговая площадь явно не совпадала с позднейшей Красной площадью.

ПЕРВЫЕ КАМЕННЫЕ ЗДАНИЯ В МОСКВЕ

При Иване Калите в Москве появились первые каменные здания, на первых порах церкви. Первым каменным строением в Москве считается собор Успения Богоматери, заложенный 4 августа 1326 года.[134] Летописи связывают построение собора с утверждением в Москве митрополичьего стола и личным желанием митрополита Петра. Собор строился целый год и был освящен 15 августа 1327 года (т. е. на Успеньев день). Наименование собора Успенским показывает желание великого князя и митрополита иметь соборный храм по образцу Успенского собора во Владимире.

Наименование церквей в древней Руси было явлением далеко не случайным и подчинялось определенным правилам. Так, в XI–XII веках соборные храмы больших городов, являющихся одновременно резиденциями епископов, именовались, по византийскому образцу, в честь св. Софии («Премудрости Божией»). Это, так сказать, древнейший слой церковных наименований, отразившийся в появлении Софийских соборов в главнейших центрах Руси XI века: в Киеве, Полоцке и Новгороде. В XII веке вместо Софийских появляются Успенские соборы (Смоленск, Владимир—Залесский, Владимир—Волынский, Суздаль, Ростов, Галич). Однако уже с XI века существует и другая традиция, по которой соборные церкви называются в честь Спаса. Традиция таких наименований начинается с черниговского собора Спаса Преображения, построенного в первой половине XI века. Она находит отражение на севере в XII–XIII веках, когда появляются соборы во имя Спаса в городах Тверь, Переяславль Залесский, Нижний Новгород, Галич Мерский, Торжок, Ярославль. Таким образом, определенные церковные традиции связывались с определенными политическими центрами.

Между тем имеются указания на то, что первоначальным московским собором была церковь Спаса, как и в Твери.[135] Иными словами, и по названию своей крепости – «кремник» – и по названию соборного храма в честь Спаса Москва имела сходство с соседней Тверью. Трудно только сказать, чем объясняется это сходство – сознательным ли подражанием московских князей тверским порядкам или общностью традиций Москвы и Твери. Построение Успенского собора обозначало резкий разрыв с прежней традицией и показывало претензию московских князей на особое положение Москвы среди русских городов, возвращение к традициям старых стольных городов северо—восточной Руси – Владимира, Суздаля, Ростова.

Строительство каменных храмов продолжалось при Калите в быстрых по тому времени темпах. В 1329 году выстроили вторую каменную московскую церковь – Иоанна Лествичника, оконченную в 3 месяца. Осенью того же года в течение двух месяцев воздвигли третью каменную церковь Поклонения веригам Петра, бывшую, впрочем, приделом Успенского собора. И. Е. Забелин связывает построение этих церквей с политическими событиями того времени, считая, что обе церкви были обетными, построенными в память удачного окончания похода против Твери в 1327 году и Пскова в 1329 году.[136] Такая возможность, конечно, не исключена, но построение этих церквей может быть объяснено и по—иному. Иоанн Лествичник был святым самого Калиты, на печатях которого изображен святой в рубище с книгой в руках, что соответствует Иоанну Лествичнику, как автору Лествицы,[137] а не Иоанну Предтече, изображение которого не имеет книги. Кроме того, старший сын Калиты (Иван) родился 30 марта на память Иоанна Лествичника. Вериги Петра напоминают нам о Петре митрополите, который заложил для себя в этой церкви каменный гроб. Следовательно, перед нами обычное стремление строить храмы в честь одноименных князей и митрополитов, очень распространенное на Руси.

Каменное строительство не прекратилось после создания трех указанных храмов. Новая каменная церковь Спаса («Спас на Бору») была построена в 1330, пятая каменная церковь Михаила Архангела – в 1333 году. Последняя церковь заменила собой деревянный храм, служивший княжеской усыпальницей. Что касается церкви Спаса, то она также имела специальное назначение – служить княжеским монастырем. Значение этого монастыря как одного из центров московской образованности как—то осталось не замеченным историками Москвы, хотя летопись особо отмечает заботы Ивана Калиты о процветании Спасской обители, снабженной иконами, книгами и сосудами за счет княжеской казны. Обращает на себя внимание и замечание летописи, что Спасский монастырь получил от Калиты «льготу многу и заборонь велику творяше им, и еже не обидимым быти никим же».[138] В этих словах скрывается прямое указание на пожалование Спасскому монастырю иммунитетных прав, по образцу которых впоследствии получали льготы и другие московские монастыри.

Каменное строительство при Калите развернулось в сравнительно короткий промежуток времени, на протяжении 9 лет (в 1326–1333 годы), после чего наступил длительный перерыв. Это обстоятельство, по—видимому, указывает на то, что строителями московских церквей были пришлые мастера и что собственная московская архитектурная школа возникла значительно позднее, во второй половине XIV века, иначе трудно объяснить своеобразную «сезонность» каменного строительства в Москве при Иване Калите.[139] Такая особенность каменного строительства должна быть учтена историками русского искусства при их суждении о характере ранней московской архитектуры.

Сделаны были попытки реконструкции плана и внешнего вида Успенского собора, но их нельзя считать удачными. Наиболее ценно сближение архитектуры Успенского собора с некоторыми псковскими памятниками, так как участие псковских мастеров в московском каменном строительстве очень вероятно, если только строителями московских храмов не были тверичи или новогородцы.[140]

Храмы Калиты представляли постройки относительно небольшие и не очень прочные. Все они были перестроены или сломаны в конце XV столетия после 150 лет существования. В 1472 году своды Успенского собора из—за опасности их падения приходилось подпирать толстыми бревнами. Уже эта особенность московской каменной архитектуры говорит о слабом строительном искусстве мастеров, созидавших московские церкви в первой половине XIV века. Московская архитектура в это время еще только зарождалась.

Возобновление каменного строительства в Москве стояло в тесной связи с возобновлением искусства монументальных росписей в северо—восточной Руси. В 1344 году оба московских собора (Успенский и Архангельский) были расписаны греческими и русскими мастерами. Летописец рассказывает, что Успенский собор расписывали греки, митрополичьи писцы: Да которого лета начали расписывать, того же лета и кончили. А святого Михаила подписывали русские писцы, князя великого Семена Ивановича. Старейшинами и начальниками у них был Захарий, Иосиф, Николай и прочая дружина их. Русские писцы за одно лето не могли расписать и половины этой церкви из—за ее величины. На следующий год была расписана церковь Спаса на Бору, «а мастер старейшина иконьником Гойтан». Эта церковь расписывалась на средства первой жены Симеона Гордого литовской княжны Айгусты, которую в Москве окрестили с именем Анастасия.[141] Расписана была фресками и церковь Иоанна Лествичника. Работы по росписи трех церквей (собора Михаила Архангела, Спаса на Бору и Иоанна Лествичника) закончились в 1346 году.

Роспись московских церквей, как мы видим, тоже носила своеобразный характер, как и постройка каменных зданий. Четыре московских храма расписывались в течение 3 лет по крайней мере тремя дружинами мастеров. Здесь мы опять наблюдаем ту особенность московского искусства времен Калиты и его ближайших преемников, которая отмечалась нами выше, его «сезонность» или чрезвычайность. Греческие и русские мастера были одинаково пришлыми в Москве, которая, видимо, еще не создала своей художественной школы. Однако в кратких летописных заметках о росписи московских церквей уже чувствуется рука современника и его горячее участие к делу украшения родного города. Летописец тщательно отмечает имена русских живописцев и только в общих чертах говорит о греческих художниках. В этом замалчивании греческих имен нет ничего враждебного по отношению к грекам, только известное равнодушие к ним. Зато заметно повышенное внимание к русским художникам, неприкрытая радость при виде своих отечественных мастеров, столь понятная для русского человека, жившего в эпоху опустошительных татарских набегов.

Почти все церкви, построенные при Калите, группировались в одном месте – на площади, посреди Кремля, создавая таким образом определенный архитектурный ансамбль. Только церковь Спаса на Бору стояла несколько в отдалении. В непосредственной близости от соборов располагались постройки княжеского дворца, занимавшие, надо предполагать, в основном ту же площадь, только несколько меньшую, чем поздн е е. После построения Успенского собора должен был передвинуться поближе к новой кафедральной церкви и митрополичий двор, на то место, на котором его находим позже. Кремль Калиты был густо застроен жилыми постройками, хотя и остается неясным, входил ли уже Подол в кремлевскую территорию или нет.

Успенский и Архангельский соборы, Спас на Бору и Иван Лествичник под колоколами стояли поблизости друг от друга на крутом кремлевском холме. Со своими главами и крестами они высоко поднимались над деревянными стенами и окружающими строениями. Это был «город» в русском средневековом представлении, иными словами, живописное сочетание вышек, башен, глав и крестов, «палатное строение», которое так любили изображать русские художники на иконах. Летом московский Кремль утопал в зелени, окруженный садами и рощами. Таким его видел еще до перестройки Кремля при Иване III итальянец Барбаро («замок расположен на холме и со всех сторон окружен рощами»). Зимою его строения, покрытые белым снегом, с золотыми крестами, со свинцовыми кровлями, казались воплощением народных представлений о сказочных городах.

Конечно, с точки зрения современного человека, здания московского Кремля не отличались монументальностью. Они в наше время показались бы совсем незначительными, в особенности по сравнению с постройками Киевской Руси. Но среди бедной, опустошенной Русской земли, ограбленной и униженной татарами, эти первые каменные постройки казались как бы залогом ее грядущего возрождения. Недаром позднейшие московские книжники, говоря о времени Калиты, восклицали: «Уже бо тогда честь и слава великого княжения восхожаше на боголюбивый град Москву».

РАСШИРЕНИЕ ПОСАДА И ОКРЕСТНЫЕ СЕЛА

В первой половине XIV века произошло значительное расширение московского посада. Об этом можно судить по сведениям о московских пожарах и количестве сгоревших церквей. В первый пожар (1331 год) выгорел город Кремник. Во второй пожар (1337 год) в Москве сгорело 18 церквей, причем выгорела «вся Москва». Эту цифру следует сопоставить с известием о пожаре Великого Новгорода 1340 года, когда в нем сгорели 74 церкви. Как ни трудно сопоставление величины обоих городов по количеству сгоревших церквей, тем не менее обе цифры дают некоторое понятие о количестве населения в названных городах. Новгород, несомненно, был многолюднее и богаче Москвы времен Калиты, но и Москва сильно расширилась. В пожар 1334 года сгорели 28 церквей.[142] В их число должны были входить многие из тех церквей, которые будут упомянуты в летописях позже.

В основном посад расширялся в сторону позднейшего Китай—города. Однако никаких сколько—либо достоверных сведений о московском посаде первой половины XIV века мы не имеем. Можно только предполагать, что посад в это время не занимал всю территорию позднейшего Китай—города.

Впрочем, некоторое понятие о размерах московского посада в первой половине XIV века могут дать сведения о ближайших подмосковных селах, позже вошедших в городскую территорию.

На юге московский посад естественно ограничивался Москвой—рекой. Территория позднейшего «Болота», видимо, еще не была застроена. Тут находился «луг великий за рекою». Он отделял посад и Кремль от села Хвостовского, находившегося в районе позднейших Хвостовых переулков в Замоскворечье. Это село принадлежало знатному боярину и тысяцкому Алексею Хвостову.[143]

На западе в непосредственной близости к Кремлю находилось село Старое Ваганьково. Его место и сейчас легко определить по небольшой церкви, стоящей во дворе Библиотеки им. В. И. Ленина. Еще в XVII веке стоявшие здесь церкви именовались: «что в Старом Ваганькове». И. М. Снегирев посвятил Старому Ваганькову несколько страниц, справедливо причисляя это урочище к числу древнейших московских урочищ. Он производит название Ваганькова от глагола «ваганить» – играть, потешаться, шутить (на вологодском говоре). Но первое упоминание о Ваганькове заставляет думать, что название села произошло от имени, или прозвища. В духовной Юрия Васильевича 1472 года обозначено «место Ваганково да и двор на Ваганкове месте». Так обычно называли «место» двора по имени его прежнего владельца. В XV столетии здесь находился загородный двор великой княгини Софьи Фоминишны. Слово «загородный», конечно, нельзя понимать в современном смысле. Москва в это время уже расширилась по крайней мере до границ позднейшего Белого города (теперь кольцо бульваров по линии «А»), двор великой княгини назывался «загородным», потому что он находился вне Кремля, «города». Тем не менее, это традиционное название обнаруживает старую традицию, согласно которой Старое Ваганьково находилось за городом.[144]

Район к западу от Кремля изобиловал болотами и оврагами, отчего и местность к западу от Кремля у реки называлась Чер тольем. Тут стояло село Семчинское в районе современной Метростроевской улицы (б. Остоженки), одно из древнейших московских сел, названное уже в духовной Ивана Калиты. К нему примыкал большой Самсонов луг. Надо представить громадный заливной луг с его стогами сена, чтобы понять, почему прошедшая здесь улица называлась Остоженкой.

На востоке посад разрастался между Москвой—рекой и Неглинной. Естественной его границей на востоке служил Васильевский луг у Москвы—реки (обширная территория б. Воспитательного дома), соединявшийся с Кулишками (район Ногинской площади). Последнее название толкуется по—разному, то как поемный луг, то как поляна среди леса, выжженная и очищенная для посева. Это место было уже окраиной города. Возможно, отсюда и произошла теперь забытая, но очень распространенная полвека тому назад старинная московская поговорка для обозначения отдаленности и заброшенности места: «у черта на куличках».

К северу от Кулишек простирались местности, известные еще в XVI–XVII веках под характерными названиями: «глинищи», «в садах», «Кучково поле». Раньше это была окраина московского посада. За Неглинной к северу от Кремля лежали еще совсем слабо заселенные пространства, болотистые и полулесные.

Так очерчивается перед нами территория московского посада в первой половине XIV века, при Иване Калите (1328–1340 гг.) и его сыне Симеоне Гордом (1340–1353 гг.). Москва этого времени еще сравнительно небольшой город, окруженный селами и слободами. Может быть, в нашей картине и не все точно, но в целом она довольно близко соответствует действительности.

В самом хозяйстве великих князей первой половины XIV века большое место занимало использование таких естественных богатств, как борти с дикими пчелами, луга, охотничьи места. Это прямой признак того, что такие отрасли хозяйства занимали еще непомерно большое место в бюджете московских князей. В первой своей духовной грамоте Иван Калита особо отмечает «оброк медовый городской Василцева веданья». Оброку придается настолько большое значение, что Калита делит его между своими сыновьями.

Великий князь упоминает о своих лугах и стадах. В грамоте говорится о купленных бортниках и бобровниках. Что речь идет о городских бортях, во всяком случае примыкавших к городу, видно из того, что «Добрятинская борть», или «Добрятинское село», было разделено по третям между сыновьями Калиты.[145] Василий, ведавший медовым оброком, вероятно, тысяцкий Василий Вельяминов, – высший сановник в княжестве.

Во второй половине XIV века «Василцево сто и Добрятинская борть с селом з Добрятинским» еще передаются по наследству старшему сыну, о них договаривается и Дмитрий Донской со своим двоюродным братом Владимиром Серпуховским, но это уже скорее традиция, чем тот живой интерес, который проявляли к бортям и лугам Иван Калита и Симеон Гордый. «Оброк медовый» городской уже не упоминается в княжеских грамотах времен Дмитрия Донского и его наследников.

МОСКОВСКАЯ ТОПОГРАФИЯ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIV ВЕКА

Даже в начале нашего века Москва казалась приезжим из Петербурга «большой деревней». Нескончаемые деревянные заборы, за которыми угадывались зеленые сады, запущенные пруды, обширные огороды, пустыри были разбросаны в разных частях города. Поля и рощи близко теснились к городу, и современному человеку трудно поверить, что так недавно в районе Песчаных улиц шумела обширная роща. Кто помнит теперь о Тюфелевой роще и окружающих ее огородах, кто поверит тому, что между Крутицкими казармами и б. Симоновым монастырем тогда тянулись нескончаемые огороды, и не было ни одного строения, а при въездах в Москву путники обязательно встречали грандиозные и ароматные свалки» Советская Москва сказочно выросла по сравнению с дореволюционной Москвой на памяти одного—двух поколений.

Конечно, современное переустройство городов никак нельзя сравнивать с медленной ленивой перестройкой, которая производилась при расширении средневековых городов. Но такая перестройка все—таки шла и с течением времени приводила к значительным изменениям первоначального ландшафта той местности, которую занимал город. Летописи и другие источники, впрочем, не дают никакого материала для суждения, в чем состояли эти изменения. Но о них можно судить по другим источникам, в первую очередь по названиям городских урочищ, улиц и зданий. К ним прикладывались и потом веками жили порой самые странные названия, связанные с первоначальными топографическими признаками.

Первую попытку объяснить московскую топонимику сделал в середине прошлого века И. М. Снегирев, теперь довольно прочно и несправедливо забытый автор. Снегирев собрал топографические названия Москвы, тогда еще жившей, можно сказать, старыми традициями. В середине прошлого века капитализм почти не коснулся «первопрестольной», славившейся бесчисленным количеством церквей и монастырей, наполненной преданиями о допетровской Москве. Ведь Снегирева и Москву его времени отделяло от России XVII века всего лишь 150 лет.[146]

Впрочем, И. М. Снегирев только собрал и попытался осмыслить старые московские названия, еще жившие в его время. По—иному подошел к московской топонимике И. Е. Забелин – младший современник Снегирева. Забелин выпустил свою «Историю города Москвы» в начале XX века. К этому времени уже начался бурный рост капиталистической Москвы. Оставались еще не тронутыми московские кривые переулочки, кое—как замощенные булыжной мостовой, стояли старые церкви и монастыри с их обширными садами и кладбищами, но новая индустриальная жизнь вторгалась и решительно меняла старую топографию города. И. Е. Забелин находился под влиянием обширной буржуазной исторической литературы. Он по—своему осмыслил московскую топонимику, дав блестящую характеристику той территории, на которой возник город, может быть, излишне обращая внимание именно на западные окрестности Москвы, которые были прекрасно известны Забелину.[147]

Уже И. М. Снегирев отметил общую особенность ландшафта ранней Москвы: «Вообще холмы были выше, удолья глубже, леса чаще, реки обильнее водою, болота многочисленнее».[148] Москва возникла при слиянии двух рек – Москвы и Неглинной, или Неглинки. Из других более значительных речек больше всего выдается Яуза. Сами по себе Неглинная и Яуза не были широкими и глубокими речными потоками, но долины их служили значительным препятствием для сообщения, в особенности долина Яузы в ее нижнем течении. Высокие берега Яузы образуют здесь ряд горок, возвышающихся над рекой. Говоря о холмистой поверхности Москвы, я имею в виду обычное, а не географическое понятие холмистой местности. Крутые берега рек в старинной русской литературе принято было называть холмами или даже горами, хотя бы они не были холмами в настоящем смысле своего слова. Так, Успенский собор в Кремле стоял на «маковице», или вершине.

Значительное число различного рода горок и холмов характеризует изрезанный московский рельеф. Среди них И. М. Снегирев отмечает Красную горку, Высокое, на месте которого стоит Высоко—Петровский монастырь с его замечательными зданиями XVII века, так блестяще реставрированными в недавнее время, и пр. Эти горки и холмы в соединении с болотами и речками составляли немалое препятствие для освоения городской территории. Поэтому Москва XIII–XIV веков не была похожа на позднейший город с его длинными улицами и переулками, улицы только еще намечались в виде дорог, ведущих в Кремль, по бокам которых строились дома. Между строениями находились обширные пустыри, а сами строения группировались вокруг церквей, в виде особых слобод.

Добавим сюда лесистый характер местности, существование рощ и рощиц в пределах самого города, и тогда Москва первой половины XIV века предстанет перед нами как город, только что возникающий на месте грязи, песков, сосновых боров, на холмах и «крутицах». Это был уже град «честен и кроток», но пока еще очень небольшой городской центр. Более быстрый рост городской территории начинается позднее, со второй половины XIV века, когда Москва окончательно делается центром складывающегося Российского государства.

МОСКВА И ВЯТИЧИ

На территории Москвы столкнулись два славянских потока: кривичи и ильменские славяне, с одной стороны, вятичи – с другой. Граница между теми и другими детально выяснена археологическими исследованиями, в особенности трудами А. В. Арциховского. Течение реки Москвы служило примерной границей, разделявшей вятичей от кривичей. Однако в районе Москвы поселения вятичей переходили речную границу и вторгались в кривическую зону большим мешком. По заключению А. В. Арциховского, «Московский уезд, за исключением небольшого куска на севере, был весь вятическим».[149]

В начале XIV века волости, лежавшие к югу от Москвы, были рязанскими, в том числе Лопасня и Коломна. Между тем Рязанская земля в это время признавалась страной вятичей, а Рязань – вятическим городом.

Наш замечательный ученый, покойный академик А. А. Шахматов, этим столкновением двух мощных славянских племен объясняет своеобразные особенности московского городского говора. Он отмечает, что язык города Москвы представляется «наиболее типичным среди всех остальных смешанных говоров». Северорусские и восточнорусские особенности распределены в нем без сколько—нибудь явного перевеса одних перед другими.[150] Шахматов объяснял эту особенность московского городского языка тем, что в районе Москвы встретились племена вятичей и кривичей. Татарское нашествие сдвинуло вятичей на север.

Но движение вятичей началось задолго до татар. Об этом нам говорят красочные описания походов черниговских князей на север в страну вятичей, где в середине XII века точно внезапно появляются города, ранее никогда не упоминавшиеся в летописи. Конечно, это не значит, что названные в летописи города только что возникли. Они могли существовать раньше, и летописец мог их упомянуть впервые только по связи с княжескими походами. Однако и в этом случае ясно, что страна вятичей уже потеряла свой глухой характер. Поэтому черниговские князья могли быстро передвигаться теперь от одного населенного пункта к другому.

В 1146 году черниговский князь Святослав Ольгович бежал от преследования Мономаховичей на север «за лес», в землю вятичей. Это был тот громадный лес, по которому и все междуречье Оки и Волги получило характерное название Залесской земли, как лежавшей «за лесом», отделявшим Киевскую землю от Ростовской. Мономаховичи не решились преследовать Святослава за лесом, и он двинулся дальше на север: от Козельска повернул к Дедославлю, оттуда к Осетру, к Полтеску, к Лобынску, стоявшему при впадении Протвы в Оку. Здесь—то, в Лобынске, его и застали посланцы суздальского князя Юрия Владимировича Долгорукого, приглашавшие приехать к нему в Москву в 1147 году, когда впервые упоминается о нашей столице. По—видимому, Лобынск был тем местом, где кончались владения черниговских князей.

Но вятичи, как мы уже знаем, жили не только к югу, но и к северу от Оки, в районе современной Москвы. Кому же принадлежала территория между Москвой—рекой и Окой» С некоторым вероятием можно предполагать, что эта территория была частью Рязанской земли, так как Коломна, стоившая поблизости от впадения Москвы—реки в. Оку, была до самого начала XIII века рязанским городом. Эти старые связи Москвы с Рязанской землей были позже забыты, но историк не вправе о них забывать и настаивать на том, что Москва развивалась только под воздействием культурных влияний, шедших из соседней Ростово—Суздальской земли. Ведь Рязанская земля во главе со своим стольным городом старой Рязанью была крупным культурным центром тогдашней Руси. В свете вятического окружения Москвы лингвистам следовало бы более осторожно утверждать о позднем возникновении московского аканья. Ведь отмечает же А. В. Арциховский необычайную консервативность похоронных обрядов вятичей, живших в непосредственном соседстве со столицей великого княжения и митрополии.

К середине XII века в отдаленной стране вятичей произошли большие перемены. Прежняя ее обособленность стала уходить в прошлое. «Вятичи» середины XII века это уже не язычники, а христиане, хотя христианство и распространялось среди них крайне медленно. Вятичи постепенно втягивались в более близкие отношения с другими восточнославянскими племенами. «Отражением этого процесса для археолога является распространение среди вятичей общерусского погребального обряда, курганов с трупоположениями».[151]

Раскопки последних лет производились на берегах реки Раменки, притока Сетуни, как раз там, куда в конце XIV века спасался от мирских волнений митрополит Киприан, и тем не менее поблизости от митрополичьей резиденции крестьяне носили кресты как украшение. «Во всех женских погребениях встречены типичные вятические украшения …». Золотостеклянные бочкообразные бусы, характерные для кривичей, найдены только в двух случаях. Так вятическая крестьянская стихия торжествовала поблизости от резиденции самого митрополита.

О хозяйстве подмосковных сел в XIII–XIV веках мы можем судить довольно наглядно по археологическим изысканиям последних лет. Основным занятием их жителей в это время являлось земледелие. Значительное развитие получило деревенское ремесло. Так, в курганах у южной окраины Москвы были найдены литейные формы для отливки крестов. Кресты носили и в качестве украшений. Они «были, по всей вероятности, пришиты к головному убору».

Подмосковные крестьяне одевались в шерстяную одежду, обувались в лапти и кожаные башмаки. «Это башмаки 15 сантиметров высотой на тонкой подошве без каблуков с разрезом спереди, доходящим до подъема». Они, по—видимому, являлись изделием деревенского сапожника.

Украшения довольно обильно сопровождают подмосковные погребения. Соседство города дает уже себя чувствовать в появлении ряда ремесленных изделий, сделанных городскими ремесленниками. Таковы, например, два серебряных литых крестика, браслеты, височные кольца, перстни, пряжки и т. д. Изучение подмосковной деревни в ее далеком прошлом только что начато и может пролить новый свет на историю Москвы и ее окрестностей в далеком прошлом.[152]

Раскопки, сделанные под Москвой, показали, как устойчивы были еще в XIV столетии обычаи вятичей, в земле которых возникла Москва.

Конечно, город шел впереди деревни, но не следует и чрезмерно преуменьшать значение деревни, а ведь вятический «мешок» плотно облегал Москву. Вот почему, отнюдь не отрицая связи московской культуры с культурой Владимиро—Суздальской земли, мы все—таки можем говорить о преобладании вятического элемента в первоначальной истории Москвы. Недаром же причудливые сказания о начале Москвы находят себе аналогии в позднейших рязанских сказаниях о Петре Муромском и деве Февронии, а Задонщина – в рязанских сказаниях о Евпатии Коловрате. Сама московская летопись XIV–XV веков с ее некоторой многословностью стоит ближе к черниговским и рязанским памятникам, чем к новгородским летописям с их выразительным, но сухим и лаконичным языком.

БЕЛОКАМЕННЫЙ КРЕМЛЬ

Более или менее ясное представление о топографии Москвы мы в состоянии сделать только со второй половины XIV века. Это время ознаменовано для Москвы быстрым расширением посада, по сравнению с территорией которого площадь Кремля делается все более незначительной. Рост позднейшей территории Китай—города и даже Белого города (территории, входящей теперь в бульварное кольцо) в основном происходил в это время.

При Дмитрии Донском произошло новое расширение Кремля, связанное с сооружением каменных стен. Создание каменного Кремля в Москве было крупным событием для всей северо—восточной Руси. До этого только Новгородская и Псковская земли имели каменные крепости в Новгороде, Пскове, Изборске и других городах.

Почти одновременно с Москвой сделали попытку воздвигнуть каменный кремль нижегородские князья. Однако летописная заметка, сообщающая о нижегородском Кремле, оставляет впечатление, что в Нижнем Новгороде кремль был только заложен, но не окончен.[153] Во всяком случае, в известном списке русских городов, помещаемом во многих летописях, из числа залесских городов лишь Москва обозначена пометой: «Москва город камен». В богатой Твери так и не удосужились создать каменные укрепления и довольствовались деревянным городом, обмазанным глиной. Тут необыкновенно ярко сказалось различие между политикой Москвы и Твери. Тверские князья рано воздвигли каменный собор, украсили его мраморным полом, заказали и сделали дорогие медные двери для того же собора, но довольствовались деревянными стенами и не раз за это жестоко платились. В Москве поступали по—иному. Московские соборы XIV–XV столетий не привлекали к себе внимания современников своими редкостями, недаром же создания Калиты так быстро обветшали, зато в Москве всегда пеклись о прочности городских укреплений и опередили многие другие города в постройке каменных стен.

Летописная заметка о построении каменного Кремля не оставляет сомнения, что этому делу придавали в Москве особое значение. Вот что читаем в Рогожском летописце, сохранившем лучше других древние и исправные чтения: «Тое же зимы (1367 года) князь великый Дмитрей Иванович, погадав с братом своим с князем с Володимером Андреевичем и с всеми бояры старейшими и сдумаша ставити город камен Москву, да еже умыслиша, то и сотвориша. Тое же зимы повезоша камение к городу».[154] Сооружение каменного Кремля требовало крупных затрат. Поэтому понадобилось предварительное согласие князя—совладельца Владимира Андреевича и старейших бояр, одним словом, того боярского совета, который впоследствии стал известен под названием боярской думы. Обращает на себя внимание и своеобразная, можно сказать, задорная конструкция фразы: «Да еже умыслиша, то и сотвориша», то есть что задумали, то и сделали. Летописец точно хотел подчеркнуть, что у московских князей намерение не расходится с делом.

Первый московский каменный Кремль, как показывают его немногие остатки, был сложен из белого камня, а не из кирпича, который почти не употреблялся в это время в северо—восточной Руси. И. Е. Забелин предполагает, что материалом для него служил камень из каменоломен села Мячкова при впадении Пахры в Москву—реку. Действительно, до последнего времени в Мячкове стояла церковь, сложенная из белого камня. Постройку ее историки искусства относят к XVIII веку, что едва ли правильно, так как при входах в нее сохранились древние порталы несравненно более раннего периода. Позже из мячковского белого камня при царе Федоре Ивановиче был сделан «царев новый каменный город» в Москве.[155]

Тщательное сравнение структуры камня московского Кремля, построенного при Дмитрии Донском, с мячковским белым камнем бесповоротно решило бы вопрос, откуда поступал в Москву строительный материал. Пока же отметим только, что подвоз мячковского камня в столицу обеспечивался Москвой—рекой. Летом камень везли на судах, зимой его легко было доставлять на санях по замерзшему руслу реки. Каменные стены, конечно, строились длительное время и не были еще закончены даже через 15 лет. В дни страшного Тохтамышева нашествия 1382 года стены Кремля оказались низкими. По—видимому, каменные стены так и остались во многих местах до конца не доделанными.[156] Контарини даже уверяет, что и сама крепость была деревянной. Ошибка этого путешественника понятна, так как ему в глаза бросалось прежде всего обилие деревянных деталей и пристроек к каменным стенам. Во время пожаров такие стены выгорали, как это случилось и в большой московский пожар 1445 года, когда «ни единому древеси на граде остатися».[157] Стены завершались «заборолами». И. Е. Забелин понимает под ними каменные зубцы, промежутки между которыми заставлялись (забирались) толстыми досками в виде забора для безопасности от стрел осаждающих. Возможно, это был обычный деревянный забор древнерусских городов с бойницами.

Однако и такие несовершенные каменные стены были явлением выдающимся и хорошей защитой против нападений татар и литовцев. Москвичи считали себя в безопасности, такой твердый град имея, у которого стены каменные и врата железные.[158] Укрепления дополнялись рвом, прокопанным от Неглинной до Москвы—реки. Упоминается также о вале – «сопе» перед городскими стенами. Возможно, такой вал существовал в виде дополнительного укрепления. Может быть, следует понимать, что самые каменные стены стояли на валу.[159]

ТОПОГРАФИЯ КРЕМЛЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIV И В XV ВЕКЕ

Блестящее княжение Дмитрия Донского нашло свое внешнее отражение не только в постройке Кремля, но и в значительном усилении каменного строительства в городе. При нем в Кремле был основан Чудов монастырь, сделавшийся особым внутренним митрополичьим монастырем. Старинные предания рассказывали, что на месте Чудова монастыря ранее находился царев двор, то есть двор ординских послов, который царица Тайдула отдала во владение митрополиту Алексею в награду за свое излечение от глазной болезни. По мнению И. Е. Забелина, это должно было произойти примерно в 1358 году, который следует считать годом основания Чудова монастыря. Во всяком случае основание Чудова монастыря случилось не позже 1365 года, когда упоминается о построении в нем первой каменной церкви, во имя чуда Михаила Архангела в Хонех. Из слов летописи, что эта церковь «единого лета и почата и кончена и священа бысть», можно заключить, что храм был небольших размеров.[160]

В конце XIV века возник другой кремлевский монастырь – Вознесенский, основанный Евдокией Дмитриевной, женой Дмитрия Донского. Первым упоминанием об этом монастыре считают известие 1386 года: «Преставися раб божий Семен Яма и положен на Москве в монастыри святого Вознесения». Это известие, впрочем, подвергается некоторому сомнению, так как в других списках вместо св. Вознесения читается: «святаго Афонасия». Последнее известие представляется более достоверным, так как Вознесенский монастырь был с самого начала девичьим. В нем хоронились великие княгини и боярыни, то есть особы женского пола. Вознесенский монастырь сделался усыпальницей великих княгинь. Значение его подчеркивалось сооружением в нем каменной церкви, заложенной в 1407 году. Эта каменная церковь была поставлена «внутри города», то есть в Кремле.[161] Есть, впрочем, указание, что собор Вознесенского монастыря так и остался недостроенным в течение полувека, о чем нам придется говорить дальше. Имеются указания и на существование в Кремле конца XIV – первой половины XV века некоторых других каменных храмов. Из них выделялись церкви Введения Богородицы на подворье Симоновского монастыря у Никольских ворот и Богоявления на Троицком дворе.[162]

В целом надо признать, что московский Кремль заметно выделялся по своим каменным стенам и церквам среди других русских городов, уступая по своей обстройке только Пскову и Новгороду и далеко обогнав соперничавшие с Москвой города во главе с Тверью и Рязанью. Впрочем, Москва этого времени по своей обстройке явно уступала многим западноевропейским городам, что вполне объясняется тем катастрофическим обеднением, которое испытывала Россия в страшные годы татарского ига.

В XV веке новые каменные церкви в Кремле строились сравнительно редко, а самые постройки были малозначительны. Это связано с тяжелыми внутренними распрями середины XV века, а также с опустошительными татарскими набегами. После Едигеева нашествия (1409 года) каменное строительство стало в Москве относительной редкостью. И. Е. Забелин, отмечая небольшое развитие каменного строительства и каменных построек в Москве до Ивана III, замечает: «Может быть, встретятся и еще свидетельства о таких постройках, но и они не послужат опровержением той истины, что город целые столетия не обладал достаточным богатством для своего устройства». Об общем количестве каменных и деревянных церквей в Москве дает понятие известие о пожаре 1476 года. В Кремле «обгорело» 10 каменных и сгорело 12 деревянных церквей.[163]

Общий облик Кремля до его переустройства в конце XV века при Иване III мало изменился и украсился по сравнению с временем Дмитрия Донского. Каменные кремлевские стены так и остались недостроенными. Поэтому во время набегов на Москву татары приступали к Кремлю там, где не было каменных стен. В самом Кремле произошло сравнительно мало изменений. Великокняжеский дворец, видимо, остался по—прежнему деревянным, возможно, за исключением 2–3 каменных палат.

Впрочем, несомненным новым веянием было стремление создавать каменные постройки – «палаты» – гражданского назначения. Инициатива в этой области принадлежала духовенству. В 1450 году митрополит Иона заложил на своем дворе каменную палату, а при ней домовую церковь Положения Ризы Богородицы. Этому примеру последовали монахи Симонова монастыря, воздвигнувшие на своем подворье в Кремле церковь Введения с палатою (1458 г.).[164] Назначение палат, видимо, заключалось в том, что они служили трапезами для торжественных поминальных обедов («кормов») и местом хранения книг и казны, надежным от пожаров.

Жилые каменные строения, как видим, возникают задолго до появления итальянских мастеров. Кроме великокняжеского дворца и митрополичьего двора, в Кремле стояли дворы удельных князей и бояр, а также подворья епископов и монастырей.

Значительную часть Кремля занимал великокняжеский двор, около которого стояла церковь Спаса Преображения, за ней прочно удержалось прозвище «на бору». Поблизости от дворца помещались великокняжеские хозяйственные постройки – житный двор и конюшни, существовавшие, по—видимому, на этих местах и в XVII веке, так как житницы с хлебными запасами, заготовленными на случай осады, имелись в каждом укрепленном замке древней России.

Великокняжеский дворец был деревянным, как и все гражданские постройки древней Москвы. Поэтому он горел наравне с другими постройками, как свеча, во время страшных московских пожаров. Внешний вид дворца и его внутреннее расположение не подвергается какому—либо восстановлению, так скудны наши сведения о великокняжеских палатах XIV–XV веков. Можно восстановить лишь несколько небольших черточек. Во дворце у княгини был «златоверхий» терем, обращенный лицом к берегу и поэтому называемый «набережным». Под его южным окном сидела великая княгиня Евдокия и провожала взором русское войско и своего мужа Дмитрия Донского, уходившего в поход против Мамая. Из окон терема можно было видеть Замоскворечье и дорогу на село Котлы, от которого начиналась дорога в Орду. Златоверхий набережный терем привлекал к себе взоры москвичей своей необычной красотой и убранством. Поэтому в сказаниях о Мамаевом побоище отыщем об этом тереме новые подробности. Княгиня сидела на «урундуце под стекольчатыми окнами».[165] Рундуком в Московской Руси называлось крыльцо, обычно украшенное вычурными колонками—балясинами. Такое крыльцо иногда было двухэтажным. Нет никакой нужды отбрасывать, как ненужную деталь, это упоминание о великокняжеском дворце. Княгиня сидела у стеклянного окна во втором этаже дворца в выступе здания, образованного подобным рундуком, обозначавшим парадный ход во дворец.

Набережная палата и набережные сени в XV веке играли немалое значение как место для дворцовых приемов и встреч. Терем был расписан фресками рукою знаменитого Феофана Гречина («терем у князя великого незнаемою подписью и страннолепно подписавый»).[166]

Выдающимся строением был митрополичий двор. Кроме палаты митрополита Ионы, на нем находим другую палату, выстроенную митрополитом Геронтием. Во двор вели каменные ворота («кирпичем кладены ожиганым»), воздвигнутые тем же митрополитом одновременно с палатой в 1478 году.

Кремлевский холм окружала стена, которая опускалась вниз к Москве—реке и шла вдоль берегов реки у подошвы холма. Таким образом, в кольце кремлевских укреплений существовали, собственно, две части – нагорная и низменная. Низменная называлась по—прежнему Подолом и была относительно густо заселена. Своеобразная система укреплений, при которой крепостная стена охватывала не только нагорную, но и низменную часть города, преследовала своей целью дать возможность невозбранно пользоваться речной водой во время осады. В особенности это было важно для городов с постоянным посадским поселением. Такая же система крепостных стен, кроме Москвы, существовала в Нижнем Новгороде.

И. Е. Забелин предполагает, что скат кремлевской горы был первоначально значительно более пологим, чем теперь, что позволяло располагаться по нему деревянным постройкам старой Москвы. Окраина горы называлась Зарубом, потому что «была утверждена частию на сваях, частию на избицах, небольших деревянных срубах, укреплявших скат горы». Поэтому дворы у самого обрыва стояли на насыпной земле из жилого мусора. Забелин думает, что это делалось из—за тесноты кремлевской площади и желания ее расширить. «Заруб и взруб, – пишет он, – означали собой устройство береговой крутизны посредством насыпной земли, огражденной бревенчатою постройкою для увеличения пространства существовавшей нагорной площади».[167] Однако в древней письменности слово «зарубати» обозначало устройство преграды для неприятеля, а «заруб» – тюрьму.[168]

Пространство нагорной части Кремля и Подола было неодинаковым. Подол занимал гораздо меньшую площадь, чем холм, на котором располагались наиболее важные кремлевские постройки.

Кроме великокняжеского дворца, митрополичьего двора, соборов, церквей и монастырей, на холме располагались дворы удельных князей и бояр. В непосредственной близости к великокняжескому дворцу стоял дворец («двор») князя Андрея Ивановича, младшего сына Калиты, перешедший потом во владение к его сыну серпуховскому князю Владимиру Андреевичу Храброму. В духовной Владимира

Андреевича этот двор носит характерное название «двора московского большого»,[169] в отличие от других, меньших дворов, принадлежавших ему же и названных в той же духовной. Видимо, часть дворца Владимира Андреевича была каменной и расписана фресками. Знаменитый Феофан Гречин нарисовал «у князя Владимира Андреевича в камене стене саму Москву».[170] Из большой семьи Владимира остался в живых только Ярослав, передавший большой двор своему сыну Василию, который умер в заточении в Угличе. По отчеству этого последнего владельца место, где находился двор Ярослава, было еще долго известно под именем Ярославичева места. В летописях и документах упоминаются и другие дворы удельных князей, расположенные на холме и занимавшие иногда значительную площадь. Кроме них, нам известны боярские дворы, почему—либо отмеченные в наших источниках.

Скромное название «двор» не должно приводить к мысли о небольших размерах московских княжеских и боярских построек. Чаще всего подобный двор состоял из ряда жилых построек, к которым примыкали служебные строения и сад. Некоторые дворы служили в случае надобности местом для заточения опальных князей и бояр. Это указывает на особое устройство, создававшее из подобного двора своего рода укрепленный замок. Посреди княжеских, боярских и монастырских дворов («подворий») дворы остальных горожан казались, конечно, более бедными. В XV веке городские дворы стояли в Кремле еще в значительном количестве, но число их явно имело тенденцию к уменьшению, так как их постепенно вытесняли дворы московской знати. Ценность земельных участков в Кремле постепенно повышалась, о чем можно судить по настойчивым перечислениям дворовых кремлевских мест в духовных великих и удельных князей.

По сравнению с нагорной частью Кремля, Подол был гораздо беднее выдающимися постройками. Здесь помещались служебные строения, принадлежавшие князьям и боярам, дворы которых находились на холме. Подольные «дворцы» принадлежали, например, великой княгине Софье Витовтовне, жене великого князя Василия Дмитриевича. Они находились под горою («что стоят под моим двором»), в непосредственной близости к ее нагорному дворцу.[171] Здесь же, на Подоле, располагался «подольный садец», особо отмеченный митрополитом Алексеем в его духовной. На Подоле стояли и некоторые боярские дворы. В конце XV века наиболее выдающимся двором на Подоле был двор князя Федора Давыдовича Пестрого Стародубского.[172] Здесь же находился двор коломенского епископа, а также подворье Угрешского монастыря. В XV веке, по мере того как расширялся посад, а Кремль все более получал значение аристократического квартала, Подол постепенно беднел.

Некоторые бояре обладали в самом Кремле значительной земельной площадью и еще больше ее расширяли, покупая соседние дворы. Так, князья Патрикеевы владели внутри Кремля многими дворовыми «местами», им принадлежали прежние «места» Петровых, Палицких, Ждановых, Сидоровых.[173] Обычно такая боярская или княжеская усадьба обрастала деловыми строениями вроде «житничного двора», построенного на Подоле великой княгиней Софьей Витовтовной. В документах часто упоминаются «хоромы», построенные тем или иным владельцем, встречаются указания на относительное богатство домовых построек, в отличие от изб простых людей.

Основной внутренней артерией Кремля была Большая улица. Древнее ее направление вело от Боровицких ворот к Фроловским.[174] От площади внутри Кремля отходила другая улица – к Никольским воротам. Она носила название Никольской, но с какого времени – неизвестно. Проезжая улица тянулась и по Подолу, возле кремлевских стен. В древнее время эта улица должна была пересекать весь Подол, от одного его конца до другого, выходя к Тимофеевским, позже Константино—Еленским, воротам, которые связывали Кремль с продолжением Подола на посаде.[175]

Большая кремлевская площадь, примыкавшая к соборам, издавна была местом многолюдных собраний. Здесь собирались московские полки перед выходом в поход, здесь же «кликали» распоряжения властей и судебные запреты. На площади стояла колокольница, имевшая в Москве особое значение. На ней висел «городный часовой» колокол, отбивавший для горожан часы. Этот колокол, кроме того, начинал колокольный трезвон в городе, как это видно из сообщения о радостном колокольном трезвоне в Москве по случаю взятия Казани в 1486 году. На этой колокольнице долгое время висел вечевой («вечный») колокол Великого Новгорода, вывезенный в Москву в 1478 году.[176]

Некоторое понятие о застройке Кремля дает древнейший план Кремля, помещенный в книге Герберштейна. Чертеж сделан в виде схемы и относится к первой половине XVI века, следовательно, сделан после перепланировки Кремля и построения новых кремлевских стен и соборов. И все—таки этот план дает некоторое представление о расположении кремлевских улиц.[177] Так, на чертеже четко показана улица на Подоле, выводившая к Тимофеевским, или Константино—Еленским, воротам. Две другие улицы начинались от Фроловских (Спасских) и от Никольских ворот. Кроме того, на чертеже отмечены поперечные переулки и улички. Как во всяком средневековом городе, улицы и переулочки представляли собой извилистые, порой очень узкие проезды. Отдельные усадьбы иногда выступали из порядка домов и почти загораживали улицу. Каменные и деревянные церкви, княжеские и боярские дворы, бедные домишки горожан, сады, огороды и пустыри перемежались друг с другом. Убогий внутри, с его грязными и узкими улочками, Кремль издали казался красивым хаотической смелой красотой средневековых городов, утопал летом в зелени садов и окрестных рощ.

НАЧАЛО ПЕРЕСТРОЙКИ КРЕМЛЯ ПРИ ИВАНЕ III

Новое переустройство Кремля началось после окончания долгой междоусобной войны середины XV века. Первым признаком восстановленного благосостояния столицы явилось возобновление строительства, получившего новый размах. В 1458 году воздвигли кирпичную церковь Введения Богородицы на Симоновском подворье. В 1459 году была поставлена каменная церковь Похвалы Богородицы, сохранившаяся в составе Успенского собора как придел.

С этого времени строительство в Москве начало быстро развиваться. На монастырском дворе в Кремле, принадлежавшем Троице—Сергиеву монастырю, поставили каменную церковь Богоявления, у Боровицких ворот заложили каменную церковь Ивана Предтечи. Затем освятили каменную церковь Афанасия на Фроловских воротах.

Начатое при Василии Темном каменное строительство продолжало развиваться при его сыне Иване III. В 1467 году довели до конца постройку каменного собора в Вознесенском монастыре. Собор был заложен Евдокией Дмитриевной, вдовой Дмитрия Донского, до Едигеева нашествия и строился более 60 лет. Уже это одно показывает, какое время переживала Москва в XV веке. Церковь воздвигалась на средства великих княгинь и была закончена вдовой Василия Темного, великой княгиней Марией Ярославной.

Строителем церквей в Москве и реставратором ряда старинных церквей в других городах был Василий Дмитриевич Ермолин. Его «предстательством» начали обновлять «камнем» городскую стену от Свибловы стрельницы до Боровицких ворот. Живая струя повеяла и в самой технике строительства. Церковь Введения на Симоновом дворе сложили из кирпича («кирпичну»). Собор Вознесенского монастыря, оконченный в 1467 году, потребовал не только достройки, но и ремонта. Великая княгиня Мария Ярославна хотела его разобрать и построить новое здание, но Ермолин с мастерами—каменщиками обломали горелый камень, разобрали своды и одели собор новым камнем и кирпичом, сведя своды, «яко дивитися всем необычному делу сему». На Фроловских воротах поставили резное изображение Дмитрия Солунского.[178] Без всякого преувеличения можно сказать, что в Москве началась своего рода строительная горячка. Когда митрополит Филипп предпринял строительство Успенского собора, «предстателями» новой церкви сделались Ермолин и Иван Голова (Ховрин). Между ними начались споры («пря»). Ермолин отказался от подряда, а Голова стал руководить работами.

Как видим, переустройство Кремля началось раньше приезда Аристотеля Фиоравенти и других итальянцев, которые принесли с собой ценные технические навыки. Сами итальянцы, находясь в Москве, подвергались воздействию русской культуры и создавали свои произведения не в одиночку, а с помощью русских мастеров.

МОСКОВСКИЙ ПОСАД

Постройки горожан не вмещались в пределы Кремля. Они тесно лепились тотчас же за его стенами; это вызывало необходимость их уничтожать при первой же опасности «примета деля», чтобы враги не могли подобраться к самым кремлевским стенам под прикрытием городских построек.[179] Неукрепленное поселение за пределами Кремля, как и в других русских городах, называлось посадом. Под московским посадом, или посадами, понималась в основном территория, входившая впоследствии в Китай—город, Замоскворечье и так называемое Занеглименье; иногда встречается и множественное обозначение московских предместий – «посады».

Наиболее важная и населенная часть Москвы в XIV–XVI веках располагалась к востоку от Кремля. Это была в первую очередь территория позднейшего Китай—города; к ней примыкал обширный район, расположенный между Яузой и Неглинной. Территория позднейшего Китай—города иногда именовалась «великим посадом».[180] Заречьем называлось современное Замоскворечье. Это с ясностью вытекает из рассказа о пожаре 1480 года, когда пламя в Кремле увидали из Заречья и стали кричать «град горит, а в граде не видал никто», потому что пожар случился ночью.[181] Загородьем же назывались, очевидно, те части города, которые были расположены за Неглинной.[182] В конце XV века их уже определенно называли Занеглименьем. Впрочем, названия отдельных частей города в рассматриваемое время еще не установились окончательно, а впоследствии они были стерты общепринятыми названиями, связанными с укреплениями: «Белый город» и «Земляной город».

Следовательно, в XIV–XV веках в Москве можно установить 4 части города: 1) Кремль, или собственно «город»; 2) «Великий посад»; 3) Заречье – за Москвой—рекой; 4) Занеглименье – к северо—западу от Неглинной, называемое иногда Загородьем.

ВЕЛИКИЙ ПОСАД

Наиболее населенной частью города после Кремля был «великий посад». Территория его уменьшалась на западной стороне по мере расширения Кремля и расширялась к востоку и северо—востоку. Если взглянуть на позднейший план Китай—города, то мы столкнемся с любопытной картиной. Две улицы Китай—города – Ильинка и Никольская – постепенно сходятся к одному центру, но место их соединения находится не у восточной кремлевской стены, где эти улицы кончаются, а глубоко внутри Кремля. По – видимому, когда—то эти улицы сходились у городских ворот первоначального Кремля.

Улицы посада вырастали по краям дорог, которые вели в Кремль, а население охотно селилось в непосредственной близости к нему под прикрытием двух рек – Москвы—реки и Неглинной, что в той или иной мере обеспечивало безопасность от неприятеля. Кроме того, дополнительной линией защиты служила Яуза с ее крутыми берегами.

Естественными границами великого посада, как мы видим, были Москва—река и Неглинная. В том месте, где русло Неглинной делало резкий поворот к северу и начинало все далее отходить от Москвы—реки, кончалась первоначальная граница великого посада. Это место, наиболее опасное для нападения, было укреплено рвом, который существовал еще в XV веке. О существовании этого рва говорится в одном летописном известии. В 1468 году загорелся «посад на Москве у Николы у Мокрого и много дворов безчислено изгоре: горело вверх по рву за Богоявленскую улицу, а от Богоявления улицею мимо Весяковых двор по Иоанн святы на пять улиц».[183] Если думать, что горело по линии рва, вырытого вокруг позднейшей Китайгородской стены, то показание летописи останется совершенно непонятным. Но если считать, что речь идет о другом, более раннем рве, который опоясывал лишь часть позднейшего Китай—города, то направление рва очертится очень ясно. Начинаясь от Москвы—реки, у Николы Мокрого, он шел прямо вверх по Богоявленскому переулку к Богоявленскому монастырю, стоявшему на Китайгородском холме, следовательно, тянулся с Подола «вверх», повторяя направление кремлевской стены, также пересекавшей пространство от Москвы—реки до Неглинной. Вероятно, это и было первоначальное пространство великого посада, огороженное рвом. Позже посад расширился далее на восток и занял территорию позднейшего Китай—города.

Центральной частью посада была площадь перед Кремлем и примыкавший к ней главный московский рынок или торг.

ПОДОЛ И ВЕЛИКАЯ УЛИЦА

Позднейшие века внесли много нового в первоначальную топографию Москвы, так как с постепенным расширением города значение отдельных улиц и городских кварталов сильно менялось. По—видимому, наиболее древней частью великого посада было Зарядье, лежавшее у подножия холма и носившее название Подола, как и в Кремле. Тяготение к реке весьма показательно для древней Москвы, более тесно связанной с речными путями, чем в позднейшее время, когда Москва сделалась всероссийской столицей и центром многочисленных сухопутных дорог. Параллельно течению Москвы—реки подольная часть Китай—города пересекалась Великой улицей, ясно различимой на старых планах Москвы; она являлась продолжением Подольной улицы в Кремле. Несколько неожиданное название «Великая», или «Большая»,[184] улица восходит к древнему времени и впоследствии вывелось из обихода, когда Подол великого посада потерял свое прежнее значение. На Великой улице стояла церковь с не менее характерным названием – Николы Мокрого. Культ Николы, изображаемого с мокрыми волосами, был распространен среди путешественников, в особенности у моряков. Никола Мокрый стоял там, где приставали речные суда купцов, совершавших свой далекий путь из Рязани или Нижнего Новгорода. Это было в те времена действительно «мокрым» местом. В XV веке местность у церкви Николы Мокрого так и называлась «Поречьем».[185]

Выше говорилось, что Подол великого посада, или современное Зарядье, было древнейшей частью Китай—города. Эта мысль подтверждается тем, что еще в конце XV века Подол пользовался особой юрисдикцией, тогда как остальная нагорная территория великого посада, начиная от Варварки, составляла иной судебный округ.[186] Небольшие размеры судебного округа в Подоле по сравнению с другими частями Москвы объясняются его большой населенностью. Судебный округ оставался таким же, каким он был в первой половине XIV века. Московские власти и население расставались очень неохотно со старыми традициями. Китайгородская гора заселялась позже низменного Подола, поэтому она составила вместе с прилегавшими к ней районами новый судебный округ Москвы.

Первоначальная территория Подола на великом посаде с течением времени расширялась и достигла границы современного Китай—города, вплоть до болотистого Васильевского луга, на территории которого позже стояли строения Воспитательного дома. В XV веке Великая улица одним своим концом выходила к Кремлю, а другим упиралась в болото, примыкавшее к великому посаду с востока. Южная и восточная стороны рва образовывали при стыке угол. Поэтому местность в этом углу носила название Острого («Вострого») конца. В XV веке здесь стояла церковь Зачатия св. Анны, что у Острого конца. Тут находилось еще несколько церквей – прямой показатель относительной густоты населения этого района Москвы. Во время страшных московских пожаров Подол делался постоянной жертвой огня и нередко пылал от торга – вдоль реки («возле Москву») – до Зачатия на Остром конце, или «что в углу».[187] Наиболее древней церковью на Великой улице была названная выше церковь Николы Мокрого. Впервые она упоминается в 1468 году.[188] Поблизости от Зачатейской церкви стоял старый Соляной двор, как об этом сообщается в одном известии 1547 года.[189] Так как Подол находился позади торговых рядов, его рано стали называть «Зарядьем».

Несколько извилистых переулков, подымавшихся по крутым скатам Китайгородского холма, выводили к Варварке, или древней Варьской улице. В XVII веке эти переулки обозначались очень сложно, вроде – «переулок, что от Зачатия Пречистые Богородицы, мимо тюрем до Варварского мосту».

ВАРЬСКАЯ УЛИЦА (ВАРВАРКА)

Название Варварки (теперь улица Разина), или Варварьского моста, выводят обычно от церкви св. Варвары, построенной здесь в начале XVI века Юрием Урвихвостовым. Но до построения церкви улица называлась не Варварской, а Варьской. Подобное название можно признавать сокращением слова «Варварская», но есть и другое объяснение его происхождения. Оно происходит от слова «варя», которым обозначали не только варку соли или какого—либо другого продукта, но и некоторые повинности населения.[190] Такие вари существовали в Москве еще в XIV веке, и великие князья при разделе московской отчины отмечали, «что потягло к городу, и что мед оборочный Василцева стану и что отца моего куплены бортници подвечные варях, и кони ставити по станом и по варям».[191]

Особое внимание, которое великие князья обращали на медовый оброк и вари, объясняется тем, что из меда вместе с хмелем делали особый напиток, изготовление которого было монополией великих князей. Так, Контарини, бывший в Москве в конце XV века, сообщает об отсутствии в Москве вина, взамен которого делался особый напиток, «сделанный из меду с хмелем». По его словам, великий князь не всем позволяет его варить.[192]

В древнее время «вари» устраивались в непосредственном соседстве с городом, и это название позже перешло на городскую улицу, подобно тому как название «Болото» сохранялось за одним из центральных районов Москвы в те времена, когда уже ничто не напоминало о происхождении древнего прозвища. Во всяком случае, еще в конце XV столетия улица называлась «Варьской».[193]

В начале XVI века, когда память о прошлом Варьской улицы уже ослабела, а Москва широко раскинула свои границы, московский купец Урвихвостов построил здесь церковь в честь св. Варвары (в 1514 году), по—своему осмыслив древнее название той улицы, на которой он жил, подобно тому как языческий бог Велес, или Волос, отождествился с именем святого Власия. К этому времени многие московские улицы уже назывались по церквам. Поэтому названия Варьская и Варварская улица быстро слились, и новое более понятное название вытеснило древнее. Нелишне отметить и то обстоятельство, что церкви Варвары – явление довольно редкое в древней Руси.

Варьская улица быстро стала самой оживленной артерией великого посада. Одним концом она выходила к торговым рядам и Кремлю, другим – к городскому рву. Извилистая Варьская улица продолжалась за рвом, отделявшим укрепленную часть города от его слобод. За позднейшими Варварскими воротами дорога шла к Яузе по линии современной Солянки, а за Яузой мимо слобод, сел и деревень уходила на восток. Прихотливая линия Солянки и Таганской улицы обозначает старинную дорогу, легко различаемую на планах Москвы XVII века.

Район Варьской улицы и Подола, примыкавший к городскому торгу, был очень оживленным в Москве. Там помещались гостиные дворы и дома крупных московских купцов. Кое—какие указания позднейшего времени позволяют бросить взгляд на торговое значение этого района Москвы в раннее время, имея в виду необыкновенную приверженность населения к традиционным местам торговли, в силу чего Китай—город даже в начале XX века сохранял значение торгового центра Москвы.[194]

Московский торг в XVII веке помещался у Красной площади, в начале Варварки, Ильинки и Никольской. Но расширение его в сторону Никольской – дело относительно позднего времени, основной же нерв торговой жизни сосредоточивался в районе Варварской, или Варьской, улицы. В отличие от других московских рынков этот основной торговый центр города назывался «великим торгом». Здесь в XVII веке между Ильинкой и Варваркой стоял «Гостин двор», обращенный к Кремлю—городу «лицом». Здесь же, «на Варварском крестьце, против Гостина двора», находился Старый Денежный двор. Рядом с ним возвышался каменный храм св. Варвары и поблизости от него Английский двор – ранее палаты Юрия Урвихвостова. На Варварке же был Устюженский гостин двор и позади него место, «что ставились на нем арменя и греченя». На Подоле находился еще Кузнецкий двор, или Кузнецкая палата.[195]

Варьская улица была усеяна церквами с давнего времени. На правой стороне, идя от Кремля, стояла церковь Варвары Великомученицы, именовавшаяся в XVII веке «что у Гостина двора». Она стояла почти рядом с церковью Максима Исповедника, за которым помещался Георгий Страстотерпец, что у «тюрем». Здания этих церквей стоят и до сих пор (конечно, более поздней постройки), кроме Георгия. На другой стороне улицы стояла церковь Воскресения Христова, «что на пяти улицах», с той же стороны у Варварских ворот находилась церковь Рождества Предтечи, «что на пяти улицах». Все эти обозначения – XVII века, но они дают нам представление о более раннем времени. Местность, где стояла церковь Георгия, носила характерное прозвище «что на Псковской горе». Это указывает, вероятно, на место поселения псковичей в этом районе.

ИЛЬИНСКАЯ И ДРУГИЕ УЛИЦЫ

Ильинка (теперь ул. Куйбышева[196]) известна с этим названием не раньше XVI века. Впрочем, не думаем, чтобы это название было очень новым, потому что церковь «Илии под сосной» известна уже в 1476 году.[197] Наивное название «под сосной» картинно рисует московскую действительность XV века с ее малыми приходскими церквами, умещавшимися под сосною или под вязом, как звалась соседняя церковь Иоанна Богослова. Самое упоминание о сосне весьма любопытно, так как в современной Москве сосны и ели давно уже вытеснены лиственными породами из пределов города на окраины. В раннее время сосны росли еще в городе как остатки векового соснового бора, шумевшего на месте Москвы до ее построения.

Ильинка была торговой улицей, на которую в XVII веке выходили строения Гостиного двора. В этом районе также находились какие—то кварталы, населенные иноземцами. Указание на это дает название церкви Воскресения в Старых Панех. Название «паны» применялось в Москве по отношению к полякам и вообще к выходцам из Литовского великого княжества. Отметим, что позднейшее малороссийское подворье находилось поблизости от «Старых панов» на Маросейке. В XVII веке напротив Воскресения в Старых Панех было «место Посольского двора».

Расположение посада, которое мы находим на планах Москвы XVII века и на плане, составленном в 1739 году архитектором Мичуриным, представляет собой довольно хаотическую картину искривленных и перекрещивающихся улиц и переулков. У нас нет никаких оснований думать, что это расположение улиц в Китай—городе новое, возникшее только в XVIII веке. В основном те же улицы и то же расположение их устанавливаются по планам Москвы XVII века; а это, следовательно, дает право заключить, что и топография посада великокняжеской Москвы была примерно такой же. Посад пересекался тремя главными улицами, которые в переписных книгах XVII века именуются «большими» «мостовыми», или крестцами: Никольской, Ильинской, Варварской. Мостовыми их называли потому, что они были, в отличие от других, замощены бревнами.

Кроме больших проезжих улиц, существовали улицы меньшего значения и переулки, в довольно хаотическом беспорядке пересекавшие посад в направлении от Москвы—реки к Неглинной. Эти улицы показаны на планах Москвы XVI–XVII веков, но в схематичном виде, вследствие чего, например, на плане Мейерберга 1661 года улицы и переулки изображены пересекающимися под прямым углом. Действительное направление их показано кривыми линиями и на современном плане Китай—города.

Самой большой поперечной улицей на посаде в XVII веке была улица Мостовая Веденская (т. е. Введенская), что пошла к «Водяным воротам». Почти параллельно с ней шла «Богоявленская улица», начинавшаяся от Богоявленского монастыря на Никольской, и некоторые другие.

Территория Москвы в основном в XV веке расширялась в восточную сторону. В 1394 году «замыслиша на Москве ров копати с Кучькова поля в Москву, и много бе людем убытка: хоромы разметывая, ничего не доспеша».[198] Кучково поле находилось в районе Лубянки (ул. Дзержинского) и Сретенских ворот; следовательно, ров копали в виде сектора, от реки Неглинной, используя долины ручьев, текущих в Москву—реку и Неглинную. Затея оказалась слишком дорогой, но она показывает, что уже в конце XIV века город расширялся в северо—восточном направлении.

Естественными границами Китай—города на востоке были болотистые луга и низины – Васильевский луг и Кулижки, или Кулишки. К концу XV века на Кулишках уже существовала каменная церковь Всех Святых на Кулишках, названная в известии 1488 года. Эта церковь в переделанном виде сохранилась до нашего времени. По старому преданию, она была построена Дмитрием Донским в память воинов, убитых на Куликовом поле.[199]

Большая часть района у Кулишек занята была садами, вследствие чего церковь св. Владимира поблизости от Солянки так и называли «в Старых садех». Здесь в 1423 году находился новый великокняжеский двор.

ЗАНЕГЛИМЕНЬЕ

Третьей частью города было Занеглименье. Наиболее населенной частью Занеглименья был район, непосредственно примыкавший с запада к Кремлю, между современным Арбатом и Москвой—рекой. В 1365 году «загореся город Москва от Всех Святых сверху от Черторьи, и погоре посад весь и Кремль и Заречье».[200] Церковь Всех Святых, известная и по другим летописным известиям, стояла на берегу Москвы—реки в местности, носившей название Чертолья, или Черторья (Черторыя), как предполагают, от характера местности, изрытой оврагами. Пожар распространился отсюда на весь город. Следовательно, надо предполагать, что городские строения тут примыкали близко друг к другу, и огонь перебрасывался от одного строения к другому. В 1475 году пожар начался «на посаде за Неглинною меж церквий Николы и Всех Святых и погоре дворов много».[201]

Населенным и очень известным, как мы видели раньше, был район Старого Ваганькова. Гораздо позднее упоминается Арбат, или Орбат, названный в летописи под 1493 годом,[202] но это, конечно, только случайное упоминание; район, называемый Арбатом, вероятно, заселен был значительно раньше.

Значительная часть Занеглименья к северу от Арбата была слабо заселена. Во всяком случае, село Кудрино, название которого долго сохранялось в названии Кудринской площади (площадь Восстания), еще в XV веке не входило в черту города. Кудрино, или Большое село, принадлежало Владимиру Андреевичу, после смерти которого, по вкладу его вдовы княгини Елены Ольгердовны, перешло во владение митрополитов. Владимиру Андреевичу принадлежал также «большой двор… на трех горах с церквью». Вся эта обширная местность обозначена в обводной XV века, как имеющая межи «по реку по Ходыню, да по Беседы, да по Тверскую дорогу, да по Липы, да по Сущовскую межю, да по Хлыново, да по городцкое поле, да по Можайскую дорогу, да по перевоз». Митрополит Фотий отдал эту землю в свой новый монастырь Введения.[203] Характер местности в районе между Кудрином и Москвой—рекой виден из грамоты 1492 года. Митрополит Зосима позволяет Саве Микифорову сесть на церковной земле Новинского монастыря «на перепечихе у Москвы—реки на березе», поставить свой двор и сечь лес.

Общую и близкую к истине картину Занеглименья в XIV–XV веках дал Н. Г. Тарасов в своей статье о застройке Москвы от Арбатской площади до Смоленской: «От Остожья до Никитской улицы в XIV–XV веках были расположены великокняжеские дворы и села, тянувшие к Кремлю. К этим владениям крупнейших светских феодалов примыкали владения крупнейших феодалов духовных: московского митрополита, владевшего землями известного в XV веке монастыря „на Новом“ (иначе „Новинский монастырь“), и ростовского архиерея, имевшего недалеко от теперешнего Смоленского рынка „на бережках“ у Москвы—реки Рыбную слободку и двор близ церкви Благовещения, построенной в 1413 г. Характер феодального хозяйства этого типа определил состав и занятия жителей этой местности. Здесь жили княжьи и церковные оброчники, купленные люди, холопы—страдники, княжеские промышленные люди, конюхи и сокольники, архиерейские рыболовы, свободные крестьяне—издельники. Характер населения и его занятий обусловливал и характер застройки этой местности. На большом пространстве были разбросаны починки, селища, деревушки, состоявшие из одной—двух изб и отделявшиеся одна от другой полями, лугами, пустырями».[204]

Не все в этой картине, как далее мы увидим, верно, но основные особенности заселения Занеглименья в великокняжеское время намечены ярко и в достаточной мере правильно. Заселение Занеглименья в основном относится к XIV веку. Однако даже в XV столетии Занеглименье можно было считать сравнительно мало заселенной частью Москвы.

Так, в районе Кудринской площади еще в конце XV века находилось «всполье». Новинский монастырь был воздвигнут в местности, где простирались поля ржи и большие луга, где можно «было пахати и косити».[205] Даже в конце XV века Занеглименье считалось загородной территорией. В духовной князя Патрикеева читаем такое обозначение: «Мои места городцкие за Неглимною»,[206] хотя эти места и находились в непосредственной близости к Кремлю. Население селилось в Занеглименье по бокам больших дорог, которые постепенно обстраивались домами и делались городскими улицами. Владимирская дорога в пределах города образовала Сретенскую улицу, впервые названную в 1493 году. Свое название она получила от основанного здесь Сретенского монастыря. Старые свои названия сохранили Дмитровская (Дмитровка) и Тверская улицы. Волоцкая дорога сделалась Никитской улицей от Никитского монастыря, тогда как Арбат сохранил свое древнее наименование.

К концу XV столетия весь район Занеглименья уже был застроен. Об этом нам дает понятие рассказ о пожаре 1493 года, когда погорел «посад» за Неглинной. Пожар начался в Замоскворечье и охватил все Занеглименье. Посад за Неглинной выгорел от Св. Духа в Черторье к Борису и Глебу на Арбате и до Петровской слободки (т. е. Петровского монастыря), на всем протяжении позднейшего Белого города от Москвы—реки до Петровки.

Занеглименье уже в середине XV века было окружено рвом, на котором в 1453 году находим церковь Бориса и Глеба «на рву».[207] Ров, видимо, тянулся примерно по линии позднейших каменных стен Белого города (в основном совпадая с современным кольцом бульваров). Окраинное положение района, примыкавшего к валу, характеризуется появлением здесь нескольких монастырей: Сретенского, Рождественского, Петровского. Все они стояли при выходе из города, там, где начиналось «всполье», т. е. открытая местность.

Мое представление о сравнительно позднем и слабом заселении Занеглименья в XIV–XV веках встретило суровую критику со стороны П. В. Сытина, которому принадлежит специальное исследование о планировке и застройке Москвы до середины XVIII века. Однако П. В. Сытин приписывает мне те выводы, которые мною никогда не делались. В своей книге я нигде не говорил о большей заселенности Заяузья по сравнению с Занеглименьем, как это можно видеть и по той моей фразе, которую приводит (в искаженном виде) П. В. Сытин: «Наиболее важная и населенная часть города начиналась в XIV–XVI вв. к востоку от Кремля. Это была в первую очередь территория позднейшего Китай—города; к ней примыкал обширный район между Яузой и Неглинной». В этой фразе ничего не говорится о характере и густоте заселенности обширного района между Яузой и Неглинной, а – только о заселенности Китай—города и Заяузья. Ведь и сам П. В. Сытин соглашается с тем, «что Китай—город и Заяузье были в XIV–XV вв. населеннее, чем Занеглименье».[208]

Представление П. В. Сытина о малой заселенности посада к востоку от позднейшего Китай—города решительно опровергается показаниями летописей. В 1472 году «погоре посад на Москве по реку по Москву да по Явузу».[209] Значит, в это время посад уже доходил до Яузы. Выводы П. В. Сытина сделаны им при полном невнимании к летописным известиям, а на них в основном и базируются наши замечания о топографии средневековой Москвы.

В целом следует признать, что Занеглименье XIV–XV веков было более бедным, чем восточная часть города. Отчасти это объясняется относительно слабой его защищенностью от нападений в отличие от восточных кварталов Москвы, прикрытых глубокой долиной Яузы, военное значение которой отмечалось иностранными авторами уже в начале XVI века. Во всем Занеглименье XV века известна только одна каменная церковь Георгия, которую так и величали в летописях и грамотах: Егорий каменный.

ЗАМОСКВОРЕЧЬЕ

Древнейшим названием Замоскворечья было Заречье. Впервые под этим названием оно становятся известным в 1365 году. Это название сохраняется и позже, в конце XV века, когда район Замоскворечья был уже в достаточной мере населенным. В пожар 1475 года, начавшийся в Замоскворечье, у церкви Николы, «зовомой Борисовой», погорело много дворов.[210] Во время пожаров пламя нередко перекидывалось с одной стороны Москвы—реки на другую. Это показывает, что строения подходили очень близко к берегам, и река не служила абсолютным препятствием для пламени.

Заречье еще в большей степени, чем Занеглименье, представляло собой городское предместье. Источники наши ни разу не упоминают о существовании в нем каменных церквей; не было здесь и монастырей. Эта часть города была самой небезопасной, так как татарские отряды обычно подходили к Москве с юга. В непосредственной близости к Кремлю располагался обширный «великий луг», упоминаемый в завещаниях великих князей. Характерное название «Болото» сохранило современным москвичам память о прежнем «великом луге», лежавшем напротив Кремля. Другое название, «Балчуг», как назывался проезд от Москворецкого моста к Пятницкой улице, производят от татарского слова «балчек» – грязь. Впрочем, по Далю, слово «балчук» обозначало «рыбный торг, привоз, базар». И это, вероятно, более приемлемое объяснение этого слова, чем балчек – грязь. Тут, поблизости от Балчуга, стояла церковь Георгия с выразительным прозвищем «в Яндове», то есть во впадине. Каменная церковь Георгия в Яндове, построенная в XVII столетии, сохранилась и действительно стоит, точно в яме, «яндове», затерявшись среди новых городских построек.

По Замоскворечью проходила дорога в Орду, направление которой определяется современной Ордынкой. Нигде в Москве не чувствуется такой сильный татарский элемент в топографических названиях, как в Замоскворечье. Возможно, название «Кадашевская слобода» появилось от какого—нибудь татарского слова, если только не от русского кадаш, или кадина, что, по Далю, обозначает бондаря, бочечника. Позднее в Замоскворечье находим Татарскую улицу, сохранявшую свое название до нынешнего времени.

Замоскворечье было связано с остальным городом несколькими мостами. В зимнее время ледяная гладь Москвы—реки делалась рынком – обычай, державшийся до нашего времени.

ЗАЯУЗЬЕ

За пределами Кремля и Китай—города городские постройки раскидывались просторнее, чем в городе, группируясь отдельными слободками, отделенными друг от друга лугами, садами, реками, а порой и просто оврагами или пустырями. «За рекою у города у Москвы» тянулся луг великий, занимая большую площадь в современном Замоскворечье. О нем великие князья говорят особо в своих духовных грамотах, отмечая тем самым его немалое экономическое значение. Другой, Васильевский, луг простирался вдоль Москвы—реки от великого посада до Яузы, на том месте, где позже был построен Воспитательный дом. Вообще берега Москвы—реки в пределах города представляли собой обширные луга. «Москва – быстрая река», как о ней говорит Задонщина, текла еще не стесненной набережными.

В отличие от Подола, который не получил развития далее, вниз по течению Москвы—реки, упираясь в болотистый Васильевский луг, великий посад разрастался в основном по нагорной территории Китайгородского холма. Еще в XIV веке нагорный район, по—видимому, был заселен относительно слабо, насколько об этом можно судить по тому, что Никольский (Никола Старый) и Богоявленский монастыри на Никольской улице считались загородными. В XV веке великий посад занимает уже всю площадь позднейшего Китай—города. Впрочем, до начала XVI века нагорная территория почти не имела каменных зданий; исключением был собор Богоявленского монастыря, который обозначали почтительным прозвищем «Богоявление каменое». Построение этого собора приписывают тысяцкому Протасию и относят к 1342 году. На площади великого посада жили просторнее, чем в Кремле, тут стояли дворы некоторых купцов (например, «Весяков двор»).[211]

Поселения продолжались и далее на восток по направлению к Яузе. На ней находилась пристань («пристанище») и при ней «одрины» (амбары), которые принадлежали вдове Владимира Андреевича Серпуховского и сдавались в наем пришлым купцам.[212] Населенным был и район Заяузья с его ремесленными слободами (Гончарной и Кузнецкой). Здесь на высоком холме при впадении Яузы в Москву стояла церковь Никиты Мученика, названная уже в известии 1476 года. В этом районе находился Спасский монастырь, где игумен Чигас построил каменную церковь из кирпича (1483 год).[213]

На далекой окраине города уже во второй половине XIV века возникло два богатых монастыря: Симонов монастырь на высоком холме над Москвой—рекой и Андроников (Андроньев) монастырь на возвышенном берегу Яузы. Симонов монастырь получил свое название от владельца местности Симона Головина. Монастырь, основанный сперва на Старом Симонове, был перенесен на новое место, но сохранил свое название. Симонов монастырь строился под покровительством великого князя и его бояр, которые «даяху имения много, злато и серебро, на строение монастырю». О каменной церкви Успения летописец отзывается как о великой. Она строилась 29 лет и была окончена в 1404 году.[214]

Почти одновременно с Симоновым был основан Андроников монастырь на высоком холме над Яузой. В создании этого монастыря принимал участие митрополит Алексей. Митрополит построил монастырь в память своего благополучного прибытия в Константинополь и спасения от бури. Каменная церковь в Андроникове монастыре, в основном сохранившаяся до нашего времени в переделанном виде, – древнейший сохранившийся памятник архитектуры великокняжеской Москвы.[215]

Симонов и Андроников монастыри со своими деревянными стенами и каменными храмами сделались передовыми форпостами Москвы. Недаром же эти московские монастыри выросли на юго—восточной окраине города, обращенной в сторону Золотой Орды, откуда постоянно можно было ждать внезапного набега.

ЗАСТРОЙКА И ПЛАН ГОРОДА

Застройка города шла неравномерно, и великокняжеская Москва мало напоминала знакомый нам город с рядами домов, выстроившихся вдоль улиц. За пределами Кремля и великого посада поселения располагались отдельными слободками, отделенными друг от друга речками, оврагами («ярами»), рощами и болотами. Кроме Яузы и Неглинной, в черте города протекали ручьи (например, Черторый и Рачка). О лесных оврагах («дебрях») напоминают нам названия Никола Дебренский и Григорий Неокесарийский, «что в Дебрицах». Кое—где поднимались отдельные холмы, «горы». Холмистый рельеф придавал Москве особую прелесть.

Как и другие русские города, Москва XIV–XV веков застраивалась стихийно. Кремль, первоначальное ядро города, был обстроен со всех сторон посадами и слободами. Улицы создавались стихийно, без всякой планировки, вырастая вдоль больших проезжих дорог. Иногда и свои названия они получали по названиям дорог: Тверская, Дмитровка, Стромынка. Поэтому так извилисты и прихотливы московские центральные улицы. В этом отношении особенно интересна Варварка (ул. Куйбышева), или древняя Варьская улица. Она вьется по краю большого оврага. Глубоко внизу лежит Зарядье, а дома на Варварке прилепились к самому краю оврага. Иногда дом стоит на краю оврага (например дом бояр Романовых), а двор этого дома лежит под горой или на склоне горы. Из всех московских улиц Варварка лучше всего сохранила старые черты; это живая московская старина.

К сожалению, история застройки Москвы, столь поучительная для историка и строителя, не нашла достаточного отражения в специальных трудах по истории градостроительства. Интересная книга Л. М. Тверского о русском градостроительстве ограничивается для Москвы повторением общеизвестного материала, иногда с такими дополнениями, которые в наших источниках отсутствуют. Так, автор пишет о времени Ивана Калиты: «Новый княжеский дворец, двор митрополита и несколько каменных церквей ставятся к востоку от крепости, а в 1339–1340 гг. и старый „город“, и новые сооружения охватываются общей дубовой стеной».[216]

Выходит, что княжеский дворец и каменные соборы были построены вне Кремля в неукрепленной местности – факт совершенно невероятный для средневековой истории.

Впрочем, неточности в книге Тверского являются не столько ошибкой самого автора, сколько результатом некритического следования построениям П. В. Сытина, который в своей монографии о планировке и застройке Москвы уделяет целую главу 1147–1475 годам, то есть как раз тому времени в истории Москвы, о котором идет речь и в нашей книге. К сожалению, следует прямо сказать, что глава о Москве в 1147–1475 годах – самая неудачная, поспешная и непродуманная в большой монографии П. В. Сытина. Конечно, основная часть книги Сытина посвящена более позднему времени; глава о планировке и застройке Москвы в 1147–1475 годах является только введением к дальнейшему изложению, но все—таки нельзя не отметить ошибки П. В. Сытина, так как они вошли и в другие работы.

По П. В. Сытину, например, выходит, что «великий посад» не был ничем укреплен, а малозаселенное Занеглименье было окружено громадной по протяжению линией укреплений. Неизвестно, откуда взято сообщение о том, что «бояре Дмитрия Донского» построили Андроньев монастырь на Яузе и Симонов монастырь на Москве—реке. Андроньев монастырь был сооружен по желанию митрополита Алексея, создателем Симонова монастыря был игумен Феодор. Неизвестно, на чем основано утверждение, будто бы Иван Калита «построил хоромы, кельи и другие принадлежности (?) митрополичьего двора за восточной стеной крепости, на „поле“ или на площади». Глава о митрополичьем дворе в «Истории Москвы» И. Е. Забелина говорит о площади, а не о поле. Словом «поле» никогда не обозначали площадь.

Главным недостатком книги П. В. Сытина является его стремление комбинировать без проверки различного рода высказывания и домыслы по истории Москвы, сделанные разными авторами и в разных изданиях. Например, Сытин пишет, что за Тайницкими воротами «к востоку располагался „ханский двор“, в котором проживали представители хана, и стояли боярские и купеческие дворы». Тут небрежность фразы о ханском дворе, на котором якобы стояли какие—то боярские и купеческие дворы, соединена с прямой выдумкой, так как о ханском дворе за линией Кремля времени Калиты ничего неизвестно. Поражает и крайняя небрежность изложения. Можно ли, например, писать, что «Волоцкая дорога на посад перешла от площади Восстания на современную улицу Герцена».[217] Выходит, что площадь Восстания так и называлась в древности, а улица Герцена – это уже современное название. К тому же по Волоцкой дороге перейти «от площади Восстания на современную улицу Герцена» физически невозможно, потому что улица Герцена является продолжением площади Восстания, и площадь и улица стоят на трассе прежней Волоцкой дороги.

«Схематический план Москвы к 1475 году», помещенный в монографии,[218] составлен П. В. Сытиным очень небрежно. В нем от Сретенского монастыря начинается «Троицкая дорога», тогда как Сретенский монастырь был основан «на самой на велицей дорозе Владимирской».[219] Вопреки ясному показанию летописи, у П. В. Сытина дорога во Владимир на схеме начинается от Андроньева монастыря. Хотя в своей монографии он говорит о большей заселенности восточной стороны Москвы, на схеме показано громадное Занеглименье и маленький посад между Неглинной и Москвой—рекой. Название «Заречье» нанесено на территорию «великого луга» и болота, то есть туда, где не было поселений. Коломенская дорога почему—то упирается в Данилов монастырь. Между тем Коломенская дорога, шедшая на правом берегу Москвы—реки (основная дорога на Коломну и Рязань шла по другой стороне Москвы—реки до Боровского перевоза), начиналась, как и Серпуховская, от Котлов. Алексеевский монастырь показан П. В. Сытиным не на старом, а на новом месте, куда он был перенесен во второй половине XVI века. Три села к югу от Москвы оставлены без названий, зато имеется загадочное село «Занеглименье» в черте города. К югу от Москвы поставлены два загадочных пятна овальной формы. В одно из них упирается Калужская дорога. Решить, что обозначают эти пятна, предоставляется воображению читателя: то ли это озера, то ли слободы – неизвестно. Неизвестно, что обозначают кружки, показанные в излучине Москвы—реки к западу от города, и т. д. Как видим, план Москвы, составленный П. В. Сытиным, полон ошибок, и можно только пожалеть, что он был повторен в книге Тверского. Глава о застройке и планировке Москвы в XII–XV веках в книге П. В. Сытина дает неправильное представление о древней Москве.

Между тем духовные и договорные грамоты великих и удельных князей вместе с другими документами, недавно переизданными Л. В. Черепниным, рисуют перед нами застройку и планировку города Москвы в XV веке. Духовные грамоты Василия Дмитриевича (не позднее 1425 года) показывают, как была еще ограничена городская территория. Село Хвостово в Замоскворечье стояло за городом, за городом находился и новый великокняжеский двор у церкви Владимира в садах (поблизости от Кулишек, теперь площадь Ногина). Существенно иную картину рисует завещание Василия Васильевича Темного (не позднее 1462 г.). Город вытянулся на север, и городские дворы подступили к Красному и Сущевскому селам. В начале XVI века город расширился еще больше. Городские посады и городские дворы раздались во все стороны города, к Сущову, к Напрудскому, к Красному, к Луцинскому. Этот быстрый рост города произошел во второй половине XV века, когда Москва сделалась столицей России.

ЖИЛИЩА ГОРОЖАН

Москва великокняжеского времени в основном была деревянной. Построение каменных зданий в Москве в тот период казалось делом незаурядным и, как правило, отмечалось в летописи. Объясняется это не только, вернее даже не столько бедностью, сколько относительным неудобством каменных зданий в условиях московской суровой зимы, дождливой и сырой осени и весны. Ведь каменные здания требовали хорошего печного отопления и постоянного ухода за ним. Вот почему камень применялся главным образом при постройке церквей или «палат». В домах бояр и купцов каменные палаты служили помещениями для торжественных приемов или хранения казны и книг. Для иностранцев все московские строения даже в конце XV столетия казались деревянными. «Город Москва расположен на небольшом холме, и все строения в нем, не исключая и самой крепости, деревянные», – пишет, например, Контарини.

Размеры и удобства помещений зависели от богатства и значения владельцев домов. О московских жилищах конца XV века некоторое представление дают записки упомянутого ранее Контарини. Когда путешественник добрался до Москвы, «славя и благодаря Всевышнего», избавившего его от стольких бед и напастей, он получил квартиру в виде маленькой комнатки с небольшим помещением для его людей и лошадей. «Комната эта была и тесна, и довольно плоха, но нам показалась она огромным дворцом в сравнении с тем, что мы прежде испытали». Позже Контарини перевели в другой дом, где жил Аристотель Фиоравенти, строитель Успенского собора. «Этот дом был довольно хорош и находился неподалеку от дворца». Через несколько дней Контарини получил приказ выехать из дома Фиоравенти и с трудом отыскал себе небольшую квартиру за пределами Кремля. «Квартиру эту составляли две комнаты, из коих в одной поместился я, а другую предоставил моим служителям».[220]

Контарини жил в Москве в зимнее время (октябрь—январь) и тем не менее не жалуется на плохое отопление. Следовательно, надо предполагать, что он жил в помещениях с печами, устроенными достаточно удобно, а не в курных избах. Московские дома казались ему маленькими и неудобными по сравнению с обширными палаццо Венеции.

К жилым домам примыкал двор с подсобными помещениями – погребами, конюшней, баней и пр. Название «хоромы» употреблялось обычно в применении к жилью, а весь комплекс жилых построек, огорода и сада при нем обозначался словом «двор».

О размере дворов московских жителей имеем несколько указаний только XVI века, но и это уже позволяет сделать некоторые выводы. Двор Троице—Сергиева монастыря находился в Богоявленском переулке, на левой стороне, если идти с Ильинской улицы на Никольскую. Он имел 20 1 / 2 сажен в длину и 14 сажен в ширину, то есть был почти равен 300 кв. саженям. Двор этот был отдан позже посадскому человеку, что доказывает обычность подобных дворовых размеров в Москве. Взамен троицкие власти получили двор суконщика Лобана Иванова сына Слизнева. Этот двор имел в длину 40 1 / 2 сажен, а в ширину 9 сажен без локтя, да в другом месте в огороде было восемь сажен, по—видимому, тоже в ширину. Даже без огорода новый Троицкий двор имел почти 400 кв. сажен, а ведь ранее он принадлежал тяглому человеку, суконщику.[221]

Археологические работы на территории Подола «великого посада» поблизости от церкви Николы Мокрого показали, что московские дома в XIV–XV веках «представляли собой неглубокие врытые в землю срубы из добротных еловых или дубовых бревен». В среднем это были небольшие дома в 20–25 кв. метров площадью. Нижний этаж представлял собой погреб, жилое помещение располагалось над землей. «Усадьба ремесленника XIV–XV вв. устроена так, что дом-пятистенка выходит на улицу, а хозяйственные постройки стоят во дворе».[222] В XV веке Москва выросла очень заметно, но вплоть до капитального строительства, предпринятого при Иване III и его сыне Василии III, застройка города явно не соответствовала его значению как столицы русского государства.

ПОДМОСКОВНЫЕ СЕЛА

Нам не известно ни одно подмосковное село, о котором можно было бы достоверно сказать, что оно существовало уже в XIII веке. Единственным исключением является село Даниловское, да и оно упомянуто только в позднем житии Даниила Московского. Тем не менее, трудно сомневаться в том, что села, названные в духовных великих князей первой половины XIV века, уже существовали и в предшествующем столетии; это были те «красные села», о которых москвичи рассказывали в преданиях о боярине Кучке, полулегендарном первом владельце Москвы.

Большинство древних подмосковных сел располагалось по долинам Москвы—реки и Яузы. И это вполне понятно. Тут лежали громадные заливные луга, которые столь высоко ценились в хозяйстве великих князей, что их отмечали в завещаниях и договорах. Еще ничем не загрязненные реки изобиловали рыбой. Само сообщение по рекам, летом в лодках, зимою по замерзшей поверхности на санях, представляло определенные удобства. Представим себе бездорожные лесные и болотистые пространства средневековой России, по которым пробирались верхом на лошадях, или летом на «колах» – телегах, зимою на санях, и значение рек как лучших дорог станет ясным.

Ближайшие подмосковные села XIV–XV столетий давно уже вошли в черту города, но воспоминание о некоторых из них сохранилось до сих пор в названиях улиц. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей указывают на реке Яузе село Михайловское и село Луцинское. О том, где находились эти села, можно сказать только предположительно.

Последнее упоминание о Михайловском находим в духовном завещании серпуховского князя Владимира Андреевича: «Михайловское село с мельницею». Позже вдова этого князя владела мельницей на устье Яузы. Возможно, здесь и находилось село Михайловское, уже в XV веке сделавшееся городской слободой.

Село Луцинское стояло также где—то на Яузе. В начале XVI века его еще обозначали как «селцо Луцинское и с мелницею и со псарнею». Место его можно указать только гадательно, в районе современного Высокого моста на Яузе.

Над Яузой стояло село Воронцово, оставившее по себе память в названии улицы «Воронцово поле» (ул. Обуха). Названо оно впервые, впрочем, довольно поздно, в самом начале XVI века. К этому времени город уже поглотил это село. Городские дворы стали по обеим сторонам Яузы.[223] Как предполагает Забелин, село первоначально принадлежало боярской фамилии Воронцовых—Вельяминовых, а от них перешло к великим князьям.

В относительном отдалении от города находилось село Красное. Название «красное» часто применялось к обозначению сел и дворов, как равнозначащее понятиям «красивое», «прекрасное». В этом смысле это слово широко распространено в народной поэзии («красная девка»). «Красное село» впервые упоминается около 1462 года: «село Красное над Великим прудом у города, и з дворы с городскими, что к нему потягло». Но о том же селе без названия «Красное» говорится значительно раньше в завещании Василия Дмитриевича около 1423 года: «селце у города у Москвы над Великим прудом».[224] На старых планах Москвы этот великий пруд показывали поблизости от современного Ярославского вокзала. Теперь на том месте, где находилось прежнее село Красное, проходит Красносельская улица.

В верховьях Неглинной располагались село Напрудное и село Сущевское. «Село Напрудское у города» впервые упоминается в завещании Ивана Калиты (не позднее 1340 года). Свое название оно получило от находившегося рядом с ним пруда. В начале XVI века к нему уже непосредственно подходили городские посадские дворы.[225] Небольшая каменная церквушка XVI века, Трифон в Напрудном, до сих пор напоминает о том месте, где когда—то находилось это одно из древнейших подмосковных сел (Трифоновская улица поблизости от Ржевского вокзала).

«Селце Сущевское, что у города» впервые упоминается в 1433 году,[226] но существовало раньше. По крайней мере о Сущевской меже известно уже по записи, говорящей о временах Владимира Андреевича Серпуховского, умершего в начале XV века. Происхождение названия села неясно, вероятнее всего оно ведется от прозвища его первого владельца. Сущевское село находилось на том месте, где теперь проходит Сущевская улица. Городские дворы в середине XV века уже близко подступали к этому селу.

С XIV века известно село Черкизово, названное, впрочем, в завещании митрополита Алексея Серкизовским, вероятно, по имени его первого владельца боярина Андрея Серкиза, погибшего на Куликовом поле.[227]

На северо—западной окраине города находились села Кудрино и Новинское. Село Кудрино в XIV столетии принадлежало серпуховскому князю Владимиру Андреевичу. Оно называлось просто Кудрином, а не Большим Кудрином, как это обозначено в новом издании записи о владениях Новинского монастыря: «село его большее Кудрино», то есть наиболее крупное, большое село князя Владимира Андреевича. К Кудрину тянули окружающие его деревни, названия которых, впрочем, ничего не дают для старой топографии Москвы. Вдова Владимира Андреевича подарила село Кудрино с деревнями митрополичьему Новинскому монастырю. Подаренная земля представляла довольно обширное владение, на юге оно доходило до Хлынова (Хлыновский тупик у Никитских ворот), на востоке – до Тверской дороги (ул. Горького) и «Сущевской межи», на западе до Можайской дороги, а на севере – до речки Ходынки. Еще в конце XV века пахотные земли и луга здесь начинались непосредственно от города.[228] Поблизости от Кудрина стоял митрополичий Новинский монастырь. Кудринская площадь (площадь Восстания) и Новинский бульвар (Садовая улица) сохранили свои названия до нашего времени.

В местности «Три горы» стоял большой загородный двор с церковью того же Владимира Андреевича Серпуховского. Место его в настоящее время определяется Трехгорным переулком, и теперь этот район сохранил еще холмистый рельеф.[229]

К юго—западу от города на берегу реки Москвы находилось старинное село Семчинское. Происхождение этого названия неясное, может быть, от имени или прозвища первого его владельца. Семчинское (улица Остоженка – Метростроевская), или Семцинское, как оно часто называется в документах, упомянуто уже в завещании Ивана Калиты.

Далее в излучине Москвы—реки находились Самсонов луг и Лужниково (позднейшие Лужники). Обширные пригородные луга, когда—то зеленевшие на берегах Москвы—реки, оставили воспоминание о давнем прошлом в названиях Остоженка и Лужниковская набережная. К началу XVI века город со своими дворами подступил уже к самому селу Семчинскому.[230]

В непосредственной близости к городу, почти над самой рекой, находилось село Дорогомиловское. Вероятно, оно получило свое прозвище также от первоначального владельца. Впервые о Дорогомилове упоминается под 1411 годом, когда в нем была построена каменная церковь Благовещения. Место этой церкви определяет местоположение села. В середине XV века от города до села Дорогомилова считалось 2 версты («два поприща»).

Уже в значительном отдалении от города, на Москве—реке, стояли села Крылатское и Татарово. В своей духовной Василий Дмитриевич завещал своей княгине «Крилатьское село, что было за Татаром».[231]

В непосредственной близости к городу, за Москвой—рекой стояли село Хвостово и сельцо Колычево. О Хвостове говорилось выше. Колычево находилось «против у Семчинского села», то есть на замоскворецкой стороне Москвы—реки (в районе Бабьегородских переулков). Позже сельцо Колычево называется слободкой вместе с монастырем Рождества Богородицы в Голутвине.[232]

На высоком берегу Москвы—реки стояло село Воробьево, названное так по имени его первоначальных владельцев бояр Воробьевых. В 1451 году оно уже принадлежало великой княгине—матери Софье Витовтовне и с тех пор значилось дворцовым.[233] Еще далее к югу местность была лесной и пустынной. Там было село Голенищево, также получившее свое название от первых владельцев бояр Голенищевых (позже Троицкое—Голенищево поблизости от здания университета с трехшатровой церковью XVII века). Это было любимое село митрополита Киприана. Здесь он разболелся и умер. Место это, по сказаниям, было безмятежным и спокойным от всякого волнения, между двух рек, Сетуни и Раменки, где тогда по обеим сторонам был густой лес.[234]

Большой сгусток сел располагался к югу от Москвы по берегам Москвы—реки. Крупнейшими из них были Коломенское, Ногатинское, Дьяковское, Островское, Орининское. Под такими же названиями эти села сохранились и до нашего времени; Ногатинское – это современное Нагатино, Островское – Остров. Из этих сел только одно Орининское получило свое название от имени неизвестной нам Арины, или Ирины. Было ли это имя собственное, или село было названо по находившейся в нем церкви – неизвестно. Село Островское получило свое название по характеру местности. Островское, или Остров, стоит на невысоком холме. Старая роща окружает высокую шатровую церковь XVI века и выглядит действительно островом среди обширных заливных лугов. Дьяковское, видимо, получило свое название от какого—либо дьяка, важной должности при княжеских дворах, соответствующей секретарю или начальнику канцелярии. Более неясно происхождение названия села Коломенского, но это название можно связать со словом «коломище» – могилище, место могил. В районе села Коломенское и соседнего с ним Дьякова действительно находится известное Дьяковское городище. Не было ли село Коломенское тем местом, где вятичи хоронили своих покойников? Может быть, в слове «коломище» найдем и разгадку названия города Коломны, которое возводили то к какой—то колонне, то к итальянскому знатному роду Колонна, неизвестно почему попавшему на берега Оки. Название села Ногатинское проще всего связать со словом «ногата», обозначавшим древнерусскую денежную единицу. Впрочем, русские знали и слово «ногатица» – горница.[235]

Коломенское и другие приречные села были загородными селами великих и удельных князей. «Коломенское село со всеми луги и с деревнями, Ногатинское со всеми луги и с деревнями» переходили по наследству как ценные земельные владения, о которых надо было упомянуть в духовных. Межа, или «разъезд», между Коломенским и Ногатинским шла «от заборья на усть Нагатинской заводи». Эту заводь Москвы—реки еще недавно можно было видеть под Коломенским.[236]

ПРИМЕРНАЯ ЧИСЛЕННОСТЬ МОСКОВСКОГО НАСЕЛЕНИЯ

Летописные источники и актовые материалы рисуют нам Москву XIV–XV веков как большой городской центр, уступающий только Новгороду и, может быть, Пскову. В собственно Залесской земле, под которой наши источники понимают в основном междуречье Волги и Оки с примыкающими областями, Москва была в эти столетия, несомненно, крупнейшим городом.

Тем не менее прямых указаний на количество населения в Москве имеется очень немного. Для конца XIV века наибольшее значение имеет летописное свидетельство о количестве трупов, погребенных в Москве после ее разорения Тохтамышем в 1382 году. Обычно приводится свидетельство Воскресенской летописи, согласно которой за уборку 80 трупов убитых москвичей платили по 1 рублю денег, всего же было истрачено 300 рублей. По этому счету выходит, что в Москве: было убито 24000 человек (80x300 = 24000). Но показание Воскресенской летописи не согласно с более древними сведениями, по которым истрачено было всего 150 рублей. Наиболее же точные сведения дает так называемый Рогожский летописец, особенно ценный для московской истории XIV века. Он сообщает, что давали за сорок мертвецов по полтине, а за семидесять по рублю, и сочли, что всего было дано полтораста рублей.[237] Таким образом, надо считать, что убрано было свыше 12 000 трупов. Повышение оплаты за уборку мертвецов в зависимости от количества убранных трупов, отмеченное Рогожским летописцем, – такая деталь, какая была уже неинтересна позднейшим сводчикам, всегда предпочитавшим округлять и увеличивать цифры погибших во время битв, осад и стихийных бедствий. Поэтому мы имеем полное право считать показание Рогожского летописца наиболее достоверным.

Приведенная нами цифра в 12 000 убитых москвичей только косвенно говорит о количестве населения Москвы в 1382 году. В число погибших входили и беглецы из окрестных сел и деревень, а не только горожане. Однако в указанную цифру не вошли многочисленные пленные, уведенные татарами; ведь Тохтамыш «полона поведе в Орду множество бещисленое». Нельзя забывать и того, что многие москвичи, в особенности бояре и купцы, со своими семьями покинули город еще до прихода Тохтамыша. Наконец, некоторые мертвецы были убраны и без помощи специальных наемных лиц. Поэтому цифра в 10 000 жителей для Москвы кажется скорее преуменьшенной, чем преувеличенной. Напрашивается вывод, что московское население в 1382 году надо исчислять примерно вдвое—втрое против показанной цифры, в 20–30 тысяч человек – цифру все—таки очень высокую, как показывают исследования о численности населения в крупных западноевропейских городах.

Наши выводы подтверждаются другими летописными сведениями о Москве конца XIV столетия. В московский пожар 1390 года на посаде сгорело несколько тысяч дворов. Выгорела только часть городского посада, а количество сгоревших дворов измерялось тысячами. Более точные сведения дает нам летописное свидетельство о московском пожаре 1488 года, когда погорела только часть города, без Кремля и значительной части великого посада. Пожар начался от церкви Благовещения на Болоте, и погорели «дворы всех богатых гостей и людей всех с пять тысяч погоре».[238] Таким образом, на посаде находилось не менее пяти тысяч дворов. Полагая на каждый двор минимальную цифру в 2 человека, получим, что на посаде жило не менее 10 000 жителей. Прибавим к этой цифре население Кремля и тех дворов, которые уцелели от огня на посаде, и мы смело можем говорить о том, что Москва в целом насчитывала 8—10 тысяч дворов, то есть имела никак не менее 20 000 жителей, а вероятно, значительно больше, так как обычно во дворах жило не по 2, а по 3–4 человека; следовательно, 30–40 тысяч человек.

Конечно, цифра московского населения не оставалась неизменной на протяжении двух столетий и имела тенденцию к непрерывному росту. Особенно большой скачок в сторону увеличения населения, по—видимому, произошел в Москве за тот короткий период времени, который отделяет княжение Ивана Калиты от княжения Дмитрия Донского. Это обстоятельство еще хорошо помнили в XV веке, когда епископ Питирим написал житие Петра митрополита. По словам Питирима, град Москва при Калите был еще малонаселенным. Наоборот, сказания о нашествии Тохтамыша рисуют Москву богатой и многолюдной. Новый период роста московского населения начался со второй половины XV века, после окончания феодальной борьбы Василия Темного с Шемякой, когда Москва переживала относительно спокойный период.

Наши наблюдения над численностью московского населения можно проверить и путем наблюдения над топографией города. Москва времен Калиты занимала, как мы видели выше, только площадь Кремля, Китайгородского холма и Подола. Самый Китайгородский холм, Заречье и Занеглименье заселены были очень слабо. Во второй половине XIV века Китайгородский холм был уже заселен, а поселения в Заречье и в Занеглименье сильно распространились. Спустя столетие (в конце XV века) поселения на северном берегу Москвы—реки дошли примерно до линии позднейшего Белого города. Это расширение городской территории соответствовало непрерывному росту городского населения, распространившегося на обширную территорию Белого города и отчасти Замоскворечья.

Летописи и другие источники обычно называют московских жителей москвичами. Это название впервые встречается уже в известии 1214 года. Московский князь Владимир Всеволодович в этом году осаждал город Дмитров «с москвичи и с дружиною своею».[239]

МОСКОВСКОЕ РЕМЕСЛО

МОСКВА – КРУПНЕЙШИЙ РЕМЕСЛЕННЫЙ ЦЕНТР

Источники скудно освещают хозяйство Москвы XIV–XV веков, но и за этими скудными сведениями ясно выступает облик большого средневекового города со значительным ремесленным населением. Ремесленные специальности наложили своеобразный отпечаток даже на московскую топографию. Ни в одном русском городе не было столько урочищ с такими названиями, как «в мясниках», «в бронниках», как в Москве. Эти названия восходят к тому времени, когда ремесленники жили в особых слободках со своими патрональными церквами.

По характеру и разнообразию своих специальностей средневековая Москва резко отличалась от других русских городов. Разве только Великий Новгород мог с ней равняться по своему ремесленному значению; другие русские города, даже такие, как Псков, Рязань, Тверь, Смоленск, несомненно отставали от Москвы по развитию в них ремесла и торговли. Особенно это следует сказать о второй половине XV века, когда Москва быстро разрастается в обширный город с многочисленным населением.

Для московского ремесла XIV–XV столетий характерны две черты: во—первых, развитие редких, дорогих ремесленных отраслей, во—вторых, передовой характер ремесла. Как и во многих больших городах средневековой Западной Европы, московский рынок изобиловал привозными и отечественными товарами, в том числе местного московского производства. Сюда ехали за необходимыми вещами из других городов, здесь можно было найти такие вещи, которые не производились в провинции.[240]

ПРОИЗВОДСТВО ОРУЖИЯ И КУЗНЕЧНОЕ ДЕЛО

В XVI столетии Москва была центром производства оружия и доспехов. В описи оружия и ратных доспехов Бориса Годунова (1589 год) упоминаются 4 лука «московское дело», лук московский с тетивою, рогатина московская, московское копье, московские панцири. Среди ратной утвари особое место занимают шлемы. Из 20 шлемов, указанных в той же описи, 6 названы шеломами московскими.[241] Кроме того, дополнительно отмечены 3 московских гладких шлема. Как видим, в XVI веке производство шлемов имело в Москве массовый характер. Московские шлемы не только успешно конкурировали с привозными, но и считались особо ценными доспехами в царской казне, как и московские кольчуги. Имя мастера—кольчужника написано на могильной плите конца XVI века, найденной у церкви Никиты Мученика в Заяузье, в районе Кузнецкой слободы.[242] Нельзя забывать также о том, что термином «кузнец» нередко покрывалось понятие оружейника, делавшего свои изделия в основном из металла.

Так было в XVI столетии. Однако производство предметов вооружения стало развиваться в Москве задолго до этого. Уже в Задонщине, возникшей в конце

XIV столетия, находим замечательное описание оружия русских и татарских воинов, сражавшихся на Куликовом поле: «Шеломы черкасские, а щиты московские, а сулицы немецкия, а копии фрязския», в других списках добавлено: «а кинжалы сурские».[243] Здесь перечислен наличный инвентарь русского вооружения XIV—

XV столетий. Сирийские кинжалы, итальянские копья, немецкие сулицы (дротики), черкасские шлемы поставлены наряду с московскими щитами, которыми славились московские оружейники.

Мастера—бронники, изготовлявшие ратные доспехи, упоминаются в документах XV века в числе зажиточных людей, кредиторов московских удельных князей. Князь Андрей Васильевич Большой должен был Сеньке броннику 50 рублей.[244] В завещании этого князя другие кредиторы названы по именам и фамилиям. Среди них находим видных московских купцов: Саларевых, Сырковых и др. Один только бронник назван уменьшительным именем Сенька, и это нагляднее всего говорит о его невысоком социальном положении как ремесленника. Однако княжеский долг Сеньке превышает стоимость долгов некоторым купцам, названным в том же завещании. Несколько позже Семен бронник упоминается в числе кредиторов князя Ивана Борисовича. Вероятно, это тот же Сенька бронник. Долг князя Семену броннику достигал значительной суммы в 44 рубля. Конечно, можно возразить, что именем «бронник» в обоих завещаниях обозначен купец, торговавший доспехами, но в завещании тут же упоминается долг кузнецу Лагуте, кузнецами же звали только ремесленников, а не торговцев. Кроме того, «бронниками» назывались и боярские холопы, занимавшиеся этой ремесленной специальностью.[245]

Бронники, как и другие ремесленники, жили особой слободкой, находившейся в XVII веке в районе современных Бронных улиц (район Тверского бульвара).

Производство оружия и доспехов было специализировано. Об этом говорит существование особого московского урочища, где стояла церковь Георгия «в лучниках». Название «лучники» восходит к давнему времени, так как уже в XVI веке луки и стрелы постепенно стали вытесняться огнестрельным оружием.

Конечно, бронники и лучники были не единственными ремесленными специальностями, связанными с производством предметов вооружения. Об этом говорят упоминания о киверниках, изготовлявших военные головные уборы – кивера. «Киверник» назван в завещании одного московского дьяка, видимо, занимавшегося ростовщичеством. Долги киверника были незначительными – полтина и рубль, взятые им по двум кабалам.[246]

Видное место в московском ремесле занимало кузнечное дело с его разновидностями. Кузнецы жили в различных районах столицы, но не в городе, а на посаде, так как кузнечное мастерство старались удалить от скученных и деревянных городских построек во избежание пожаров. По—видимому, наиболее ранним средоточием кузнецов были Рождественская улица и Покровка. Рождественскую улицу в документах более позднего времени обозначали как стоявшую «в кузнецах». На Покровке стояла церковь Николы Чудотворца «в котельниках». Позже Кузнецкая слобода возникла в Замоскворечье. Там находилась церковь Николы в Кузнецкой слободе. Однако главным центром кузнечного производства в средневековой Москве было Заяузье, вернее та его часть, которая простиралась по прибрежным высотам от устья Яузы до Таганки. Здесь жили кузнецы, а также мастера, производившие котлы и другую металлическую посуду («котельщики»). Тут стояли церкви Кузьмы и Дамьяна «в старых кузнецах», Николая Чудотворца «у Таганных ворот», Троицы «в котельниках», здесь находилась и Таганная слобода.[247]

В конце XV века часть Заяузья принадлежала князю Ивану Юрьевичу Патрикееву: «Заяузьская слободка с монастырем с Кузмодемьяном». Кузьма и Демьян, как доказал Б. А. Рыбаков, считались покровителями кузнечного дела. Следовательно, существование Кузьмодемьянской церкви этом районе может служить подтверждением того, что кузнецы жили здесь уже в XV веке. Раскопки в районе бывшей церкви Кузьмы и Демьяна или вообще на территории б. Гончарной улицы могли бы дать интересные материалы. Кузнец Лагута, как видели мы выше, оказался в числе кредиторов удельного князя.

ЮВЕЛИРНОЕ ДЕЛО

Большое развитие получило в Москве ювелирное, «серебряное» дело. В духовных московских князей имеются указания на золотые и серебряные вещи, часть которых сделана московскими мастерами. Среди них мы встречаем золотые и серебряные кресты и иконы. В завещаниях великих князей упоминается «икона золотом кована Парамшина дела» (в других случаях – «Парапшина»), «крест золот Парамшина дела».[248] Изделия этого ювелира высоко ценились в Москве, их передавали как своего рода реликвии в качестве родительского благословения от отца к сыну.

Можно было бы затеять неразрешимый спор о том, кем был Парамша – русским или иностранцем, например греком, но есть основания думать, что Парамша жил и работал в России, следовательно, изделия его рук имеют прямое отношение к московскому ювелирному мастерству. Сохранилась грамота на «митрополичьи пожни Иконичьские и Парашинские перегороды», находившиеся в Костромском уезде. Тут были и «Парашинские земли». Необычное соединение «Иконниче» вместе с «Парашиным» напоминает о Парамше в завещаниях великих князей XIV века. Парамша, видимо, работал при митрополичьем дворе, получил во владение землю в Костромском уезде, за которой по традиции сохранилось название его владельца (Парамшинские земли), показывавшее их принадлежность митрополичьему иконнику («иконниче»).[249]

Образцом московского ювелирного дела является оклад Евангелия, наряженного боярином Федором Андреевичем Кошкой в 1392 году. Этот бесспорный памятник московских мастеров имеет на краях лицевой доски оклада надпись, что Евангелие оковано «повеленьем раба божья Федора Андреевича». Имя мастера, сделавшего оклад Евангелия Федора Андреевича, неизвестно, но хорошо известно имя другого мастера – Амвросия, работавшего во второй половине XV века и бывшего келарем Троице—Сергиева монастыря.[250] Сравнивая оклад Евангелия со складнями работы Амвросия, мы легко увидим, как совершенствовалось мастерство московских ювелиров. Складень Амвросия 1456 года отличается гораздо большей точностью в отделке деталей по сравнению с окладом Евангелия 1392 года.

До нас дошли по преимуществу роскошные изделия, но археологические изыскания показывают, что московские ремесленники изготовляли иконы, кресты и различные украшения на широкий сбыт. Таков, например, нательный крест, найденный при раскопках у церкви Никиты Мученика, на холме, там, где Яуза впадает в Москву—реку.[251]

Конечно, ювелирное дело в Москве не ограничивалось только изготовлением икон, крестов и других церковных предметов. Московские мастера занимались выделкой различного рода ювелирных изделий: сосудов, стаканов, чаш и пр.

Завещания великих и удельных князей наглядно показывают, как развивалось в Москве ювелирное дело. В казне Ивана Калиты хранились только немногие предметы богатого обихода; среди них видное место занимают привозные изделия: блюдо серебряное езднинское (из Иезда в Персии), пояс фряжский (итальянский), пояс царевский (золотоордынский) и т. д.

В позднейших завещаниях великих князей золотые и серебряные вещи упоминаются уже как реликвии или дорогие подарки.

В завещании углицкого князя Дмитрия Ивановича (1521 г.) перечисляется большое количество чар и ковшей с подписями их бывших владельцев, которые указывают тем самым, когда были сделаны эти вещи. В княжеской казне хранились сосуды с именами великого князя Василия Васильевича Темного, князя Бориса Васильевича, чара большая князя Ивана Юрьевича Патрикеева, сковорода с золоченой рукоятью с эмалью (финифтью) великой княгини Марьи и пр. Эти драгоценные вещи, следовательно, были сделаны еще в XV веке. Были в казне Дмитрия Ивановича и сосуды, раньше принадлежавшие боярам и высшему духовенству XV века – митрополиту Геронтию, новгородскому архиепископу Геннадию.[252] Сосуды с русскими надписями, как правило, предполагают русских мастеров, а таких сосудов, как мы видим, уже много изготовлялось в XV веке.

Сохранившиеся до нашего времени различного рода церковные сосуды и дорогие книжные оклады, сделанные московскими мастерами, дают достаточное представление о развитии в средневековой Москве ювелирного искусства. На некоторых предметах имеются надписи мастеров. «А делал Иван Фомин». Такая надпись полууставными буквами помещена на поддоне потира (чаши), хранящегося в музее Троице—Сергеевой лавры. Потир был сделан Иваном Фоминым для Троицкой лавры по специальному заказу великого князя Василия Васильевича в 1449 году.

Надпись на окладе Евангелия великого князя Симеона Ивановича относится к 18 декабря 1343 года. Евангелие было сделано перед отъездом великого князя в Орду. Надписи на подобных заказных вещах были бы прекрасным материалом для лингвистического анализа московского наречия XIV–XV веков, если бы лингвисты когда—либо попытались обратиться к таким источникам.[253]

ПОЯСА

Особой специальностью было производство дорогих поясов, которые так часто упоминаются в духовных грамотах московских князей. Пояса высоко ценились и различались по своему убранству. Один из таких поясов послужил поводом к большому дворцовому скандалу, который повел к разрыву между Василием Темным и его двоюродными братьями Василием Косым и Дмитрием Шемякой. Скандал произошел во время пира на свадьбе Василия Темного. Один из бояр обнаружил, что Василий Косой надел на себя золотой пояс на цепях, который получен был в приданое Дмитрием Донским от суздальского князя – его тестя. На свадьбе Донского пояс подменил тысяцкий Василий и отдал краденую вещь своему сыну Микуле. После этого пояс переходил из рук в руки, пока не достался Василию Косому. Среди великокняжеских поясов находим: «пояс золот с ремнем Макарова дела», «пояс золот Шишкина дела», другой «пояс золот с каменьем же, што есм сам сковал».[254] Все это – работа московских мастеров Макара, Шишки и др., хорошо известных в свое время по своим выдающимся изделиям.

Производство поясов, видимо, составляло особую ремесленную специализацию. Дорогой пояс был своего рода отличием феодала, как это видно из одного немецкого документа, где знатные новгородцы именуются «золотыми поясами».

ДОРОГОЕ ШИТЬЕ

Москва была и одним из центров изготовления дорогих шитых пелен и воздухов (покровы на церковные сосуды) с изображениями креста, различных фигур и целых сцен. Большинство шитых плащаниц, сохранившихся до нашего времени, сделано на средства князей, княгинь и бояр руками их холопов.

Образцом московского шитья является воздух 1389 года, сделанный по заказу или в мастерской великой княгини Марьи, вдовы Симеона Гордого. На нем вышита надпись: «В лето 6897 нашит бысть воздух повелением великий княгини Марии Семеновыя».[255] Воздух был предназначен для какой—либо из московских церквей, возможно для церкви Спаса на Бору в Кремле, так как в центре воздуха изображен Нерукотворный Спас. Дорогое шитье было одним из тех занятий, за которым присматривали в своих мастерских княгини и боярыни, но такие мастерские не могли обслужить широкой потребности рынка в церковных плащаницах и воздухах. Поэтому можно предполагать существование ремесленных мастерских, работавших на сбыт, а чаще всего по заказу.

ИКОННОЕ ДЕЛО

Характерным московским ремеслом было иконное дело. Большинство иконников принадлежало к числу монахов или духовенства приходских церквей. Писание икон считалось занятием богоугодным и поощрялось в монастырях. Поэтому даже среди московских митрополитов были люди, прославившие себя иконным мастерством (Петр, Симон, Варлаам, Макарий). Тем не менее, иконное дело не могло обходиться без помощи ремесленников из черных сотен и слобод. В 1481 году иконные мастера написали целую композицию «Деисус с праздники и пророки» в московский Благовещенский собор. Из четырех мастеров двое принадлежали к духовенству (иконник Дионисий и поп Тимофей), о двух других можно говорить как о ремесленниках, потому что летопись их называет просто Ярец и Конь. Эта даже не имена, а прозвища, довольно распространенные среди московских посадских людей более позднего времени.[256] Позже, в 1509 году Андрей Лаврентьев «да Иван Дерма, Ярцев сын» дописали «деисус» для Софийского собора

в Новгороде. Этот Иван Дерма, Ярцев сын, мог быть сыном Ярца и, как его отец, специализироваться на «деисусах».[257]

В 1488 году церковь Сретения расписывал фресками мастер Долмат—иконник, а в 1508 году «мастер Феодосий Денисьев» подписывал золотом церковь Благовещения. В том же году «Федор с братиею» расписывал иконы того же собора.[258]

В Пскове и Новгороде иконники составляли особые артели – «дружины». Такую же организацию ремесла следует предполагать и в Москве. Так, летописное сообщение о росписи московских соборов при Симеоне Гордом говорит о митрополичьих писцах и писцах великого князя. Первые были греками, а великокняжеские мастера русскими («русьския писцы»). Старейшинами и начальниками их были Захарий, Иосиф, Николай «и прочая дружина их». В 1345 году производилась роспись церкви Спаса на Бору, «а мастер старейшина иконником Гойтан».[259] Это не имя, а прозвище: гайтан, или гойтан, – шнурок, в особенности для тельного креста.

Знаменитейшим из московских иконописцев XV века был Андрей Рублев, о котором достоверно известно как о монахе, чернеце. Но неправильно было бы причислять всех видных иконописцев XIV–XV столетий к монахам. Прозвище «иконник» иногда просто определяет профессию, без приложения «чернец», «старец», «поп» и т. д. Оно чаще всего указывает на ремесленника и его ремесленную специальность. Громадная потребность в иконах, которые считались необходимой принадлежностью любой избы, не могла быть удовлетворена только княжескими и монастырскими мастерскими. Крестьяне и черные люди в основном покупали иконы на рынках.

Впоследствии в Москве найдем «Иконную слободу» в районе Арбата и Сивцева Вражка, а в торговых рядах особый Иконный ряд. На «Полянках в Иконной улице» в XVII веке стояло 3 церкви, одна из них в память евангелиста Луки, которого старое предание считало первым иконописцем.[260]

КНИЖНОЕ ДЕЛО

Москва вместе с Новгородом и Псковом была крупнейшим русским центром книжного дела. К сожалению, громадное количество московских рукописей погибло; стоит только вспомнить о рукописях, погибших в Тохтамышево нашествие: «и книг множество снесено со всего града и из сел в сборных (т. е. соборных) церквах многое множество наметано, съхранения ради спроважено, то все безвестно сотвориша». По другим известиям, груды книг были навалены в каменных московских церквах до свода («до стропа»).[261] Катастрофа 1389 года была гибельной для книжных богатств Москвы. Поэтому так редки московские книги, написанные до этой печальной даты.

Московские книги более позднего времени довольно многочисленны. Конечно, значительное количество московских книг переписывалось в церквах и монастырях. Но существовали и постоянные кадры писцов—ремесленников. Центрами переписки были такие крупные московские монастыри, как Чудов в Кремле, Андроников и Симонов. Библиотеки Андроникова и Симонова монастырей почти не сохранили рукописей, относящихся к XIV–XV векам. В этом отношении гораздо богаче собрание Чудова монастыря, одно из лучших по сохранности. В нем, например, находится книга Иова с толкованиями, специально переписанная для Чудова монастыря в 1394 году. Переписывал ее раб Божий Александр. Судя по тому, что он называет себя просто рабом Божиим, это был мирянин, возможно выполнявший заказ монастырских властей. На обороте 92 листа он написал не без хвастовства и вызова по отношению к какому—то другому переписчику: «Да рука то моя люба лиха, и ты так не умеешь написать, и ты не пис(ец)».[262] Такая же запись книжного писца имеется на другой чудовской книге: «Господи, помози рабу своему Якову научитись писати, руки бы ему крепка, око бы ему светло, ум бы ему острочен, писати бы ему з(олото)м».[263]

Книжная переписка производилась обычно по заказу, как это можно видеть из послания к другу, написанного Василием Ермолиным. То же послание показывает громадное значение Москвы как книжного рынка.[264]

Можно считать, что Москва уже с конца XIV века как бы законодательствовала в вопросах книжного дела, устанавливая манеру письма для всей тогдашней России. Здесь—то и возник тот красивый и четкий начерк, известный под названием русского устава конца XIV – начала XV века. Все буквы начерка отличаются, по выражению В. Н. Щепкина, сигнальностью. Буквы с их перекладинами стремятся кверху, отличаются законченностью и в то же время своеобразной стилизацией. В этом отношении особенно интересны рукописи, переписанные в Андрониковом монастыре. Позже в Москве вырабатывается новый почерк, основанный на другом принципе. Буквы опускают свои перекладины книзу, точно разрастаются в ширину, линии их начинают круглеть. Это характерный полуустав XV века, неправильно называемый юго—славянским, так как элементы его заложены уже в русском полууставе. Менее красивый и четкий, чем устав, этот почерк был более удобным для письма и утвердился в русской письменности XV века.

Если обыкновенная рукопись могла быть выполнена трудами одного переписчика, то рукопись роскошная требовала комплексной работы писца, художника, писавшего заставки и миниатюры, переплетчика. Все эти специальности редко совмещались в одном лице. Поэтому так трудно было приобрести нужную рукопись за деньги, и названный выше Василий Ермолин советовал своему литовскому другу заказать нужную для него рукопись.

ГОНЧАРНОЕ ПРОИЗВОДСТВО

Ювелирное производство, изделия церковного быта, книжное и переплетное дело – вот те отрасли производства, которые особенно выделяли Москву из числа других городов. Москва – центр тонких ремесел, связанных с обслуживанием потребностей феодалов и церкви. Однако было бы неправильно характеризовать московское ремесло как ремесло, исключительно занятое производством дорогих изделий.

Москва рисуется как центр самых различных производств, в том числе и таких, которые обслуживали широкие круги горожан. Среди них большое значение имело гончарное дело, сосредоточенное за городом, в упомянутом раньше Заяузье, где жили кузнецы и котельники. Здесь находилась Гончарная улица, сохранившая свое название до нашего времени. Тут стояли две церкви: Воскресения и Успения, «в гончарах». Одна из них (Успения) сохранилась в постройке XVII века и украшена поливными изразцами того же времени, составляющими цветной пояс, протянутый непосредственно под карнизом вдоль церкви.

Подтверждением раннего возникновения Гончарной слободы в Заяузье служат находки черепков так называемой «городской керамики», найденной «на склоне Таганского холма к Котельнической набережной», следовательно, как раз в районе Гончарной слободы. «Дата этой керамики, очевидно, также довольно ранняя. Судя по аналогиям, она не моложе XIV века».[265] Таково определение М. Г. Рабиновича, давшего Денное исследование о московской керамике.

КОЖЕВЕННОЕ ДЕЛО И ПОРТНОВСКОЕ МАСТЕРСТВО

Значительное распространение должно было получить в Москве кожевенное производство. Позже оно было сосредоточено далеко за городом, в районе современных Кожевнических набережных («в кожевниках»), раньше же, несомненно, располагалось где—то ближе, но также за городом. Возможным районом кожевенного производства в Москве были «Сыромятники», лежавшие в излучине Яузы (как известно, вода является необходимой принадлежностью кожевенного производства).

Видное значение в московском ремесле занимало изготовление одежды. Впрочем, особого портновского урочища не существовало, и это вполне понятно, так как в портновском деле решительно преобладала работа на заказ. Кроме того, понятие портного было общим и не покрывало разновидностей портновского ремесла. В духовных завещаниях XIV–XV веков, отмечаются только дорогие наряды, но и подобные записи вскрывают название разнообразных предметов одежды. Среди них отмечаются дорогие червленые – красные, собольи и другие кожухи, бугаи и др. меховые одежды. К духовной верейского князя Михаила Андреевича приложен целый список различного рода меховой одежды. Здесь и шуба зеленая, и шуба багряная, рудо—желтая, белая и т. д. В других московских документах XV–XVI веков перечислено также большое количество шуб с наименованиями: шуба рысья русская, шуба соболья русская, шуба соболья татарская и даже какая—то «шуба цини».[266]

Наряды простого народа, конечно, были очень далеки от подобного великолепия. В качестве обычной зимней одежды носили «сермяги», сшитые из грубого домотканого сукна. В Москве, видимо, одевались несколько лучше, чем в деревнях, и на этом основано тонкое, полное скрытой насмешки, замечание митрополита Фотия. Князь Юрий Дмитриевич собрал в своем городе Галиче окрестных крестьян, чтобы испугать приехавшего митрополита множеством людей. Но митрополит, увидев собранный народ, только заметил: никогда я не видал столько народа в овечьих шкурах. «Вси бо бяху в сермягах», – поясняет летописец.[267]

Впоследствии в Москве XVII века существовало большое количество рядов, торговавших различными одеждами. Эти ряды появились еще «до московского разорения», значит, уже существовали в XVI столетии, а вероятно, и в Москве XIV–XV веков. Один из них назывался «Ветошным», и это древнее слово, обозначавшее в свое время поношенную одежду, сохранилось в названии Ветошного переулка в Москве (в Китай—городе).

КАМЕННОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО В МОСКВЕ И КАМЕНЩИКИ

Каменное строительство в Москве, если основываться на письменных источниках, началось с 1326 года, когда был заложен Успенский собор в Кремле. Это была «первая церковь камена на Москве на площади, во имя Святыя Богородица, честного ея Успениа». Собор строился в течение года. Вслед за этим были воздвигнуты каменные церкви: Ивана Лествичника и Поклонения вериг ап. Петра (1329 г.), собор Спаса на Бору (1330 г.), Архангельский собор (1333 г.). Последняя церковь «единого лета и почата бысть и кончена».[268]

Ни одна из этих церквей не сохранилась, ничего не говорится и о том, были ли строителями кремлевских зданий московские или пришлые мастера. Однако своего рода сезонность каменного строительства в Москве (всего 7 лет) говорит скорее всего о мастерах, приглашенных откуда—то со стороны.

В новейшем исследовании по истории русского искусства проводится мысль о близости московских храмов времени Калиты к собору в Юрьеве Польском. Московский Успенский собор определен как одноглавое здание с тремя притворами с севера, юга и запада и трехапсидным алтарем.[269] В действительности же Успенский собор первоначально был построен без приделов. Только в 1329 году, следовательно, спустя 3 года после основания собора, заложили церковь Поклонения вериг апостола Петра, сделавшуюся приделом Успенского собора, но задуманную в виде особой церкви. Вторым приделом сделалась церковь Дмитрия Солунского, в стене которой лежало тело убитого московского князя Юрия Даниловича. Но когда возник этот придел – неизвестно.

О размерах первого Успенского собора можно судить по летописному свидетельству, что новый собор, заложенный митрополитом Филиппом, строился «круг тое церкви», то есть вокруг стен прежнего собора Калиты. Вновь заложенная церковь была размером с Успенский собор во Владимире, но на полторы сажени ее длиннее и шире.

Церковь Спаса на Бору дошла до XIX века в сильно перестроенном виде, окруженная приделами и пристройками. Рисунок ее, сделанный М. Ф. Казаковым в XVIII веке, дает о ней представление как о невысоком сложном строении с облицовкой XVII века. Храм был небольшим, однокупольным, длиною «от царских врат до западных входных дверей 10 аршин и 3 вершка (7,5 м), шириною 10 аршин и 1 1 / 2 вершка, а вышиною 14 аршин и 12 вершков» (свыше 10 м). Внутри собор казался выше и обширнее, чем снаружи. При постройке Нового дворца около Спаса на Бору найдено было множество человеческих костей от прежнего кладбища, которое было огорожено дубовым частоколом.[270]

Церковь Ивана Лествичника тоже была небольшого размера. Она строилась в течение всего трех с лишним месяцев. Эта церковь имела вид колокольни, судя по ее московскому прозванию «под колоколы».

Наиболее значительной постройкой времени Калиты надо считать собор Архангела Михаила, возведенный в течение одного года. Летописец говорит о «величестве» этой церкви по сравнению с Успенским собором.[271]

Сезонность работ по возведению первоначальных московских храмов заставляет думать, что их создали пришлые мастера, но отрицать существование своих московских мастеров в первой половине XIV века нет оснований. По не известным для нас причинам летописи молчат о некоторых каменных зданиях или говорят о них как—то невнятно. Так, Троицкая летопись говорит об окончании каменного придела у церкви Спаса на Бору в 1350 году: «Кончан бысть притвор, придел камен, у церкви святого Спаса на Москве».[272]

Летописи и другие документы обнаруживают существование в Москве каменных церквей, о времени построения которых ничего не известно. Таков прежде всего собор Спаса в Андроньевом монастыре. М. Красовский безоговорочно считает его построенным в 1367 году,[273] а в «Истории русского искусства» тот же собор признается сооруженным «около 1427 года». Между тем и в первой и во второй датах можно сомневаться. В 1367 году в Москве велось строительство белокаменного Кремля, его начали делать «безпрестани». Сомнительно, чтобы одновременно в Москве возводилась другая значительная каменная постройка. Обстановка для строительства каменного собора в Андроньевом монастыре была неблагоприятной и в 1427 году. В этом году был большой мор по всем русским городам; судя по описанию, люди умирали от бубонной чумы. В этот год действительно была построена церковь Спаса, но не в Москве, а в Новгороде.[274]

По летописи, церковь в Богоявленском монастыре оказывается каменной в 1472 году, но когда она построена, неизвестно. Каменной эта церковь названа и в завещании князя Ивана Борисовича около 1503 года.[275]

В 1493 году каменной оказывается церковь Георгия за Неглинной. Она была построена явно до 1462 года, так как упомянута в завещании Василия Темного: «Да в городе на посаде дворы около святого Егорья каменые церкви».[276]

Каменное строительство в Москве получило дальнейшее развитие со второй половины XIV века. Оно целиком связано со временем Дмитрия Донского и митрополита Алексея. С этого времени с полным основанием можно говорить о существовании в Москве постоянных кадров строителей – каменщиков и камено—сечцев. С 1365 года по 20–е годы XV века, как указывается в «Истории русского искусства», было построено 15 каменных зданий. Это в достаточной мере опровергает замечание И. Е. Забелина о «столетней бедности города» Москвы в это время.[277]

Во второй половине XV века каменное строительство в Москве развивается с особой силой. К этому времени относятся летописные свидетельства, показывающие существование в Москве мастеров—каменщиков. «Мастеры каменьщики» упоминаются в виде объединения в рассказе о перестройке Вознесенского собора в 1467 году. Подрядчиком выступил Василий Ермолин, который «домыслил», придумал с мастерами—каменщиками одеть выгоревшую церковь новым камнем и кирпичом.[278]

Количество московских каменщиков, было, вероятно, значительным. Это была среда относительно образованных людей. Летопись сохранила такое ироническое замечание о первых работах Аристотеля Фиоравенти. Он заложил церковь и начал делать по своему уменью, не как московские мастера, «а делаша наши же мастеры по его указу».[279] Такое замечание вышло из среды, близкой московским строителям.

Возведение каменных построек было комплексным делом, то есть требовало работы архитекторов, каменщиков, резчиков по камню и т. д., а со второй половины XV века, когда в Москве начали делать кирпич, – и рабочих на кирпичном производстве. Таким образом, в строительном деле, как видно, было занято большое количество людей. Впоследствии, в XVI–XVII столетиях, каменщики имели особые жалованные грамоты и жили на «белых» местах, освобожденных от повинностей черных людей. «Белые» дворы каменщиков были разбросаны на посадах, среди дворов посадских людей. Отсутствие в Москве древних урочищ с названиями «каменщики», «каменосечцы» и т. д. говорит в пользу того, что и в Москве каменщики не составляли особых слободок. Улицы Малые и Большие Каменщики явно позднейшего происхождения, так как они находятся далеко за пределами даже земляного города XVI века.

ПЛОТНИЧЕСКОЕ ДЕЛО

Москва в основном была городом деревянным. Это в особенности надо сказать о средневековой Москве XIV–XV веков, когда всякая каменная постройка была своего рода выдающимся явлением, отмечаемым в летописях. Поэтому существование значительной прослойки ремесленников, занимающихся плотничьим и столярным делом, не только вероятно, но и несомненно. В числе холопов князя Ивана Патрикеева упоминается «Куземка Булгаков сын плотников».

В Москве существовало урочище «в Столешниках», оставившее о себе память в названии Столешникова переулка. Столешник, по словарю Даля, это столяр, «столечница (столешница) – плитка, доска столовая».

МЯСНИКИ И ДРУГИЕ РЕМЕСЛЕННИКИ

Что касается ремесленников, занятых производством пищевых продуктов, то из них рано выделились только мясники. Каменная церковь «Николы в Мясниках» еще недавно стояла на Мясницкой улице. Мясники, или «прасолы», и в других городах (например, в Пскове) составляли особое объединение, со своей казной.[280]

Развитие московских ремесел происходило постепенно, поэтому так трудно на основании названий московских урочищ утверждать, что то или иное ремесло существовало уже в Москве XIV–XV веков. Первое слово в изучении ремесла принадлежит археологам, а историк может только со всей основательностью утверждать, что средневековая Москва была центром различных ремесел, среди которых особенно выдающееся место занимали редкие ремесла, отсутствующие в других русских городах того времени.

ПЕРЕДОВОЙ ХАРАКТЕР МОСКОВСКОГО РЕМЕСЛА

Центральное положение Москвы и ее ведущее значение в Северной Руси подчеркивается еще одной особенностью московского ремесла, его передовым характером. То, что было непосильно удельным центрам, одолевалось Москвой.

Яркий свет на ведущий характер московского ремесла в XV веке бросает известие, помещенное в Псковской летописи: псковичи наняли мастеров Федора и дружину его обить крышу церкви святой Троицы свинцом, новыми досками, и не нашли псковичи такого мастера ни во Пскове, ни в Новгороде, кто бы умел отливать свинцовые доски. Послали к немцам в Юрьев, и те не дали мастеров. И приехал мастер из Москвы, от Фотия митрополита, и научил Федора, мастера святой Троицы, а сам уехал в Москву.[281] Из этого известия видно, что только приезжий из Москвы мастер научил псковичей лить свинцовые доски. Так Москва успешно состязалась в деле освоения редких производств с ливонскими немцами и в некоторых случаях опережала Псков, непосредственно соседивший с немецкими городами.

В известии о свинцовых досках ярко выступает и значение Москвы как общерусского центра. Московский мастер не держит секрета отливки свинцовых досок, он приезжает в Псков для того, чтобы научить местных мастеров и, сделав свое дело, уезжает в Москву.

Москва была пионером и в развитии другого важного для средневековья производства – литья колоколов. Величина колоколов, их звучность, красота звука были постоянным предметом попечений и восхищений русских. Между тем литье колоколов требовало немалых специальных знаний и мастерства. Потребность же в колоколах была постоянной. Поэтому отливка большого колокола привлекала к себе внимание современников, нередко отмечавших это событие в своих записях. И по освоению литья колоколов Москва шла впереди других русских городов.

В 1346 году, при Симеоне Гордом, мастер Бориско слил в Москве три больших и два малых колокола. Позднейший летописец называет Бориса «римлянином», но это только домысел, основанный на факте частого приезда в Москву итальянских мастеров с конца XV века. Имя Бориско – славянское, точнее сказать русское. Характер летописной заметки, позволяет думать, что литье колоколов было в Москве делом новым, в удачное окончание которого не совсем верили сами московские князья.[282]

Литье колоколов началось в Москве, впрочем, за несколько лет до показанной выше даты. Новгородский архиепископ Василий, задумавший слить «колокол великый» для Софийского собора в Новгороде, привел мастеров из Москвы, в том

числе «человека добра, именем Бориса». И тут московские мастера оказались застрельщиками нового производства.[283]

Одним из новых явлений в русской жизни было устройство часозвоней, общественное значение которых особенно понятно в отдаленные годы, когда звон городских часов обозначал начало и конец торговли на рынке, время работы и отдыха и т. д. В лицевой летописи XVI века находим изображение башенных часов с циферблатом со славянскими цифрами от а (1) до в1 (12). «Циферблат часов голубой и круглый, под ним свешиваются три голубые гири. Средняя большая, по бокам две маленькие. Центр циферблата орнаментирован пальметками. Цифры идут по ободу… Выше приспособление для боя: на вертикальном стержне голубой щиток, направленный острым концам к колоколу. Колокол небольшой, помещается он в арочке».[284] Это изображение дает представление о московских часах, поставленных в 1404 году. Часник, или большие часы для города, был устроен сербом Лазарем, афонским монахом. Великий князь не поскупился на громадную по тому времени сумму (больше 150 рублей), чтобы украсить свою столицу часозвоней. Зато современник выразил свое восхищение в таких словах: «Сии же часник наречется часомерье, на всякий же час ударяет молотом в колокол, размеряя и разсчитая часы нощныя и дневныя; не бо человек ударяше, но человековидно, самозвонно и самодвижно, страннолепно некако створено есть человеческою хитростью, преизмечтано и преухищрено».[285] Знаменитая часозвоня новгородского архиепископа Евфимия возникла позже московской, может быть, по ее образцу.

С конца XIV века Москва становится центром производства огнестрельного оружия и боеприпасов. В интереснейшей книге генерала В. Г. Федорова с большой исторической осторожностью и с громадным знанием артиллерийского дела объяснены малопонятные раньше летописные сведения о «тюфяках» – первых русских артиллерийских орудиях. По определению В. Г. Федорова, «назначение тюфяка – стрельба на близкие расстояния по живым целям дробом (картечью)». «Тюфяки» впервые упоминаются в нашей летописи в связи с осадой Москвы татарами в 1382 году. Московские горожане стреляли в татар стрелами, бросали камнями, «друзии же тюфяки пущаху на ня».[286] Это известие встречается уже в московском летописном своде конца XV века, особенно ценном для истории Москвы.

С большим вероятием можно думать, что к XIV веку относится начало производства русского огнестрельного оружия в Москве. 1382 год по справедливости может считаться датой, определяющей начало русской артиллерии, а вовсе не 1389 год, когда, по Голицынской летописи, были «из немець вынесены пушки».[287] В подтверждение мысли В. Г. Федорова о малой достоверности известия Голицынской летописи о привезенных с запада артиллерийских орудиях можно сослаться и на то, что название «тюфяк» взято с востока, а слово «пушка» русского происхождения, тогда как слово «армат», упоминаемое в Голицынской летописи, в более ранних летописях и документах неизвестно.

Производство пушек особенно усилилось в Москве с конца XV века, когда в их литье внесены были крупные технические усовершенствования. Уже в 1485 году мастер Яков отлил в Москве пушку по образцу орудий, изготовляемых для артиллерии императора Максимилиана. Этот новый вид пушек без швов и с раструбом только что был введен, и притом не везде, в Западной Европе.[288] В дальнейшем литье пушек стало для Москвы явлением обычным. Москва была тем арсеналом, который вооружал Россию XVI века.

Пушки потребовали немалого количества пороха. И одно известие 1531 года рисует нам большое значение Москвы как центра производства боеприпасов. В Москве на Алевизовском дворе внезапно взорвалось пушечное зелье (порох). Зелье делали «градские люди», из числа которых сгорело 200 человек.[289] Градские люди, или горожане, заняты были работой по производству пороха (по найму или по повинности). Это сообщение указывает на то, что производство пороха в Москве носило массовый характер.

Москва была застрельщиком и новой строительной техники. Это утверждение покажется несколько неожиданным, так как сложилось представление, неоднократно повторяемое в нашей литературе, о том, что строительное искусство московских мастеров было настолько плохим, что пришлось приглашать итальянских архитекторов во главе с Аристотелем Фиоравенти. Нисколько не умаляя значение пришлых мастеров и их лучшие технические познания по сравнению с русскими мастерами конца XV века, следует отметить, что Успенский собор, который строили русские мастера, рухнул не столько из—за их плохой работы, сколько вследствие внезапной катастрофы (землетрясение).[290]

Аристотель стал изготовлять кирпичи по—новому, но применение кирпичей для строительства началось в Москве задолго до его приезда. В 1467 году была отремонтирована церковь в Вознесенском монастыре в Кремле «предстательством Василия Ермолина». Другая летопись прямо говорит о Василии Ермолине как изобретателе, который вместе с мастерами—каменщиками, «домыслив» (додумавшись, изобретя), одел старую церковь заново камнем и обожженным («обжиганым») кирпичом.[291]

МОСКОВСКОЕ РЕМЕСЛО XIV–XV ВЕКОВ В СВЕТЕ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ РАСКОПОК

Археологические изыскания в разных частях Москвы, которые производились за последние годы под руководством А. В. Арциховского, М. Г. Рабиновича и др., углубили наши представления о ремесленном характере средневековой Москвы.

Прежде всего, удалось установить, что на Подоле «великого посада» в районе церкви Николы Мокрого существовало уже в XIII–XIV веках развитое кожевенное и сапожное производство. Кожевенное производство стояло уже на значительной высоте. «Дубление кожи растительными экстрактами производилось очень тщательно». Кожевенная мастерская имела чан для дубления кожи и зольник. Очень своеобразны были способы изготовления обуви, претерпевшие любопытные усовершенствования в XIV–XV столетиях, когда появляются сапоги на каблуках и на толстой воловьей подошве.[292] Таким образом, Подол «великого посада» выступает перед нами как один из ремесленных районов Москвы, где особенно было развито кожевенное и сапожное мастерство.

На Подоле открыт был и двор литейщика – ювелира XIV–XV веков. В нем найдены были остатки плавильной глинобитной печи, небольшие тигли с остатками бронзы и литейная форма для отливки «зерни» – небольших бусин.

На Подоле найдены были также костяные изделия, показывающие широкое распространение косторезного дела. Мастера—костерезы выделывали рукояти ножей, гребни, даже шахматные фигуры. На костяной печати с изображением святого сделана надпись «печать Ивана Карови». По—видимому, согласно московскому аканью «корова», превратилась в «карову».[293]

РЕМЕСЛЕННОЕ НАСЕЛЕНИЕ МОСКВЫ, ЧЕРНЫЕ СОТНИ И СЛОБОДЫ

ЧЕРНЫЕ ЛЮДИ

В жизни такого большого города, каким была Москва, «черные люди» должны были составлять преобладающую часть городского населения. Действительно, «чернь», «черные люди» нередко упоминаются в московских летописях, особенно в связи с внешними бедствиями и нападениями татар. Черные люди поспешно укрепляют городские стены, они мешают бегству из столицы высших кругов населения, они сражаются с неприятелем на стенах Кремля, защищая город, свои дома и семьи. То же самое наблюдалось и в других русских городах. Так, во время татарского набега 1293 года «тверичи целоваша крест, бояре к черным людям, тако же и черныя люди к бояром, что стати с единаго, битися с татары».[294] Здесь выступают две равноправные стороны: бояре и черные люди. Подобное же деление существовало и в Москве: «боаре и болшие люди, и потом народ и черныя люди».[295] Бояре тут отождествляются с большими людьми, народ с черными. Иногда и те, и другие покрываются общим именем гражан («горожан») или городских людей как совокупностью городских жителей.

Многочисленные свидетельства летописей и других исторических источников показывают, что «черными людьми» в русских городах XIV–XV веков называлось свободное, но податное население, в отличие от бояр, боярских слуг, «гостей» и духовенства. Особое положение черных людей в городах подчеркивается тем, что уже в XIV веке в договоры великих князей с их удельными родственниками вносилось правило: «А которыи слуги потягли к дворьскому, а черныи люди к сотником, тых ны в службу не примати, но блюсти ны их с одного, тако же и численых людий».[296]

Таким образом, слуги великих и удельных князей, то есть их вассалы, несшие военную службу, упомянуты параллельно с черными людьми, вероятно, потому, что в положении тех и других было что—то общее. Этим общим являлось непосредственное подчинение черных людей суду и расправе самого великого князя и его наместников.

История русских городов теснейшим образом связана с черными людьми. К сожалению, экономическое и общественное положение черных людей в городах, «горожан» или «гражан», как их называют наши источники, освещено в нашей литературе крайне слабо. Даже такой крупный исследователь истории русских городов, как П. П. Смирнов, по существу направляет свое внимание не на историю самих горожан, а изучает «фрагменты городского строя XIV–XV вв., которые мы имеем в жалованных грамотах на городские дворы, с одной стороны, и в известиях об устройстве слобод, с другой».[297]

Таким образом, внимание исследователя переносится на изучение городских владений бояр и духовенства, а не на горожан, составлявших основное население русских городов. Основанием такого усиленного интереса к владельческим правам феодалов обосновано П. П. Смирновым тем, что «внутреннее устройство и отношения раннефеодального или удельного города XIV–XV вв. почти неизвестны». Но это замечание не соответствует действительности. Конечно, архивы горожан и городов исчезли почти целиком, но для ряда городов все—таки имеется достаточно материалов, чтобы отчасти установить внутреннюю историю этих городов. Такая попытка и делается в этой книге на примере Москвы.

Основной недостаток построений П. П. Смирнова заключается в его взгляде на русский город XIV–XV веков как на укрепленный поселок землевладельцев—феодалов – князей, бояр, монастырей и т. п., которые составляли в нем «основной городообразующий элемент населения». Но какая же тогда разница между городом и селом, если в них одинаково «образующим» элементом являются феодалы» Проблема города в средние века при такой постановке в сущности исключается из истории, и всеобъемлющий «феодал» становится центральной фигурой, оттесняющей на второй план горожан и крестьян, а ведь горожане и крестьяне и были главными «образующими» элементами человеческого прогресса.

ПОЛОЖЕНИЕ ЧЕРНЫХ ЛЮДЕЙ В МОСКВЕ И ЗАКЛАДНИЧЕСТВО

Особое место, которое столица занимала в Московском великом княжестве, подчеркивается тем, что в договорах великих и удельных князей она часто называется просто «городом». Это обозначение напоминает такой же условный термин, употреблявшийся в византийской практике для обозначения Константинополя. Город – столица, стольный город всей страны.

Обязательство «блюсти» черных людей «с одиного», которое постоянно повторяется в междукняжеских договорах, было попыткой оградить московских черных людей от посягательства феодалов на их дворы и личную свободу. И тем характернее постоянное нарушение этого обязательства, распространение закладничества в Москве и других городах, которое само по себе показывает неустойчивое положение черных людей. Ведь только тяжелое экономическое и правовое положение могло заставить черных людей искать помощи у бояр, митрополита, монастырей и других феодалов путем потери личной свободы. Черный человек, делавшийся закладником, или «закладнем», как эта категория людей обычно называется в московских грамотах веков, становился зависимым человекам феодала, двор его «обелялся» от повинностей и переходил в руки феодала.[298]

На посаде среди дворов черных людей появлялись новые дворы, принадлежавшие князьям, боярам, духовенству. Владельцы таких дворов выходили из общей подсудности великому князю и из черных людей превращались в «закладников», делались холопами феодалов. Они продолжали жить в городских дворах, занимались торговлей и промыслами, но не принимали участия в платежах и повинностях черных людей. Такая же борьба за городские дворы, вернее, за участие дворянства и духовенства в платеже городских налогов и несении городских повинностей, велась в западноевропейских городах.[299]

Договоры великих и удельных князей пестрят обязательствами не держать закладней в городах и селах, так как это открывало большие возможности для различного рода злоупотреблений и столкновений. В то же время эти довольно однообразные постановления о закладнях показывают, что черные люди уже в XIV–XV столетиях составляли особую общину, члены которой терпели ущерб, как только кто—либо из посадских людей закладывался за феодала. Выход любого посадского человека из общины обозначал, что его повинности разверстывались на других посадских людей. Поэтому запрещение закладничества «в городе», то есть в Москве, сопровождалось обещанием великого и удельных князей «блюсти» черных людей «с одиного», иными словами, вместе, сообща ведать черными людьми.

МОСКОВСКИЙ ПОДАТНОЙ И СУДЕБНЫЙ ОКРУГ

Москва вместе с подмосковными станами составляла особый податной и судебный округ. Татарская дань, собираемая в Москве, носила название «городской», или «московской», в отличие от дани, собираемой в других городах и селах. К концу XIV века собираемая дань уже значительно превышала установленные размеры татарской дани. Московские князья предусматривали возможность окончательного отказа от платежа дани в Орду («князь велики не имет выхода давати в Орду»). В этом случае дань должна была целиком поступать в казну великого или удельного князя.[300]

Дань, собираемая данщиками в Москве и в московских станах, поступала в казну великого князя. Князь—совладелец имел только право посылать своего данщика[301] с данщиком великокняжеским.

Москва и московские станы составляли особый судебный округ. Это постоянно оговаривалось в договорах великих князей с князьями—совладельцами: «А которыи суды издавна потягли к городу, а и те и нынеча к городу».[302] «Запись, что тянет душегубьством к Москве» очерчивает границы московского судебного округа. Московский наместник судил дела об убийствах и краже с поличным, которые совершались в Москве, Серпухове и ряде других городов и волостей, близко расположенных от столицы.[303] В начале XVI века существовал «наместник московский большой»,[304] в отличие от наместников, ведавших по традиции московскими «третями». По записи о душегубстве, большой наместник судил вместе с двумя третниками. Наместники как великокняжеские представители существовали в Москве уже в первой половине XIV века.[305]

Порядок московского наместничьего судопроизводства устанавливается в договоре Дмитрия Донского с Владимиром Серпуховским. В переложении на современный русский язык эта статья договора читается так: А судов тебе (понимается – Владимиру Андреевичу) без моих наместников не судить, а я стану московские суды судить, а доходами от них делиться с тобою. А буду вне Москвы, а пожалуется мне москвитин на москвитина, мне дать пристава, а послать мне к своим наместникам, чтобы они учинили разбирательство, а твои наместники с ними.[306] Такой же порядок сохранился и позже, как это можно видеть из записи о душегубстве. Суду наместника по делам об убийствах и краже с поличным были подчинены московские дворы «на Москве на посаде».

Из записи о душегубстве узнаем о существовании в Москве тиуна великого князя и судей. Тиун был судьей многочисленных великокняжеских людей. Он разбирал те дела, которые не касались душегубства и кражи с поличным. Слободы московских феодалов также имели свой внутренний суд; поэтому при наместничьем суде во время разбора дела, затрагивающего одновременно черных людей и людей зависимых, присутствовал какой—нибудь судья, который «своего прибытка смотрит».

Московский тиун великого князя, как об этом можно судить по документам XVI века, производил суд в присутствии целовальников из московских ремесленников и дворского.[307] Едва ли это было новизной XVI века, связанной с введением губных грамот, потому что уже в договорах великих и удельных князей имелось условие, что черные люди тянули судом и повинностями к сотникам. Окончательное решение дела производилось в XVI столетии «введеными боярами» (в одном случае дворецким, в другом казначеем) по докладу тиуна, должность которого обычно попадала в руки дворянина средней руки.

Во время междоусобной борьбы середины XV века совместное владение Москвой затрудняло борьбу великого князя с враждебными ему князьями во главе с Дмитрием Шемякой. В Москве этого времени сидел Ватазин, тиун Шемяки, усердно действовавший в пользу своего господина. В соборной грамоте русского духовенства, посланной Шемяке, говорилось: «И ты, господине, шлешь к своему тиуну к Ватазину свои грамоты, а велишь ему отзывати от своего брата старейшего от великого князя людей; а велишь звати людей к собе». В той же грамоте находим ссылки на «старину, что жити вам в Москве», то есть на права великого князя и его князей—совладельцев в их общей вотчине Москве.[308]

«МОСКОВСКАЯ РАТЬ»

Средневековый ремесленник и купец, как всякий свободный человек, был боевой единицей и умел владеть оружием. Облик такого воина—купца выступает перед нами в рассказе об Адаме-суконнике, который во время осады Москвы татарскими полчищами Тохтамыша стоял на воротах и застрелил знатного татарина стрелой из самострела.[309] Адам—суконник, которого напрасно готовы были сделать иноземцем за его несколько необычное для русских имя (в летописи он назван «москвитином»), стрелял с Фроловских ворот. Это напоминает нам о позднейшем обычае расписывать городских людей на случай осады по городским воротам и башням. Такой порядок, видимо, существовал уже в XIV–XV веках.

В защите города участвовали все горожане, причем источники особо отмечают активность в защите города черных людей. Татары пускали на город множество стрел, а горожане стреляли из луков и бросали камни. Когда же татары начинали взбираться по лестницам на городские стены, горожане лили на них кипящую воду, стреляли из «тюфяков» и пушек.[310]

Черные люди входили в состав «московской рати», выступавшей на войну со своим воеводой.[311] В «московскую рать» входила верхушка московских горожан – сурожане, суконники, купцы, а также другие москвичи, «коих пригоже по их силе».[312] Смысл последней фразы ясен; речь идет о возможности экипироваться на свой счет для похода (в данном случае для дальнего похода на Казань), чт о рядовой москвич не всегда был в состоянии сделать.

Во главе «московской рати» стоял воевода, назначенный великим князем. Праву назначать воеводу великие князья придавали особое значение и оговаривали его в междукняжеских договорах («а Московская рать ходит с моим воеводою, как и преже»).[313] «Московская рать», пополненная горожанами, составляла ядро военных сил Московского великого княжества, а в случае внезапной опасности – его единственную силу. С необыкновенной четкостью это выясняется из рассказа о битве 1433 года, происшедшей в 20 верстах от Москвы, на Клязьме. Претендент на великое княжение Юрий Дмитриевич подошел к Москве с большим войском: «С князем же Юрьем множество вой, а у великого князя добре мало, но единако сразишася с ними, а от москвичь не бысть никоей помощи, мнози бо от них пьяни бяху и с собою мед везяху, что пити еще».[314] Пьяное войско, естественно, потерпело поражение.

Впрочем, не следует представлять «московскую рать» как сборище малодисциплинированных горожан. От москвичей не было «никоея помощи», потому что значительная часть их втайне поддерживала Юрия Дмитриевича. В других случаях «московская рать» была на высоте положения. «Московской рати» принадлежит почетное место среди русских полков, сражавшихся против татар на Куликовом поле в 1380 году.

СЕЛЬЧАНЕ И ХОЛОПЫ В ГОРОДЕ

Судя по указаниям на новые слободы, возникавшие вокруг Москвы, население города росло очень быстро. Никакие разорения, осады и пожары не могли задержать поступательный рост населения Москвы. Дома быстро отстраивались, церкви заново украшались, и через год—два после очередного пожара город опять становился многолюдным и оживленным. Это свидетельствует о том, что рост населения Москвы происходил не столько за счет естественного прироста, сколько путем постоянного прилива новых поселенцев, горожан из других городов, крестьян и беглых холопов, которых Москва притягивала к себе как большой центр, где можно было скрыться от преследования господ и найти работу. Приток крестьянского населения в города давно уже отмечен историками средневековья в Западной Европе. Такое же явление наблюдалось и в средневековой Москве.

О бегстве холопов и крестьян в Москву говорят договоры великих князей с их родственниками, князьями—совладельцами. «А в город послати ны своих наместников, а тебе своего наместьника, ине очистять холопов наших и селчан по отца моего живот, по князя по великого», – читаем в договоре Дмитрия Донского с его двоюродным братом Владимиром Серпуховским. Другие договоры поясняют, кто именно имеется в виду. Так, в договоре великого князя Василия Дмитриевича с тем же Владимиром Серпуховским пункт о холопах и сельчанах изложен в следующих словах: «А в город нам послати своих наместников, и тобе своего наместника, ини очистять наших холопов и селчян. А кого собе вымемь огородников и мастеров, и мне князю великому з братьею два жеребья, а тобе, брате, треть».[315] Как видим, среди беглых холопов и сельчан выделяются две категории, ремесленники (мастера) и огородники. Великий князь владел Москвою совместно с братьями и Владимиром Андреевичем, тем не менее, князья вынуждены были договариваться о поисках в Москве своих беглых холопов и сельчан, так как отыскать их среди городских людей, видимо, было задачей нелегкой, а подчас невыполнимой.

Что же означает договорная статья о холопах и сельчанах, признание их свободы в городе или полное ее отрицание»

Комментируя приведенную выше статью между княжеских договоров, В. Е. Сыроечковский делает заключение, что «в противоположность городам Запада, „городской воздух“ княжеской Москвы не изменял судьбы холопа: князья требовали возврата их».[316] Как видим, слова «очистять» и «вымемь» названный автор понимает в том смысле, что князья возвращали сельчан и холопов в прежнюю зависимость. Однако В. Е. Сыроечковский не обратил внимания, в каких именно договорах встречается статья о сельчанах и холопах, придав ей значение общего правила и цитируя почему—то договор 1433 года.

Впервые статья о сельчанах и холопах, бежавших в город, появляется в договоре Дмитрия Донского с Владимиром Андреевичем. Чем вызвана эта статья и о чьих холопах и сельчанах идет речь» Конечно, о людях обоих договаривающихся князей («наших»). Князей интересуют не просто беглые сельчане и холопы, а «наши» мастера и огородники. И те, и другие, видимо, остаются в Москве, а не возвращаются в старое тягло, потому что две трети («жеребья») найденных людей переходят к великому князю, а одна – к Владимиру Андреевичу, что соответствует правам великого князя и Владимира Андреевича на Москву, где первый имел два жеребья, или две трети, а второй – одну треть.

В. Е. Сыроечковский не обратил внимания еще на одну особенность статьи о сельчанах и холопах, заключающуюся в том, что эта статья встречается только в договорах великих князей с представителями совершенно определенной ветви княжеского дома: потомками Андрея Ивановича и его сына Владимира Андреевича. Перед своей смертью Калита дал Москву в третное владение своим детям: Симеону, Ивану и Андрею. По смерти Симеона две трети попали в руки Ивана, а последняя треть осталась в руках Андрея и его потомков. Такое третное владение, естественно, вызывало различного рода недоразумения между великим князем и его боковыми родственниками. Поэтому междукняжеский договор давал право удельному князю возможность вылавливать из числа своих («наших») холопов и сельчан, бежавших в Москву, наиболее ценные категории мастеров и огородников.

Но что было далее с этими мастерами и огородниками, выводились ли они из города и обращались ли в старую зависимость» Так именно думает Г. Е. Кочин, составитель «Материалов для терминологического словаря древней России». Он пишет: «Очистити холопов и сельчан – выяснить, установить их принадлежность тому или иному феодалу». Но тут же рядом Г. Е. Кочин помещает при этом со ссылкой на большое количество документов другое значение слова «очистити», «очищать» в смысле – очищать от долговых обязательств, от заклада.[317] В свете этого второго значения, видимо, и следует понимать статью о сельчанах и холопах. Речь идет не о возвращении их к старым владельцам, а об оставлении в городе с подчинением определенному третному владельцу. Самая необходимость подобной статьи для княжеских договоров весьма поучительна, ибо показывает особое положение московского населения в XIV–XV веках, где даже холопов и сельчан великого князя и его ближайших сородичей надо было «вынимать» и «очищать» путем посылки наместников, иначе они могли затеряться среди свободного городского населения. При этом великие и удельные князья «вынимали» не всех холопов и сельчан, а только мастеров и огородников, следовательно, обладавших редкими специальностями. Из таких мастеров и огородников составлялись дворцовые слободы Москвы.

В статье о беглых холопах и сельчанах имеется и другая особенность, на которую до сих пор не обращалось достаточно внимания. Дмитрий Донской договаривается об «очищении» холопов и сельчан «по отца моего живот, по князя по великого». Единственное правдоподобное объяснение этому выражению найдем в том, что тут устанавливается срок для сыска беглых сельчан и холопов. Этот срок – смерть отца Дмитрия Донского, великого князя Ивана Ивановича Красного, происшедшая в 1359 году. Сельчане и холопы, севшие в городе после этого срока, подвергаются «очищению», а те, кто жил в городе раньше 1359 года, остаются вне «очищения».

Как видим, князья устанавливали свое право вылавливать в городе холопов и сельчан, бежавших из их владений. Но как это можно было сделать с пришлыми из далеких княжеств и городов» В большом городском центре, где население было разбросано по посадам и слободам, трудно было установить, кто из пришлых ремесленников был ранее холопом и крестьянином, а мешать росту городского населения, конечно, не входило в интересы князя. Поэтому «городской воздух» в Москве, как вероятно, и в других больших русских городах, фактически делал человека свободным, по крайней мере, в эпоху феодальной раздробленности XIV–XV веков.

МОСКОВСКИЕ ЧЕРНЫЕ СОТНИ

Название «сотня» восходит к очень давнему времени. «Сотни» существовали в ряде древних русских городов, в том числе в Новгороде и Пскове. Существование их в Москве само по себе указывает на древнюю московскую традицию, может быть, восходящую и к домонгольскому времени.

Как известно, сотни существовали в древнее время в больших русских городах. В Новгороде сотни появились раньше, чем концы, и в XII–XIII веках имели крупное значение. Только позже деление на «концы» оттеснило первоначальное сотенное деление на второй план, что связано с победой городского патрициата над черными людьми. В Пскове, где противоречия между боярами и черными людьми в силу общей опасности от близких иноземных врагов реже выливались в форму острых конфликтов, сотенное деление удержалось дольше, чем в Новгороде. В XVI–XVII веках псковская сотня в основном напоминала сотню московскую, она сделалась уже территориальным делением, может быть, еще сохраняя остатки прежнего производственного характера. Сотни существовали и в других средневековых русских городах.

Сохранение в Москве традиционного деления, городского населения по сотням – явление очень любопытное. Оно указывает на большую архаичность московских городских порядков в царское время, когда сотни и слободы так и остались основными территориальными единицами, на которые делился город. Несмотря на свои большие размеры, в Москве не было ничего похожего на кончанское деление Новгорода. Это, конечно, не случайное явление, оно коренится в особом положении московского населения. Великокняжеская власть не давала возможности усилиться городскому боярству и в то же время старательно охраняла льготное положение городских купцов и ремесленников. Поэтому в Москве так рано исчезли тысяцкие и так долго сохранились разрозненные сотни.

В XVII веке от имени московских черных сотен и слобод выступали сотские и старосты. «Черных сотен сотские и черных слобод старосты, и во всех тяглых людей место» подают челобитные о своих нуждах. К этому времени сотни и слободы представляли собой уже отживающие организации, с трудом сопротивлявшиеся захвату тяглых «черных мест» на территории посада боярами, дворянами и духовенством.

Что же собой представляли черные сотни и черные слободы в средневековой Москве XIV–XV века – вот тот вопрос, на который мы попытаемся ответить. Вопрос этот немаловажен не только для истории Москвы, но и других русских городов того же времени, так как черные люди составляли наиболее значительную по количеству и наиболее производительную часть городского населения.

Уже договор Дмитрия Донского с Владимиром Серпуховским (до 1389 г.) устанавливал, что черные люди находились в ведении сотников («а черные люди к сотником»). О сотниках говорится и в завещании того же Владимира Серпуховского. В других договорах сотники называются сотскими, но это только измененное обозначение тех же сотников: «А которые слуги потягли к дворьскому, а черные люди к сотцкому, при твоем отце, при великом князи, а тех вам и мне не приимати».[318] В документах XVII века, кажется, уже всюду упоминаются сотские, а не сотники. Рядом с ними выступают старосты как выборные представители сотен и слобод. Однако никакого различия между сотней или слободой в это время не замечается. По мнению С. К. Богоявленского, «оба эти названия равнозначущи, но название „сотня“ применялось только к объединению непривилегированых, „черных“ людей, хотя и черные сотни иногда назывались слободами; в документах одинаково найдем, например, и Ордынскую сотню и Ордынскую слободу».[319]

Итак, начало московских сотен и слобод восходит, по крайней мере, к первой половине XIV века. Позднейшие летописцы также приписывали основание московских слобод Ивану Даниловичу Калите, пользуясь какими—то старыми преданиями.

Сведений о московских сотнях раннего периода не сохранилось. Утвердительно можно говорить только о существовании Ордынской сотни или слободы. «Ордынцы» и их службы оговариваются в договорах и в завещаниях великих и удельных князей (о местонахождении Ордынской сотни и слободы напоминает название Ордынской улицы в Замоскворечье). Но Ордынская сотня, конечно, была не единственной в XIV–XV веках. По крайней мере, в XVII столетии в Москве насчитывалось не менее 25 сотен, полусотен и четвертей сотен, часть которых могла возникнуть уже в великокняжеское время.

По наиболее точным сведениям, которые приводит С. К. Богоявленский в своей интереснейшей статье о московских слободах, в Москве XVII века существовали следующие сотни, полусотни и четверти сотен: Алексеевская за Яузой; Арбатская – «четверть сотни», по Арбату; Дмитровская сотня в Белом городе, между Тверской и Петровкой; Новая Дмитровская сотня в Земляном городе, выделившаяся из предыдущей; Екатерининская слобода в Замоскворечье на Большой Ордынке; Кожевницкая полусотня за Москвой—рекой в Кожевниках; Мясницкая полусотня в Белом городе по Мясницкой; Никитская сотня в Земляном городе за Никитскими воротами; Новгородская в Белом городе, между Никитской и Дмитровской сотнями; Ордынская за Москвой—рекой, по Ордынке и Пятницкой; Панкратьевская в Земляном городе у Неглинной; Покровская в Белом городе, от Сретенки до Ивановского монастыря; Пятницкая за Москвой—рекой, по Пятницкой улице; Ржевская, находившаяся в Белом городе, у Пречистенских ворот, где были церкви Ржевской Богоматери и Ржевской Пятницы; Ростовская, вероятно, у Пречистенских ворот; Семеновская за Яузой у церкви Симеона Столпника; Сретенская в Белом городе, по Сретенке; Сущевская, в районе Сущевской улицы; Сущевская Новая, там же; Троицкая, за Земляным городом по обеим сторонам Неглинной; Устюжская полусотня в Белом городе около Б. Никитской; Чертольская четверть сотни у Пречистенских ворот.[320]

К какому же времени восходят эти московские сотни и можно ли их считать новообразованием XVI–XVII веков или же часть их надо относить к более раннему времени и к какому именно»

Некоторый ответ на значение московских сотен и время их появления дают названия сотен и их размещение. Московские сотни находились за пределами не только Кремля, но и Китай—города. Между тем сотни известны уже в XIV веке, когда население Москвы в основном занимало территорию. Кремля и Китай—города, за пределами которых находились отдельные слободы. Значит, некоторые сотни XVII века – явление позднейшего характера. Они возникли не раньше второй половины XV века, когда территория города сильно расширилась и распространилась на площадь позднейшего Земельного города.

К тому же в списке С. К. Богоявленского наряду с сотнями отмечены и некоторые слободы. Между тем, если в XVII веке различие между сотней и слободой было утеряно, то в средневековой Москве XIV–XV веков это различие еще существовало. Таковы, например, обе Сущевских сотни или слободы. В XV столетии Сущево было еще селом. Следовательно, Сущевская сотня появилась позже, не раньше XVI века. Позднейшего происхождения Новгородская сотня. Она возникла после переселения в Москву новгородцев в 1487–1488 годах.[321] Можно предполагать и позднее возникновение Алексеевской слободы за Яузой ввиду ее крайнего отдаления от Кремля и Китай—города. В XIV–XV столетиях даже более близкая Таганская слобода считалась расположенной на окраине города. Так, из общего списка 25 черных сотен и слобод выпадают 5 сотен или слобод, явно возникших не раньше XVI века.

Целый ряд черных сотен и слобод назван по их патрональным церквам. Таковы: Екатерининская, Никитская, Панкратьевская, Покровская, Пятницкая, Ржевская, Семеновская, Сретенская, Троицкая. Эти названия дают для историка очень мало материала. Только название Сретенской сотни предположительно по церкви Сретения, которая стояла у Сретенских ворот, позволяет говорить, что эта сотня возникла не раньше 1395 года, когда был построен Сретенский монастырь.[322]

За вычетом сотен, получивших названия по церквам, остаются еще сотни, носившие название по различным русским городам: Ростовская, Устюжская. К ним же можно причислить две Дмитровские сотни, хотя и расположенные по улице Дмитровке, но, возможно, получившие свое название не по улице, а по городу Дмитрову. Названия этих сотен несколько загадочны. Однако они могут указывать на какую—то связь этих московских сотен с названными городами. Сохранилась жалованная грамота Ивана Калиты, данная им сокольникам, «кто ходит на Печеру, Жилу с други». Сокольники составляли особую дружину, ходившую на Печору за ловчими птицами. Видимо, они населяли одну из московских слобод, но были освобождены от повинностей и не «тянули» к старосте, следовательно, ему не подчинялись. Сокольники имели в своем подчинении третников и наймитов, которые заботились о конях по найму, за деньги («в кунах»).[323]

Кто были эти сокольники, где они жили – из грамоты не видно, но можно предполагать, что они принадлежали к московским слобожанам, освобожденным от подчинения старосте и от обязанности платить дань. Черные люди Ростовской, Устюжской и Дмитровской сотен, возможно, были связаны с какими—нибудь обязанностями и службой с другими городами.

Наконец, имеются сотни с названиями, указывающими на их производственную специализацию: Мясницкая, Кузнецкая и Кожевницкая. Эти названия стоит сопоставить с прозвищами соответствующих церквей, находившихся в этих сотнях: «в Мясниках» и «в Кожевниках». Нет никакой натяжки признать, что эти сотни первоначально объединяли мясников, кузнецов и кожевников, имея производственный характер. Как раз эти профессии были особенно заметны в средневековых городах.

Средневековый обычай ремесленников селиться отдельными кварталами (по—русски – слободами) был широко распространен в Западной Европе и на Руси. В Рязани конца XV века серебряники и пищальники жили особой слободой: «А приход к Златоусту серебреники все да пищальники».[324] Этот обычай нашел свое отражение в московской действительности XIV–XV столетий. В 1504 году около оврага, выходившего к реке Неглинной, жили «солодяники». Внутри Кремля одну из улиц занимали портные великого князя.[325]

Там, где количество черных людей, занимающихся однородной профессией, было невелико, сотня получала название по патрональной церкви; там же, где такие ремесленники преобладали, сотня получала название по их специальности. Так, по нашему мнению, появились названия Кожевнической, Кузнецкой и Мясницкой черных сотен.

ВНУТРЕННЯЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ЧЕРНЫХ СОТЕН

Каждая сотня составляла особую организацию во главе с сотским, или сотником. В XVII столетии эта должность была выборной, вероятнее всего так было и в более раннее время. К сотне «тянули» находившиеся в ней черные люди. Слово «тянуть» имело многообразное значение – принадлежать к тому или иному обществу, платить вместе с ним повинности, быть подсудным и т. д. Черные люди платили налоги и повинности со своих дворов, как это можно видеть из одной статьи договора Дмитрия Донского с Владимиром Серпуховским: если кто купил земли черных людей после 1359 года, кто может их выкупить, пусть выкупит, а не может выкупить, пусть те земли «потянут» к черным людям. А кто не захочет «тянуть», то пусть откажется от земель, а земли перейдут черным людям даром.[326] Такое постановление имеет общий характер и относится не только к городским черным людям, но касается их в первую очередь.

Отказ «тянуть» податями и повинностями вместе с черными людьми наносил ущерб тяглецам черных сотен, которые платили с определенного количества дворов. Каждый двор, перешедший во владение людей, не «тянувших» с черными сотнями, следовательно, исключался из общего количества черных дворов, а тем самым доля налогов и повинностей, накладываемых на сотню, соответственно увеличивалась. Поэтому и в XVII веке приходилось постановлять, «чтобы впредь из сотен тягла не убывало, а достальным сотенным людем в том налога б не было».[327] Впрочем, подобные постановления нарушались самими же великими князьями, и сам Иван III, например, подтверждал незыблемость своих «прочных» жалованных грамот, данных боярам, князьям и детям боярским на дворы «внутри города на Москве и за городом на посадех… отчины и купли».[328] Посад задыхался и яростно боролся с различными «беломестцами», к числу которых принадлежала вся московская знать.

Московские черные сотни, как видим, явление очень давнее. Конечно, сотни XIV–XV веков имели отличие от позднейших сотен, но некоторые общие черты московского сотенного устройства додержались до XVIII века, когда новое городское устройство решительно покончило со многими московскими порядками, восходившими к отдаленным временам.

Существование «московской рати», в которой видное место принадлежало черным людям, большое экономическое значение Москвы как ремесленного и торгового города заставляли великих князей с особым вниманием относиться к нуждам московских горожан.

Выразительная картина взаимоотношений великого князя и черных людей рисуется перед нами в рассказе о «скорой татарщине» в 1451 году. В результате татарского набега городские посады выгорели, но Кремль уцелел. Великий князь, возвратившийся в город, утешал, по словам летописи, «градный народ», говоря: это беда нашла на вас ради моих грехов, но вы не унывайте, каждый из вас пусть ставит дома на своих местах, а я рад жаловать и дать льготу.[329] В чем выражалась «льгота», мы знаем по другим свидетельствам – это было освобождение от налогов и повинностей на определенное время. Михаил Андреевич Верейский (около 1450 года) получил «льготу» для некоторых своих волостей не платить ордынской дани в течение 5 лет.[330]

ДВОРЦОВЫЕ СЛОБОДЫ

Наряду с черными сотнями в Москве в средневековое время существовали дворцовые, княжеские и боярские слободы. С течением времени дворцовые слободы эволюционировали и сделались почти синонимами черных сотен, но в Москве XIV–XV веков значение слобод было иное. Они существовали на особом праве в качестве дворцовых слобод, населенных великокняжескими людьми, в качестве княжеских, боярских и церковных слобод.

К числу дворцовых людей причислялись различного рода люди, в том числе и мастера, которых Иван III называет своими («за мастеры, за моими»).

Великие князья обращали особое внимание на огородников и мастеров, которых они брали из числа сельчан и холопов, оседавших в городах.

Московские дворцовые слободы были населены ремесленниками, как это вытекает из самих их названий.

По списку С. К. Богоявленского, в XVII столетии в Москве насчитывалась 51 дворцовая слобода. Из них ряд слобод назывался по ремесленным специальностям. К их числу принадлежали следующие слободы: Барашская, Басманная, Бронная, Гончарная, Денежная, Иконная, Кадашевская, Кошельная, две слободы Кузнецкие, Огородная, Печатная, Плотничья, Сыромятная, Таганская, Трубничья, Хамовная (она же Тверская), Константиновская.[331]

К перечисленным можно добавить 3 слободы каменщиков (Каменная слобода у Смоленской площади, Каменная за Яузой, Каменщикова, или Каменная, за Яузой, где находятся улицы Большие и Малые Каменщики). Расположение названных и других дворцовых слобод можно проследить по прилагаемой карте, составленной С. К. Богоявленским.

Кроме того, существовали дворцовые слободы, населенные огородниками и садоводами (Огородная слобода и три Садовые, или Садовнические, слободы), несколько конюшенных слобод (Конюшенная Большая, Конюшенная Новая, Лужники Большие, Лужники Малые и еще Лужники Малые), Овчинная слобода, Ямские слободы (Дорогомиловская, Коломенская, Переяславская, Рогожская, Тверская). В XVII столетии существовали дворцовые слободы, где жили люди, обслуживавшие царский двор; такие слободы называли «Кормовыми». Память о них сохранилась в характерных названиях, переулков: Скатертный, Хлебный, Столовый, Ножовый. С мельницами были связаны две Мельничные слободы.

Время возникновения дворцовых слобод почти не поддается определению. Но о позднейшем происхождении таких слобод, как Елоховская и Красное село, можно говорить утвердительно. Красное село еще в XV веке было селом, Елоховская слобода также выделилась из села Покровского, но за вычетом этих и некоторых других слобод, существовавших в XVII столетии, останется большое количество дворцовых слобод, которые могли возникнуть в XIV–XV веках. Так, Кузнецкая слобода, видимо, стала известной уже с XV века. Однако это указание не удалось проверить по источникам, хотя оно очень вероятно.[332] В его пользу говорит то обстоятельство, что Кузнецкая слобода была очень близко расположена к Китай—городу. Объяснить эту близость легче всего тем обстоятельством, что Кузнецкая слобода возникла рано, когда местность около Неглинной считалась еще загородной территорией. Это надо относить ко времени Ивана Калиты, то есть к первой половине XIV века. Позже город разрастается, и новые слободы возникают за пределами посада. Поэтому на территории Белого города мы и не находим других слобод, кроме Кузнецкой.

Единственное исключение составляет Кисловская царицына слободка в районе Кисловских переулков. Происхождение этой слободки неясно. Вероятно, оно возникла в XVI столетии в связи с созданием в этом районе Опричного двора.

Названия слобод находят себе объяснение в различных ремеслах, которыми занимались московские ремесленники. Это шатерные мастера (бараши), басменники (басма – оклады на иконах), бронники, гончары, денежники, иконники, кадаши (может быть, кадыши или бондари), котельники, кошельники, огородники, печатники (делали печати), плотники, садовники, суконники, кожевники и пр. В XVII веке названные слободы были дворцовыми, однако, как правильно отмечается в «Истории Москвы», «дворцовые службы не поглощали всего времени жителей дворцовых слобод, слобожане занимались также торговлей и ремеслом, которые являлись для них основным источником существования».

Возникая и развиваясь под княжеской охраной, дворцовые слободы были тесно связаны с рынком, сохраняя в позднейшее время старые привилегии, как своего рода остатки прежней своей близости к царскому двору.

ПОЛОЖЕНИЕ РЕМЕСЛЕННИКОВ ДВОРЦОВЫХ СЛОБОД

Жители дворцовых слобод пользовались некоторыми привилегиями, частично сохранившимися еще в XVII столетии. Их более выгодное положение по сравнению с остальным ремесленным населением Москвы, подчеркивается тем, что при всех жалобах на свое обнищание жители дворцовых слобод никак не хотели выходить из дворцового подчинения.

Выше уже говорилось о том, что ремесленники селились целыми слободами, отчего и московские урочища получали соответствующие прозвания. Эти ремесленные гнезда группировались вокруг патрональных церквей. Само существование подобных церквей указывает на то, что ремесленники определенной специальности имели общие интересы и казну для общих расходов. Во главе слобод стояли, как мы знаем по документам XVII века, старосты. О старостах говорит и несравненно более ранний документ– завещание Симеона Гордого 1353 года.

Население дворцовых слободок на первых порах составлялось из пришлых людей, получивших те или иные льготы. В некоторых случаях их население составляли княжеские деловые люди, купленные великими князьями или обращенные в холопство за какой—либо проступок («а что моих людий деловых, или кого будь прикупил, или хто ми ся будеть в вине достал»).[333] Положение таких людей было на первых порах приниженным. Они зависели, как видно из той же духовной Симеона Гордого, от тиунов и старост. С течением времени зависимость дворцовых слобожан, естественно, ослаблялась, и сами великие князья давали им льготы, как сделал это уже Иван Калита по отношению к печорским сокольникам, освободив их от подчинения старосте и платежа даней.

Документы позднейшего времени показывают, что ремесленников привлекали в слободы не только временные льготы, но и особые привилегии, утвержденные жалованными грамотами. На привилегии ткачей Кадашевской и Хамовной слобод обратил внимание П. П. Смирнов. Жалованные грамоты этим слободам не были исключением. Такую же жалованную грамоту имела московская Барашская, или Барашевская, слобода. Еще в начале нашего столетия к этой слободе как к одной из мещанских слобод Москвы приписывались московские мещане. Каменные церкви Успения и Воскресения «в Барашах» поблизости от Покровки (ул. Чернышевского) до сих пор отмечают местоположение старой Барашской слободы.[334]

Название «бараши», или «барыши», долгое время объяснялось неточно или просто неправильно. Даже в таком ценном издании, как материалы для терминологического словаря, читаем: «бараш – должностное лицо при великом князе».[335]

Барыши, действительно, упоминаются в числе княжеских людей в духовной князя Владимира Андреевича Серпуховского (не позднее 1406 г.) в числе бортников, садовников, псарей, бобровников и пр. Однако это перечисление само собой показывает, что бараши не были должностными лицами, а княжескими зависимыми людьми, которые чем—то были близки по своему общественному положению и занятиям к бобровникам, псарям и т. д. Второе упоминание о барашах также говорит о близости барашей к княжескому двору. Десять серебряных шандалов углицкого князя Дмитрия Ивановича оказались у его «бараша».[336] В XVI столетии «барашами» назывались люди, расставлявшие шатры для великокняжеского двора. Бараши еще в XVI столетии получили жалованную грамоту от Ивана Грозного.[337] При частых княжеских походах расстановка шатров была делом трудным и требовала большой сноровки. При таком понимании слова «бараш» становится понятным, почему бараш князя Дмитрия Ивановича держал у себя 10 шандалов (подсвечников). Они нужны были для освещения шатров. «Бараши», или «барыши», как видим, выполняли особую дворцовую «службу», но это не значит, что они были заняты только обслуживанием царского двора, точно так же, как «бронники» работали не только на царский двор, но и на рынок.

Дворцовые слободы тесным кольцом окружали Москву. Большинство из них возникло за пределами позднейшего Белого города, а в некоторых случаях и за пределами Земляного города. Из всех московских слобод только Кузнецкая слобода (в районе ул. Кузнецкий мост) стояла в непосредственной близости к Китай—городу, все остальные находились в отдалении.

Город, как мы видели раньше, с особой быстротой начинает расти с конца XIV века. К этому времени и относятся первые известия о московских слободах, хотя еще в известии о московском пожаре 1547 года ремесленные районы обозначены по—старому: «гончары», «кожевники».

Московские слободы возникли за пределами городской территории, границы которой в основном совпадали с позднейшей чертой Белого города. Слободы, населенные людьми великого князя или московских князей—совладельцев, естественно, возникали за городской чертой, и население их управлялось особо от других горожан.

КНЯЖЕСКИЕ, БОЯРСКИЕ И МОНАСТЫРСКИЕ СЛОБОДЫ

Кроме дворцовых слобод, в средневековой Москве существовали княжеские слободы, боярские и монастырские. Как возникали княжеские слободы, видно по грамотам конца XV века.

Упразднив третное владение, Иван III в то же время на территории Москвы выделил для своих сыновей особые слободки или села. Юрий Иванович получил сельцо Сущево, Дмитрий Иванович – сельцо Напрудское, Семен Иванович – сельцо Луцинское, Андрей Иванович – слободку Колычевскую в Замосковоречье. Сущево и Напрудское были отданы «з дворы с городцкими с посадными».[338] Несмотря на название «сельцо», это были особые слободки с приписанными к ним городскими дворами. «Отвод» села Сущева, данного князю Юрию Ивановичу Дмитриевскому, был сделан по населенной местности, по переулкам и улицам. В результате часть городских дворов отошла к Сущеву; другая осталась в московском посаде. Из грамоты Ивана III видно, что отвод «Сущовскому селцу к двором городцким» создавал в Москве особое княжеское владение. Дворы, приписанные к Сущеву, «и митрополичьи, и розные, чьи дворы ни буди», выходили из—под юрисдикции великого князя. «А сын мои Василей у моего сына у Юриа в те дворы не вступается», – завещал Иван III. Это было оговорено и в докончании великого князя Василия с Юрием Ивановичем.[339]

Впрочем, князья – владельцы выделенных им на территории Москвы особых слободок – были ограничены в своих правах. Им запрещалось держать в слободках торги, ставить лавки, торговать зерном; разрешалось только торговать съестными припасами. Права князей были ограничены, так как рассмотрение уголовных дел (убийство, кража с поличным) осталось в ведении большого московского наместника.[340]

Тем не менее, создание княжеских слободок в Москве начала XVI века было определенной уступкой старым феодальным обычаям. Значительная часть московской территории оказывалась в руках князей—совладельцев. Княжеские слободки, впрочем, существовали недолго. Из четырех младших сыновей Ивана III потомство имел только Андрей. Его сын Владимир Андреевич долгое время находился в заточении вместе с матерью. Позже он погиб при Иване Грозном, который своеобразно повторил практику своего деда, также выделив часть городской территории в опричнину. С точки зрения москвичей XVI века это не было новостью, а только повторением на других основах того, что совершил Иван III, накромсавший из московского посада и его ближайших сел владения для своих сыновей.

Отдельные слободы находились во владении бояр. Счастливый случай сохранил завещание князя Ивана Юрьевича Патрикеева, составленное в 1499 году. В нем перечислено большое количество ремесленников—холопов, живших на различного рода «местах» в Кремле и на посаде. Ему же принадлежала «Заяузкая слободка», а также слободка в Замоскворечье против села Семчинского (в 1476 г. «сгорела слободка княжь Юрьевская за Москвою рекою против Семчинского»).[341]

К княжеским и боярским слободкам надо прибавить слободки монастырские и церковные, а также отдельные дворы феодалов, разбросанные по всему городу. По справедливому замечанию П. П. Смирнова, «княжеский город XIV–XV вв., как кружево, был изрезан иммунитетами своеземцев—вотчинников, владевших в нем отдельными дворами, улицами, слободами и т. п.».[342]

Количество феодалов, которым принадлежали дворцовые места, дворы и слободки, конечно, было несравненно меньшим, чем количество принадлежавшей им «челяди», среди которой преобладало трудовое население – ремесленники, чернорабочие «страдные люди» и другие категории холопов и зависимых людей. Они составляли довольно многочисленную прослойку московского населения в XIV–XV веках.

ХОЛОПЫ И ЗАВИСИМЫЕ ЛЮДИ

Холопы и различные категории зависимых людей, которые иногда обозначаются в документах XIV–XV веков общими названиями «челядь», «люди купленные» и т. д., составляли значительную часть городского населения. О «людях купленных» упоминает уже первая духовная Ивана Калиты. Эти люди были записаны в великом свертке (свитке или столбце). Завещатель отказывает их сыновьям как свою собственность: «А ты ми ся поделять сынове мои». Холопов не только покупали, но и просто отбирали у опальных бояр, как поступил, например, великий князь Василий Дмитриевич, захвативший холопов боярина Федора Свиблова.

Количество княжеской, боярской, митрополичьей «челяди», естественно, было значительным. К ней принадлежали различного рода служители, чернорабочие, ремесленники. Князь Борис Васильевич Волоцкий завещал своей княгине больше 20 человек «з женами и з детми». Среди них упомянуты повар, сокольник и два управляющих княжескими селами (посельские).[343]

Такие же холопы обслуживали боярские семьи. Например, в духовной князя Ивана Юрьевича Патрикеева конца XV века перечисляются его холопы—ремесленники: хлебник, портной, бронник, трубник, мельник, повар, рыболов, садовник. Эти ремесленники обладали семьями, но были «людьми» Патрикеева.[344]

О челяди упоминает в своем завещании и митрополит Алексей (см. Приложение).

Различного рода служители и ремесленники удовлетворяли внутренние запросы феодальных хозяйств. Для этой цели служили повара, садовники, портные, сокольники и прочие «люди», перечисляемые в духовных грамотах. Количество их в боярских и княжеских хозяйствах колебалось от десятков до единиц, в зависимости от богатства владельцев. Но в том или в ином числе холопы обязательно входили в состав феодальной челяди. Исследователь русского холопства более позднего времени А. И. Яковлев пишет по этому поводу следующее: «Слуги не вольные … всегда находятся в особом приближении к своему повелителю и житейски даже ближе к нему, чем слуги вольные, могущие завтра смениться, отъехав к соседу, может быть, даже к врагу своего прежнего хозяина».[345]

Вот почему в междукняжеских договорах всегда отмечается безусловное право рабовладельца потребовать к себе беглого холопа. Такой беглый холоп, знавший секреты своего, господина, был опасным человеком, его надо было прибрать к рукам. И рабовладельцы старательно обеспечивали себя письменными документами на право владения холопом. «Полные грамоты» на холопов держали у себя даже великие князья как доказательство своего рабовладельческого права. «Полные» холопы переходили по завещанию от отца к сыновьям и дочерям или выходили по тем же завещаниям на свободу.[346]

Мы вправе говорить, что холопы и другие категории зависимых людей составляли значительную группу московского населения, несравненно б о льшую по своей численности, чем сами их владельцы, феодалы. Однако холопская масса сама по себе была неоднородной. В наиболее тяжком положении находилась княжеская и боярская челядь, выполнявшая различного рода домашние работы. Какими только именами не называют своих холопов их господа. Тут и «Возверни—губа», Шишка, Кулич, Перепеча, Саврас, Косой, Колено, Чиж, Жмых и т. п. Такие холопьи прозвища пестрят в завещаниях князей и бояр.[347]

Количество дворни в какой—то степени определяло общественное положение феодала. Отсюда стремление бояр и князей окружить себя слугами. Имеется любопытный рассказ о разбогатевшем простолюдине, который тотчас завел себе домашний обиход по боярскому образцу: и поставил двор себе, как некий князь, хоромы светлые и большие, и слуг многих собрал, предстоящих и предитекущих «отроков» в пышных одеждах; на трапезе его подавалось много кушаний обильных и дорогих, и питья благовонного много, и он ел и напивался вместе со своими слугами, и на охоту ездил с ястребами и соколами и кречетами, и псов множество имел, и медведей имел и ими забавлялся. Такова картина богатого боярского обихода. Автора, с такой художественностью изобразившего боярский быт начала XV века, не возмущает картина расточительства, а только то, что расточителем был простолюдин, разбогатевший благодаря тому, что он владел чудотворной иконой.[348]

Среди великокняжеских и княжеских холопов, впрочем, выделялись отдельные категории зависимых людей, находившихся как бы на грани холопства с вольной службой. Это были казначеи, тиуны, посельские, дьяки и другие люди, ведавшие княжеский «прибыток».[349]

По своему положению, по своей «службе» (так документы того времени обозначают обязанности должностных лиц) они стояли близко к князьям. Духовная грамота Дмитрия Донского заканчивается словами: «А писал Внук». Духовную Владимира Андреевича Серпуховского писал «Мещерин». Духовную великого князя Василия Дмитриевича писал его дьяк («мой дьяк») Тимофей Ачкасов. И в первом, и во втором, и в третьем случаях писцы духовных грамот названы прозвищами – верный знак того, что они были зависимыми людьми, проще говоря, холопами.

И тем не менее, несмотря на свое холопское положение, посельские, тиуны, казначеи, дьяки были уже «слугами», пока еще «слугами под дворским».[350]

Из числа княжеских холопов, особенно из числа слуг под дворским, и выходили лица, попадавшие в круги вольных слуг, положивших начало многим дворянским фамилиям. Как происходило подобное возвышение, можно видеть на таком примере. «Истобничишко великие княгини, Ростопчею звали» взял в плен московского наместника, поставленного Дмитрием Шемякой. Его прозвище «Ростопча» (от слова «растопить») было явно связано с истопнической службой.[351] От этого Ростопчи и пошли позднейшие Ростопчины, один из представителей которых печально прославился в 1812 году. Гордое своим происхождением дворянство, впрочем, не любило вести свой род от какого—нибудь истопничишки, а предпочитало его выводить из «Немецкой» или иной страны. Но стоит сравнить имена княжеских холопов с фамилиями дворян XVII–XVIII веков и тогда истинное происхождение русского дворянства тотчас же обнаружится. Как и всякое дворянство, оно в основном выросло из княжеских приближенных холопов, «слуг под дворским». Об этом выдвижении бывших рабов в ряды знати красочно писал Ф. Энгельс.

Тяжелым, иной раз безысходным, было положение холопов в знатных боярских домах. О случаях, когда «лукавые рабы» убивали своих господ, будет сказано дальше.

Грамоты упоминают о беглых холопах, бежавших от невыносимого домашнего рабства. Два повара и два сокольника («мои холопы беглые») бежали от боярина Тучки—Морозова.[352] Это уже люди очень близкие к своему господину, обладавшему, видимо, тяжелым характером. Бывали, и, вероятно, не так редко, и другие бытовые драмы и комедии, чаще драмы, разыгрывавшиеся в боярских дворах. Песня о Ваньке Ключнике была сложена в XVII столетии. В ней рассказывалось об известном в это время лице – ключнике кн. Волконского. Но подобные случаи происходили гораздо раньше. Приведем с некоторыми сокращениями рассказ о таком ключнике первой половины XVI века, впоследствии казанском архиепископе Гурии.

Рождение и воспитание его, повествует житие Гурия, было в городе Радонеже, родом от меньших бояр, в миру было ему имя Григорий, сын Григориев Руготин. Случилось ему служить у некоего князя, именем Ивана, который именовался Пеньковым. Случилось это или по бедности, или по насилию, как многажды бывает, когда сильные неволею порабощают меньших… Григорий жил в добродетели, и господин, видев его добронравие, начал его любить, также и госпожа за смирение его и за кротость начала его беречь («брещи»). Господин же повелел Григорию быть в доме своем строителем и все домашние дела ему поручил. И все строил Григорий в доме господина своего хорошо. Старый же общий враг наш (т. е. дьявол), не хотя видеть человека, живущего в добродетели и ходящего по заповедям Божиим, воздвизает на доброго войну, как древле на праведного и святого отрока Иосифа, и поучает старейших слуг завидовать праведному и лгать… Не на одного Григория творят клеветники напасти, но и господина и госпожу и детей их вводят в нестерпимую печаль. Рассказывают, будто Григорий вступил в беззаконную связь с госпожою своею. Господин же Григориев, услышав об этом, быстро и без расследования повелевает умертвить Григория. Сын же господина, разумный, понял, что злая эта вещь сделает нестерпимый срам отцу его и матери и самому ему, тщательно допытывается у тех клеветников, как и Даниил клевещущих на целомудренную, к тому же верит и матери своей, что этот злой ложный вымысел сделан дьяволом, а никак не истина. И умоляет отца, чтобы тот не спешил верить клевещущим и не подвергнул бы себя окончательно позору и их детей не осрамил бы навсегда и не обесчестил бы весь род наш.

Из дальнейшего рассказа выясняется, что уговоры сына подействовали только частично, и Григорий был посажен в земляную темницу («ров убо глубок ископовается, в нем же твердыми стенами древа темницы готовится»). Сюда сажают Григория, а через маленькое оконце вверху бросают пищу, да и то нечеловеческую, «един сноп овса» на 3 дня. В этой темнице Григорий будто бы писал «книжицы малые, иже в научение бывают малым детем». После двух лет заключения он вышел из темницы чудесным путем.[353]

История Григория Руготина рисует боярский произвол, расправу с холопом. И можно говорить, что такая расправа не была явлением исключительным в жестокие средневековые времена. Холопьи занятия связывали холопов больше всего с ремесленниками и поденщиками. Ряды черных людей пополнялись не только пришлыми крестьянами, но и холопами, вышедшими на свободу или бежавшими от своих господ. С середины XIV века входит в обычай отпускать холопов на волю после смерти их господина. Об этом заботятся в своих завещаниях сами господа. Иван Иванович Красный отпускает своих холопов и зависимых людей на свободу, «а детем моим не надобны, ни моей княгини». Так же поступает Дмитрий Донской и его сын Василий Дмитриевич,[354] так поступали и некоторые бояре.

Освобожденные холопы вступают в число черных людей, пополняя тем самым свободное население Москвы.

ЧИСЛЕНЫЕ ЛЮДИ И ОРДИНЦЫ

Черные люди и слобожане дворцовых, княжеских и боярских слобод составляли преобладающую массу населения Москвы в XIV–XV веках. Но духовные и договорные московских князей знают еще такие категории, как «численые люди», ординцы и делюи.

Новейшее объяснение названия численых людей принадлежит такому видному ученому, каким был С. Б. Веселовский: «Это были тяглые люди, специальное назначение которых заключалось в обслуживании татарских послов. Числом (числением) татары называли перепись своих данников. Отсюда название „числяки“. Для обслуживания татарских послов были необходимы тележники, колесники, седельники и другие ремесленные деловые люди. Их называли делюями. Естественно, что наибольшее количество поселков ординцев и числяков находилось вдоль дорог, шедших из Москвы на юг, – Боровской, Серпуховской и Каширской».[355]

Такое объяснение названия «числяки», «численые люди», на первый взгляд кажется убедительным, но не подтверждается источниками. Уже в первом завещании Ивана Калиты численые люди выделены в особую категорию, о которой должны заботиться все князья – наследники Калиты: «А численые люди, а те ведают сынове мои собча, а блюдуть вси с одиного». То же распоряжение повторено во второй духовной Калиты и в завещании великого князя Ивана Ивановича. Некоторое пояснение к скудным словам о численых людях находим в междукняжеских договорах. Дмитрий Донской договаривается со своим двоюродным братом ведать («блюсти») численых людей, «а земль их не купити».[356] Тут уже речь идет о землях численых людей, следовательно, численых людей тем самым нельзя считать холопами или зависимыми княжескими людьми. Численые люди жили в Москве в разных частях города, по городским «жеребьям», треть их передавалась князьям по наследству. В начале XVI века численые люди уже называются просто «числяками».[357]

Более подробные сведения о численых людях и численых землях находим в грамотах XVI века. При разграничении Дмитровского княжества от других станов «численые земли» были отнесены к Москве, хотя бы они находились в пределах Дмитровского уезда, «и тем численым людем и ординцом тягль всякую тянути по старине с числяки и с ординцы» к великому князю.[358]

При всей краткости сведений о численых людях, или числяках, видно, что это были люди свободные, которые несли тягло («тягль») и земли которых находились под общей охраной великих князей и их князей—сородичей. Обязательство не покупать земли численых людей вытекало из стремления оставить эту категорию людей свободными, в основном это было запрещение обращать численых людей в закладников, что применялось к черным людям. Таким образом, в положении черных людей и численых людей было что—то общее.[359]

Возможно, вся разница между черными и числеными людьми заключалась не в их общественном положении, а в происхождении. С. Б. Веселовский правильно связывает происхождение численых людей с «числом» – татарской переписью населения русских земель. «Числениками» на Руси XIII века называли татарских чиновников, проводивших перепись. А. Н. Насонов с большим основанием говорит о какой—то организации для проведения переписи и сбора дани на Руси, об особых баскаческих отрядах, созданных татарскими числениками. Поэтому первой мыслью о том, кем были численые люди в XIV–XV веках, могло бы быть предположение, что это были люди, занимавшиеся сбором татарской дани. Но это предположение нельзя принять, так как численые люди появляются перед нами как люди тяглые.

Одна статья в завещании Владимира Андреевича Серпуховского прямо связывает численых людей с данью в Орду. «А переменит Бог Орду, – читаем в ней, – князь велики не имет выхода давати во Орду, и дети мои. А что возмут дани на Московских станех и на городе на Москве и на численых людех, и дети мои возмут свою треть дани московские и численых людей, а поделятся дети мои с матерью вси равно, по частем».[360]

Из других документов вытекает, что московская дань значительно превышала тот «выход», который в XIV столетии великие князья платили в Орду. По завещанию Владимира Андреевича, из общего размера дани в 5 тысяч рублей на его долю приходилось 320 рублей. Но тут же дан расчет, кто из наследников Владимира Андреевича и сколько должен платить в московскую дань. По расчету все наследники вместе должны получить почти в два раза больше, чем они платят в ординскую дань, вместо 320 рублей наследники Владимира Андреевича должны были собрать 585 рублей («шестьсот рублев без пятинатцати рублев»).

Отсюда становится более или менее ясным, кто такие были численые люди. По—видимому, к ним относились те же черные люди, но только положенные в «число», по которому устанавливался размер «выхода», ординской дани.

Что касается ординцев, то они были связаны со службами «по старине». Название «ординцы» указывает на характер их службы, связанной с Ордой или ординскими послами. В Переяславле Рязанском в самом конце XV века, уже после свержения татарского ига, жили «люди тяглые, кои послов кормят».[361] Ординская служба в том или ином виде представляла собой повинность тяглецов Ординской сотни в Москве. С течением времени эта служба все больше теряла свое значение, и Ординская сотня сделалась обычной московской черной сотней или слободой.

Делюи также обязывались службой «по старине», но характер этой службы более неясен.

ТОРГОВЛЯ МОСКВЫ И МОСКОВСКОЕ КУПЕЧЕСТВО

МОСКВА – ОДИН ИЗ ЦЕНТРОВ МЕЖДУНАРОДНОГО ОБМЕНА

Москва XIV–XV веков принадлежала к числу крупнейших торговых центров Восточной Европы. По своему центральному положению она выделялась из числа других русских городов и имела несомненные преимущества и перед Тверью, и перед Рязанью, и перед Нижним Новгородом, и перед Смоленском. По отношению ко всем этим городам Москва занимала центральное место и одинаково была связана как с верхним течением Волги, так и с Окой, имея своими выдвинутыми вперед аванпостами Дмитров и Коломну.

Можно сказать без ошибки и без преувеличения, что ни в каком другом средневековом русском городе мы не найдем такого пестрого смешения народов, как в Москве, потому что в ней сталкивались самые разнородные элементы: немецкие и литовские гости – с запада, татарские, среднеазиатские и армянские купцы – с востока, итальянцы и греки – с юга. В главе об иностранцах мы увидим, как этот пестрый элемент уживался в нашем городе, придавая ему своеобразный международный характер в те столетия, когда Москву в нашей литературе представляют порой небольшим городом.

Для иностранца, прибывшего в Москву с запада, русские земли представлялись последней культурной страной, за которой расстилались неизмеримые пространства татарской степи. «12 сентября 1476 года вступили мы, наконец, с благословением Божиим, в Русскую землю», – пишет итальянский путешественник, повествуя о своей поездке из Астрахани в Москву. «26–го числа (сентября того же года) прибыл я, наконец, в город Москву, славя и благодаря всемогущего Бога, избавившего меня от стольких бед и напастей», – вырывается у того же путешественника вздох облегчения. В пределах Русской земли итальянец—путешественник считает себя в безопасности. «Светлейшая» Венецианская республика поддерживает сношения с Москвой; если русские обычаи кажутся итальянцу грубыми, а русская вера – еретичеством, то не забудем об обычном заблуждении многих путешественников считать другие народы грубыми, невежественными и отсталыми.

В Москве итальянцы и немцы сталкивались с татарами, сведения о которых у Матфея Меховского и Герберштейна явно получены через русские руки. Здесь они узнавали о далеких странах севера, богатых драгоценными мехами. Через Москву легче всего было добраться в Среднюю Азию, как это позже сделал Дженкинсон.

Москву XIV–XV веков по праву надо считать важнейшим международным пунктом средневековой Восточной Европы. Европейские и азиатские костюмы причудливо перемешивались на ее улицах.

МОСКВА—РЕКА И ДОНСКОЙ ПУТЬ

Основной водной магистралью, которая способствовала росту нашего города, была река Москва. Под городом Москва—река достигала значительной ширины, а для древнего судоходства была вполне доступна и выше, по крайней мере, до впадения в нее реки Истры. От Москвы течение реки становилось глубже и удобнее для судоходства, хотя даже в XVII веке большие речные суда нередко ходили только от Нижнего Новгорода, так как путь по Москве—реке и Оке изобиловал прихотливыми мелями.

Важнейшими направлениями, куда выводила Москва—река, были Ока и Волга. По Москве—реке добирались до Коломны, получившей крупное торговое и стратегическое значение. Существование особой коломенской епархии, известной с XIV века, подчеркивает значение этого города.

От Москвы до Коломны добирались в среднем за 4–5 суток.[362] У Коломны речной путь раздваивался: с одной стороны, можно было спускаться по Оке к Рязани и Мурому, с другой – подняться к ее верховьям. Важнейшее направление было первое – вниз по Оке, потому что оно было связано с двумя великими водными путями: донским и волжским.

От Коломны доходили до Переяславля Рязанского (современной Рязани) по Оке в летнее время примерно в 4–5 суток. Отсюда начинался сухой путь к верховьям Дона, где по списку русских городов указан город Дубок. Митрополит Пимен вез из Переяславля к Дону на колесах 3 струга и 1 насад. Весь путь от Переяславля до Дона был пройден в 4 суток, а всего от Москвы до Дона путешествие Пимена продолжалось менее двух недель. Место, где митрополит и его спутники сели на суда, в сказании о поездке Пимена в Царьград не указано, но его можно установить приблизительно. Суда были опущены на реку в четверг на Фоминой неделе, а во второй день путники прибыли к урочищу Чюр—Михайлов, где кончалась Рязанская земля. В этом месте рязанский епископ и бояре простились с митрополитом и вернулись обратно. Значит, суда были спущены на реку севернее Чюр—Михайлова, в районе Дубка. От него начиналось судоходство по Дону до Азова. Этот путь занимал около 30 дней.

Пимен и его спутники потратили на проезд от верховьев Дона до Азова примерно 30 дней (от четверга на Фоминой неделе до Вознесенья). Расчет длительности прохождения отдельных речных участков можно сделать на основании точных записей о времени их прохождения Пименом и его спутниками. Сделаем его в переводе на числа, имея в виду, что путешествие началось 13 апреля, в великий вторник на страстной неделе. Тогда получим следующие даты (датировка дается по праздникам, как показано в записях о путешествии Пимена).

Отъезд из Москвы – 13 апреля (великий вторник).

Прибытие в Коломну – 17 апреля (великая суббота).

Отъезд из Коломны – 18 апреля (Пасха).

Отъезд из Рязани – 25 апреля (воскресенье на Фоминой неделе).

Прибытие к Дону – 29 апреля (четверг на той же неделе).

Прибытие к Чюр—Михайлову – 1 мая (на второй день путешествия по Дону).

Прибытие к устью Воронежа – 9 мая (Николин день).

Прибытие к устью Медведицы – 16 мая (воскресенье недели о самарянке).

Прибытие к Великой Луке (поворот Дона, делающего своем нижнем течении громадную излучину) и первое появление татар – 19 мая (в среду на той же неделе).

Прибытие в Азов – 26 мая (канун Вознесенья).

Пересадка на морские корабли в устье Дона – 30 мая (седьмая неделя св. отец).

Таким образом, все путешествие от Москвы до устья Дона продолжалось примерно 40 дней.

В устье Дона путники пересаживались на морские корабли, имевшие «помост» – палубу, под которой помещались путешественники.

Корабль Пимена плыл по следующему маршруту: по Азовскому морю до Керченского пролива, а оттуда «на великое море», то есть по Черному морю, на Кафу и Сурож. От Сурожа переплывали Черное море поперек и доходили до Синопа, от которого шли вдоль берега Малой Азии, мимо Амастрии и Пандораклии до Константинополя.

Расчет этого пути можно уложить в следующие даты.

Выход в Азовское море – 1 июня (во второй день после остановки в устье Дона).

Проезд мимо Кафы – 5 июня (в субботу).

Прибытие в Синоп – 10 июня (в четверг на следующей неделе, и 2 дня в нем).

Прибытие в Пандораклию – 15 июня (во вторник, и 9 дней в этом городе).

Проезд Диополя – 25 июня (в пятницу).

Устье реки Сахары – 26 июня (в субботу).

Прибытие в Астровию – 27 июня (в воскресенье).

Выезд из Астровии – 27 июня (в воскресенье перед Петровым днем).

Прибытие в Царьград (Константинополь) – 28 июня (канун Петрова дня).

Морское путешествие от устья Дона до Царьграда занимало, как мы видим, месяц, а весь путь от Москвы до Царьграда продолжался 2 1 / 2 месяца.[363]

Путешествие Пимена дает возможность установить маршрут от Москвы до Константинополя и время, нужное для его прохождения, но оно мало типично для торговых поездок, совершаемых купцами. Митрополит спешил в Константинополь и не остановился в Кафе и Судаке. А между тем именно эти места более всего посещались русскими купцами, торговавшими со средиземноморскими странами.

СУРОЖ, ИЛИ СУДАК

Из крымских городов для московской торговли наибольшее значение имели Судак (Сурож) и Кафа (Феодосия). Русские поселения в том и другом городе восходят к очень отдаленному времени. Так, в одном известии начала XIV века упоминается русская церковь в Кафе. В 1318 году папа Иоанн XXII создал в Кафе епископию, которой подчинена была вся территория до Сарая и России.[364] Однако торговавшие с черноморским побережьем русские купцы носили название именно сурожан, а не какое—либо иное имя, которое мы могли бы произвести от Кафы.

С какого же времени именно Сурож, или Судак, стал играть такую видную роль в русской торговле» Время это, кажется, можно определить первой половиной XIV века. Так, уже в греческих записях одного иерарха XIV века, вероятно, русского митрополита Феогноста, находим имена двух сугдайцев (то есть сурожан). В одной записи сказано, что Георгий сугдаец дал иерарху один кавкий (византийскую монету), в другой – назван Порник, сугдаец. Обе записи издатели документа относят к 1330 году.[365]

Причины, выдвинувшие Судак (Сурож) на первое место в русской торговле, находят объяснение в его географическом положении и в политической обстановке XIV века. Судак с его прекрасной гаванью являлся особенно близким пунктом к Синопу на малоазиатском берегу. Он, естественно, сделался городом, куда съезжались с севера русские и золотоордынские купцы, с юга – греки и итальянцы. Русские источники иногда даже называли Азовское море Сурожским. Город находился под непосредственным управлением ханских наместников. Таким образом, русские купцы, торговавшие в Судаке, подпадали под непосредственное покровительство хана, а это облегчало им трудное путешествие в пределах Золотой Орды. Положение в корне изменилось, когда генуэзцы в 1365 году овладели Судаком, воспользовавшись смутами между ханами. Однако уже вскоре Мамай, стоявший во главе Золотой Орды, попытался снова овладеть Судаком. Энергичные действия Мамая против генуэзцев увенчались только частичным успехом и захватом нескольких местечек на берегу Крыма. Судак остался в руках генуэзцев.[366]

Вопрос о владении Судаком имел немаловажное значение для московских князей. Столкновение между Мамаем и Дмитрием Донским в немалой степени объясняется стремлением Мамая наложить свою руку на русскую торговлю со Средиземноморьем. В торговле Средиземноморья с Москвой самое видное место принадлежало итальянским колониям, а торговый путь к Москве шел по территориям, подвластным Золотой Орде. Этим объясняется участие фрягов, то есть итальянцев, в походах Мамая и позже Тохтамыша на Москву. В войсках Дмитрия Донского также находилось 10 гостей—сурожан. После поражения Мамай побежал в Кафу, где он был убит, потому что кафинцы «свещашася и сотвориша над ним облесть». Иными словами, кафинцы завлекли его в западню. Темные и неясные известия летописей об отношениях Мамая к кафинцам становятся нам понятными, если мы вспомним о договорах генуэзцев с татарскими ханами в 1380–1381 годах. В числе других условий договоров имеются гарантии безопасности проезда купцов по территории Золотой Орды.[367]

Генуэзцы волей или неволей должны были идти на сделки с ханами и оказывать им поддержку. Поэтому в подготовке враждебных действий против Москвы принимал участие и некий Некомат «сурожанин». Торговые интересы Москвы требовали непрерывного внимания к событиям, развертывавшимся в XIV веке на берегах Черного моря. Это нашло свое отражение в хождении Пимена, который раньше чем добраться до Константинополя, где патриарх должен был его поставить в митрополиты, добивался «вестей о Амурате царе», то есть о турецком султане Мураде и его войне с сербами. Позже мы узнаем об особых отношениях Пимена с турками.

РУССКИЕ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ

Судак был, впрочем, только перевалочным пунктом; конечной точкой русской торговли на юге является Константинополь. Об этом нам убедительно говорят русские паломники, упоминающие о встречах с соотечественниками на улицах византийской столицы. Митрополит Пимен и его спутники после долгого и трудного путешествия добрались до Константинополя. «Ветер был для нас попутным, и мы приплыли в Царьград с радостью неизреченною. В понедельник же в канун Петрова дня во время вечерни пришла к нам Русь, живущая там, и была нам всем великая радость». Так пишет спутник Пимена, оставивший записки о своей поездке в Царьград. Среди этой «Руси» найдем, конечно, монахов, временно живущих или осевших в Константинополе, но не только они радостно встречали русского митрополита и его спутников. Когда приезжие посетили церковь Иоанна Предтечи (Продром), их ожидало угощение – «и упокоиша нас добре тамо живущая Русь». Угощение происходило в монастыре, но «тамо живущая Русь» – это не только монахи. Не только монахи и те русские, которые приходили для встречи Пимена и его спутников на корабль. Возможно, русские группировались, проще сказать, жили колонией, расположенной где—то в районе церкви Ивана Предтечи.[368]

Русь жила в непосредственной близости к Золотому Рогу, на северном берегу которого располагалась Галата, город генуэзцев, с его пестрым населением и особыми правами.[369] Русские жили и в самой Галате, иначе непонятно, почему неудачный кандидат на митрополию Митяй, умерший на корабле в виду самого Константинополя, был отвезен в Галату и там погребен.

Путь из Москвы в Константинополь по Дону был кратчайшим, но вовсе не единственным. В некоторых случаях из Москвы ездили по Волжскому пути до Сарай—Берке на средней Волге, а оттуда сухим путем к Дону и вниз по нему до Азова. Этой дорогой ходил в Царьград суздальский епископ Дионисий в 1379 году. Он на судах спустился к Сараю.[370]

Наконец, существовал и третий путь из Москвы в Константинополь, который, впрочем, имел важное значение не столько для самой Москвы, сколько для западных русских городов: Новгорода, Смоленска, Твери. Этот путь шел по территории Литовского великого княжества к Белгороду, или Аккерману, имевшему на Черном море немаловажное значение в XIV–XV веках. Такой дорогой ехал, например, в Константинополь иеродиакон Троице—Сергиева монастыря Зосима. От Белгорода он добрался морским путем до Константинополя, испытав все опасности непривычного для него морского путешествия: «С нужей доидохом устья цареградского, тогда бывает фуртина великая и валове страшнии». Фуртина – буря, непогода. Это слово было взято русским путешественником от корабельщиков итальянцев или греков (итальянское и новогреческое fortuna – непогода). Зосима шел из стольного города Москвы на Киев и оттуда на Белгород.[371]

В конечном итоге все дороги с русского севера сходились к Константинополю. Прямой же кратчайший путь на север шел по Дону и выводил к Москве. Таким образом, Константинополь на юге и Москва на севере были конечными пунктами великого торгового пути, связывавшего Россию со Средиземноморьем.

МОСКОВСКАЯ ТОРГОВЛЯ С ИТАЛЬЯНСКИМИ КОЛОНИЯМИ

Торговля с Сурожем и Константинополем получила особенное развитие во второй половине XIV столетия. В это время она была, можно сказать, определяющей торговое значение Москвы. Торговые связи с югом интенсивно поддерживались и в XV веке, но наряду с ними все более усиливается торговля Москвы с Востоком и Западом. В конце XV века главным средоточием русской торговли на берегах Черного моря становится уже не Судак, а Кафа. В Кафе, как и в Азове, сидел турецкий губернатор. Поэтому главный поток русской торговли, по—прежнему направлявшийся в Константинополь и другие города Малой Азии, в основном проходил через эти города.

Уже И. Е. Забелин предполагал, что «Москва, как только начала свое историческое поприще, по счастливым обстоятельствам торгового и именно итальянского движения в наших южных краях, успела привлечь к себе, по—видимому, особую колонию итальянских торговцев, которые под именем сурожан вместе с русскими заняли очень видное и влиятельное положение во внутренних делах великокняжеской столицы и впоследствии много способствовали ее сношениями и связям с итальянскою, фряжскою Европою».[372] С этим замечанием соглашается новейший исследователь московской торговли веков В. Е. Сыроечковский.[373]

Связи Москвы с итальянскими колониями в Крыму были постоянными. Поэтому фряги, или «фрязины», не являлись для Москвы новыми людьми. Исследователи, впрочем, до сих пор не отметили ту любопытную черту, что московские торговые круги в основном были связаны не вообще с итальянскими купцами, а именно с генуэзцами. Выдвижение в митрополиты Митяя и посвящение в митрополиты Пимена не прошли без участия генуэзцев, как это отметил еще Платон Соколов в исследовании о взаимоотношениях русской церкви с Византией.[374] Пимен прибыл в Константинополь осенью 1376 года, вскоре после воцарения Андроника IV, свергнувшего с помощью генуэзцев своего отца Иоанна V. Деньги, понадобившиеся Пимену для поставления в митрополиты, были заняты «у фряз и бесермен» под проценты. Упоминание о бесерменах чрезвычайно любопытно, так как речь идет явно о турках, с которыми генуэзцы старались поддерживать хорошие отношения, заботясь о безопасности торговых связей с Причерноморьем. Перед нами приподнимается завеса над крупными политическими интересами, которые вступали в борьбу между собой под прикрытием чисто церковного вопроса о том, кто будет русским митрополитом. Недаром соперник Митяя, митрополит Киприан, заявлял: те на деньги надеются и на фрягов, я же на Бога и на свою правду. В деле поставления Пимена итальянцы сыграли, несомненно, крупную роль.

ХАРАКТЕР МОСКОВСКОЙ ТОРГОВЛИ С ПРИЧЕРНОМОРЬЕМ

В торговлю Москвы с Константинополем, Кафой и Судаком втягивались русские, итальянские и греческие купцы. Об ее характере дает представление заемный документ, «кабала», выданная ростовским архиепископом Феодором совместно с митрополитом Киприаном на 1000 новгородских старых рублей. Кабала была дана в Константинополе «Николаву Нотаре Диорминефтру».[375] В ней читаем прямое обязательство помогать греческим купцам: «Аще единою страною Рускою возвратятся, имаемся приводити и всю торговлю их своимы проторы и наймом, и промыт, и прокорм, даже до рекы Богу». Таким образом, в кабале показан путь в Византийскую империю, шедший к реке Бугу, следовательно, в направлении на Белгород[376] на берегу Черного моря. Устанавливается и основной товар – меха («белкы добрыя тысячу по пяти рублев»).[377] При дальности доставки этот товар имел наибольшее значение в русской отпускной торговле со Средиземноморьем.

Наряду с мехами надо предполагать и такие русские товары, как воск и мед, которые находили постоянный сбыт в ганзейских городах, торговавших с Новгородом. Привозные товары состояли, главным образом, из тканей, оружия, вина и пр. Из Италии везли бумагу, впервые вошедшую в русский обиход в Москве.

В торговом обиходе русских людей XIV–XVII веков встречалось некоторое количество слов, заимствованных с греческого: аксамит (золотая или серебряная ткань, плотная и ворсистая, как бархат), байберек (ткань из крученого белка), панцирь и пр.[378] Сурожский ряд в московских торговых рядах и в более позднее время по традиции именовался Сурожским шелковым рядом. В казне великого князя хранились вещи, сделанные в Константинополе и отмечаемые в духовных великих князей как «царегородские».

Московские князья быстро учли выгоды поддержания добрых отношений с итальянскими купцами. Дмитрий Донской уже жаловал некоего Андрея Фрязина областью Печорой, «как было за его дядею за Матфеем за Фрязиным». Пожалование было только подтверждением более ранних грамот, восходивших к временам предшественников Дмитрия Донского, начиная с Ивана Калиты. Что искал Андрей Фрязин на далеком севере» Вероятно, целью его пребывания в Печоре была покупка мехов и диких соколов, дорого ценившихся при владетельных дворах Европы. Соколиная охота была любимым занятием, например, императора Фридриха II, короля Сицилии, оставившего по себе книгу о соколиной охоте. Потешающимся соколиной охотой изображен последний потомок Гогенштауфенов, юный Конрадин. Спрос на печорских соколов в Италии поддерживался высшими кругами общества.

После падения Византии торговый путь из Москвы в Константинополь по Дону потерял прежнее значение. Но ассортимент товаров, вывозимых из России в Турцию и обратно, в основном остался прежним. По новейшим исследованиям о русско—турецкой торговле XVI–XVII веков, предметами русского ввоза в Турцию являлись меха, предметы одежды, ловчие птицы, моржовая кость. Разнообразнее были товары, вывозимые из Турции в Россию: шелковые, хлопчатобумажные и шерстяные ткани, кафтаны, кушаки, тесьма, ковры, шелк—сырец, хлопок, кожа—сафьян, бакалейные и москательные товары, золото и серебро, оружие и конское снаряжение.[379]

Впрочем, торговля с Малой Азией и Средиземноморьем имела для России XVI–XVII веков гораздо меньшее значение, чем в более раннее время. Донской путь и связи с Судаком, Кафой и Константинополем в XIV веке были своего рода «окном в Европу», непосредственной связью русских земель с богатым Средиземноморьем. Захват итальянских колоний в Крыму турками надо считать большим бедствием не только для итальянских торговых республик, в первую очередь для Венеции и Генуи, но и для России. Недаром русский летописец с точностью до месяца отметил взятие Кафы турецкими войсками в 1475 году.

Конечно, торговля с итальянскими городами, расположенными в Крыму, и с Константинополем не была исключительным делом Москвы, но Москва была ее главным центром, только в Москве существовала корпорация купцов «сурожан».

ВОЛЖСКИЙ ПУТЬ

Вторым важнейшим направлением московской торговли было направление на восток. Москва была связана с Волгой прямым водным путем по Москве—реке и Оке, но все—таки находилась в менее выгодном положении, чем Тверь, которая вела непосредственную торговлю с отдаленными странами Востока. Тем не менее, Волга и для Москвы имела немалое торговое значение. Из Москвы до Волги добирались двумя водными путями: первый вел по Москве—реке и Оке, второй – по Клязьме. В казанский поход 1470 года москвичи «поидоша Москвою рекою к Новугороду к Нижнему, а инии Клязмою».[380] К первым по дороге присоединились владимирцы и суздальцы, ко вторым – муромцы. Дмитровцы же, угличане, ярославцы – одним словом, «вси поволжане» – шли Волгой. Местом встречи русских отрядов был Нижний Новгород.

«Волжский путь», как он характерно назван в одном летописном известии, проходил по местности, гораздо более населенной в XIV–XV веках, чем позже, в середине XVI века, когда от Казани до Астрахани лежала почти пустыня, которую русские начали заново осваивать. Главными торговыми центрами на пути от Нижнего Новгорода были Великие Болгары,[381] Сарай и Астрахань, с XV века – Казань. В Нижний Новгород сходилось немалое количество армянских и «бесерменских» купцов, под которыми часто понимались вообще купцы из мусульманских стран, а иногда специально болгарские. Кербаты, лодки, учаны, паузки, струги и другие речные суда стояли в летнее время под городом. Волжский путь посещался самыми различными купцами: русскими и восточными.

Московские купцы принимали немалое участие в волжской торговле. Вместе с Афанасием Никитиным из Астрахани в Дербент ехали тезики (бухарские купцы, таджики) и 10 русаков, а в другом судне 6 москвичей и 6 тверичей. Торговля Москвы с волжскими городами особенно усилилась после возникновения Казанского ханства, вступившего в тесные торговые связи с Москвой.

В конце июня на праздник Рождества Ивана Предтечи в Казани собиралась ярмарка, на которую съезжались русские и восточные купцы.[382] Две митрополичьи грамоты к казанским ханам с просьбой об оказании помощи митрополичьим слугам, едущим в Казань, говорят о постоянных торговых связях Москвы с Казанью. Митрополит несколько льстиво говорит о свободе торговли в Казанском ханстве: «Всим купцем нашым и иных земль купцем шкоты и убытков нет никоторых».

Восточная торговля оказала большое влияние на русский торговый лексикон, введя не только некоторые обозначения денежных единиц (деньга, алтын), но и своеобразные понятия торговых сделок и угощений (могарыч – угощение, маклак – посредник) и т. д.[383]

Волжский путь связывал Москву с отдаленными странами Востока, которые вовсе не были столь недоступными для русских купцов, как это порой представляется в некоторых наших исторических работах. Напомним о путешествии Афанасия Никитина. Вероятно, один из таких путешественников составил любопытнейший список стран, завоеванных Тимуром: Чагодей (Чагатаи в Средней Азии), Хорусане (Хоросан), Гулустане (Гюлистан), Китай, Синяя Орда, Ширазы (Шираз), Испаган, Орнач, Гилян, Всифлизи (Тбилиси), Тевризи (Тавриз), Гурзустани, Обезы (Грузия), Гурзи (Гурийцы), Бактата (Багдад), Железная Врата (Дербент), Сирия, Вавилонское царство, Севастия, Армения, Дамаск. Русский автор хорошо передал название отделенных стран в их русской форме, так как некоторые названия приведенного описка употреблены в разных местах нашей летописи. Отдельные названия приведенного описка, испорченные переписчиками, легко восстанавливаются с помощью других текстов. Так, малопонятное «Всифлизи» исправляется списками Софийской второй летописи, где стоит Тефлизи».[384]

Восточные купцы в свою очередь посещали Москву и пользовались в ней значительным влиянием. Во время междоусобий середины XV века упоминаются Резеп—хозя и Абип, которым задолжал князь Юрий Галицкий, затративший большие деньги на подкуп золотоордынских вельмож. С восточными купцами заключались сделки, и на их имя составлялись письменные документы – «кабалы».[385]

По Волге шли на восток меха, кожи, мед, воск; с востока привозились ткани и различные предметы обихода.[386] Значение восточной торговли для русских земель XIV–XV веков было чрезвычайно велико и нашло свое отражение в русском словаре, где восточные названия тканей и одежды утвердились очень прочно. Так, уже в духовной Калиты названо, например, блюдо ездниньское – из Иезда в Персии, «пояс золот царевский», то есть золотоординский, 2 кожуха «с аламы с жемчугом», то есть богатые воротники с украшениями (от арабско—татарского слова «алам» – значок). Торговля Москвы с Востоком только начинала развиваться в XIV–XV столетиях, но и тогда уже получила большое значение. Поэтому даже в церковных книгах мы порой находим неожиданные записи восточных слов, почему—либо заинтересовавших переписчика или владельца рукописи. «Бирь, еки, уючь, тоучь, беш, алтын», – читаем, например, названия восточных цифр на страницах одной книги XV века, находившейся в библиотеке московского Чудова монастыря.[387]

Кроме водного пути, к Сараю и Астрахани шла сухопутная дорога. По ней нагайские татары гоняли на продажу в Москву косяки коней. В конце XV века астраханский хан каждый год отправлял этим путем посольство к московскому великому князю и «караван татарских купцов с джездскими тканями, шелком и другими товарами». Путь из Астрахани в Москву шел «почти беспрерывно через степь».[388]

ДМИТРОВ И ПУТИ НА СЕВЕР

Связи Москвы с отдаленным севером поддерживались при посредстве Дмитрова, ближайшего северного порта Москвы. Рост этого города стал особенно сказываться в XV столетии, когда Дмитров сделался стольным городом особого удельного княжества. Как быстро росло значение Дмитрова, можно проследить по тому, каким князьям этот город доставался в удел. Дмитрий Донской отдал Дмитров четвертому своему сыну Петру. Василий Темный передал его во владение второму сыну Юрию. Позже Дмитров перешел во владение также второму сыну Ивана III – Юрию Ивановичу. Таким образом, Дмитров доставался вторым сыновьям великого князя, следовательно, считался самым завидным уделом, поскольку великие князья наделяли своих детей городами и землями по старшинству. Самым старшим доставались лучшие уделы.

Экономическое значение Дмитрова зиждилось на том, что от него начинался прямой водный путь, связывающий город с верхним течением Волги (Яхрома, на которой стоит Дмитров, впадает в Сестру, Сестра – в Дубну, приток Волги). Устье Дубны было местом, где речной путь разветвлялся: одна ветвь шла на север, а другая – на запад. Здесь товары нередко перегружались из мелких судов в большие.[389] Удобное положение Дмитрова было особо отмечено Герберштейном, точно назвавшим все реки, которые связывали Дмитров с Волгой. «Благодаря такому великому удобству рек тамошние купцы имеют великие богатства, так как они без особого труда ввозят из Каспийского моря по Волге товары по различным направлениям и даже в самую Москву», – пишет Герберштейн.[390] Дмитров вел крупную торговлю с севером, откуда везли соль, которую закупали не только купцы, но и монастыри, порой в больших размерах. При посредстве Дмитрова поддерживались торговые отношения Москвы с далеким севером. Московские промышленники ходили на Печору ватагами уже при Иване Калите. Владея Дмитровом и устьем Дубны, московские князья держали под своим контролем верхнее течение Волги. Поэтому Углич, Ярославль и Кострома рано попали в сферу влияния московских князей.

Речной путь от Дмитрова на север до Белоозера засвидетельствован рядом известий. Во время нашествия Ахмата этим путем бежала великая княгиня Софья Фоминишна. Покинув Москву, она «поиде к Дмитрову и оттоле в судах к Белуозеру».[391] Той же дорогой позднее ездил в Кириллов—Белозерский монастырь Иван Грозный. Удобные речные пути являлись предпосылками для раннего проникновения владычества московских князей на дальний север. Поэтому еще в конце XIV в. появился «владычный городок» на Усть—Выми (при впадении Выми в Вычегду), сделавшийся резиденцией пермских епископов и оплотом московских князей на севере.

В житии первого пермского епископа, написанном Епифанием Премудрым, имеются замечательные строки о географии русских северных земель: «Река же единая по названию Вымь обходит всю землю Пермскую и впадает в Вычегду. Река же другая именем Вычегда вытекает из земли Пермской и шествует на север и своим устьем впадает в Двину, ниже града Устюга в 40 верстах. Река же третья, называемая Вятка, течет в другую сторону Перми и впадает в Каму; река же четвертая Кама. Эта река обходит и проходит через всю землю Пермскую. По Каме многие народы живут, а Кама стремится прямо на юг и своим устьем впадает в Волгу, поблизости от града, называемого Болгар. Незнаемо как из одной страны вытекают две реки, Вычегда и Кама; одна из них несет воды на полночь, другая же на полдень. Для каждого хотящего идти в Пермскую землю удобен путь от града Устюга рекою Вычегдою вверх».[392]

Вологда, Устюг и Усть—Вымь были основными базами по торговле Москвы с севером, откуда шли дорогие меха. В том же житии, из которого взято описание четырех северных рек, находим повествование о том, как пермичи украшали своих идолов дорогими мехами: тут были соболи, или куницы, или горностаи, или ласицы (хорьки), или бобры, или лисицы, или медведи, или рыси, или белки. Автор жития приписывает пермским кудесникам, сопротивлявшимся введению христианства, такие замечательные слова о значении меховой торговли для России того времени: нашею ловлею и ваши князья, бояре и вельможи обогащаются, в меха облачаются и ходят и величаются подолами своих одежд, гордясь перед народом… Не меха ли нашей ловли посылаются не только в Орду и доходят до самого царя, но и в Царьград, и в Немцы, и в Литву и в прочие грады и страны и в дальние народы.[393]

Кроме мехов, с севера доставлялись ловчие птицы. За печорскими соколами отправлялись ватаги во главе с атаманами. Ловцы охотничьих птиц, или «помыточники», как их позже называли, были освобождены от княжеских повинностей и находились под охраной великого князя. Иван Калита так и поясняет в своей грамоте, что эти люди ему нужны («занеже ми люди те надобны»). В грамоте перечислено около 20 имен печорских сокольников, ходивших на Печору во главе с неким Жилой. Все это русские имена и прозвища (Острога, Бориско, Савица и др.). Они не были подчинены старостам и, видимо, населяли в Москве особую слободку.[394]

ТОРГОВЛЯ С НОВГОРОДОМ

С легкой руки И. Е. Забелина сложилось представление о большом значении новгородской торговли для Москвы. По словам Забелина, к Москве сходились торговые дороги «от Новгорода, через древнейший его Волок—Ламский, с Волги по рекам Шоше и Ламе на вершину реки Рузы, впадающей в Москву—реку. Здешний путь был короче, чем по руслу Волги, не говоря о том, что Москвою—рекою новгородцы должны были ходить и к рязанской Оке, и на Дон».[395]

Эта мысль И. Е. Забелина иной раз повторяется в статьях и докладах, хотя никаких свидетельств о раннем развитии московской торговли с Новгородом мы не имеем. Да это и понятно. Ведь Новгород торговал с ганзейскими городами в основном товарами, привозимыми из его волостей, а также с Двины и верхнего Поволжья, а Москва торговала теми же товарами с итальянскими республиками. Новгород и Москва направляли свои торговые усилия в разные стороны. Новгородская торговля ориентировалась на север, а московская – на юг. Новгород снабжал товарами немецкие ганзейские города, а участниками московских торговых оборотов были итальянские республики – Генуя и Венеция.

Связи Москвы с Новгородом стали быстро усиливаться в XV веке, особенно во второй его половине, когда турки овладели Константинополем и итальянскими колониями в Крыму. Тогда Новгород сделался отдушиной для московской торговли; тогда между Москвой и Новгородом установились более прочные экономические связи, и это в значительной степени способствовало подчинению Новгорода московским князьям.

По Каме и Шоше, как пишет И. Е. Забелин, действительно можно было добраться от Волока—Ламского к Волге, но этот путь в конечном итоге выводил к Твери. К тому же река Лама под городом Волоколамском настолько ничтожна по глубине и ширине, что никак не верится в ее торговое значение. Из Москвы к Твери легче было добраться или сухим путем, или по Волге от Дмитрова. Участок же водного пути от Дмитрова до Твери засвидетельствован нашими источниками. Этой дорогой великая княгиня Софья Витовтовна спасалась в Тверь от Шемяки. Он догнал ее на устье Дубны.

Путь от Москвы в Новгород обычно шел через Тверь. Эта дорога была наиболее безопасной и оживленной, вследствие чего такой крупный монастырь, как Троице—Сергиев, рано «озаботился приобретением» на Новгородско—Тверской дороге большого села Медна «промеж Торжьком и Тверью».[396] Однако известен был и другой, несколько более кружный путь из Москвы в Новгород. Как и предполагал И. Е. Забелин, он проходил через Волоколамск на Микулин и далее прямо на Торжок, в обход тверских владений.[397] Такой кружный путь имел свои удобства, так как позволял объезжать тверские таможенные заставы. По нему нередко ездили из Новгорода в Москву и обратно. Дорога на Волок была одинаково удобна и для новгородцев, и для москвичей. Поэтому Великий Новгород и Москва упорно держали Волок—Ламский у себя в совладении, чтобы иметь прямой доступ из Московской земли в Новгородскую, в обход Тверского княжества.

«Московские товары» состояли из мехов и сельскохозяйственных продуктов. Какое—то значение должны были иметь привозные итальянские, греческие и восточные предметы. Из Новгорода поступали оружие и ткани, в первую очередь сукна, приводимые из ганзейских городов. «Поставы ипские», то есть штуки знаменитого фландрского сукна, известного на Руси под именем «ипского» (от города Ипра), неизменно упоминаются в числе подарков, поднесенных великому князю новгородцами. Новгородский пояс хранился в числе драгоценностей в казне великих князей XIV века. Позже различного рода серебряные сосуды, вывезенные из Новгорода, оказались также в числе имущества великих и удельных князей. Во время пребывания Ивана III в Новгороде ему непрерывно подносили в подарок золотые монеты (корабленики), поставы ипского сукна, рыбий зуб, белое и красное вино.[398] «Московский» товар скапливался в значительных количествах в Торжке, куда его везли на речных судах. В 1445 году тверской князь «товара московьского и новгородского и новоторжского сорок павозков[399] свез в Тверь».[400]

ТОРГОВЛЯ С ЗАПАДОМ

Важнейшие пути от Москвы на запад проходили через Волок—Ламский и Смоленск. Сухопутная дорога от Волока на Ржев и Зубцов имела, по—видимому, большее значение, чем воображаемый водный путь по небольшим речкам, притокам Днепра и Москвы—реки. Около 1370 года этим путем «от Рускыя земли западныя, от Москвы и от Твери до Смоленска» ходил архимандрит Агрефений, насчитав 490 верст до Смоленска.[401] Неясно только, откуда считать 490 верст до Смоленска – от Москвы или от Твери, или дело надо понимать таким образом, что Агрефений ходил в Смоленск из Москвы через Тверь, что также вполне допустимо. Прямой путь из Смоленска в Москву в основном должен был совпадать с позднейшей Смоленской дорогой, так как Вязьма считалась промежуточным пунктом.[402] Весь путь от Смоленска до Москвы в начале XV столетия одолевался примерно в 5—10 дней. Так, митрополит Фотий выехал из Смоленска во вторник на пасхальной неделе, а приехал в Москву на той же пасхальной неделе.[403]

На запад ехали через Смоленск по сухопутной дороге, так как водный путь к Можайску вверх по Москве—реке имел небольшое значение. Да это и понятно. Ведь верховье Москвы—реки слишком удалено от сколько—либо судоходных рек верхнеднепровского бассейна. Поэтому наши источники и молчат о судоходстве от Москвы до Можайска или даже до Звенигорода. Связи с Западом поддерживались главным образом, сухопутными дорогами, значение которых непрерывно увеличивалось и становилось особенно заметным с XV века. В это время замечается подъем западных подмосковных городов: Рузы, Звенигорода, Вереи, Боровска. Это признак оживления и экономического роста западной окраины Московской земли, а также усиления связей Москвы с Западом.

Московская торговля с Западом поддерживалась в основном при посредстве Смоленска. Особенно прочные связи с Литовским великим княжеством установились с конца XIV века. Летопись отмечает, что в 1387 году пришел князь Василий на Москву, а с ним князи, польские паны, и поляки – «ляхи» и литва.[404] Речь идет о великом князе Василии Дмитриевиче, бежавшем из Орды в Подольскую землю, а оттуда прибывшем в Москву. Торговля Литовского великого княжества с Москвой особенно усилилась в XV столетии. В Китай—городе с давнего времени находилась церковь с характерным прозванием Воскресения «в Панех» или в «старых Панех».[405] Некоторые московские купцы являлись контрагентами литовских заказчиков, в их числе был Василий Ермолин. Он писал своему заказчику из Литвы, что в Москве можно найти рукописи и сделать с них хорошие копии, но требовал прислать ему денег и бумаги. В рассказе о митрополите Фотии назван литовский купец, оклеветавший митрополита («некто гость с торгом прииде из Литвы»).[406]

Каждый год в Москву съезжалось «множество купцов из Германии и Польши для покупки различных мехов, как—то: соболей, волков, горностаев, белок и отчасти рысей».[407] В этом известии итальянского путешественника Москва выступает основным центром торговли мехами наряду с Новгородом. Главным привозным товаром, ввозимым с Запада, было сукно. Поэтому и суконный ряд в московских торговых рядах в XVIII веке носил название «Суконного Смоленского ряда».

МОСКВА – ЦЕНТР СУХОПУТНЫХ ДОРОГ

Водные пути имели определяющее значение для московской торговли, так как и в зимнее время речные русла были удобны для проезда, когда сугробы снега засыпали лесные дороги, и так было легко сбиться с направления. Однако по мере увеличения населения усиливалось и значение сухопутных дорог, на которые в наших исторических трудах обычно обращается мало внимания. Центральное положение Москвы очень быстро создало из нее подлинный узел сухопутных дорог важного значения. Без них некоторые удобства географического положения Москвы не играли бы столь большой роли, как мы это видим в XIV–XV веках.

Хорошее представление о дорогах, сходившихся к Москве, дает «Книга Большого чертежа», дошедшая в редакции XVII века, но восходящая по крайней мере к предыдущему столетию. Пополняя сведения «Книги» скудными летописными заметками XIV–XV веков, мы можем составить некоторое понятие о древних московских дорогах.

Важнейшими дорогами от Москвы на юг были дороги на Серпухов и Коломну. Серпуховская дорога имела, впрочем, второстепенное значение, по сравнению с Коломенской.

Дороги на Коломну выводили к Рязани. На Коломну можно было идти тремя дорогами: Болвановской, Брашевской и Котловской.[408] Болвановская дорога начиналась от восточной окраины города, где до нашего времени существует церковь Николы на Болвановке у Таганской площади. Дальнейшее направление дороги неясно. Она, по—видимому, вела на Коломну по левому берегу Москвы—реки. Что касается Брашевской дороги, то она должна была вначале идти также по левому берегу Москвы—реки, иначе через нее не надо было бы переправляться на другой берег «на красном перевозе в Боровсце». Красный боровский перевоз заслужил свое прозвище по своему на редкость красивому расположению. Его надо искать там, где при впадении Пахры в Москву—реку возвышаются так называемые Боровские холмы. Видимо, Брашевская дорога шла на Угрешу, а оттуда вдоль реки до Боровского перевоза и далее по правому берегу Москвы до Коломны, примерно совпадая с трассой современного шоссе из Москвы на Рязань.[409] Третья дорога на Коломну вела через деревню Котлы, которая и до сих пор стоит на южной окраине Москвы. Эта последняя дорога служила обычным путем из Москвы в Коломну, наиболее безопасным от всяких случайностей. По ней в 1390 году вступил в Москву митрополит Киприан по возвращении из Царьграда.[410]

Через Коломну и Рязань шла сухопутная ординская дорога, давшая в Москве название одной из улиц в Замоскворечье (Ордынки). По ней также иногда ездили в Сарай, Астрахань и другие золотоордынские города, но эта сухопутная дорога на Золотую Орду была трудна и пользовались ей относительно мало. Из Астрахани до Москвы добирались в 1 1 / 2 месяца, причем дорога вначале шла вдоль Волги, а потом через степь.[411]

Очень рано в наших источниках появляется Владимирская дорога. В сказании о перенесении владимирской иконы в Москву в 1395 году она названа «великой» дорогой. Замечательнее всего, что эта дорога подходила к Москве у Сретенских ворот, в районе Кучкова поля, следовательно, не с востока, как мы этого могли бы ожидать, а с севера («на Кучкове поле, близ града Москвы, на самой велицей дорозе Володимерьской»).[412] Вероятно, это показывает первоначальное направление Владимирской дороги, которая поворачивала от Клязьмы к Москве и шла по кратчайшему расстоянию. Первоначально ее направление, вероятно, выводило к Мытищам на Яузе. Как предполагал уже И. Е. Забелин, само название этого села указывает на существование здесь «мыта» – таможенной заставы. Позже начало этой дороги, возможно, совпадало с известной Стромынкой по дороге на Киржач.

На север вели Ростовская и Дмитровская дороги. Первая шла, примерно, по трассе современного Ярославского шоссе, проходя через город Радонеж (поблизости от современного села Городок). Радонеж быстро запустел, как только усилился соседний с ним Троице—Сергиев монастырь, но еще существовал в середине XV века, как это видно из летописного сказания о событиях 1446 года.[413] В Книге Большому чертежу о Радонеже уже не упоминается. Направление Дмитровской дороги было примерно такое же, как и теперь.

На запад вели Тверская, Волоцкая, Можайская и Калужская дороги. Тверская и Волоцкая дороги упоминаются уже в документах XV века, их направление показывают Никитская (ул. Герцена) и Тверская улицы (ул. Горького). Особенно крупное значение имела Можайская дорога,[414] шедшая через Дорогомилово. Калужская дорога выводила к Калуге и к Заоцким городам.

Направление старых сухопутных дорог обозначено названиями некоторых московских улиц: Стромынка, Тверская, Дмитровка. К этим дорогам прибавляется группа западных сухопутных дорог: Волоцкая, Можайская и Калужская. Все эти дороги в достаточной мере описаны в Книге Большому чертежу, когда их направление окончательно установилось. В XIV–XV веках о сухопутных дорогах упоминается случайно, но и то, что нам известно, четко рисует Москву как большой торговый центр, куда вело немалое количество водных и сухих путей.

Развитие сухопутного транспорта шло очень медленно. Итальянский путешественник конца XV столетия ехал из Москвы до Трок (около Вильнюса) целый месяц. Какова в это время была Можайская дорога, видно из следующих замечаний нашего путешественника: «Мы постоянно ехали по ровному, лесистому месту и лишь изредка встречали небольшие холмы. Иногда попадались нам по дороге маленькие деревушки, в которые мы заезжали для отдыха; чаще же проводили ночи в лесу».[415]

Поэтому нельзя согласиться с мнением о решающем значении сухопутных путей для роста городов. А между тем существует гипотеза, что и сама Москва возникла на стыке сухопутных дорог, которую, между прочим, со ссылкой и на мои работы выдвигает П. В. Сытин. Ссылаясь на работы историко—географической комиссии при Московском коммунальном музее, он пишет: «Комиссия выдвинула научную гипотезу о прохождении у Кремлевского холма в XII веке двух больших сухопутных дорог и даже наметила на современном плане Москвы их приблизительные трассы». «Эта гипотеза, – по мнению П. В. Сытина, – весьма удовлетворительно объясняет как зарождение города Москвы на Кремлевском холме, так и развитие города в дальнейшем».[416]

Однако возникает вопрос: что это были за сухопутные дороги XII века, имевшие такое решающее значение для основания городов» Ведь они должны были проходить в дремучих лесах, по болотам, пересекать реки и речки. Кто же строил мосты через речки в стране вятичей XII столетия, вырубал лес, выравнивал овраги, замащивал хотя бы валежником топкие болота» И для чего и для кого это делалось» Куда вела дорога от Волоколамска к Москве и далее на юг по Ордынке, какое экономическое значение она имела» Пока перед нами голая гипотеза, не подтвержденная доказательствами.

МОСКВА КАК ОДИН ИЗ ЦЕНТРОВ ВНУТРЕННЕГО ОБМЕНА

Исследователь, изучающий внутреннюю торговлю Москвы в XIV–XV веках, стоит перед почти неодолимыми трудностями. В московских летописях с их яркой политической окрашенностью почти нет повседневных заметок о городских ценах на продукты, о городской рыночной жизни, которые в относительном изобилии характерны для новгородских средневековых хроник. Нет и ничего похожего на записи в известном новгородском «Кириковом вопрошании», автор которого донимал своего епископа вопросами чисто бытового порядка. Московские памятники почти не затрагивают повседневного обихода горожанина и лишь иногда рассказывают о каких—либо чрезвычайных событиях, связанных с городской жизнью.

Тем не менее, собрав вместе отдельные разрозненные факты, мы в известной мере можем составить представление о внутреннем рынке Москвы, связанном торговлей с большой окружающей сельскохозяйственной округой.

Покойному П. П. Смирнову, одному из самых вдумчивых исследователей истории русских городов, принадлежит попытка объяснить так называемое возвышение Москвы тем, что Москва сделалась в XIV–XV веках центром передовой земледельческой техники. Эта попытка не была поддержана нашими историками, как мало подтвержденная источниками. Объяснить «возвышение» того или иного города или княжества только какими—либо техническими усовершенствованиями – задача сама по себе неразрешимая. Ведь средневековая техника, тем более сельскохозяйственная, отличалась крайней рутинностью, как на это указывал В. И. Ленин. Изменения в ней происходили медленно и не могли обеспечить быстрое возвышение Москвы над другими городами.

Тем не менее, в положениях П. П. Смирнова о значительном развитии сельского хозяйства в Московском княжестве XIV–XV веков заключается доля истины. Московское княжество нельзя было назвать житницей тогдашней России, но оно принадлежало тем не менее к самоснабжающим себя областям. Во время страшного голода 1422 года цена на хлеб оказалась самой низкой в Москве, в 4 раза дешевле, чем в Нижнем Новгороде: «Купиша тогда на Москве оков ржи по полтора рубля, а на Костроме по два рубля, а в Нижнем Новгороде по шти рублев».[417] Конечно, одно это известие не может служить доказательством того, что Московское княжество собирало хлеба больше, чем Нижегородское. Это скорее отражение действительности 1422 года. Но все—таки и это краткое известие иллюстрирует относительное благополучие Москвы по сравнению с другими городами во время страшного голода.

В документах конца XV века встречаются прямые указания на существование в Москве хлебного рынка. В завещании московского боярина Тучка—Морозова говорится о его долгах: «А что мой долг, – пишет завещатель, – в сей духовной грамоте писан, а сын мой Михайло ис тех сел, что серебра на людех вымет да испродасть хлеба, да приказником моим те денги отдаст».[418]

Продукты, поступавшие на московский хлебный рынок, шли из ближайшей деревенской округи. Каждое феодальное хозяйство старалось обеспечить себя собственными продуктами сельского хозяйства. На реке Раменке, там, где, как мы знаем, недавно производились раскопки пригородных подмосковных селений, стояло Голенищево с прилегающими к нему лесами, лугами и реками. «А те христиане голенищенския и селятинскиа и тех деревень беспрестани на дворе митро—поличи страдную работу работают», – такими словами заканчивается запись о пустынном месте, где митрополиты устроили для себя загородную резиденцию.[419] Страдная работа – земледельческая работа.

Прекрасный очерк московского хозяйства XV века дан в статье С. В. Бахрушина, одной из лучших наших работ по истории хозяйства в России XV–XVI столетий.[420]

Московский рынок отличался чрезвычайным обилием различного рода продуктов. «Изобилие в хлебе и мясе так здесь велико, что говядину продают не на вес, а по глазомеру. За один марк вы можете получить четыре фунта мяса; семьдесят куриц стоят здесь червонец, а гусь не более трех марок … Зимою привозят в Москву такое множество быков, свиней и других животных, совсем уже ободранных и замороженных, что за один раз можно купить до двух сот штук».[421]

Правда, это заявление сделано с чужих слов, потому что автор его в Москве не был. Но о том же самом говорит и другой итальянец, побывавший в Москве конца XV века: «Москва, – пишет он, – изобилует всякого рода хлебом». Он особо подчеркивает дешевизну продуктов питания. Торговля съестными припасами была сосредоточена на временном рынке, который зимой устраивался на льду Москвы—реки. «На таковой рынок ежедневно, в продолжение всей зимы, привозят хлеб, мясо, свиней, дрова, сено и прочие нужные припасы. В конце же ноября все окрестные жители убивают своих коров и свиней и вывозят их в город на продажу. Любо смотреть на это огромное количество мерзлой скотины, совершенно уже ободранной и стоящей на льду на задних ногах».[422]

Традиция устраивать рынок на льду Москвы—реки додержалась до нашего столетия. Старые москвичи еще помнят «грибной рынок» на льду, устраивавшийся на первой неделе великого поста.

Описание московского продовольственного рынка с его изобилием и дешевизной съестных припасов имеет не только чисто бытовой интерес. Ведь обширный рынок, торгующий съестными припасами, характерен для больших городов, часть населения которых уже оторвалась целиком или частично от сельского хозяйства. Для потребностей этой части населения и существовал крупный продовольственный рынок. Таким образом, ближайшая подмосковная округа все более втягивалась в торговый обмен с городом. Как видим, этот обмен получил уже большое развитие в конце XV века.

МОСКОВСКИЙ ТОРГ

Московский городской рынок, «торг», отличался большими размерами и был центральным местом великого посада. По имени торговых рядов древний Подол, лежавший под горой, у Москвы—реки, назывался Зарядьем. О расположении рядов в XVII веке мы имеем достаточно сведений в связи с тем, что была составлена опись рядов после страшного пожара 1626 года. Московские торговцы упорно тянулись к старине, и в 1626 году в прежнее расположение рядов внесены были только некоторые изменения, в остальном сами власти придерживались раздачи «торговых мест против старых их купленных, и вотчинных, и оброчных мест».

В начале XVII века городские ряды тянулись от Никольской улицы до Ильинки – «каменные лавки к городу к Кремлю лицом». До «разорения», т. е. еще в начале XVII столетия, в них сидели пирожники и харчевники. Ряды продолжались и далее к Варварке и вниз от нее, под гору, к Живому мосту на Москве—реке. Вся площадь перед Кремлем была занята скамьями торговцев, которые сидели и у Василия Блаженного, и на Лобном месте, и на Неглименском мосту.

В более раннее время торг, несомненно, находился в том же месте, что в XVI–XVII веках, так как торговцы были весьма консервативны и неохотно меняли насиженные места, к которым привыкли покупатели. Место для торга находилось в непосредственной близости к Москве—реке, за пределами кремлевских стен, «на посаде», где жили ремесленники и куда свободно могли приезжать крестьяне подмосковных сел.

В XVII–XVIII веках московский рынок описывался неоднократно, хорошо известны нам и названия отдельных торговых рядов, многие из этих названий восходят к древнему времени, но для историка раннего периода московской истории они дают очень немного. Любопытнее других два названия: «Сурожский шелковый ряд» (от Спасских ворот к Ильинскому крестцу) и «Суконный Смоленский ряд» (от Никольского крестца). Первое название связывает шелковые товары с Сурожем (Судаком), откуда они привозились в Москву. «Суконный Смоленский ряд» указывает на то, что сукна в основном привозились из Смоленска, торговля с которым имела для Москвы немаловажное значение.[423]

Для приезжих купцов существовал особый двор, о котором некоторые сведения можно почерпнуть из позднейших документов. Впрочем, гостиные дворы в Москве существовали уже в XV веке, что видно из запрещения удельным князьям, владевшим под Москвою дворцовыми селами, ставить на них гостей, «иноземцев и из Московской земли и из своих уделов». Приезжие гости должны были останавливаться только на «гостиных дворах» великого князя.[424]

СРЕДНЕВЕКОВАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ТОРГОВЛИ

Торговля Москвы XIV–XV веков носила типично средневековый характер и была ограничена целым рядом стеснений и пошлин. Наиболее часто в документах упоминается «тамга», иногда с обозначением – московская, коломенская, городская. Но тамга была только самой распространенной и, возможно, самой тяжелой пошлиной. Кроме нее, существовало значительное количество других пошлин, далеко не полное перечисление которых находится в завещании одного из князей—совладельцев Москвы, князя Владимира Андреевича Серпуховского. Владимир завещает своей жене «треть тамги московские, и восмьчее, и гостиное, и весчее, пудовое и пересуд, и серебряное литье, и все пошлины московские». Из других московских грамот известно о существовании таких пошлин, как «костки московские», «пятно ногайское»,[425] отданное Троице—Сергиеву монастырю будто бы еще при Дмитрии Донском.[426]

Тамга и осмничее взимались с цены на товар, «а тамги и осмничего от рубля алтын», то есть по 3 копейки с рубля, или 3 %. Мыт и костки собирались с торговых людей.

Прежде чем продать тот или иной товар, продавец вынужден был уплатить целый ряд пошлин. Надо было платить за взвешивание товара («весчее»), за переезд по мосту («мыто») и т. д. Мелочные сборы буквально преследовали торгового человека и создавали для него множество неожиданных трудностей. Продавец, ехавший в город на возах, при переезде через реку должен был платить «мыто» и «костки». На таможенных заставах в середине XV века платили по деньге с воза и с человека («косток»). Проезд через мыто и платеж пошлин оберегался высокими штрафами за их нарушение; кто промытился,[427] тот с воза платил промыта шесть алтын (18 копеек), а заповеди шесть алтын, сколько бы возов ни было.

Тамга и осмничее собирались лишь с тех, кто приезжал торговать, но мыт и костки платились и в этом случае. От пошлин освобождался только тот, кто ехал «без торговли». Но как можно было на практике установить, едет ли человек для торговли или по своим надобностям. «Мытники» придирались к проезжим, поэтому слово «мытарь» стало синонимом неправедного хищного человека, а «мытарство» обозначало мучение.[428] Грешные люди, по понятиям, средневекового времени, после смерти должны были ходить по загробным «мытарствам», само это слово осталось в русском языке выразительным обозначением людей, «мытарившихся» по учреждениям и по разным местам в тщетных поисках правды и суда. Доходы от различного рода пошлин делались предметом княжеских дарений в пользу церквей и монастырей. Богородица на Крутицах получила право собирать четвертую часть московской тамги, Успенский и Архангельский соборы, по тому же пожалованию великого князя Ивана Ивановича Красного, сделались обладателями московских косток.[429] Троице—Сергиев монастырь получил «пятно ногайское». Троицкие чернецы так отстаивали свое право на «ногайское пятно» и на конскую «площадку» в Москве, что не постеснялись составить подложную запись на «данье» Дмитрия Донского. Конечно, в пожалование церквам шли только второстепенные пошлины, главная же из них – «тамга» – охранялась междукняжескими договорами.

КРЕДИТ И РОСТОВЩИЧЕСТВО

Торговые операции неизбежно были связаны с кредитом, принимавшим в средневековые времена типичные ростовщические формы. Крупные купцы были обычными кредиторами разорявшихся или просто обедневших князей и бояр. Длинный ряд кредиторов перечисляется в грамотах удельных князей, например в завещании рузского князя Ивана Борисовича, в самом начале XVI века. Среди них выдается некий Вепрь, а также Голова Володимеров, известный под другим именем как Ховрин. В завещании Ивана Борисовича перед нами выступают кредиторы запутавшегося в долгах князя.

Иная картина рисуется в завещании симоновского монаха Адриана Ярлыка 1460 года. По своему времени Адриан был богатым человеком, ему принадлежали и деревни, и городские дворы. Тем не менее, он занимался ростовщичеством, раздавая деньги по кабалам. В числе его должников оказались ремесленники: киверник, сытник, гончар. Размеры их долга незначительные (полтина – 50 коп., 20 алтын и полтретья алтына – 62 1 / 2 коп.).[430]

Другая духовная того же, примерно, времени (1472 год) говорит об обратном. Завещатель задолжал Василью «япанечнику» (япанча – верхняя одежда) «полтора рубля да двенадцать алтын росту». Здесь указан размер процентов на долг: на 150 копеек (полтора рубля) приходится 36 копеек (двенадцать алтын), или 24 %. По средневековому времени процент относительно «божеский».[431]

Завещания москвичей середины XV века вводят нас в гущу торговых операций. Ремесленники или торговцы (чаще всего они были и ремесленниками, и торговцами) не могли обходиться без кредита. Если бы кто—либо занялся историей кредита в древней Руси, он, вероятно, столкнулся бы с очень интересными явлениями, в частности с большим распространением различного рода кредитных сделок. Вероятно, можно было бы установить существование в древней Руси крупных денежных воротил и ростовщиков своего времени. Пока эта сторона нашей истории остается в полном забвении, и только работы покойных С. В. Бахрушина и В. Е. Сыроечковского проливают некоторый свет на историю русской торговли XIV–XV веков.

МОСКОВСКОЕ КУПЕЧЕСТВО

Накопление капиталов в руках московских купцов было тесно связано с черноморской торговлей. Поэтому ведущая купеческая группа получила в Москве прозвание гостей—сурожан. Про гостей—сурожан говорили, что они «знаеми всеми, и в Ордах, и в Фрязех». По счастливой случайности нам известны имена 10 гостей—сурожан, ходивших с Дмитрием Донским на Куликово поле. Никоновская летопись, которая частично сохранила одну из ранних редакций сказания о Мамаевом побоище, называет их так: 1) Василий Капица, 2) Сидор Елферьев, 3) Константин, 4) Кузьма Коверя, 5) Семион Онтонов, 6) Михайло Саларев, 7) Тимофей Весяков, 8) Дмитрей Черной, 9) Дементей Саларев, 10) Иван Ших.[432]

В этом описке не все передано точно, из другой редакции сказания узнаем, что безымянного Константина прозывали Волком, а Михаила Саларева звали не Саларевым, а Сараевым. В третьей редакции сказания Константин назван Петуновым, а в четвертой находим новые изменения: Василий, оказывается, звался не Капица, а Палица, Константин имеет прозвище Белца, Тимофей назван не Весяковым, а Васковым.[433] Как далее мы увидим, все эти изменения не вносят чего—либо нового и оставляют в неприкосновенности список Никоновской летописи как наиболее древний и достоверный. С течением времени имена гостей—сурожан, современников Дмитрия Донского, забывались и подправлялись таким образом, что на месте малопонятного Капицы появилось более знакомое прозвище Палица.

В. Е. Сыроечковский в своей монографии о гостях—сурожанах проследил историю Саларевых в XVI веке, но в более раннее время еще большей известностью пользовались Ермолины, Онтоновы и Весяковы. Названный в сказании о Мамаевом побоище Симеон Онтонов считался одним из крупнейших и богатейших купцов. Его наши источники называют человеком «от великих купець и славных господьствующему граду Москве».[434] Имя и отчество Семена Онтонова, кажется, свидетельствуют о его русском происхождении.

Меньше известно о Тимофее Весякове, хотя «Весяков двор» стоял в Китай—городе поблизости от Богоявленского монастыря во второй половине XV века. Вероятно, он чем—нибудь выдавался среди других окружающих его строений. О другой такой постройке, воздвигнутой купцом Тароканом у Фроловских ворот в Кремле, упоминает летописец в 1471 году: «Того же лета Тарокан купець заложил себе полаты кирпичны во граде Москве, у градной стены, у Фроловских ворот; единого лета и сведе».[435] Это была едва ли не первая каменная постройка в Москве жилого типа, отмеченная по своей необычности в летописи. Палата имела сводчатый верх («сведена»), как это мы обычно наблюдаем в старинных русских постройках.

Потомков еще одного гостя—сурожанина, ходившего против татар с Дмитрием Донским, Ивана Шиха, мы найдем во второй половине XV века. Это Андрей Шихов, один из кредиторов князя Юрия Васильевича. Князь получил от него 30 рублей, отдав в заклад постав ипрского сукна.

Завещания князей вводят нас в круг их кредиторов, среди которых найдем и таких людей, как Федор Васильевич Вепрев. Князь был должен ему 300 рублей и отдал ему в заклад свои драгоценные сосуды и дорогие одежды. Этому же Вепрю задолжал и другой князь, главным образом за взятые у него ткани.[436] На этом основании С. В. Бахрушин справедливо увидел в Вепре купца, торгующего тканями. Вероятно, Вепрь и Ших принадлежали к числу гостей—сурожан, поставщиков дорогих тканей.

Мы видим, что денежные капиталы держались в отдельных купеческих родах, иной раз почти на протяжении целого столетия. Это несомненный признак прочности торговых связей и денежных богатств, накопленных московским купечеством. Среди него выделяются отдельные фамилии, которые приобретают земельные имущества и вступают в ряды землевладельцев. Такой путь возвышения отдельных купеческих родов можно проследить на примере Ермолиных и Ховриных, двух знаменитейших московских купеческих родов XV века.

ЕРМОЛИНЫ

Наиболее замечательными представителями Ермолиных были Дмитрий Ермолин и его сын Василий, прославившийся своими архитектурными работами. О начале рода Ермолиных можно судить по тем прозвищам, которые носил Дмитрий Ермолин. Его называли по деду Васкиным («от московских великих купцов, нарицаем Ермолин Васкина»). Известно было, что отец Дмитрия Ермола постригся в Троицком монастыре, «преобидев толикое богатство и таковый лик сынов, паче же благородием сущим и богатем», при игумене Никоне, то есть до 1426 года. Пострижение в монастырь обычно обозначало конец мирской карьеры и совершалось на склоне лет. Следовательно, деятельность Ермолы надо относить к началу XV века, а вернее к еще более раннему времени – концу XIV столетия. В том же Троицком монастыре был пострижен и Герман, брат Ермолы.[437]

Отцом Ермолы, как мы видели, был некий Васка, или Васька, т. е. Василий, родовое имя, сохранившееся у Ермолиных и позже. В списке гостей—сурожан, взятых Дмитрием Донским в поход против Мамая, показан на первом месте «Василий Капица» (или Капца), которого предположительно можно считать родоначальником Ермолиных. Как далее будет видно, можно проследить род Василия Капицы в пяти поколениях, живших в XIV–XVI веках.

Таким образом, перед нами вырисовывается родословная одного из купеческих родов средневековой Москвы. Она начинается гостем—сурожанином Василием Капицей и продолжается Ермолой и Германом, которых еще зовут по отцу Васкиными.

Дмитрий Ермолин, наследовавший в третьем поколении богатства Василия Капицы, принадлежал к числу знатнейших москвичей середины XV века. В сказании о чудесах Сергия Радонежского записан случай с Дмитрием Ермолиным, в иноках Дионисием. Инок ссорился с игуменом Троицкого монастыря Мартиньяном по поводу монастырской пищи. Смысл его речей был таков: «Что я могу сделать, если не в состоянии есть вашего хлеба и варева! Знаешь сам, что я вырос в своих домах, питаясь не такими кушаньями».[438] Одна черта характеризует Дмитрия Ермолина как образованного человека. Он умел «глаголати русски, гречески, половецки»; под последним надо понимать татарский язык. Знакомство с греческим языком объясняется торговыми занятиями Дмитрия Ермолина Васкина. Он такой же гость—сурожанин, как и его предполагаемый дед Василий Капица. Перед нами бывалый человек, торговавший, судя по знанию греческого и татарского языков, с Азовом, Судаком, Кафой и Константинополем.

У Дмитрия были братья Петр и Афанасий, сын Василий, были и другие сродники.

К четвертому колену Ермолиных принадлежал Василий Дмитриевич, бывший видным подрядчиком и архитектором своего времени. Во второй половине XV века он подновлял камнем кремлевскую стену, поставил на Фроловских воротах резные из камня фигуры Георгия Победоносца и Дмитрия Солунского, подновлял собор Вознесения в Кремле, поставил в Троице—Сергиеве монастыре каменную трапезу, собрал развалившийся собор в Юрьеве Польском, знаменитый резными украшениями по камню, обновил каменную церковь и Золотые ворота во Владимире, – одним словом, принимал постоянное и деятельное участие в каменном строительстве начала княжения Ивана III. Василий Ермолин исполнял эти работы как подрядчик и архитектор.[439]

Для Ермолиных характерно стремление обзавестись недвижимым имуществом. В XV столетии им уже принадлежало село Спасское Семеновское (теперь Спас—Каменка), а также «Старое Ермолинское» (ныне Ермолино). Спасское—Семеновское было куплено Василием Дмитриевичем Ермолиным у Рагозы Терентьева. Оно находилось поблизости от села Старого Ермолинского, на южной окраине Дмитровского уезда. Свое название Ермолино получило от известного нам Ермолы, деда Василия Дмитриевича. Это указывает на то, как рано гости—сурожане стали переходить в разряд земельной знати и родниться с боярами. Так, уже дочь Василия Дмитриевича Ермолина вышла замуж за Дмитрия Васильевича Бобра, который получил на купленное им у тестя село Спасское несудимую грамоту в 1463 году.[440] Вотчинами владел и Петр Ермолин, дядя Василия Дмитриевича. Ему принадлежало село Куноки в Дмитровском уезде.[441]

Василий Дмитриевич был крупнейшим и, кажется, наиболее выдающимся из Ермолиных любителем и знатоком архитектуры, скульптуры и книжного дела. Таким он выступает перед нами в послании «от друга к другу», которое упоминалось нами выше. В 1463 году он имел уже замужнюю дочь, следовательно, в это время ему было, примерно, 40–50 лет.

Род Ермолиных можно показать в такой таблице:

ХОВРИНЫ—ГОЛОВИНЫ

Еще показательнее история купеческого рода Ховриных. Сами Ховрины вели свое происхождение от некоего князя Стефана, который пришел к Дмитрию Донскому «из своей вотчины, с Судака, да из Манкупа да из Кафы». У князя Стефана был сын Григорий Ховра, а у Григория – сын Володимер. Это родословие составлено было одним из Ховриных и внесено в государев родословец в середине XVI столетия, значит – спустя более полутора веков после выхода на Русь предполагаемого родоначальника Ховриных.[442]

Потомки Ховриных составили в XIX столетии еще более пышное родословие. Стефан Ховря сделался Стефаном Комниным, владетелем Кафы в Крыму и родственником византийского императорского рода Комнинов.[443] Почему Ховрины потеряли свое княжеское имя и что это была за вотчина у князя Стефана в Судаке, Манкупе и Кафе, в родословной не объяснено. Поэтому уже И. Е. Забелин предполагал, что родоначальник Ховриных «хотя и назван князем, но явился в Москву не боярином или князем—воином с дружиною, как приходили другие иноземцы, а человеком гражданским, торговым».[444] С этим замечанием можно вполне согласиться, впрочем, с добавлением, что князь Стефан никогда и не был родоначальником Ховриных, род которых, по нашему мнению, начался от Кузьмы Коверя (Ковыря, Ковря, Коверя), названного выше в числе гостей—сурожан, современников Дмитрия Донского.

Владимир Григорьевич Ховрин, внук предполагаемого Стефана, оказывается «гостем» и казначеем великого князя. Ховрины быстро выдвинулись в первые ряды московских богачей. Владимир Григорьевич в 1450 году построил на своем дворе каменную церковь Воздвиженья Креста Господня. Это была уже вторая церковь Ховриных, поставленная на месте первой, которая развалилась во время большого московского пожара.[445] Судя по позднейшим описаниям, каменная ховринская церковь имела небольшие размеры – «она была построена на подклетном нижнем ярусе, где, по всему вероятию, помещались кладовые палаты. Так обыкновенно строились храмы именно для сохранения имущества от пожаров». При церкви помещалась палатка длиной в 3 аршина, а шириной в 4 1 / 2 аршина, видимо, первоначально служившая для хранения казны Ховриных. Позже Ховрины построили для себя каменные палаты в 2 этажа. Вверху находилось 4, а внизу 5 комнат («переделов»). При палатах устроено было два каменных погреба.[446]

На примере семьи Ховриных можно проследить, как прежний купец становился родовитым человеком и превращался в боярина. В 1450 году Владимир Григорьевич Ховрин назван необычным титулом: «гость да и болярин великого князя».[447] Слова «да и болярин» как будто указывают, что перемена в положении Ховрина произошла недавно. Пожалование боярством могло стоять в связи с денежной помощью, которую Ховрины оказали Василию Темному в тяжкие годы его ослепления, заключения в Угличе, удачного бегства в Кириллов монастырь и победоносной борьбы с Шемякой.

В XVI веке род Ховриных, принявших второе имя Головиных, окончательно вступил в ряды московского боярства, постепенно разрывая связь с торговлей и делаясь типичной дворянской фамилией.

КУПЕЧЕСКИЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ В МОСКВЕ

Верхушка московского купечества объединялась в две группы: гостей—сурожан и суконников. Деление торговых людей на Гостиную и Суконную сотни сохранялось и в XVII веке, но тогда названия гостей и суконников оставались лишь по традиции. По—иному было раньше, когда гости и суконники составляли не только особые корпорации, но и объединялись спецификой их торговой деятельности. Гости—сурожане торговали с югом, суконники – с западом; главным товаром первых были шелковые ткани, вторые в основном торговали суконными товарами. В общественном отношении сурожане стояли выше суконников и других торговых людей. В летописных известиях впереди упоминаются сурожане, затем суконники и купчие люди.[448]

Общественное значение купеческой верхушки в первую очередь держалось на их богатстве. С понятием о сурожанах, суконниках и прочих купцах соединялось представление, как о людях, «их же суть храми (т. е. хоромы) наполнени богатства всякого товара». В поддержке купеческой верхушки нередко нуждались сами великие князья, особенно во время междоусобных смут или размирья с Ордой. Это испытал на себе Василий Темный, против которого злоумышляли, вместе с Шемякой, многие из москвичей – бояре и гости. Гости и суконники давали деньги и отцу Шемяки, князю Юрию Галицкому, помогая ему расплатиться с ордынскими долгами. Вообще роль купечества в ранней истории Москвы виднее, чем это может представляться на первый взгляд.

Несмотря на всю скудость известий наших источников, они все—таки позволяют отметить еще одну важную особенность истории московских сурожан и суконников: существование среди них корпораций типа западноевропейских гильдий. Правда, на этот счет мы имеем и обратные мнения. Например, В. Е. Сыроечковский считает, что «ни гости, ни суконники Москвы не развились в настоящую „гильдию“, хотя бы сколько—нибудь подобную новгородскому Иванковскому сту», хотя и он готов допустить для московских купцов «некоторые начатки корпоративности», так как летопись говорит о церкви Ивана Златоуста, бывшей изначала строением московских гостей.[449]

Для высказываний В. Е. Сыроечковского вообще характерна чересчур большая осторожность в выводах, иногда сводящая на нет всю ценную работу, проделанную автором. Между тем летописный текст, заставивший исследователя задуматься над вопросом о существовании некоторых начатков корпоративности у московских купцов, сам по себе очень красноречив. «Того же лета, – записал московский летописец под 1479 г., – июля месяца, заложил церковь Иоанна Златоустаго великий князь Иван Васильевич камену, а преже бывшую древяную разобрав; бе же та изначала церковь гостей московских строение, да уже и оскудевати начят монастырь той; князь же великий учини игумена тоя церкви выше всех соборных попов и игуменов града Москвы и заградских попов еще за лето преже сего, егда обет свой положи, понеже бо имя его наречено бысть егда бывает праздник принесение Иоана Златоустаго, генуариа 27, а в застенке тоя церкви повеле церковь другую учинити, того же месяца 22, Тимофея апостола, в той день родися, а ту разбраную церковь древяную повеле поставити в своем монастыре у Покрова в садех, еже и бысть, первую малую розобрав». В более кратком сообщении другой летописи находим интересную деталь. Летописец называет церковь «бывшей гостиной древяной».[450]

Итак, церковь Иоанна Златоуста была строением московских гостей, а это позволяет видеть в ней патрональную церковь верхушки московского купечества – гостей. Известно, что патрональные церкви имели значение не только религиозного, но и гражданского учреждения. При них обычно устраивались подвалы и амбары для хранения товаров, хранилась общая купеческая казна, устраивались в определенные дни общинные праздники. Название церкви Иоанна Златоуста – «бывшей гостиной древяной», может быть, указывает на существование другого храма, принадлежавшего гостям, уже не деревянного, а каменного. Запустение монастыря, бывшего изначала церковью московских гостей, обратило на себя внимание Ивана III, что могло быть тесно связано с оживлением сношений с Италией в конце XV века.

Некоторое указание на такую же церковь, связанную с гостями, видим в названии другой московской церкви. Собор Николы Гостунского был поставлен в 1506 году, на том месте, «идеже стояла церковь деревяная старая Никола Лняной зовомый».[451] Свое название «льняной» церковь могла получить от объединения купцов, торговавших льном. Николай Чудотворец считался покровителем торговцев льном и в Западной Европе,

Какие же права могли иметь объединения гостей и суконников» В XVII веке во главе суконников стоял «суконничий староста». На суконниках лежали обязанности платить золотые и пищальные деньги, поворотное, мостить уличные мосты и сторожить уличные решетки, от чего, впрочем, не освобождались и монастырские подворья. Обязанности суконников, обозначенные нами, окончательно оформились в XVII веке, но корпорация их сложилась гораздо раньше. Еще в 1621 году суконники просили о выдаче им жалованной грамоты, потому что такая «грамота» сгорела у них в московское разоренье,[452] следовательно, существовала уже в самом начале XVII века.

Что обязанности и привилегии гостей и суконников относятся к временам очень давним, можно увидеть из того, что об их службе говорится уже в междукняжеских договорах конца XVI века. В договоре 1388 года одна из статей устанавливает обязанности князей—совладельцев Москвы по отношению к гостям, суконникам и городским людям: «Блюсти ны с одиного, а в службу их не приимати».[453] В переводе на современный язык это звучит обязательством гостей, суконников и горожан не подчинять какому—либо князю, их ведать («блюсти») надо совместно.

Вопрос о том, что понимать под службой гостей, суконников и городских людей, вызвал полемику в исторической литературе. Одни исследователи полагали, что речь идет о военной службе городских людей (С. М. Соловьев и В. Е. Сыроечковский),[454] тогда как другие (М. А. Дьяконов) видели в «службе» княжеских договоров финансово—хозяйственную службу, подобную тем обязанностям, какие несли на себе московские гости и торговые люди в XVI–XVII веках. Оба эти мнения, однако, грешат неточным пониманием слова «служба», имевшего в

XIV–XV веках совершенно определенный смысл вассальной зависимости. Русское средневековье выработало даже особый термин «приказаться в службу» для обозначения принятия на себя вассальной зависимости. Как всякий свободный человек, горожанин мог «приказаться в службу» к одному из князей—совладельцев Москвы со всеми вытекающими отсюда последствиями. В понятие же «службы» входили различные обязанности «слуги» – вассала, в том числе обязанность выступать с господином в поход против неприятелей. Поступая в «службу» к кому—либо из князей—совладельцев, городской человек переходил под власть дворского того или иного князя и тем самым нарушал корпоративные привилегии сурожан и суконников.

В чем же заключались эти корпоративные привилегии» О них можно судить по позднейшим грамотам московским гостям. В грамоте 1598 года, данной новгородскому торговому человеку Ивану Соскову по случаю пожалования его «гостинным имянем», находим освобождение его от стояльщиков, разрешение безъявочно и безвыимочно держать дома питье, установление подсудности только самому государю. Важнейшей из этих привилегий является подчинение гостя суду самого великого князя. Именно такое пожалование находим в грамоте Дмитрия Донского новоторжцу Микуле с детьми.[455]

Непосредственная подсудность великому князю и освобождение от уплаты пошлин и составляли те привилегии, которыми пользовались гости и суконники с давнего времени. «Нельзя не заметить некоторого родства между новгородскими пошлыми купцами и московскими гостями и людьми гостиной и суконной сотни», – пишет В. Сергеевич,[456] тотчас же, однако, указывая на отдаленность такого родства. Но это родство представляется отдаленным только потому, что Сергеевич сравнивает два явления, хронологически разделенные пятью веками: «пошлых» новгородских купцов XII века и московских гостей XVII века. Между ними лежит целая пропасть, но эта пропасть не существовала между московскими гостями—сурожанами и суконниками, с одной стороны, и их новгородскими собратьями – с другой, в XIV–XV веках. Понять же большое влияние на политические события названных столетий гостей—сурожан и суконников, отвергая существование у них купеческих союзов, гораздо труднее, чем допустить, что московские купцы времен феодальной раздробленности были похожи на своих новгородских собратьев. Да и как понять без этого постоянное указание на гостей и суконников как особые группы городского населения, а таких указаний в наших источниках немало. Порядки Московского государства XVII века уничтожили старину, оставшуюся только в традиционных названиях гостей и суконников, но она ясно выступает в ранних летописных известиях и говорит о том времени, когда гости—сурожане и суконники составляли особые купеческие корпорации.

ОБЩЕСТВЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ КУПЦОВ

Слово «гость» употребляется в московских документах в двояком смысле. Во—первых, это вообще купец, торгующий за пределами своего княжества или города; во—вторых, это гость—сурожанин, специфически московский термин, обозначающий купца, торговавшего с Причерноморьем. Только в летописях встречаем другое название московских гостей – «сурожане». Высокое общественное положение сурожан выясняется из сообщений о Некомате—сурожанине, который вместе с сыном последнего тысяцкого Иваном Васильевичем затеял заговор против Дмитрия Донского.[457] Позже упоминается об убиении в Москве этого же Некомата, названного «брехом», то есть лгуном. Из докончания Дмитрия Донского с тверским князем выясняется, что «брех», как и сын последнего тысяцкого, владел селами, которые сделались собственностью московского великого князя.

Сурожане и суконники иной раз прямо вмешивались в политическую жизнь и распри московских князей. В числе заговорщиков, замысливших свержение великого князя Василия Васильевича Темного, находились бояре и гости. Некоторые гости и суконники затеяли крамолу («вскоромолили») против Василия и бежали в Тверь. Они же давали деньги в долг дяде великого князя Юрию Дмитриевичу. И хотя Юрий занимал эти деньги для борьбы с Василием, интересы заимодавцев не пострадали. Василий взял на себя обязательство заплатить чужой долг.[458] Этот факт сам по себе служит великолепным показателем того высокого положения, какое гости и суконники занимали в московском обществе середины XV века. Аннулировать долги, хотя бы сделанные враждебным князем, значило затронуть влиятельное московское купечество.

Впрочем, средневековое время накладывало свой отпечаток на купечество, состав которого не был устойчивым. Крупные купцы охотно переходили в разряд землевладельцев, так как в феодальное время только земельное имущество было прочным обеспечением. Ховрины—Головины, как мы видели, заняли место в первых рядах московской знати. Более скромное положение имели Ермолины, Саларевы и т. д. Но так или иначе, в третьем или четвертом поколении богатые купеческие роды переходили в разряд феодалов, занимавшихся уже эксплуатацией своих вотчин, попадали в разряд служилого дворянства и теряли свои связи с торговлей.

МОСКОВСКОЕ БОЯРСТВО

БОЯРСКИЕ ВЛАДЕНИЯ В МОСКВЕ

В средневековой Москве мы встречаемся с существованием в самом городе и ближайших к нему окрестностях устойчивого боярского землевладения. Это легко выясняется из любопытной московской топонимики. Многие подмосковные села, впоследствии вошедшие в черту города, носили имена их первых владельцев, а может быть и основателей, которых мы найдем в числе знатнейших московских бояр. В непосредственной близости к Кремлю, в современном Замоскворечье, находилось село Хвостово. Рядом с ним стояло Новохвостовское, где теперь на Ордынке стоит церковь Николы в Пыжах. Еще И. М. Снегирев отметил происхождение названий этих московских урочищ: «Старое Хвостово от московского тысяцкого Алексея Хвоста, а от внука его Федора Пыжа смежное с Хвостовым урочище Пыжи».[459]

Другим знатнейшим московским боярам, Воронцовым—Вельяминовым, принадлежало село Воронцово. О нем напоминало москвичам название улицы: «Воронцово поле» (теперь улица Обуха). Еще в самом начале XVI века это село считалось подгородним. По Яузе располагались владения третьего крупного рода московских бояр – Свибловых. Эти села так и прозывались Свибловскими, и одно из них до сих пор называется Свиблово. Село Воробьево, стоявшее на горах того же названия, также восходит к боярскому роду Воробьевых, известному в середине XIV века. На южной окраине Москвы стояло село Голенищево—Кутузово, получившее свое название также по своим первым владельцам боярам Голенищевым—Кутузовым.

Предания об отдельных городищах, которые были разбросаны на территории Москвы, возможно, указывают на местоположение укрепленных боярских усадеб—городков. Захват этих городков московские князья праздновали с не меньшей радостью, чем это делали их собратья – французские короли, получив в свои руки правдами и неправдами феодальные замки у ворот Парижа.

Наиболее знатные боярские фамилии Москвы владели селами первоначально в непосредственной близости к городу. Позже боярские подмосковные села перешли в руки великих князей, хотя боярские роды, владевшие ими, продолжали существовать и нередко стояли еще в первых рядах московского боярства. Город поглотил боярские села.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ МОСКОВСКОГО БОЯРСТВА

Родословцы Московского государства любили бездоказательно выводить основателей московских боярских родов «из Орды», «из немець» и т. д. Это стояло в тесной связи с тем, что сами московские государи поддавались соблазну вести свой род «из Прус» и от самого кесаря Августа.

Привычка выводить русские дворянские фамилии обязательно из других стран была очень удобна, так как она сразу и бесповоротно отвечала на сложный вопрос о начале боярского рода. «Муж честен» обычно появлялся из чужой земли и полагал начало знатному боярскому дому, а тем самым устранялся всякий разговор о том, кем был этот «муж честен» и его предки раньше.

Действительное же русское происхождение древних московских родов выясняется только с помощью кропотливых изысканий, особым мастером которых был покойный Н. П. Лихачев. Остановимся на происхождении только нескольких родов из числа высшего московского боярства.

Например, родословцы называют родоначальника Морозовых «прушанином», который якобы приехал «из немец, из Пруские земли». Другой вариант сообщает, что первого Морозова звали Миша, что он сражался в Невской битве, а «лежит в Новгороде у Михаила святого на Прусской улице».[460] Церковь «Михаила на Прусской улице» упоминается нередко в летописях; там мог находиться камень с памятной надписью о боярине Михаиле. В XVI веке, когда московские государи повели себя «из Прус», Прусская улица, вероятно, превратилась в Прусскую землю, а «прушанин» – в пруса.

Каким же образом родоначальник Морозовых оказался в Москве» Перед нами, кажется, без особой ошибки рисуется такая картина. Один из новгородских бояр с Прусской улицы, аристократического квартала в Новгороде, был боярином Александра Невского, вместе с которым отъехал позже из Новгорода в Суздальскую землю, вероятнее всего в Переяславль или Владимир, а оттуда он сам или его потомки перешли на службу к московским князьям. Так, родословцы говорят, что с Даниилом Московским «приехал из Володимера к Москве боярин Протасий», родоначальник Воронцовых—Вельяминовых.

Намеченный нами путь создания московского боярства находит себе подтверждение в истории другого рода – Кутузовых. По сказаниям родословцев, Кутузовы происходили от некоего Гаврилы, пришедшего «из немец» к Александру Невскому. У Гаврилы был сын Андрей, а у последнего – сын Прокша, «а лежит в Новгороде в Великом у Спаса в Нередицах».[461] Новгородское происхождение Гаврилы едва ли подлежит сомнению, тем более что внук его носил типичное новгородское имя Прокши и был похоронен в церкви Спаса Нередицы, находившейся в непосредственной близости к Городищу, княжеской подгородной резиденции. Позже дворянский род Кутузовых имел владения в Новгороде, а несколько Кутузовых в конце XV века были боярами новгородского архиепископа.[462] Переход новгородских бояр на службу к великим князьям может считаться явлением вполне закономерным, если принять во внимание ожесточенную внутреннюю борьбу в Новгороде, нередко кончавшуюся бегством новгородских бояр.

Однако при Александре Невском только начинала создаваться постоянная связь между некоторыми боярскими родами и определенной княжеской линией. Временем создания основного костяка московского боярства надо считать княжение Ивана Даниловича Калиты, с именем которого связано представление о начальной истории знатнейших боярских родов Московского княжества. Если верить родословным, то к Ивану Даниловичу выехали родоначальники Зерновых, Сабуровых, Годуновых, Плещеевых, Хапиловых, Квашниных.

Нет оснований полностью верить противоречивым показаниям родословцев о начале того или другого боярского рода, но их согласные указания на время Ивана Даниловича Калиты как на эпоху оформления московского боярства заслуживают всяческого внимания. В глазах позднейшего потомства имя Калиты вытеснило имена его предшественников и наследников, и только Дмитрий Донской оставил по себе такой же памятный след в родословцах.

Из кого же составлялся первоначальный слой московского боярства» Часть его состояла из тех бояр, которые служили уже Александру Невскому и его потомству. Но едва ли таких родов было много. Во всяком случае, память потомков не задерживалась на великом князе Юрии Даниловиче и на Данииле Московском, а обращалась ко времени Калиты, хотя отъезды бояр в Москву из других городов начались, несомненно, раньше. Так, отец Алексея митрополита отъехал из Чернигова еще до рождения Алексея, то есть примерно до 1299 года, следовательно, при Данииле Александровиче.[463] Таково происхождение Плещеевых, древнейшего боярского рода Москвы. Все остальные даты появления той или другой дворянской фамилии в Москве относятся или к более позднему времени, или могут быть выведены только гадательным путем.

Важным моментом в истории московского боярства было присоединение к Московскому княжеству соседнего Переяславля—Залесского, который в XIII веке получил значение центра большого княжения. Условия для утверждения боярства и создания боярских фамилий, прочно связанных с определенными княжескими династиями в Переяславле, конечно, возникли раньше, чем в Москве. Свидетельством большого значения боярства в Переяславле может служить хотя бы слово Даниила Заточника, с его выпадами против боярства. Это древнейший памятник, в котором сказывается антагонизм между боярством и дворянством. В Переяславле должны были основаться те боярские роды, которые группировались вокруг Александра Невского и частично потянулись за своим князем из Новгорода в Суздальскую землю, когда герой Невской битвы сделался великим князем. Присоединение Переяславля к Москве положило начало переходу переяславских родов ко двору более сильного московского князя.

Впрочем, нельзя представлять себе дело так, будто боярские фамилии обязательно были въезжими в Москву из каких—либо других городов. Подавляющая часть московских боярских родов была местного происхождения. Московское боярство, можно сказать, само росло параллельно с ростом значения Москвы как города.

В Бархатной книге, как на это указывал в свое время Н. П. Лихачев, знатнейшие боярские роды, за исключением Радши, помечены без родоначальников, выехавших из Немцев или из Прус. Это и соответствовало их действительному происхождению.[464]

БОЯРСКИЕ ДВОРЫ

Летописи только случайно говорят о боярских дворах, но отдельные летописные заметки все—таки проливают некоторый свет на характер боярского жилища в средневековой Москве.

Особой известностью пользовался в Москве двор князей Патрикеевых. Уже основатель этого знатного рода, князь Юрий Патрикеев, поставил двор, на котором в 1446 году стоял великий князь Василий Темный по возвращении в Москву из плена. Двор по наследству перешел к его сыну, князю Ивану Юрьевичу. Рядом с ним построились его «братаничи», двоюродные братья. Патрикеевы жили в Кремле в непосредственной близости к Боровицким воротам, там, где, по московским преданиям XV века, некогда стояла первая московская церковь. Они быстро расширили свои владения по направлению к Тимофеевским воротам, где купили по крайней мере три дворовых места.

Не позже 1491 года великий князь Иван III выменял у Ивана Юрьевича его дворовые места в Кремле и дал ему новые в Кремле же, всего 6 мест. При всей ограниченности площади кремлевских дворов, шесть дворовых мест должны были занять довольно большую территорию. Из духовной Ивана Юрьевича Патрикеева, умершего в 1499 году, выясняется, зачем ему понадобилось несколько дворовых мест. Большой боярин жил в окружении многочисленной дворни. У него имелись свои вооруженные холопы, стрелки, псари, хлебопеки, бронники, повара, садовники, портные, обслуживающие боярские нужды.[465]

Боярский двор в городе во всем напоминал боярскую усадьбу в деревне, только соответственным образом был меньшим по занимаемой им площади. Городской двор являлся неотъемлемой принадлежностью боярского землевладения. Тесно связанные с политическими событиями, в фокусе которых находился княжеский дворец, бояре большую часть своей жизни проводили в Москве, но главные их богатства, основа их могущества – земельные владения, лежали вне Москвы.

Знатнейшие боярские роды имели свои усадьбы в непосредственной близости к городу. Городские дворы бояр были своего рода крепкими замками, во всяком случае, считались надежными местами для заключения опасных политических соперников московских князей. Так, в 1368 году на Гавшине дворе сидел под стражей тверской князь Михаил Александрович. По такому же поводу упоминается Белеутов двор, на котором сидела жена суздальского князя Семена Дмитриевича, скрывавшаяся в Мордовской земле и плененная по приказу великого князя.[466]

Невольно рисуется картина крепкой боярской усадьбы с обширными хоромами, окруженными прочным забором или частоколом. В таких усадьбах и жили бояре, окруженные младшими родичами, слугами и холопами.

Загородные боярские усадьбы XIV–XV веков, конечно, весьма отдаленно напоминали увеселительные подмосковные времен Елизаветы Петровны и Екатерины II, где большие господа отдыхали среди буколической природы, подстриженной по французской моде или организованной на живописный английский образец.

В боярской усадьбе ранней Москвы угадывается крепкий замок, к которому лепились холопьи постройки. В конечном итоге сущность феодального замка не меняется от того, что в Западной Европе он строился из камня, а в России укреплялся только глубоким рвом, валом и частоколом. Жизнь русского феодала в его замке проходила, примерно, так же, как и его собрата в западноевропейских странах. Пиры, охота, воинские походы были на Руси явлением столь же распространенным, как и на Западе.

В средневековой Москве боярские усадьбы заполняли собой значительную часть кремлевской площади. Они подробно и очень ярко описаны И. Е. Забелиным. Следует только иметь в виду, что это описание в основном исходит из топографии Кремля в XVII столетии. К этому времени состав московского боярства очень изменился, и многие боярские роды отошли в разряд второстепенной и третьестепенной знати. По именам бояр получили свое прозвание и некоторые кремлевские башни и ворота. Тимофеевские ворота на Подоле получили свое название от боярина Тимофея Васильевича Воронцова—Вельяминова. Соседняя наугольная башня называлась Беклемишевской по боярам Беклемишевым, двор которых находился поблизости.[467]

Боярский двор был заселен разнообразной боярской челядью и вооруженными слугами. Подобная же челядь и слуги наполняли дворы великого князя и удельных князей. Это придавало Кремлю характер типичного средневекового замка. Конечно, в Кремле стояли и дворы некоторых купцов, но купеческие, а тем более ремесленные жилища отступали на второй план перед княжескими и боярскими дворами, перед дворами духовенства и монастырей. Городская жизнь, городское ремесло и торговля лежали за пределами Кремля, на посаде и в слободах. Кремль был центром феодального господства – средоточием власти великих князей, опиравшихся на боярство.

ВЕЛИКИЕ КНЯЗЬЯ И БОЯРЕ

Житие Дмитрия Донского рисует идиллическую картину взаимоотношений великих князей с их боярами. «Вы назывались у меня не боярами, но князьями земли моей», – с такими словами Дмитрий Донской будто бы обратился на своем смертном одре к боярам. Действительность была очень далека от этих пышных фраз, и борьба великих князей с боярами—феодалами была обычным явлением в XIV–XV веках. Поэтому нельзя согласиться с той идиллической картиной боярско—княжеских отношений, которую рисует перед нами В. О. Ключевский в своей монографии: «Боярин – „правительственный сведок“ и „знахарь“, ответственный свидетель и сотрудник князя по делам управления, давший ему слово на том и крест целовавший. Князь слушает его и думает с ним „добрую думу, коя бы пошла на добро“, потому что он лучше других знает „добрые нравы и добрую думу и добрые дела“, ведает, как князю „безбедно“ и „како княжити“, чтобы его „христианом малым и великим было добро“».[468] Московская действительность не соответствовала этой картине; она была сложнее, чем рисовалось В. О. Ключевскому.

Власть московских князей усиливалась в непосредственной борьбе с боярами. И первая задача, которая стояла перед великими князьями, заключалась в постепенном вытеснении бояр с городской территории. Хвостовские, Свибловские, Вельяминовские и другие боярские села сделались великокняжескими уже в XIV веке. Той же участи подверглись более отдаленные села, в названиях которых, как мы видели, и теперь угадываются их первые владельцы.

Хозяйство и устройство боярских вотчин в XIV–XVI веках показано в книге С. Б. Веселовского о феодальном землевладении в северо—восточной Руси. Эта книга основана на изучении большого количества грамот, которые впервые стали достоянием науки благодаря трудам С. Б. Веселовского.[469]

ТЫСЯЦКИЕ

Наиболее опасными для московских князей были тысяцкие, которые назначались великими князьями из числа знатнейших бояр.

Как и в других городах северо—восточной Руси, в Москве в ведении тысяцких находилось городское население. В первой половине XIV века власть тысяцких в Москве была настолько велика, что в договоре Симеона Гордого с братьями для тысяцкого отведено место тотчас после великого князя. Выражение договора «а мой тысяцкий»[470] показывает, что тысяцкий назначался князем, но это не мешало тысяцким при поддержке бояр и горожан становиться грозной силой, с которой приходилось считаться самим великим князьям. Ведая судебной расправой над городским населением, распределением повинностей и торговым судом, тысяцкие вступали в близкие отношения с верхами городского населения, а при благоприятных условиях могли опереться на широкие круги горожан. Поэтому смена тысяцкого затрагивала интересы многих горожан и была важным политическим делом, а не простой сменой одного княжеского чиновника другим. Тысяцкие стремились передавать свою должность по наследству, что особенно заметно в Твери, где тысяцкие удержались значительно дольше, чем в Москве. В Твери должность тысяцкого сделалась наследственной в роде Шетневых; по их родословной тверскими тысяцкими были Михаил Шетнев, его сын Константин Шетнев и внук Иван Константинович Шетнев.[471]

В Москве должность тысяцкого находилась также в руках знатнейших бояр Хвостовых и Воронцовых—Вельяминовых.

Родоначальник Воронцовых—Вельяминовых, Протасий, по родословным книгам был тысяцким при Иване Калите. При том же князе позже сделался тысяцким Алексей Петрович Хвост, попавший в опалу при Симеоне Гордом. Уже в договорной грамоте Симеона Гордого с братьями отмечается, что Алексей Петрович «вшел в коромолу к великому князю». Младшие князья, Иван и Андрей, обещают не принимать крамольника и его детей к себе на службу («и не надеятись ны его к собе до Олексеева живота»). Алексея Петровича отождествляют с боярином Алексеем Босоволковым, ездившим в 1347 году в Тверь за невестой Симеона Гордого, впоследствии его третьей женой Марией. Это предположение находит полное подтверждение в одном, правда, позднем летописном известии.[472] По родословным книгам отцом Алексея был Петр Босоволков, бывший у великого князя наместником московским. Позднейшие родословные выводили Босоволка «ис цысарские земли из Риму», но это предание – обычная выдумка родословцев.

Тотчас же после смерти Симеона боярин Алексей Хвост занял должность московского тысяцкого. Таким образом, запрещение Ивану и Андрею принимать Алексея как будто говорит о том, что младшие братья великого князя поддерживали тысяцкого. В 1356 году Алексей Петрович был таинственным образом убит. Убиение же его произошло как—то удивительно и непонятно, рассказывает об этом событии современник, точно он был убит неведомо от кого и неведомо кем, только оказался лежащим на площади; некоторые говорят, что на него втайне составили заговор, и приготовили западню, и так от всех бояр общею думою был убит, как Андрей Боголюбский от Кучкович, так и этот пострадал от своей дружины. Летописец, писавший эти строки, видимо, знал больше, чем хотел сказать, но и без того сравнение Алексея Петровича с Андреем Боголюбским, а убийц с Кучковичами очень показательно. Симпатии современников были на стороне убитого, а не его убийц.

Кто же принадлежал к убийцам Алексея Петровича» Московский летописный свод прямо пишет: «Всех бояр общею думою убьен бысть». То же читаем и в Типографском летописце: «Нецыи же глаголют, яко общею думою боярскою убьен бысть». В Никоновской летописи читаем об отъезде из Москвы на Рязань «больших бояр московских» и возвращении в Москву только через год боярина Михаила и брата его Василия Васильевича Воронцова—Вельяминова. Отъезд бояр поставлен в тесную связь с тем, что «бысть мятеж велий на Москве ради того убийства».[473]

А. Е. Пресняков правильно видит во всех этих событиях мотив борьбы за должность тысяцкого и связанное с ней значительное влияние и особое положение тысяцкого.[474] Но дело было не только в этом, а в том, что убийство тысяцкого затронуло широкие круги москвичей—горожан, в первую очередь купцов. В числе больших бояр, отъехавших из Москвы, назван представитель другого московского боярского рода, из числа которых выходили тысяцкие, – Василий Васильевич Воронцов—Вельяминов. Должность тысяцкого была наследственной в его роде. «А у Протасья сын Василий, а был тысяцкой же, а у Василия 4 сына: большой Василий, а был тысяцкой же», – читаем в родословной книге.[475]

В мятеже великом, случившемся после смерти Алексея Петровича, принимали участие враждующие боярские группировки и горожане, не забывшие еще вечевых традиций русских городов первой половины XIV века. Не случайно в одном летописном известии москвичи названы термином, обозначавшим в древней Руси свободных людей: «мужи москвичи».[476] В истории с убиением тысяцкого Алексея надо предполагать гораздо более глубокую подоплеку, чем простая боярская интрига. Это был этап в борьбе некоторых городских кругов за их привилегии, которым угрожала великокняжеская власть. Подобное предположение найдет себе подтверждение в дальнейшей истории московских тысяцких.

УПРАЗДНЕНИЕ ДОЛЖНОСТИ ТЫСЯЦКИХ

При Дмитрии Донском произошло упразднение в Москве должности тысяцких, что было важным мероприятием в сторону дальнейшей централизации власти в руках великого князя. Должность тысяцкого была отменена после смерти упомянутого ранее тысяцкого Василия Васильевича Вельяминова, последовавшей 17 сентября 1373 года.[477]

О значении Василия Васильевича как тысяцкого известно из одной грамоты, относящейся к княжению Дмитрия Донского, данной новоторжцу Евсевке. Издатели снабдили этот документ пояснением: «по случаю переселения его (Евсевки) из Торжка в Кострому». Осторожнее было бы сказать, что Евсевка завел в Костроме торги или промыслы и потому был освобожден от поборов и повинностей. В этом случае становится понятным добавление к грамоте: «А приказал есмь его блюсти дяде своему Василью тысяцькому; а через сю грамоту кто что на нем возметь, быти ему в казни».[478] Здесь тысяцкий выступает в роли охранителя интересов торговых людей.

О самой личности тысяцкого Василия известно мало, но одна черточка рисует Василия в неприглядном виде. На свадьбе Дмитрия Донского московский тысяцкий подменил княжеский пояс, подсунув князю «меньшой» пояс, а украденный, лучший, передал своему сыну Микуле (Николаю). Обман долгое время оставался незамеченным и обнаружился только через 60 с лишним лет.[479]

В Москве фамилия Вельяминовых занимала исключительно выдающееся место и породнилась с княжескими домами. Дочь суздальского князя Дмитрия Константиновича была замужем за Дмитрием Донским, другая за сыном тысяцкого Микулою Васильевичем. Жена тысяцкого Мария крестила Константина, младшего сына Дмитрия Донского.[480] Современники, говоря о кончине Василия Васильевича, называют его «последним тысяцким», что указывает на сознательное стремление великого князя упразднить опасный пост тысяцкого. Это должно было затронуть интересы довольно широких городских кругов Москвы. Указание на недовольство каких—то слоев населения упразднением должности тысяцких находим в летописи.

В 1375 году, как мы уже знаем, сын умершего тысяцкого Иван Васильевич бежал в Тверь вместе с Некоматом Сурожанином. В 1378 году в битве при реке Воже захватили попа, пришедшего из Орды. Это был поп бежавшего Ивана Васильевича. У попа нашли «злых лютых зелей мешок», какие—то смертельные яды.[481] В следующем году хитростью был пойман сам Иван Васильевич – его словили в Серпухове и привезли в Москву 30 августа 1379 года. На Кучковом поле состоялась публичная казнь неудачного претендента на должность тысяцкого, Ивана Васильевича казнили мечом до обеда, в 4 часа дня. «И бе множества народа стояще, и мнози прослезиша о нем и опечалишася о благородстве его и о величествии его». В 1383 году был убит Некомат.[482]

В скупых и разрозненных известиях о сыне тысяцкого Иване Васильевиче и Некомате чувствуется рассказ о чем—то большом и недоговоренном. Публичная казнь Ивана Васильевича была делом необычным для Москвы и произвела впечатление на москвичей. Можно не сомневаться в том, что Некомат имел сторонников среди купеческих кругов и что затронуты были крупные купеческие интересы, по нашему предположению, интересы гостей, торговавших с Сурожем, для которых поддержание мира с Золотой Ордой было делом чрезвычайно важным, так как дорога из Москвы к Черному морю шла по золотоордынской территории.

Реформа Дмитрия Донского имела и какое—то внутреннее значение, затрагивала интересы «множества народа», оплакивавшего смерть Ивана Васильевича. Недаром же Никоновская летопись, дающая кое—какие подробности, отсутствующие в других летописях, называет Ивана Васильевича «тысяцким», а не сыном тысяцкого, и рассуждает о необходимости повиноваться даже строптивым владыкам. А кто же в этом случае был строптивым владыкой, как не Дмитрий Донской» Не одни гости—сурожане, но и другие слои горожан должны были потерпеть ущерб от уничтожения должности тысяцкого, так как это умаляло права городского населения. А что московская действительность царского времени XVI–XVII веков, не знавшая для Москвы общегородского самоуправления, была явлением позднейшим, видно из остатков сотен, додержавшихся до конца XVII века.

БОЛЬШИЕ НАМЕСТНИКИ

На место тысяцких в Москве была учреждена должность наместника, обязанности которого были близки к обязанностям тысяцкого, но с тем отличием, что наместник находился в большей зависимости от великого князя. Теперь судебные дела решались «большим наместником московским». Такой порядок окончательно установился с начала княжения Василия Темного. Вдовствующая великая княгиня Софья Витовтовна сделала боярина Ивана Дмитриевича Всеволожского московским наместником.[483] Это могло произойти не ранее 1425 года, когда умер великий князь Василий Дмитриевич, и не позже 1433 года, когда Иван Дмитриевич перешел на сторону Юрия Галицкого. Впрочем, должность больших наместников московских, по—видимому, была установлена еще до Софьи Витовтовны и учреждена тотчас после уничтожения должности тысяцких при Дмитрии Донском. Многочисленные подписи Ивана Дмитриевича на жалованных грамотах показывают, что он был наместником уже при Василии Дмитриевиче.

Реформа Софьи Витовтовны сводилась к тому, что она подчинила наместническому суду все городские дворы без изъятия, в том числе дворы городских удельных князей, чем нарушались права последних. Переход всех дворов под судебную власть большого наместника должен был вызвать недовольство удельных князей как шаг, направленный к умалению их феодальных прав. Следовательно, этот переход надо расценивать как один из поводов к феодальной войне середины XV века.

Значение должности большого наместника выясняется из биографии названного Ивана Дмитриевича Всеволожского. Род Всеволожских—Заболотских был выдающимся среди московских бояр. Им принадлежали многие вотчины в Переславском уезде. Самое прозвище Заболотских они получили от Заболотья, местности, лежавшей поблизости от Переславского и Сомина озер.[484] Иван Дмитриевич состоял в родстве с княжескими домами Москвы и Суздаля и с последним московским тысяцким Василием Вельяминовым. Ловкий политик, он занял особо выдающееся положение при дворе малолетнего великого князя Василия Васильевича и его матери Софьи Витовтовны. В 1432 году он ездил с Василием Васильевичем, достигшим к этому времени семнадцатилетнего возраста, в Орду и добился для своего господина получения ярлыка на великое княжение, на которое претендовал дядя великого князя Юрий Дмитриевич. Летопись красочно повествует о ловких ходах Ивана Дмитриевича в пользу своего господина. На стороне Юрия был ордынский князь Ширин—Тягиня, пользовавшийся большим весом в Орде. Разжигая зависть и опасения других ордынских вельмож, Иван Дмитриевич говорил им: в чем же забота ваша о нашем государе великом князе, если хан не может ослушаться слова Тягини; что с вами будет, когда князь великий Юрий будет сидеть на Москве, в Литве – его побратим великий князь Свидригайло, а Тягиня будет распоряжаться в Орде. Этот ловкий ход восстановил против Юрия не только ординских вельмож, но и самого хана. Нет ничего удивительного в том, что спор дяди с племянником о великом княжении кончился в пользу племянника.

Иван Дмитриевич рассчитывал на брак своей внучки с молодым великим князем, но Василий женился на княжне Марии Ярославне. Внучка бывшего боярина была обручена с князем Василием Косым, сыном Юрия Дмитриевича, а сам Иван Дмитриевич сделался неумолимым врагом своего прежнего господина и при первых же переговорах между дядей и племянником «не дал о миру ни слова молвити».[485] Имя Ивана Дмитриевича встречается на многих грамотах как припись доверенного боярина великого князя, начиная примерно с 1415 года.[486]

Большой наместник был облечен крупными судебными полномочиями. Ему подчинялись по суду об убийствах все московские дворы без изъятия, в том числе дворы митрополита, великой княгини, монастырей и самого великого князя. Судьи крупных феодалов, имевших владения в Москве, только присутствовали на суде наместника и смотрели «своего прибытка», то есть получали пошлины с людей, подвластных их господам. Наместник судил дела о душегубстве, о кражах с поличным, о нанесенном бесчестии и т. д. Он же устанавливал для враждующих сторон «поле» – судебный поединок, весьма распространенный в московском законодательстве. Местом поединка была площадка у церкви Троицы «на Старых полях», находившаяся в Китай—городе поблизости от того места, где теперь стоит памятник первопечатнику Ивану Федорову. Наместник с третником судил всех людей, пойманных с поличным в Москве, не отсылая преступников в другие города по обычной подсудности.[487] Таким образом, наместничий суд в Москве со времени его установления при княгине Софье Витовтовне, не позднее 1433 года, был судом в какой—то мере централизованным. Московские судебные порядки в основном послужили образцом для статей Судебника 1497 года.

МЕЖДУКНЯЖЕСКАЯ ВОЙНА И ПЕРЕМЕНЫ В СОСТАВЕ МОСКОВСКОГО БОЯРСТВА

Большие изменения в составе московского боярства произошли в середине XV столетия в связи с длительной феодальной войной, охватившей б о льшую часть России того времени. Вслед за Всеволожскими—Заболотскими потеряли свое значение Добрынские, в руки которых перешла должность московского большого наместника. Три Константиновича, Иван, Никита и Петр, сплоченно выступали то на стороне великого князя Василия Васильевича, то на стороне его противников.

Подпись Ивана Дмитриевича находим еще на ряде грамот 20–30–х годов XV столетия, при жизни великого князя Василия Дмитриевича и во время регентства его вдовы Софьи Витовтовны.[488] Но вслед за этим на грамотах появляются подписи Константиновичей. На одной из таких грамот есть помета: «а приходил Никита Костянтиновичь», прямое указание на то, что он делал доклад великому князю. На несколько более поздней грамоте имеем уже подписи то Ивана Константиновича, то Никиты, то Петра Константиновичей. Петр Константинович скрепил и грамоту 1442 года.[489]

Таким образом, на протяжении целого ряда лет Добрынские были по очереди большими московскими наместниками. И тем не менее они активно выступили против великого князя Василия Васильевича, сделались его «немилостивыми мучителями». Никита Добрынский был впереди всех людей, ворвавшихся в Троице—Сергиев монастырь в погоне за великим князем. Убийцы, как свирепые волки, ворвались в монастырь, впереди всех был Никита Константинович, они подскакали на конях к лестнице у передних дверей церковных. Тут, слезая с коня, Никита ударился о камень, который был вделан в помост перед церковными дверями, другие поспешно подняли его, он же, едва отдохнув, был точно пьян, а лицо его было как у мертвеца.[490] Этому летописному рассказу нельзя отказать в картинности.

Конец Добрынских был печальным. Они потеряли свое выдающееся место среди великокняжеских бояр, испытав участь Свибловых, Хвостовых, Всеволожских.[491]

Феодальная война середины XV века закончилась разорением многих боярских родов, перешедших в разряд второстепенной московской знати. На их место выдвинулись вольные княжеские «слуги» и «слуги под дворским». Конечно, бояре по—прежнему жили окруженные большим количеством слуг и разной «челяди», но все более увеличивалось число дворян, непосредственно зависевших от великого князя. В поход на Новгород ходили «дети боарьскые великого князя двора его многы».[492]

ОСОБОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ФЕОДАЛОВ В ГОРОДЕ

Бояре, княжеские и боярские вольные слуги, «слуги под дворским», различного рода категории княжеских и боярских людей, которых можно назвать позднейшим, но уже складывавшимся в XIV–XV веках термином «дворяне», составляли видную прослойку московского населения. Если принять во внимание, что все феодалы жили в Москве особыми дворами, населенными холопами, то станет ясным, какое значение эта прослойка имела в истории Москвы. Вместе с церковными феодалами бояре и дворяне составляли наиболее высокую по своему положению социальную часть населения.

Условия феодального времени создавали из них привилегированную группу. Боярские и дворянские дворы были освобождены от налогов и повинностей, лежавших на городском населении. Это были «белые», или «обеленные», дворы, в противоположность дворам «черных» людей. Среди самого городского населения, как мы видели раньше, находились люди, искавшие покровительства феодалов, это были «закладни», или закладники. Княжеские и боярские дворы, даже отдельные слободки, церкви и монастыри, также с их слободками и дворами, стояли вперемежку с дворами горожан. Это приводило к постоянным конфликтам между феодалами и черными людьми. Средневековая Москва отличалась крайней пестротой прав и обязанностей, которые отличали ее жителей. Рядом со своего рода феодальной крепостью – боярским двором, пользовавшимся полным иммунитетом, стояли «белые» дворы, освобожденные от повинностей черных людей, но лишенные других феодальных прав. Тут же пристраивались дворы черных людей и лачуги холопов. Средневековая Москва показалась бы современному человеку своего рода слоеным пирогом с разнообразной начинкой, начиная от великих бояр и кончая нищими и холопами.

Никак нельзя, конечно, забывать об основном населении Москвы, об ее горожанах, ремесленниках, торговцах, поденщиках и т. д. На них, на их работе зиждилось благосостояние города, они были его главными строителями и защитниками.

Для обширного деревенского моря, окружавшего столицу, Москва была средоточием феодального господства, распространявшего свою власть на многочисленное крестьянское население.

Москва была одновременно и крупнейшим городским центром, населенным черными людьми и слобожанами, и феодальным центром, где жили и куда приезжали феодалы. Эта двойное значение Москвы наиболее выразительно характеризует ее значение для страны в средневековое время.

МИТРОПОЛИЧИЙ ДВОР, ЦЕРКВИ, МОНАСТЫРИ, ДУХОВЕНСТВО

МОСКОВСКИЕ КНЯЗЬЯ И ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ

Историк не может игнорировать ту могущественную силу, которая в средние века воплощалась в церкви. Православная церковь на Руси обладала большим количеством земельных имуществ в городах и вне городов. Монастыри и церкви пользовались особыми льготными правами, а епископы и игумены были могущественными феодалами, с которыми приходилось считаться самим великим князьям.

Большое значение церкви как феодальной силы было учтено московскими князьями. Они выступали защитниками чистоты православия и пользовались поддержкой церкви в конфликтах с другими князьями. С особой силой эта поддержка сказалась в 1329 году, когда Иван Калита по приказанию хана ходил выгонять из Пскова бежавшего туда тверского князя Александра Михайловича. Псковичи горячо поддержали Александра, отказавшегося ехать в Орду, но Калита обратился к митрополиту Феогносту, который послал «проклятье и отлучение на князя Александра и на пьсковичь».[493] Так православная церковь применила любимое средство католического духовенства, столь часто прибегавшего к помощи интердикта – отлучения от церкви. Это было грозное оружие в руках духовенства. Оно действовало, как удар молота, на слабые души суеверных людей: закрывались церкви, прекращалось богослужение, переставали крестить младенцев, венчать вступающих в брак, отпевать покойников. То, чего Калита не мог добиться оружием, было достигнуто церковью. Страх отлучения заставил Александра Михайловича покинуть Псков, чтобы проклятие не легло на город. Так пишет летописец, благоприятно настроенный к тверскому князю. Новгородский автор говорит проще: псковичи выпроводили князя Александра от себя.

К закрытию церквей и запрещению выполнять церковные обряды московские князья прибегнули во время конфликта с нижегородским князем. Игумен Сергий Радонежский затворил церкви в Новгороде.

В середине XV века великий князь Василий Темный как защитник православия выступил против самого митрополита Исидора, принявшего унию православной церкви с католической под главенством папы. Понимая, что уния не может состояться без согласия московского князя, «Еугений епископ, раб рабом Божиим» обращался к московскому великому князю как покровителю православной церкви в России, но встретил в нем яростного противника. Православная церковь была сохранена от унии «обличением Богом вразумляемого великодержавного Васильа Васильевича, в благочестии цветущаго царя всеа Руси».[494]

Московские великие князья нашли в митрополитах своих непосредственных помощников и «потаковников», одобрявших даже такие поступки великих князей, которые в других случаях вызвали бы безусловное церковное обвинение и даже отлучение. В этом смысле особенно показательна позиция митрополита Феогноста, непосредственного преемника первого московского митрополита, по вопросу о третьем браке великого князя Симеона Гордого. Похоронив свою первую жену, литовскую княжну Айгусту, названную в крещении Анастасией, великий князь женился на дочери одного из мелких князей, Евпраксии. На следующий год Симеон отослал вторую жену на Волок к отцу и через некоторое время женился в третий раз на тверской княжне Марии. Этот поступок московского князя не вызвал особого осуждения летописцев при всей своей необычности и дерзости, хотя разводы в древней Руси были явлением исключительным и строго запрещались церковью. Даже в XVII веке только первый брак считался полностью законным, третий же брак московские книжники выразительно называли «свинским житием». Митрополит выражал свое недовольство поступком Симеона Гордого только для вида. Вскоре после вступления Симеона в третий брак он сам и митрополит Феогност послали в Царьград «о благословении» третьей женитьбы, и патриарх освятил своим авторитетом, купленным русскими деньгами, явное беззаконие.[495]

По—иному к этому отнеслись русские люди, среди которых ходили разные слухи. Рассказывали, что вторую жену Симеона «великую княгиню на свадьбе испортили; ляжет с великим князем, а ему кажется мертвец». Приведенное известие говорит о каком—то отвращении, быстро внушенном молодому Симеону его второй женой. Конечно, такая версия не могла быть приемлемой для официальных московских кругов. Поэтому сложилась легенда о бесплодии Евпраксии в течение двух лет как о причине развода. Дерзость и своеволие Симеона сказались и в его дальнейших поступках. Отослав свою жену обратно к ее отцу на Волок, Симеон велел ее выдать замуж, и опозоренная Евпраксия сделалась женой князя Федора Красного, родоначальницей князей Фоминских.

МОСКОВСКАЯ МИТРОПОЛИЯ

В первой половине XIV века Москва сделалась постоянным местопребыванием русских митрополитов. Трудно переоценить политическое значение утверждения митрополичьей кафедры в Москве. Старая традиция связывала представление о «царствующем городе» с тем местом, где жили государь и митрополит. Пышные богослужения по случаю поставления в епископы, когда в столице собирались высшие иерархи из других городов, постоянные сношения с Константинополем и с княжескими столицами на Руси, встречи и проводы митрополитов и епископов, блестящие церковные церемонии, до которых были так падки средневековые люди, сделались достоянием Москвы. Можно было не признавать притязаний московского князя, но нельзя было под страхом отлучения игнорировать митрополита.

Москва получила неоспоримые преимущества перед всеми другими городами, и московская епархия поднялась неизмеримо выше всех остальных. Митрополит держал в своих руках право поставления епископов и суда над ними и нередко им пользовался; силу его духовной власти испытали даже иерархи таких крупных городов, как Новгород и Тверь. Уже в 1325 году новгородский кандидат Моисей ездил в Москву к митрополиту Петру ставиться на архиепископию и присутствовал на погребении Юрия Даниловича вместе с тремя другими епископами.[496] Большие денежные средства стекались в Москву вследствие приезда видных духовных лиц. Ведь устройство церковных дел обходилось недешево; поставление в духовный сан требовало больших расходов.

Многочисленные политические нити сходились ко двору митрополитов, которые имели своими хозяевами в конечном итоге московских князей. Москва была связана с патриархами в Константинополе, с афонскими монастырями, а при их посредстве – с южнославянскими землями. Историки, отстаивающие тезис о большем могуществе тверских великих князей по сравнению с московскими, забывают о том, что Москва, а не Тверь была духовным центром России XIV–XV веков. Спор за преобладание между Москвой и Тверью был решен в пользу Москвы уже тогда, когда преемник Петра митрополит Феогност, родом грек, окончательно утвердил свое местопребывание в Москве.

По каким же причинам митрополиты выбрали своей резиденцией Москву» Любопытные соображения по этому поводу высказал Пл. Соколов, по мнению которого московские князья предоставили митрополитам особо важные льготы по сравнению с тем, что получали епископы в других княжествах.

Около 1392 года великий князь Василий Дмитриевич и митрополит Киприан заключили договор «о домех о церковных и о волостех и о землях и о водах и о всех пошлинах о церковных».[497] Митрополичьи земли были освобождены от подчинения великому князю и его слугам. Договор устанавливал иммунитет монастырских сел, впрочем, пользовавшихся этим иммунитетом и раньше.

С течением времени митрополичьи владения сильно расширились, сохраняя свое особое положение государства в государстве. Митрополит со своим двором, боярами и слугами занимал «превысокий степень старейшинства». Он владел большими земельными имуществами, разбросанными в различных районах тогдашней России. Для заведования ими при митрополите состоял штат бояр, слуг и приказчиков. На торжественном и цветистом языке составителей сборника митрополичьих грамот это были «угодьи Пречистыа Богородици и великих чюдотворцев Петра и Алексеа и Ионы и митрополичи всеа Руси изстаринныа».[498] Помимо доходов от митрополичьих вотчин, митрополиты собирали чисто церковные подати: «с церквей дань… зборное, Петровское, Рожественое, и доходы, и урокы, и оброкы митрополичи».[499]

Митрополиты пользовались громадной властью над подчиненным им духовенством, не стесняясь заковывать в кандалы (в вериги железные) провинившихся или непослушных духовных лиц. Право суда и расправы в руках властного иерарха было страшным орудием его господства над духовенством и всеми подчиненными ему людьми. Церковный суд был еще страшнее суда княжеского, по крайней мере, не прикрытого рассуждениями о небесном спасении человека, пострадавшего от пытки и несправедливого судебного решения.

Но дело было не только в одних льготах, предоставленных митрополиту, а в том, что московские князья обладали достаточной реальной силой, чтобы поддержать угодных для них кандидатов на митрополичий престол. Немалую роль имело центральное положение Москвы и относительное удобство сношений с Константинополем, куда можно было добраться речным путем по Дону и морским по Азовскому и Черным морям. Наконец, одним из мотивов переноса кафедры митрополитов в Москву являлось отсутствие в ней своих епископов. Митрополит «всея Руси» не задевал в Москве ничьих церковных интересов.

Иван Калита и митрополит Петр положили начало тому своеобразному соединению светской и духовной власти, которое было характерно для Москвы допетровского времени. Двор великого князя и двор митрополита помещались в непосредственном соседстве; светская власть нашла себе духовную опору, поддерживая в свою очередь всей своей гражданской мощью главу русской церкви – митрополита. Так, маленький Кремль XIV века уже вместил в себя зародыши более позднего «царствующего града Москвы».

Утверждение митрополичьего престола в Москве было ударом по тверским князьям, претендовавшим на первенствующую роль среди русских князей. Поэтому ожесточенная борьба между Тверью и Москвой за преобладание сопровождалась такой же борьбой за митрополичий престол.

В то время как Юрий Данилович тягался в Орде за великое княжение с тверским князем Михаилом Ярославичем, монах одного из тверских монастырей Акиндин подал константинопольскому патриарху жалобу на митрополита Петра.[500] Акиндин был только орудием в руках тверского князя, но для митрополита Петра возникла явная опасность низвержения с митрополичьего стола, так как патриарх уже обещал Михаилу Ярославичу поставить в митрополиты, «кого восхощет боголюбство твое». Однако низвержение митрополита задевало интересы многочисленного духовенства, трогать которое избегали даже золотоордынские ханы. Кроме того, обвинение Петра в том, что он возводит в духовный сан за деньги, в «симонии», едва ли могло сильно скомпрометировать Петра. Ведь покупка и продажа церковных должностей в средние века была явлением постоянным и практиковалась в самой Византии еще больше, чем на Руси. Петр же был политиком настойчивым и смелым.[501] Найдя поддержку у московских князей, он сблизился с ними и не забыл оказанных ему услуг. Петр подолгу оставался жить в Москве, где умер и был похоронен (20 декабря 1326 года). Московские князья по—своему воспользовались этой смертью и добились от константинопольского патриарха канонизации Петра, сделавшегося первым «московским и всея Руси чудотворцем». Преемник Петра грек Феогност окончательно утвердил митрополичью резиденцию в Москве, которая с этого времени сделалась гражданской и церковной столицей Руси.

О близости Петра к Ивану Даниловичу уже в XV веке рассказывали легенды. В житии Пафнутия Боровского находим такой рассказ: «О видении сна великого князя Ивана Даниловича. Той же благочестивый великий князь Иван Даниловичь виде сон. Мняшесь ему зрети, яко гора бе велика, а на верх ея снег лежаше, а зрящу ему, абие истояв снег и згыбе. Возвести же видение преосвященному Петру митрополиту всея Руси. Он же рече ему: „Чадо, гора аз смиренный. Преж тебе мне есть отойти от жизни сея, а тебе по мне“. И первие преосвященный Петр митрополит всея Руси преставися, потом князь великый Иван Данилович преставись».[502]

Поддержка церкви обеспечила московскому князю преобладание над другими русскими князьями.

МИТРОПОЛИЧИЙ ДВОР

Двор или дворец московских митрополитов находился в Кремле поблизости от великокняжеского дворца. О местоположении митрополичьего двора и его устройстве подробно пишет И. Е. Забелин. Теперь можно считать доказанным, что первоначально этот двор стоял к западу от Успенского собора. Под митрополичьим двором понимался целый комплекс построек: собственно дворец, домовые церкви и служебные постройки.

Первоначально эти строения были деревянными. О «горнице» митрополита Фотия сообщается в летописи, но что это было за строение, неизвестно, вероятно, приемный зал. В 1450 году митрополит Иона заложил на своем дворе каменную палату; еще большие работы по переустройству митрополичьего двора были произведены позже при митрополите Геронтии.[503]

Как крупнейший московский феодал, митрополит жил в окружении дворцовых слуг; его титуловали «господином». Высшей категорией слуг митрополичьего двора были бояре, занимавшие видное положение среди московской знати. В отличие от великокняжеских и княжеских бояр их называли «митрополичьими боярами».[504]

Обстановка митрополичьего двора была пышной. Современник изображает жизненный обиход митрополита в таких словах: «Он жил на дворе митрополичьем и на месте и возвышении митрополичьем сидел, и ходил во всем одеянии митрополичьем, в белом клобуке и в мантии, и ризницу митрополичью взял, и бояре митрополичьи ему служили, и отроки (слуги) митрополичьи ему предстояли, и когда куда пойдет, они шли впереди его по сторонам». Из другого источника известно одеяние этих предстоящих и предотекущих митрополичьих слуг. Они сопровождали митрополита на конях, сидя в седлах, с киверами на головах и т. д. Такой поезд, аналогичный богатым выездам католических средневековых прелатов, очень далек от представлений о монашеской бедности.[505]

Свита митрополита, отправлявшегося в путешествие, была многочисленной и по—своему блестящей. Названный выше Митяй поехал на поставление в Константинополь в сопровождении трех архимандритов и нескольких чернецов, попов и дьяконов, с ним были митрополичьи слуги и бояре, бояре великого князя, два толмача. «Бысть их полк велик зело», – как бы подводит итог современник, написавший о проводах Митяя в Константинополь.[506]

Митрополит и его слуги принимали непосредственное участие во всех политических делах Московского великого княжества и всей России в целом. До второй половины XV века им подчинялось и православное население Украины и Белоруссии. После великого князя митрополит был первым лицом в государстве, и это подчеркивалось его титулом «всея Росии».

МОНАСТЫРИ И МОНАШЕСТВО

Своеобразную окраску средневековым городам придавали монастыри, число и богатство которых в какой—то мере показывали и богатство самого города. В этом отношении с Москвой не мог поспорить ни один русский город XIV–XV веков. В Москве и в ее ближайших окрестностях стояли такие крупные монастыри, как Чудов, Андроников, Симонов, не считая большого количества более мелких, подобных Спасскому, Петровскому, Сретенскому и др. Истории московских монастырей посвящено большое количество книжек и статей, но качество этих книг очень невысокое. Предания, вымыслы и действительность перемешиваются в них друг с другом в столь странной амальгаме, что порой, выражаясь словами катехизиса московского митрополита Филарета (XIX века), надо только принимать уверенность в невидимом, как в видимом. Поэтому в своем кратком обзоре московских монастырей XIV–XV века автор этой книги решил положиться в основном на бесспорные свидетельства летописей и актов.

Древнейшим московским монастырем считается Данилов монастырь, стоявший на берегу Москвы к югу от города (строения его сохранились и теперь в районе Даниловского рынка). Свое название Данилов монастырь получил от основателя московской княжеской династии Даниила Александровича (умер в 1303 г.), но монастыри существовали в Москве и до него. Так, по летописи татары в 1237 году, взяв Москву, «град и церкви святыя огневи предаша, и манастыри вси и села пожгоша».[507]

По старому преданию, при Данииле Александровиче в 1292 году был основан Богоявленский монастырь (величественная церковь этого монастыря конца XVII века и сейчас стоит в Богоявленском переулке в Китай—городе). Этот монастырь имел значение своеобразного умственного центра для московских аристократов.

Здесь постригся Елферей Бяконтов, впоследствии митрополит Алексей. В монастыре он подружился с другим монахом, Стефаном, который был любимым духовником московских аристократов. Среди его «духовных детей» называли Симеона Гордого, тысяцкого Василия и многих «старейших» бояр. Монашеский кружок поддерживал тесные связи с митрополитом Феогностом.[508] Алексей прожил в Богоявленском монастыре более 20 лет. К этому монастырю какое—то отношение имели московские тысяцкие Вельяминовы. Последний тысяцкий Василий Васильевич, приняв перед смертью пострижение и схиму, был похоронен в Богоявленском монастыре.

В 1330 году великий князь Иван Калита заложил каменную церковь Спаса Преображения «близ сущу своего двора» и устроил в нем монастырь, переведя в него архимандрию из запустевшего Данилова монастыря. Новый монастырь, возникший в Москве, был целиком княжеским строением. Во главе нового монастыря князь поставил архимандрита Ивана, «разумна же и словесна, и сказателя книгам».[509] Монастырь в Кремле вскоре сделался типичным придворным монастырем. Еще во второй половине XIV века должность Спасского архимандрита заполнялась по желанию самого великого князя.[510] Позже монастырь был переведен на новое место, получив название Новоспасского (строения его XVI–XVII веков сохранились до нашего времени). Впрочем, история кремлевского Спасского монастыря остается не вполне ясной и, может быть, не была столь бесцветной, как это представляется при первом взгляде. В летописных известиях XIV – начала XV века проскальзывает особое внимание к этому монастырю. Возможно, Спасский монастырь играл в первый век своего существования особую роль в истории русского летописания и был даже основан как один из центров московского просвещения. Поэтому первым его архимандритом и был Иван «сказатель книгам».

Выдающимся строителем московских монастырей был митрополит Алексей. Он построил в Кремле особый митрополичий монастырь во имя чуда Архангела Михаила в Хонех, обычно просто называемый Чудовым монастырем. По старому преданию, монастырь был основан в память исцеления татарской царицы Тайдулы, совершенного митрополитом Алексеем в Орде. При этом прибавлялось, что Чудов монастырь был сооружен на месте двора татарских баскаков и т. д. По древним сказаниям, Чудов монастырь возник в 1365 году.[511]

Митрополит Алексей снабдил монастырь церковными сосудами и книгами. По счастливой случайности библиотека Чудова монастыря сохранилась до нашего времени и дает некоторое представление о библиотеках московских монастырей XIV–XV веков.

Митрополит Алексей завещал Чудову монастырю значительное количество сел «с половники и с третники и с животиной».[512] Чудов монастырь часто упоминается в известиях XIV–XV веков как один из крупнейших московских монастырей.

Митрополит Алексей основал и другой большой московский монастырь – Андроников. Старинное предание, восходящее по крайней мере к XV веку, говорит, что этот монастырь был устроен по обету. Случилося некогда, – так рассказывал будто бы сам Алексей, – когда мы плыли от Царьграда, ветреное возмущение и корабль сокрушало сильными волнами, и все мы отчаялись сохранить жизнь, и каждый молился о себе, и я дал свой обет Богу: в какой день достигнем пристани, поставить церковь в честь того святого, который в этот день будет праздноваться. И с того часа ветры и море от волнения успокоились, и была великая тишина.[513] Этот рассказ не носит ничего чудесного, так как подобные обеты, выполненные впоследствии и невыполненные, были в средневековье обычными и очень распространенными. Ручей под Андроньевым монастырем еще в начале нашего века назывался Золотым Рожком, будто бы в память о константинопольском Золотом Роге. Строителем монастыря был монах Андроник, присланный Сергием Радонежским. По имени этого первого игумена монастырь и зовется Андрониковым, или в просторечии Андроньевым. Митрополит Алексей воздвиг в монастыре церковь Нерукотворенного Спаса, праздновавшегося 16 августа, в день, когда буря превратилась в тишину. Возможно, это и есть та белокаменная церковь, которая стоит в каменном футляре в Музее Андрея Рублева – древнейшая каменная московская церковь, сохранившаяся до нашего времени. Впрочем, в житии Алексея церковь не названа каменной; поэтому современный каменный собор нельзя считать построенным в это время, то есть в 1367 году. Другое известие об Андроньеве монастыре, помещенное в житии Сергия Радонежского, дает уже прямую дату построения каменного собора. Митрополит Алексей взял у Сергия его ученика Андроника, «и бысть монастырь велий, и церковь камена красна и подписана чюдно велми».[514]

Сохранившиеся до нашего времени рукописи, написанные в Андроньеве монастыре в конце XIV – начале XV века, обнаруживают существование в нем кадров опытных переписчиков. Монастырь был одним из центров московской образованности, в мировом искусстве он прославлен Андреем Рублевым и его учениками.

Во второй половине XIV века возник третий большой монастырь – Симонов. Основателем его был Феодор, сын названного выше Стефана и племянник Сергия Радонежского, а название свое монастырь получил от Симонова «места», на котором был основан. Позже от Симонова монастыря отличали находившийся поблизости старый Симонов монастырь, где были похоронены Пересвет и Ослябя, герои Куликовской битвы. Феодор добился для своего монастыря особого положения; монастырь был взят под непосредственное покровительство патриарха, сделался его «ставропигией». В этом монастыре была построена каменная церковь (в 1405 году), заложенная еще Феодором. Симонов монастырь сделался одним из богатейших, обладателем большого количества сел и деревень, но ничем не прославился ни в искусстве, ни в письменности, хотя и пользовался большим почетом.

Названные 3 монастыря так и остались до конца XV века крупнейшими московскими обителями, но были другие монастыри меньшего значения: Рождественский, Вознесенский, Иоанна Предтечи под Бором в Замоскворечье, Сретенский, Николы Старого, Петровский и др.

В нашей литературе расположение монастырей вокруг города иногда ставится в зависимость от обороны города. Симонов, Донской, Новодевичий монастыри будто бы были укрепленными фортами на окраинах города. Такое наблюдение находит оправдание в действительности XVI–XVII веков, когда эти монастыри были окружены мощными крепостными оградами, но его нельзя переносить в глубь веков. Наоборот, можно думать, что в XIV–XV столетиях монастыри возникали в более безопасных местах. Татарские набеги делались обычно с юга, литовские – с запада, и на этих окраинах как раз и не возникло ни одного монастыря, а старый Данилов монастырь даже запустел. Наоборот, поразительно, что к югу от Москвы до построения Донского не было ни одного значительного монастыря. Донской и Новодевичий монастыри были построены в XVI столетии, а до этого московские монастыри возникали на северной и восточной окраинах, в наиболее безопасных местах.

Большое количество монастырей придавало Москве своеобразный вид, так как каждый монастырь представлял собой настоящий феодальный замок с оградой и нередко с каменной церковью внутри ее. Монахи и послушники жили в самом монастыре, а за его оградой располагалась монастырская слободка, населенная ремесленниками. Зависимые монастырские люди, «челядь», третники и половники, отдававшие в монастырь половину и треть своего урожая, были заметной прослойкой в городском населении, и их никак нельзя скидывать со счета, говоря о средневековом городе.

Создание монастырей нередко было делом аристократов, стремившихся создать свои вотчинные монастыри. Митрополит Алексей, как мы знаем, был из рода бояр Бяконтовых, Сергий Радонежский, и его брат Стефан происходили из рода ростовских бояр, правда, оскудевших, но раньше «славных и нарочитых бояр, богатьством многим изобилуя». Основателем Симонова монастыря сделался Феодор, сын Стефана. Подобные люди смотрели на созданные ими монастыри как на свои вотчины. Поэтому так часты названия монастырей, данные по их основателям: Сергиев монастырь, Спас в Чигасах (по имени игумена Чигаса), Давыдова пустынь и т. д.

ПРИХОДСКИЕ ЦЕРКВИ И ПРИХОДСКОЕ ДУХОВЕНСТВО

Кроме монастырей, в Москве, как и во всяком средневековом городе, существовало множество церквей. В подавляющем большинстве это были деревянные церкви с различными прозвищами, порой смешными: «на курьих ножках», «против кружала» (трактира), «под вязом», «под сосенками» и т. д. Центром этих церквей был Успенский собор в Кремле, но существовали и другие почитаемые церкви, иногда имевшие особое назначение. Такова была церковь Троицы у Старых Полей, еще в начале нашего века стоявшая поблизости от памятника первопечатнику Ивану Федорову. Свое название она получила от существовавшего здесь «поля» – места для судебного поединка, широко применявшегося в московской судебной практике.[515]

При церквах помещались церковные дворы или целые слободки с домами причта, а также кладбища. Церковные дворы были «обеленными», освобожденными от несения тягла вместе с черными людьми. Трудно даже приблизительно сказать о количестве белого духовенства и церковных причетников, живших в Москве XIV–XV веков, но среди городских жителей, они, несомненно, составляли значительную прослойку. Тем более неправильно скидывать со счетов это складывающееся духовное сословие, как это делается почти сплошь в нашей исторической литературе, начиная с В. О. Ключевского.[516] Историки говорят почему—то только о церковном обществе Киевской Руси и забывают о нем в дальнейшем.

Вокруг церквей и под их непосредственной охраной жили своеобразные коллективы нищих, калек, вдовиц, «болящих и недужных». В этой среде создавались легенды о различного рода чудесах и внезапных исцелениях, которым порой отказывалось верить даже само духовенство. Церковный мир жил в Москве своей особой жизнью, это была еще одна и крупная по численности прослойка московского населения XIV–XV столетий.

СОВМЕСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ МОСКВОЙ ВЕЛИКИМИ КНЯЗЬЯМИ И ИХ СОРОДИЧАМИ

МОСКОВСКИЕ КНЯЗЬЯ – «ТРЕТНИКИ»

Великим князьям приходилось сталкиваться в Москве не только с боярством, но и со своими сородичами – князьями—совладельцами. Поэтому борьба великих князей с боярами все время перемежалась их борьбой с князьями—сородичами, в интересах которых было сохранять территориальную раздробленность Москвы и совместное владение ею всем домом Калиты.

В самом начале XIV века Москва находилась еще в общем владении сыновей Даниила Александровича (умер 5 марта 1303 года). На первых порах братья держались дружно и общими силами боролись с врагами: «Князь Юрьи Данилович Московский с братьею своею», как их называет летописец. Даниловичи сидели в Москве большим гнездом и воевали с тверскими князьями. Впрочем, уже тогда согласие между ними иногда нарушалось. В 1307 году князья Александр и Борис Даниловичи отъехали в Тверь, по—видимому, не поделив отцовского наследства. На следующий год Александр умер, а Борис вскоре вернулся в Москву и сражался на стороне старшего брата.

Смерть Юрия Даниловича в Орде (1325 год) закончила длительный период борьбы за великое княжение. На место непоседливого и воинственного Юрия на московский стол сел его младший брат Иван Данилович. Из всех Даниловичей он один остался в живых, остальные умерли бездетными. В руках Ивана Даниловича (1328–1340 гг.) как единственного наследника отца и братьев оказалась вся московская «отчина».

Совместное, «третное» владение Москвой началось после смерти Ивана Калиты (1340 г.), который завещал своим трем сыновьям «отчину свою Москву». Совместное владение Москвой потомками Калиты тотчас же потребовало какой—то договоренности между князьями—совладельцами. Три брата, Семен, Иван и Андрей, целовали крест у отцовского гроба и заключили договор, в котором вопросу о владении Москвой уделялось немало места. К сожалению, та часть договора, где говорится о правах князей в самой Москве, сохранилась очень плохо. Однако и сохранившиеся части договора позволяют судить о существовании в Москве великокняжеского тысяцкого и наместников князей—совладельцев, от которых могла учиниться «просторожа», то есть какое—либо недоразумение или недосмотр. Наряду с тысяцким существовали наместники не только младших князей, но и самого великого князя, причем признавалось первенство великого князя: «Аже будешь на Москве, тобе судити, а мы с тобою в суд шли».

Наличие в Москве нескольких князей—совладельцев вызывало недоразумения между великим князем и его удельными сородичами. Уже дети Калиты договаривались о разделе доходов с московских пошлин и судов. Братья уступали старшему Симеону на старейшинство половину таможенных сборов – «полтамги», оставляя половину, полтамги, за собой. Великий князь имел право судить живших в Москве княжеских слуг в случае их тяжб со слугами самого великого князя.

Симеон Иванович Гордый (1340–1353 гг.) умер бездетным, хотя при жизни имел большое потомство: двух сыновей и дочь от первой жены, четырех сыновей от третьей. Все сыновья умерли при жизни отца, а дочь была выдана за кашинского князя. Выморочность и отчаяние чуются за словами духовной Симеона,[517] увещающего своих братьев не слушать лихих людей, «чтобы не перестала память родителей наших и наша, свеча бы не угасла». Главная дума завещателя это обеспечить вдову—княгиню, которую он поручает заботам своих братьев и своего дяди Василия. Он передает свою «отчину» княгине, может быть, в надежде, что беременность жены обнаружится после его смерти и у него родится наследник, которого он так жаждал иметь при жизни.

Так, видимо, надо понимать не разобранное в его духовной место – «по Бозе приказываю своей братье князю Ивану и князю Андрею свою княгиню и своего… и свои бояре». На месте двух точек, поставленных издателями взамен стертого или неразобранного слова, видимо, надо читать «сына» (через титло – сна), иначе разве можно было бы завещать княгине всю московскую отчину с Можайском и Коломной и напоминать братьям, «како тогды мы целовали крест у отня гроба». Не могли же братья взять на себя обязательство передать свою общую отчину бездетной вдове старшего брата. Ожиданиями возможного наследника объясняются странные распоряжения Симеона и «переход в женские руки, да еще в руки бездетной вдовы, уроженки тверского княжого дома, таких важнейших московских владений как Можайск и Коломна», чему справедливо удивлялся А. Е. Пресняков.[518]

1353 год был страшным и сопровождался смертоносной эпидемией в Москве. 11 марта умер митрополит Феогност, на той же неделе умерли дети великого князя Иван и Семен, вслед за этим очередь последовала за Симеоном Ивановичем, скончавшимся 26 апреля. Не успели справить по нем сорокадневные поминки, как умер его брат Андрей Иванович.

Завещание Симеона Ивановича осталось невыполненным, и московская отчина перешла в руки его брата Ивана Ивановича, прозванного «Красным» (красивым). Он был на 10 лет моложе старшего брата (родился 30 марта 1326 года) и сделался московским князем 27 лет от роду. Из всех московских князей это была самая бесцветная фигура. Летописец называет Ивана кротким, тихим и милостивым, награждая добродетелями, подходящими для обычного семьянина, но не для московского князя.

Иван Иванович Красный (1353–1359 гг.) наследовал треть Москвы, принадлежавшую старшему брату Симеону. Следовательно, в его руках оказались две трети Москвы, последняя треть осталась во владении серпуховского князя Владимира Андреевича, сына Андрея, третьего из наследников Калиты. Перед смертью Иван Иванович завещал «отчину свою Москву» сыновьям Дмитрию и Ивану. Но Иван, младший брат Дмитрия Донского, умер в малолетстве, и владение Москвой по—прежнему удержалось только в руках великого князя и его двоюродного брата, Владимира Андреевича.

Это положение сохранялось более 100 лет и додержалось до второй половины XV столетия.

ЧТО ТАКОЕ БЫЛИ ТРЕТИ

Вопрос о том, что такое представляли собой «трети», на которые делилась Москва, почти не затронут в литературе, хотя он имеет существенное значение для характеристики средневековых русских городов. В недостаточной степени он был рассмотрен и в моей статье о московских третниках, где этот вопрос разрешался только на примере Москвы.

Возникает прежде всего вопрос, что представляла собой треть, была ли она частью городской территории или частью доходов, шедших с Москвы в княжескую казну.

Некоторый ответ на этот вопрос дают духовные и договорные грамоты великих и удельных князей. Завещание великого князя Ивана Ивановича устанавливает «треть» Владимира Андреевича в тамге, в мытах и в пошлинах городских. Тамга и мыт – сборы с товаров, городские пошлины, судебные и другие сборы. Тут явно идет речь о доходах, а не о территории.[519]

Договор Дмитрия Донского (1359–1389 гг.) с Владимиром Андреевичем (ок. 1389 г.) устанавливал безусловное первенство великого князя в Москве: «А судов ти московьскых без моих наместников не судити, а яз иму московские суды судити; тем ми ся с тобою делити».[520] Таким образом, соглашаясь делиться доходами, великий князь оставил за собой право московского суда, тут же давая обязательство совместно с удельным князем ведать городскими людьми и в службу их не принимать.

Однако уже в договоре Василия Дмитриевича (1389–1425 гг.), сына Дмитрия Донского, с тем же Владимиром Андреевичем говорится о «трети» в такой форме, которая позволяет предполагать, что «треть» была единицей территориальной. Великий князь подтверждает права князя—совладельца на уступленную ему Дмитрием Донским «треть» Москвы, «чем тя благословил отец твой и отец наш, князь великий, отступил ти ся треть Москвы, и отчина твоя Серпухов и иная места».[521]

Понять, что собой представляли «трети Москвы», можно на примере Рязани (Переяславля Рязанского), где в XV столетии также существовало «третное» владение. Рязанский великий князь выделил своему князю—совладельцу княжеские дворы в городе, «и посад, и мельницы, и поле у города, и луг, и в городской тамги треть». Князь—совладелец обязывался строить («рубить») городские укрепления в Переяславле «своею отчиною; треть».[522] Таким образом, в Рязани княжеская треть представляла собой, с одной стороны, определенную территорию в городе, с другой – право князя—совладельца на доходы, получаемые от тамги, а вероятно, и от других пошлин.

В таком виде представляется и третное владение в Москве. Владелец третьей «трети» Москвы и наследник князя Андрея Ивановича, князь Владимир Андреевич завещал свою «треть, чем мя благословил отец мой» своим 5 сыновьям, а треть московской тамги и «все пошлины московские» – своей вдове.[523] К сожалению, установить, какая часть средневековой Москвы входила в «треть» Владимира Андреевича Серпуховского, можно только гадательно. Вероятнее всего, это было Занеглименье или его часть, так как Владимиру Андреевичу принадлежало село Кудрино (на месте б. Кудринской площади, теперь площадь Восстания) с окружающими деревнями.[524]

ТРЕТНОЕ ВЛАДЕНИЕ В XV СТОЛЕТИИ

Третное владение просуществовало почти весь XV век. Еще Дмитрий Иванович Донской (1359–1389 гг.) по традиции отдал «отчину свою Москву» четырем своим сыновьям. Впрочем, на этот раз из двух третей, или жребьев, Москвы половина была отдана одному старшему сыну Василию Дмитриевичу (1389–1425 гг.) как великому князю, а другая половина остальным трем сыновьям – Юрию, Андрею и Петру; младший Константин в духовной не был упомянут вовсе. Кроме того, половина доходов от тамги и весь доход от восмьничего (пошлины) поступал в пользу княгини—вдовы. В руках Владимира Андреевича осталась его треть, или один жребий Москвы. Из дальнейшего выясняется, что половина двух жребьев, доставшаяся великому князю Василию Дмитриевичу, в действительности была третью Москвы.[525]

Князь—совладелец Владимир Андреевич перед своей смертью (в 1410 г.) поступил совершенно так же, как его двоюродный брат, великий князь. Он завещал «отчину свою Москву», свою треть, пяти сыновьям – Ивану, Семену, Ярославу, Андрею и Василию. Таким образом, в Москве оказалось около десятка князей—совладельцев. В пользу старшего сына Ивана были выделены особые пошлины, но в остальном дети Владимира должны были пользоваться своими правами в Москве по годам («ведают по годом»). Ранняя смерть сыновей Владимира Андреевича, оставшихся, кроме Ярослава, бездетными, привела к тому, что его треть снова оказалась в руках одного владельца – Василия Ярославича. В 1433 году он называет уделом своего деда Владимира Андреевича «треть в Москве и в пошлинах».[526]

Почти одновременно с вымиранием потомков Владимира Андреевича происходило сокращение числа представителей старшей ветви княжеского рода. Смерть бездетного Петра Дмитриевича в 1422 году и гибель сыновей Юрия Дмитриевича[527] привели к тому, что из великокняжеской линии, кроме самого великого князя Василия Васильевича (1425–1462 гг.) и его детей, остались только сыновья Андрея Дмитриевича Можайского – Иван и Михаил. Тем не менее, в середине XV века в Москве все—таки оставались три княжеских линии, владевших особыми правами: 1) великий князь Василий Темный, 2) Василий Ярославич, 3) И ван и Михаил Андреевичи. Все они выступают вместе как московские отчичи в договоре 1447 года с рязанским князем Иваном Федоровичем: «Имети ти мене себе братом старейшим, а брата моего молодшего, князя Ивана Андреевича, имети ти себе братом. А брата нашего молодшего князя Михаила Андреевича имети ти себе братом молодшим. А брата нашего молодшего князя Василья Ярославича имети ти себе братом же молодшим».[528]

Все невыгоды и даже опасности, проистекавшие от третного владения Москвой, с особой силой сказались во время междоусобной княжеской борьбы середины XV века, получившей у современников название «Шемякиной смуты», по имени главного ее деятеля князя Дмитрия Юрьевича Шемяки. Это объясняет нам судьбу Василия Ярославича, державшего в своих руках «треть Москвы».[529]

Василий Ярославич оказал великому князю Василию Васильевичу Темному большие услуги во время заточения этого князя в Кириллове монастыре. Тем не менее, Василий Темный арестовал Василия Ярославича в Москве и послал его в заточение в Углич. Один сын Василия и его вторая жена бежали в Литву, а он сам так и умер в заточении. Великий князь жестоко расправился с боярскими детьми князя Василия, пытавшимися освободить его из заточения. Известен стал их заговор великому князю, пишет летописец, и повелел он всех схватить и казнить, бить кнутом и отрубать руки и носы резать, а иным головы отсекать. Другой летописец рассказывает о казни детей боярских Василия Ярославича с еще более страшными подробностями. Несчастных привязали к лошадям и волочили по всему городу и по всем торговым площадям. Даже видавшие виды москвичи того времени были поражены жестокостью подобной расправы.

Множество же народа, записал современник, видели это, бояре, купцы великие, священники, простые люди, во многом были ужасе и удивлении, жалостное зрелище, так что у всех очи были наполнены слезами, потому что никогда такое ни слышали, ни видели в русских князьях.[530]

Василий Ярославич так и умер в заточении в Угличе, где когда—то сидел сам великий князь. Дети Василия Ярославича тоже умерли в заточении, невинные жертвы политических интриг. О жалкой судьбе «Ярославичей» вспоминали даже во второй половине XVI века.[531]

КОНЕЦ ТРЕТНОГО ВЛАДЕНИЯ

В год смерти Василия Темного в его руках оказалась почти вся Москва. К нему же отошла часть жребья Андрея Дмитриевича: «год княжь Иванов Можайского», так как Иван Можайский завещал свой жребий великому князю. Тем не менее, дробное деление Москвы было восстановлено самим Василием Темным, так пострадавшим от семейных распрей за власть. На своем смертном одре в 1462 году Василий Темный завещал старшему сыну Ивану Васильевичу (1462–1505 гг.) «треть в Москве и с путми». Юр ий и Андрей получили треть Василия Ярославича, именовавшуюся по имени Владимира Андреевича «Володимеровскую», которую они должны были разделить по половинам, «а держати по годом». Борис был благословлен «годом княжим Ивановым Можайского», а Андрей Меньшой «годом княжим Петровым Дмитриевича». Все эти князья—отчичи и выступают в договоре Ивана III с тверским великим князем Михаилом Борисовичем.[532]

Новое дробление власти в Москве продержалось опять—таки недолго. В 1472 году умер Юрий Васильевич, в 1481 году за ним последовал Андрей Меньшой. Оба князя были бездетными и завещали свои жребьи Ивану III. Таким образом, их уделы и жребьи вернулись в руки великого князя. К нему же перешел жребий и Андрея Васильевича Большого, посаженного в темницу и в ней умершего. Из всех боковых княжеских линий московские жребьи остались только в руках Михаила Андреевича Верейского и Бориса Васильевича Волоцкого, но уже в 1486 году верейский князь обязался отдать свой удел после своей смерти Ивану III.

В 1486 году было составлено духовное завещание Михаила Андреевича, которым он «благословил» своим уделом великого князя, нарушив права своего сына Василия, конечно, не без давления со стороны Ивана III. Не остался без внимания и жребий Бориса Васильевича Волоцкого, перешедший после его смерти к его сыновьям – Ивану и Феодору. Бездетный Иван Борисович завещал свой год великому князю. К концу правления Ивана III остался в живых только один князь, владевший в Москве жребием, – это Феодор Борисович Волоцкий.[533] Насколько владения Феодора в Москве были незначительны, видно из того, что Борис Васильевич держал «год княж Ивановской Андреевича и тот год приходил брата моего Борисовым детем обема дръжати на Москве своего наместника на шостой год».[534] Феодор Борисович получил право держать наместника своего на каждый шестой год только в течение полугода.

Иван III уже не вернулся к практике своего отца. Он завещал своему сыну Василию «город Москву с волостьми и с путми». К великому князю Василию перешли две трети Москвы, принадлежавшие старшей княжеской линии, и одна треть младшей линии, одним словом – весь город. Уступка старине была сделана только в том, что Василий III совместно с братьями должен был, переменяя «по годом», держать наместников на годах Константина Дмитриевича, Петра Дмитриевича и Михаила Андреевича. Таким образом, конец третному владению Москвой окончательно произошел только в начале XVI века в связи с общей централизацией и созданием Российского государства. Однако сила традиции была еще так велика, что даже Иван III оставил особого наместника «на княж Володимеровской трети Андреевича».[535]

Так окончилась почти двухсотлетняя система владения Москвой по жребиям. Василий III Иванович (1505–1533 гг.) и Иван Васильевич Грозный владели всей Москвой и не делились властью с представителями младших княжеских линий. «Даю ему (то есть сыну Ивану) город Москву с волостями и станы и с путми и с селы и з дворы с гостиными и посадскими, и с тамгою, и с мытом, и с торги, и с лавками, и с дворы гостиными, и со всеми пошлинами», – пишет в своем завещании Иван Грозный.[536]

ИНОСТРАНЦЫ В МОСКВЕ

ГРЕКИ

Москва XIV–XV веков была городом международным, связующим центром для Западной Европы и Азии. Поэтому и в составе ее населения, кроме русских, следует предполагать некоторое наличие иностранцев из тех стран, с которыми Москва поддерживала политические и торговые связи. Теоретически можно предполагать, что в Москве жили татары и другие народы Востока, греки, болгары и сербы, итальянцы, в первую очередь генуэзцы, из черноморских колоний, армяне, литовцы и поляки, немцы. Однако доказать действительное пребывание в Москве представителей этих народов – дело трудное и подчас невозможное, так отрывочны и разрозненны наши источники.

Наиболее точно устанавливается существование постоянной греческой колонии, место которой надо искать на б. Никольской улице, получившей свое прозвище от греческого монастыря с церковью св. Николая. Этот монастырь находился на самом конце улицы (если считать от Кремля) у позднейших Владимирских ворот. Уже в конце XIV века монастырь прозывался «Николою Старым», раньше чем приобрести другое название – «Большая Глава». Событие, в связи с которым упоминается монастырь Николы Старого, весьма показательно для характеристики его значения. В 1390 году митрополит Киприан вернулся из Константинополя в Москву и был торжественно встречен великим князем. Вместе с ним прибыли два греческих митрополита и русские епископы. Перед вступлением в Кремль митрополиты облачились у Николы Старого в архиерейские одежды и пошли крестным ходом в Успенский собор в Кремле. Таким образом, Никола Старый, позднейший греческий монастырь, в известии конца XIV века явно связывается с прибытием греческих иерархов.

Митрополит Киприан, видимо, любил греческий монастырь Николы, может быть, даже в ущерб русским обителям в Москве. Тот же монастырь при Киприане служил местом заключения для русских епископов; в нем три с половиной года сидел в заточении новгородский архиепископ Иван.[537]

В 1556 году Никольский монастырь был отведен для приезда и временного пребывания в Москве афонских монахов. Видимо, это не было новизной, а только подтверждением афонских привилегий более раннего времени.[538] Ведь греки были нередкими гостями в Москве и в более раннее время.

Еще в 1627 году монастырь назывался Николой Старым («у Николы у чудотворца у Старого»), – в 1658 году в нем жили греческий архимандрит и келарь. Патриарх Никон, как любитель всего греческого, угощался у них греческими кушаньями; монахи—греки «строили кушанье государю патриарху по—гречески». Никольский монастырь иногда назывался и другими прозвищами: «Большая Глава» или «что за Иконным рядом».[539] Самое прозвище «Большая Глава», возможно, указывает на какую—либо архитектурную особенность, например на византийский купол. Действительно, на чертеже Москвы в альбоме Мейерберга в этом месте показана довольно изящная церковь с одной главой, впрочем, ничем особенно не выдающаяся по сравнению со многими другими церквами, изображенными на чертеже.

В XVII веке греческая слобода помещалась уже за городом в приходе церкви Николы на Ямах[540] за Яузою, но в более древнее время эта местность находилась еще далеко за чертой города. Значит, появление греков за Яузою относится к сравнительно позднему времени. В более раннее время главным местом их поселения надо считать район Никольской и Ильинской улиц, где до последнего времени нередко селились греческие семьи. От церкви Николы Старого получила свое название и Никольская улица, сделавшаяся главной магистралью Китай—города относительно поздно. В XVII веке на Ильинской улице стоял греческий двор, «двор греческий, а на дворе дворник».[541]

Связи Москвы с Константинополем в XIV–XV веках, несомненно, были более оживленными, чем в позднейшее время. Греческое влияние и греческий язык приносили с собой прежде всего митрополиты и епископы греческого происхождения. Митрополиты Феогност и Фотий не могли обходиться без соответствующего штата из приближенных греков. Феогносту приписываются даже отрывки записной книжки с греческими записями о различных случаях митрополичьего обихода, опубликованные Бенешевичем и Приселковым. Прекрасно знал греческий язык и византийскую письменность митрополит Киприан, тесно связанный с образованными кругами Болгарии и Сербии. Епископы—греки нередко управляли русскими епархиями, к именам таких епископов обычно прибавлялось в пояснение слово «гречин».

Кроме того, «гости» из числа греческого духовенства нередко посещали русские города для сбора милостыни. При митрополите Киприане в Москве был трапезундский митрополит Феогност, а на следующий год два греческих митрополита, Матфей Адрианопольский и Никандр Ганский.[542] Приезды трапезундского и адрианопольского митрополитов в 1389–1390 гг. преследовали некоторые политические цели и стояли в явной связи с турецким наступлением на Трапезунд и Константинополь.

Быстрый рост Московского княжества привел к усилению его значения. Византийская империя, нуждаясь в материальной поддержке, обращала свои взоры на Московскую Русь. Византийские императоры готовы были рассматривать русские земли как своего рода провинции Византийской империи. Один из поздних византийских басилевсов Иоанн Кантакузин именовал себя «непоколебимым столпом всех крещеных, защитником догматов Христовых, мечом Македонов, царем эллинов, царем Болгар, Асаниев, Влахов, Русских и Аланов».[543] Однако действительность была очень далека от этого пышного титула, и русские отнюдь не считали себя подданными византийского императора. Поэтому в официальных документах тот же Иоанн Кантакузин называл Симеона Гордого великим князем Руси, любезным сродником царского величества.[544]

Позже византийские императоры завязывали с московскими князьями родственные отношения. Великий князь Василий Дмитриевич «отда дщерь свою Анну за Ивана за Мануиловича во Царьград». Это был момент большого политического напряжения Византийской империи, которой угрожал султан Муса. Брак был заключен, по византийским известиям, в 1414 году, по русским – в 1411 году. Анна прожила недолго и умерла от морового поветрия. Ее супруг позже сделался императором под именем Иоанна VIII Палеолога.[545]

Нет ничего удивительного в том, что греческое культурное влияние сказывалось в Москве XIV–XV веке очень сильно. Обычно его связывают с митрополитом Киприаном, но это неправильно. Вместе с Киприаном в Москву пришла не столько греческая, сколько южнославянская струя, принесенная из Болгарии и Сербии, тогда как греческий язык получил распространение среди образованных русских людей задолго до Киприана. Рассадником византийского просвещения был Богоявленский монастырь в Москве. По очень достоверным показаниям, это значение монастырь получил еще при митрополите Феогносте в первой половине XIV века. Монахи Богоявленского монастыря поддерживали тесные связи с митрополитом Феогностом, греком по происхождению, прекрасно понимавшим первенствующее положение московских князей. «Любил же их, – пишет о богоявленских монахах современник, – и Феогност митрополит всея Русии и часто к себе призывал и упокаивал и угощал, и почитал их добре».[546]

Среди русских монахов Богоявленского монастыря особенно выделялись Алексей и Стефан. Алексей, впоследствии сделавшийся московским митрополитом, был образованным человеком. Ему приписывают перевод Нового Завета с греческого языка на русский. Стефан, из рода радонежских бояр, брат Сергия Радонежского, был игуменом Богоявленского монастыря и духовником московской знати и самого великого князя Симеона Гордого.

Знание греческого языка было довольно распространенным явлением в среде московского духовенства уже с половины XIV века. Митрополит Алексей собственноручно подписался по—гречески на грамоте о границах Сарайской епархии: «Алексей Божиею милостию митрополит всея Росии, и пречестен». Издатели указывают, что титул «и пречестен» принадлежал в Византийской империи только знатнейшим митрополитам, ранее им пользовался предшественник Алексея на митрополичьем столе, митрополит Феогност.[547] Алексея и надо считать истинным насадителем греческого просвещения в Москве. Вслед за Богоявленским монастырем, из стен которого вышел сам Алексей, под его непосредственным наблюдением и попечением возникли другие московские монастыри, рассадники византийской образованности: Симонов, Андроников и Чудов.

Основатель Симонова монастыря – игумен Феодор – был частым гостем в Константинополе. В 1383 году он ездил по поручению великого князя в греческую столицу и прожил в ней свыше года. В 1386 году Феодор по великокняжескому желанию снова отправился в Константинополь и находился там продолжительное время.[548] После смерти ростовского епископа Матфея Гречина игумен Феодор был поставлен на его место, но уже в сане архиепископа. Что в Ростове в это время имелись греческие книги и были люди, знавшие греческий язык, видно из жития Стефана Пермского. Он пребывал в Ростове до своего поставления в пермские епископы. Здесь он выучился греческому языку и грамоте.[549] «Добре» же читать и говорить по—гречески нельзя было научиться без знающих и опытных наставников.

Долгое пребывание Феодора в Константинополе не могло пройти для него бесследно, но еще вероятнее, что Феодор, как и Стефан, изучил греческий язык уже дома. Имеются переводы творений патриарха Филофея с пометой: «Переведен же бысть на русьскый язык Федором пръво прозвитером».[550] Известно, что Алексей был поставлен на русскую митрополию патриархом Филофеем, который и после поддерживал московского митрополита против его врагов. Поэтому в Феодоре первопресвитере с полным основанием можно видеть позднейшего симоновского игумена, научившегося греческому языку в Богоявленском монастыре или при дворе митрополита.

Что касается Андроникова монастыря, то он был основан митрополитом Алексеем по обету, данному во время морской бури при путешествии в Царьград. Воображение его основателей дало небольшому ручью, впадающему в Яузу и текущему в глубоком овраге, название Золотого Рожка в память о безопасной и величественной пристани в константинопольском Золотом Роге. Андроников монастырь быстро сделался одним из центров переписки церковных книг.

Великолепный Царьград так привлекал к себе русских людей в XIV–XV веках, что некоторые из них навсегда покидали родину и оставались в нем до конца жизни. Так поступил игумен серпуховского Высоцкого монастыря Афанасий, купивший в Константинополе келью и скончавшийся на чужбине. Записи на книгах говорят нам, что Афанасий был не одинок в своей любви к Царьграду. Книги, переписанные в Константинополе, встречаются и в наших библиотеках. Такова Диоптра 1388 года. Она была написана при Иоанне Палеологе и патриархе Ниле рукою некоего Зиновия. Русские добровольцы—каллиграфы застревали в греческих монастырях, где занимались перепиской и переводом книг с греческого на русский язык. Некоторые записи в книгах Чудова монастыря XIV–XV веков сделаны греческими словами и буквами. Например, в рукописи библиотеки б. Чудова монастыря находим подпись: «Правил иеромонах Иона, етос (т. е. лета) 6951», иными словами, в 1443 году.[551]

В числе греков, остававшихся в Москве, встречались мастера и торговые люди. Успенский собор расписывали фресками «греци, митрополичи письцы». Позже в Москве работал знаменитый Феофан Грек. Древнейший московский летописец именует его «Феофан иконник гръчинъ филосовъ», подчеркивая этим, что Феофан не был просто иконописцем, но и «философом», мудрецом, просвещенным человеком.

Торговые отношения обычно имеют взаимный характер, но сказать положительно о пребывании греческих купцов и ремесленников в Москве не так легко.

Однако и в данном случае мы не совсем бессильны. В. Г. Васильевский признал имя Некомата, сурожанина, столь долго интриговавшего против Дмитрия Донского, греческим. Между тем Некомат был сурожанином, то есть купцом, торговавшим с Сурожем, городом—посредником в русско—греческой торговле XIV–XV веков. Тот же Васильевский отмечает еще имена и других гостей—сурожан, которые также могут быть признаны греческими. Какая—то часть ремесленников и торговцев греческого происхождения должна была оседать в Москве, а общность веры способствовала еще большему сближению греков и русских. Не такому ли торговому человеку, например, принадлежала одна рукопись из библиотеки Чудова монастыря» В начале и в конце ее кто—то небрежно нарисовал пером корабли, воинов, львов. На первом ее листе полууставом начала XV века написано: «По сей кабале яз Дмитрей пору». Раньше было написано «послужиру», но буквы «служи» зачеркнуты. Это начало служилой кабалы, которые давали на себя люди, терявшие свободу по подобной записи.[552]

Доказательством широкого торгового общения русских с греками являются греческие слова, сохранившиеся в «условном языке» галичан (б. Костромской губернии). Об этом языке писал еще Ф. Глинка в 1816 году: «Сохраненное и поныне в некоторых купеческих обществах, оно доставляет им способ, особливо тем, которые разъезжают по ярмаркам, объясняться друг с другом о цене товаров и о прочем так, что никто из предстоящих разуметь их не может. Сие галичское наречие называют „Галивонские алеманы“». Новейший исследователь этого языка Н. Виноградов отметил в нем наличие ряда греческих слов: хириа (греч.) – рука, пенди (греч.) – пять и др. Это позволило Далю еще ранее утверждать, что подобные греческие слова искони занесены с Сурожья.[553]

ИТАЛЬЯНЦЫ(ФРЯГИ)

Среди иноземцев, живших в Москве, находим также итальянцев, или фрязинов. Они появлялись на севере при посредстве донского пути, чаще всего через Москву, являвшуюся конечным пунктом длинной морской и речной дороги из Константинополя на Русь.

Торговые люди и ремесленники из итальянцев порой оседали в Москве и оставались в ней на постоянное жительство. Раньше говорилось уже о сурожанах Саларевых, прозвище которых позволяет думать об их итальянском происхождении. Об этой купеческой фамилии имеется интересное исследование В. Е. Сыроечковского.[554]

Близость, возникавшая между русскими и итальянцами, вызывала ревнивые взоры церковных властей, запрещавших русским родниться с латынами (католиками), брататься и кумиться под угрозой церковных репрессий.[555] Во второй половине XV века, когда приток итальянцев еще более усилился, мы находим в Москве постоянную итальянскую колонию, отличавшуюся в это время тем, что среди приезжих фрязинов начали преобладать венецианцы. Московское великое княжество, как известно, привлекало к себе взоры Венеции, надеявшейся сколотить на Востоке союз государств для борьбы с Турцией. Поэтому венецианские послы в Персию, известные Барбаро и Контарини, возвращались через русские земли и виделись в Москве с Иваном III.[556]

В конце XV века колония фрягов в Москве была значительной. По преимуществу это были различные мастера (денежники, ювелиры), а также строители каменных зданий, церквей, крепостных стен и башен.

Усиленный приток итальянцев в Москву начался еще до приезда Аристотеля Фиоравенти. В 1469 году в Москву приехали «фряги» Карл и его племянник Антон; они были родственниками жившего в Москве денежника Антона Фрязина.[557]

Одно краткое известие заставляет думать, что итальянская колония в Москве имела свою католическую церковь. В 1492 году в Москве произошло событие, которое произвело столь большое впечатление на русских, что летописец отметил его даже точной датой (17 мая): Иван Спаситель Фрязин, каплан постриженный Аугустинова закона белых чернцов, закона своего отрекся и чернечество оставил, женился, взял себе в жены Алексеевскую вдову Серинова, и князь великий его пожаловал селом.[558] Ренегатство католического священника рассматривалось в Москве как торжество православия. Отсюда непосредственное участие великого князя и пожалование села новообращенному. Но каким образом католический монах—августинец оказался в Москве и что он там делал» Как видим, он был капланом, то есть капелланом, или настоятелем церкви. Это обстоятельство должно было вызвать еще большее ликование в московских церковных кругах, рассматривавших католическое духовенство как своего векового врага.

Существование тесных связей с Италией и наличие итальянской колонии в Москве было явлением большого значения, оказавшим немаловажное влияние на русскую культуру. Появление Аристотеля Фиоравенти и других итальянских мастеров в Москве вовсе не носило характера внезапного поворота в сторону западноевропейской культуры, как это обычно рисуется в наших исторических работах. Культурные итальянские навыки притекали на Русь задолго до Ивана III, причем они шли в основном через Москву, а не через какой—либо иной город северной Руси. В этом отношении географическое положение Москвы, главным образом ее связь с Окой и Доном, сыграло для нее положительную роль, сделав великокняжескую столицу рассадником культурных навыков, притекавших на север из Средиземноморья.

Приток в Москву итальянцев еще усилился с конца XV века. Это были мастера стенные, палатные, пушечные и серебряные. Из рассказа Контарини, бывшего в Москве в 1486 году, видно, что итальянцы поддерживали между собою тесные связи. Контарини называет двух итальянцев, с которыми он встретился в Москве: которского уроженца, работавшего для великого князя серебряные сосуды – Трифона и Аристотеля Болонского (Фиоравенти).

Какое выдающееся положение в Москве занимали некоторые мастера—итальянцы, видно из завещания волоцкого князя Андрея Васильевича (не позднее 1491 года). В числе его кредиторов оказался Иван Фрязин, которому князь задолжал 350 рублей («полчетвертаста рублев»). В закладе у Ивана Фрязина лежали княжеские драгоценности: золотая цепь, малая золотая цепь, два золотых ковша, золотая чарка, большая золотая цепь и 12 серебряных мисок. Эти вещи подарили князю его мать и его старший брат, великий князь.[559]

Потомки итальянцев, осевших в Москве и принявших православие, вступали в число дворян или городских людей. В XVII веке в Москве жили, например, подьячий Андрей Фрязин, Иван Фрязов, немчин Максим Фрязов, Матвей Иванов Фрязов.[560] Среди убитых под Казанью детей боярских находим Ивана Павлова сына Аристотелева.[561] Не был ли этот боярский сын Аристотелев внуком знаменитого архитектора» Впрочем, летопись знает только одного сына Фиоравенти – Андрея.

Итак, у нас есть основания думать, что итальянцы—фрязины не только появлялись и оседали в Москве на постоянное жительство, но имели здесь и свою колонию. Однако местожительство итальянцев, как и других «латинян» – католиков, не поддается приурочиванию. Известно лишь, что итальянцы имели дворы в Кремле; там стоял дом Аристотеля Фиоравенти, там находился «Онтонов двор» – дом одного из приезжих фрягов. Более твердая и упорная крестьянская память сохранила под Москвой несколько деревень с названиями «Фрязево», «Фрязино» и т. д., но в городе древние названия менялись быстрее и прихотливее. К тому же, если предполагать, что католики уже в XV веке имели в Москве свою церковь с капелланом, то их поселение должно было находиться за городской чертой, в особой слободе. Позднейшая Немецкая слобода «Кокуй» находилась слишком далеко от города, но Снегирев указывает старое немецкое кладбище в районе церкви Николы Болвановки, у Таганских ворот. Может быть, здесь и надо искать первоначальную фряжскую колонию.

СЕРБЫ И БОЛГАРЫ

В XIV–XV столетиях Москва поддерживала постоянные сношения с южнославянскими странами. Сербы и болгары как единоверцы, говорящие на родственных с русским языках, оседали в Москве в качестве выезжих мастеров, художников, писателей.

Крупными центрами славянской взаимности были Константинополь до его завоевания турками (1453 год) и Афон («Святая Гора»), сохранивший это значение и после перехода под турецкое владычество. До Константинополя ехали речным путем по Дону до Азова; отсюда на морских судах плыли в Константинополь. Белорусы, украинцы, новгородцы и смоляне пользовались другой дорогой. Они добирались до Белгорода (Аккермана) на Черном море и плыли отсюда в Константинополь. От Константинополя морской путь вел к Лемносу (Лимнам) и здесь раздваивался: один маршрут вел к Митиленам и далее в Палестину, другой – к Афону.

Старинным центром русской культуры на Афоне был Русский Пантелеймонов монастырь. Татарское иго прервало постоянную помощь, которую русские земли оказывали этому монастырю, и в XIV веке заботу о нем взял на себя сербский царь Стефан Душан, указывая на «от Русие вьсеконечно оставление» этого монастыря. В это столетие происходит подъем сербского Хиландарского монастыря на Афоне, который делается крупнейшим центром письменности. Тут переводятся на сербский язык замечательные произведения греческой литературы. Близость сербского и русского языков создавала условия, при которых сербские рукописи распространялись в России, а русские – в Сербии.

Когда турецкое завоевание с катастрофической силой стало давить на сербскую культуру и началось оскудение Хиландарского монастыря, московские великие князья взяли на свое попечение Хиландарский монастырь, то есть поступили так же, как сделал за два века до этого Стефан Душан.

Турецкое завоевание вызвало массовое бегство южных славян на север, главным образом в Россию, на Украину и в Венгрию. Образованные люди из числа духовенства оседали в России и на Украине, принося с собой навыки южнославянской образованности. Знаменитейшими из южнославянских выходцев были, как уже говорилось, митрополит Киприан и Пахомий Логофет, автор многочисленных житий святых. Деятельность Киприана и Пахомия целиком связана с Москвой. Такой замечательный памятник, как Хронограф, включил в свой состав главы о Сербском и Болгарском царствах, основанные на южнославянских источниках.[562]

Со значительно большим трудом прослеживается переселение в Россию менее видных людей, чем Киприан и др. Но такие переселения действительно были и устанавливаются сообщениями наших летописей и других источников. Об этом говорит, например, замечательная запись в рукописи, написанной в Константинополе в 1388 году. Она хранилась ранее в московском Чудовом монастыре, а теперь находится в собрании Исторического музея: «Се писахь азь последни вь иноцехь и грешни Евьсевие, родомь срьбинь, от племени по отцу Николилина (!), по матери же Растихала, отцу име Борша, а матери Елена, вьнукь Юнака севастократора, в юности же бихь слуга цара турьскага Ильдримь Баазита, бежави же от цара того вь Светою гору постригохьсе».[563]

Султан Баязид, прозванный Ильдеримом – «молнией», как известно, царствовал в Турции в 1389–1402 годах. Запись составлена позднее, возможно, на Руси, куда Евсевий переселился на старости лет.

Среди сербских выходцев на Русь были искусные мастера. Сербин Лазарь, как мы знаем, поставил в 1404 году на великокняжеском дворе в Кремле первые городские часы с боем.

Южнославянские художники и архитекторы были связаны с русским искусством XV века. Н. П. Кондаков считает Сербию связующим звеном между Италией и Россией.

Исследователи указывают на сербские элементы в русской архитектуре XIV–XV веков.

АРМЯНЕ

Можно считать несомненным и существование в Москве более или менее постоянной колонии армян, которые жили в посаде в начале XV века. В 1390 году «загореся посад за городом от Аврама некоего арменина».[564] Выражение «посад за городом» указывает скорее всего на территорию Китай—города, а не на позднейший «Белый город», где имеется известный Армянский переулок, получивший такое название, впрочем, только с XIX века.[565] Поблизости от Варварки в XVII столетии еще указывали место, «что ставились на нем армяне и греченя». В этом районе следует искать дворы армян, если они составляли в Москве постоянную колонию. В XVIII веке какие—то строения, принадлежавшие армянам и годные для армянской церкви, еще стояли в Китай—городе, между Ильинкой и Варваркой, причем нет никаких оснований думать, что в это время армяне только впервые поселились в указанном районе.[566]

В торговых делах армянские купцы проявляли большую деятельность. При их посредстве поддерживалась транзитная торговля по Волге, в которую были втянуты Золотая Орда, Закавказье и Персия. Вопреки распространенным мнениям о малом знакомстве русских с другими странами, мы сталкиваемся с некоторыми фактами, обнаруживающими у русских хорошее знание стран Востока. Среди народов Кавказа русские летописи упоминают и армян. Главным торговым путем для армян, естественно, была Волга. В 1368 году новгородские ушкуйники перебили в Нижнем Новгороде «бесермен и армен» и «товар их безчислено весь пограбиша».[567] Торговые дороги вели к Москве как центральному торговому месту в северо—восточной Руси.

В московских торговых операциях участие армянских купцов, видимо, было немаловажным, судя по некоторым намекам, смысл которых становится ясным только тогда, когда мы признаем наличие заметного армянского элемента в московском обществе. На рубеже XIV–XV веков митрополит Киприан отвечал на вопросы ученого игумена Афанасия Высоцкого. В полном соответствии с византийской нетерпимостью по отношению к другим вероисповеданиям Киприан ополчался против армян. По мнению митрополита, армянская ересь была самой гнусной из всех ересей, вследствие чего православный христианин не должен иметь общения с армянами, не допускать их к себе в праздничные и в постные дни, а тем более в церковь, не завязывать с ними дружбы или любви. За строгими внушениями митрополита явно чуется подлинная действительность. Рядовые русские люди справедливо не чувствовали больших различий между православием и армянским вероисповеданием, охотно общались и пировали с армянами, допускали их в свои церкви, дружили и вступали с ними в браки. Иначе зачем было бы в чин избрания и поставления в епископы включать обязательство «ни оставити в всем своем пределе ни единого же от нашей православныя веры ко арменом свадьбы творити, и кумовьства и братьства».[568] Для русских купцов в городах Ближнего Востока и нижнего Поволжья армяне были наиболее близкими по вере, что приводило к кумовству и братству, вызывавшим такое недовольство церковных кругов.

ТАТАРЫ И НАРОДЫ ВОСТОКА

Значительной и важной группой московского населения были татары и прочие «бесермены», как иногда называли мусульманские народы. Позднейшее, но очень вероятное предание считало, что митрополит Алексей основал Чудов монастырь на месте татарского двора, принадлежавшего московским баскакам. Следовательно, татары первоначально жили в самом Кремле в непосредственной близости к великокняжескому дворцу. Подтверждение этому преданию видим в аналогичных явлениях в таких крупных русских городах, как Тверь, где царевич Шевкал, убитый во время восстания 1327 года, жил на великокняжеском дворе.[569]

На практике местонахождение татарских дворов в Кремле было не очень удобным для самих татар и приезжих восточных купцов, так как, естественно, стесняло их деятельность. Поэтому, по—видимому, рано создается особая Татарская слобода за городом, в Замоскворечье, в районе современных Татарских улиц, упомянутая уже в одном документе 1619 года.[570] Во всяком случае, можно не сомневаться, что в XVI веке Татарская слобода в этом районе уже существовала, так как время, непосредственно примыкавшее к «московскому разорению», не было периодом благоприятным для создания новых слобод вокруг Москвы. В известиях середины XVI века упоминается Ногайский двор, стоявший «за рекою Москвою». Сюда приходили торговать ногайские татары. Главным их товаром являлись лошади, которыми торговали на лугу под Симоновым.[571]

На старое заселение татарами района Замоскворечья указывают и некоторые другие признаки. Улица, выходившая из Замоскворечья к Кремлю, до сих пор носит название «Балчуг». В Замоскворечье же находим улицу «Ордынку», выходившую ранее к воротам Кремля. Через Замоскворечье шла прямо на юг ординская дорога. Здесь—то и удобнее всего было селиться татарам.

И. М. Снегирев перечисляет ряд названий, связанных с татарами,[572] но такие названия, как Крымский брод, Крымский луг и т. д., вероятнее всего, возникли уже в XVI столетии.

Татарские купцы составляли лишь часть народов Востока приезжавших и живших в Москве. Русские отличали бесермен от татар, как это можно видеть из летописных известий XIV–XV веков. Например, в 1346 году страшный мор распространился «на бисермены, на татары».[573] Тут татары и бесермены названы как особые народы. К числу бесермен, видимо, причислились бухарские и другие среднеазиатские купцы («тезики»), а также кизылбаши (персы). Можно предполагать, что эти народности селились и останавливались в особых городских кварталах отдельно от татар, которые количественно преобладали над остальными бесерменами. По очень вероятному предположению В. Трутовского, слово «Арбат» произошло от арабского «рабад» (множественное «арбад»), что означает предместье, или, по—русски, посад.[574] Торговые связи с Востоком порождали интерес к знанию татарского, персидского и других языков. На одной рукописи церковного содержания (Ефрем Сирин XV века) имеется запись с восточными цифрами и словами.[575]

НЕМЦЫ И ДРУГИЕ ИНОСТРАНЦЫ

Известно, что под немцами в России понимались не только выходцы из Германии, но и многие другие иностранцы, хотя в XIV–XV веках еще различали немцев от фрягов. В позднейшей Москве царского периода немцы занимали среди иностранцев первое место по численности. Тем более замечательно, что в Москве великокняжеской мы не замечаем сколько—нибудь большого участия немцев в торговле и культурной жизни. В 1483 году упоминается «врач некый немчанин Онтон», находившийся в большой чести у великого князя. Онтон лечил одного из татарских царевичей и уморил его смертным зельем «за посмех». Иван III велел его выдать сыну умершего, и татары зарезали его зимою под мостом, «как овцу», ножом.[576]

Приток немцев в Москву начался в основном после присоединения Новгорода и Смоленска, а особенно со второй половины XVI века. До этого в Москве преобладали итальянцы, в основном венецианцы.

Однако трудно сомневаться в том, что средневековая Москва XIV–XV веков давала приют и немцам, приезжавшим в Москву по торговым или каким—либо иным делам. Во всяком случае, ганзейские немцы, например, были хорошо осведомлены о Куликовской битве 1380 года[577] и говорили о ней на съезде в Любеке вскоре же после поражения татар.

Известия об иностранцах в Москве скупы, разрозненны, случайны. Только случайное известие сообщает нам о пребывании в Москве еврея («жидовина») «мистра Леона», бывшего придворным врачом и так же казненного, как и другой лекарь – немчин, о котором говорилось выше. Леон был казнен на Болвановке по приказанию Ивана III, так как похвалился излечить от болезни его старшего сына, а тот не вынес лечения и умер.[578] Как видим, Москва не была совершенно недоступной даже для евреев, против которых были направлены яростные полемические сочинения русских церковных писателей. Существование этих сочинений само по себе уже указывает на то, что находились люди, с которыми надо было полемизировать.

Что касается украинцев и белорусов, живших в Москве, то их нельзя причислить к иностранцам. «Литовские» купцы, как называют наши летописи купцов, приезжавших из Литовского великого княжества, по преимуществу были белорусами и украинцами. Таким был Фома Лазарев, «пришедый из Литвы с куплею своею» в первой половине XV века.[579] В Китай—городе существовало древнее урочище «в Старых Панех» и Панский ряд.

КЛАССОВАЯ БОРЬБА И ВОССТАНИЯ ЧЕРНЫХ ЛЮДЕЙ

КЛАССОВАЯ БОРЬБА В РУССКИХ ГОРОДАХ

Наши источники дают мало сведений о социальных отношениях и классовой борьбе в Москве XIV–XV веков. Летописи, занятые главным образом описанием событий, происходивших в княжеской и духовной среде, только случайно отмечают отдельные моменты классовой розни, которая нередко выливалась в форму борьбы между «большими» и «меньшими» людьми. Известно, что под «большими», «лучшими», «вятшими» людьми понималась верхушка феодального города – бояре, купцы. К «большим» нередко примыкали средние круги населения – зажиточные ремесленники и купцы. Средние круги городского населения иногда выступали против городских верхов, но эта, по выражению Энгельса, «бюргерская оппозиция» очень быстро объединялась с феодальной верхушкой в борьбе против «меньших» или «худших» людей. Под термином «меньшие» люди понимались широкие массы населения феодального города – мелкие ремесленники и торговцы, поденщики, беглые холопы, составлявшие плебейскую часть городского населения.

Борьба «больших» и «меньших» людей проходит красной нитью через всю историю Великого Новгорода. Но она не была исключительной особенностью только новгородской истории. То же самое мы наблюдаем и в городах Суздальской, Киевской и Галицко—Волынской Руси в XI–XIII веках. В северо—восточной Руси эта борьба продолжается в XIV веке, в период экономического и политического роста Москвы. Летописи сообщают нам о нескольких случаях городских восстаний в первой половине XIV века. В 1305 году «было вече на Костроме на бояр на Давыда Явидовича, да на Жеребца и на иных, тогды же Зерна убили Александра».[580] Судя по тексту летописи, вече сопровождалось погромом некоторых боярских семей.

Кто же выступал против бояр» Об этом более подробно говорит другое известие, относящееся к 1305 году. В Новгороде в Нижнем черные люди побили бояр; пришед же князь Михаило Ярославичь из орды в Новгород в Нижний, и изби «вечников».[581] Таким образом, на вече в Нижнем Новгороде выступали «черные» люди. Кратковременная победа «вечников» над боярами вскоре сменилась поражением. Князь встал на защиту боярства.

События в Костроме и в Нижнем Новгороде не были единичными. «Коромольницы» (т. е. крамольники) брянцы, жители значительного города Брянска, выдали своего князя Святослава во время боя с татарами, бросив знамена и обратившись в бегство. Князь бился с татарами только со своею дружиною и погиб. Это произошло в 1310 году, а в 1340 году «сшедшеся злыя – коромольници вечем брянци» убили князя Глеба Святославича».[582]

«Меньшие» люди стремились сохранить последний остаток городской вольности – вече. Поэтому летописи, написанные чаще всего духовенством, презрительно называют восставших вечниками. Перенос или вывоз вечевого колокола обозначал собой потерю городской вольности. В Новгородской летописи XV века сохранился рассказ о «вечном» колоколе, перевезенном князем Александром Васильевичем из Владимира в Суздаль. Этот колокол, по сказанию летописца, не стал звонить в Суздале. Князь велел его отвезти обратно во Владимир: «И привезьше колокол и поставишя и в свое место, и пакы бысть глас благоугоден». Внимание летописца к «вечному» колоколу, как и весь этот рассказ, станут понятными, если признать особое значение колокола как символа власти владимирского веча.

Борьба за вечевые вольности происходила и в Москве. Убийство московского тысяцкого Алексея Хвостова вызвало «мятеж велий на Москве» и бегство больших бояр в Рязань. Это непонятное бегство бояр, может быть, объясняется выступлением против них «черных» людей, с которыми тысяцкие были тесно связаны как начальники городского ополчения – московской рати.

Классовая борьба среди горожан была обыденным явлением. Один московский автор, рассказав о радости тверских бояр, гостей, купцов и работных людей по случаю установления мира между князьями, добавляет следующую сентенцию: «Все единый род и племя Адамово, цари и князья и бояре и вельможи и гости и купцы и ремесленники и работные люди, единый род и племя Адамово, и забывшись друг на друга враждуют и ненавидят и грызут и кусают».[583] Ненавидели, грызли и кусали, главным образом, представители феодальной верхушки. О тяжелых подспудных конфликтах, возникавших в боярских семьях, говорят случайные, но все же выразительные свидетельства наших источников. Вдова Федосья просила митрополита узаконить ее приемного сына. Муж мой, Филипп, господине, – писала она, – умер насильственной смертью, холопы его убили.[584] Эта домашняя трагедия произошла в самом начале XV века, но о такой же трагедии говорит и краткая летописная заметка о смерти некоего Федора Тимофеевича, который «убиен бысть от своего раба лукаваго».[585] Отчество Тимофеевич позволяет связать этого убиенного от холопа (лукавого раба) с потомком боярина Тимофеем Валуевичем. Но если даже это предположение неверно, Федор и Филипп несомненно принадлежали к верхушке московского общества. Гибель Федора от руки холопа, вероятно, была своего рода московской сенсацией и поэтому попала на страницы московской летописи. Для распоряжения наследством Филиппа понадобилось обращаться к митрополиту. Известен и третий случай гибели феодала от руки его холопов. Одного из Чертовых—Шолоховых, Федора Ивановича, «истеряли холопы его».[586] Видимо, холопьих расправ с их господами было не так мало, если даже наши скудные и отрывочные источники XIV–XV веков сохранили сведения о трех таких расправах.

ВОССТАНИЕ ЧЕРНЫХ ЛЮДЕЙ В 1382 ГОДУ

Особенно ярко классовая борьба сказалась в Москве во время событий 1382 года, получивших название «Тохтамышева разорения».

Куликовская битва 1380 года, как известно, нанесла сокрушительный удар Золотой Орде, но не уничтожила ее могущества. После гибели Мамая, убитого в одном из крымских городов, власть над Золотой Ордой перешла в руки его соперника – хана Тохтамыша, стремившегося вновь утвердить власть Орды над русскими землями. Поход на Москву был задуман и выполнен татарами в большой тайне. Тохтамыш углубился в Московское княжество со стороны Рязани; взяв Серпухов, он поспешно двинулся к Москве. Приближение Тохтамыша стало известно в Москве очень поздно. Дмитрий Донской пытался оказать сопротивление, но отсутствие единства среди князей и недостаток в Москве воинской силы заставили его отказаться от битвы с татарами и отправиться в Кострому. Туда великий князь надеялся подтянуть достаточно подкреплений, чтобы выступить с войском против татар.

Вести об отъезде великого князя вызвали в Москве смятение. Вслед за великокняжеской семьей бежали митрополит и бояре, «и бысть мятеж велик в граде Москве». Эгоистическое поведение феодальной верхушки вызвало негодование московских ремесленников и купцов, тесно связанных со своим городом. Они взяли власть в свои руки и готовились к защите города. Во главе обороны стоял литовский князь Остей, въехавший в город незадолго до осады; по летописи, он укрепил город и затворился в нем со множеством народа.[587]

23 августа 1382 года татары подошли к Москве. К этому времени горожане выжгли посад и очистили пространство возле кремлевских стен от изгородей и деревьев. Татары остановились станом на расстоянии двух или трех полетов стрелы. Горожане приготовились к осаде и были уверены в неприступности Москвы, смеялись над татарами, показывая татарам свое презрение различными, порой и неприличными, жестами. В ответ татары угрожающе махали саблями.

Каменный московский Кремль на первых порах оправдывал свою славу неприступного. Татары обстреливали город из луков и с необыкновенной меткостью поражали своими стрелами москвичей. Москвичи отвечали стрелами и камнями и впервые применили огнестрельное оружие («тюфяки и пушки»). Один из москвичей, «суконник» Адам, стоявший на Фроловских воротах, застрелил из самострела сына ординского князя из числа приближенных Тохтамыша. Название «суконник», которое одинаково могло обозначать и купца, торгующего сукнами, и ремесленника, выделывающего сукна, пояснено в одном неизданном летописце: «Некто купец москвитин имянем Адам».[588]

Город держался три дня и наверняка отбился бы от татарских полчищ, если бы Тохтамыш не прибег к обману.

Ход дальнейших событий не вполне ясен. Одна повесть о Тохтамышевом нашествии говорит, что Тохтамыш (летописи зовут его царем) «оболга Остея лукавыми речами и миром лживом» (Рогожский летописец); другая (Ермолинская летопись) поясняет, что Тохтамыш уверял горожан в том, что он пришел не на них, а на великого князя: «Вас людей своих, хощет жаловати царь, неповинни бо есте». В подтверждение этих слов суздальские князья, пришедшие с татарами, дали «правду», то есть принесли присягу и этим подлым клятвопреступлением подтвердили уверения хана. Горожане открыли ворота и встретили Тохтамыша крестным ходом. Торжественная процессия вышла из городских ворот, чего только и ждали татары. Они убили перед воротами Остея, возглавлявшего оборону, и начали кровавую расправу с москвичами. Подставив к городским стенам лестницы, враги ворвались в Кремль со всех сторон.

Город был взят 26 августа «в 8 (восьмой) час дни», то есть по тогдашнему счету времени, примерно, в полдень. И видны были тогда в городе, повествует современник, печаль и рыдание, и вопль многий, и слезы, и крик неутешный, и многое стенание, и печаль горькая, и скорбь неутешимая, беда нестерпимая, нужда ужасная, горесть смертная, страх и ужас, и трепет, и дряхлость, и срам, и насмешка над христианами от татар. И был оттуда огонь, а отсюда меч; одни бежали от огня и умирали от меча, другие бежали от меча и погибали от огня; была для них четверообразная гибель: первая – от меча, вторая – от огня, третья – от воды, четвертая – быть отведенным в плен.[589] К счастью, это было первое и единственное разорение Кремля от врагов в XIV–XV веках. Новое свое разорение он увидел только через два с лишним века, в «смутное время».

Страшен был вид Москвы после разорения ее Тохтамышем. Одних трупов было погребено 10 тысяч.

Во время раскопок в Кремле на краю холма найдены были груды костей и черепов, перемешанных с землей в полном беспорядке. В некоторых местах количество черепов явно не соответствовало остальным собранным костям. «Очевидно, что такие места в свое время служили погребальными ямами, в которых в беспорядке были схоронены части разрубленных трупов». По—видимому, это те ямы, где погребались останки несчастных жертв, погибших при взятии Москвы татарами в 1382 году.[590]

Тохтамышево разорение надолго сделалось памятной датой для Москвы,[591] о нем вспоминали в течение по крайней мере двух столетий.

Изложив ход событий, которые привели к разорению Москвы, попытаемся теперь разобрать летописные известия, показывающие, как наряду с обороной города шло большое классовое движение, которое мы имеем право назвать народным восстанием.

Московское восстание 1382 года до сих пор слабо освещено в исторической литературе, хотя и является крупным событием в истории классовой борьбы XIV–XV столетий. Два абзаца, посвященные этому восстанию в «Очерках истории СССР», носят характер словарной справки. Само восстание объяснено крайне наивно: «Движение горожан было вызвано изменническими действиями феодалов, хотевших бежать из Москвы и сдать ее врагу».[592] Так повод принимается за причину. Между тем события 1382 года обнаруживают глубокую классовую подоплеку старой вражды черных людей с феодальной верхушкой.

Когда хан Тохтамыш с татарским войском подступил к Москве, черные люди организовали оборону города от татар. Они стояли на городских воротах с обнаженным оружием и бросали камни в людей, пытавшихся покинуть город в это трудное время. Эгоизм высших кругов, стремившихся покинуть город, вызвал возмущение горожан. Некоторые сказания говорят о разбоях и грабежах в городе, о разграблении городских погребов и т. д. Но даже эти сказания не могут скрыть того факта, что черные люди организовали оборону города. К ним примкнули и некоторые купцы, один из которых, Адам Суконник, уже был назван выше. Прозвище «суконник» указывает на принадлежность его к корпорации купцов, торговавших сукнами. Участие суконников в обороне города показывает, что в движении 1382 года часть купцов примкнула к «черным» людям. Однако в целом движение горожан было направлено против верхушки феодального города.

Инициатива обороны города перешла в руки «народа». А в городе Москве, читаем в Ермолинской летописи, мятеж был велик: одни хотели бежать из города, а другие сидеть в городе. И был мятеж и распря великая, и вновь народ соединился («совокупльшеся»), позвонили во все колокола и стали «суймом», а иные у ворот, другие на воротах на всех, не только выпускать не хотели из города крамольников и мятежников, но и грабили их; самого митрополита не постыдились, всем стали угрожать («но на вся огразишася»), ни бояр великих устрашились, и в воротах всех с обнаженным оружием стояли и с ворот камнем бросали, и никого из города не пускали.[593]

Даже в этом кратком сказании Ермолинской летописи подчеркивается, что народное волнение было направлено против бояр и митрополита, стремившихся покинуть город, вместо того чтобы его защищать. Люди позвонили во все колокола и сошлись «суймом», на сходку, на «сейм».[594] Картина этой необычной сходки была по—своему величественной. Колокольный звон, вооруженный народ, ставший «суймом» на площади, напоминали новгородское и псковское вече. Это слово и употребляет другое сказание о Тохтамышевом разорении: «Сътвориша вече, позвониша во все колоколы и сташа суймом народи».[595] Безличное выражение «народи» не может скрыть того факта, что во главе горожан стояли какие—то вожаки, которые выставили вооруженную стражу у городских ворот и руководили борьбой с татарами. Летописи молчат о том, что народом руководил кто—либо из московских бояр, остававшихся в городе.

Грозная опасность, нависшая над городом, разделила население Москвы на две группы. С одной стороны, это были «бояре и болшие люди», оставшиеся или задержанные в столице; по некоторым сказаниям, «добрии люди», как бы чующие свою грядущую гибель; с другой – «недобрии человецы», будто бы ходившие по дворам, выносившие из погребов «меды господьскые», напивавшиеся ими и дерзко заявлявшие о неприступности города. Мотив пьянства и дерзости недобрых людей был еще усилен в позднейших сказаниях, так что недобрые люди сделались как бы виновниками взятия города Тохтамышем. Хвастовство недобрых людей, их небрежение и пьянство – вот основные причины разорения Москвы, по этим сказаниям. Однако причины, приведшие к разорению города, были совсем иными. Именно горожанам, а не боярам и гостям принадлежит инициатива обороны города от татар. «Недобрии человеци» здраво оценивали положение, когда надеялись на каменные стены Кремля как на защиту от татар. Из града бойцы, а вне града они (татары) опасаются прихода соединившихся вместе наших князей, – говорили горожане. Когда татары приступили к городским стенам, горожане стреляли в них со стен, бросали камни, стреляли из пушек. Бой продолжался 3 дня, и нет никаких намеков на успех татар.

Татары ворвались в Кремль только обманом: «Бысть облесть князю Остею и всем гражаном сущим в осаде той». Что это была за «облесть», мы видели выше, остается только непонятным, кто убедил Остея отворить ворота города; ведь сказания молчат о недостатках провианта и воды у осажденных. Но сдача Москвы татарам станет понятной, если мы вспомним о черных людях, захвативших власть в Москве. Боязнь народного движения толкала бояр, архимандритов и больших людей, сидевших в осаде, на соглашение с Тохтамышем. Предатели дорого заплатили за предательство и были наказаны вероломством за вероломство.

ТОХТАМЫШЕВО РАЗОРЕНИЕ В БЫЛИНАХ

Разорение Москвы татарами в 1382 году интересовало русских писателей XV–XVI столетий. Слишком уж силен был контраст между громкой победой на Куликовом поле и последующим через 2 года Тохтамышевым разорением. Народное смятение, внезапное появление литовского князя Остея, предательство суздальских князей, погром и пожар Москвы, убийство и пленение множества москвичей, – все это поражало воображение, все это как бы само просилось на страницы летописей и сказаний.

Народная память, по—видимому, также сохранила воспоминание о страшном московском взятии 1382 года – речь идет о былине, рассказывающей о Батыге и Василии Пьянице.

Былина эта в четырех вариантах начинается запевом о красной девице, которая оплакивала грядущую гибель града Киева, гуляя по его стенам. «А плакала стена мать городовая, по той ли по вере христианской, будет над Киев град погибелье». Различные варианты былины в итоге сводятся к следующему. У Батыги громадная рать, с которой он подступил к Киеву, а у князя Владимира богатырей не случилось, все они разъехались, остался только добрый молодец Василий Игнатьевич, пьяница, живший в кабаке. Василий выезжает против татар и убивает тремя стрелами сына, зятя и дьяка Батыги. Трижды он выпрашивает у Батыги силы по 40 тысяч и трижды ее уничтожает. Батыга после этого уходит от Киева, закаиваясь более к нему подступать.

У Кирши Данилова татарский царь назван Калином, зять его Сартаком. Василий пускает с наугольной башни стрелу и попадает Сартаку в правый глаз. Один из вариантов былины был записан в Нижегородской губернии. Василий в этом варианте запирает двери в кабак, снимает светлое платье с бояр, бьет бояр, гонит их к княжескому двору, где Владимир издевается над ними.[596]

В. Ф. Миллер возводит былину о Василии Пьянице к древнему времени, указывая, впрочем, на ее позднейшую обработку скоморохами, от которых былина перешла к каликам. Представления В. Ф. Миллера о происхождении былин с именем Василия Пьяницы в основном были приняты и М. Н. Сперанским, который признает тип богатыря—пьяницы «изделием» скоморошьей среды.[597] Этот скомороший характер подчеркивается и новейшими исследователями былины, как и классовая тенденция сказителей, выраженная в упреках городской бедноты к князю: «Ты не с нами думу думаешь, с боярами».[598] Среда, в которой было распространено имя Василия Пьяницы, определена точно и верно: это скоморохи и калики. Но происхождение самого сюжета о богатыре—пьянице остается неясным.

Между тем былина о Василии Пьянице имеет явную аналогию с некоторыми событиями 1382 года. Василий, по былине, – человек незнатный. В былине о Калине—царе, помещенной у Кирши Данилова, Василий Пьяница появляется как—то внезапно. Единственное его участие в былинных событиях – это убиение цар ского зятя Сартака. «В те поры Василий пьяница взбегает на башню на стрельную, берет он свой лук, тугой лук разрывчатый, из него он убивает Сартака». «Угодила ему стрела в правый глаз, и тут Калину—царю за беду стало». Подобный же эпизод рассказан в сказаниях о Тохтамышевом разорении. Один же некто москвитин суконник, Адам именем, который был над воротами Фроло—Лаврскими, и тот приметил одного татарина, знатного и славного, сына некоего князя ординского, и натянув самострел и выпустил внезапно стрелу в него и ранил его в сердце его гневливое и быстро смерть ему причинил, и была великая «язва» татарам и самому ца—рю.[599] Сартак – распространенное татарское имя. Убитый татарин мог, конечно, называться и другим именем, но мог и в действительности быть Сартаком.

Образ пьяницы—богатыря, какой—то неожиданный и не вполне понятный, становится ясным, если мы обратимся к событиям 1382 года и вспомним о тех «недобрых людях», которые вынимали из погребов господские меды. Именно они защищали город, хотя и не были, возможно, чужды похмелью. Василий противник бояр, он стоит за городскую бедноту. Это хорошо подчеркнуто в ряде былин и роднит его с одним из оставшихся нам неизвестными предводителей черных людей, так яростно защищавших Москву от татар.

Былина о Василии Пьянице первоначально кончалась гибелью города. Может быть, основой ее являлась более ранняя былина о взятии Киева татарами, но Богородица, плачущая об обреченной Москве, – любимый образ не только киевской, но и московской литературы. Позже образ Василия, защищавшего родной город, потускнел, постепенно на первое место выделился мотив пьянства, этот мотив был обработан скоморохами со всеми подробностями о великих чарах вина, выпитых богатырем. Но это случилось позже. Первоначально же это была былина о защите города от татар, о черных людях и их вожаках, защищавших город от татар, о гибели и разорении Москвы, осложненная воспоминаниями о победе татар «над Киевом».[600]

МОСКОВСКИЕ ВОЛНЕНИЯ 1480 ГОДА

Волнения черных людей в Москве не ограничивались только событиями 1382 года. «Чернь» волновалась и крепила город во время «скорой татарщины». Гости и суконники, как мы видели, принимали участие в заговорах против Василия Темного. Но все это были только отдельные вспышки недовольства и протеста против феодального гнета.

О значительно большем явлении можно говорить, изучая историю 1480 года, связанную с падением татарского ига – величайшим событием конца XV века, с которого собственно и начинается история России как могущественного независимого государства на востоке Европы.

Падению татарского ига посвящена специальная глава в книге покойного К. В. Базилевича «Внешняя политика Русского централизованного государства». В этой работе собран богатый и интересный материал, но как раз движению московских черных людей явно не повезло. К. В. Базилевич в сущности отвел все показания о московских волнениях 1480 года, признав их тенденциозными. Так как выводы Базилевича основаны на анализе летописных источников, то и нам придется произвести такой анализ.

К. В. Базилевич останавливается на двух основных летописных версиях о событиях 1480 года. Одну из них он считает составленной «в митрополичьей канцелярии вскоре после описанных событий».[601] Эта версия сохранилась в Московском своде конца XV века и в более полном виде отразилась в Русском Временнике.[602]

Вторая версия о событиях 1480 года, помещенная в Софийской 2–й и Львовской летописях, признается К. В. Базилевичем «ненадежным и недостоверным источником для истории борьбы с Ахмед—ханом», «памятником не столько исторической, сколько политической литературы конца XV в. или начала XVI в.».[603]

Если стать на точку зрения К. В. Базилевича, то рассказ о волнениях черных людей в Москве оказывается чуть ли не выдуманным. Автор монографии и делает такой вывод: «Не заслуживающим доверия представляется сообщение „повести“ о враждебной встрече Ивана III, якобы устроенной московским населением и Вассианом».[604]

Конечно, нельзя отрицать тенденциозность второй летописной версии о событиях 1480 года, но ведь и сам К. В. Базилевич проявляет определенную тенденциозность, рисуя деятельность Ивана III в плане полной апологии всех его мероприятий. Между тем события 1480 года были глубоким кризисом, обнаружившим противоречия в среде русского общества XV века. Свержение татарского ига было достигнуто напряжением всех сил русского народа, и очень неприятно звучат слова покойного исследователя, приписывающего победу чуть ли не одному Ивану III («победа Ивана III над Ахмед—ханом»).

Это замечание вовсе не ставит своей задачей унизить Ивана III как крупного государственного деятеля, еще в меньшей степени оно направлено на то, чтобы поколебать ценность большой работы К. В. Базилевича. Но исследователь истории Москвы не может пройти мимо событий 1480 года, ограничившись только скептическими замечаниями о правильности или неправильности того или иного летописного рассказа. Перед нами стоит задача показать, как кризис 1480 года отразился в широких народных кругах.

Московский свод конца XV века дает такую хронологию событий 1480 года. 8 июня великий князь послал к Оке своего сына Ивана Молодого и с ним своего брата Андрея Меньшого. 30 сентября великий князь приехал из Коломны в Москву, а 3 октября выехал из Москвы и остановился в Кременце «с малыми людьми», отпустив остальное воинство к сыну. Ахмат подступал к Угре и пытался переправиться через нее. Когда же начались морозы, Иван III приказал своему сыну отступить от Угры, переставшей быть препятствием, к Кременцу. Татары во главе с Ахматом побежали от Угры 11 ноября.

Московский свод и близкие к нему летописи ничего не говорят о волнениях черных людей в Москве, но в нем имеются известия о колебаниях Ивана III. По летописи, «молиша его (Ивана III) великим молением», чтобы стоял крепко за православное крестьянство «противу безсерменству». Приказ великого князя об отступлении от Угры рассматривается в Московском своде как прямая измена «злых человек богатых и брюхатых». С упреком говорится о Софье Палеолог, жене великого князя, которая вернулась «из бегов», осуждаются разорения, причиненные во время ее бегства боярскими холопами тем областям, по которым ходила великая княгиня. И ни слова нет о победе Ивана III; бегство же Ахмата рассматривается как «преславное чюдо».[605]

Рассказ Московского свода и близких к нему летописей не противоречит Софийской 2–й летописи. В Софийской также говорится о приходе Ивана III из Коломны в Москву «на совет и думу»; встречаются буквально те же слова, что и в Московском своде. Говорится о молении великого князя «великим молением», сообщается о распоряжениях Ивана III по охране Оки и т. д. Имеется замечание о брюхатых предателях и пр. Таким образом, нельзя противопоставлять рассказы о событиях 1480 года в Московском своде и в Софийской 2–й летописи, а следует говорить об их общем источнике.

К. В. Базилевич находит в рассказе Софийской 2–й летописи явные несообразности. «Так, – пишет К. В. Базилевич, – пребывание великого князя в столице после возвращения из Коломны заняло всего лишь трое суток (30 сентября – 3 октября). По словам же повести, Иван III, не решаясь въехать в Кремль, – „бояся гражан злыя мысли поимания“ – прожил в подгородном московском Красном сельце две недели». Но в Софийской 2–й летописи речь идет о двух возвращениях Ивана III в Москву, и первое его пребывание нельзя объединять со вторым. Первый раз Иван III прибыл из Коломны, второй раз с Угры.

Имеется и третья повесть о событиях 1480 года, помещенная в Вологодско—Пермской летописи. Повесть эта возникла вне двух рассмотренных выше летописных версий, но и в ней говорится о людях, которые «не хотяще земли Руской добра и провославному христьянству и со царем битися, и начаша великому князю думати не явно, чтобы от берегу отступил, а царю бы не грубил». В повести сообщается о переговорах Ивана III с Ахматом в униженной форме (чтобы царь «смиловался») и об отказе Ахмата вести переговоры. Из той же повести выясняется, что в Москве в осаде сидел митрополит Геронтий, Васьян Ростовский, «да гости московские, да чернь».[606] В повести особенно подчеркивается выдающаяся роль Васьяна Ростовского.

Отметим тут же, что неумеренная защита деятельности Ивана III покойным К. В. Базилевичем приводит его к прямой ошибке и утверждению об отсутствии пререканий Ивана III с его сыном Иваном Молодым.[607] Между тем, в наших рукописных сборниках имеется особое послание духовенства к великому князю Ивану Ивановичу (Молодому) на Угру.

Все сказанное позволяет отвергнуть выводы К. В. Базилевича о недостоверности рассказа Софийской летописи о волнениях черных людей в Москве и отнестись к сообщению о них с должным вниманием.

Политическая обстановка, сложившаяся в 1480 году, во многом напоминала Тохтамышево разорение. Ахмат шел к Москве с большим войском, надеясь встретиться в верховьях Оки с польским королем Казимиром. Таким образом, громадное вражеское войско должно было вторгнуться в русские пределы с юго—запада, где только река Угра могла помешать татарскому конному войску ворваться в Подмосковье. Дело осложнялось ссорой Ивана III с его братьями Андреем Большим и Борисом. Князья стояли в Великих Луках и оттуда вели переговоры с Казимиром.

Москва готовилась к осаде во главе с митрополитом Геронтием, матерью Ивана III – великой княгиней Марфой, удельным князем Михаилом Андреевичем Верейским – дядей великого князя. С ними в осаде сидело «многое множество народа от многых градов».[608]

На совещании в Москве митрополит и бояре «великим молением» упрашивали Ивана III активно выступить против Ахмата. К этому времени в Москву прибыли послы от братьев великого князя. Это, видимо, и решило исход совещания. Иван III пошел к Угре «противу царя»; заняв позицию у Кременца, он отправил Ивана Ивановича к Угре. Так рисует дело Московский свод конца XV века.

Между тем действительная обстановка, сложившаяся в Москве в 1480 году, была и сложнее и тревожнее, чем описано выше. Для москвичей грозным симптомом приближающейся опасности казалось бегство из Москвы обеих великих княгинь, матери и жены великого князя. «И княгини великие тогды из града вышли», – сообщает Вологодско—Пермская летопись. Только вмешательство митрополита и другого духовенства заставило великую княгиню—мать, Марфу, вернуться в город; «во граде же бысть не мала радость о возвращении великой княгини». Однако жена великого князя, Софья Фоминишна, с детьми не вернулась в столицу, а отправилась в Дмитров, чтобы оттуда на судах ехать к Белоозеру.[609] Этот факт, отмеченный в других летописях, имеется и в Софийской 2–й летописи. Великий князь «восхоте бежати от брегу, а свою великую княгиню Римлянку и казну с нею посла на Белоозеро, а мати же его великая княгиня не захоте бежати, но изволи в осаде сидети».[610]

Бегство великой княгини было вполне обосновано, как естественная предосторожность. Приближенные бояре напоминали великому князю, «ужас накладываючи», о Суздальской битве, когда его отец Василий Темный попал в плен, о нашествии Тохтамыша. Иван III законно боялся возобновления новых междоусобий с удельными князьями, а облик слепого отца стоял перед его глазами. Ведь сам Иван III в ранней юности спасался от преследований Шемяки. Но то, что великому князю казалось политической мудростью, представлялось совсем в ином виде москвичам. И народная мудрость, как всегда, оказалась выше мудрости владыки. Иго было свергнуто благодаря мужеству москвичей, настоявших на борьбе с Ахматом, хотя историки главными героями стали делать Ивана III и даже Софью Палеолог, будто бы (доказательств этому нет) уговаривавшую великого князя бороться с татарами.

Наиболее кризисным моментом в событиях 1480 года было возвращение Ивана III в Москву. По Софийской 2–й летописи, великий князь, оставив войско, «побежа» в Москву. Вологодско—Пермская летопись действительно подтверждает, что великий князь вторично приехал в Москву, после того как переговоры с Ахматом о мире были прерваны самим ханом: «Приидет ко мне Иван сам; почнутся ми о нем рядцы и князи печаловати, ино как будет пригоже, так его пожалую». Совершенно распоясавшийся Ахмат требовал присутствия великого князя у своего «стремени».[611] Свидетельство Вологодско—Пермской летописи о переговорах великого князя с Ахматом находит подтверждение в словах послания Вассиана к Ивану III: «ныне слышали, что бесерменин Ахмат уже приближается и губит христианство, хвалится (наступать) на тебя и на твое отечество, ты же перед ним смиряешься и о мире просишь и к нему послал, он же однако гневом дышет и твоего моления не послушал, желая до конца разорить христианство».[612]

По Вологодско—Пермской летописи, Иван III, получив послание митрополита Геронтия, Васьяна и игумена Паисея, исполнился радости и начал «крепко стояти» против Ахмата; к нему прибыли и мятежные братья. Но русские войска, неизвестно почему, отступили к Боровску. Ахмат же, простояв на Угре 10 дней, а в Литовской земле (то есть на ее территории) 6 недель, бежал «в четверток канун Михайлову дню», то есть 7 ноября. Когда было написано послание Вассиана, мы не знаем, но послание Геронтия совместное с Васьяном и «сослужебники» написано 13 ноября.[613] Об этом послании и говорит Вологодско—Пермская летопись, заменив, однако, его текстом послания Вассиана как более ярким литературным произведением.

Как видим, хронологию событий 1480 года нельзя назвать ясной, но сравнение Вологодско—Пермской летописи с Московским сводом конца XV века и Софийской 2–й летописью говорит не против, а в пользу последней. Поэтому и показания ее о волнениях московских черных людей вполне достоверны. Но предоставим теперь место самой летописи.

«Сам же князь велики, читаем в ней, ехал ко граду к Москве, а с ним князь Федор Палецкой. И как был на посаде у града Москвы, тут гражане переносилися в град в осаду, узрели они князя великого и опечалились, начали говорить великому князю, опечалившись, и делать обвинения („изветы класти“), говоря: когда ты, государь, князь великий, над нами княжишь в кротости и тихости, тогда с нами много „в безлепице“ расправляешься, а нынче сам разгневал царя, не платив ему выхода, и выдаешь нас царю и татарам. Приехал же князь великий во град Москву и встретил его митрополит, а с ним владыка Васьян Ростовский. Начал же Васиан сердито говорить князю великому, бегуном его называя… А гражане роптали на великого князя. Поэтому князь великий не жил в граде (то есть в Кремле) на своем дворе, бояся от граждан злой мысли поимания, а жил в Красном сельце».[614] Далее в Софийской 2–й летописи говорится о приказе великого князя Ивану Молодому отступить от Оки, об его непослушании, о распоряжении сжечь посад («а посад веляше у Москвы пожечи князю Ивану Юрьевичю»).

Краткий рассказ Софийской 2–й летописи ярко рисует недовольство горожан Иваном III. Горожане обвиняли великого князя в беспричинных, несправедливых распоряжениях: «Нас много в безлепице продаешь». Это обвинение имеет в виду тяжкие судебные расправы, налоги и повинности. Если принять во внимание, что подобные слова слышались во время переноса вещей («гражане ношахуся в град в осаду»), когда горожане бросали на посаде свои дома, перебираясь в Кремль, то такие упреки становятся понятными в устах людей, дома которых были обречены к сожжению. Само выражение «ношахуся» крайне характерно, люди переносили свои пожитки, «носились» – чисто простонародное слово, оставшееся и до сих пор в нашем языке для обозначения переноски вещей на руках.

Граждане не без основания роптали на великого князя, приказавшего выжечь московский посад в качестве необходимой предосторожности, когда деревянные строения вокруг города могли бы сделаться прикрытием для врагов, осаждающих Кремль. Эта мера говорила о намерении великого князя «уступить берег» татарам, отказавшись сражаться на подступах к Москве.

В этих условиях Иван III предпочел жить в окрестностях Москвы, в Красном сельце, справедливо «бояся гражан мысли злыя поимание». Вспомним, как поступили московские черные люди с митрополитом Киприаном и боярами во время Тохтамышева разорения. Митрополит был в состоянии бежать из города только после оскорблений. «Чернь», крепившая город к осаде, готовилась задержать великого князя в Москве. Это и была злая мысль поимания, а вовсе не арест или свержение великого князя.

Волнения московских гражан, посадских людей, были кратковременными, но они имели немалое значение в истории свержения татарского ига, заставив Ивана III отказаться от пассивного сопротивления татарам. Кризис 1480 года был тяжелым, и благополучное разрешение его нельзя приписывать какому—либо герою. Одинаково тенденциозно говорить об Иване III или Иване Молодом как победителе, хвалить или порицать Вассиана и т. д. Истинным героем был русский народ, а московские черные люди, в частности.

МОСКОВСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ И ЛИТЕРАТУРА

ГРАМОТНОСТЬ

Известно, что образование в средние века было уделом немногих. И по совершенно понятным причинам. Дороговизна письменных материалов (пергамена, а с XV века бумаги), способ письма – медленный и кропотливый, относительно небольшая потребность в письменных документах, господство устных сделок – все это приводило к тому, что письменность распространялась только среди относительно узких кругов феодального общества.

Однако новые открытия в области письменности, в частности новгородские берестяные грамоты, убеждают в том, что вывод о крайней ограниченности письменности в древней Руси следует пересмотреть. По крайней мере, документы XIV–XV столетий показывают довольно значительное распространение грамотности среди духовенства, бояр и даже горожан.

В рядах русского общества образование распространялось неодинаково. Грамотность была обязательна для духовенства, которое не могло исправлять церковные службы без книг. Поэтому и в более ранние времена «попов сын», не научившийся грамоте, выбывал из рядов церковных людей и попадал в число изгоев. Ряды книжных переписчиков пополнялись главным образом за счет духовенства; не только дьяки и священники, но иногда даже просто поповичи писали грамоты. Купчую начала XV века писал «Василь поповичь». На другой грамоте, видимо, этот же писец называет себя Васюком («Васук попов сын Иванов»).[615]

Среди духовенства встречались и высокообразованные люди (понимая под образованием средневековое схоластическое знание церковных и некоторых гражданских книг). Митрополичий двор и крупные московские монастыри обладали большими библиотеками и являлись центрами, в которых велась переписка книг. Иногда писцы заканчивали переписанную рукопись сообщением о времени окончания переписки и т. д., дополняя эти сведения кое—какими не всегда уместными замечаниями. «А се книга Михайлова чюда, – пишет писец книги Иова, изготовленной для Чудова монастыря в Кремле, – а написаны в лето 6902 (то есть 1394), марта в 20, а час 3 дню». Несколько выше он написал на книге свои пожелания: «Да рука моя любо лиха, и ты так не умеешь написать, и ты не пис(ец)».[616]

Грамотность имела несомненное распространение и среди горожан, в первую очередь купцов. Таковы были известные уже нам Ермолины. Письмо Василия Дмитриевича Ермолина, посланное им в Литву, обнаруживает в его авторе человека, владевшего некоторыми литературными способностями, во всяком случае, бойким пером.

Прибавим к грамотным людям небольшой по численности, но влиятельный круг княжеских «дьяков», писавших княжеские грамоты. Например, жалованную грамоту княгини Марии Ярославны подписал «дьяк Матфей», грамоту шехонских князей середины XV века подписал «Пантелей Медведев», грамоту Дмитрия Шемяки «писал княж Дмитриев Юрьевича дияк Алексей».[617]

Грамотность имела распространение и среди московских бояр. Сын московского боярина митрополит Алексей еще ребенком научился грамоте. Как видно из жития Сергия Радонежского, обучение грамоте вообще входило в программу воспитания боярских детей. Отрок Варфоломей (впоследствии инок Сергий) учился грамоте вместе со своим старшим братом Стефаном. Правда, у нас имеются и обратные свидетельства, говорящие о недостаточном образовании московских великих князей, причем эти свидетельства исходят из уст панегиристов московских князей, а не их врагов. Дмитрий Донской, по словам его биографа, недостаточно знаком был с книгами («аще бо и книгам не научен сый добре»), тот же отзыв слышим о Василии Темном. Показания эти, впрочем, не являются доказательствами того, что Дмитрий Донской и Василий Темный были людьми абсолютно неграмотными. Русские книжники, видимо, хотели только отметить недостаточное образование своих князей. Дмитрий Донской не научен был «добре» книгам, следовательно, в какой—то мере, хоть и «не добре», был грамотным. Только его образование казалось московским книжникам явно недостаточным.

Грамотность некоторых бояр засвидетельствована их подписями на грамотах. Василий Борисович Копнин, например, подписался на своей данной грамоте Троице—Сергиеву монастырю: «А подписал яз, Василей, сию грамоту». Среди грамотных людей найдем и Дмитрия Ивановича Нефимонова, который сам писал грамоты («а грамоту писал Дмитрей сам»).[618]

Обучение детей грамоте начиналось рано. Исключительную по своей простоте картину начального обучения отроков дает Епифаниево житие Сергия Радонежского. Родители отрока Варфоломея отдали его вместе с братом Стефаном «учиться божественным писанием». Стефан быстро научился читать, а Варфоломей учился «не скоро и косно». Учитель обучал «со многим прилежанием», отрок же плохо внимал и сам говорил: «Никако же могу разумети, о них же ми сказуют». Только чудесное вмешательство некоего старца помогло отроку одолеть грамоту.

Из жития Сергия видно, что под обучением грамоте понималось не простое чтение псалтыри, а уменье читать и петь псалмы – «псалмопение глаголати», «стихословити зело добре и стройне».[619] Здесь—то мы и находим объяснение тому, что Дмитрий Донской «не добре» владел книжным чтением. Это значит, что он не был обучен всем тонкостям псалмопения и стихословия. Конечно, для полного усвоения такой премудрости требовались и прилежание, и своего рода способности. Отроков, невнимательно слушавших на уроках и учившихся «не скоро и косно», вероятно, было не мало и в древней Руси, в особенности в княжеской и боярской среде, где более ценились воинские доблести, чем образование. Поэтому в большинстве случаев образование молодых людей из аристократического общества оканчивались на первой его ступени, ограничиваясь знакомством с грамотой. Зато в монастырях возникали кружки образованных людей, создавались школы переписчиков и переводчиков, накапливались крупные книжные богатства.[620]

МОСКОВСКАЯ ПИСЬМЕННОСТЬ

Москва рано стала делаться крупнейшим русским центром переписки и распространения книг. Уже Иван Калита обращал большое внимание на переписку книг («многим книгам написанным его повелением»). К числу этих книг надо относить в первую очередь знаменитое Сийское Евангелие, написанное на Двину в 1339 году повелением чернеца Анания в Москве.[621] В этом евангелии находим первые следы московского аканья и характерное название нашего города – «в граде Москове», которое живо напоминает такое же название Москвы в первом известии о ней 1147 года. Сийское евангелие – прекрасный образчик ранней московской письменности, случайно сохранившийся на севере. Оно написано на пергамене, четким и красивым уставом. Особенно замечательна миниатюра, изображающая Христа и его учеников. Живость движений и нежность красок делают эту миниатюру выдающимся памятником раннего московского искусства.

Сийское Евангелие было роскошным экземпляром, написанным по специальному заказу. Два других московских памятника середины XIV века дают нам представление о рядовых московских рукописях того же века. В 1354 году было написано Евангелие апракос рукою многогрешного раба Божия чернца Иоанна Телеша к священному отцу Клименту, замышленьем Олексия Костьянтиновича, при великом князе Иоанне Ивановиче, при епископе Афонасьи Прияславьском (т. е. Переяславском).

Любопытна внешность этого евангелия. Оно написано на пергамене в 2 столбца крупным, но очень неровным и некрасивым почерком. Начало статей отмечено большими заглавными буквами звериного орнамента. Буквы выполнены красными и коричневыми линиями неизменно на зеленом фоне. Во всем внешнем виде этой московской рукописи чувствуется что—то провинциальное, напоминающее нам о смутном княжении кроткого и красивого Ивана Ивановича, мало похожего своими талантами и на отца Ивана Калиту, и на сына Дмитрия Донского.

Этот редкий экземпляр ранней московской письменности изобилует «пропусками и ошибками», по просторечию пишется Иван вместо Иоанн и пр. В этом заметны черты, типичные для московской письменности XIV века с ее стремлением приблизить древний язык к народному московскому языку.[622]

Другая московская рукопись только на четыре года моложе предыдущей. Это тоже Евангелие, написанное при благоверном великом князе Иване Ивановиче и при митрополите Алексее (Олексее) рабом Божиим Лукьяном в 1358 году. Оно исполнено на пергамене в 2 столбца крупным и несколько более красивым почерком, чем Евангелие 1354 года. Заставка и заглавные буквы написаны в зверином стиле, но фон их почти синий, а не зеленый. Страшная московская действительность середины XV века, постоянная угроза татарского нашествия чуются нам в особом чтении: «Память труса (землетрясения) и страха всякого». Это чтение помещено под 5 июня. Такая память имелась уже и в греческих рукописях, но она не теряет своей выразительности для московских условий времен Ивана Красного: «Память с человеколюбьемь нанесена на ны страшныя беды в нахожденье иноязычник, от них же щедрый Бог милости ради сво(ей) избави нас». В этом списке «особенно заметно усилие передать мысль текста яснейшими русскими и даже простонародными оборотами речи», – пишут Горский и Невоструев, приводя характерные речевые обороты: «и аще кто поимет тя в версту», «смотъри цветца селнаго».[623]

Названные нами памятники являются только немногими и случайными остатками того письменного богатства, которое Москва накопила за XIV столетие. О том, какое количество рукописей хранилось в московских церквах и монастырях, можно судить по рассказу о разорении Москвы во время нашествия Тохтамыша. Московские соборы до самых сводов были завалены рукописями, которые все погибли от пожара: «Книг же толико множьство снесено с всего града и из загородиа и ис сел, в сборных церквах до стропа наметано, схранения ради спроважено, то все без вести сотвориша».[624] Как ни тесны были московские соборы XIV века, перед нами встают груды рукописей, сваленных в них для сбережения. Пожар, испепеливший Москву в 1382 году, уничтожил все эти богатства московской письменности без остатка. Этим и объясняется редкость, почти единичность, рукописей бесспорно московского происхождения, восходящих к временам, предшествовавшим Тохтамышеву разорению.

Московское письменное богатство стало быстро восстанавливаться после разорения, и в московских монастырях возобновилась усиленная переписка книг. Особенно большое значение имели два московских монастыря, основанных при митрополите Алексее: Чудов и Андроников. В Чудове монастыре быстро стала складываться собственная школа писцов. О ней дают представление 2 рукописи: Книга о постничестве 1388 года, написанная «замышленьем архимандрита Якима, а писаниемь черньца Антонья», и Книга Иова 1394 года.[625]

Эти московские рукописи резко отличаются от памятников середины XIV века своим более тщательным исполнением. Обе они написаны на пергамене в 2 столбца, обе украшены заставками и заглавными буквами звериного орнамента, но почерк писцов мелкий и выдержанный, свидетельствующий о том, что в Чудове монастыре уже создалась своя школа переписчиков. Таким же мелким, так сказать, бисерным почерком выполнена и рукопись, приписываемая митрополиту Алексею и вышедшая из того же Чудова монастыря.

Своя школа писцов сложилась и в Андроникове монастыре. Здесь трудилась над перепиской книг группа писцов—монахов. В 1402 году грешный Анфим (Онфим) переписал Изборник, «иже есть око церковное» в княжествующем граде великом Москве, при державе великого князя Василия Дмитриевича, при митрополите Киприяне, в монастыре Андроникове при игуменьстве Савине.[626] В той же обители и почти с таким же предисловием были переписаны Слова Василия Великого «при державе великого князя Василия Дмитриева сына» неким Василием. Анфим и Василий – это монахи, работавшие и на заказ, «доброписцы», как их назвали бы наши источники.[627] В рукописи, написанной в Андрониковом монастыре в 1402 году, бросается в глаза особая тщательность письма, в конце рукописи имеется оглавление, которое должно облегчить нахождение в книге нужного слова. Послесловие отмечено красивым киноварным значком.

Вероятно, в московских монастырях и выработался тот своеобразный почерк, типичный для конца XIV – начала XV века, получивший название русского полуустава. Стремление ко всему национальному, русскому, столь ярко проявившееся при Дмитрии Донском, нашедшее свое выражение в героической борьбе с татарами и в попытках установления независимой русской митрополии, сказалось и в московской письменности конца XIV столетия. Русские рукописи этого времени отличаются от южнославянских не только своим полууставным почерком: в их орфографии заметно желание облегчить понимание древних памятников. Знаменитый Троицкий список Русской правды, написанный в XIV веке, – прекрасный образчик этого характерного направления. Он отличается не только древностью текста, но и отсутствием архаических языковых форм.

В конце XIV века началось внедрение в нашу письменность бумаги, которое также шло в первую очередь через Москву. Нельзя считать случайным тот факт, что первым русским памятником, написанным на бумаге, была духовная Симеона Гордого. Москва быстрее осваивала новый материал для письменности, чем Новгород, еще долго державшийся дорогого, но традиционного материала – пергамена. Это шло рядом со стремлением упростить и сделать более понятными церковные тексты, с чем мы встречаемся в московских Евангелиях 1354 и 1358 годов.

В XV столетии Москва окончательно стала крупнейшим центром русской письменности. Об этом мы узнаем из «послания от друга к другу». Оно написано Василием Дмитриевичем Ермолиным в ответ на просьбу видного сановника Литовского великого княжества «писаря» Якова. Пан Яков просил Ермолина купить для него в Москве несколько книг: Пролог на весь год, Осмогласник «по новому», книгу «два творца» и Жития 12 апостолов. Пролог – это собрание кратких житий и поучений на целый год; «два творца» – сочинения двух авторов, известных автору письма, но подробнее не обозначенных Ермолиным; Осмогласник – собрание церковных песен. Осмогласник был изложен «по новому», представляя собой новинку. Эти книги можно было достать в Москве, но только в отдельных переплетах, а не так, как их хотел иметь пан Яков. На руках у москвичей, впрочем, могли найтись и такие экземпляры, которые удовлетворяли бы требованиям заказчика, но это были, так сказать, экземпляры любительские, непродажные: «Кто будет таково написал, ино собе то и держит, а на деньги того не продаст».

Единственным способом хорошо выполнить заказ, как думал Ермолин, это нанять доброписцев, «сделать по твоему приказу, с добрых списков, по твоему обычаю, как любит воля твоя». Но для этого надо иметь бумагу («паперию») и немалое количество денег.

А. Д. Седельников, опубликовавший это замечательное письмо, склонен видеть в нем обмен посланиями между крупными деятелями России и Литовского великого княжества, но это не вполне так. В письме Ермолина проскальзывает нотка купеческого интереса к делу. «А лишка не дам нигде ничего, а наряжу ти, пане, все по твоей мысли и по охоте», – приписывает Ермолин в конце письма, употребляя даже обычные торговые заверения: будьте—де спокойны, все сделаем по вашей воле. Возможно, Ермолин брал подряды на переписку книг, очень дорого стоивших в это время. Издатель письма А. Д. Седельников правильно пишет по этому поводу: «На северо—востоке не только лучше сохранили старую письменность, на что указывают многочисленные находки древнейших памятников в рукописях великорусских XV и частью XVI вв., но и гораздо шире использовали переход к новым ее условиям».[628]

Как видим, московские доброписцы имеют за собой длительную историю. Пожары и разорения уничтожили громадное количество письменных московских памятников, но и то, что осталось, говорит о многом, прежде всего о Москве как об одном из крупнейших центров XIV–XV веков, который не уступал по своей письменной культуре Новгороду, а в некоторых случаях его превосходил. Это будет наглядно видно на примере московской литературы великокняжеского периода.

НАЧАЛО МОСКОВСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Московская письменность не имела таких глубоких корней, как новгородская. В конечном итоге Москва XII–XIII веков все—таки была новым городом, который не успел накопить такого богатства письменных традиций, как старые города, подобные Новгороду или Смоленску. Между тем условия для раннего развития московской литературы были явно неблагоприятными. Поэтому московская литература – явление сравнительно позднее. Она начинает оформляться только во второй половине XIV века, хотя отдельные записи московского происхождения относятся и к более раннему времени, ко временам Калиты и его преемников. В основном развитие московской литературы падает на конец XIV века, на княжение Дмитрия Донского и его ближайшего преемника.

По какому—то странному недоразумению историки литературы отмечают только три московских литературных памятника конца XIV века: 1) Задонщину, 2) Сказание или поведание о Мамаевом побоище, 3) Житие Дмитрия Ивановича. Н. К. Гудзий прибавляет к ним летописную Повесть о Мамаевом побоище.[629] Вероятно, это объясняется тем, что названные памятники сохранились в особых списках и, за исключением жития Дмитрия Донского, не вошли в наши летописи. Между тем летописи сохранили нам и другие повести конца XIV века, когда—то существовавшие в отдельном виде, но теперь известные нам по летописям. Таковы Сказания о Тохтамышевом нашествии, Повесть о Митяе, Хождение митрополита Пимена в Царьград. Таким образом, у нас получится достаточно внушительный список московской литературы конца XIV века.

Предупредим заранее, что в обзоре московской литературы мы не преследуем специальных историко—литературных целей. Это дело специалистов и не по плечу автору этой книги. Но историк не может оставить в стороне важнейшие литературные явления того времени, которое он изучает. Ведь без знакомства с литературой XIV–XV веков культурное значение великокняжеской Москвы останется освещенным неполно и неточно. Обзор московской литературы мы поведем с тех произведений, возникновение которых в конце XIV – начале XV века бесспорно. Таковы в первую очередь повести о Тохтамышевом разорении.

ПОВЕСТИ О ТОХТАМЫШЕВОМ РАЗОРЕНИИ

Разорение Москвы в 1382 году и драматические подробности этого события повели к созданию особого цикла повестей. Наиболее известны обширные повести о Тохтамышевом нашествии, помещенные в Никоновской и Воскресенской летописях, но как раз они мало типичны для московской литературы XIV века и представляют собой позднейшие переработки более ранних сказаний. Наиболее близки по времени возникновения к событиям 1382 года два сказания.

Одно из них помещено в Симеоновской летописи и Рогожском летописце, в основе которых лежит московский свод XIV века. В том и в другом списке рассказ начинается словами: «Того же лета царь Токтамышь посла в Болгары и повеле христианскыя гости Русскыя грабити, а ссуды их и с товаром отнимати и провадити к себе на перевоз».[630] Тохтамыш пошел «изгоном» (то есть внезапным набегом) на Русскую землю, а суздальский князь Дмитрий Константинович послал к нему двух своих сыновей, Василия и Семена, которые догнали татар у Рязани. Рязанский князь Олег Иванович обвел татар вокруг своей земли и указал им броды на реке Оке. Перейдя Оку и взяв Серпухов, татарские полчища устремились к Москве. Великий князь Дмитрий Иванович отъехал в Кострому, а в Москве затворился литовский князь Остей, внук Ольгерда, «с множеством народа».

Татары подошли к городу 23 августа, в понедельник, и стояли 3 дня, а на четвертый день вызвали Остея из города, убили его перед городскими воротами и поднялись на стены по лестницам. Город был взят, жители перебиты или уведены в плен. Татары разбили церковные двери и разграбили церковное имущество. Не ограничившись Москвой, татары повоевали другие русские города, но потерпели поражение у Волоколамска от Владимира Андреевича Серпуховского. На обратном пути татары взяли Коломну и разорили Рязанскую землю. Через некоторое время Дмитрий Донской и Владимир Андреевич въехали в Москву и увидели взятый и выжженный город, разоренные церкви, бесчисленное множество убитых и повелели хоронити мертвых и платить за 40 похороненных мертвецов по полтине, а за 70 по рублю, и всего было дано 150 рублей.

Краткий рассказ о разорении Москвы изобилует такими подробностями, которые обнаруживают хорошее знакомство с событиями. Таковы: точная дата взятия Москвы 26 августа «в 7 час дни», указание на то, что суздальские князья нашли след Тохтамыша на Серначе. Поражает особая сдержанность автора рассказа по отношению к Тохтамышу и объяснение причин, по которым Дмитрий Донской не оказал ему сопротивления: «Ни подня рукы против царя». Поэтому мы едва ли ошибемся, если признаем, что рассказ написан еще при жизни Дмитрия Донского, то есть до 1389 года, вероятнее всего, каким—либо монахом, ибо автор особо отмечает гибель двух московских архимандритов и одного игумена.

Второе сказание о Тохтамышевом разорении помещено в Ермолинской летописи.[631] Оно резко отличается от предыдущего, хотя в некоторых деталях совпадает, в особенности в датах, что заставляет думать о каких—то записях о событиях 1382 года, использованных тем и другим сказанием. Рассказав сходно с первым сказанием о начале похода Тохтамыша, автор второго сказания заявляет, что Дмитрий Донской «нача полки совокупьляти и поиде с Москвы, хотя противу татар, и бысть разно в князех русских: овии хотяху, а инии не хотяху, бяху бо мнози от них на Дону избиты». Эти разногласия среди князей заставили великого князя уехать в Кострому для сбора войска, «а во граде Москве мятежь бе велик». Сошелся народ, зазвонили во все колокола «и сташа суймом, а инии по вратом, а инии на вратех на всех, не токмо пущати хотяху из града крамолников и мятежников, но и грабяху их». Между тем татары подошли к Москве и начали спрашивать о великом князе, «есть ли он в граде». Горожане сказали, что его в городе нет. Утром татары подступили к городу и начали стрелять из луков. Граждане отвечали со стен стрельбой из луков и бросали камни. Однако татары сбили граждан со стен и пытались взобраться на них по лестницам, но осажденные лили на татар кипящую воду, стреляли из тюфяков и пушек, один же москвитин, суконник Адам, пустил с Фроловских ворот стрелу и убил славного ординского князя, чем причинил великую печаль самому Тохтамышу.

Виновниками взятия города были суздальские князья, поклявшиеся, что Тохтамыш ограничится получением даров, если горожане выйдут к нему навстречу. Татары напали на крестный ход, вышедший из городских ворот, ворвались в город и влезли на стены по лестницам, перебили людей, «тако же вся казны княжьския взяша, и всех людей, иже бяху со многых земль сбеглися, то все взяша». Татары взяли и другие города, в том числе Переяславль, но переяславцы спаслись от гибели, бежав на озеро. Рассказав о поражении татар под Волоком и возвращении Дмитрия Ивановича на Москву, сказание замечает, что за 80 погребенных трупов платили по рублю и всего издержали 300 рублей.

Как и в первом сказании, перед нами выступает человек, хорошо осведомленный о событиях, но в остальном два автора глубоко различны по своим интересам. В то время как автор первого сказания всецело вращается в области церковных интересов, автор второй повести – человек светский. Уклончивая характеристика поведения Дмитрия Донского, не желающего якобы поднять руки против царя, заменена точным указанием на рознь среди князей. Во время набега Тохтамыша мы видим Владимира Андреевича стоящим на Волоке отдельно от великого князя, уехавшего на Кострому. Ярко рисуются перед нами и действия горожан против крамольников и мятежников, не устыдившихся самого митрополита Киприана, позорно бежавшего из города в том же 1382 году.

В страшной трагедии, разыгравшейся в Москве, автор склонен винить прежде всего изменников, суздальских князей. Бросается в глаза явное сочувствие автора восставшему народу, который был брошен большими людьми и решил сопротивляться татарам. Датирующим указанием служит замечание о разорении Рязанской земли московскими войсками, что было для нее хуже татарской рати, потому что в 1385 году Дмитрий Донской помирился с Олегом Рязанским, и в летописях уже не встречается столь резких выражений, направленных против Олега, как раньше. Это указывает на 1382–1385 годы как на время, когда была составлена вторая повесть о Тохтамышевом разорении. Автора повести мы не знаем, но можем сказать определенно, что он не принадлежал к числу духовенства, а был светским человеком, близким к московским горожанам, возможно даже, сам был горожанином.

Оба сказания о Тохтамышевом нашествии послужили материалом для новой повести о том же событии, более обширной и вошедшей в состав Московского свода конца XV века, Воскресенской летописи и Типографского летописца.[632] В этих летописях помещены в основном однородные повести о Тохтамышевом разорении, впрочем, отличающиеся некоторыми деталями, причем Московский свод и Воскресенская летопись дают текст уже более осложненный и поздний, чем Типографская.

На примере последней легко наблюдать процесс создания сводной повести о Тохтамышевом разорении. Автор объединил обе ранние повести, выбросил из них кое—какие подробности и согласовал текст, добавив некоторые дополнения фактического и словесного характера. Сделано это было в общем толково, хотя и не обошлось без ошибок. Так, первая повесть молчала о крестном ходе из городских ворот и говорила, что Тохтамыш «оболга Остея лживыми речами» и убил его перед городскими воротами, а вторая повесть сообщила уже о крестном ходе из городских ворот. Новая же редакция, сказав, что москвичи вышли из города «с князем своим», вслед за тем непоследовательно говорит: «Князь их Остей преж того убьен бысть под градом».

В целом надо признать, что автор новой повести обладал определенными литературными навыками. Как и его предшественник, он мало интересовался церковными делами и даже пропустил имя игумена, погибшего в Москве, о котором упоминается в первой повести о разорении. Перед нами светский человек, интересы которого направлены в определенную область – в область борьбы московских черных и лучших людей. Появляется мотив добрых и недобрых людей. Первые молятся со слезами Богу, а недобрые люди ходят по дворам, выносят из погребов господские меды, пьют до великого пьянства и дерзко говорят: «Не устрашаемся поганых татар нахождениа, велик тверд град имуще, его же суть стены камены и врата железны». Автора привлекает не столько гибель княжеской казны, сколько расхищенные богатства «сурожан и суконников и купцов и всех людей». Москвич и горожанин чуется нам в плаче о разорении Москвы, который вставляет автор в свою повесть. Был раньше чуден град и многое множество людей было в нем, кипел богатством и славою, превзошел он все грады Русской земли честью многою, в нем князья и святители жили и по отшествии от мира сего погребались. В это же время изменилась доброта его и отошла слава его и уничижение пришло на него; не было в нем видно ничего, но только дым и земля и много лежащих трупов, а церкви каменные огорели снаружи, выгорели и почернели внутри, полны крови христианской и мертвых трупов, и не было в них пения и звону, никто к ним не приходил, и никого не осталось в городе, но было в нем пусто. Трудно датировать новую сводную повесть, но она появилась уже спустя некоторое время после события, может быть, в конце XV века, в связи с московскими волнениями черных людей в 1480 году.

Мотив о недобрых людях, грабящих господские дома и похищающих сосуды серебряные и дорогие скляницы, был еще усилен в редакции сводной повести о Тохтамышевом разорении, помещенной в Московском своде и Воскресенской летописи. Если более ранние повести говорили, что московский народ не пускал из города мятежников и крамольников, пытавшихся бежать, то редакция Воскресенской летописи уже прямо называет мятежниками, крамольниками тех горожан, которые удерживали беглецов, стремившихся бросить родной город. Крамольниками делаются не беглецы, а защитники города.

Этот мотив получил особое развитие в двух близких по содержанию сводных повестях о Тохтамышевом разорении, помещенных в Никоновской летописи. Там уже «воссташа злыа человецы друг на друга и сотвориша разбои и грабежи велии».[633] Нельзя, конечно, считать новые подробности этих повестей выдуманными. Авторы их могли иметь под руками дополнительные материалы, но мотив хвастовства и пьянства горожан выступает все сильнее, как и в былинах. Мотивы пьянства берут верх над трогательной повестью о гибели Москвы. Сводная повесть возникла поздно, когда воспоминания о событиях стерлись, а московские горожане постепенно теряли свои прежние вольности. Поэтому главной причиной московской гибели признано несогласие среди горожан, упивавшихся вином и постыдным образом дразнивших со стен татарские полчища. Не без огорчения надо отметить, что эти поздние повести, уже исказившие действительность, наиболее известны в нашей литературе и наиболее часто цитируются, хотя относятся уже к литературе XV, а не предыдущего века.

ХОЖДЕНИЕ ПИМЕНА

В отличие от повестей о разорении Москвы в 1382 году, хождение Пимена может быть приписано определенным авторам. «И повеле митрополит Пимен Михаилу владыце Смоленскому, да Сергию архимандриту Спасскому, и всякождо, аще кто хощет, писати сего пути шествование все, како поидоша и где что случися, или кто возвратитися или не возвратится вспять, мы же сиа вся писахом». Автором хождения, впрочем, был не смоленский владыка и не спасский архимандрит, а Игнатий, связанный какими—то отношениями со смоленским епископом Михаилом. Впрочем, это не лишает нас права считать хождение Пимена памятником московской литературы, так как автор его чужд каким—либо особым смоленским интересам и верно исполнял заказ митрополита писать «сего пути шествование». Оставшись вместе с другими москвичами в Константинополе, несмотря на отъезд смоленского епископа Михаила и нового митрополита Киприана, Игнатий продолжал служить сорокоусты по душе умершего Пимена, сторонником и приближенным которого он, по—видимому, являлся.[634]

Автор хождения тщательно отмечает события дальнего путешествия Пимена, немногословно, но красочно описывает природу донских берегов и прилегающей к ним местности. Рязанские бояре провожали митрополита до урочища Чюр—Михайлово, как крайнего пункта в Рязанской земле, и здесь простились с путешественниками. Дальнейшее следование по Дону казалось путникам «печальным и уныльнивым», кругом простиралась пустыня, не было ни сел, ни городов, все было пусто. Только встречалось много зверей: коз, лосей, волков, лисиц, выдр, медведей, бобров, орлов, гусей, лебедей, журавлей, – «и бяше все пустыни великиа». На устье Воронежа митрополита встретил князь Юрий Елецкий со своими боярами. Дальше начинались степи, населенные татарами—кочевниками, где паслись бесчисленные стада, «толико множество, яко же умь превосходящь».

Язык Игнатия простой и в то же время образный. Автор нередко прибегает к сравнениям для того, чтобы пояснить свой текст, и эти сравнения порой сделали бы честь крупному художнику. У Тихой Сосны путники видят «столпы каменны белы» (известные меловые горы), дивно и красиво стоят они рядом, точно небольшие стога, белые и светлые.[635] Впервые встретившиеся толпы татар показались Игнатию такими же многочисленными, «как листья и песок». Красочно говорит он о горах на малоазиатском берегу, мимо которого плыл Пимен и его спутники: горы были высокие и на половине их высоты плыли облака: «Тамо горы высоки зело, в половину убо тех гор стирахуся облаки, преходяще по воздуху». Без лишней риторики рассказывает Игнатий и об опасном нападении на русский корабль, совершенном в Азове итальянскими кредиторами Пимена: Был великий топот на палубе корабля, но не все знали (что случилось), мы вышли на палубу и видим великое смятение. И сказал епископ мне, Игнатию: «что, брат, так стоишь без всякой печали». А я сказал: «что это такое, господин мой святой». И он отвечал: это «фряги» из города Азова пришли и взяв сковали господина нашего митрополита Пимена.

Чтобы написать такое произведение, каким является хождение Пимена, носящее все черты повести о путешествии, а не простой маршрутной справки, надо было обладать определенными литературными навыками. В сочинении Игнатия преобладает мирская, а не церковная стихия. Автор записывал виденное, не прибегая к помощи цитат из церковных книг, как это позднее стали делать московские авторы XV века.

ПОВЕСТЬ О МИТЯЕ

Гражданский характер московской литературы XIV века с ее реалистическим характером нашел свое отражение даже в таких произведениях, которые были явно связаны с церковными темами, – имеем в виду Повесть о Митяе. Эта повесть подправлена и расширена в сторону тенденциозного опорочивания неудавшегося ставленника на митрополию.

Древнейшая редакция повести, помещенная в Рогожской летописи, написана уже во враждебном тоне по отношению к Митяю, но не заключает еще в себе каких—либо недостоверных черт. В ней говорится, что после смерти митрополита Алексея на митрополичье место, по желанию великого князя, был возведен архимандрит Михаил, прозванный Митяем. Еще не поставленный в митрополиты, он носил митрополичью одежду «и все елико подобает митрополиту и елико достоить, всем тем обладаше».[636] Митяй предлагал Дмитрию Донскому, чтобы русские епископы поставили его в митрополиты без обращения к константинопольскому патриарху, но это вызвало протест со стороны епископа Дионисия Суздальского. Тогда Митяй поехал в Царьград, но внезапно умер на корабле в виду самого города и был погребен в Галате.

Спутники Митяя решили обманом посвятить Пимена, архимандрита переяславского, и написали к патриарху от имени великого князя грамоту на чистом куске пергамена, данном на всякий случай Митяю от Дмитрия Донского и скрепленном великокняжеской печатью. Пимен был поставлен в митрополиты, но не был принят великим князем, отправившим Пимена в заточение в Чухлому.

Характерно, что эта ранняя повесть еще сохраняет лестную характеристику Митяя. Нареченный митрополит был из числа коломенских попов. Большого роста, высокий, плечистый, видный собой («рожаист»), он имел большую плоскую и красивую бороду, был речист на слова, имел приятный голос, хорошо знал грамоту, умел хорошо петь и читать, говорить по—книжному, «всеми делы поповьскими изящен и по всему нарочит бе». Замечательнее всего, что повесть о Митяе, написанная человеком, прекрасно осведомленным в церковной жизни, лишена всякого церковного налета в смысле использования библейских текстов и молитв, которыми так злоупотребляют позднейшие авторы. Точность и ясность, отсутствие риторики ярко выделяют Повесть о Митяе и заставляют думать, что она возникла рано, может быть, в те годы, когда Киприан и Пимен были соперниками на митрополию. Недаром же, говоря о ссылке Пимена на Чухлому и оттуда в Тверь, автор замечает: «Господня есть земля и конци ея», точно хочет сказать, что для Пимена везде найдется место.

В более полном, но явно позднейшем виде Повесть о Митяе имеется в Никоновской летописи, где она уже носит черты позднейшей редакторской правки в смысле опорочивания Пимена как соперника митрополита Киприана.

СКАЗАНИЕ О КУЛИКОВСКОЙ БИТВЕ

Московская литература с самого начала носила политический характер. Поэтому нет ничего удивительного в том, что особенно большой цикл сказаний возник в связи с Куликовской битвой 1380 года – крупнейшим политическим событием XIV века. С. К. Шамбинаго посвятил этому циклу особое исследование, основанное на изучении множества памятников. Однако эта работа мало удовлетворяет современного читателя. Занятый главным образом изучением формы и сходства литературных образов, С. К. Шамбинаго уделил мало места вопросу о том, когда и где возникли сказания о Мамаевом побоище. Он разделил все сказания о Куликовской битве, или Мамаевом побоище, на следующие группы: 1) летописную Повесть о Мамаевом побоище, возникшую в конце XIV века по образцу повести об Александре Невском; 2) Задонщину (называемую автором «Поведанием»), которая была написана в начале XV века рязанским иереем Софонием; 3) первую редакцию сказания (в Никоновской летописи), составленную после 1425 года и дошедшую до нас в обработке XVI века, вторую редакцию сказания (в Вологодско—Пермской летописи) конца XVI века, третью редакцию сказания, развивавшуюся с XVI века, наконец, четвертую редакцию сказания начала второй половины XVII столетия.[637]

Таковы, скажем прямо, плачевные для историка результаты исследования. В различных наслоениях текстов С. К. Шамбинаго ищет риторические наращивания и легендарные подробности, не желая ответить на вопрос, каким образом имена и названия местностей конца XIV века могли внезапно появиться под рукой редакторов XVI–XVIII веков. А насколько поспешны выводы автора, видно из того, что вторую редакцию сказания он преспокойно относит к концу XVI века, тогда как сама Вологодско—Пермская летопись, где помещена эта редакция, возникла в середине XVI века и известна нам в списках второй половины этого века.[638] Выходит, что сказание моложе той летописи, куда оно внесено в готовом виде; другими словами, писцы переписали сказание за 20–30 лет до его возникновения.

Результаты исследования С. К. Шамбинаго подвергнуты были серьезной критике. А. А. Шахматов пришел к мысли, что летописная Повесть о Мамаевом побоище была составлена через год—два после Куликовской битвы, хотя и не дошла до нас в первоначальной редакции. Тогда же возникла официальная реляция о походе великого князя. Одновременно при дворе Владимира Андреевича Серпуховского появилось описание битвы, прославлявшее Владимира и двух Ольгердовичей, которое было близко по стилю к «Слову о полку Игореве». В начале XVI века для митрополичьего летописного свода составляется Сказание о Мамаевом побоище. Сказание, которое не дошло до нас в чистом виде, восстанавливается путем сравнения его трех первых редакций.[639]

Не все ясно в схеме А. А. Шахматова, но она намечала путь, по которому пойдут авторы будущих работ, ибо близость трех редакций сказания о Мамаевом побоище бросается в глаза, а подробности о великой битве так многочисленны и жизненны, что их нельзя объяснить риторическими отступлениями и выдумками, поэтому надо предполагать существование письменных записей о Куликовской битве.

В задачу этой работы не входит изучение литературной судьбы редакций сказания и их взаимоотношений, но для нас драгоценны те подлинные черты московской действительности XIV века, которые дошли до нас в этих сказаниях и еще различимы под пластами позднейшего времени. С этой точки зрения мы и будем рассматривать произведения, рассказывающие о Мамаевом побоище, прежде всего Задонщину, которую надо причислить к московской литературе.

ЗАДОНЩИНА

Это произведение давно привлекало к себе внимание историков литературы. Однако большинство авторов обращало главное, внимание на подражательность этого памятника, на связь его со Словом о полку Игореве. С. К. Шамбинаго так и пишет: «Это произведение, носившее обычные названия Слова или Сказания или Списания, но получившее потом название „Поведания“, было написано в подражание Слову о полку Игореве, с сохранением не только его образов и выражений, но и плана».[640]

Новейшие исследования, принадлежащие таким крупным ученым, как В. Ф. Ржига и В. П. Адрианова—Перетц,[641] отошли уже от этой примитивной точки зрения, исходя из мысли о гораздо большем художественном значении этого произведения. Задонщине посвящен и труд на французском языке А. Мазона, который восхваляет это произведение с целью доказать, что оно было источником «Слова о полку Игореве». Это последнее Мазон считает подложным произведением, составленным в конце XVIII века. Путем восхваления хорошего убивается лучшее.

В настоящее время вопрос о происхождении «Задонщины» все более привлекает к себе исследователей, тем более что найден еще новый полный список этого сочинения. Лично мне он был известен давно, как работавшему над летописцами Государственного исторического музея. Новый список «Задонщины» включен в состав Новгородской 4–й летописи типа списка Дубровского (рукопись Музейского собрания № 2060).

Имя Софония «Рязанца» привело исследователей к мысли о немосковском происхождении «Задонщины». С. К. Шамбинаго, например, связывая происхождение этого произведения с авторством Софония, иерея, рязанца, названного в одном списке брянским боярином, рисует картину приезда южного уроженца в Рязань, куда привозится рукопись «Слова о полку Игореве», а может быть, целая библиотека.

В. Ф. Ржига также считает автором «Задонщины» рязанского иерея Софония, называя его поэтом—рязанцем.[642] Всюду говорит о Софонии—рязанце как авторе «Задонщины» и В. П. Адрианова—Перетц. По—иному подошел к вопросу об авторе поэмы о Донской битве А. Д. Седельников, написавший интересную статью, которая связывает «Задонщину» с псковской письменностью. Однако доказательства автора шатки и стоят далеко от самого текста «Задонщины».

Между тем текст «Задонщины» сам по себе говорит о том, что автор писал ее в годы, близкие к Куликовской битве и был прекрасно осведомлен о жизни московских высших кругов. Так, в Слове появляются московские «болярыни», жены погибших воевод: жена Микулы Васильевича – Марья, жена Дмитрия Всеволожского – тоже Марья, Федосья – жена Тимофея Валуевича, Марья – жена Андрея Серкизовича, Оксенья, или, по списку Ундольского, Анисья – жена Михаила Андреевича Бренка. Надо предполагать хорошую осведомленность автора «Задонщины» в московских делах, чтобы объяснить этот список боярских жен, интересный и понятный только для современников. Конечно, не позднейшему автору принадлежат и такие слова, рисующие грозную русскую рать: «Имеем под собою борзыя комони, а на себе золоченые доспехи, а шеломы черкасьские, а щиты московскые, а сулицы ординокие, а чары франьския, мечи булатныя». «Сильный», «славный», «каменный» город Москва, быстрая река Москва стоят в центре внимания автора.

Нашим выводам как будто противоречит указание на Софония Рязанца, как на автора описания. Но уже С. К. Шамбинаго отмечал, что в тексте «Задонщины» иерей—рязанец Софоний (в нашем списке Ефонья) упоминается в третьем лице, словно автор какого—то другого произведения, в новом списке же о нем говорится так: «И я ж помяну Ефонья ерея рязанца в похвалу песньми и гуслеными и буяни словесы». Соображения историков литературы о происхождении Софония ничего не меняют в московском характере произведения. Ведь во всех русских городах прозвища «рязанец», «володимерец» и т. д. давались тем людям, которые осели в чужом городе. Москвич не писал себя москвитином в Москве, а звал себя так в чужом городе. Поэтому прозвище Рязанец нисколько не противоречит тому, что Софоний мог быть москвичом.

Для нас важен прежде всего вопрос: когда была написана «Задонщина»" Историки литературы отвечают на это общими словами о составлении произведения в начале XV века, тогда как в тексте памятника мы имеем довольно точное датирующее указание. В сводном тексте С. Шамбинаго интересующий нас текст, переставленный названным ученым на другое место, звучит так: «Шибла слава к морю, к Железным вратом, к Риму и ко Орначу и к Кафе и ко Царю граду, что Русь поганых одолеша».[643] Приведенная фраза отсутствует в Кирилло—Белозерском списке, а в списке Ундольского читается в неисправном, но существенно ином виде, чем приводит ее проф. Шамбинаго. В нем находим слова: «А слава шибла к Железным вратам к Караначи, к Риму и к Сафе, по морю, и к Которнову, и оттоле к Царюграду».

Правильно восстановив чтение «к Кафе» вместо «к Сафе», проф. Шамбинаго выбросил из текста малопонятные слова «к Которнову», а в них—то и заключаются важные датирующие указания. Действительно, в Музейском списке читаем: «Шибла слава к Железным вратом к Риму и к Кафы по морю и к Торнаву и оттоле к Царю граду на похвалу: Русь великая одолеша Мамая на поле Куликове». Эти слова в совсем испорченном виде читаются и в Синодальном списке: «Шибла слава к морю и (к) Ворнавичом, и к Железным вратом, ко Кафе и к турком и ко Царуграду».[644]

Легко заметить, что фраза о славе менялась при переписке, и некоторые названия становились непонятными. Непонятное в Ундольском списке «Караначи» (в Синод. – к Ворнавичом) обозначает к Орначу, городу, упоминаемому в XIV веке. Железные ворота – это, вероятнее всего, Дербент, но что значит Которному» Музейский список дает понять, что в Ундольском списке надо читать «ко Торнову», так как в Музейском списке читаем «к Торнаву». Под этим названием нельзя видеть иной город, чем столицу Болгарии, – город Тырново. Так понимает текст и В. Ф. Ржига. Болгарское царство было завоевано турками в 1393 году, когда пал Тырнов. Значит, первоначальный текст «Задонщины» составлен был не позднее этого года.

Наш вывод можно подтвердить и другим расчетом. В полных списках «Задонщины» показано от Калатския рати до Мамаева побоища 160 лет. Нет никакого сомнения, что Задонщина имеет в виду битву при Калке, с которой была спутана битва на Каяле, прославленная в «Слове о полку Игореве». Битва при Калке произошла, по нашим летописям, в 6731 (Лаврентьевская) или 6732 (Ипатьевская) году. В московских летописях принята была обычно вторая дата (см. Троицкую, Львовскую и др.). Прибавим к 6732 160 лет, получим 6892, что равняется в переводе на наше летоисчисление 1384 году. Между тем в летописях 6888 год постоянно указывается как время Куликовской битвы. Конечно, можно предполагать ошибку в исчислении времени, но ничто не мешает нам видеть в этом и определенное датирующее указание на время составления памятника, относящееся к 1384 году.

«Задонщина» впитала в себя многие черты московской жизни конца XIV века. Поэтому в ней северо—восточная Русь носит название Залесской земли, как это находим и в других памятниках этого времени. Москва величается «славным градом», река Москва – «быстрой», меды – «наши сладкие московские», щиты – «московские». В «Задонщине» названы подмосковные города, Серпухов и Коломна; «жены коломенскыя плачут» на забралах городской стены в день Акима и Анны, то есть 9 сентября. Это указание само по себе имеет интерес, так как по летописи русское войско вернулось после битвы на Коломну 21 сентября, а бой произошел 8 сентября. Весть о битве могла действительно прийти на Коломну уже 9 сентября, от гонцов великого князя. Кто мог записать такую деталь, как не московский или коломенский житель.

Типично московскую действительность заметим мы и в таких замечательных словах, которые автор «Задонщины» вкладывает в уста Дмитрия Донского: «Братья бояре и воеводы, дети боярские. То ти, братие, не ваши московъскыя сластныя меды и великия места. Тут добудете себе места и своим женам». Здесь мы имеем прямой намек на местнические обычаи, получившие такое распространение в России при московском дворе.[645]

Особый характер «Задонщины» и ее небольшие размеры не дали ее автору возможности широко развернуть московские мотивы, но и без того «Задонщина» может считаться по преимуществу памятником московской литературы. В ней нет ничего рязанского, и объяснить это сознательным умолчанием о Рязани крайне трудно. Первоначальный текст «Задонщины» до нас не дошел. Имя Софония («написание Софониа старца рязанца») имеем в кратком списке «Задонщины» XV века и в тексте XVII века. Но ведь список XVI века не знает Софония—рязанца, а между тем списки «Задонщины» разнятся между собой. «Задонщина», по нашему мнению, возникла на московской почве, а вопрос о Софонии—рязанце – вопрос особый, ведь его называли и рязанцем и брянским боярином, в то же время и «старцем».

СКАЗАНИЯ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ

«Задонщина», как поэтическая повесть, была распространена мало; возможно, ее больше пели, чем переписывали. Несравненно большее распространение получили списки особого Сказания о Мамаевом побоище, которые разделены С. К. Шамбинаго на 4 редакции. Сказания эти сложного состава и предполагают какую—то общую основу, так как последовательное происхождение редакций не доказано С. К. Шамбинаго. Общее впечатление от сказаний неблагоприятное: они кажутся громоздкими и неясными. Множество недомолвок и ошибок, длинных и нескладных вставок из церковных книг в виде текстов и молитв испещряют повествование. Имеются и прямые искажения действительных событий. Например, явным подлогом являются беседы митрополита Киприана с Дмитрием Донским, так как известно, что Киприан не имел прямого касательства к Куликовской битве.

И тем не менее во всех редакциях сказаний о Мамаевом побоище обнаруживаются черты, восходящие к какому—то древнему тексту, близкому ко времени Дмитрия Донского и Куликовской битвы.

Видя в тех списках сказаний, где появляются какие—либо новые дополнения о Куликовской битве, только риторические распространения и заимствования из устной традиции, С. К. Шамбинаго считает более древними тексты, помещенные в Никоновской и Вологодско—Пермской летописях. Поэтому внимание исследователя едва привлекает Уваровский список Сказания 3–й редакции, хотя этот список украшен цитатами из народной поэзии, сохраняющими даже песенный склад. Не привлекает его внимания и сборник Соколова XVII века, хотя он уклоняется от общей схемы; между тем в этом списке читаем слова: «Земля стонет необычно в Цареграде и в Галади, и в Кафе, и в Белграде».[646] Внимание исследователя все время занято мыслью доказать позднее происхождение редакций сказаний о Мамаевом побоище, что заставляет его отказываться даже от мысли искать в их основе древнее повествование. А между тем возникает вопрос, кто и когда мог написать о Царьграде, Галате, Кафе и Белграде с таким знанием дела. Уже в XVI веке Галата и Кафа не имели такого большого значения, как раньше. Было же время, когда Галата являлась конечной целью для поездок московских купцов, а Кафа и Белград (Аккерман) служили для них промежуточными пунктами. И это было не позже XV века. Как же такие подробности могли принадлежать редактору, жившему в XVI веке»

Древняя основа сказаний о Мамаевом побоище в их не риторических, а подлинно исторических деталях бросается в глаза. Для доказательства этой мысли я воспользуюсь как текстами, опубликованными С. К. Шамбинаго, так и текстом Забелинской рукописи, часть которой под названием Новгородского Хронографа была мною издана в Новгородском историческом сборнике. Несмотря на позднее происхождение текста сказания в Новгородском Хронографе, он дает важные данные для заключения о древнем источнике.[647]

В современном своем виде Сказание о Мамаевом побоище, помещенное в Новгородском Хронографе, представляет собой сводный текст. Он начинается летописной повестью о побоище, имеющейся в Новгородской 4–й летописи. После слов «совокупитися со всеми князи русскими и со всеми силами» следует текст Сказания о Мамаевом побоище, начинающийся словами: «В тоже время слышав же князь Олго Рязанский, яко царь Мамай качует на реке на Вороножи на броду».

Сводное сказание в основном примыкает к Сказанию о Мамаевом побоище, помещенному в Никоновской летописи, но оно полнее его и имеет все черты текста, составленного на основании по крайней мере двух источников, причем объединение текстов сделано было очень небрежно. В нашу задачу вовсе не входит выяснение происхождения сводного текста. Нам важно доказать другое: что сводный текст сохранил некоторые древние черты, восходящие по происхождению к очень раннему времени, и что эти черты нельзя объяснить позднейшими вставками, распространениями текста и т. д. Другими словами, что основа сказаний о Мамаевом побоище гораздо более древняя, чем это кажется некоторым исследователям, – скажем прямо, гораздо более интересная и свежая по сравнению с позднейшими текстами. Бросается в глаза, что сводный текст явно соединял разные источники, которые различаются между собой и своим стилем. Одним из таких источников был рассказ, изобилующий подробностями, которые явно были записаны еще во времена, близкие к Куликовской битве, когда еще не успела заглохнуть устная традиция. Для подтверждения этой мысли ограничимся несколькими справками. Например, в сказании так называемой третьей редакции (по С. К. Шамбинаго) говорится о посылке в степь навстречу татарам Родивона Ржевского, Андрея Волосатого, Василия Тупика, Якова Ослебятева «и иных с ними крепкых юнош».[648] Это место имеется и в сводном тексте с добавлением: «70 человек». Реальность имен посланных юношей доказывается именем Якова Ослебятева, так как боярин Родион Осляба известен по летописи.[649] Между тем С. К. Шамбинаго весьма недоумевает по поводу слов Задонщины, вложенных в уста Осляби: «Пасти главе твоей на сырую землю, на белую ковылу, а чаду твоему Иакову лежати на траве ковыле». Не поняв текста, С. К. Шамбинаго заменил слово «чаду» и поставил здесь «брату», так как слово «чаду» якобы не имеет смысла. Но в Музейном списке «Задонщины» читаем: «Уже голове твоей летети на траву ковыль, а чаду моему Якову на ковыли земли не лежати».[650] И это вполне понятно, так как Яков Ослебятев остался в живых. Ослебятевы, как это доказал С. Б. Веселовский, были митрополичьими боярами.[651] Слова об Якове Ослебятьеве, что он не будет убит, указывают на определенную среду митрополичьих бояр, во всяком случае на московскую, а не рязанскую среду.

В третьей редакции сказания мы находим и следующую любопытную поправку, которая показывает, как изменялся и становился непонятным более ранний текст. В нем читаем о движении Мамая: «Не спешит бо царь того ради итти – осени ожидает». В сводном тексте читаем обратное: «Спешит царь, осени требует». Речь идет об осенней дани («осени»), которую требует царь.

Замечательное указание на отдельные черты большей древности некоторых текстов сводного сказания находим в списке гостей—сурожан, взятых Дмитрием Донским в поход против татар. В сводном тексте читаем следующие имена: «Василия Капицю, Сидора Олуферьева, Константина Петунова, Козму Ховрина, Онтона Верблюзина, Михаила Саларева, Тимофея Везякова, Дмитрия Чермного, Дементия Саларева».[652] Нас привлекает прежде всего имя Козмы Ховрина, в котором надо видеть родоначальника Ховриных, происхождение которых от богатых гостей, крымских выходцев, куда более вероятно, чем родословное древо от некоего князя Стефана из Крыма; в других же списках здесь читаем малопонятное: Коврю (Ковырю) и т. д. На месте Семена Онтонова других списков находим Онтона Верблюзина. Что это не ошибка, а более древняя традиция, показывает следующая справка. Житие Сергия знает гостя Семена Онтонова, который родился по предсказанию игумена Сергия. Сергий «любовь и благодетельство име к родителем моим», – говорит Онтонов.[653] Семен Онтонов живет и действует в первой четверти XV века, спустя 30–40 лет после Куликовской битвы, а Онтон Верблюзин – его отец. Позднейшие переделки вставили Семена Онтонова на место Онтона Верблюзина, так как первый был известен по житию Сергия. Так поздний текст Новгородского Хронографа, как видим, сохраняет раннюю традицию.

В сказании так называемой третьей редакции читаем о двух братьях Ольгердовичах, которые были ненавидимы отцом «мачехи ради». В сводном тексте обнаруживаем иное: «Отцем ненавидими бяше обое, но и паче боголюбивы, вместе бо крещение прияли ести от мачехи своея от княгини Анны». Речь идет о действительном лице. Анна Святославовна была женой Ольгерда и христианкой.[654] Мотив злой мачехи вытеснил факт согласия мачехи с взрослыми пасынками.

Искажение первоначального текста в редакциях, изданных С. К. Шамбинаго, видим и далее. Один из Ольгердовичей говорит в сводном сказании: «Приидоша ко мне вестницы от Северки, ту бо хощет князь великий Дмитрей Иванович ждати безбожнаго царя Мамая».[655] Речь идет о реке Северке, впадающей в Москву—реку справа и служившей местом, где русские войска порой задерживали татар. Северка служила дополнительной военной линией после Оки, защищавшей подступы к Москве. В изданных редакциях и отчасти в самом Новгородском Хронографе появляется уже Северская земля, или Северы, то есть Черниговщина, что делает текст почти бессмысленным.

Эти примеры позволяют более тщательно отнестись к показаниям сводного сказания и других поздних текстов и не видеть в них только риторические украшения. Известно, как рисуют нам тексты сказания присутствие Дмитрия Донского на поле битвы. После храброго сопротивления во время боя великий князь не был найден на Куликовом поле, его нашли «бита велми, едва точию дышуща под новосеченым древом, под ветми лежаще, аки мрътв». В поисках великого князя, по Никоновской летописи, участвовали Федор Зернов, или Морозов, и Федор Холопов, «бяху же сии от простых суще». В сказании третьей редакции названы Федор Сабур и Григорий Холопищев, «оба родом костромичи».[656]

Совсем иная картина рисуется по сводному тексту. Когда Владимир Андреевич стал спрашивать, не видел ли кто великого князя, нашлись самовидцы. Первый был Юрка—сапожник, сказавший, что видел, как великий князь сражался железной палицей, вторым был «Васюк Сухоборец», третьим – Сенька Быков, четвертым – Гридя Хрулец.[657] Перед нами имена безвестных героев Куликовской битвы, в их числе ремесленник—сапожник. Нельзя лучше представить себе всенародность ополчения, бившегося с татарами на Куликовском поле, чем назвав эти имена.

Почему же они выпали у позднейших авторов» Потому что имена их ничего не говорили и, может быть, даже казались малопристойными чопорным московским книжникам. Поэтому пятый самовидец, о котором в Новгородском Хронографе сказано: «У князя Юрья некто есть имянем Степан Новосельцев» стал в третьей редакции сказания князем Стефаном Новосильским, тогда как вторая редакция говорит о нем еще просто: «Юрьевской же уноша некто Степан Новосилской». Так терялась первоначальная действительная основа событий под пером позднейших редакторов.

Историк не может пройти мимо другого интересного факта. Современные тексты сказаний в его различных редакциях носят на себе черты по крайней мере трех разнородных повествований. В него вошли: 1) прозаический рассказ о Куликовской битве; 2) поэтическое произведение о Донском побоище; 3) риторическое повествование о переговорах Олега и Ягайла с Мамаем и вставки из церковных книг. В мою задачу не входит рассмотрение этих отдельных частей. Это дело историков литературы. Гораздо важнее отметить, что риторические украшения сказания и их церковный характер являются самым поздним пластом, наслоившимся на текст сказания, пластом, в котором имеются уже явные искажения и выдумки, подобные рассказу об участии митрополита Киприана в подготовке борьбы с Мамаем. Подлинные исторические черты, порой искаженные нашими списками, дают только первые два сказания, они и являются древнейшими. Наш вывод, впрочем, не заключает ничего особенно нового. Он только примыкает к выводам А. А. Шахматова о существовании официальной реляции о походе Дмитрия Донского и поэтического описания битвы, родственного со «Словом о полку Игореве» (см. далее о «хоботах»).[658]

С. К. Шамбинаго считал поэтические места «Сказания о Мамаевом побоище» заимствованными из «Задонщины», но не обратил внимания на то, что в этих предполагаемых заимствованиях в Сказании мы не найдем сходства с текстами «Слова о полку Игореве». А ведь нельзя предполагать, что составитель Сказания выбрал из «Задонщины» только то, что не было заимствовано из «Слова». Но указанный факт будет нам понятен, если мы признаем, что и «Задонщина» и Сказания черпали из одного общего источника – того поэтического описания, которое, по мнению Шахматова, было составлено вскоре после события. Это поэтическое описание отличалось необыкновенной красотой и стояло вне зависимости от «Слова о полку Игореве». Приведем два—три отрывка из «Задонщины» в переводе на современный язык: Вот русские полки изготовились к бою. Время ведренное, и ревут стяги, наволоченные золотом, и простираются хоботы их, как облака тихо трепещут, точно хотят промолвить. Богатыри русские, как живые хоругви колеблются: доспехи русских сынов, как вода всебыстрая колебалася, а шеломы их на головах, как утиные головы, (как) роса во время ведра светилися, еловцы[659] же шеломов, как пламя огненное горит.

Возьмем и другое описание из того же Сказания, стоящее вне связи со «Словом о полку Игореве»: А уж соколы, белозерские ястребы, рвались от златых колодок, из каменного града Москвы, возлетели под синие небеса, возгремели золочеными колокольчиками на быстром Доне.

Остатки этой поистине высокой поэзии дошли до нас и в прозаических текстах сказаний о Мамаевом побоище: Дмитрий Иванович и воевода Волынец вышли ночью в поле и увидели такую картину: слышали они стук великий и клич, точно гром гремит, трубы многие гласят, а позади их точно волки грозно воют, великая была гроза, необычная, а на правой стороне вороны кричали, слышались великие голоса птичьи… По реке же Непрядве, точно гуси и лебеди крыльями плескали необычно, грозу возвещая.[660]

Позднейшие наслоения церковного характера исказили первоначальный текст сказаний. Эти искажения теснейшим образом связаны с той литературной манерой, которая восторжествовала в Москве в первой половине XV столетия.

МИТРОПОЛИТ КИПРИАН И ПЕРЕДЕЛКИ СКАЗАНИЙ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ И ТОХТАМЫШЕВОМ РАЗОРЕНИИ

Московская литература, получившая такое яркое выражение в конце XIV века, продолжала развиваться в следующем столетии. Как и раньше, главными ее сюжетами были исторические события и жития святых. Продолжалась и разработка более ранней тематики, посвященной Куликовской битве. «Задонщина» и сказания о Мамаевом побоище видоизменялись и обрастали новыми мотивами как легендарного, так и религиозного характера. Поэтому текст сказаний о Мамаевом побоище XV–XVI веков кажется столь пестрым и неоправданно осложненным вставками религиозного содержания, сделанными в первоначальный жизнерадостный и поэтический рассказ о победе русских войск на Дону. Образцами такого пестрого текста являются сказания о Мамаевом побоище, помещенные в приложении к исследованию С. К. Шамбинаго, сказание Никоновской летописи и сводное сказание, о котором говорилось раньше.

Возникает вопрос, когда и при каких условиях произведена была переработка первоначальных сказаний, иными словами, когда эти первоначальные сказания были испорчены вставками из церковных произведений, из житий святых, надуманными молитвами, вздохами и восклицаниями. Временем, когда это произошло, можно считать первую половину XV века, время двух пришлых митрополитов – Киприана и Фотия.

Митрополит Киприан, родом болгарин или серб, представлял собой любопытнейшую фигуру умного карьериста, подвизавшегося на церковном поприще. Он не постеснялся добиться поставления на митрополию еще при жизни московского митрополита Алексея и заслужил крайнюю антипатию Дмитрия Донского.

Киприан не имел никакого отношения к Куликовской битве, его не было в Москве, когда развернулись памятные события 1380 года. Между тем уже в так называемой 2–й редакции Сказания о Мамаевом побоище Киприан оказывается чуть ли не вдохновителем великого князя на борьбу с татарами. В то же время Киприан занимает позицию своего рода арбитра между великим князем и его врагами, спрашивает Дмитрия Донского, не нанес ли он какую обиду Мамаю, Олегу Рязанскому и Ягайлу Литовскому.[661] И эта позиция, пожалуй, лучше всего определяет время такой вставки в повесть как время самого Киприана. Митрополит Киприан еще занимал положение верховного церковного судьи по отношению к князьям, так как ему подчинялись не только Москва, Тверь и пр., но и православные епархии Великого княжества Литовского. По сказаниям, Киприан, отсутствовавший в это время в Москве, благословляет великого князя идти против Мамая. Вставки об участии Киприана в событиях 1380 года носят совершенно неконкретный характер, в основном это молитвы и различного рода воспоминания о церковных событиях, тут и Гедеон, и мучение Арефы и т. д. Не случайно в таких сказаниях Дмитрий Донской изображается почти трусом, а Владимир Андреевич Серпуховской победителем. Конечно, Киприановское сказание не дошло до нас в чистом виде, но его тенденция вполне ясна: Владимир Андреевич и Киприан – вот истинные герои победы на Куликовом поле.

Пожалуй, самая любопытная вставка в первоначальный текст или тексты сказаний о Мамаевом побоище была сделана для возвеличения литовских князей Ольгердовичей. Никоновская летопись только сообщает о прибытии двух князей Ольгердовичей, Андрея Полоцкого «со „псковичи“, Дмитрия Брянского. Прибытие псковичей совершенно понятно, так как псковичи горячо поддерживали борьбу против татар. Понятно и появление брянского князя, который в это время был на службе у Дмитрия Донского и явился к нему, следовательно, в качестве служебного князя.[662]

В сказании так называемой 2–й редакции (по С. К. Шамбинаго) оба Ольгердовича приезжают к Дмитрию Донскому на помощь по чисто христианским соображениям, для борьбы с татарами. Далее мелкие служебные князья оказываются «ново нареченною братьею» Дмитрия Донского, а Дмитрий Боброк «родом земли волынские» приезжает «с литовскими князьями», хотя Дмитрий Волынский давно жил в Москве и командовал московскими войсками уже в 1376 году под Великими Болгарами.[663]

Боброк «по достоянию уставил полки», которые расставляли также «великий князь с братом своим и с литовскими князи». В других более поздних редакциях сказания роль Ольгердовичей была еще более преувеличена в ущерб русским воеводам, но первоначальная вставка о литовских князьях была настолько пришита к действительным событиям, что сказание потом вообще забывает об Ольгердовичах. Да ведь это и понятно. «Передовой полк ведет Дмитрий Всеволож да Володимер, брат его, а с правую руку идет Микула Васильевич с коломенцы и с иными многими». И другие московские бояре во главе с Михаилом Бренком бились с татарами. Но все—таки ядовитая подделка Киприана сыграла свою роль.

Относить эту подделку первоначального текста сказания о Мамаевом побоище к очень позднему времени невероятно, так как имя Владимира Андреевича уже значительно потускнело ко второй половине XV века, а его последний потомок Василий Ярославич Боровский погиб в заточении. Но было время, когда митрополит Киприан и Владимир Андреевич враждовали с московскими великими князьями. В 1390 году у нового московского великого князя Василия Дмитриевича было «розмирье» с Владимиром Андреевичем. Это было только продолжением более раннего «розмирья» того же князя с Дмитрием Донским. Киприан в это время находился также вне Москвы. Этим временем, вероятно, и датируется внесение имени Киприана в сказания о Мамаевом побоище. В 1388 году Дмитрий Ольгердович уже вернулся в Литву и дал запись на верность великому князю Ягайло.

Мотив о великой роли Киприана в событиях 1380 года был распространен и на другие редакции Сказания о Мамаевом побоище. В Никоновской летописи великий князь после возвращения в Москву веселится вместе с митрополитом Киприаном и Владимиром Андреевичем.[664] Место это написано так ловко, что в глаза бросаются только имена Киприана и Владимира, а Дмитрий Донской назван великим князем без имени.

Не меньший подлог, опять—таки для восхваления Киприана, как уже говорилось раньше, был сделан в повестях о Тохтамышевом нашествии. Киприан бежал из Москвы в Тверь, «и тамо избывшу ему ратнаго нахожениа». Трусливое поведение митрополита, столь непохожее на мужество его предшественника митрополита Алексея, вызвало гнев Дмитрия Донского. Но в повестях о Тохтамышевом разорении более позднего происхождения митрополит Киприан связывает свое бегство с бегством великой княгини Евдокии, жены Дмитрия Донского («едва выпустиша из града Киприана митрополита всея Русии и великую княгиню Евдокею»).[665] Так подделывалась история уже в начале XV века.

Конечно, вставки о Киприане можно считать домыслами более позднего времени, но такие домыслы почему—то связаны с определенным именем. Они направлены против Дмитрия Донского на восхваление его соперника Владимира Андреевича, который стоял ополчившись у Волоколамска, разбил передовой отряд татар, что заставило Тохтамыша отступить от сожженной и разоренной Москвы.

Старая историография связывала с Киприаном такие произведения, как первую редакцию Хронографа, не дошедшую до нашего времени, но будто бы отраженную в Хронографе редакции 1512 года. Киприану приписывается выдающаяся роль в истории русской литературы.

Но с этим нельзя согласиться. Роль Киприана, а также его продолжателя Фотия была иной. Оба митрополита были зачинателями нового, не просто церковного, а «клерикального» направления в русской литературе. На ряде примеров мы уже показали, как первоначальный текст сказаний и летописей изменялся под рукой Киприана или его приближенных, главным образом с целью оправдания незаконных действий Киприана, его неистового честолюбия, трусости и почти предательства в самые тревожные и опасные дни.

ПОВЕСТИ XV ВЕКА

Рядом с церковным направлением продолжало развиваться и другое, гражданское направление, примыкавшее по своим традициям к литературе предыдущего столетия. К сожалению, литература этого направления не дошла до нашего времени в виде особых произведений, вернее, эти произведения сохранились только в составе летописей, хронографов, степенных книг. А между тем они имеют вполне законченный вид и, видимо, существовали некогда отдельно от летописей. Эти повести отличаются простотой и красочностью языка, изобилуют намеками на какие—то факты, теперь уже нам не известные, но очень понятные для современников.

К числу таких сказаний принадлежат повести о битве на Ворскле, о Едигее, о борьбе Василия Темного с Шемякой, о походе Ивана III на Новгород, о походе хана Ахмата в 1480 году. Все эти повести имеют исторический характер и поэтому были включены в летописи, но они имеют и вид своего рода политических сочинений, с особой политической направленностью. В XV столетии появились и произведения, которые мы с полным правом можем назвать новеллами, несмотря на их церковное оформление. Такова Повесть о Колоцкой иконе Божией матери и Повесть об Улиании Вяземской.

Несмотря на свое название, повесть о Колоцкой иконе имеет чисто светское содержание. Простолюдин Лука, живший в 20 верстах от Можайска, нашел икону Богоматери. Найденная икона тотчас же была объявлена чудотворной. Начался настоящий психоз, сопровождавшийся различного рода чудесными «исцелениями». Лука шел с иконой по городам, и всюду его встречали «князи и боляре с честию и с многими дары». Он разбогател и стал торговать чудесами: «Продаяше целбы, иже творя Святая Богородица пречистым своим образом».[666]

Так говорит запись, современная Луке. В повести эпизод с иконой разрастается в красочное описание находки образа и дальнейшей жизни Луки. Поселянин нашел икону—складень, из трех створок на дереве, принес ее домой, и там от нее исцелился расслабленный. Слух о чудесах распространился, и Лука пошел с иконой в Можайск, где его встретил удельный князь Андрей Дмитриевич. Отсюда он отправился в Москву и стал ходить «от града во град». Везде он собирал дары, а люди видели в нем почти святого, чествовали Луку, «яко апостола».

Вернувшись к себе в Колочу, этот бывший поселянин поставил себе великие и светлые хоромы, окружил себя слугами, стал охотиться с ястребами и соколами, а икону поставил в церкви как свою собственность. Дерзость Луки дошла до того, что он нападал на охотников своего удельного князя, который «терпяша вся сия». Однако княжеский ловчий оказался умнее своего господина и подстроил ловушку.

Поймав злого медведя, он повел его мимо дома Луки, а тот велел ловчему впустить медведя к себе во двор. «Ловчий же князь Андреев лукавьство сотвори над Лукою» и отпустил медведя, который напал на Луку и чуть его не задушил.[667]

Повесть написана после смерти Луки, но еще по живой памяти. В ней нет ни слова о смерти Андрея Дмитриевича (1432 год), нет ни слова и о его позднейших потомках. С полным вероятием можно думать, что повесть возникла не позднее первой половины XV века. В наиболее чистом виде она сохранилась в Никоновской летописи и в сборниках, в Степенной книге повесть уже осложнена рядом вставок.

Московская литература XV века была богатой как содержанием, так и образами. Она дошла до нас, главным образом, в составе летописей, но сборники XVI–XVII веков сохранили московские сказания в виде особых законченных произведений. И можно только пожалеть, что историки литературы, надевая шапку «летописи» на такое глубокое и многообразное явление, как русские летописные своды, видят лес, а не различают в нем деревьев, говорят о летописях и почти не изучают те сказания, которые составляют летописи.

ГОРОДСКИЕ БЕДСТВИЯ И ПРОИСШЕСТВИЯ

ГОРОДСКАЯ ХРОНИКА

История Москвы как города изобиловала в XIV–XV вехах различного рода происшествиями, которые близко касались москвичей: скорбь и отчаяние, непосредственные переживания, очевидцев особенно чувствуются в рассказах о пожарах, эпидемиях и других бедствиях, постигавших город. С большим волнением летописи и сказания говорят об осадах Москвы татарами или литовцами, о внезапных их набегах, обо всем том, что так близко касалось горожан, защищавших на городских стенах жизнь своих близких. Вот почему историк не может оставить в стороне различного рода события и происшествия, которые средневековым горожанам казались интересными и значительными. Своеобразная летопись этих событий составляет неотъемлемую часть истории Москвы и ее жителей, порой вводит нас в условия городского быта, знакомит с мировоззрениями средневековых горожан даже больше, чем длинные рассуждения летописей о крупных событиях политического характера.

Летописи обращают большое внимание и на строительство различного рода зданий, главным образом церквей, отмечают дни рождения и смерти князей, говорят о небесных знамениях, необычном лете, зиме, осени или весне и т. д. Однако составление полной летописи таких событий заняло бы слишком много места. Поэтому в этой главе будут помещены сведения только о некоторых более крупных событиях в истории Москвы XIV–XV веков, и только московские события начала XIV столетия, до великого княжения Ивана Даниловича Калиты, будут рассказаны полностью, так как их немного, и они в сущности единственные свидетельства о Москве этого времени.

МОСКОВСКИЕ СОБЫТИЯ НАЧАЛА XIV ВЕКА

Начало XIV века открывается для Москвы большим политическим событием. В 1302 году московский князь Даниил ходил войной на Рязанскую землю и сражался под Рязанью (Переяславлем Рязанским) с татарами. По выражению летописи, «князь Данила Московский измогл» (то есть победил) и захватил в плен князя Константина Рязанского «некакою хитростью» и привел его в Москву. Следствием этого похода было присоединение к Московскому княжеству Коломны, лежащей при впадении реки Москвы в Оку. Так в руках московских князей оказалось все течение Москвы—реки от Москвы до Коломны.[668]

В 1303 году умер переяславский князь Иван Дмитриевич, завещавший свои владения Даниилу, «и седе Данило княжити на Переяславли».

Присоединение Переяславля к Москве резко изменило равновесие княжеских сил в северо—восточной Руси в пользу московских князей. Переяславское княжество было одной из самых богатых северных русских областей, с относительно плодородной почвой. Сам Переяславль в год его присоединения к Московскому княжеству принадлежал к числу значительнейших русских городов. Надо предполагать, что присоединение Переяславля произошло с согласия переяславцев, на особых условиях. Недаром же Переяславль и в XVI веке занимал особое место среди владений московских царей. На торжественных обедах по случаю венчания на великое княжение подавались переяславльские сельди, «как думают, потому, – пишет посол германского императора, – что Переяславль никогда не отделялся от Московии или Монархии».[669]

Даниил умер 5 марта 1303 года в Москве, приняв по обычаю того времени пострижение в монахи. Этот обычай держался на представлении средневековых людей о том, что человек, постригшийся в монахи, особенно принявший схиму – высший обряд пострижения – очищается от грехов.[670]

В следующем году старший из сыновей Даниила князь Юрий Данилович взял Можайск и привел в Москву пленного можайского князя Святослава.

В 1306 году младший из московских князей, Иван Данилович, прозванный впоследствии Калитой, «приехал в Переяславль и сел в нем». Последнее выражение показывает, что Иван Данилович не был лишь наместником своего старшего брата, а «сел» на переяславское княжение.

Утверждение Ивана Даниловича в Переяславле вызвало ответные мероприятия со стороны тверских князей, пославших под Переяславль большое войско во главе с боярином Акинфом, которого родословцы называют иногда Акинфом Великим. Иван Данилович разбил Акинфа с помощью переяславской рати («с Иваном с единого переяславская рать»), на помощь которой подоспел московский отряд. На поле битвы пал сам боярин Акинф, и это «убиение Акинфово» надолго запомнилось московскими родословцами.

В этот же 1306 год тверской князь Михаил Ярославич ходил к Москве с войсками против великого князя Юрия с братьями.

В следующем, 1307 году произошло трагическое событие, о котором говорят краткие слова летописи: «Тое же зимы князь Юрьи князя Костянтина убил Рязанского». Смерть рязанского князя окончательно закрепила за московским князем такой важный город, как Коломна. Летопись отметила и возвращение в этом году князя Юрия, который «въеха на Московь с Рязани». Эта поездка в Рязань была непосредственно связана с гибелью Константина Рязанского,[671] убитого, возможно, по проискам его сородичей.

В следующем, 1308 году Москва испытала осаду от тверских войск во главе с великим князем Михаилом Ярославичем, подступившим к ней со «всею силою». По летописи, был бой у Москвы, но тверичи города не взяли и возвратились обратно без успеха. В этом известии упоминается «город» – Кремль, оказавшийся достаточно хорошо укрепленным, чтобы выдержать осаду. Бой под Москвой произошел на память апостола Тита, то есть 25 августа.[672]

Под 1317 годом летописи отмечают приход из Орды «на великое княжение князя Юрия Даниловича» с ординским послом Ковгадыем.

В борьбе с Тверью московский князь опирался на золотоордынскую помощь. Он был женат на Кончаке, сестре хана Узбека, переименованной при крещении в Агафью. В 1317 году Юрий Данилович вместе с татарским отрядом во главе с Ковгадыем подступил к Твери «ратью великою». При Бортеневе, в 40 км от Твери, московские и татарские полки были наголову разбиты. В плен попали жена московского князя Кончака и его брат – князь Борис. Юрий бежал в Новгород, откуда скоро вернулся. Под тем же годом летопись говорит о рождении у князя Ивана Даниловича сына Семена 7 сентября, впоследствии великого князя Симеона Гордого. Кажется, это первое московское событие, отмеченное точной датой, днем и месяцем.[673] Такими же точными датами отличаются записи о рождении у Ивана Даниловича сына Данилы (11 декабря 1319 г.) и смерти его брата Бориса Даниловича (30 мая 1320 г.), погребенного в Успенском соборе во Владимире.[674]

Московские события начала XIV века можно закончить сообщением о погребении Юрия Даниловича в Москве в церкви св. Михаила (1325 год). Юрий был убит тверским князем Дмитрием Михайловичем, и тело его привезено в Москву. По летописи, москвичи оплакали раннюю кончину Юрия, «весь народ плачем великым», – как пишет об этом не московский, а новгородский летописец, следовательно, автор беспристрастный, по крайней мере, не имевший непосредственных побуждений сочинять неумеренную похвалу в честь московского князя.[675]

ПОЖАРЫ

О внутренней жизни Москвы XIV века известно чрезвычайно мало. Более или менее подробно летописи говорят только о пожарах и эпидемиях. Деревянная Москва была подвержена постоянной опасности от огня. Недаром же впоследствии ходила бойкая московская поговорка: «Москва сгорела от грошовой свечки». И. Е. Забелин склонен был в частых московских пожарах видеть даже проявление злой воли. «Периодическое выжигание Москвы совершалось в известных случаях из ненависти и мести», – пишет он в своей «Истории Москвы». Вероятно, в числе причин, вызывавших пожары, бывали и поджоги. Но главной причиной их все—таки была скученность деревянных построек. В истории Москвы пожары выделяются как великие бедствия, после которых происходило обновление города. Эти бедствия касались всех кругов населения, и поэтому летописные рассказы о московских пожарах красочны и выразительны.

Первый не по времени, потому что Москва, конечно, горела и до него, а по известиям летописи, был пожар 3 мая 1331 года, когда выгорел Кремль. Второй, записанный в Новгородской летописи, относится к 1335 году. В этот год зараз погорели Москва, Вологда, Витебск и Юрьев Немецкий (Тарту).[676] В третий раз Москва погорела 3 июня 1337 года. На этот раз выгорело 18 церквей. Так, в течение шести лет Москва трижды горела по разным причинам, чаще всего в летнее время, когда сухая погода способствовала распространению огня. Четвертый пожар, в который сгорело уже 28 церквей, случился 31 мая 1343 года. Летописец замечает по поводу этого пожара: «В пятое на десять лет бысть се уже четвертый пожар на Москве велики».[677] Таким образом, москвич—автор насчитал за 15 лет 4 больших пожара.

Особенно был памятен для москвичей «великий пожар» от Всех Святых, происшедший летом 1365 года. В том же году, красочно пишет летописец, был пожар в Москве, загорелась церковь Всех Святых, и оттого погорел весь город Москва – и посад, и Кремль, и Загородье, и Заречье. Было тогда жаркое время, великая засуха и зной, да к тому же началась великая буря с ветром: головни бросало за десять дворов, а буря кидала бревна. Один двор люди погасят, а где—нибудь через десять дворов и в десяти местах загоралось. Поэтому люди не могли погасить, не успевали не только дворы и строения спасать, но и имущества никто не успевал вынести; настиг пожар и все погубил, все пожрал огонь и пламенем испепелил. Так за один или за два часа погорел весь город без остатка. Такого пожара раньше не было. Он называется великий пожар, что от Всех Святых.[678] Другое известие поясняет, что церковь Всех Святых стояла в Чертолье, как назывался глубокий овраг с ручьем в районе современных Кропоткинских ворот. В течение 30 с лишним лет в Москве было 5 больших пожаров, а о скольких пожарах, своевременно потушенных и оставленных летописцем без внимания, мы не знаем»

ВЕЛИКИЙ МОР

Другим страшным бедствием, опустошавшим Москву, были эпидемии. Современникам больше всего запомнился «великий мор», погубивший множество людей. Он принесен был по Волге «с низу» в Нижний Новгород, оттуда перекинулся в Коломну, из Коломны в Переяславль Залесский, а на следующий год (1364) появился в Москве и во всех московских волостях. В Переяславле в иной день умирало 20–30, порой 60 и 70 человек, «а таковы дни бывали – поболе ста человек на день умирало». Страшная болезнь, несомненно, чума восточного происхождения, описана летописцем следующими приметами. «А болезнь была такова: сперва как рогатиной ударит за лопатку или против сердца под грудь, или между крил (т. е. на спине), и разболеется человек и начнет кровью харкать и разобьет его огнем и потом бывает пот, потом дрожь его возмет, и так полежав в болезни иные один день, другие два дня, а иные три дня, умирают. А прежде мор был, кровью харкая умирали. Потом железою разболевшись умирали, так же полежав два или три дня. Железа же появлялась не одинаково: у одного на шее, у другого на стегне (бедре), у третьего под пазухою, у иного под скулою, у иного за лопаткою. Увы мне, восклицает далее москвич, записавший эти слова, как могу рассказать о той грозной беде и страшной печали, бывшей в великий мор… Плакали живые по мертвым, потому что умножилось множество мертвых, в городе мертвые, и в селах и в домах мертвые, и в храмах и у церквей мертвые. Много мертвых, а мало живых».[679]

Мор перебросился и на другие города. Люди мерли десятками и сотнями в Твери, Суздале, Кашине и других городах. Этот великий мор, грозной волной прокатившийся по русским городам, надолго оставил о себе память у русских людей и служил своего рода памятной датой.

ЛИТОВЩИНЫ

Тяжелыми испытаниями для Москвы были две «литовщины», как современники называли походы литовского великого князя Ольгерда на Москву. Наступление на русские земли литовских князей в середине XIV столетия сделалось угрожающим. После захвата Ржевы и Брянска литовские владения сомкнулись с границами Рязанского и Тверского княжеств. Смоленское княжество оказалось почти в литовском окружении.

К середине XIV века литовские владения стали подходить непосредственно к московским рубежам. Мелкие русские княжества в верховьях Оки быстро делались вассалами литовского великого князя, в то время замечательного полководца и политика Ольгерда Гедиминовича. Он не столько силой, говорит о нем летописец, сколько умением воевал.

Уже в княжение Симеона литовский великий князь осаждал Можайск, сжег посады, но города не взял. С этого времени начались изнурительные «литовщины» – непрерывные военные столкновения на протяжении ряда лет. Все недовольные действиями московских князей обращали свои взоры в сторону Литвы; наоборот, враги Ольгерда искали помощи в Москве.

Предприняв свой первый поход на Москву, Ольгерд действовал так скрытно, что в Москве очень поздно узнали о приближении литовского войска. Тотчас же были разосланы грамоты по городам для сбора рати, но войска не подоспели сойтись из отдаленных мест. Тем временем Ольгерд вошел в московские пределы и ознаменовал свое движение пожарами и грабежами, «порубежнаа места жечщи, сечи, грабити, палити, пленити». Он дошел до реки Тростны к востоку от Волоколамска и тут разбил московский сторожевой полк (21 декабря 1368 года). Отсюда Ольгерд поспешил к Москве.

В Кремле засел великий князь Дмитрий Иванович с двоюродным братом Владимиром Андреевичем и митрополитом Алексеем. Все деревянные строения вокруг города были заблаговременно сожжены, и Кремль приготовился к осаде. Ольгерд простоял под Москвой три дня и три ночи, предал пламени церкви, монастыри и остатки строений вокруг Кремля, разорил окрестные села и со множеством пленных тронулся в обратный путь.

Поход Ольгерда произвел громадное впечатление на москвичей. Прежде того столь великое зло Москве от Литвы не бывало в Руси, если и от татар бывало, пишет о первой литовщине современник.[680]

«Другая литовщина», как называет ее летописец, произошла через два года после первой. Литовское войско под командой Ольгерда двинулось в путь осенью 1370 года. С Ольгердом шли его братья и сыновья, тверской и смоленский князья. На этот раз предприятию Ольгерда сопутствовали неудачи. Ольгерд два дня бился под Волоколамском и не мог его взять. Героем, «хоробром», обороны Волока был князь Василий Иванович Березуйский, погибший от раны, полученной необычным путем. Он стоял на мосту у городских укреплений, когда какой—то литвин пронзил его дротиком («сулицею») из—под моста. Раненый князь разболелся и умер. «Тому хоробру такова слава», – восклицает о нем современник.

Безуспешно простояв под Волоколамском два дня, Ольгерд поспешил к Москве. На зимний Николин день (6 декабря) литовское войско подошло к Москве. На этот раз Ольгерд стоял под Кремлем восемь дней, но «города Кремля не взя». Город оборонял великий князь Дмитрий Иванович, тогда как митрополит Алексей был в Нижнем Новгороде, а Владимир Андреевич вместе с подошедшей рязанской помощью стоял в Перемышле, заняв фланговую позицию. Конец второй литовщины был несколько неожиданным. Боясь нападения московских войск, Ольгерд начал переговоры с Дмитрием. Великий князь, по настоянию Ольгерда, согласился «на вечный мир», закрепленный на следующий год брачным союзом князя Владимира Андреевича с Еленой, дочерью Ольгерда, принявшей крещение с именем Евпраксии.[681]

Обе литовщины причинили большой вред Москве, особенно городским предместьям («посаду») и окрестным селам. Воспоминание о них было настолько прочным, что нашло свое отражение в былинах. Они поют о женитьбе князя Владимира на литовской королевне Апраксии, явно спутав Владимира Андреевича XIV века с любимым былинным персонажем Владимиром Красное Солнышко.

Поэтому в былине о женитьбе Владимира в сборнике Кирши Данилова так странно говорится о «короле» Золотой Орды и об Афросинье «Королевишне», которая в той же былине названа Евпраксией. Какие—то неясные воспоминания о Елене—Евпраксии найдем и в былине о молодце и литовской королевичне, которая зовется Еленой.[682] Вообще цикл песен о королевичах из Кракова, о литовских князьях заслуживает большого внимания со стороны исследователей русского фольклора как отражение определенного исторического этапа в развитии наших былин и исторических песен.

В самой Литве сложился легендарный рассказ о литовских походах: Ольгерд и Дмитрий поддерживали дружеские отношения. Вдруг Дмитрий Иванович без всякой причины прислал к Ольгерду своего посла с упреками, а с ним огниво да саблю, со словами «буду в земли твоей по красной весне и по тихому лету». Ольгерд вынул из огнива губку и кремень, запалил губку и отдал ее послу с обещанием: «Я у него буду на Велик день и поцелую его красным яйцом – щитом, и с сулицею, а Божиею помощию к городу Москве копье свое прислоню». На самый Великий день (то есть на Пасху) князь великий с князьями и с боярами рано шел из церкви, а Ольгерд показался под Москвою на Поклонной горе. Испугавшись литовской силы, Дмитрий Иванович сам выехал к Ольгерду, поднеся ему большие дары, и помирился, но Ольгерд этим не удовлетворился. В знак победы он сел на коня и с копьем в руке подъехал к городу, «и копие свое под Москвою приклонил».[683] В этом рассказе чувствуется отголосок какого—то предания, а возможно, песни, сложенной в честь Ольгерда, с ее народными мотивами о красной весне и тихом лете. Для историка Москвы в этом рассказе имеется, впрочем, одна интересная деталь – высокое представление о значении Москвы как стольного города. Ольгерд в легенде поступает примерно так же, как древний Олег, повесивший щит на вратах Царьграда.

МОСКВА И КУЛИКОВСКАЯ БИТВА

Значение Москвы как объединительного центра русского народа особенно сказалось в 1380 году – в памятные дни Куликовской битвы. Москвичи приняли горячее участие в общерусском деле борьбы с татарами и обеспечили победу над грозным врагом. Москва была тем центром, куда сходились отряды из русских городов, «снидошася мнози от всех стран на Москву к великому князю». Сюда пришли белозерские полки, ярославские, ростовские, устюжские, но главная сила русского войска составилась из москвичей. Это видно из рассказа об уряжении полков на Коломне и на Куликовом поле. В числе других воевод в передовом полку находим московского боярина Микулу Васильевича, в большом полку при самом великом князе находились московские бояре Иван Родионович Квашня и Михаил Бренк.

Замечательно описание проводов русского войска, отправлявшегося из Москвы в поход против татар. «В слезах и во кричании ни единаго слова не может рещи от жалости сердца», – рассказывает повесть о Мамаевом побоище. Великая княгиня Евдокия в слезах не могла произнести ни одного слова, и сам великий князь едва удержался от слез, но не прослезился «народа ради», в душе жалостно плакал, а словами утешал княгиню.[684] К этой картине проводов воинов, такой простой и понятной, трудно что—либо добавить. Другая повесть о Мамаевом побоище поясняет причины этой всеобщей скорби в Москве и в других русских городах.

Нигде не хотели утешиться об ушедших воинах, потому что они пошли с великим князем за всю землю Русьскую на острая копья.[685]

Московская рать составила ядро русских войск, сражавшихся на Куликовом поле. Она и выдержала главный удар татарских войск.

Под княжеским знаменем в княжеских доспехах на Куликовом поле стоял Михаил Бренк. Сюда и устремился неодолимый напор татар. Бренк погиб, но войско знало, что это не решает исхода битвы. Ведь под княжеским стягом погиб не великий князь, а боярин.

Дмитрия Ивановича отличало бережливое отношение к воинской силе. После битвы он объезжал Куликово поле, заваленное трупами убитых воинов, и оплакивал своих сподвижников – «и проплака о всех князь великий горким плачем с великими слезами».[686]

Сказания о Мамаевом побоище передают нам речи Дмитрия Ивановича, сказанные им воинам перед началом сражения. Конечно, подлинные слова Дмитрия Ивановича всячески изменялись под пером позднейших переписчиков и составителей сказаний о Мамаевом побоище, но общая мысль речей Дмитрия передается почти одинаково – это мысль о необходимости пострадать за Русскую землю. На слова приближенных: «Аще ли спасемся, а тебя единаго не будет, чей успех будет?» – Дмитрий отвечал такой речью: «Сами разумеете, коль красно есть з добрыми людьми умрети, а прияти себе смерть мученическая». В другом случае Дмитрию Ивановичу приписываются не менее замечательные слова: «Да приях от Бога на земли власть болши всех, чести и дарове, зла ли не могу терпети, и како могу терпети, а како вас могу терпети и видети побежаемых».[687]

В собрании Государственного исторического музея имеется замечательная рукопись, которая возвращает нас ко времени памятной Куликовской битвы. Это Синодик, написанный на пергамене полууставом XV века, с добавлениями позднейшего времени. В нем мы находим почти современную запись о погибших на Куликовом поле: «Князю Федору Белозерскому и сыну его Ивану (на полях Константину Ивановичу), убиенным от безбожнаго Мамая, вечная память. И в той брани избиеным: Симеону Михайловичу, Никуле Васильевичу, Тимоф(е)ю Васильевичу (на полях Валуеву), Андрею Ивановичу Серкизову, Михаилу Ивановичу и другому Михаилу Ивановичу, Льву Ивановичу, Семену Мелику и всей дружине их по благочестию скончавшихся за святые церкви и за православную веру, вечная память». В рукописи тут написано: «возглас». На церковных службах тут возвышали голос, поминая убиенных на Куликовом поле.[688]

Москва видела и радостное событие – возвращение великого князя Дмитрия Ивановича, отныне навсегда прозванного Донским. Позднейшие версии сказаний о Мамаевом побоище говорят, что великий князь прибыл в село Коломенское и ждал здесь своего брата Владимира Андреевича, также прозванного Донским. В день торжественного вступления победоносного войска в Москву, оно выстроилось по обеим сторонам Яузы. Это было 1 октября 1380 года. Митрополит Киприан встречал великого князя в Андроникове монастыре с крестным ходом. Отсюда шествие пошло к Кремлю. Во Фроловских воротах великий князь увидел великую княгиню с княгинею Марьей, женой Владимира Андреевича, «с воеводскими женами и с воинскими». Евдокию сопровождали два малолетних сына, Василий и Юрий. Дмитрий Иванович пошел в Архангельский собор для поклонения гробам предков, а оттуда в Успенский собор.

Так рассказывается в названном нами Новгородском Хронографе, и дело будущих исследователей – определить, с чем мы тут имеем дело – с позднейшими припоминаниями и домыслами или с действительными событиями. Впрочем, указание на митрополита Киприана, отсутствовавшего в 1380 году в Москве, заставляет нас несколько осторожно отнестись к повествованию о церемониале торжественной встречи в Москве; в остальном рассказ не вызывает особого сомнения и, во всяком случае, правдоподобен.[689]

НАШЕСТВИЕ ЕДИГЕЯ

О Тохтамышевом разорении говорилось уже выше. Спустя четверть века, в 1409 году, Москва испытала новые разорения от татар. Современные летописцы не скрывают, что успех нового татарского нахождения в немалой степени зависел

от неумелой и излишне доверчивой политики Василия Дмитриевича: татары «яко волцы ухитряюще покрадают нас».[690]

Татарский набег был хорошо подготовлен князем Едигеем, тщательно скрывавшим свои замыслы и даже помогавшим Василию Дмитриевичу во время его трехлетней войны с Витовтом. Едигей вел двуличную политику и посылал свои войска на помощь московскому князю, желая возможно дольше продлить распри между русскими и литовцами, «да не вскоре устраяють мира». Замыслы Едигея стали известны в Москве, и одному московскому боярину поручено было сообщить о движении Едигея, но последний перехитрил великого князя, задержал боярина и поспешно пошел к Москве. Известие о приближении татарского войска пришло в Москву тогда, когда враг уже находился поблизости от города («близ сущу града»). Великий князь тотчас же покинул город вместе с княгиней и детьми, направившись в Кострому. Часть горожан бежала из города, где начались разбои и грабежи. Смятение еще более усилилось, когда были зажжены посады, чтобы очистить место вокруг стен Кремля, так как строения помогали врагам скрываться за ними. Люди бегали и кричали, а пламень огненный подымался к небесам с громом, пишет об этом летописец.

В пятницу (1 декабря)[691] к вечеру под городскими стенами показались татарские полчища. Они расположились лагерем в некотором расстоянии от Кремля, а сам царь остановился в селе Коломенском. Едигей хотел зимовать под городом, чтобы овладеть Кремлем, и потребовал от тверского князя прийти к нему на помощь с пушками. Тверской князь сделал вид, что идет к нему на помощь, но дошел только до Клина и повернул обратно. Дело решила смута в самой Орде. Один ординский царевич внезапно напал на Сарай и чуть не захватил самого хана, который спешно послал за Едигеем, призывая его немедленно вернуться домой. Воспользовавшись общим смятением, Едигей взял с москвичей большой выкуп и освободил Москву от осады.

Каменный Кремль на этот раз выдержал испытание, но московские посады были разорены. Жалостно было видеть, говорит современник, как чудные церкви, которые были созданы многолетними временами и высокими зданиями украшали величество града, в один час загорались пламенем, а величество и красота града, чудные храмы, от огня погибли. В тот час было страшное время, люди бегали и кричали, а великое пламя с громом поднималось на воздух, тогда как город был в осаде от беззаконных иноплеменников.[692] Разорение «Едигеевой рати» особенно коснулось московских посадов и окрестностей. Едигей простоял под городом 3 недели и отошел 20 декабря.

Едигеево нашествие было страшно не только для Москвы, но и для других русских городов. Татарские отряды взяли и разорили Переяславль Залесский, Ростов, Дмитров, Серпухов, Верею, Нижний Новгород, Городец. Много народу замерзло, спасаясь от татар бегством, потому что зима 1409 года была студеной, со многими метелями и ветрами.

НОВЫЕ ПОЖАРЫ И НОВЫЙ ВЕЛИКИЙ МОР

В 1415 году «погоре град Москва». В том же году (7 июня) москвичи видели затмение солнца («изгибе солнце и скры луча свои от земли в 4 час дни… и звезды явившася яко в нощи»). Суеверные люди считали это небесное «знаменье» предостерегающим знаком грядущих опасностей, особо отметив, что оно случилось в 26–й год великого княжения Василия Дмитриевича.

Страшнее пожаров был великий мор, который начался в русских городах в 1417 году. Люди мерли в Новгороде, Пскове, Твери, Дмитрове, в Москве и во многих других местах. Многие села и городские посады окончательно запустели, богатые дворы стояли пустыми, здоровые едва успевали погребать мертвых. Признаки болезни были примерно такими же, как и в великий мор середины XIV века. И столь велик был мор, пишет летописец, что живые не успевали мертвых погребать, не хватало здоровых, чтобы обслуживать больных, но один здоровый обслуживал десятерых больных, и многие дворы были пусты, а в иных по одному человеку осталось, а где и один ребенок.[693] Великий князь избегал жить в Москве и пребывал в подмосковных селах. Болезнь свирепствовала в Москве («на Москве начался мор злее первого») и унесла в могилу нескольких представителей княжеского дома. Одновременно умерли три сына Владимира Андреевича Храброго (Ярослав, Василий, Семен). Умер и младший брат великого князя Петр Дмитриевич.

Новое бедствие произошло в 1422 году. Начался голод, охвативший многие русские земли. Голодавшие ели трупы павших лошадей, ели кошек и собак, «и люди людей ядоша». Многие люди, по летописи, умерли от голода, а иные из Руси в Литовское княжество ушли, иные на дорогах умерли от голода и стужи, иные мертвых животных ели, и коней, и псов, и кошек, и люди людей ели. В Москве, впрочем, было благополучнее, чем в других городах. Оков ржи стоил в Москве полтора рубля, в Костроме два, в Нижнем Новгороде шесть рублей.[694]

МОСКВА В ПЕРИОД МЕЖДУКНЯЖЕСКОЙ БОРЬБЫ

Большие бедствия выпали на долю Москвы во время княжеских междоусобий, получивших у современников название «Шемякиной смуты». Они начались борьбой за великое княжение между великим князем Василием Васильевичем, прозванным впоследствии Слепым («Темным»), и его дядей Юрием Дмитриевичем, князем Галицким и Звенигородским. Смерть Юрия не приостановила этой борьбы, так как войну продолжали его сыновья – Василий Косой и Дмитрий Шемяка.

Междоусобная княжеская борьба нанесла немалый ущерб для города, переходившего из рук в руки, от одной борющейся стороны к другой, так как в этой борьбе вопрос о владении Москвой был центральным, и все события долгой междоусобной войны в той или иной мере были связаны с Москвой. Москвичи явно разделились на две группировки: сторонников Василия Темного и приверженцев Юрия Галицкого с его сыновьями. В заговорах против Василия Темного принимали участие многие из москвичей («бояре же и гости, были и от чернецов в той же думе»). Внутренние распри усиливали опасность от внешних врагов, в первую очередь от татар, и от постоянных местных бедствий, подобных пожарам и эпидемиям.

Для москвичей особенно страшным был 1445 год, когда Василий Темный потерпел под Суздалем поражение от татар и был взят в плен татарами (7 июля). Василий Темный не раз терпел поражения и скорее был несчастлив, чем удачлив в своих военных предприятиях, но он обладал несомненной личной храбростью, своеобразными рыцарскими чертами, которые напрасно отнимаются у московских князей В. О. Ключевским, нарисовавшим мастерский, но далекий от истины портрет московских князей, якобы серых и скопидомных. Во время Суздальского боя с татарами Василий Васильевич мужественно сражался. На великом князе было много ран на голове и на руках, тело его было все избито, он сам мужественно сражался, говорит современник.[695] Нательные кресты, «тельники» великого князя, привезенные в Москву татарскими посланцами, оповестили великокняжескую семью и москвичей о поражении; «и бысть плач велик и рыдание много».[696] Почти одновременно с этим событием столица была испепелена опустошительным пожаром (в среду 14 июля 1445 г.). Это был один из тех великих пожаров, которые опустошали древнюю Москву. Кремль загорелся ночью. В нем сгорели все деревянные строения, выгорели каменные церкви, а каменные кремлевские стены распадались от невыносимой жары. В этот пожар погибло множество людей, сбежавшихся в Кремль из окрестных городов и сел из боязни татарского нашествия. В городе началась паника, как и в Тохтамышево разорение. Обе великие княгини (мать и жена) захваченного в плен Василия бежали в Ростов с их боярами. А горожане «в велицей тузе (печали) и волнении бяху». Те, кто мог убежать, бежали. И в этот раз черные люди («чернь») взяли оборону города на себя, стали прежде всего укреплять городские ворота, а хотящих бежать из города – хватать, бить и заковывать в оковы.[697] Однако тревога была напрасной, так как татары не пошли к Москве, а великий князь был выпущен на свободу за большой выкуп.

1 октября Москва испытала необычайное для нее явление: «В 6 час нощи тоя потрясеся град Москва, Кремль и посад весь и храми поколебашеся». Землетрясение было небольшим, и спящие его не ощутили, бодрствующие же восприняли его как предвещение бедствий и были «во мнозе скорби».[698]

Воспользовавшись отъездом великого князя в Троице—Сергиев монастырь, сторонники Шемяки в феврале 1445 года ворвались обманом в Кремль, взяли в плен его мать, жену и детей, разграбили казну великого князя.

Это было следствием длительного заговора, в котором приняли участие многие москвичи, бояре, купцы, даже монахи. Во главе заговора стояли бояре Добрынские, Константиновичи, как их называет летописец. Дмитрий Шемяка начал вместе «с своими советники безвестно вооружатися и искати подобна времени, как бы изгонити великого князя». В Хронографе редакции 1512 года, который использовал какую—то русскую летопись XV века, в заговоре обвиняются князь Дмитрий Шемяка и Иван Андреевич Можайский, «а с ними коромолил Иван Старков с Москвы, да и от гостей, да и от Троицких черньцев».[699] Заговор увенчался успехом. Великий князь был захвачен в Троице—Сергиевом монастыре, привезен и посажен на Шемякином дворе, а в среду на той же неделе, 16 февраля 1446 года, был ослеплен. Сам виновник этого варварского поступка, Дмитрий Шемяка, в это время жил не у себя во дворце, а на каком—то «дворе Поповкине».[700]

Великий князь был заточен в Угличе, но вскоре освобожден из заточения, обещав не выступать против Дмитрия Шемяки. Он подтвердил свое обещание, дав грамоту, что он будет проклят в случае нарушения присяги. Подобные грамоты так и назывались проклятыми. Однако он тотчас нарушил свои клятвы и начал новую борьбу за великое княжение. Москва была вновь захвачена, на этот раз боярином Василия Темного, путем обмана. А так пришел весь тот отряд, пишет летописец, никем не видим, к Москве в ночь на Рождество Христово (25 декабря). В самую же заутреню пришли к Никольским воротам, а в ту пору в город к празднику ехала к заутрени княгиня Ульяна, жена князя Василия Владимировича, и ворота были отворены, они же тотчас вошли в город. Наместник Шемяки бежал из города на коне, а других его людей схватили и заковали. Горожан привели к присяге Василию Темному, а город стали укреплять.[701] 17 февраля великий князь вернулся в Москву, но междоусобная княжеская борьба продолжалась еще несколько лет. В конце концов, Шемяка бежал в Новгород, где надеялся найти убежище, но Василий Темный не постеснялся отделаться от опасного врага с помощью отравы. «Людская молва» рассказывала о дьяке Стефане Бородатом, что он привез из Москвы и отдал отраву посаднику Исааку, а тот подкупил княжеского повара, прозванного Поганком, видимо, за свои «высокие» душевные качества. Повар дал отраву в курице, и Шемяка умер внезапной смертью. Подьячий Василий Беда, прискакавший в Москву с радостным известием о смерти Шемяки, тотчас же был сделан дьяком,[702] конечно, не только за радостную весть, но и за участие в отравлении великокняжеского врага (1453 год).

Шемяка оставил по себе тяжелую память: «Шемякин суд» сделался синонимом неправедного суда.

СКОРАЯ ТАТАРЩИНА

Междоусобная княжеская война еще не закончилась, как Москва снова увидела татар под своими стенами (1451 год). Этот татарский набег получил название «скорой татарщины». На этот раз Москва хорошо подготовилась к татарскому набегу и выставила заслон на Оке. Однако московский воевода испугался татар и очистил берег реки. Не встречая сопротивления, татары под начальством царевича Мазовши устремились к Москве и рано утром в пятницу 2 июня показались под ее стенами. Татары зажгли деревянные строения, и огонь тотчас же обступил со всех сторон каменный Кремль, – «а тогда и засуха велика бе и с вся стороны объят град». Дым заволакивал весь город и мешал видеть приготовления врага. Неприятель подступал к городским воротам и слабым частям крепости, там, где каменные стены не были еще возведены («где несть крепости каменные»). Когда посады, окружающие Кремль, выгорели, и город получил «ослабу» от дыма и огня, защитники Москвы стали выходить из города и сражаться с врагами. К сумеркам татары отступили от Москвы, а горожане начали спешно готовиться к новому бою, – «готовить на утриа пушки и пищали, самострелы и оружиа, и щиты, лукы и стрелы». Но утром обнаружилось, что татары внезапно бежали. Видимо, Мазовша получил какие—то неблагоприятные известия или решил, что бесполезно осаждать крепкий город с большим гарнизоном.[703]

В пустом татарском лагере валялись награбленные вещи, тяжелые предметы из железа и меди. Об этом событии любопытно рассказывается в одном житийном памятнике под заголовком «Чудо о скорой татарщине». «И того же дня граждане, если и изнемогли от многия истомы и от дыма, но Богом укрепляемые, силой препоясались, и начали выходить из града и храбрьски ополчилися и билися с сопротивными. И когда было к сумраку, отступили татары от града. Граждане же к утру готовились на брань, милосердный же Бог вложил в татарские сердца страх и трепет».[704]

«Скорой татарщиной» можно закончить краткую летопись московских бедствий XIV–XV веков. Татары снова угрожали городу в 1480 году, пожары по—прежнему опустошали Москву. Однако со второй половины XV века начинается новый рост Москвы, а в последнюю четверть этого века переустраивается и весь город. Это уже другая тема, требующая особого исследования.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Главной целью нашего исследования было изучение Москвы как большого средневекового города XIV–XV веков. Не всегда удалось исследовать все многообразные стороны московской жизни этих столетий. Но и теперь, кажется, можно сделать вывод о Москве как о крупнейшем городе тогдашней России. Все больше становится ясным и значение Москвы как культурного центра. Недаром же величайший русский художник XV века Андрей Рублев всей своей жизнью связан с Москвой.

Но Москва не жила замкнутой жизнью. Она была связана со всей Россией, завоевав себе место российской столицы по праву. Эта сторона истории Москвы – особая тема, которая касается не одной Москвы, но и всей истории России в целом. Колоссальное значение Москвы в истории русского народа сделалось понятным уже в тот период, когда Москва возглавила борьбу за создание Российского централизованного государства. И былины наши метко указали на это значение Москвы, связав основание нашей столицы с великой славой:

«Что тогда де Москва основалася,

И с тех пор великая слава».

ПРИЛОЖЕНИЕ

ДУХОВНОЕ ЗАВЕЩАНИЕ МИТРОПОЛИТА АЛЕКСЕЯ

В дополнение к фототипическому изданию «Новый завет» помещен снимок с подлинника духовной митрополита Алексея. Ввиду дефектности этого списка текст духовной, как памятника XIV века (не позднее 1377 года), почти не использованного в литературе, дается по 2 спискам из собрания рукописей Государственного исторического музея в Москве.

В нем имеются два сборника. Один из них (собрание Забелина, № 419) написан в четверку, на 153 листах, полууставом второй половины XVI века. В его состав входят статьи исторического характера, в том числе ярлыки и грамота митрополита Алексея (листы 111–111 об.). Забелинский сборник дошел в дефектном виде, значительная часть его утеряна, но он послужил материалом для другого сборника XVII века, в который были добавлены статьи более позднего времени (завещание патриарха Иова). Этот второй сборник (Синодальное собрание, № 272) написан в 1°, на 509 листах скорописью первой половины XVII века. По листам сборника идет запись 1658 года патриарха Никона, положившего книгу в Воскресенский Новоиерусалимский монастырь. В состав Синодального сборника входит Стоглав с дополнительными главами и ряд статей (завещание патриарха Иова, об афонских монастырях, о белом клобуке и пр.). По содержанию Синодальная рукопись очень близка к сохранившейся части Забелинской. В числе других памятников в Синодальной рукописи имеется список духовной грамоты Алексея митрополита (листы 370–376). Приводим текст духовной по Забелинскому списку XVI века с вариантами по Синодальному:

СПИСОК З ДУХОВНЫЕ ГРАМОТЫ, ИЖЕ В СВЯТЫХ ОТЦА НАШЕГО АЛЕКСИА МИТРОПОЛИТА КИЕВСКОГО ВСЕЯ РУСИ, НОВОГО ЧЮДОТВОРЦА

Милостию Божию и Святые Госпожи Богородицы и святого великаго архангела Михаила и Гаврила и всех святых небесных сил и великаго пророка и предтеча крестителя Иоанна[705] и святых прехвалных верховных апостол Петра и Павла и всех святых молитвами спаси душу мою грешнаго.[706] Се яз[707] смиренный и грешный раб Божий Алексей пишу грамоту душевну целым своим умом. Даю святому великому архангелу Михаилу и честному его Чюду село Жилинское, Серкизовское,[708] Гютифцовъское,[709] Тететцовское, Никола святы[710] на Сосенке, Рамение, что есми[711] купил у Ильи у Озакова, Софроновское с мелницею, Фоминское, Желетовское, Каневское, Душеное з деревнями и з бортью, Филиповское з деревнями и з бортью, Обуховскую деревню. А все те села даю с серебром и с половники и с третники[712] и с животиною. А что моя в селех челядь, а на них серебрецо, и не похотят служити, и хто куды похочет, и тем воля, отдав серебрецо, а хто рост дает, тем воля же; а огород дадут также и Садовская деревня ко святому архангелу Михаилу. А манастырь святого Архангела Чюда приказываю тобе сыну своему великому князю Дмитрею Ивановичю всея Русии, все полагаю на Бога упование и на тобе, как монастыря святого Михаила побережешь. А садець мои подолнеи святому Михаилу.

III

РОССИЯ В XVI СТОЛЕТИИ

МОСКВА – СТОЛИЦА ГОСУДАРСТВА[713]

НАСЕЛЕНИЕ И ТЕРРИТОРИЯ МОСКВЫ

Цифру населения Москвы в XVI в. установить с какой—либо достоверностью очень трудно, так как писцовых и переписных книг по Москве не сохранилось. Герберштейн говорит, что в Москве было 41 500 домов, но и сам считает такое количество домов преувеличенным. Объясняя эту цифру, П. П. Смирнов справедливо замечает, что, по—видимому, речь идет не о домах, а о людях, взрослом мужском населении. Известно, что писцовые книги очень часто имеют в виду не только количество дворов, но и количество взрослых людей. Судя по территории, занятой Москвой, можно предполагать, что в среднем в ней жило около 100 тысяч человек. Примерно эту цифру указывает и один путешественник конца XVI в. По его словам, в Москве жило «не меньше 80 000 человек».[714]

Ремесленники и торговцы составляли преобладающую часть населения Москвы, и во время больших восстаний, например, в 1547 г., они иногда являлись опасной силой, выступавшей против самодержавия. Московские черные люди, «чернь», как их иногда называли, порой решали судьбу правительства. Когда послы Дмитрия Самозванца прочитали его грамоты в Красном селе, одной из московских слобод, «чернь вся» вместе с дворянами арестовала царицу Марью и царевича Федора Борисовича и принесла присягу Самозванцу.[715] «Шубники и пирожники» посадили Василия Шуйского на престол. Позже Красносельская слобода принимала участие в восстании Болотникова, выступая против Шуйского.

Москва была не только большим городом с развитой торговлей и ремеслом. Она была центром страны, резиденцией царя и средоточием управления государством. В ней жили многочисленные служилые люди, бояре, черное и приходское духовенство, большое количество боярских холопов. Во время восстаний холопы часто примыкали к посадским и ремесленным людям, в обычное же время составляли дерзкую боярскую челядь. Москва была столицей, государевым городом по преимуществу, «царствующим градом». Общественная верхушка выделялась среди остального населения своими нарядами, пышными выездами, но в обычное время она тонула среди массы посадского населения, мелких ратных людей и холопов. Это был город больших контрастов. Рядом с лачужками или просто бедными домами возвышались боярские усадьбы с их высокими светлицами и переходами. Представление о них дает модель Коломенского дворца XVII в., здания необыкновенного по красоте очертаний, которое можно было бы воспроизвести и в камне, если бы наши архитекторы не увлекались только иноземными образцами. Впрочем, такого же вида постройка и до сих пор красуется на Красной площади. Это собор Василия Блаженного с его галереями и башнями.

Иностранцы нередко описывают Москву XVI–XVII вв. как город с непролазной грязью, но такими были и многие средневековые города Европы того времени. Да и нельзя забывать о русской осени и весне, о русской распутице, с которой с трудом борются и наши современные города. Франция, Италия, Испания, большая часть Германии не имеют даже представления о русских трудностях, зависевших не от народа, а от той суровой природы, среди которой он жил и которую мужественно одолевал.

Впрочем, не все иностранные авторы изображают Москву в темных красках. Английский путешественник XVI в. так говорит о русской столице: «Москва – большой город: дома в нем большей частью деревянные и лишь немногие выстроены из камня с железными окнами, служащие для летнего времени. В Москве много прекрасных каменных церквей, но еще больше деревянных, отапливаемых зимой… Главные рынки, где торгуют всем, находятся внутри указанного замка [т. е. Китай—города], а для отдельных предметов есть особые рынки: для каждого ремесла отдельно. А зимой бывает большой торг за стенами замка на замерзшей реке: там продают хлеб, глиняные горшки, кадки, сани, и т. п.».[716]

Характерно указание английского путешественника на немногие каменные здания, служившие для летнего времени. Обычай жить в деревянных помещениях как более здоровых и удобных для жилья по сравнению с каменными домами сохранялся в России долгое время, едва ли не до XX в. Даже в XVIII столетии богатые вельможи предпочитали строить обширные деревянные дворцы, наподобие того, который и теперь стоит в Кускове. Сады, «садишки» и огороды были постоянной принадлежностью городской усадьбы старого времени вместе с хозяйственными постройками, разного рода погребами и сараями. Недаром Москву еще в начале нашего века петербуржцы с пренебрежением называли «большой деревней». Но эта деревня уже в XVI столетии была украшена красивыми каменными церквами, башнями, стенами, была для русских «царствующим градом», средоточием политической и духовной жизни России, самым дорогим и любимым городом.

Известия о Москве XVI в. многочисленны, но пестры и разрозненны, так как писцовые книги по Москве этого времени не сохранились и относятся к более позднему времени. Имеются известия иностранцев, но они субъективны, неточны и зависели от взглядов на Россию и ее правительство того или иного приезжего посла или путешественника. Например, Павел Иовий Новокомский, писавший со слов русского посла Дмитрия Герасимова, описывает Москву, как город, тянущийся длинной полосой по берегу реки на пространстве пяти миль.

Герберштейн, приезжавший в Москву в качестве посла германского императора, говорит о нашей столице, опираясь уже на личное с ней знакомство, поэтому его описание Москвы заслуживает доверия. Герберштейн пишет о Москве: «Самый город деревянный и довольно обширен, а издали он кажется еще обширнее, чем есть на самом деле, ибо большую прибавку к городу делают обширные сады и дворы при каждом доме; еще более увеличивается он от растянувшихся длинным рядом в конце его домов кузнецов и других ремесленников, действующих огнем».[717] Сведения Герберштейна относятся к первой половине XVI в., во второй половине этого столетия Москва уже сильно расширилась, сделавшись крупнейшим городским центром не только тогдашней России, но и всей Восточной Европы. В течение всего XVI столетия происходил почти непрерывный рост территории Москвы, сопровождавшийся постоянным расширением ее укреплений.

Представление о топографии нашей столицы в конце XVI в. дает роспись воевод по Москве, сделанная по случаю царского похода против татар. Воеводы оберегали следующие городские районы: 1) старый каменный город, или Кремль; 2) Китай—город; 3) Большой посад в новом каменном, или Цареве, городе, «от Неглинной по Яузу и по Москву—реку», а также Занеглименье, окруженное тем же новым каменным городом; 4) деревянный город, окружавший новый каменный город и разделенный на три части: от Москвы—реки до Тверской улицы, от этой улицы до Яузы, от нее до Москвы—реки; 5) Замоскворечье. Таким образом, к концу столетия Москва состояла из пяти районов. Общий план города напоминал окружность. Так и рассказывает о Москве Флетчер, посетивший ее в самом конце XVI в.: «Вид этого города имеет очертание кругловатое, с тремя большими стенами, окружающими одна другую, между коими проведены улицы».[718]

МОСКОВСКИЙ ПОСАД

Городское население Москвы, посадские люди, пользовались некоторыми особыми правами, восходившими к далеким векам, когда «мужи москвичи», как их называет один летописец, так же, как и «мужи новгородцы», еще не были посадскими людьми, отягощенными государевым «тяглом». Это подчеркивалось существованием московских тысяцких. Сын последнего тысяцкого Иван Васильевич Вельяминов был в конце XIV столетия всенародно казнен на Кучкове поле, по словам летописца, оплаканный многими москвичами.

На месте тысяцких появились большие наместники, облеченные крупными полномочиями, но уже не имевшие той силы, какой обладали тысяцкие. Большие наместники ведали распорядком и судами в городе. Рядом с ними существовали «третные наместники», сидевшие на прежней «трети» города, когда—то принадлежавшей московскому удельному князю Андрею Ивановичу, сыну Калиты. Последний владелец трети Василий Ярославич Боровский умер в заточении, а его «треть» перешла к великому князю. Третные наместники существовали в Москве до конца XVI в. В одном московском синодике отмечен род «постелничева и наместника трети Московские Харитона Осиповича Безобразова».[719] Впрочем, никаких указаний на то, что «третью» называлась в Москве какая—либо часть города, у нас нет. Третной наместник, вероятнее всего, ведал не частью города, а частью пошлин, раньше собираемых в Москве на удельного князя.

Самоуправление московских посадских людей в XVI в. сосредоточивалось на Земском дворе, который в этом столетии помещался на месте современного Исторического музея. В начале XVII в. появился «новый» Земский двор, стоявший на месте здания манежа.[720] Время создания Земского двора неизвестно. Возможно, он возник во время опричнины на основе более раннего подобного же учреждения. На это отчасти указывает само его название «земский», в отличие от опричного.

Позднейшие документы XVII в. показывают, что Земский двор сделался одним из приказов. Он ведал делами столицы и столичного населения.

О значении Земского двора во времена опричнины рассказывает Штаден. Он называет его «судной избой» (Richthause) или «Hofe Semskouora». В этом испорченном названии угадываются два слова: Земско(й) и двор (uora). Немецкое «Hofe» только повторяет слово «двор» в переводе.

Земский двор рассылал недельщиков для вызова в суд; на Земском дворе разбирались дела о тайной продаже вина, пива и меда, сюда приводили пьяных и подозрительных людей, схваченных ночью на улицах, и т. д. Но это только та сторона деятельности Земского двора, которая особенно бросалась в глаза Штадену, изображающему московские порядки в явно карикатурном виде.

Главным судьей на Земском дворе во время опричнины был Григорий Грязной, брат одного из любимых царских опричников, но Штаден упоминает и других судей: Ивана Долгорукова и Ивана Мятлева.[721]

Земский двор ведал не только посадскими тяглыми людьми, но и привилегированными корпорациями торговых людей: «гостями» и «суконниками». В 1593 г. после большого пожара в Москве гости, суконники и черные люди получили от правительства на дворовое строение заем в 5 тыс. рублей – сумму по тому времени очень крупную.[722]

Городское население Москвы выступает как корпорация во время принятия важных правительственных решений. Начало опричнины в 1565 г. ознаменовалось тем, что Иван Грозный прислал в Москву свою грамоту, обращенную к гостям, купцам и ко всему православному христианству города Москвы, с заверением, что «гневу на них и опалы никоторые нет». Эту грамоту читали «перед всеми людьми». В дальнейших событиях принимали участие «гости, купцы и многие черные люди».[723]

Московские гости и купцы составляли видную группу представителей на земском соборе 1566 г. Кроме них упомянуты просто «москвичи торговые люди». И позже московское городское население представительствовало на земских соборах, порою и от имени посадских людей других городов. Вместе с боярами, приказными людьми и детьми боярскими «гости, лутчие и середние торговые люди» били челом Борису Годунову о принятии им царской власти.[724] Они же выбирали на царство Василия Шуйского, участвуя в земском соборе 1606 г., не отмеченном нашими историками. По Пискаревскому летописцу, «приговорили все бояре, и дворяне, и дети боярские, и гости, и торговые люди, что выбрать дву бояринов и на Лобном месте их поставити и спросити всего православного християнства и всего народу: ково выберут народом, тому быти на государьстве».[725] Земский собор 1606 г., постановивший выбрать двух кандидатов, таким образом, включал и представителей от города. Хотя собор и отличался поспешностью и необычностью своих решений, он действовал, как и другие соборы: «приговорил», т. е. вынес свое решение, «приговор».

Составлявшие верхушку московского городского населения гости, суконники и смольняны были освобождены от посадского тягла и пользовались старинными привилегиями, потому что они исполняли всякие «государевы службы». Этот порядок возник очень рано, по крайней мере, с XV столетия. Из челобитной тяглецов Суконной сотни видно, что у них была грамота прежних царей и великих князей «такова жа, какова дана гостем и Гостиные сотни торговым людем, и та у них в Московское разоренье сгорела», видимо, во время пожара 1610 г. Указание на великих князей ведет нас, по крайней мере, к времени Ивана III и Василия III.

Льготы тяглецов Суконной сотни, или «суконников», были такими же, как и у гостей. Суконники подлежали непосредственно суду казначея, а не бояр и окольничих. При принесении присяги они сами крест не целовали, целовать крест должны были их люди. Впрочем, это правило в XVII в. распространялось только на «лучших» людей, тогда как «середние» и «молотшие» приносили судебную присягу сами. Тяглецы Суконной и Гостиной сотен были освобождены от постоев и некоторых поборов, имели право держать «питье» для себя и могли с черными людьми никаких дел не делать.[726]

Гости и суконники принимали участие в торжественных царских встречах. Провозглашение Бориса Годунова царем было обставлено пышно и помпезно. При въезде в Москву он был встречен за Земляным городом гостями и другими московскими жителями. Встречали его с хлебом и солью, а в подарок подносили соболиные меха и позолоченные кубки.[727] «Всенародное христианское множество» Москвы также принимало участие в таких встречах.

Посадские люди, жившие в черных слободах, составляли только часть городского населения. Наряду с черными сотнями в Москве существовали многочисленные слободы, где жили ремесленники и торговые люди на землях, принадлежавших боярам, монастырям и пр. В дворцовых слободах селились люди, связанные с обслуживанием царского двора, с его разнообразными хозяйственными заведениями.

Интересные сведения о населении Москвы сообщает С. К. Богоявленский. К сожалению, эти сведения большей частью относятся уже к XVII столетию, когда многое изменилось после разорения Москвы и междуцарствия. В конце XVI в. в городе насчитывалось восемь черных сотен: Дмитровская, Мясницкая, Новгородская, Ордынская, Покровская, Ржевская, Ростовская и Сретенская.[728]

Названия черных сотен отчасти указывают на их происхождение. Так, Мясницкая сотня могла получить свое название от объединения мясников. Такая корпорация мясников существовала, например, в Пскове. В западноевропейских городах мясники также объединялись в цехи, выдававшиеся по своему значению среди цеховых организаций.

Названия других черных сотен по преимуществу связаны с некоторыми русскими городами, что, возможно, указывает на их первоначальное и древнее происхождение. Названия четырех сотен соответствуют как раз тем городам, с которыми Москва вела торговлю в XIV–XV вв.: Дмитров, Новгород, Ржев, Ростов. Название Ордынской сотни намечает еще одно торговое направление, связанное с Золотой Ордой. При этом названия черных сотен в XVI в. не связаны с городами, получившими торговое значение в более позднее время, как, например, Казань, Вологда, Архангельск и др. Таким образом, можно предположить, что древнейшие черные сотни объединяли людей, связанных торговлей с определенными городами.

В пользу предположения, что сотни XVI в. по своему происхождению восходят к гораздо более ранним временам, чем XVI век, говорит их топография. По наблюдению С. В. Бахрушина, «черные сотни, судя по их названиям и по данным XVII в., могут быть прослежены в виде сплошного поселения от Чертолья до Покровки». Значит, древнейшие сотни располагались на древнейшей территории Москвы, в пределах Белого города. Только Ордынская сотня находилась в Замоскворечье, на старой дороге в Золотую Орду, проходившей по трассе современной улицы Ордынки.

Наоборот, слободы находились на окраинах тогдашней Москвы, окружая территорию старинных сотен. Уже одно это обстоятельство указывает на их более позднее происхождение.

Наиболее старые слободы находились в Заяузье, где Котельническая слобода еще в XV в. принадлежала князьям Патрикеевым. Некоторые слободы были связаны с ямской службой; таковы ямские слободы у Тверских ворот, там, где позже находились Тверские—Ямские улицы, уже за пределами Белого города. Многие слободы носили старинные названия, показывавшие ремесленную специализацию их жителей: Гончарная, Кожевники, Бронная и пр.[729]

С. В. Бахрушин справедливо отмечает, что прозвища посадских людей, принимавших участие в земском соборе 1598 г., соответствуют их ремесленной специализации: красильник, ножевник, пищальник, серебреник, масленик.[730]

КРЕМЛЬ

В центре Москвы находился каменный Кремль, отделенный от остального города рвом со стороны Красной площади и прудами, образованными запруженной рекой Неглинной. Теперь на месте этих прудов находится старинный парк у кремлевских стен. В 1508 г. ров, шедший вокруг Кремля, был выложен камнем и кирпичом, а пруды исправлены.[731] С наиболее опасной стороны, выходившей на Красную площадь, Кремль был укреплен тремя стенами, из которых теперь осталась только одна.

Кремль был средоточием политической жизни России. Вся западная часть его была занята обширными зданиями царского дворца, оконченного постройкой при Василии III, но достраиваемого при его преемниках. Важнейшей частью дворца были каменные терема и Грановитая палата, первоначально носившая название «Большой палаты, что на площади».[732] К царскому дворцу примыкали дворы удельных князей, долго еще именовавшиеся по своим старым владельцам. Подробных описаний этих дворов мы не имеем, но можно предполагать, что они представляли собой небольшие дворцы, соответственно оформленные в архитектурном отношении.

В непосредственной близости к царскому дворцу располагались соборы, воздвигнутые еще в конце XV в., за исключением Архангельского собора, построенного в 1504 г. Строительство церковных зданий в Кремле продолжалось и позже, но в основном оно выразилось в создании большой колокольни на площади, известной под названием Ивана Великого, и некоторых церквей. Основное свое оформление дворец и соборы получили в первой половине XVI в. при Василии III, который был одним из крупнейших строителей дворцовых и церковных зданий Москвы.

В непосредственном соседстве с дворцом и собором находился митрополичий дом. И дворец, и соборы, и митрополичий дом, и дворы удельных князей группировались в районе площади «у колокольницы». Поблизости от нее находились здания приказов и различного рода каменные палаты служебного назначения. Остальная часть Кремля была густо застроена дворами по преимуществу бояр, духовенства, служилых и приказных людей. Особенно густо они заселяли «подол» Кремля, находившийся под горою, у берегов Москвы—реки.

Возле дворов московской знати располагались небольшие слободки их людей. Двор Василия Ивановича Ларионова, например, помещался у Фрола Великого «у великого князя конюшни». На дворе стояли хоромы, при них житницы «и иной всякой дворовый запас». В числе холопов Ларионова названы плотник, два сапожника, сокольник.[733]

Крупные каменные строения стояли в Чудове и Вознесенском монастырях. Чудов монастырь был митрополичьим и пользовался особенным вниманием со стороны царей и князей. Вознесенский «девичий» (женский) монастырь служил местом погребения великих и удельных княгинь, а позже цариц. В нем обычно постригались московские аристократки. Оба монастыря имели каменные соборы.

КИТАЙ—ГОРОД

За пределами Кремля в первой трети XVI столетия находился посад, особенно многолюдный к юго—востоку от Кремля на высоком холме и в низине под ним, «на подоле».

Здесь непосредственно у кремлевских стен помещалась Красная площадь – место торжественных церковных и гражданских церемоний, где стояло Лобное место, а во второй половине XVI столетия и Покровский собор, получивший название Василия Блаженного, потому что в нем был похоронен московский юродивый Василий, провозглашенный святым при юродивом же царе Федоре Ивановиче.

Крупнейшим событием в истории посада в Москве было построение вокруг него каменных стен в 1535 г.[734]

Об этом событии обычно рассказывается на основании так называемой Ростовской летописи, которая цитируется Карамзиным следующим образом: «Поставиша град около посада, сплетаху тонкий лес около большаго древия и внутри насыпаху землю к крепко утверждаху, и приведоша к каменной стене и на версе устроиша град по обычаю и нарекоша Китай».[735] Это известие справедливо вызывало недоумение исследователей, так как земляное основание китайгородской стены должно было быть очень непрочным.[736]

И. Е. Забелин полагал, что название свое «Китай—город» получил от слова «кит», обозначавшего сплетенную из травы веревку. Но существует и слово «китай», которое ближе объясняет название построенного в Москве деревянного города. По Далю, слово «китай» обозначает в русских говорах плетеную корзинку, наполненную землей. Это как раз сходится с известием Ростовской летописи, по которой около больших деревьев (бревен) оплетали тонкий лес и внутрь насыпали землю.

О характере и размерах деревянного города «китая» имеется следующее любопытное сообщение литовских лазутчиков. Рассказав о приготовлениях в Москве к отражению литовского нападения, один из них добавляет, что в Москве около торговых рядов срублен деревянный замок, начиная от каменной стены Кремля возле речки Неглинной, а от нее вплоть до Москвы—реки, вдоль же Москвы—реки до каменной кремлевской стены. Около деревянной новосрубленной стены был выкопан ров глубиною в рост трех человек, а шириною шести сажен. Здесь ясно показано направление деревянной стены, которая начиналась от кремлевской крайней башни у реки Неглинной, шла вначале вдоль Неглинной, а далее поворачивала к Москве—реке. От наугольной башни у реки стена тянулась вдоль реки, примыкая затем к Кремлю. Главной защитой для такого не очень прочного укрепления был ров глубиною в три человеческих роста, примерно в 2–2 1 / 2 сажени, и шириною до 6 саженей.[737]

В Вологодско—Пермской летописи находим еще более точное указание на направление деревянной стены, в основном целиком соответствующее показанию литовских лазутчиков. В 1534 г., по рассказу летописи, «князь великий Иван Васильевич велел на Москве город Китай делати, торги все ввести в город». По словам летописи, от Никольских ворот в Кремле вели стену вверх по Неглинной «к Троице, где ся поля били», да по двор Ивана Ивановича Челяднина. Направление стены от Никольских ворот вверх по Неглинной определяется тем, что она доходила до церкви Троицы на Старых полях, стоявшей поблизости от того места, где теперь находится памятник первопечатнику Ивану Федорову. От Никольских ворот стена направлялась к Васильевскому лугу, место которого позже занял Воспитательный дом. Вдоль Москвы—реки она доходила до церкви Кузьмы и Демьяна на Остром конце, а отсюда поворачивала к Кремлю и смыкалась с ним у Свибло—вой башни.[738] Таким образом, площадь, занятая Китай—городом, в основном соответствовала его современному пространству. Острым концом называлось то место, где китайгородская стена подходила к Москве—реке и поворачивала к Кремлю. Поблизости от этого места теперь стоит церковь Зачатия св. Анны, построенная в конце XV в.

Деревянный Китай—город простоял очень недолго и был заменен каменной стеной, за которой сохранилось ее временное название «Китай—город».

Каменная китайгородская стена была заложена 16 мая 1535 г., «по рву земленаго града». Таким образом, она шла по рубежам, уже установившимся раньше при строительстве деревянных укреплений. Строителем нового города был обрусевший итальянец Петрок Малый, сразу заложивший четыре башни с воротами: Сретенские ворота на Никольской улице, Троицкие у той же улицы по направлению к Пушечному двору, Всесвятские на Варварской улице и Кузьмодемьянские на Великой улице[739] в Зарядье.

После построения китайгородской стены Кремль иногда стали называть «старым городом», а Китай—город «новым городом».[740]

Китай—город пересекали три главные улицы: Никольская, Ильинская и Варварская, или Варварка. Все они носили названия по церквам: Никольская от монастыря Николы Старого, Варварская от церкви Варвары, построенной, впрочем, только в XVI столетии. Раньше эта улица называлась «Варьской» от «варей», где приготовлялись медовые и пивные напитки.

Четвертая магистральная и древнейшая московская улица за пределами Кремля тянулась под горой, по низменному прибрежью Москвы—реки, носившему название «Зарядье» (оттого, что этот район помещался за торговыми рядами). Ее называли Великой улицей. Она тянулась от Кремля к Острому концу и к церкви Кузьмы и Демьяна. Южные Кузьмодемьянские ворота выводили к Москве—реке. Вдоль реки располагался Васильевский луг, на месте которого в XVIII в. было воздвигнуто здание Воспитательного дома. В самом углу, в Остром конце, образуемом двумя сходящимися здесь китайгродскими стенами, помещалась каменная церковь Зачатия св. Анны.

Дворы в Китай—городе стояли очень тесно. Поэтому их площадь за исключением крупных боярских и купеческих дворов была очень незначительной. О размерах московского двора, находившегося в Китай—городе, дает представление купчая 1586 г. Торговый человек Воропаев, записанный в Гостиной сотне, продал игумену Соловецкого монастыря «двора своего поперег полсажени и две пяди земли» за 5 рублей. В данном случае речь идет только о полоске земли шириною в полсажени с лишним. Она тянулась рядом с двором, принадлежавшим Соловецкому монастырю, который хотел расширить свою усадьбу за счет соседней земли.

Вскоре Воропаев продал остальной свой участок тому же монастырю. Двор его стоял против Введенского монастыря в Китай—городе. На нем помещались «горенка да сени бревенные не покрыты, да погреб под сеньми, да мыленка ветха кругом, да городьба кругом». Двор торгового человека Гостиной сотни рисуется по этому описанию очень бедным, но в данном случае мы, возможно, имеем прикрытую кабальную сделку.

Несколько ранее дворовый дьяк Семен Дементьев дал вкладом в Соловецкий монастырь свой двор, оценив его в 80 рублей.[741]

Многие строения в Китай—городе были каменными, притом не только церкви, но и гражданские постройки – «палаты». Из старых церквей XVI столетия в Китай—городе сохранилась церковь Максима Исповедника на Варварке, стоящая на краю холма, круто обрывающегося к низменному подолу, или Зарядью. В Китай—городе находился и древнейший московский монастырь, Богоявленский, построенный, по преданию, в 1292 г. при родоначальнике московских князей Данииле Александровиче.

Подобно тому, как Кремль был средоточием управления Россией, Китай—город являлся торговым центром Москвы и уже начинавшего складываться всероссийского рынка. Значительную площадь в нем занимали торговые ряды и «гостинные дворы». На Никольской улице помещался Печатный двор (с 1563 г.), а также, по свидетельству Штадена, – Денежный двор. Старый Соляной двор, позже переведенный на Солянку, по одной летописной заметке, первоначально стоял в Зарядье, поблизости от тюрем.

В Китай—городе во второй половине XVI в. помещался Английский двор. Мало понятные, мало говорящие нам, но понятные современникам записи называют владельцев дворов, почему—либо особо известных в городе, например, двор гостя Юрия Урвихвостова, двор Тютрюмов и т. д.

Улицы Китай—города были наполнены разным людом, приезжавшим в Москву по торговым и другим делам. Эта пестрая и необычная для нас жизнь хорошо отображена в житии Василия Блаженного, написанном на основании рассказов и припоминаний в конце XVI или в самом начале XVII столетия. Василий разгуливал по городу иногда без всякого одеяния, иногда прикрывшись рубищем, вызывая смех девушек. Один из его поклонников, некий князь, приближенный к царскому двору, видя наготу юродивого в жестокие морозы, накинул на Василия дорогую «княжескую» шубу. В этом наряде Василий расхаживал по городу, проделывая разные «юродства». То Василий идет в корчму, хозяин которой, «ропотливый и злой», отпускает пьяное зелье не иначе, как с ругательством: «бери пьяница, черт с тобою». То он ходит по улицам и прислушивается, в каких дворах творятся пьянство и другие мерзкие скаредные дела. У таких домов Василий останавливается, что—то бормочет, точно с кем—то о чем—то беседует, целует углы дома. Зато у домов, где люди живут тихо и богобоязненно, Василий входит в раж, собирает камни, бомбардирует ими углы дома с большим шумом. Такое блаженное хулиганство житие тут же объясняет прозорливостью юродивого. У богобоязненных домов стоят бесы, поджидая подходящее время, чтобы сделать пакость истинным христианам, их—то и прогоняет камнями «блаженный». А по углам домов, где живут скаредные люди, с печалью ютятся ангелы. Так разве в ангелов можно бросать камнями?[742]

В Китай—городе стояли дворы иностранцев, а также подворья православных монастырей. Об одном из них, подворье сербского Хиландарского монастыря на Афоне, известно, что монастырь по царской грамоте 1556 г. «получил двор со всеми потребными хоромы в Новом городе Китае с правую сторону Богоявленского монастыря, возле Устужнаго двора».[743] В конце Никольской улицы находился греческий монастырь Николы Старого, возникший в XIV в., его иногда называли «Никола Большая глава».

Кремль и Китай—город были особенно густо населенными в Москве XVI в.

БЕЛЫЙ И ЗЕМЛЯНОЙ ГОРОД

Известие о пожаре 1547 г. показывает, что к середине XVI в. территория Москвы вышла далеко за пределы обоих каменных городов. «Большой посад», как по традиции еще в середине века называлась та часть города, которая располагалась между Неглинной и Москвой—рекой, тянулся до Яузы, а вместе со слободами и далее, за пределы современного Садового кольца. Занеглименье, продолжавшее Большой посад к западу от реки Неглинной, простиралось в основном до нынешнего бульварного кольца. Координатами его могут служить указания на церковь Феодора на Арбате и село Семчинское у современных Кропоткинских ворот. Можно предполагать, что пространство, вошедшее в позднейший Белый город, уже в XV в. было огорожено рвом и частоколом. В конце XVI в. по направлению этого рва были сооружены новые каменные стены, построенные архитектором Федором Конем. В 1585 г. был заложен каменный город «подле валу», получивший имя «Белого» или «Царева города». Это новое каменное сооружение строилось несколько лет, по некоторым сведениям 7 лет, хотя летопись и уверяет, что он «совершен бысть вскоре».[744]

К этому времени московский посад и слободы настолько расширились, что понадобилось сооружение деревянного города «кругом Москвы около всех посадов». Назначение этого нового укрепления заключалось в том, что он должен был охранять от «царя крымского, чающе впредь к Москве приходу».[745]

Деревянный город, получивший название «Земляного», был воздвигнут в 1591–1592 гг. Деревянный город, по известиям иностранцев, получил название «Скородума», или «Скородома». Слободы, однако, не вмещались в пространство и Земляного города. Насколько велика была территория Москвы в конце XVI в., показывает замечание Флетчера, что «Москва немного более Лондона». Между тем Лондон конца XVI в. был одним из крупнейших городов Европы.

Топография московского посада, окруженного стенами Белого и Земляного города, представится, примерно, в таком виде. Река Неглинная делила московский посад на две части: Занеглименье и собственно Большой посад. С запада к Кремлю примыкала обширная площадь, находившаяся в черте Белого города. Ее называли общим названием «Чертолье», возможно, от перерезанности местности оврагами. Здесь помещались царские конюшни, которые иногда назывались «большими конюшнями». Они располагались поблизости от Пречистенских ворот, к которым выводила улица Пречистенка (теперь Кропоткинская). Далее на запад за пределами крепостных каменных стен стояло село Семчинское. Эта местность известна была в Москве под названием Остожья (старинное название луга или покоса). Тут когда—то находились обширные великокняжеские луга. Позже здесь помещалась Конюшенная слобода.[746]

Значительно гуще был населен район Белого города, примыкавший к Кремлю с северо—запада. Одна из старинных улиц называлась здесь «Арбатом», что считают искажением слова «рабад», которым в восточных городах обозначали территорию предместья. Арбатом называлась не только современная улица с таким названием, но и б. Знаменка (теперь ул. Фрунзе). Находившиеся здесь ворота Белого города носили название не только Арбатских, но и Смоленских, так как далее начиналась дорога на Смоленск. За пределами каменных стен, непосредственно у Смоленских ворот, находилась местность, известная под характерным названием «в Плотниках».[747] К ней примыкала Поварская улица и урочище «в Трубниках». Этот район был населен по преимуществу дворцовыми служителями, к числу которых принадлежали повара. Тут же помещалась Иконная улица. Еще далее у самого Земляного города стоял царский Кречетный двор,[748] где держали ловчих птиц (кречетов и соколов) для царской охоты.

Три большие улицы выводили от Кремля и Китай—города на север и северо—запад. Одна из них называлась Никитской (ул. Герцена) по Никитскому монастырю, раньше на ней стоявшему. Она шла к Красной Пресне, местности еще слабо заселенной в XVI столетии, и была продолжена Волоколамской дорогой. Другая радиальная улица называлась Тверской (ул. Горького); она сливалась с большой тверской дорогой. Почти параллельно с ней шла Дмитровка (ул. Пушкина), выводившая к Дмитрову. Район между Арбатом и Дмитровкой был заселен еще сравнительно слабо, главным образом ремесленниками. У стен Белого города стояли два московских монастыря: Рождественский и Петровский, давшие свое название и улицам, на которых они были построены.

За Никитскими воротами находился главный центр ремесленников, занимавшихся производством оружия. Здесь существовала местность «в Бронниках» с Большой и Малой Бронными улицами. Тут же за Никитскими воротами отмечаются урочища с типичными средневековыми названиями: «в Старых Палачах»,[749] «во Псарех».[750]

Занеглименье в XVI столетии было заселено довольно густо, в особенности те его районы, которые находились в непосредственной близости к Кремлю и Китай—городу.

Слободы и отдельные дворы не умещались в стенах Белого и Земляного города, но заселенность территории за их пределами была незначительной. Тотчас же за Земляным городом начинались пахотные поля, луга и рощи, и так держалось до начала нового строительства Москвы. Даже автор этой книги помнит еще, как он, будучи мальчиком, собирал землянику на окраине рощи у села Всесвятского. От рощи остались только немногие остатки в виде садов, а все кругом застроено новыми домами в хорошо известном для москвичей районе, который в просторечье называют Соколом, или Песчаными улицами.

Река Неглинная разделяла посад на две неравные части: Занеглименье занимало значительно более обширную территорию, чем юго—восточная часть посада.

Важной магистралью здесь являлась Лубянка, в самом начале которой находилось старинное урочище «в Лучниках». Происхождение его восходит, видимо, к раннему времени, хотя еще в XVI в. лук находился на вооружении русского войска. В непосредственной близости к Китай—городу находилось урочище, «что в Столешниках», позднейший Столешников переулок. Столешник – это ремесленник, делавший «столец», стул или сидение,[751] в более широком смысле слова столяр. Тут же поблизости стоял Пушечный двор, происхождение которого надо отнести, по крайней мере, к XV в.

Продолжением Лубянки была Сретенская улица, поблизости от нее находилось урочище «в Пушкарях», известное также под названием Пушкарской слободы. В районе Сретенской улицы были поселены псковичи, переведенные из Пскова в Москву. Поэтому и местность здесь носила название «в Псковичех».[752]

Мясницкой улица именовалась по урочищу «в Мясниках», находившемуся у нынешних Кировских, ранее Мясницких ворот. В непосредственной близости к нему располагалась местность, носившая название «в Басманниках». Здесь жили ремесленники, выделывавшие басму, металлические оклады с вытисненными на них узорами.[753] Мясницкая улица выводила к дороге на Ростов и Ярославль – важнейшему торговому пути, связывавшему Москву с северными областями.

Другая радиальная улица – Покровка имела крупное значение и проходила по местности, густо заселенной ремесленниками.

У Варварских ворот Китай—города находилась местность «Кулишки», видимо, от слова «кулига» – заболоченное пространство. Поблизости от нее располагались «старые сады», оставившие о себе память в названии урочища в «Старых садех». От Кулишек шла большая и важная уличная магистраль Солянка, выводившая к Яузским воротам Белого города и далее смыкавшаяся со старинной дорогой на Рязань.

Поселения продолжались и дальше за пределами Белого города в виде отдельных слободок, часть которых возникла еще в удельные времена.

Многочисленное ремесленное население было сосредоточено за Яузскими воротами, за пределами Белого города. Там в XVII в. находились местности: «в денежных мастерах», «в серебренниках», «в Кошелях». Ворота Земляного города, выводившие на старинную Болвановскую дорогу, ведшую на Рязань, назывались «Таганными». Тут находилось несколько урочищ с названиями разных ремесленных специальностей. Кузнецы и котельники жили за Яузой на возвышенности, круто обрывавшейся к Москве—реке. О них напоминают урочища с названиями: «в Кузнецах», «в Котельниках», «в Таганной слободке», «в Старой Кузнецкой», «в Гончарех» и т. д.

За пределами Земляного города были разбросаны отдельные слободы: Сущова, село Напрудное, село Красное, Казенная слобода, Данилова слобода, Кудрина слобода, село Елохово, село Покровское—Рубцово и пр.[754] Местности за пределами Земляного вала имели целиком деревенский характер. Даже в XVII столетии царь

Алексей Михайлович занимался в полях между Сущевым и Напрудным соколиной охотой на уток.[755]

Территория в Замоскворечье, примыкавшая непосредственно к Китай—городу, называлась Балчугом, по правдоподобному предположению, от татарского названия «балчуг», грязь. Поблизости от этой улицы находилось урочище «в Ендове», или «в Яндове», т. е. в яме. Непролазная грязь отделяла Замоскворечье от города и в других местах, оставив о себе воспоминание в названиях «болото», «за болотом». Крупнейшую ремесленную слободу в Замоскворечье называли Кадышевской слободой – «в Кадышове», «что на грязи».[756]

Дворы в Белом и Земляном городе стояли широко, обычно с садами и огородами. Тут жили просторно, потому что земли еще было много, и стоила она дешевле, чем в Кремле и в Китай—городе.

Интересные сведения о московских дворах или «подворьях» сообщаются в духовных завещаниях. Григорию Михайловичу Валуеву (1544 г.) принадлежал, например, двор в Москве напротив Чертолья за Москвой—рекой. Его соседями были некие Мансуровы. Другой дворянский двор стоял в Москве на Сивцевом Враге у церкви Вознесения. Наряду с такими краткими сведениями, имеются и относительно подробные, например опись московского двора князя Юрия Андреевича Оболенского (не позднее 1565 г.). Усадьба его была обширной и состояла из двух дворов. На переднем дворе располагалась столовая с комнатой на подклете (нижнем этаже), повалуша – высокое строение в виде башни, сени – летнее обширное помещение для приемов. Этот комплекс комнат был связан переходами и имел два крыльца, одно из которых выходило на задний двор. На переднем дворе возвышались две повалуши, стояли амбар, два погреба, конюшня, две сенницы и житница. На заднем дворе находились строения, предназначенные для хозяйского жилья. Тут были горница с комнатой и сенями, повалуша с сенями, а также хозяйственные постройки, две хлебных избы, пивоварня, поварня, баня. Все эти здания окружал забор с воротами.[757]

Сохранились купчие на московские дворы XVI в. По документу 1559 г., Яков Степанович Бундов передал во владение Кирилло—Белозерского монастыря двор «на Орбате подле Савинского монастыря, а з другую сторону Субботина двор Осорьина». На дворе стояли три избы «да пристена, да клеть», мыльня, погреб, ледник с напогребицами. Двор был огорожен заметом.[758]

МОСКОВСКОЕ РЕМЕСЛО

Москва XVI в. по своей ремесленной специализации напоминала такие крупные города Западной Европы, как Париж и Лондон, где сосредоточивались передовые, редкие и тонкие ремесла. Именно в Москве особое развитие получили ювелирное, иконное, железоделательное дело и пр., что прекрасно показано в статье С. В. Бахрушина о Москве как ремесленном и торговом центре XVI в.[759]

Важнейшей отраслью московского ремесла было производство огнестрельного оружия и боеприпасов. О размерах изготовления пороха дает представление рассказ о пороховом взрыве в 1531 г. «Зелие пушечное» делали на Алевизовском дворе, расположенном на Успенском овраге. Зелье взорвалось (в летописи сказано «загореся внезапу»), и за один час погибло на дворе больше 200 человек.[760]

Москва была в полном смысле арсеналом России, где изготовлялись предметы передового вооружения того времени, в первую очередь пушки и пищали. Центром изготовления огнестрельного оружия был Пушечный двор, помещавшийся у реки Неглинной (в районе современной Пушечной улицы). Здесь стояли «пушечные избы», сгоревшие в пожар 1500 г. и после восстановленные. Пушечный двор представлял собой государственное промышленное предприятие. Кроме пушек здесь выливались колокола. Делавшие их мастера так и именовались: «государевы колокольные литцы».

Как видные художники и мастера своего дела, пушечные и колокольные литцы подписывали свои имена на выпущенных изделиях. Крупнейшим таким мастером в XVI в. был знаменитый Андрей Чохов.[761]

Особой специальностью московских ремесленников было производство холодного оружия и конских уборов. Ремесленники выделывали «тебеньки московские» (подколенники у седла), «зерцала московские», панцири московские.[762] «Зерцалом» называлась дощатая броня без рукавов, составленная из двух половинок, соединяемых на плечах и на боках. Называлась же она так потому, что обе «доски» блестели и отражали в себе предметы наподобие зеркал. В описи казны царя Бориса Годунова упоминается несколько предметов с отметкой: «московское дело». В их числе названы 5 луков, украшенных черной буйволовой кожей, около 70 московских шлемов, 66 немецких и московских панцирей, московские зерцала, юмшаны (броня из мелких и крупных дощечек), 12 московских труб и т. д.

Некоторые из этих предметов отличались тщательной отделкой; шлемы были украшены серебром, имели по две или четыре грани. Железный щит имел украшение в виде золотых трав, среди которых выделялась «подпись»: имя Бориса Федоровича (Годунова). Буквы были наведены золотом среди трав на поверхности железного шлема. Такие изделия с царским именем обычно делались царскими мастерами.[763] В Москву ехали и простые служилые люди для закупки оружия и конских уборов. Образцы некоторых изделий XVI в. сохранились в Оружейной палате и до сих пор восхищают своей красотой и тщательностью отделки.[764]

Одним из крупнейших центров ремесленного производства в Москве была Кадашевская слобода. Здесь вырабатывались полотна, известные под названием «кадашевских». Их иногда обозначали терминами: «ровное», «которые ровны», «полотно кадашевское ровное». Из него выделывались простыни и другие постельные принадлежности для царского двора. По—видимому, это были узкие полотнища, которых шло на одну простыню штук по пяти. Некоторые полотнища были окрашены или покрыты узорами, как это видно из пометки – «три полотна кадашовских полосатых».[765] Кадашевские полотна не только поставлялись непосредственно на царский двор, но и продавались на рынке.[766]

В Москве как столице, где находились резиденции царя и митрополита, где жило много бояр, дворян и духовенства, естественно, получили развитие и другого рода редкие и тонкие производства. Среди них на первом месте надо назвать иконописание. Помимо митрополичьих и царских иконописцев существовали ремесленники—иконники, продававшие свои изделия в Иконном ряду. Как и другие мастера, иконники иногда делали записи о своей работе на обороте икон. Их имена порой отмечают и летописи, в особенности, когда речь идет о больших росписях. Иконный ряд в Москве, как отмечает С. В. Бахрушин, упоминается уже в 1601 г., но, конечно, существовал гораздо раньше. В Москве также продавались сусальное золото, краски для икон, иконные доски, «тябла» для иконостасов, требовавшие особого мастерства изготовления.

Значительный разряд ремесленников занимался перепиской книг, о чем свидетельствуют записи на рукописях. В 1553 г. в Москве началось книгопечатание. Как известно, первыми печатными мастерами были Иван Федоров «москвитин» и Петр Тимофеев Мстиславец (из города Мстиславля в Смоленщине).

О ремесленном производстве в Москве дают непосредственное представление записи о предметах обихода и оружия, сделанных «на московское дело», по образцу московских изделий. Так, в одной описи имущества 1614 г. (следовательно, составленной тотчас после разорения Москвы интервентами) отмечены следующие предметы: три самопала долгих с шведскими замками, а «стволы и ложи московское дело». Самопальные ложа были украшены костью «изредка». Тут же упомянуты удила «московское дело», ременье черное, жучки медные, а также «сабля московское дело».[767]

Конечно, сказанным выше не исчерпываются сведения о московском ремесле. Производство одежды, бытовых и кожевенных изделий и прочее получило широкое развитие в Москве, как это будет видно из обзора московского рынка.

Ремесленный облик Москвы XVI в. хорошо подчеркивается названиями большого количества урочищ и слобод, указывающих на занятия их жителей. О московских слободах много говорится в ценных трудах С. К. Богоявленского и В. Снегирева.[768] О более раннем времени даны материалы в моей книге о средневековой Москве.[769] Поэтому здесь мы можем ограничиться только краткими замечаниями. В этом отношении Москва занимает среди других русских городов особое место, что резко бросается в глаза при сравнении названий ее местностей и улиц с названиями местностей таких больших городов, как Новгород и Псков. Обычно названия московских урочищ тесно связаны с приходскими церквами, но сами церкви обозначаются стоящими в «Плотниках», «в Мясниках» и т. д. Названия московских местностей показывают, что ремесленники и торговцы одной специальности объединялись по территориальному признаку, живя в черных сотнях и слободах.

Ремесленное население, жившее в пределах посада, окружавшего Кремль, постепенно отодвигалось все дальше от центра столицы. Еще в первой половине XVI в. слободки плотников, бронников и серебрянников тесно жались к воротам Белого города. Во второй половине того же столетия ремесленники расселились далеко за его пределами. Большинство ремесленных слобод было связано с дворцовым хозяйством, но это не значит, что их жители работали только на дворец. Основная ремесленная продукция шла на рынок, а для дворцовых нужд ремесленники обязывались выполнять те или иные повинности, о которых сообщают жалованные грамоты XVII в., восходящие к более раннему времени. Сила традиции была так велика, что еще в начале нашего века мещане города Москвы делились на слободы, правда уже только воображаемые. Автор этой книги сам по царскому паспорту до поступления в университет именовался «московским мещанином Барашской слободы», хотя в то время даже само слово «бараш» уже стало непонятным.

МОСКОВСКИЙ ТОРГ

Главная торговая площадь с давнего времени располагалась в Москве в непосредственном соседстве с Кремлем, на территории Китай—города. Из летописи узнаем, например, о пожаре торга и посада от Панского двора, стоявшего где—то у китайгородской стены между Никольской и Ильинской улицами (1508 г.).[770] Церковь Введения на Варварке (теперь улица Разина) находилась уже за торгом. Территория, лежавшая у Москвы—реки, внизу под холмом, называлась Зарядьем, как находившаяся за торговыми рядами.

Четкое представление о расположении и количестве московских торговых рядов дает книга об их устройстве в 1626 г. Она была составлена после опустошительного московского пожара, случившегося в том же году. После пожара одни ряды были передвинуты «для уличного простору», другие заново устроены в каменных лавках, у третьих уменьшена занимаемая ими площадь. Под документом подписались представители торговых рядов, «выборные люди».[771]

В Москве существовало множество торговых рядов. Вот их названия по книге 1626 г.: Иконный, Седельный, Саадачный, Сапожный, Скобяной (два ряда), Замочный, Котельный, Ветчинный, Масленый, Завязочный, Хлебный, Калачный, Свежий, Рыбный, Золяной, Семенной, Луковый, Чесноковый, Соляной, Медвяной, другой Медвяной, Москотильный, Железный, Судовой, Москотильный (другой), Подошвенный, Свечной, Мыльный, Хлебный (другой), Калачный («что в Зарядье»), Ряд столовых калачников, Щепетильный, Игольный, Пирожный, Харчевный, Ряд сдобных калачников, Яблочный, Дынный, Ряд становых квасников и калашников, Плетной ряд, Ряд белорыбицы, Ряд селедочников паровых, Ряд грешников, Ряд гороховников, Молочный ряд, Ряд квасников ячных, Ряд копустников. Всего насчитывалось около 50 рядов. Кроме того, в книге указаны «мелких скамей торговые всякие люди».

Однако перечисление рядов, сделанное выше, явно неполное. В самой же книге далее упоминаются ряды Ветошный, Жемчужный, Белильный,[772] Орешный, Пушной.

Позднейшее описание 1693 г. прибавляет еще несколько рядов: Суконный старый ряд, Самопальный, Вандышный (вандыш – сняток). Самопальный и Вандышный ряды могли возникнуть в XVII столетии, но Суконный старый ряд, почему—то не отмеченный в книге 1626 г., наверняка существовал и в предыдущем веке.

Некоторые заметки «книги об устройстве» дают понятие о расположении рядов до 1626 г. Выясняется, что московский рынок занимал значительную территорию, прилегавшую к Красной площади. Ниже церкви Покрова (Василия Блаженного) до переустройства располагались Сапожный, Красный и Скобяной ряды. Территория между Покровским собором и Водяными воротами Китай—города, выводившими к Москве—реке, была густо покрыта хлебными, калачными и соляными лавками. Примыкая почти непосредственно к Кремлю в районе Покровского собора, лавки и скамьи простирались на громадную площадь, захватывая значительную часть Китай—города.

Городской рынок, или «торг», был средоточием ремесленной и торговой деятельности Москвы. Основные магистральные улицы Китай—города XVI в. (Никольская, Ильинка, Варварка) были заполнены торговыми помещениями. На Никольской улице помещались Иконный, Седельный, Саадашный, Котельный ряды. «До московского разоренья», т. е. до 1611 г., лавки находились и в переулках, соединявших Никольскую улицу с Ильинкой. Тут были каменные лавки, обращенные лицом к Кремлю; в них сидели пирожники и харчевники.

На Ильинке и Варварке помимо лавочных помещений находились также дворы для приезжих торговых людей: Купецкий и Гостиный. На Варварке помещались Москотильный, Железный, Судовой, Седельный и Масленый ряды. Торговые помещения спускались вниз, «под гору», в Зарядье. Тут помещались Хлебный и Калачный ряды; места им даны были «по—прежнему, как было до московского разоренья».

При перечислении рядов центрального московского рынка по «книге об устройстве» может создаться представление, что этот рынок был заполнен мелкими лавками и скамьями, что на нем преобладала торговля съестными припасами. Но это представление будет явно ошибочным. Существование большого количества рядов, торговавших различного рода съестными припасами, объясняется особенностями московской жизни XVI–XVII вв. Торговые ряды в Москве обслуживали город, куда съезжалось большое количество людей со всех концов России. Квасники, хлебники, рыбники, селедочники и т. д. обслуживали пестрое московское население и многочисленных приезжих в столицу, в том числе ратных людей.

Следует отметить еще одну особенность московского рынка: разнообразие тех товаров, которые на нем продавались. Прежде всего, бросается в глаза большое значение торговли различного рода металлическими предметами. Котельные, замочные, скобяные, игольные и железные изделия продавались в особых рядах.

Предметами вооружения и одежды заполнялись Седельный, Саадачный, Сапожный, Завязочный, Красный и Подошвенный ряды. Химическое производство было представлено Москотильным, Свечным и Мыльным рядами. Интересно существование особого Судового ряда, где продавались предметы, нужные для судоходства. В 1626 г. в нем находились лавки гостей Судовщиковых. Особенностью московского торга, как рынка большого города, было существование в нем таких рядов, как Иконный.

В целом московский торг XVI – начала XVII в. представляется крупным и значительным явлением. Впрочем, нельзя забывать и того, что о нем мы судим по документу 1626 г., который не может дать полного понятия о московском рынке XVI в.

Замечательной особенностью книги 1626 г. является отсутствие в ней каких—либо указаний на торговлю тканями и целым рядом других товаров, в частности иноземного происхождения. Объяснение этому найдем в том, что книга 1626 г. говорила о переустройстве рядов, оставляя в стороне те торговые помещения, которые этого не требовали.

В Китай—городе кроме рядов существовали Гостиный и Купецкий дворы для приезжих купцов. В них была сосредоточена торговля привозными товарами, в том числе суконными, шелковыми и хлопчатобумажными тканями. В 1648 г. Гостиный двор был соединен с Купецким «для того, что смежно сошлося то место с Гостиным двором».[773]

Поздние документы о Купецком дворе (1638 г.) позволяют судить о его внешнем виде. Когда Посольский приказ взял в свое ведение старый Денежный двор, велено было его огородить, построить на нем хоромы и покрыть крышей так же, «как строен Купецкий двор». На Купецком дворе стояли каменные строения, «палаты». Царский указ приказывал на Денежном дворе «ворота и полаты поделать и покрыть из Большого приходу так же, как строен был Купетцкой двор». Местоположение Купецкого двора определяется тем, что он находился за Рыбным двором, в Зарядье, т. е. уже в низине под Китайгородским холмом. Там же находился и старый Соляной двор.[774]

Купецкая палата ведалась в Посольском приказе, что указывает на ее назначение служить торговым помещением для иноземных купцов. В одном документе эта палата названа каменной. По книге 1626 г. Купецкая палата представляется обширным и красивым зданием. Строить Купецкий двор надо было «вскоре до приезду купетцких людей розных государств». Купецкий двор окружали деревянные лавки. В 1626 г. было велено вокруг Купецкого двора поставить низкие каменные лавки.[775]

Несколько иной вид имел Гостиный двор, построенный для приезда купцов из других городов. Существовал особый «ряд на Гостине дворе», где торговали всякими «сурожскими товарами», т. е. по преимуществу шелковыми тканями, привозимыми из Турции и Персии. Кроме того, в Китай—городе на том же Варварском крестце стоял Устюжский Гостиный двор. Позади него находилось место, «что ставились на нем арменя и греченя». Это повелось с отдаленной древности, когда армянские и греческие купцы составляли крупный контингент торговцев, приезжавших в Москву из иноземных стран. В XVII в. армяне стали селиться и останавливаться за пределами Китайгородских стен, в позднейшем Армянском переулке. Греческие же купцы как особая прослойка торговых людей постепенно теряли значение в московской торговле. В Китай—городе находился Английский двор, принадлежавший английской компании. Он стоял поблизости от церкви Максима Исповедника на Варварке, где и теперь заметны старые строения, входившие в состав более нового дома. По старой памяти двор называли Юшковским, по имени купца Юшки (Юрия) Урвихвостова, а не Юрия Траханиотова, как думал Гамель.[776]

В Китай—городе, а может быть, уже и за его стенами, находились также Литовский и Армянский дворы, как можно судить по распоряжению о маршруте сибирских цариц и царевичей. От Гребенской церкви на Лубянке они должны были ехать «полым [пустым] местом мимо Пречистые Гребенские и мимо Литовского двора (а в ту пору Литовской двор и Армянской не затворяти)» к Ильинскому крестцу, а оттуда к Фроловским воротам.[777]

Громадное торговое значение Москвы четко показано в записях приходо—расходных книг Дорогобужского Болдина монастыря о покупке в Москве различных товаров. За один только год монастырь закупил в Москве 2 фунта перцу, 10 фунтов серы горючей, 1000 сапожных гвоздей, некоторое количество четок, образ на золоте.[778]

Значительное количество лавок и погребов были каменными. На Гостином дворе каменные лавки стояли на каменных погребах. «А на Гостине дворе, – читаем в книге 1626 г., – лавкам велели быть по—прежнему, а погребом каменным, что под каменными лавками, к городу х Кремлю лицом, велели быть, покамест столбы каменные, как было до московского разоренья».[779] Деревянные лавки и скамьи иногда просто именовались «шалашами».

При переустройстве 1626 г. обращалось внимание на порядок в городских рядах. Поэтому торговцы различного рода съестными припасами и мелочными предметами были переведены в другие места, подальше от больших улиц, чтобы они «больших улиц и площадей не займывали». Запрещено было также торговать котлами вне Котельного ряда с угрозой за нарушение этого запрета «чинить наказанье». Торговцам мелким щепетильным товаром предписано было торговать «мелким щепетинным товаром, приносом, а рубленых ящиков не делать» и пр.[780] Все эти постановления не были новинкой. В большинстве случаев они опирались на более старую практику, как это видно из описания Китай—города, сделанного Маскевичем в начале XVII в. Вся крепость застроена домами, частью боярскими, частью посадскими, а более лавками, пустых мест мало. «Трудно вообразить, какое множество там лавок: их считается до 10 000. Какой везде порядок; для каждого рода товаров, для каждого ремесленника, самого ничтожного, есть особый ряд лавок, даже цирюльники бреют в своем ряду». На рынке, по словам Маскевича, стояло до 200 извозчиков; за грош извозчик скачет как бешеный и поминутно кричит во все горло: «гис, гис, гис».[781] Предупредительный крик извозчиков, воспринятый Маскевичем, как «гис», это был обычный извозчичий окрик: «берегись!».

Торговые места в Китай—городе ценились очень дорого. В 1604 г. торговый человек Гостиной сотни продал пол—лавки в Москотильном ряду за 47 рублей. В 1608 г. за половину лавки в том же Москотильном ряду платили 75 рублей.[782]

О московских торговых рядах дает представление еще один любопытный документ, составленный незадолго до разорения Москвы, в 1606–1607 гг. Это – расходная книга Денежного стола Разрядного приказа. В ней содержатся заметки о различного рода покупках в московских торговых рядах. В Оконничном ряду купили фонарь, в Тележном ряду – телегу, в Свечном ряду – 300 сальных свечей, в Коробейном ряду – новгородскую коробью и дубовый ящик и т. д.

Эти покупки хорошо очерчивают торговую деятельность специализированных московских рядов.

Однако далеко не все ряды по своим названиям соответствовали тем товарам, которые в них продавались. Так, бумага почему—то продавалась в Овощном ряду.

Там покупали стопы писчей бумаги, называемой то «бораборской», то «английской лучшей». В том же Овощном ряду продавалась не только бумага, но и деревянные фляжки для хранения чернил, а также чернила. В Котельном ряду продавались металлические предметы, имеющие весьма малое отношение к котлам, например, медные чернильницы и железные песочницы для посыпания песком бумаги взамен промокашки. В Железном ряду продавались подсвечники– «шандалы».

Записи приказных людей, покупавших канцелярские предметы для Разряда, однообразны. В них больше всего говорится о покупке различного рода канцелярских предметов: сальных свечей, бумаги, чернил. Но иногда приказным людям приходилось заниматься и не свойственным им делом, например, покупать белье для тюремных сидельцев, которые называются ими «изменниками», пойманными «на делех в языцех». Это немножко непонятное обозначение требует расшифровки. Речь идет о людях, выступавших против правительства Василия Шуйского своими действиями («на делех») и разговорами, пропагандой («в языцех»). Таких людей, посланных в Новгород в тюрьму, оказалось 120 человек. Для них были куплены рубашки «поношенные», а в Ветошном ряду – белый сермяжный «кафтанишко». Всего приказные закупили 117 рубашек, на которые было истрачено 7 рублей и 4 деньги, в среднем по 6 копеек за рубашку. Продавщицами рубашек названы женщины с различными уменьшительными именами: то Татьянка Иванова дочь, то Анница Яковлева, то А гафьица Михайлова и т. д. Это были мастерицы, работавшие на дому и торговавшие своими изделиями на рынке. Три рубашки куплены были у тюремного сторожа совсем уже по дешевке – по 4 копейки за рубашку. Вероятно, они достались сторожу в наследство от арестантов, умерших в тюрьме.[783]

МОСКВА – ЦЕНТР ВОДНЫХ И СУХОПУТНЫХ ПУТЕЙ РОССИИ

Москва уже в XVI столетии сделалась центром важнейших сухопутных и речных путей России. Такое значение Москвы подчеркивается «Книгой Большому чертежу», составленной при Михаиле Федоровиче на основании ветхого чертежа, изготовленного давно, «при прежних государех».

Важнейшим водным путем была Москва—река, что доказывается древним расположением торга поблизости от нее. Этим объясняется и свидетельство Павла Иовия Новокомского о том, что Москва тянется на 5 миль вдоль Москвы—реки.

Значение Москвы—реки в XVI столетии как начального отрезка большой водной дороги от Москвы до Астрахани еще более увеличивается.

Судоходство по Москве—реке начиналось от «живого моста», соединявшего Китай—город с Замоскворечьем. Тут садились на речные суда и плыли вниз по реке. Так сделал царь Иван IV. 6 мая 1546 г. он отправился к Николе на Угреше в судах, а оттуда на Коломну, по замечанию летописи, «в судех же».[784]

В нескольких километрах от столицы на противоположных берегах Москвы—реки, друг против друга стояли село Беседы и монастырь Николы на Угреше. Отсюда иногда и погружались на суда, потому что путь от Москвы до Угреши изобиловал песчаными мелями. Угрешский монастырь владел несколькими деревнями (Копотня и др.), стоявшими на Москве—реке.[785] Свое название село Беседы, возможно, и получило от того, что тут была остановка для судов. На Дону также имелось урочище с названием Донская Беседа. По словарю Даля, «беседой» называлась клетка, устроенная на речном судне для работы на высоте. От этого слова произошло само название села. Эта догадка находит некоторое подтверждение в том, что от Бесед, точнее от монастыря Николы на Угреше, обычно начинали дальнее речное путешествие по Москве—реке. Монастырь существовал уже в XIV в. В 1570 г. он был разорен татарами и стоял «в пусте» несколько лет после своего разорения. В Беседах уже в 1584–1598 гг. была построена каменная шатровая церковь, сохранившаяся до нашего времени. В это время Беседы были вотчиной Дмитрия Ивановича Годунова. При нем на реке поставили каменную плотину.[786]

По Москве—реке в столицу доставлялись на речных судах хлебные припасы, как это видно из рассказа об одном купце, прибывшем «от других градов со стругами, обремененными товары хлебными».[787]

Москва поддерживала связи с волжским путем и через Дмитров, куда на протяжении 70 км шла сухопутная дорога. От Дмитрова начинался сплошной водный путь по рекам Яхроме, Сестре и Дубне до Волги. Мелкие суда во время половодья спускались вниз по Яхроме, и товары с них перегружались в более крупные недалеко от впадения Яхромы в Сестру, где стояло большое село Рогачево. В нем крестьяне торговали в лавках «солью и рыбой и всяким товаром», а на торгу – хлебом и животиною. По Сестре и Дубне спускались до Волги, где производили новую перегрузку товаров с мелких судов на более крупные.

С XVI в. водные пути начинают иметь уже меньшее значение для столицы по сравнению с теми сухопутными дорогами, которые расходились от Москвы и хорошо известны по «Книге Большому чертежу», которая ведет свое описание городов и дорог от «царствующего града Москвы».

Можайская дорога шла на запад, на Вязьму и Смоленск, Волоцкая выводила к Волоколамску и Ржеву, Тверская была дорогой по преимуществу новгородской. Особое значение в XVI в. получает дорога от Москвы на север к Холмогорам и Архангельску через Троицкий монастырь, Переяславль, Ростов, Ярославль и Вологду. В XVII в. ее обозначали довольно витиевато: «От царствующаго града Москвы дорога к Архангельскому городу к морской карабельной пристани, да дорога в Сибирские городы».[788] Этот путь получил особое значение после создания большого торгового центра в устье Северной Двины – Архангельска.

Старой дорогой, постепенно терявшей свое значение, являлась Стромынка, выводившая на Юр ьев и Суздаль. По—прежнему большое значение имела Владимирская дорога на Владимир и Нижний Новгород, иногда ее называли Великой Владимирской дорогой. Она непосредственно вела к Нижнему Новгороду, от которого начинался судовой путь по Волге.

Несколько дорог вели на юг. Тут самое большое значение имела дорога на Коломну и дальше на Рязань. Важная дорога шла на юг через Серпухов и Тулу. До Серпухова считали 90 верст. Эта дорога заканчивалась в Крыму. Другой путь вел на юго—запад, в Калугу. Все эти дороги получили большое значение в XVI в., но существовали и ранее.

В целом Москва в XVI в. уже сделалась основным узлом всех сухопутных путей Европейской России, хотя развитие сухопутного транспорта в России того времени тормозилось бездорожьем.

О состоянии дорог, ведущих к столице России в XVI в., дает понятие летописное сообщение 1560 г. Иван Грозный «хотел ехати вскоре из Можайска к Москве, да невозможно было ни верхом, ни в санях, беспута была, кроме обычая, на много время».[789] Летописец отмечает, что в это время царица Анастасия была больна. Грозный впоследствии в своих письмах к Курбскому отмечал это событие, обвиняя бояр в их недоброжелательстве по отношению к покойной царице. Как же не вспомнить, восклицает он, немилостивое путное прохождение от Можайска в царствующий град с нашей больною царицей Анастасией.

Возможность задержки в Можайске из—за беспутицы даже царского поезда показательна для характеристики русских дорог, притом больших проезжих дорог, подобных пути из Смоленска в Москву, на котором стоял Можайск.

МОСКВА – ЦЕНТР КНИЖНОСТИ И ОБРАЗОВАННОСТИ РОССИИ

Значение Москвы для России не ограничивалось только ее хозяйственной и политической ролью. Москва была крупнейшим центром книжности и образованности тогдашней России. О культурном значении Москвы можно было бы написать многие книги и все—таки не исчерпать того многообразия и того значения в духовной жизни страны, которое Москва имела в XVI в. Она бесспорно занимала первое место, была среди других русских городов передовой и ведущей.

В России XVI столетия крупными очагами книжности были в первую очередь монастыри. К числу крупнейших центров книжной переписки в Москве принадлежал Чудов монастырь в Кремле, начавший собирать книжную коллекцию уже вскоре после своего основания в XIV столетии. Этот монастырь был митрополичьим. Поэтому в его библиотеке попадаются книги, написанные самими митрополитами. Такова Степенная книга, написанная полууставом XVI в., на листах которой сделана запись: «Собранна смиренным Афанасием митрополитом». Афанасий занимал митрополичий престол в 1564–1568 гг. и покинул его, согласно официальным данным, «по немощи», а вероятнее всего по требованию Ивана Грозного.

Позже в библиотеку Чудова монастыря поступали также и книги царских приближенных. Среди них выделяется роскошная Псалтырь, принадлежавшая близкому царскому родственнику боярину Дмитрию Ивановичу Годунову. «Книгохранителем» Чудова монастыря, по московским сказаниям, был в начале XVII в. Григорий Отрепьев, этот «недостойный чернец Чудова монастыря», которого официальные русские документы считают самозванным царем Дмитрием

Ивановичем, называя его, как бывшего дьякона, презрительным названием «расстрига».[790]

Другим митрополичьим собранием рукописей была библиотека Успенского собора в Кремле, куда поступили 12 громадных фолиантов, содержащих Четьи—Минеи митрополита Макария – эту своего рода церковную энциклопедию XVI в., включившую в свой состав жития святых и церковные поучения.

Значительные собрания рукописей имели и другие монастыри (Андроньев, Симонов, Новодевичий), но эти коллекции с течением времени были разрознены и от них сохранились только отдельные экземпляры XVI в. Записи на книгах позво ляют утверждать, что книги переписывались и при отдельных церквах. В частности, сохранились книги, принадлежавшие церкви Николы Мокрого в Зарядье и церкви Никиты Мученика в Заяузье.[791]

В монастырях и при церквах по преимуществу переписывались церковные книги: евангелия, служебники, октоихи (сборники церковных песнопений) и т. д., а также летописи и различного рода сказания. Но кроме церковных переписчиков существовали писцы—ремесленники, готовившие рукописи для продажи и поэтому торопившиеся. Среди наших манускриптов немало найдется таких, которые испещрены ошибками и не отличаются тщательностью передачи текстов. Против них и были направлены строгие постановления Стоглавого собора. Но имеются и роскошные рукописи, тщательно выверенные по различным текстам. В предисловии к одной из таких рукописей (Беседы Иоанна Златоуста) ее заказчик, вологодский и великопермский архиепископ Иона, пишет, что текст писали для него «з добрых переводов, а трудов и потов много положено, как правили сию святую книгу». Действительно, красные галочки под отдельными словами и фразами показывают, что тут возможны разночтения, а на полях написаны тексты, взятые из других «переводов». Рукопись обошлась архиепископу в 30 рублей, что представляло собой в 1593 г., когда изготовили книгу, значительную сумму.[792]

Историки литературы, как правило, ограничиваются указаниями на церковные центры переписки и составления книг. Но Москва обладала и гражданским центром, учреждением, которое занималось переводами с иностранных языков, преимущественно с латинского и немецкого. Это был Посольский приказ, при котором состоял штат писцов и толмачей. Как доказал А. И. Соболевский, толмачам Посольского двора поручалось составление переводов разных сочинений, главным образом, написанных на польском и латинском языках. Толмачи переводили и с восточных языков, в частности, с турецкого и татарского. Хорошие образцы таких переводов содержатся в посольских книгах XVI в., хранящихся теперь в Центральном государственном архиве древних актов (ЦГАДА).

Довольно внушительные библиотеки принадлежали некоторым боярам, судя по записям на отдельных экземплярах, оставшихся от этих книжных собраний. Мало известно нам о царской библиотеке, но таковая, несомненно, существовала. Иностранные и русские свидетельства сообщают о громадной библиотеке латинских и греческих рукописей, принадлежавшей московским царям. Теперь уже можно с определенностью утверждать, что рассказы иностранцев об этой библиотеке были основаны на действительном факте, а не только на легендах.[793]

В Москве впервые зародилось русское книгопечатание. Настоящим годом его возникновения «при митрополите Макарии» надо считать 1553 год. Печатное дело нашло поддержку Ивана Грозного, тогда еще человека молодого и отзывчивого на новые начинания. В 1563 г. началось официальное печатание книг, которому предшествовал выпуск так называемых безвыходных изданий, книг, вышедших без обозначения времени и места их напечатания. В 1564 г. появился на свет первенец царской типографии – знаменитый первопечатный Апостол, результат трудов двух русских мастеров – Ивана Федорова и Петра Мстиславца.[794]

Книгопечатание в Москве было трагически нарушено в 1565 г. отъездом первопечатников в Литовское великое княжество, но оно стояло на прочных ногах и возобновилось уже через три года. На этот раз печатниками были Никита Тарасьев и Невежа Тимофеев, может быть, ученики первопечатников. С этого времени книгопечатание долгое время находится в руках одной и той же фамилии. Невеже Тимофееву наследует сын его Андроник Тимофеев, работающий при царях Федоре Ивановиче и Борисе Годунове. Он выпускает ряд книг, в послесловиях к которым называет себя Андроником Тимофеевым Невежею. Ему наследует его сын Иван Андроников сын Невежин. Он так и подписывается на Апостоле 1606 г., напечатанном при Дмитрии Самозванце: «напечатана же бысть сия богодухновенная книга художством и труды многогрешнаго Ивана Андроникова сына Невежииа и прочих сработников, трудившихся любезными труды».

Печатный двор в Москве XVI в. занимал уже почетное место среди других учреждений столицы. По словам летописца, при Борисе Годунове «печатали книги: Еуангелья, Апостолы, Псалтыри, Часовники, Минеи общие, Триоди постные и цветные, Охтаи, Служебники. А печатаны в розных городех».[795] К сожалению, издания, напечатанные в других городах России того времени, пока не обнаружены.

Печатное дело требовало не только технического мастерства, но и определенного литературного таланта. Большие и витиеватые послесловия к книгам, сочиненные первопечатниками и утвержденные царем и митрополитом, – источник очень своеобразный и пока еще не изученный. Чего стоит, например, изложение титула Лжедмитрия в Апостоле 1606 г., напечатанного «повелением благочестия поборника и божественных велений изрядна ревнителя, благовернаго и христолюбиваго исконнаго государя всея великия Росии крестоноснаго царя и великаго князя Дмитрия Ивановича всея Росии самодержца».

В Москве сосредоточивались лучшие художники и мастера тогдашней России. Они принимали участие в росписи московских соборов и церквей, расписывали Грановитую палату с ее аллегорическими изображениями, выполняли большие иконописные композиции, подобные изображению воинствующей церкви в Мироваренной палате в Кремле. Из Москвы посылали архитекторов для строительства городов. Сюда собирали лучших зодчих, подобных Барме и Постнику, строителям Покровского собора (Василия Блаженного). В Москве находились любители, своего рода болельщики того времени, восхищавшиеся новыми постройками. «Во дни благочестиваго царя и великаго князя Федора Ивановича всея Русии, – читаем в одном летописце, – зделаны верхи у Троицы и у Покрова на рву розными образцы и железом немецким обиты и от пожару от самаго не бысть верхов на тех храмех».[796] Под пожаром, видимо, понимается большой пожар Москвы в 1571 г.

Как говорилось выше, Москва давала для страны лучших пушечных и колокольных мастеров. Странные и необычные замыслы различного рода технических усовершенствований предлагались иногда царскому двору. Об одном из таких любопытных случаев рассказывает летописец. Некий человек из Твери заявил, что он может делать золото. Его привели в Москву и заставили делать опыты, но «не дашася ему такая мудрость». Царь приказал боярам пытать тверского алхимика вместе с его учеником. Алхимик оправдывался тем, что он, как и раньше, кладет в сосуд зелье и водку, однако, ничего не получается. Не выдержав мучений, оба алхимика отравились ртутью «и в той муке и преставися».[797]

Москва была своего рода законодательницей мод. По московским образцам старались одеваться щеголи того времени, карикатурные изображения которых дал в своих посланиях митрополит Даниил.

Лучшие образцы вооружения и конских уборов обозначались почтительным термином «на московское дело». В столицу собирались со всех концов страны для покупки различного рода товаров. Одним словом, Москва XVI в. была застрельщиком всего нового, что создавалось в стране. Недаром русские люди горько оплакивали разорение своей столицы интервентами. «Преславная, но и паче превеликая Москва, – восклицает Катырев—Ростовский, – коль немилостиво раскопана и тяжкими пореваема падении, и стрелницы твои высоки низу опровержеся». Тот же автор дальше добавляет: «Слышанна же сия бывшая победа во всех градех московских, яко превеликая Москва разрушена и раскопанна, и плакашеся о таковой победе вси людие».[798]

ПОДМОСКОВЬЕ

В непосредственной близости к столице, на ее окраине располагались большие монастыри, служившие и оборонными фортами.

К Замоскворечью примыкал Донской монастырь, основанный в 1592 г. или несколько позже, когда в нем была построена каменная церковь Донской Богоматери, сохранившаяся до настоящего времени. Донской монастырь имел прозвание, «что в обозе», так как он стоял на месте русского лагеря (обоза) при войске, защищавшем в 1591 г. Москву от набега крымского хана Казы—Гирея.[799]

Поблизости от Москвы—реки, на южной окраине столицы стоял Данилов монастырь, считавшийся старейшим московским монастырем, поставленным князем Данилом Александровичем. Впрочем, древность монастыря не соответствовала его бедной обстройке. Зато своими церквами, башнями и стенами выдавался Симонов монастырь, лежавший на другой стороне Москвы—реки. Женский Новодевичий монастырь прикрывал столицу с запада. Это была особо почитаемая обитель благодаря постригавшимся тут аристократкам – своеобразный московский Сен—Сир XVI в., за высокими стенами которого скрывалось множество разбитых женских сердец. В непосредственной близости к столице «на Крутицах», высоком обрывистом берегу Москвы—реки, возвышалась резиденция Крутицких епископов, позже митрополитов, с ее каменными церквами, сохранившимися до нашего времени.

На Яу зе стоял Андроников монастырь с каменным собором и кельями.

Таким образом, укрепленные монастыри окружали столицу с запада, юга и востока, тогда как на северной окраине стояли только небольшие монастырьки, которых в тогдашней Москве было немало. Они помещались и на окраинах столицы, и в ее центральных районах.

Высокие соборные храмы больших монастырей иногда служили своего рода ориентирами. Летописец записал о необычном небесном явлении, которое он видел из Кремля. Вокруг солнца появился круг, точно дуга из красных, зеленых, багряных и желтых лучей. Солнечный круг стоял вровень с верхом собора в Андроньевом монастыре. От него шли два луча: один простирался к церкви Ильи под Соснами (поблизости от Кремля), другой к церкви Никиты Мученика за Яузою.[800]

В непосредственной близости к столице находилось несколько сел и деревень, теперь уже давно вошедших в состав городской территории. На северной окраине города к их числу принадлежало село Напрудское с каменной церковкой Трифона, построенной в XVI в. и сохранившейся до нашего времени, а также Красное село в районе нынешней Красносельской улицы. Эти села с давнего времени были дворцовыми. Из них Красное село особенно прославилось своей верностью восставшим крестьянам и холопам, осаждавшим Москву под предводительством Болотникова. На западной окраине города в его состав уже вошло село Дорогомилово, принадлежавшее раньше ростовским епископам. На южной оконечности города стояло село Хвостово, принадлежавшее в XIV в. крамольным боярам Хвостовым; теперь оно сделалось просто Хвостовым переулком в Замоскворечье. На высоком берегу реки Москвы, там, где открывается величественный вид на столицу, находилось село Воробьево с царским дворцом. Отсюда в мятежный 1547 г. молодой Иван IV со страхом глядел на горящую Москву. Место села и теперь обозначено церковью, стоящей на крутом берегу Москвы—реки на Ленинских горах. Свое название село Воробьево, вероятнее всего, получило от боярской фамилии Воробьевых, известной в XIV в.

На реке Сетуни, тогда в глухой и тихой местности, а теперь поблизости от университета, раскинулось село Голенищево – любимая подгородная дача московских митрополитов, куда они уезжали в тщетных поисках уединения.

На северо—западной окраине столицы возвышались Три горы, память о которых дошла до нашего времени в названиях Трехгорного переулка и Трехгорной мануфактуры. Когда—то здесь на живописном берегу Москвы—реки помещался двор серпуховского князя Владимира Андреевича, двоюродного брата Дмитрия Донского, сражавшегося вместе с ним на Куликовом поле против татар. Местность эта в XVI в. могла уже считаться московской окраиной.

Ближайшая подмосковная округа была усеяна селами и деревнями. Наиболее живописные уголки на реке Москве, выше и ниже столицы, с давнего времени принадлежали великим князьям, их родственникам, крупным боярам, высшему духовенству и монастырям.

К юго—западу от столицы на реке Москве стояло село Кожухово – вотчина крутицкого митрополита, а поблизости от него старинный монастырь Николы на Перерве. Ниже по реке находились села Коломенское и Остров, известные уже с XIV столетия. Коломенское было постоянной загородной царской резиденцией. Здесь на высоком речном берегу возвышались две каменные церкви – Вознесения и Иоанна Предтечи (в Дьякове) – замечательные произведения русского искусства XVI столетия. О шатровой церкви Вознесения точно известно, что ее построили в 1533 г. «на древеное дело», т. е. по образцу деревянных церквей. Поблизости от церкви в Коломенском располагался царский дворец с многочисленными деревянными и каменными постройками. Широкая река, необозримый простор заливных лугов, высокие холмы и глубокие овраги, заросшие вековыми липами и вязами, придают этой местности очарование и в наше время. В прежние же времена Коломенское с прилегающими деревнями имело особый интерес для царского хозяйства, так как на глинистой коломенской почве хорошо произрастали фруктовые деревья и ягодные кустарники – непременная принадлежность старорусских садов.

Другим дворцовым селением, особенно любимым царями, был Остров. И в наше время это селение с группами старых липовых деревьев кажется как бы островом среди окружающих лугов. Над деревьями подымается высокий шатер каменной церкви XVI в., как бы венчая лесной островок среди полей и лугов. Остатков дворца уже давно нет, но можно предполагать, что он стоял в непосредственной близости от церкви.

На другой стороне Москвы—реки, против Острова, и теперь еще сохранились остатки обширных лесов, тянувшихся вдоль реки Москвы до впадения в нее Пахры, где стояло село Мячково, известное своими каменоломнями. Белый мячковский камень нашел большое применение при строительстве. Мячковские каменщики пользовались привилегиями и имели особую жалованную грамоту.

К югу от Москвы, в живописных местностях по берегам прудов и речек, были разбросаны села и деревни, упоминаемые уже в грамотах XIV в.: Ясенево, Черная Грязь (теперь Царицыно) и др. В этой части Подмосковья долгое время держались остатки боярского землевладения, и многие села получили свое наименование по имени их владельцев, феодалов своего времени.

Большая часть этих сел и деревень входила в древний Васильцев стан. Это название восходит уже к первой половине XIV в. Так, в духовных Ивана Калиты говорится о медовом городском оброке «Васильцева веданья». Василий, или Василец, – это, вероятно, известный московский тысяцкий Василий, в ведении которого должны были находиться сборы, «оброки», собиравшиеся в городе и в предгородной территории. Сила традиции была так велика, что даже Иван Грозный в своей духовной, написанной в 1572 г., упоминает о давно исчезнувшем Добрятинском селе с бортью «и с Васильцовом столом». Впрочем, бортный лес с дикими пчелами еще долгое время мог существовать в обширном Лосином острове, носившем в начале нашего века полудикий характер, несмотря на его непосредственную близость к столице. Большие леса со всех сторон подступали к Москве XVI в., и их благословенные сени, точнее, их остатки, до сих пор украшают наше Подмосковье.

К западу от столицы, вверх по течению Москвы—реки также располагались царские и боярские села. Крупнейшим из них было Крылатское – одно из самых любопытных подмосковных селений по своему местоположению. Строения здесь расположены и по склонам холмов, и на своеобразных террасах, напоминая не равнинную русскую деревню, а крымские поселения. Еще ближе к Москве, тоже на берегу реки, стояло село Хорошево, само название которого напоминает о чудесном виде на Москву—реку, на окрестные луга и рощи. Здесь в конце XVI в. была поставлена каменная церковь, сохранившаяся до нашего времени.

На Москве—реке стояло село Тушино с монастырем Спаса на Всходне. Все церковное имущество в нем принадлежало вотчиннику Андриану Тушину «с братьею». По неизвестным причинам село Тушино перешло во владение Троице—Сергиева монастыря, оставившего на старом месте игумена с шестью монахами. Монастырь был для своего времени богато обстроен, имел две каменные церкви, одна из которых в конце XVI в. только еще строилась и стояла недоделанной.

В Тушине помещался монастырский двор и «задней» (коровий) двор. Главный свой доход монастырь получал от мельниц на реке Всходне (ныне Сходне). Тут работали четыре мельницы: мельница «подзаразная», мельница мостовая, мельница посельная, мельница «на усть Всходни реки». Каждая из них давала от 15 до 25 рублей дохода в год, доход очень немалый по тому времени.[801]

Нелишне отметить, что и другие речки вокруг Москвы были перегорожены мельничными плотинами. Это вносит хорошую поправку к нашим представлениям о подмосковном пейзаже XVI в., который оживлялся многочисленными большими прудами с плотинами и мельницами.

К северной окраине столицы примыкали обширные и болотистые леса. Большие села здесь располагались по течению Яузы. В непосредственной близости к городу стояли старинные села на Яузе: Свиблово, Медведково, Тайнинское. Первое название произошло от бояр Свибловых, вошедших в крамолу к великим князьям в XIV в. и наказанных за это отнятием у них вотчин, носивших тогда общее название «свибловских сел».

Село Тайнинское, или Танинское, что может быть и более правильно, было дворцовым и упоминается в летописных известиях XVI в. В нем ночевал Иван Грозный во время своего возвращения в Москву после взятия Казани.[802]

С севера Москва была окружена поместьями и вотчинами, которые принадлежали боярам, дворянам, а также монастырям и церквам. Вот неполные, выборочные сведения о подмосковных вотчинах и поместьях к северу от столицы: село Измайлово принадлежало Никите Романовичу Юрьеву, Рубцово – Протасию

Васильевичу Юрьеву. Эти села, стоявшие в непосредственной близости к Москве, вошли теперь в городскую территорию.[803]

На Клязьме и Уче находились «старые вотчины» Вельяминовых (село Федосьино), князей Шуйских (село Степаново), Траханиотовых (село Козодавлево), Шеиных (село Курово). Тут же обзавелся вотчинами знаменитый временщик конца XVI столетия дьяк Василий Щелкалов.

В деревне Вантеево на реке Уче одно время стояла бумажная мельница – первое бумажное предприятие в России. В 1576 г. указывали место, «что бывало за Федором за Савиным, который бумажную мельницу держал».[804]

Большие люди захватывали в свое распоряжение и поместные земли. В их числе находим, например, Никиту Романовича Юр ьева, брата царицы Анастасии, жены Ивана IV. Ему принадлежало село Чальиново на реке Лоби, где отмечена каменная церковь о 5 верхах во имя Троицы с приделом Алексея Божьего человека. Раньше это село принадлежало Григорию Степановичу Собакину, а еще раньше князю Ивану Юрьевичу Токмакову (до его опалы). Теперь – это село Чашниково, немножко севернее реки Клязьмы, по которой в XVI в. располагались покосы Романовых.

Подмосковные вотчины служили местами отдыха для их владельцев и порой насчитывали очень малое количество крестьянских дворов. В вотчине Траханиотовых (село Козодавлево на Клязьме) стояло два вотчинниковых двора, двор челядинный, четыре двора людских, крестьянских дворов не показано вовсе. Следовательно, это была типичная боярская усадьба.[805] С небольшим количеством крестьянских дворов в подмосковных селах, принадлежавших крупным вотчинникам, встречаемся и в других случаях.

Дворы мелких землевладельцев, естественно, были гораздо скромнее. Сохранилось описание двора митрополичьего певчего дьяка. Двор стоял на реке Уче на большой Дмитровской дороге. Усадьба занимала площадь в 30 на 20 сажень. Тут стояли две избы, одна длиною в 3, а другая – в 2,5 сажени. Тут же находился сенник на подклете – низком деревянном сооружении, служившем как бы полуподвальным этажом. Была и другая изба с сенником и еще сенник на подклете; между сенников стояла конюшня. Двор окружал плетень, в него вели бревенчатые («брусяные») ворота. Строения были покрыты лубьем (липовой корой) и дранкой («драницами»). Такая усадьба имела назначение служить местом отдыха. Владелец ее не заводил пашни, но зато очень заботился о корме для скота, судя по количеству хранилищ для сена.

Северное Подмосковье усеяно было также селами и деревнями, перешедшими во владение монастырей и церквей. В непосредственном соседстве со столицей на речке Сосенке стояло Черкизово – село Чудова монастыря, которое упоминается уже в завещании митрополита Алексея как село Серкизовское, видимо, по имени боярина Серкиза, убитого на Куликовом поле.

Троицкому монастырю принадлежало село Ростокино на Яузе с церковью Воскресения. Угодья Ростокина составлялись главным образом из лугов. Доход в монастырь поступал от мельницы на Яузе (15 рублей в год) и от перевоза через эту речку (2 рубля). Мельница была такой прибыльной, что ростокинские крестьяне были освобождены монастырем от платежа оброков. Зато «ежевеснь» (каждую весну) они чинили плотину, возили для нее землю и навоз, готовили лесные материалы.

Митрополиту принадлежало село Пушкино на Уче с церковью Николы, а также мельница и перевоз на той же речке. Половиной села Пирогова на Клязьме владел Кириллов Белозерский монастырь, а селом Образцовым на Клязьме же – Спасо—Евфимьев монастырь в Суздале.

В селе Воздвиженском по дороге из Москвы в Троицкий монастырь находился царский дворец. Грамота 1526 г. была дана Троицкому монастырю в этом селе[806] во время богомольного путешествия великого князя Василия III в Троицкий монастырь после его женитьбы на Елене Глинской.

Подмосковье было самым густонаселенным районом во всей России. Таким образом, Москва XVI в. выступает перед нами как город с обширной округой, имеющей крупное сельскохозяйственное, ремесленное и торговое значение. Этого мы не найдем ни в одной области России того времени, в том числе ни в Псковской, ни в Новгородской, ни в какой—либо иной русской земле XVI в.

МОСКОВСКИЙ КРАЙ

ОБЩИЙ ОБЗОР

Границы Московского края очерчиваются приблизительно так: на западе крайними пунктами края можно считать Можайск и Волоколамск. Западные рубежи Подмосковья были устойчивыми и сложились уже в XIV столетии. К западу от Можайска начинались густые леса и болота и на большом, почти 100–верстном протяжении, между Можайском и Вязьмой, не было ни одного города. Дорога шла по местности, изрезанной речками и оврагами; польские послы насчитали между Дорогобужем и Вязьмой 140 мостов, отмечая, что здесь «дорога не слишком хороша».

Южная граница Московского края очерчивалась рекой Окой. Наиболее опасными местами на Оке были броды между Серпуховом и Каширой, через которые переправлялись крымские татары во время своих набегов на Москву и ее окрестности. При Василии III мерили броды, «сколь который глубок черезо всю реку или до половины, или до трети, и сколь те броды широки, и с которую сторону мель, с сю ли сторону или с ту сторону».[807] По этим бродам татарам нередко удавалось переправиться через Оку и вторгнуться в южные уезды Московского края. Наиболее памятными были набеги крымцев в 1521 и 1571 гг., когда татары опустошили даже окрестности Москвы. Еще в 1526 г. приходилось давать льготу крестьянам

Коломенских и Боровских волостей, так много сел и деревень было «от татар выжжено и вывоевано».[808]

На востоке границей Московского края служили лесные массивы верстах в 50–80 от Москвы. Это были остатки громадных лесов, в которых плутали княжеские военные отряды во время междоусобиц XII–XIII вв. Леса служили хорошей защитой от татарских набегов, настолько надежной, что за два столетия (XIV–XV) не было ни одного случая татарского нападения на Москву, совершенного с востока.

На севере границей Московского края служила река Дубна, впадающая в Волгу. Леса и болота отделяли Дмитровский уезд от соседней Переяславщины.

Климатические условия центра России, как известно, отличаются умеренностью и континентальностью: холодная зима сменяется жарким летом, с большой разницей температур самого холодного месяца (января) и самого теплого (июля). Между севером и югом эта разница меньше заметна, чем между западом и востоком. Континентальность климата в центральной полосе России усиливается по направлению на восток (вернее с северо—запада на юго—восток). Поэтому климат Тверского края более умеренный, чем Рязанского.

Большая часть Московского края была покрыта лесами. Растительный покров довольно резко отличен в северной и в южной частях. Север края входит в полосу хвойных лесов, юг покрыт лиственными лесами. Москва выросла на стыке двух лесных покровов. Это и порождает тот поразительный контраст между веселыми березовыми и дубовыми лесами к югу от Москвы и строгим обликом сосновых боров, обступающих Ярославскую дорогу.

Основной речной артерией Московского края была Москва—река с ее наиболее крупными притоками Истрой и Яузой. На севере особое значение имели Яхрома и Дубна, связывавшие Московский край с Поволжьем. Меньшее значение имела Клязьма, протекающая в Подмосковье только в своем верхнем течении. Что касается Оки, то она долгое время была, как говорилось выше, пограничной линией, но всегда являлась основной торговой артерией края, выводившей к Волге и Каспийскому морю, важной водной дорогой, связывавшей Подмосковье с Поволжьем.

Московский край изобиловал селами и деревнями. И города здесь располагались относительно близко друг от друга, гораздо ближе, чем в других районах страны. Крупнейшими из них были Коломна, Серпухов, Можайск и Волоколамск, находившиеся как бы на периферии Московского края. К юго—западу от столицы размещались второстепенные города: Звенигород, Руза, Верея, Боровск. Впрочем, и малые и большие города края одинаково были крепостями, защищавшими подступы к Москве со всех сторон. Безопасная восточная сторона края была в то же время и самой пустынной. На обширном протяжении от Москвы до Владимира не было ни одного города, кроме небольшого Коврова.

В Московском крае сосредоточивались крупнейшие монастыри—вотчинники: Пафнутиев Боровский, Иосифов—Волоколамский, Саввино—Сторожевский, Троице—Сергиевский. Каждый из них представлял собой настоящую крепость. Под ее стенами размещались слободки, заселенные монастырскими людьми и имевшие торговое значение.

В целом же центр Российского государства представлял собой старинный обжитой и густо населенный район с предприимчивым населением.

ПАШНЯ И ЛЕС

Как показывают сохранившиеся писцовые книги, Московский край в XVI в. был уже сильно распахан. Причину этого трудно искать в особо благоприятных почвенных условиях подмосковных районов, как это делал покойный П. П. Смирнов, так как почва Подмосковья не принадлежит к числу особо плодородных.

Лучшие земли лежали к югу и юго—востоку от Москвы, но и здесь «худая» и «середняя» земля преобладала над «доброй». Так, в некоторых селениях Васильцова стана, примыкавшего к Москве с юго—востока, считалось пашни «доброй земли» 100 четей, «середней земли» – 400 четей и «худой земли» – 400 четей.[809] Следовательно, тут «середняя» и «худая» земля явно преобладала над «доброй». В северных же и западных подмосковных станах постоянно встречаем указания на «худую землю». В Рузском уезде, например, некоторые села обладали только «худой землей», у других количество «середней земли» не превышало 1 / 5 всей пашни.

Поражает и большое количество пахотных земель, лежавших в Подмосковном крае под перелогом или поросших лесом («пашни лесом поросло»). В описаниях про некоторые земли, покрывшиеся кустарниками, так и говорится: «кустарем поросло». Иногда вместо кустарника отмечается поросняк: «и поросником поросло».[810] «Поросняк», по Далю, – мелкий кустарник с преобладанием ивняка.

В поисках новых пашен лесные пространства распахивались довольно безжалостно, и Н. А. Рожков, писавший на основании писцовых книг о недостатке леса в Московском крае, не был уже так далек от истины, как укорял его В. О. Ключевский. Ошибка Рожкова была в том, что относительный недостаток леса при некоторых селах он распространил на весь Московский край. Огромные лесные массивы еще стояли в XVI столетии в Московском крае в болотистых и малодоступных по тому времени местах, далеких от больших городов и селений. Но в более населенных местностях лес ценился высоко. Во многих случаях отмечалось качество леса: «у деревень рощи в бревно 20 десятин да в кол и в жердь 100 десятин».[811] Это явный показатель того, что ценился не просто лес, а его качество. Многие территории Московского края были покрыты мелким лесом «в кол и в жердь» – следствие усиленной вырубки леса, а также оставления земли под перелог. Лес, принадлежавший Белопесоцкому монастырю под Каширой, описывается по всем его видам: «лесу пашеннаго кустарю 5 десятин, а непашеннаго лесу, болота, по реке по Оке по смете 15 десятин, да большаго лесу, бору, по смете и по сказке в длину на версту, а поперек полверсты».

Строевой лес ценился настолько дорого, что подарки лесными угодьями отмечались во вкладных книгах. В Махрищский монастырь, например, было дано по одному вкладу 7 десятин, по другому 10 десятин леса, «а цена 20 рублев». Значит, десятина леса стоила 2 рубля, столько же, сколько 20 четвертей ржи в урожайный год. Это прекрасная иллюстрация относительной дороговизны леса в Московском крае в XVI в.[812]

Еще в конце XV в. районы к юго—западу от Москвы были покрыты густыми лесами. Межевые грамоты рисуют перед нами эту лесную сторону. Лес, принадлежавший селу Почап, по словам старожильцев, «пошел и до Колужского рубежа», т. е. до границы с Калужским уездом. Характер хозяйства в этом районе довольно четко определяется спором о селище Зеленово, считавшемся принадлежавшим к названному селу. Зеленово отдавалось в аренду, «в наймы сена косити», в пашню, а также для различного рода лесных промыслов: лес секли и драли бересту на деготь.[813]

Громадный массив леса был расположен в излучине, образуемой Сестрой и ее притоком Дубной в том самом якобы «безлесном», по Н. А. Рожкову, Дмитровском уезде. Здесь и в начале XIX в. было очень мало селений, а монастырь, основанный при слиянии Дубны с Сестрой, получил характерное название Медвежьей пустыни. Обширные малопроходимые леса лежали на границе Московского края с Владимирским.

ЗЕМЛЕДЕЛИЕ, САДОВОДСТВО И ОГОРОДНИЧЕСТВО

Земледелие в Московском крае в XVI в. отличалось значительной прогрессивностью по сравнению с многими другими областями тогдашней России. Об этом можно судить по писцовым книгам, где земля измеряется обычно в трех полях. Уже в 1498–1499 г. писец, измеряя митрополичью землю, насчитал в одной деревне «пашни во всех трех полех» тридцать десятин. В 1555 г. в селе Орудьеве с деревнями Дмитровского уезда хозяйственные угодья измерялись пашней в трех полях.

Трехполье в Московском крае прочно установилось: «пашни девяносто одна четверть в одном поле, а в двух полех потому ж, сена восмьсот семьдесять пять копен».[814] Что слова «в одном поле, а в двух потому ж» указывают именно на трехполье, видно из одного судного дела 1553 г., где читаем о пашне: «рожь сеяли наши крестьяне монастырские в 61 году, а ярь сего лета пахали силно те дети боярские». Речь идет о боярских детях, насильно захвативших чужую землю.[815] Здесь ясно указывается, что в одно лето сеяли озимое (рожь), в другое «ярь». Поэтому и при перечислении имущества отмечались деревни «с хлебом, с рожью и с ярью».

Основными хлебами Московского края были рожь и овес, в меньшей степени пшеница и ячмень.

Примерный состав культурных растений, возделываемых в Московском крае, перечисляет документ, по которому князь Пожарский передал в Троицкий монастырь деревню Гущино в Звенигородском уезде. Эта вотчина перешла в монастырь вместе с хлебом земляным, с рожью и с ярью, «со княжим хлебом, опричь крестьянского хлеба». На княжеской земле были посеяны рожь, овес, ячмень, немного пшеницы, еще меньше гороха и конопли. Существовал и огород «с капустою и с овощи». Тут названы основные культурные растения, типичные для Московского края.[816]

Пшеницу, впрочем, сеяли сравнительно редко, иногда указывалось, что ее не сеют, «потому что не родится». Пшеница в Московском крае давала небольшие урожаи, так как техника земледелия стояла на низком уровне.

В середине XVI в. вдова дворянка, происходившая из рода Сатиных, так перечисляла продукты, которые она получала по духовному завещанию мужа на свое содержание «оброком з году на год»: 13 четвертей ржи, 7 четвертей овса, 2 четверти пшеницы, 2 четверти солоду ячного, 2 четверти солоду ржаного, 1 четверть толокна, 1 четверть конопли, 1 четверть гороха.[817]

Количество хлеба, производимого в различных селах, измерялось нередко возами. Например, Симонов монастырь имел право беспошлинно вывозить из своих вотчин жито на 100 возах; возы сопровождали пешие крестьяне, обычно зимой. Впрочем, в этом случае монастырь указывал 100 возов с большим запросом во избежание уплаты пошлин.[818]

Средние урожаи ржи и овса по Московскому краю за ряд лет установить нельзя, но можно утвердительно сказать, что они сильно колебались из года в год. Об этом свидетельствуют записи о ценах на рожь и овес во вкладной книге Махрищского Стефанова монастыря, находившегося поблизости от Александровой слободы. Махрищский монастырь нуждался в хлебных запасах, о которых упоминается во вкладной книге под разными годами с отметкой о ценах на рожь и овес. В 1557 г. монастырь получил вклад: 50 четвертей ржи общей стоимостью в 10 рублей. Значит, каждая четверть ржи обошлась в 2 гривны (20 коп.). В 1564 г. четверть ржи стоила 5 алтын (15 коп.), а овса 2 алтына (6 коп.). В 1570 г. в неурожайный год четверть ржи стоила 1 рубль. В 1583 г. рожь опять ценилась по 2 гривны за четверть, а овес по 1 гривне. В том же году за горох платили по полуполтине (25 коп.) за четверть. Вкладная книга отмечает ходовую рыночную цену на продукты: «рожь того лета была» и пр.[819]

Замечание о прогрессивности сельского хозяйства, сделанное выше, стоит в противоречии с выводом Н. А. Рожкова. По его мнению, в центральных уездах

России к концу XVI в. наблюдается упадок земледелия по сравнению с 60 – ми годами того же столетия.[820] Но вывод этот сделан на основании статистических наблюдений над писцовыми книгами и сотными, которые привели Н. А. Рожкова и к выводу о безлесности Московского края. Между тем всякая повременная статистика имеет доказательную силу только при возможности сопоставить показания разных годов, а сделать это по разрозненным писцовым книгам XVI в. для Московского края невозможно. Основным признаком упадка земледелия Н. А. Рожков считал увеличение перелога и пашни наездом. Но эти показатели говорят не о способах обработки земли, а об увеличении площади, занимаемой под пашню. Пашня наездом была одной из стадий в распахивании лесных земель, и увеличение ее говорит не об упадке земледелия, а об его распространении на лесные угодья, где отыскивались лучшие земли, расположенные в отдалении от сел и деревень. К тому же нельзя забывать о своеобразии статистики XVI в., то отмечающей перелог и пашню наездом, то ее пропускающей. Так, из таблицы, составленной Н. А. Рожковым, со всей ясностью вытекает, что некоторые описания 60–х годов вообще пропускали указание на перелог, будто такого перелога не было вовсе, а хозяйство велось по всем передовым правилам трехполья.

К счастью, у нас есть возможность более детально ознакомиться с сельским хозяйством в Московском крае XVI в. на основании одного совсем почти не использованного источника – ужинных, умолотных и других хозяйственных книг Иосифова Волоколамского монастыря. Только в последнее время этот источник стал использоваться в научных трудах. Выписки из хозяйственных книг сделаны автором еще во время нахождения их в монастырском архиве, до разорения монастыря фашистскими войсками.

Размеры сельскохозяйственных предприятий Иосифова монастыря были весьма обширными. Все вотчинные земли монастыря были разделены сперва на три, в конце XVI в. на шесть приказов, каждый во главе с посельским старцем. В 1592 г. во всей монастырской вотчине было высеяно 6658 четвертей, а собрано ярового хлеба 16045 четвертей. Под пашни занимали не только прежние поля, но сеяли и «на новом раздоре».

Покупка и продажа хлеба производилась редко; свой хлеб обычно удовлетворял потребности монастырских вотчин.[821] Громадные скирды немолоченого хлеба стояли в монастырских селах, дожидаясь голодных лет. В 1600 г. во всей монастырской вотчине по селам оказалось 7792 четверти молоченого и немолоченого хлеба. Немолоченая рожь стояла «в кладех» – в скирдах.

Особенностью Московского края было распространение в нем садоводства и огородничества. К XVI – началу XVII в. относятся названия различных сортов яблок, например, налив, бель можайская и др. Некоторые названия явно заимствованы из других стран: «аркат», «скруп», «малеты белые и красные», «штрюцель». Вероятно, эти сорта были вывезены для дворцовых и боярских садов из—за границы.[822]

В документах встречаются указания на особых садовников.

Кроме того, немалое значение имели огороды. В Иосифове Волоколамском монастыре чеснок шел даже на продажу. В Обиходнике этого монастыря указываются в довольно изобильном, хотя и постном, питании монахов в числе постоянных блюд и приправ («в недели во все») «капуста белая в осень, а с весны новая, трава медуница, а здесь щемелица словет, или борщ молодой, или кислица, свекла с чесноком или с луком».[823] Свежая, или «новая», капуста появлялась в монастырской трапезе очень рано, «с весны», самое позднее, в июне или июле.

СКОТОВОДСТВО

Земледелие в Московском крае было тесно связано с продуктовым скотоводством. В связи с этим в повинности крестьян нередко входила обязанность поставлять вотчиннику сметану и другие молочные продукты.[824]

В документах XVI в. постоянно отмечается не только земля пахотная, но и сенные угодья. При этом заметен некоторый недостаток в лугах, в силу чего траву косили на лесных «сечах», полянах и просеках, образовавшихся после рубки леса.[825] Имеется значительное количество документов на продажу и покупку лугов – «пожень». С какой тщательностью отмечались границы покосов, видно из межевых грамот XVI в., по которым границы покосов указывались ямами, у ям росли кусты, помеченные в межевых документах как особые признаки: ивовый куст, березовый, рябиновый.[826]

В вотчинах Иосифова Волоколамского монастыря на скотоводство обращалось большое внимание. Посельские старцы и монастырские слуги внимательно следили за скотом и давали точные справки о его количестве и о заготовленных для скота кормах. Приведем выписки из книг монастыря за 1593 г., показывающие, какое значение имело скотоводство для монастырского хозяйства.

«Ко сту первому [1593] году во всей монастырской вотчине укошено монастырского сена на лугех и на пустошех и на всяких покосех 8908 копен мерных двусаженных и те мерные копны положити против летошних 8 немерных волоковых копен копну в полтары копны. И того 13062 копны. И тому сену росход: в приказе конюшево старца Арсения монастырских и служних лошадей, в большем стаде на дворце 120 лошади да у Алексея у Растегая в стаде 92 лошади, да в Луковникове у Степашка в стаде 80 лошадей, да в Трызнове у Мартынка 36 лошадей. И всего монастырских лошадей во всех стадех 328 лошадей, да служних лошадей, которые живут на дворце, 33 лошади, да поместных слуг 24 лошади. И всего служних лошадей, и дворцовых и поместных 57 лошадей, и всего в приказе конюшево старца Арсенья Тучина монастырских и служних лошадей 385 лошадей». Далее дается расчет, сколько необходимо сена, и приводится итог: «сена за росходы за всякими 5126 копен мерные».

Расчет сена для приказа старца Иякова Соколова сделан в таком виде: «Село Луковниково, а в нем моностырского сена 263 копны мерных двусаженных. А на дворе животины монастырской 14 коров да телица третьяка, да две телушки лонских, да три бычка лонских, да 49 овец, да боран. И на корову на одну копна сена мерная на двенатцать недель, да соломы яровой к тому. И всего в Луковникове животины монастырской: коров и быков и телиц 25. И на всю животину надобно сена на шесть месяц, от ноября месяца по май месяц 50 копен мерных, а на овцу на одну копна сена на десят недель, да мякина всякая, да к тому лист на них пасен. И на все овцы надобно сена на шесть месяц 125 копен. И всего корму в Луковникове на сена, за животинною прокормью, 88 копен. И то достолное сена в Луковникове на монастырские обиходы. А животине опришно того не давати, а приказщикова лошади авес три сотныцы отметны, а сена указ ему будет от конюшево со всеми с монастырскими лошедми ровно».[827]

РЫБНЫЕ И БОРТНЫЕ УГОДЬЯ

Большое значение в центральном районе придавалось рыбным угодьям, в первую очередь различным озерам, которых, впрочем, здесь немного. Крупнейшим водоемом было Тростенское озеро, из которого вытекает река Озерна. В конце XVI столетия оно принадлежало трем владельцам: царю Симеону Касаевичу, Саввину Сторожевскому монастырю и Онуфриевскому монастырю, стоявшему на самом озере («под Онофреевским монастырем большое озеро Тростенское»).[828]

Ближе к Москве находились два сельца Озерецких, стоявших на озерах. Одно из них лежало поблизости от дороги, шедшей из Москвы в Дмитров, и принадлежало дворцовому ведомству, оно служило местом отдыха царей.

Второе Озерецкое («на Галицком озерке») находилось на дороге из Дмитрова в Троицкий монастырь и перешло во владение этого монастыря в XVI в.[829]

К числу значительных озер относили и озеро Ижво к северу от Москвы, в котором особенно отмечались щуки. Озеро принадлежало удельным дмитровским князьям, а после них перешло в дворцовое ведомство. При нем находились рыболовецкие деревни. В озере ловили щук и голавлей.[830]

Но и озера небольшого размера считались завидным владением. Кроме того, с давнего времени устраивались пруды с мельницами, стоявшими на запрудах.

В писцовых книгах постоянно отмечаются даже небольшие озера и пруды с краткой характеристикой их рыбных богатств: «в речке и в озере рыба всякая белая», или «в селе ж в Черкизове пруд, а в нем рыба карасы, да два пруда за лесом, а в них рыба карасы же».[831]

Рыбу, конечно, ловили и в реках и в речках, но в целом Московский край испытывал в XVI столетии явный недостаток в рыбе, которую привозили из Поволжья и Рязанской земли, богатых рыбными угодьями.

Некоторое значение для края имели охота и бортничество. Впрочем, ценный пушной зверь уже почти не водился в московских лесах, хотя по старой традиции некоторые села еще назывались «бобровничьими». Уставная грамота, данная в 1509 г. дмитровским князем Юрием Ивановичем «бобровым» деревням, указывает все повинности крестьян в обычных земледельческих и скотоводческих продуктах. Бобровники дают княжескому ловчему с пяти деревень полти мяса, хлеб, возы сена и т. д. Поборы с крестьян установлены в зависимости от того, сколько та или другая деревня имеет пашни и других угодий: «которая деревня болши пашнею и угодьем, и они [писцы] на ту деревню болши корму и поборов положат».[832] Ловля бобров уже перестала быть главным занятием жителей бобровых деревень, перешедших в разряд обыкновенных пашенных поселений.

Значительно большее значение, чем охота, имело бортничество. В Каширском уезде «медвяный оброк» кое—где сохранялся еще в конце XVI в. Владелец села Есипова платил, например, в Большой дворец, ведавший царскими доходами, оброк медом по 7 пудов с четвертью.[833] Иосифов монастырь иногда продавал воск на относительно значительную сумму. Тому же монастырю принадлежали деревни, где жили бортники, обязанные платить оброк со своих лесов «по своим старым знаменем», т. е. по отметкам на бортных деревьях.[834] Но бортничество, постепенно отходя в прошлое, в целом уже не было характерным для Московского края XVI в.

ДЕРЕВЕНСКИЕ ПОСЕЛЕНИЯ

Обычным типом поселения в Московском крае было село с окружающими его деревнями. В селе стояли церковь, двор вотчинника, если село принадлежало землевладельцу, а также несколько десятков дворов. Деревни были поселениями небольшими, состоящими всего из одного – пяти дворов.

Интересные наблюдения можно сделать, изучая сотную выпись на села и деревни Иосифова монастыря в Волоцком уезде (1544 г.), где указывается только число дворов и «людей». Под последними понимаются только хозяева дворов и мужчины. В монастырских селах числилось по 12, 21, 10, 17 дворов. В селе Черленково крестьянских дворов не показано вовсе, хотя там была церковь и жил монастырский дворник. В деревнях стояло от 2 до 10 дворов, но деревни с 10 дворами были редкостью. Количество деревень, тянувших к селу («а деревень к селу»), равнялось, примерно, 10–15.[835]

В черной волости Вохна, которую в конце XVI в. все еще называли «княж Володимерская вотчина Ондреевича», как принадлежавшую раньше князю Владимиру Андреевичу Старицкому, центрами были погосты. Из них три погоста названы живущими, а два пустыми. В погосте стояли одна, иногда две церкви (теплая и холодная), попов двор, кельи старцев или нищих.

Можно даже наблюдать, как возникали такие погосты. На реке Вохонке у деревни Климовы «на поле поставлен погост ново Парасковгеи, нареченные Пятницы, церковь древена, клетцки, стоит без пенья, да на монастыре келья, живет в ней старчик, да 2 кельи, да двор попов пуст. А строил тот погост деревни Климовы крестьянин Иванко Оксенов. Да под тою же деревней была мельница колотовка, и тое мельницу вода снесла». Кроме погостов в волости насчитывалось 119 деревень, а в них 535 крестьянских и 74 бобыльских дворов.[836]

В вотчине Троице—Сергиева монастыря в селе Сабурове Коломенского уезда, стоявшем на берегу реки Москвы, располагались деревянная церковь, дворы попа и пономаря, монастырский и коровий двор, 27 крестьянских дворов. В прилегающих к селу деревнях насчитывалось по 16, 4 и 6 дворов.[837]

Деревня с ее крестьянскими дворами имела неказистый, убогий вид. Случайно сохранилось описание деревни Черной в Хованском стане Волоцкого уезда. Она состояла из трех дворов, «а на дворех хором: по избе, да по клетке, да хлевы крестьянские».[838] Значит, каждый двор состоял из теплой избы и «клетки», т. е. холодной избы. Подсобными помещениями были хлева.

В XVI столетии население Московского края жило более разбросанно, чем в последующие века, так что при первом поверхностном взгляде может создаться впечатление, что край был более населен в XVI столетии, чем в последующие. Но такое наблюдение было бы неправильным. Проведенное мной изучение топографии Ольявидовщины (округи села Ольявидова в Дмитровском крае) показало, что многие деревни и починки, тянувшие к Ольявидову по писцовым книгам XVI в., уже не существуют по писцовым книгам 1626 г. Однако их местоположение устанавливается и теперь по показаниям местных жителей, называющих соответствующие урочища. Зато количество дворов в селе и в существующих деревнях явно увеличилось, произошло как бы стягивание населения в села и деревни.

Таким образом, устанавливается интересный факт большей разбросанности населения Московского края в XVI столетии по сравнению с последующим временем.

ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЕ

Московский край в основном был областью боярского и церковного землевладения. Только кое—где как остаток далекого прошлого еще оставались дворцовые и черносошные земли. Вотчины больших людей и монастырей плотно окружали столицу; они преобладали и в остальных уездах Московского края.

В Звенигородском уезде находились вотчины крупных боярских родов и служилых людей: князей Шуйских, Фуниковых, Мезецких, Палецких. Однако боярское землевладение тут все—таки отступало на второй план перед церковным. Церковные вотчины окружали город Звенигород тесным кольцом. На реке Москве, ниже Звенигорода, стояло митрополичье село Оксиньинское, а выше его село Луцыно, принадлежавшее Крутицкому митрополиту. В непосредственной близости к Звенигороду располагалась вотчина Саввино—Сторожевского монастыря, которому принадлежали села Корабчеево, Шерапово, Софьино, Дютково, Локотна, Покровское и др. Вотчинами в Звенигородском уезде обладал и Троице—Сергиев монастырь (село Андреевское). В конце века в Угожском стане были испомещены бояре и дети боярские царя Симеона Бекбулатовича. Земли получили 1 боярин и 32 сына боярских. Всего же царю Симеону служили 2 боярина и 172 сына боярских.

Большое развитие получило вотчинное землевладение и в Коломенском уезде. Здесь находились имения крупнейших московских боярских родов: Шереметевых, Романовых, Головиных, Яковлевых и других. Вотчины Шереметевых были сосредоточены в непосредственной близости к городу, в Большом Микулине стане. Федору Васильевичу Шереметеву принадлежало село Чиркино на речке Городенке («старая их вотчина»). В селе стояла каменная церковь, по—видимому, в это время только строящаяся (один придел «почет делать, а не свершен, камен»). Рядом находилось село Федоровское на речке Северке, принадлежавшее вдове Семена Васильевича Шереметева. Тут же была вотчина другого Шереметева, Федора Ивановича, состоявшая из трех сел, сельца и восьми деревень. В их число входило село Городна с каменной шатровой церковью, сохранившейся до нашего времени. Старая вотчина Федора Васильевича Шереметева помещалась и в Маковском стане (село Оксиньино на речке Большой Городенке), в Скулневском стане (деревня Рудино). Ранее Шереметевым принадлежало и село Прус в Похрянском стане, тоже с каменной церковью. Село было продано ими коломенскому епископу.[839]

Для шереметевских вотчин характерно существование в них каменных церквей. Может быть, историкам искусства следовало бы заинтересоваться этими памятниками каменного зодчества, связанными с Шереметевыми. Ведь рассматривают же они особый «нарышкинский стиль» в конце XVII в. Сущ ествование каменных церквей в селах Коломенского уезда говорит о том, что в этом уезде каменное зодчество было относительно развито.

Вид богатой боярской вотчины имело село Степаново в Большом Микулине стане, принадлежавшее боярину Никите Романовичу Юрьеву. В нем находилась каменная церковь, а «середи села 2 пруда с рыбою», у прудов стояла мельница. К Степанову примыкали село Лысцово Цепово и четыре деревни.

Юрьевы—Романовы владели вотчинами в Коломенском уезде с давнего времени. Это видно из того, что Григорий Романович Юрьев дал Спасскому монастырю в Москве свою деревню Хлопенки на речке Коломенке.[840]

В Коневском стане находилась старая вотчина Головиных село Игнатьево, принадлежавшая Петру Ивановичу Головину. Поблизости от нее была расположена старая вотчина Ивана Ивановича Головина.[841]

В Большом Микулине стане писцовые книги отмечают «Семеновские вотчины Яковля» (Яковлевых) село Желивы у Оки. К нему примыкали пустоши, «что были в вотчине за Семеном Яковля».[842] Старобоярское землевладение, впрочем, в конце XVI в. находилось в Коломенском уезде в упадке. Боярские вотчины переходили в руки новых владельцев. Тем не менее, и в конце XVI в. среди вотчинников Коломенского уезда найдем немало старинных дворянских фамилий: Копниных, Колтовских и др.

Крупнейшим среди церковных феодалов Московского края был Троице—Сергиев монастырь. В конце XVI в. только в одном Дмитровском уезде ему принадлежало 12 сел, 14 сельцов, 137 деревень и 2 починка. В них насчитывалось 917 крестьянских и 40 бобыльских дворов. Такие троицкие вотчины, как села Ольявидово или Синково с деревнями, были хорошо организованными хозяйствами. В Ольявидове стояла церковь «древяна вверх», дворы церковного причта и 8 келий нищих, монастырский двор, в котором жил «старец», 14 пашенных крестьянских дворов. К селу тянуло 25 деревень, представлявших собой небольшие поселения в два – четыре двора.

В селе Рождественском на реке Нудоле в Берендеевском стане монастырский двор представлял собой целую усадьбу. На нем стояли горница, а против нее повалуша с сенями, изба, против нее клетка, ледник, тут же две житницы, поварня, а на заднем дворе челядинная изба. Во дворе жили представители монастырских властей – «для пашни Давыд Перхушков», приказчик и доводчик.

В монастырском хозяйстве немалое значение имела десятинная пашня, «что крестьяне пашут на монастырь».[843]

Троицкий монастырь успешно собирал земельные имущества и в других подмосковных уездах. В Оболенском уезде ему принадлежало село Пажа на реке Протве и 16 деревень, в которых числилось 13 бобыльских и 93 крестьянских дворов. Таким образом, здесь деревни представляли собой очень незначительные поселения, всего в пять—шесть дворов. В Боровском уезде Троицкий монастырь имел 2 сельца и 8 деревень – всего 120 крестьянских и 14 бобыльских дворов. Деревни здесь были более населенными, чем в соседнем Оболенском уезде.

В Ярославецком уезде в Холохолском стане Троице—Сергиев монастырь владел селом Почеп, «Завалье тож», а также 8 деревнями (90 крестьянских дворов). В Угодском стане тому же монастырю принадлежало село Передел поблизости от Протвы и 8 деревень с 71 крестьянским двором.[844]

Троице—Сергиев монастырь был одним из крупных вотчинников и Верейского уезда. Ему здесь принадлежали 2 села и 20 деревень, около 300 дворов (из них 273 крестьянских). В селе Егорьевском стояла каменная церковь. Эксплуатация крестьян монастырскими властями достигла здесь таких размеров, что монастырская пашня была только в два раза меньше крестьянской: крестьянской пашни считалось 516 четей, а монастырской – 250, «середние земли». Кроме того, большое количество земли считалось «худой» и поросло лесом.[845]

Но и помимо Троицкого монастыря земли жадно расхватывались как монастырями, так и епископами. В Коломенском уезде, например, на первом месте среди церковных феодалов стоял «владыка» (епископ). Основные его владения группировались поблизости от города на речке Коломенке. Тут стояло село Городище с каменным храмом. Всего в одном только Большом Микулине стане «в вотчине владыки Коломенского» числилось 5 сел, 2 погоста, сельцо, 17 деревень и 26 пустошей.[846] Кроме того, владыка прикупил у Шереметевых село Прус. Значительные владения принадлежали также монастырям Голутвину и Бобреневу в Коломне, Богоявленскому и Данилову в Москве, Угрешскому и др. Большой вотчиной обладал Чудов монастырь. Ему принадлежала Высоцкая волость по реке Гуслице. Центром волости было село Высокое (теперь город Егорьевск), к которому тянуло 65 деревень и 29 пустошей.[847]

В целом Московский край по своему землевладению резко шагнул в сторону развития крупного землевладения.

Поместное владение сохраняло особенно большое значение на юге Московского края, в непосредственной близости к Оке, к которой уже близко подходило дикое поле, – главным образом в Каширском и Коломенском уездах.

Судя по писцовым книгам, отдельные поместья часто меняли своих владельцев. Возьмем для примера Коневский стан Коломенского уезда. В нем деревня Семеновская была за Толстовым, «а преже того была в поместье за Григорьем Сухотиным». Поместье Бирево принадлежало раньше Ильину, поместье Зачесломского – Котеневу, Телешова – Баранову и т. д.

Интересной особенностью Коломенского уезда было испомещение в нем значительного количества татар, а также выезжих немцев, чухон и т. д.[848]

КРЕСТЬЯНСКИЕ ПОВИННОСТИ

Самой распространенной формой крестьянских повинностей в Московском крае была барщина на земле вотчинника или помещика. Пахать барскую пашню, убирать барское сено, возить на боярский двор дрова было таким обычным явлением, что при перечислении доходов вотчинника иногда даже не считали нужным их особо указывать, просто замечая: «а доходов сбирают на монастырь [следует перечисление доходов], опричь пашни, и сена, и дров». В других случаях обязанность крестьян отбывать барщину изложена в таких словах: «а доходов с селца Олабышева и с деревни сказали крестьяне князю Ондрею оброку не платят никаких, а пашют на него пашню и сено косят и дрова секут и к Москве возят на своих подводах».[849] Кроме барщины крестьяне платили продуктами: сметаною и яйцами. Крестьяне села Давыдовского в Сурожском стане давали своей боярыне 3 ведра сметаны и 600 яиц в год.[850] В вотчинах Троицкого монастыря, как и в других монастырских деревнях, собирали «за масло, и за сметану, и за яицы», за выделанные овчины, посконные и льняные холсты. Кроме того, крестьяне платили монастырскому приказчику свадебные пошлины за выводную куницу, за «новоженной убрус».

В большом троицком селе Сабурове крестьяне также были обложены повинностями в пользу монастыря. Прежде всего, они платили денежный оброк за барщину («изделье»), затем со всякой окладной единицы («выти») давали по четверти ржи, по выделанной овчине, а с двух вытей по холсту. В Троицкой вотчине, находившейся в том же Коломенском уезде, в сельце Екиматово, крестьяне в монастырь денежных доходов «не дают никаких, опричь того, что пашут на монастырь пашню и сено косят, да тот хлеб и сено отвозят в монастырь и к Москве на Троецкое подворье». Пашню на монастырь крестьяне пахали и в других троицких вотчинах.[851]

ЗАПАДНЫЕ УЕЗДЫ И ГОРОДА МОСКОВСКОГО КРАЯ

Западная окраина Московского края не отличалась богатством природных условий. В основном это была равнина, изрезанная долинами речек и ручейков, без особенно заметных повышений почвы, иногда живописная, с крутыми оврагами и холмами, покрытыми хвойными или смешанными лесами.

Большие села густо располагались по Москве—реке и по Истре. На реке Истреце (в печатном тексте ошибка – Кстреце) стояло село Лучинское с церковью

Николы, находившееся в конце XVI в. в поместном владении князя Семена Ардасовича Черкасского. К селу тянуло 18 деревень. Село Татищево на Истре принадлежало Татищевым. В их владении был и погост на реке Истреце, где стояла каменная церковь Рождества Христова с двумя приделами (Петра и Алексея митрополитов).[852]

Крупными селами здесь были Бужарово и Пятница Берендеево. Бужарово, принадлежавшее Иосифову Волоколамскому монастырю, по сотной 1538 г. насчитывало вместе с приписными деревнями 45 дворов. Спустя 36 лет в тех же селениях отмечалось около 60 дворов. Еще крупнее было село Пятница Берендеево на Истре, где стоял Пятницкий монастырь. Окружающий его стан назывался Берендеевым.[853]

Два больших села Буйгород и Ярополч носили названия, которые заставляют предполагать, что первоначально это были городки. В Буйгороде в середине XVI в., когда это село еще оставалось дворцовым, а не перешло во владение Иосифова монастыря, стояли две церкви. В селе насчитывался 101 крестьянский двор.[854] Следовательно, это было крупное поселение. В селе Ярополч, также попавшем во владение того же монастыря, насчитывалось (вместе с деревнями) 67 дворов.

Западные уезды были краем небольших уделов, находившихся долгое время в руках потомков боковых ветвей московского правящего дома. Можайские и Волоцкие князья всеми правдами и неправдами додержали свои владения до конца XV– начала XVI столетия.

Можайский удел возник в конце XIV в., когда он достался во владение Андрею Дмитриевичу, сыну Дмитрия Донского. После смерти Андрея удел был разделен на две части между его сыновьями. Старший, Иван Андреевич, получил Можайск, младший, Михаил Андреевич, – Верею. Иван Можайский принял участие в междоусобной войне середины XV в. на стороне Шемяки и поплатился за это потерей своего удела (1454 г.). Он бежал в Литовское великое княжество, где получил во владение Чернигов и Стародуб.

Позже на короткое время Можайск был уделом князя Юрия Васильевича (1462–1473).

Верейский удел также просуществовал недолго. Михаил Андреевич скончался в 1486 г., а незадолго до этого (1484 г.) его сын Василий бежал в Литву. По вынужденному завещанию Михаила Андреевича его удел перешел во владение великого князя.

Дольше просуществовало Волоцкое, или Волоколамское, княжество. Оно возникло в 1462 г., когда Василий Темный передал Волоколамск, Ржев и Рузу своему сыну Борису, тогда еще мальчику. Борису наследовал его сын Федор, умерший в 1513 г., после чего Волоцкий удел был присоединен к великому княжению.[855]

В западных уездах находились крупные и почитаемые монастыри XVI в.: Пафнутиев Боровский, Иосифов Волоцкий (Волоколамский), Саввино—Сторожевский. Все они возникли в прежних удельных княжествах, как, впрочем, и другие крупнейшие монастыри России XV–XVI столетий – Троице—Сергиевский и Кириллов Белозерский. Видимо, пребывание под властью удельных князей способствовало развитию монастырского землевладения и усилению феодальной мощи монастырей, так как власть удельных князей была слабее, и монастыри легче накапливали свои земельные владения под их эгидой, чем под сильной рукой великих князей.

О названных выше монастырях имеется большая литература, и это позволяет ограничиться здесь несколькими замечаниями.

Иосифов Волоцкий монастырь был основан в лесистой местности километрах в 20 от Волоколамска. О хозяйстве этого монастыря написано очень много,[856] так как хозяйственные монастырские документы (приходо—расходные, ужинные и умолотные книги, акты, записи) сохранились довольно полно даже от XVI в. Монастырь был окружен крепкими стенами с башнями, в нем стоял каменный собор, великолепно украшенный иконами. Под монастырем находилась подмонастырская слободка. Иосифов Волоцкий монастырь на северо—западной окраине Московского края представлял собой значительную крепость. Ему принадлежало большое количество сел в ближайших уездах. «Презлые иосифляне» были постоянными участниками церковных соборов и яростными гонителями своих врагов. В то же время монастырь был крупным центром книжности и обладал большой библиотекой.[857] Творения иосифлян многочисленны. Из их среды вышел такой видный писатель, каким был митрополит Даниил. При Василии III и Иване Грозном монастырь находился под особым царским покровительством и был связан с опричными кругами. В нем был похоронен Малюта Скуратов, ежегодно поминаемый монахами; «и цки есть», – замечает монастырский Обиходник о его могиле. Дцки («цки») – надгробные камни.

В нескольких километрах от Звенигорода находился Саввино—Сторожевский монастырь, основанный еще в XIV в. Название монастыря «на Сторожех» указывает на его значение как передового пункта, прикрывавшего доступы к Москве с западной стороны. Иногда монастырь обозначали как стоявший «в Звенигороде на посаде».[858] Каменный собор в монастыре, созданный в начале XV в., был его главной достопримечательностью. Но та прекрасная обстройка, которая украшает монастырь в настоящее время, возникла позже, при царе Алексее Михайловиче.

Пафнутиев Боровский монастырь, основанный в XV столетии, находился поблизости от Боровска, который в годы основания монастыря принадлежал Серпуховскому княжеству. Из Боровского монастыря вышел Иосиф Волоцкий, бывший одно время его игуменом.

Наиболее значительными городами в западных уездах Московского края были Волоколамск и Можайск. Остальные города представляли собой небольшие крепости.

Самым ближним к столице был Звенигород на Москве—реке – когда—то столица князя Юрия Дмитриевича, оспаривавшего московский трон у Василия Васильевича Темного. В XVI столетии он находился во владении удельного князя Юрия Ивановича, а позже Владимира Андреевича Старицкого. Крепость в Звенигороде давно потеряла свое значение, а посад был, видимо, ничтожным. В начале XVII в. он насчитывал два—три десятка дворов. По росписи 1622 г. в Звенигороде считалось 23 двора «да 29 дворовых мест старые и новые пустоши».[859] О прежнем значении города свидетельствовал только каменный собор начала XV столетия, стоявший на высоком Городище.

Боровск, столица удельного княжества в более раннее время, в XVI в. считался незначительным городом. В первой половине этого столетия в нем существовало пороховое производство – «зелейный амбар». Крестьяне соседних сел обязаны были поставлять для него с крестьянской выти по возу земли и возу дров.[860]

Город Руза стоял па берегу реки Рузы, образующей тут большую излучину. Остатки прежней крепости ясно очерчиваются большим насыпным валом крутого речного берега. Крепость эта имела некоторое значение даже в начале XVII столетия, когда она оказала успешное сопротивление польским войскам.

Посад в Рузе XVI в. был довольно большим и насчитывал, по некоторым сведениям, 200 дворов. Правда, это указание позднее и, возможно, преувеличенное, но едва ли его можно полностью отвергать. В 1624 г. посадские люди указывали, что когда Руза была за царевичем Араслан—Алеем Кайбулиным, «было их в Рузе жильцов за 200 человек и больше».[861] Точное время, когда Араслан—Алей владел Рузой, установить трудно. Вероятно, это было в конце XVI – начале XVII в., потому что Араслан с августа 1614 г. сделался уже касимовским царем.[862] Араслан получал с посадских людей деньги за оброк на землю, полавочное, за рыбные ловли и сенные покосы на «Княжем лугу» на реке Рузе. В целом же Руза имела только местное значение.[863]

Почти ничего не известно о Верее в XVI столетии, кроме указаний на закупку там одним монастырем хлеба. Как и соседние небольшие города, Верея уже сделалась местным рынком небольшого значения.

К числу относительно значительных городов на западе Московского края принадлежал Волоколамск, – старинный Волок Ламский. Город был расположен на двух речках – Городенке и Весовке, впадающих в Ламу. Крепость Волоколамска стояла на холме на берегу речки Городенки и была обнесена высоким валом. В XVII столетии на вершине вала возвышался город, срубленный из дерева, с проезжими воротами и башнями. Внутри крепости находился собор, построенный, по старым сведениям, в 1480 г. Старые планы Волоколамска показывают, что к кремлю с юго—восточной стороны примыкал посад, частично обнесенный валом.[864] На посаде находился Возмицкий монастырь с каменным собором XV в., «Пречистая на Возмище».[865]

Крайне интересны названия некоторых церквей Волоколамска. В нем находились церкви Николы Мокрого и Николы Гостунского. Никола Мокрый был покровителем путешественников по воде, Никола Гостунский – покровителем купцов, торговавших льном. Эти известия могут указывать на некоторые особенности в хозяйственной жизни Волоколамска.

О ремесле и торговле Волоколамска в XVI столетии известно очень немного. С. В. Бахрушин отмечает значительное развитие в городе кожевенного и отчасти кузнечного промыслов. Городской рынок имел чисто местный характер.[866]

МОЖАЙСК

Самым значительным городом в западной части Московского края был Можайск, о котором дают ясное представление писцовые книги 1596–1598 гг.[867]

Можайская крепость состояла из деревянных стен, обмазанных глиной, с деревянными башнями и большими каменными Никольскими воротами. Кремль стоял на высоком холме при речке Можае, отделяясь от посада рвом, через который был перекинут деревянный мост «на взрубех». Длина каждой городни в стене равнялась 3 саженям. В кремле стояло несколько церквей, в том числе каменный собор Николы Можайского. Внутренность кремля была к концу XVI в. почти пустой. Здесь находились присутственные места: избы городового приказчика, губных старост, целовальников, сторожей при Никольских воротах, а также две тюрьмы. В городе постоянно жили протопоп и церковный причт Никольского собора, а также 12 нищих в богадельне.

Основная масса населения Можайска жила на посаде, где стояло 205 дворов посадских людей (из них 175 дворов принадлежало «молодшим людям», а 30 – «середним»). Внешний облик города выглядел богато. На посаде стояло до 25 церквей, из которых многие были шатровыми, «древяны вверх». Существование на посаде большого числа шатровых церквей (не менее десяти) говорит не только о художественных вкусах посадских людей, но и об их относительной зажиточности, так как сооружение шатровых зданий требовало значительно больших затрат, чем создание церквей «клетцки» по образцу обычных строений.

На посаде непосредственно у крепости находилась торговая площадь и стоял царский двор. Кроме того, документы упоминают о «государевом саде», за которым ухаживали садовники, занимавшие на посаде два двора.

Церкви Можайска отличались значительным богатством. Бархатные и атласные оплечья, вышитые золотом, дорогие украшения на иконах существовали не только в ружных царских церквах, но и в приходских храмах, где были «образы и свечи и книги и всякое церковное строенье приходных людей». Это тоже показатель зажиточности посадских людей.

Общую картину Можайска дополняли довольно многочисленные для такого города монастыри. К их числу принадлежал монастырь Иоакима и Анны с каменной и с одной деревянной шатровой церковью. В монастыре стояли две игуменские и шесть монашеских келий. Менее значительными были монастыри Сретенский, Борисоглебский, Троицкий, Петропавловский, а также два девичьих монастыря: Петровский и Благовещенский. Самым крупным был Лужецкий монастырь Рождества Богородицы с каменной церковью о пяти верхах, про которую сказано, что в ней «подписано все стенным письмом». В монастыре стояла колокольница с боевыми часами, келья архимандрита и десять монашеских келий.

Главную массу населения Можайска составляли «черные» посадские люди, что отметил уже Н. Д. Чечулин. «В Можайске, – писал он, – очевидно, ремесленная деятельность находится именно в руках посадских людей».[868] Основной специальностью можайских ремесленников было изготовление кожаных изделий. Среди черных людей отмечены 24 сапожника, 13 кожевников, 3 овчинника, 2 рукавишника, 2 подошевника, 2 скорняка, 2 сырейщика, 1 сыромятник, 1 башмачник. Общее же число ремесленников таких специальностей в Можайске доходило до 33. В целом, по подсчетам Чечулина, в Можайске занимались кожевенным и сапожным делом свыше 60 человек.

Среди других ремесленных специальностей выделялись кувшинники (5), горшечники (4), плотники (13), каменщики (2), серебряники (7), иконники (6), ножевники (3), гладильщики (6), «трушники» (4). Среди посадских черных людей находим немалое количество ремесленников, занимавшихся производством пищевых продуктов: хлебников, мясников, калачников, пирожников и пр. Эта группа по численности даже превышала остальных ремесленников, как и в других русских городах, но не придавала можайскому ремеслу какого—либо специфического оттенка. Только большое количество прасолов (10) позволяет говорить об особом значении мясного промысла, возможно, связанного с доставкой мяса в Москву.

Как видно, заметную группу населения в Можайске составляли посадские люди, которых насчитывалось 205 живущих дворов. Однако посадские люди в Можайске по численности явно отступали перед другими категориями городского населения. Здесь на первом месте выступают зависимые люди, жившие в разных беломестных слободках, населенных ремесленниками. «Слободки монастырские, – читаем в писцовой книге, – а в них живут торговые и мастеровые молотчие люди, а с посадцкими с черными людьми тягла не тянут, оприч городового дела». Таких монастырских слободок было несколько. В Сретенской слободке стояло 5, в Благовещенской 5, в Якиманской 22, в Лужецкой 13 дворов, а всего 45 дворов. В слободке, находившейся при самом Лужецком монастыре, было 25 дворов. Таким образом, в Можайске вместе с посадскими дворами насчитывалось по крайней мере 275 дворов. Раньше же количество дворов в беломестных слободах было еще большим, как это видно из сотной 1544 г.

Хозяйственное значение и состав населения монастырских слободок легко проследить на примере большой слободки Лужецкого («Лужковского») монастыря с церковью Ивана Богослова (по сотной 1544 г.). Слободка помещалась за посадом по реке Москве и была населена монастырскими слугами, «поварами и плотниками», которых насчитывалось 12. В той же слободе стояли «дворы хрестьянские тяглые» общим числом 61. Несмотря на название «крестьянские», дворы были населены и ремесленниками; там стояли дворы четырех кожевников, одного кузнеца, одного портного, двух скоморохов. Другая Лужковская слободка из 48 дворов находилась за Москвой—рекой при церкви Ильи Пророка. В ней также найдем кожевника и двух хлебников.

Слободки платили оброк в царскую казну, «а разводити им тот оброк тех слободок хрестьянам меж себя самим по животом и по промыслу». Следовательно, это были типичные пригородные поселения, где главное значение имело не земледелие, а промыслы. Они и платили вместе с городовыми людьми пищальные деньги, бражный оброк и выполняли городовое дело.[869]

Очень заметную группу населения Можайска составляли дворяне, дети боярские, рассыльщики, пушкари и ямщики. В Стрелецкой слободке дворянам и детям боярским принадлежало примерно 13 дворов; в некоторых из них жили не владельцы, а дворники. В шести дворах жили рассыльщики, в двух – садовники при царском саде, в двух – рыболовы (на берегу реки Москвы), в шести дворах – пушкари и рассыльщики. Особенно была многолюдна Ямская слобода, где стояло 46 дворов ямского приказчика и ямских охотников. Следовательно, различного рода ратным людям и ямщикам принадлежало в Можайске не менее 75 дворов.

Как и в других русских городах, в Можайске жило многочисленное духовенство. Всего попам, дьяконам и остальному причту принадлежало 63 двора; тремя дворами владели патриарх и два ближайших монастыря: Иосифов Волоцкий и Колоцкий. Поражает обилие «нищих» при церквах, которые населяли 82 двора. В их число, возможно, входили не только люди, питавшиеся подаянием, но и поденщики—бедняки. Всего на церковных землях вместе с нищими находилось 146 дворов. Общее же количество дворов в Можайске превышало 500.

Торговля в городе, по—видимому, занимала второстепенное место по сравнению с ремеслом. Во всех рядах насчитывалось 239 лавок, не считая полков, скамей и т. д. Можайский торг состоял из следующих рядов: Большого, Пушного, Сапожного, Подошевного, Овчинного, Солодяного, Пирожного, Рыбного, Седельного, Масленого, Мясного, Кувшинного, Горшечного, Иконного. Вероятно, были и другие ряды, почему—либо не отмеченные в писцовых книгах. Большинство лавок принадлежало ремесленникам: шубному мастеру, пирожнику, сусленику и т. д.

Можайск был довольно крупным центром по торговле сукнами. Например, в конце XVI столетия здесь монахи Болдина монастыря в Дорогобуже купили сукон «монатейных и рясочных и свиточных» 1195 аршин на большую сумму в 40 рублей. Там же ими было закуплено 160 серых и белых овчин, крашенина и войлок.[870] «Можайские сукна» упоминаются в приходо—расходных монастырских книгах как особый сорт; их покупали для изготовления монашеских ряс и мантий. Как думает С. В. Бахрушин, такие сукна производились окрестными крестьянами, судя по такой записи: «сукно сермяжное Можайсково уезду».[871]

Особенностью можайского рынка было то, что значительное количество лавок принадлежало пригородным крестьянам; в них торговали «дворцовых сел крестьяне». По подсчетам Чечулина, 39 человек, торговавших в Можайске, прямо названы крестьянами восьми государственных сел, 13 человек показаны крестьянами Дягилевского стана.[872]

Можайск имел и некоторое значение для внешней торговли. В нем находились два гостиных двора, «а ставятца на тех дворех литовские торговые люди и московских городов приезжие люди».[873] В гостиных дворах стояли строения: на одном изба, мыльня и шесть амбаров, на другом изба и клеть. Судя по небольшим размерам построек на гостиных дворах, отпускная торговля Можайска была незначительной. Возможно, она имела главным образом посреднический характер – транспортировку грузов по реке Москве.

На гостиных дворах останавливались при поездках из Москвы в Смоленск и обратно. Некоторое значение имела и Москва—река. На это может намекать существование в Можайске церкви Николы Мокрого, почитание которого было связано с речным и морским транспортом.

Ремесленный характер Можайска подчеркивается сравнительно небольшой дифференциацией посадских людей. Среди них не было ни одного «лучшего» человека.

Можайск в конце XVI в., несомненно, уже переживал некоторый упадок. На это указывает резкое уменьшение количества посадских людей. На 205 посадских дворов насчитывалось 127 дворов пустых и 1446 дворовых мест. Одной из причин запустения указывается моровое поветрие 1570–1571 гг., от которого запустело 366 дворовых мест. Размеры бедствия, как видим, были исключительно велики, но этим все—таки нельзя объяснить общее запустение Можайска, которое неудержимо продолжалось и после поветрия. За короткий промежуток времени в 4–5 лет в конце XVI столетия запустело еще 126 дворов, причем причины этого запустения указаны тут же в писцовой книге – это смерть владельцев дворов или безвестный уход.

Дворы покидали не только мужчины, но и вдовы. «Сшол безвестно», «сошли безвестно» – таковы пометки. Таким образом, из 1446 пустых дворов около 500 запустели на глазах составителей писцовых книг. Об остальных дворах и сами посадские люди не могли сказать, «кто на тех местах имяны жили и сколь давно и от чево запустели».

СЕВЕРНАЯ ОКРАИНА МОСКОВСКОГО КРАЯ

Северная граница Московского края в XVI столетии обозначалась течением реки Дубны с ее притоком Велей. К северу от этой реки находился Переяславский уезд. Граница здесь была традиционной и соответствовала границам двух княжеств – Дмитровского и Переяславского.

Леса и болота покрывали обширные пространства на северной окраине Московского края, особенно в излучине, образуемой Сестрой и Дубной. Стоявший при слиянии Сестры с Дубной монастырь прозывался Медвежьей пустынью. Тут даже в середине XVI в. сохраняло значение бортничество, как видно из одной жалованной грамоты Песношскому монастырю. Игумен этого монастыря скупил борти у местного вотчинника, другие борти получил от детей боярских в виде вкладов «в селе и в деревнях и в пустошах». Монастырь выхлопотал освобождение приобретенных бортей от вмешательства царского чашника.[874]

Лучшие земли находились к югу от Дмитрова, где проходила возвышенная Клинско—Дмитровская гряда. Эта часть Московского края была относительно густо заселена и обжита.

Главным видом поселения на северной окраине Московского края было село с прилегающими к нему деревнями, очень небольшими по размерам: в два – четыре двора. В основном заселение этого района закончилось к концу XVI в. Об этом нам говорит цифра починков на землях Троице—Сергиева монастыря в Дмитровском уезде, где на 137 деревень числилось всего два починка.

Межевая грамота 1504 г., отделившая владения дмитровского князя Юрия Ивановича от соседних волостей, ясно показывает отличия между северной и южной границей Дмитровского уезда. На севере граница тянется по рекам Веле и Дубне. Села и деревни находятся в отдалении от этих рек; их обозначают общими терминами: «на праве реки Вели села и деревни Мишутина стана, на леве реки Вели села и деревни Инобожские волости». Зато часто упоминаются болота – «великий мох мокряк». Прибрежье Дубны и Вели сохраняло этот характер глухой и болотистой местности еще и в начале нашего столетия. Совсем по—иному в меже вой грамоте 1507 г. обозначается граница между Дмитровским уездом и городком Радонежом. Она вьется по оврагам и речкам мимо сел и деревень, по давно обжитой и населенной местности.[875]

Река Дубна с ее притоком Сестрой и впадающей в нее Яхромой имела в XVI в. крупное транспортное значение. По этим речкам вниз и вверх в летнее время плыли суда, нагруженные разными товарами. Их перегружали на более крупные суда у села Рогачева или при устье Дубны. В одной грамоте конца XV в. говорится о случаях застревания волжских судов при устье Дубны, когда груз из одного речного судна приходилось перегружать на три суденышка, чтобы доставить его в Дмитров.

От устья Дубны начиналось судоходство вверх по Волге к Твери и вниз к Нижнему Новгороду, но особенно крупное значение имел путь на север по Мологе к Белоозеру.[876] Во второй половине XVI в. этот путь теряет свое значение в связи с установлением сухопутной дороги из Москвы на Вологду, а оттуда к Холмогорам и Архангельску. Тогда же начинается и падение дмитровской торговли, о которой с похвалой отзывался еще Герберштейн.

Крупнейшие поселения на севере Московского края располагались как бы цепочкой по водному пути, выводившему от Дмитрова на Волгу. По яхромской водной дороге везли соль и рыбу с Волги, с Мологи и Белого озера. По сообщению одной грамоты конца XVI в., соль, добытую или купленную в Поморье, «проводят Шексною рекою и Волгою и иными реками, и ту соль продают на Двине и во Твери и в Торжку и на Угличе и на Кимре и в Дмитрове, и в Ростове и на Кинешме».[877]

На пути из Дмитрова к устью Дубны стояло торговое село Рогачево. Оно находилось у Яхромы, там, где эта река выходит из болот и лесов. В XVI в. Рогачево было видным поселением, о котором имеется ряд известий. Село принадлежало соседнему Песношскому монастырю, который получил его в дар от князя Петра Дмитровича, т. е. до 1428 г. В Рогачеве монастырские крестьяне («тутошние жилцы») торговали в лавках солью, рыбой, всяким товаром, а на торгу – хлебом и скотом.[878]

Поблизости от Рогачева в низменной болотистой местности стоял Никольский Песношский монастырь, получивший свое название от речки, впадающей тут в Яхрому. Основанный еще в XIV столетии, монастырь особенно расширился в XVI в., когда в нем были построены две каменные церкви и колокольня. Монастырь, вероятно, тогда же был укреплен стенами, так как защищал подступы к Дмитрову – северному порту российской столицы.

Еще севернее, при слиянии Яхромы с Сестрой, стояла Медведева пустынь (Рождества Богородицы), от которой и до настоящего времени сохранилась каменная церковь XVI в. В непосредственной близости к монастырю располагались его владения. Монастырю принадлежали 6 сел, 2 погоста и 161 деревня, 40 починков – всего 434 крестьянских и 43 непашенных двора. Характерно, что все селения Медведевой пустыни (в том числе села Новое и Чернеево) представляли собой небольшие поселения в два – пять дворов.[879]

Медведева пустынь была также одной из перевалочных станций на дороге из Дмитрова на Волгу.

Из других местностей, заслуживающих упоминания, надо отметить прежний удельный город Радонеж, успевший уже запустеть. В 1550 г. в Радонеже сидел сытник, ведавший царским бортным хозяйством.[880] Остатки валов и до сих пор показывают место земляных укреплений, а соседнее село носит название Городок.

ДМИТРОВ

Крупнейшим городом на северной окраине Московского края, да и вообще одним из крупных русских городов первой половины XVI в. был Дмитров. Он считался настолько завидным уделом, что доставался в руки второго по старшинству сына из числа наследников великого князя. Одно время Дмитров был удельным владением Юрия Васильевича (умер в 1472 г.), а затем Юрия Ивановича Дмитровского, сына Ивана III. Позже некоторое время он находился во владении старицкого князя Владимира Андреевича, после его смерти на короткое время попал в руки его сына Василия Владимировича. Таким образом, это был район особого удельного владения в течение почти всего XVI в.

Долгое княжение Юрия Ивановича (1505–1533 г.) было периодом расцвета Дмитрова. К этому времени, видимо, относится построение величественного дмитровского собора, впрочем, впоследствии неоднократно реставрировавшегося. Юрий Иванович заботился об укреплении своей столицы. Кажется, этими заботами можно объяснить сооружение в дмитровском кремле необычного по своей мощности и высоте вала, сохранившегося до нашего времени.

Обладая богатым уделом, Юрий Иванович прославился своими благодеяниями монастырям, что в немалой степени было результатом нечистой личной жизни этого князя, старательно замаливавшего свои грехи. Из всех удельных князей XVI столетия Юрий Иванович был самым могущественным и популярным.

Житие Макария Калязинского дает кое—какие любопытные детали о дворе дмитровского удельного князя. Оно упоминает служившего Юрию Ивановичу «лебедьчика» Патрикея – ловца лебедей, возможно, особой породы, так как современные лебеди в пищу не идут. Об игумене Макариева монастыря Пимене сообщается, что он был «в Дмитрове у государя у князя Юрья Ивановича», т. е. употребляется совершенно такая же терминология, как и по отношению к великому князю. Во время пребывания Пимена у князя разболелся сын дьяка Ильи Шестакова; об его болезни сказано образно: болен «утробною болезнию, чрево пыщит». Юрий был инициатором открытия мощей Макария Калязинского.[881]

Дмитров стоял на низменной равнине у берегов реки Яхромы. Громадный земляной вал окружает старинную крепость, где стоит каменный собор. Перед валом была расположена торговая площадь с находившимся здесь Пятницким монастырем. На окраине города стоял старинный Борисоглебский монастырь с каменным собором XV в., сохранившимся до нашего времени. Планировка старого города была еще заметна в Дмитрове до его переустройства в XVIII столетии.

Посад лежал в болотистой низменности, где дворы стояли разбросанно, окруженные громадными огородами.

Дмитровский посад XVI в., судя по сотной 1624 г., был довольно значительным. Общее число посадских и церковных дворов подходило к цифре 300. Но эту цифру следует несколько повысить, так как в ней не принято во внимание существование в Дмитрове большой Конюшенной слободы. В XVII в. в Конюшенной слободе жило около четверти населения Дмитрова (в 1625 г. 50 дворов). Она помещалась отдельно от посада, за рекой Яхромой, по дороге из Дмитрова в Рогачево. Слобода находилась в ведении Конюшенного приказа; ей принадлежали обширные луга на реке Яхроме. Тяглецы Конюшенной слободы обязаны были выкармливать царских лошадей, но эта феодальная повинность по обыкновению не мешала тяглецам слободы заниматься ремеслами и торговлей, подобно посадским людям. Вероятно, во время существования особого Дмитровского удела Конюшенная слобода обслуживала удельного князя.[882]

Особая слободка принадлежала Медведевой пустыни. В ней находился монастырский двор, а рядом с ним мельница на реке Яхроме «о дву колесах». В слободке стояли дворы «молодчих людей», всего десяти человек, пять из которых бы ли калачниками, а один сапожником. Таким образом, это была типичная подгородная слободка, населенная ремесленниками.[883]

Троице—Сергиев монастырь имел в Дмитрове двор, находившийся поблизости от Яхромы («место гостиное белое»). Раньше этот двор принадлежал Андрею Федоровичу Долгово.[884] По – видимому, о нем говорит документ 1534 г., по которому Троицкому монастырю в Дмитрове принадлежали «один двор на посаде в берегу над Яхромою, а другой их двор внутри городе».[885]

О ремесле Дмитрова известно очень мало. Одна из дмитровских улиц называлась Красильной, что может указывать на занятие ее жителей красильным делом.

Большее значение имела торговля. В Дмитров и в Кимры приезжали на речных судах торговать «со всяким товаром и с солью».[886]

В конце XV – начале XVI столетия среди дмитровских жителей находим крупных купцов. Демид и Иван Шудебовы упоминаются в завещании дмитровского князя Юрия Васильевича в числе кредиторов князя. Они были сыновьями Шудеба, подарившего в 1455 г. Троице—Сергиеву монастырю двор «в городе в Дмитрове, тяглой, на посаде».

В XVI в. среди дмитровских купцов выделялся Михаил Воронцов. О нем в сказании о построении собора в Калязинском Макариеве монастыре говорится как о некоем купце, «кипящем именем довольно». На свои средства он воздвиг каменный собор в Макариеве монастыре – факт не исключительный, но много говорящий о богатстве Воронцова.[887]

ТРОИЦКИЙ СЕРГИЕВ МОНАСТЫРЬ

Основанный в XIV столетии Сергием Радонежским в глухих лесах Троице—Сергиев монастырь уже в следующем веке сделался крупнейшим монастырем России. В XVI в. его окружали мощные каменные стены, постройка которых началась примерно с 1540 г. По более поздним описям длина стены равнялась 642 саженям, т. е. 1400 м, но первоначально их протяженность была меньшей, как и их высота. Неодновременная постройка стен подчеркивается их структурой в некоторых частях современной стены. Внутри монастыря стояли каменный собор Троицы и церковь св. Духа. Позже, во второй половине XVI в., был построен громадный каменный собор Успения.[888]

Кроме многочисленных монахов («братии») в монастыре и под монастырем жило значительное количество работных людей, а также «слуг», или «служек», – мелких служилых людей, получавших от монастыря в держание села и деревни в качестве «приказчиков» и тиунов. Это был высший разряд монастырских послужильцев, выполнявших обязанности монастырских управителей и несших военную службу. Помимо них к слугам причислялись повара, кузнецы и другие ремесленники. Попадали в слуги различным путем. Один муромский дворянин в конце XVI в. отдал в монастырь половину своей деревни, а с другой половины он «у Троицы в Сергиеве монастыре служит». По документам XVII в. выясняется, что в слуги попадали подросшие сироты из числа разоренных боярских детей, которые воспитывались в монастыре. Слуги составляли довольно внушительный отряд, который при царе Федоре Ивановиче был расписан на три статьи: в первую вошли «лучшие» слуги (31 человек), во вторую – 69 человек, третью статью составляли молодые и пешие служки (43 человека). В монастыре числились и женатые слуги (16 человек), «за которыми монастырские деревни». В конце XVI в. монастырь держал более 150 военных слуг. По царскому указу молодые служки, которых нельзя было назначать в села для заведования ими, должны были получать по 2 рубля в год и ездить на монастырских лошадях.[889]

Укрепленный Троицкий монастырь, как и всякий город, имел свой посад в виде подмонастырского села Клементьево. Ярмарка в Клементьеве была утверждена в 1595 г. по образцу таких же торгов в городке Радонеже и в дворцовом селе Воздвиженском.[890] В селе стояли две церкви, одна шатровой постройки, другая «клетцки» – типа обычных хоромных строений. Все снаряжение церкви было «мирское», сделанное за счет самих крестьян. Многие дворы в Клементьеве были непашенными; с них шел оброк.

По монастырской справке конца XVI в., крестьяне села Клементьева давали в монастырь небольшой денежный и натуральный оброк помимо «изделья» – обязанности варить на монастырь пиво и квас. Основной обязанностью клементьевских крестьян была «ямщина», – они давали подводы для царских гонцов и для монастырских посылок.[891] В первой половине XVI в. в Клементьеве насчитывалось 134 двора.[892]

Троице—Сергиев монастырь был крупнейшим центром русской книжности XVI столетия. Монахи тщательно собирали рукописи и составили большую библиотеку. В ризнице монастыря хранились драгоценные предметы, подаренные в монастырь великими и удельными князьями, а также другими богатыми вкладчиками. В монастыре жили многие церковные писатели XVI в., в том числе знаменитый Авраамий Палицын, описавший памятную осаду монастыря поляками. Монастырь имел своих иконописцев и «доброписцев» – каллиграфов, переписывавших рукописи.

В той или иной мере Троицкий монастырь принимал участие во всех крупнейших политических событиях своего времени и был тесно связан с царским двором, был по преимуществу «царским богомольем».

Троицкий монастырь особенно усиленно собирал вотчины вокруг себя. Крупнейшими селами здесь были Зубачево, Копнино, Морозово, Панино, Рязанцы, Офонасьево, Глинково. Всего вокруг монастыря насчитывалось 43 села и деревни почти с 500 дворами.

В волостях Воре и Корзеневе монастырю принадлежали села Иевле, Петровское, Борково, Путилово, сельцо Богородицкое, Муромцево, Михайловское – всего 4 села и 3 сельца с 62 деревнями и 16 починками. Всего здесь насчитывалось 376 дворов. Кроме того, Троицкому монастырю были подчинены два подсобных монастыря: Троица в Березниках и Илья Святой на Воре. Таким образом, подмонастырская вотчина насчитывала примерно до 900 дворов.

В ряде сел стояли монастырские дворы. В Туракове находился «двор большой». Здесь жил дьяк Ивашко и двое монастырских людей. В некоторых селах сидели посельские старцы. На особом положении находилось только «село Иевле Ивана Иванова Ощерина». Тут было шесть дворов его людей и десять крестьянских дворов. Почему это село попало в опись под рубрикой «села и деревни боярские, их купли и вотчины», неизвестно. Может быть, по той причине, что оно было заложено в монастыре.[893]

Троицкий монастырь сделался как бы центром особого удельного княжества, заменив собой соседний Радонеж.

ВОСТОЧНЫЕ ВОЛОСТИ МОСКОВСКОГО КРАЯ

Как уже говорилось выше, восточная окраина Московского края была покрыта густыми малопроходимыми лесами, среди которых там и здесь находились довольно многочисленные села и деревни. Наиболее значительным поселением к северо—востоку от Москвы был Киржач, где стоял Благовещенский монастырь, приписной к Троице—Сергиеву монастырю.

По описанию конца XVI в., в монастыре стояли две каменные церкви (Благовещения и Сергия), деревянная часовня и деревянная колокольня «с резью», каменная палата, кельи и хозяйственные постройки. Вокруг шла каменная ограда, на воротах возвышался «шатер каменной вверх», стояли две круглые башни. Всех келий было 21. Под монастырем стояли три двора служной слободки, монастырскую пашню пахали детеныши. На реке Киржаче работала на монастырь двухколесная мельница.

В Киржаче собиралась три раза в год местная ярмарка («а съезжаютца торговати многие люди, а торгуют всяким товаром»). Перевода этой ярмарки со своей земли монастырские власти добились в 1537 г.[894]

На юго—восточной окраине Московского края начиналась «Мещера» – болотистый и лесистый район, лежавший на стыке Московской, Рязанской и Владимирской земель. И в настоящее время леса занимают больше половины Мещерской стороны. Здесь множество болот, озер, но нет сколько—нибудь значительных рек, если не считать Цны, впадающей в Оку несколько ниже Коломны. Но и Цна по спаде весенних вод превращалась в ничтожный ручей.[895] Наиболее значительным поселением был погост Высокий, который значился в списке русских городов дальних и ближних как город Залесской земли, а в XVIII в. был переименован в город Егорьевск. Погост, а в 1578 г. село Высокое, представлял собой большое поселение с несколькими дворами причта и нищих. Оно принадлежало Чудову монастырю, считаясь родовой вотчиной митрополита Алексея.[896]

ЮЖНАЯ ОКРАИНА МОСКОВСКОГО КРАЯ

Естественной границей на юге Московского края издавна была Ока, протекающая здесь на большом протяжении от Калуги до Коломны. Притягательная сила этой мощной реки была настолько велика, что вдоль нее на северном берегу стояли крупнейшие города Московского края Коломна и Серпухов, а также более мелкие городки вроде Тарусы и Каширы, первоначально основанной также на северном берегу Оки.

О характере южной окраины Московского края говорилось уже выше (см. с. 362). Здесь же следует только отметить, что в некоторых уездах южной окраины уже чувствовался недостаток пашенных земель и лугов, как это можно видеть из дела о потраве земель Троицкого монастыря в конце XV в. в Малоярославецком уезде. Соседние вотчинники пахали монастырские земли «силно». Таким же нападениям подвергались и обширные монастырские луга, на которых ставилось по 500 копен сена. На этих лугах паслись 40 коней князей Лыковых, которые «своими стады коневыми и коровьими» портили луга. Общая протрава на лугах была оценена в 1000 копен сена (по 2 деньги за копну).[897]

Серпуховский, Коломенский и Каширский уезды принадлежали к числу самых населенных в Московском крае. Села и деревни были тесно расположены в окрестностях Серпухова и Коломны, хотя земля в этих уездах чаще всего оценивалась «середней» или «худой». Здесь встречались и такие поместья, где имелась только пашня и полностью отсутствовали луга и леса. В деревне Ветрилова Раменской волости, по писцовым книгам, «сена и леса нет». В соседнем починке «сена нет, лесу пашенного десятина».[898]

О маленьких городках, подобных Малоярославцу (Ярославцу) и Тарусе, известно очень мало, главным образом по позднейшим сведениям. По писцовым книгам 1625 г., в городе Таруса находилась «осыпь» – вал, окружавший небольшое укрепление. В нем стояла деревянная церковь Николая Чудотворца. Другие церкви, тоже деревянные, находились на посаде.[899]

Тарусский торг в XVI в., в сущности, был небольшим местным рынком, где торговали крестьяне медом, рыбой, хлебом, солью, сеном и дровами, торговля велась и домашним продажным хлебом.

Таруса, как и Кашира, принадлежала к числу тех городов, которые иногда давались в кормление.

В 1575 г. «воложский воевода Богдан Александровичь» владел Тарусой и дал Владычному монастырю в Серпухове свою жалованную грамоту на два сельца Искань и Волковичи («в моей вотчине в Торуском уезде»). Грамота заканчивается словами: «К сей грамоте воложский воевода Богдан Александровичь печать свою приложил. Лета 7083 марта в 28 день». Под Тарусой и в XVI столетии простирались большие поемные луга, один из них («против Тарускова посаду») принадлежал Владычному монастырю в Серпухове.[900]

Незначительность наших сведений о небольших городках к югу от Москвы восполняют подробные сведения о крупных городах, стоявших на Оке: Серпухове, Коломне, Кашире.

СЕРПУХОВ

В XIV–XV вв. Серпухов был крупным удельным городом, принадлежавшим потомкам младшего сына Калиты – Андрея Ивановича. После ликвидации этого крупнейшего московского удела Серпухов никогда уже не выделялся во владение какой—либо другой княжеской ветви.

Большим событием в истории Серпухова было построение каменного кремля в 1556 г.

Стены Серпуховского кремля, сложенные из белого камня, еще в конце XIX в. сохранялись в относительной целости, хотя все башни уже были полуразрушены. В настоящее время от стен кремля, поставленного на старом городище, на высоком холме над рекой, осталось одно звено. Это звено показывает редкую по качеству отделку камня и дает представление вместе со старыми фотографиями о серпуховской крепости XVI в.

В XVI в. Серпухов был одним из значительных русских городов, с большим посадом.

Из описаний Серпуховского кремля XVII в. видно, что это была солидная крепость, внутри которой стоял собор Троицы, приказные и осадные дворы. Каменные стены и башни служили главным украшением крепости, тогда как остальные кремлевские постройки не отличались великолепием.

К городу примыкал посад, часть которого, расположенная непосредственно под кремлем, на берегу реки Нары, носила название «подола», как и в Москве. В XVI в. посад занимал гораздо большую территорию, чем прежний подол и разросся по холмам, примыкавшим к кремлю. Три главные посада назывались по церквам: Ильинская, Егорьевская и Фроловская. Переулки и просто группы домов обозначались различными терминами: «у Пятницы», «за Фролом святым» и пр. Отдаленные части города носили названия концов: «Острый конец», «Богоявленский конец». Эти названия не имеют никакого отношения к новгородскому влиянию, как предполагал П. Симсон, а являются общепринятыми в русском языке обозначениями частей города или большого поселения.

На обстройке Серпухова, по—видимому, отразилось московское влияние. Так, главные кремлевские ворота носили название Спасских, а торг располагался у церкви Фрола и Лавра (в Москве Красная площадь лежала у Фроло—Лаврских, позже Спасских ворот).

Представление о Серпухове в середине XVI в. дает сотная выпись 1552 г. письма князя Василия Семеновича Фуникова.[901] Эта сотная, впрочем, дает неполное представление о населении Серпухова, так как она, включив тяглые дворы на посаде, молчит о дворах духовенства и беломестцев. Особенностью сотной является то, что она зачислила в посад и дворы, находившиеся в отдельных слободках. По—видимому, сотная была составлена в тот момент, когда производился сыск беломестцев и возвращение их на черные места в тягло.

Как уже говорилось выше, сотная пропускает описание собственно города, т. е. кремля, а начинается с перечисления дворов на посаде.

По исчислению сотной, общее количество «дворов в Серпухове на посаде» равнялось 623, «а людей в них 796». В это число включены не только собственно посадские дворы, но и дворы, стоявшие в слободках, не входивших в посадское общество. Таковой прежде всего была Благовещенская слобода за рекой Нарой, где насчитывалось 87 дворов. В Зелейной слободе стояло 3 двора (она также помещалась за Нарой). Малое количество дворов находим в слободах: Сокольничей и Пищальниковой. Значительно большими размерами отличались оброчные слободки, до сотной 1552 г. также не причислявшиеся к тягловому посадскому миру. К их числу принадлежали: 1) слободка, что была за татарами, 2) Ивановская слободка, 3) слободка Ключничья, или Подключничья, 4) бывшие оброчные бобровники, 5) дворы, что были оброчные конюшенные, 6) слободка Кузьмодемьянская, 7) на посаде дворы, что были оброчные.[902]

Слободку, что была за татарами, П. Симсон справедливо считает принадлежавшей ранее казанским царям Магмет—Аминю и Шиг—Алею; в ней считалось 11 жилых дворов. В Ивановской слободке, помещавшейся за рекой Нарой, было 39 дворов. Здесь жили люди, занимавшиеся обработкой камня («тешет камень»). В Ключничьей (Подключничьей) слободке стояло 16 дворов. Вероятно, эта слободка возникла еще во времена самостоятельного существования Серпуховского княжества и была подчинена княжескому ключнику. Такое же происхождение, вероятно, имели оброчные дворы бобровников (10 дворов) и «оброчные конюшенные» дворы, которых насчитывалось 5. Кроме того, на посаде были разбросаны дворы, «что были оброчные».

Если сложить количество дворов, находившихся в слободках и приписанных заново к посаду, то общее число их превысит цифру 200. Иными словами, в Серпухове беломестные дворы равнялись по крайней мере 1 / 3 всех городских дворов. Таким образом, сотная 1552 г. обнаруживает в Серпухове примерно ту же картину, что и в других подмосковных городах. Здесь старина в виде Ключничьей, Бобровой, Конюшенной и других княжеских слободок сохранялась еще сильнее, чем в других городах, хотя Серпухов потерял уже значение удельного центра. Посад буквально оброс слободками, жившими на особом праве. «А оброку давали, – читаем в сотной, – великому князю городцкие люди по старому з земли за дань восмьдесят пуд меду, а оброчники, да Ивановская слобода, да Ключничья, да бобровники, да Кузмадемянская слобода давали великому князю оброку за дань и за посошной корм тритцат четыре пуды меду с полупудом, а Конюшенная слобода давали деньгами по дватцати алтын».

Таким образом, мы застаем серпуховский посад в очень интересное время – в момент приписки к нему слобод. Сотная прямо предусматривает возможность того, что посадские люди все—таки попытаются уйти от тягла путем перехода на церковные места: «а городцким людем торговым и мастеровым в тех дворех на церковных местех не жити, а которые городцкие люди торговые и мастеровые учнут в тех дворех жити, и серпуховскому сотцкому и всем городцким людем тех людей ис тех дворов вывозити да сажати в свои в старые дворы в тяглые». Сотная отмерила и городскую землю: «а земли у города, по обе стороны реки Нары, у всех городцких людей, и с оборочники и слободцкими, тысяча тритцат три четверти, сена три тысячи сто пятнатцат копен».

Сотная 1552 г. была своего рода уставной грамотой для серпуховского посада, и это подтверждается тем, что к ней приложена печать князя Фуникова, производившего описание города. Этим объясняется и сохранность сотной в местном городском архиве. Документ долго служил обоснованием городских прав на землю. Вместе с тем, этот документ бросает некоторый свет на политику избранной рады при Иване Грозном, которая, видимо, ставила вопрос о сокращении беломестного владения в городах.

Тем не менее, и сотная Фуникова при всей решительности писцов не уничтожила беломестное владение в Серпухове. При 20 городских церквах (их цифра дана с приделами) стояло 27 церковных дворов и 30 дворов попов и дьяконов («а поповских двадцать шесть, да попадья, да три дьяконы»). Таким образом, на церковной земле находились 57 дворов.

При церквах находилось 42 крестьянских двора, «которые у тех церквей на церковных местех живут без пашни». Таким образом, к 623 посадским дворам надо причислить еще до сотни дворов. Можно быть уверенным, что были и другие дворы, не попавшие в сотную. Так, при Высоцком монастыре наверняка существовала слободка, а в самом городе стояли дворы приказных людей и осадные дворы, не попавшие в сотную.

Серпухов середины XVI в. рисуется как крупный ремесленный и торговый центр, притом центр с довольно определенной ремесленной специализацией. Большое количество посадских людей Серпухова занималось ремеслами. Даже по неточным данным сотной, таких людей насчитывается 420 человек, больше половины учтенного населения посада. Основными ремесленными специализациями были обработка железа, кожевенное и гончарное дело.

Наибольшее развитие в Серпухове имело кожевенное дело. В городе насчитывалось 48 сапожников (и сапожных мастеров), 36 кожевников, 8 овчинников, 2 рукавишника, 1 чоботный мастер.[903] Таким образом, около сотни серпуховских ремесленников, почти всех посадских людей, занимались обработкой кожи и производством кожаных изделий. На это обратил внимание уже Н. Д. Чечулин, отметив, что «в Серпухове заметно особенное развитие изготовления предметов домашнего обихода».[904]

Кожевенное дело было распространено во многих русских городах, но все—таки не так, как в Серпухове. Этот город в XVI в. представляется до некоторой степени кожевенным центром, и только по недоразумению не отмечен С. В. Бахрушиным.

Вторая ремесленная специальность Серпухова – обработка железа. В Серпухове насчитывалось 63 кузнеца. Под словом «кузнец» понимался, конечно, не только кузнец в современном смысле слова, но и ремесленник, добывающий или обрабатывающий металл. Развитие этого производства в Серпухове объясняется тем, что поблизости от города находились залежи железной болотной руды. О железной руде в районе Каширы и Серпухова упоминает и Герберштейн. Здесь, по его словам, «даже и на ровном месте добывается железная руда».[905]

Серпуховской «уклад», как и прутовое железо, имел большое распространение. По Далю, укладом называлась сталь, которую укладывают, наваривают на лезвия столярных и других орудий. Серпуховские железные товары пользовались широкой известностью и распространением, их везли в Сибирь, продавали в других городах, в частности, в Туле. Железоделательное производство держалось в Серпухове до конца XVI в., когда оно начинает перемещаться в соседнюю Тулу.[906]

Третьей специальностью Серпухова было гончарное дело, которым занимались 29 человек. Серпуховские гончары, судя по их количеству, обслуживали не только город, но и ближайшую округу.

Большая группа ремесленников была занята производством продуктов питания. В Серпухове насчитывалось 19 мясников, 18 хлебников, 9 калачников, 4 ситника, 3 масляника, 2 пирожника, 2 солоденика, хмельник, соляник, рыбник, пивовар, кисельник.[907] Тем не менее, количество ремесленников, занятых производством съестных припасов, значительно уступало числу кузнецов, сапожников и гончаров. Серпухов больше был ремесленным, чем торговым центром.

Среди других ремесленников бросается в глаза небольшая группа посадских людей, которые «камень тешут», их было 5 человек. К ним надо причислить еще посадского человека, занятия которого определены неясными словами «за каменем стоит». Это ремесленники—строители, почему—то названные не просто каменщиками, а иносказательно. Упомянут также «шаровной мастер», мастер, изготовлявший «шары» – краски, а не бубенчики, как думал Симсон. Среди ремесленников находим также 2 гусельников и доморника. Под последним, как и предполагал П. Симсон, следует видеть мастера, изготовлявшего домры. И гусельник, и доморник были ремесленниками, а не музыкантами, так как отдельно указаны скоморохи в количестве 5 человек.

Сотная 1552 г. сохранила нам описание серпуховского торга, к сожалению, только в виде перечисления лавок. Главный ряд, как и в других городах, назывался Большим. Кроме того, существовали Сапожный и Хлебный ряды, а также группы лавок без обозначения их рядов. Всех лавок было 250, но чем они торговали, неизвестно.

Сопоставление имен и прозвищ владельцев дворов и лавок позволяет сделать заключение, что торговым людям во многих случаях и принадлежали лавки в торговых рядах Серпухова. Таков был, например, Семен Бакшеев, живший в Остром конце и державший две лавки. Другой Бакшеев, Иван, может быть брат первого, также жил в Остром конце и имел пол—лавки. Торговый человек Роман Иванов, живший на Богоявленской улице, держал лавку. В той же Богоявленской улице жил другой владелец лавки и торговый человек Семен Кузьмин. Имел лавку торговый человек Андрей Омельянов, живший в Пищальной улице, а также Григорий Паршин, тоже торговый человек, живший во Фроловской улице.

Как видим, название «торгового человека» в основном присваивалось владельцам лавок в рядах, торговавшим разными товарами.

Среди владельцев лавок обычно находим ремесленников. Самое замечательное, что среди них чаще всего встречаются ремесленники, связанные с обработкой кожи. Так, среди владельцев дворов и одновременно лавок находим 4 кожевников, 3 сапожников, 2 овчинников. Среди владельцев лавок встречаем доморника. Очень интересны также указания на существование «железного скупщика» и «животинного прасола». В первом надо видеть скупщика железных изделий. Занятия второго понятны и без пояснений – это скупщик скота. Следует заметить, что эти немногие сведения о серпуховских торгах получаются только при помощи сопоставления по той же сотной 1552 г. имен владельцев дворов и владельцев лавок.

Сопоставления, систематически проведенные Симсоном, оставляют много неясного, потому что среди владельцев лавок встречаются чаще всего имена и прозвища, не совпадающие с именами к прозвищами владельцев дворов. Выходит, как будто, что владельцы лавок жили в таких дворах, какие не вошли в сотную, что допустить очень трудно. Поэтому приходится предполагать, что в сотной одни и те же люди выступают под разными именами. Например, Иван Алексеев владел лавкой, а Вешняк Алексеев имел двор в Благовещенской слободе. Вероятно, это одно и то же лицо, только под двумя именами, одно церковное – Иван, другое прозвище – Вишняк. Впрочем, и в этом случае среди владельцев лавок найдем таких людей, которые не упомянуты в числе владельцев дворов.[908]

Из 600 с лишним дворов посадских людей на долю «середних» приходится более сотни дворов (109). Зато в сотной нет и упоминания о «лучших людях». Это тоже показатель того, что Серпухов был скорее ремесленным, чем торговым центром, так как среди средневековых ремесленников имущественное расслоение было меньшим, чем среди торговых людей.

Наиболее значительным серпуховским монастырем был Владычный монастырь, стоявший на окраине города, рядом с начинавшимся здесь обширным бором. Монастырь был основан в 1360 г. митрополитом Алексеем. Тогда же, в 1362 г., в нем заложили каменный собор Введения во храм и трапезу. С давнего времени при монастыре существовала подмонастырская слободка, но о количестве дворов в ней и о занятиях ее жителей ничего не известно.

Монастырю принадлежал луг «под Серпуховым по Наре реке» и мельница «в Серпухове на посаде». Эта мельница была подарена монастырю царем в 1572 г. «со всем на ходу изобрану без перекупки».[909]

КОЛОМНА

Пожалуй, самым крупным из всех подмосковных городов была Коломна. Это определялось прежде всего ее выгодным положением при слиянии Москвы—реки и Оки. Уже в XIII столетии Коломна могла считаться как бы ключом к внутренним районам обширного междуречья Оки и Волги. После присоединения к Московскому княжеству Коломна всегда находилась во владении самих великих князей и не передавалась в удел кому—либо из великокняжеских родственников, как другие подмосковные города.

Коломна стояла на невысоком речном берегу при впадении в Москву—реку небольшой речки Коломенки. Свое название город, впрочем, получил не от этой речушки, а скорее сам дал ей свое наименование. В богатом русском языке существовало слово «коломище», обозначавшее могильник. Срезневский указывает на имеющиеся в финском языке слова kalma (могила) и kalmisto (гробище).[910] Возможно, от этого слова и произошли многочисленные Коломны и Коломенские – названия довольно распространенные в России.

На берегу Москвы—реки возвышался каменный кремль. Его начали постройкой в 1525 г. и закончили в 1531 г..[911] Это было одно из самых мощных оборонительных сооружений в России, к сожалению, в настоящее время запущенное и разрушающееся без достаточного присмотра. К крепости примыкал посад с его слободками. На другой стороне реки стоял Бобренев монастырь.

Значение Коломны подчеркивалось существованием особой коломенской епархии, возникшей уже в первой половине XIV в. Коломенский «владыка» не принадлежал к первостепенной церковной иерархии, но пребывание такого крупного церковного феодала накладывало на город особый отпечаток; среди населения Коломны насчитывалось немало людей, зависевших от владыки.

Хорошее, хотя и дошедшее до нас в неполном виде, описание коломенской крепости имеем в писцовой книге 1577–1578 гг. В это время коломенский кремль имел в окружности 1020 сажен с толщиной стены в 1 1 / 2 сажени. Мощные башни, ворота и стены сохранились до нашего времени на некотором протяжении. В писцовых книгах названы ворота Молаховские («а в них не ходят»), Михайловские, Косые, Мельничные, Водяные, Пятницкие. Крепость была снабжена в достаточном количестве пушками и боевыми припасами.

Внутри кремля находилось немалое количество церквей. Тут стоял каменный собор Успения, который по иконе Донской Богородицы в XVI в. назывался «Успение Донская». Собор сохранился до наших дней и поражает своей громоздкостью и некоторой неуклюжестью – результат многочисленных перестроек. Нижний его этаж (подклеть) частью восходит к первому каменному собору XIV столетия. Собор Успения имел богатую библиотеку (до 100 рукописей).

В кремле стояло и несколько других каменных и деревянных церквей. На колокольне были устроены «часы боевыя большия». В стенах кремля стояли два монастыря: Девичий монастырь и Успенский «у Брусеные», т. е. у брусяной царской избы. Из числа построек Брусенского монастыря сохранилась до нашего времени шатровая церковь XVI в.[912]

В кремле стоял государев двор с обширными хоромами, хотя в это время он был уже полуразрушен. Это было красивое и большое строение. Особенно выделялась столовая «брусяная» изба, сложенная из больших бревен, что придавало особую внушительность зданию. Брусяная изба стояла па подклети. В нее вели сени, а перед ними помещалось «красное крыльцо» с шатровым верхом. Переходы соединяли избу со сложенным из дубовых бревен «чердаком» – светлым летним помещением с 25 большими окнами. Под «чердаком» находилась каменная палата, а перед ним другое «красное крыльцо» с тремя шатровыми верхами.

«Брусяная изба» и «чердак» были окружены другими строениями, соединенными переходами. Тут возвышалась «повалуша» бочкою – высокое строение с крышей наподобие бочки. Особо стояли хоромы царицы и царевича. К дворцу примыкали хозяйственные постройки и дворцовая церковь Воскресения. Государев двор был обнесен забором и занимал большую площадь. Два других государевых двора (конюшенный и житничный) стояли рядом с дворцом.

Кроме царского двора в Коломне находился двор удельного князя Владимира Андреевича Старицкого, называвшийся так по традиции спустя несколько лет после смерти этого князя. Впрочем, двор удельного князя не отличался ни обширностью, ни богатством, а имел, по—видимому, чисто хозяйственное значение: на нем стояли хоромы, ледники, погреба, «портомойная изба» и пр.

В городе находился также двор коломенского епископа, «владычен двор», окруженный «заметом».[913] Владычные покои состояли из брусяной кельи с комнатою и сенями, к которым примыкали «казенные» строения, служившие не для личных удобств епископа, а имевшие служебное или хозяйственное применение, в том числе каменная палата.

Коломна была типичным феодальным центром, где боярское и монастырское землевладение преобладало над посадским. По подсчетам Н. Д. Чечулина, в Коломне находилось 215 «осадных» дворов, которые заполнялись дворянскими семьями во время набегов крымских татар. Это все были «дворы бояр и князей и дворян и детей боярских осадные».[914] В мирное время на таких дворах жили дворники, по крайней мере, на 188 дворах из общего числа 215 осадных дворов. Дворники занимались ремеслом и торговали на рынке. В их числе находим портных мастеров, сапожников, колпачников, овчинника, шубника и пр.[915]

Дворян, владевших дворами на Коломне, по подсчетам Чечулина, насчитывалось не менее 280 человек. Часть их в мирное время жила на Коломне. Двор князя Ивана Вольского представлял собой сложное сооружение с множеством жилых и хозяйственных строений. Однако хоромы стояли пустыми и ветхими, при них жили только два дворника. Кроме того, в кремле насчитывалось девять дворов различных монастырей.

Крупнейшим феодалом—землевладельцем в Коломне был епископ. Ему принадлежали слободки и дворы, разбросанные по всему городу «на владычне земле».

Самая большая владычная слободка располагалась в непосредственной близости от крепости «у Пятницы святые на Ямках». В ней, по выражению писцовой книги, «живут лопатников 29 дворов». Термин «лопатники» неясен и оставлен без объяснения Чечулиным. Можно предполагать, что речь идет о строительных рабочих, от слова «лопатка» – приспособление для штукатурных работ.[916] По словарю Даля, впрочем, лопатниками называли землекопов. Возможно, это название сохранялось за жителями слободы по традиции. По писцовой книге, слобода была населена ремесленниками разных специальностей (два калачника, пирожник, извозчик, квасник, колпачник, сапожник и пр.).

Другая владычная слободка находилась у Троицы на Репне. В ее 18 дворах также жили ремесленники. Вместе с другими дворами общее количество дворов, принадлежавших коломенскому епископу, достигало цифры в 50–60. Но эта цифра дает только отдаленное представление о количестве дворов коломенского епископа. По подсчетам Чечулина, «за владыкою разных людей в городе, в двух слободах на посаде и в числе владельцев лавок, перечислено 154 чел., дворов у них 123».[917]

Документ более раннего времени, жалованная грамота коломенскому епископу Васьяну 1538 г., дает возможность установить, что обе владычные слободы были населены ремесленниками. В 1538 г. в 11 дворах владычных слободок жили подошевник, рожечник, животинный прасол, хлебники, пирожник, хлебник—пирожник, плотник, доморник. В других 14 дворах отмечены гвоздочники (2), хлебник, колпачник, портные (2), пирожник. В остальных 5 дворах, принадлежавших епископу, жили колпачник, скорняк, сапожники (2). Коломенский владыка выхлопотал для себя жалованную грамоту, поставившую его «владычных людей» в особое положение, выделив их из посадской общины.[918]

Коломна была наполнена и другими беломестными слободками.

Отдельные слободки и дворы принадлежали государевым ратным и приказным людям. Самой большой слободой была Ямская с ямским двором, где стояли хоромы (три избы, два сенника, конюшни), во дворе жил дворник. В Ямской слободе помещались 73 двора ямских охотников, занимавшихся различными ремеслами (овчинник, кожевник, мыльник, гончар и пр.). Ямские охотники, кроме того, жили в трех деревнях. По писцовой книге, ямским охотникам принадлежал 81 двор, да 4 двора бобыльских.[919]

Некоторые слободки были населены ратными людьми. В слободке Затинщиковой стояло 19 дворов затинщиков, в Михайловской слободке жили рассыльщики (2 двора), в Свищовской – плотники струговые, строители речных судов (10 дворов). Отдельными группами стояли дворы пушкарей (7 дворов), казенных кузнецов (8 дворов), дворцовых плотников (19 дворов), «у Спаса за торгом» жили сторожа (4 двора). Существовали также слободки каменщиков (9 дворов) и кирпичников (8 дворов).

В писцовой книге не указаны стрелецкие слободки, но о стрельцах говорится в самом тексте. Следовательно, надо добавить сюда и стрелецкие дворы. В описываемое время стрельцов в Коломне было, по—видимому, мало. В Степановской слободе Сухобокова (стрелецкой слободе) «в разных местех» считалось всего 20 дворов (28 человек). Стрелецкая слободка была почти пустой, в ней числилось 357 дворовых мест. Население всех этих слободок также занималось ремеслом.

Как и в других русских средневековых городах, значительную группу населения составляло духовенство. По подсчетам писцовых книг, в самой крепости 16 дворов принадлежали духовенству. На посаде стояло 12 дворов духовенства и 13 дворов нищих. Кроме того, на церковной земле находились 4 двора ремесленников и 12 дворов «богадельных старцев», 1 двор калачника. На церковных местах жили также «черкасы».

К этим цифрам надо добавить духовенство, жившее в монастырях. В Брусенском монастыре стояло 14 келий и 2 игуменских; в них жило 13 монахов. В Девичьем монастыре считалось 9 келий, «а в них 15 старцев, а питаютца с миру».[920] В монастыре Спасском «на посаде за торгом» считалось 10 дворов да 3 двора ремесленников в слободке. За рекой Москвой находился Бобренев монастырь с одной игуменской кельей и остальными пустыми.

Самой незначительной группой населения в Коломне были тяглые посадские люди, им принадлежало всего 12 тяглых дворов, раскинутых по всему городу в улицах и слободках. На черных посадских местах жили «черкасы», всего 54 двора.

Изданные писцовые книги дают неполное представление о Коломне. Издатели подвергли сокращению как раз сведения о населении и его занятиях. Не вполне точны сведения о Коломне и у Н. Д. Чечулина, который насчитывает в Коломне 930 человек, замечая: «так что всего, с женщинами и детьми, тут было, несомненно, более 3000 жителей».[921] Действительно, по писцовым книгам, в Коломне можно насчитать значительно больше 600 дворов.

Учитывая неполноту данных, цифру дворов в Коломне можно округлить до 700, считая же в среднем по пять человек на двор, получим почти ту же цифру, что и у Чечулина. Следовательно, Коломну надо отнести к довольно крупным русским городам того времени.[922]

Коломна была типичным феодальным центром XVI в., где беломестцы подавляли своей численностью посадских тяглых людей. По сравнению с количеством зависимых людей, живших на «осадных дворах и в слободках», посад кажется совсем ничтожным. Посадских людей, как мы знаем, насчитывалось 14 человек в 12 дворах. Зато стояло 54 пустых тяглых двора и числилось 249 дворовых мест и 357 мест оброчных. Таким образом, примерно 650 пустых дворов, дворовых и оброчных мест приходились на 12 дворов посадских людей.

Тяглые люди, как видим, тонули в общей массе беломестцев. В 54 бывших посадских черных дворах жили «черкашене», под которыми, возможно, надо понимать не черкасов, т. е. украинцев, а настоящих черкесов, кабардинцев и других пришедших с Михаилом Темрюковичем и его сестрой царицей Марьей Темрюковной. Казалось бы, при таком маленьком количестве посадских людей Коломна как торговый центр должна была бы являть картину полного запустения. В действительности же так не было. Уже Н. Д. Чечулин отметил, что в Коломне велась значительная торговля.

Как же объяснить ничтожное количество посадских людей в таком торговом и ремесленном центре, каким была Коломна в конце XVI в.» По этому поводу в исторической литературе высказано следующее мнение. Указывая на огромное количество пустых мест в Коломне, Н. Д. Чечулин пишет, «что не менее заметно стремление населения отсюда из центра, чем стремление туда, ибо в пограничных городах по южной окраине мы находим приходцев преимущественно из подмосковных городов».[923] Коломна, по его мнению, пустеет ввиду непрерывного отлива населения. В доказательство этого положения Чечулин указывает на огромное количество пустых тяглых дворов и особенно пустых дворовых мест. Мысль Чечулина была еще резче поддержана Платоновым, отметившим следующее: «Есть признаки, что народный поток, стремившийся к югу от Москвы, уносил с собой и население этих городов, расстраивая их общественное хозяйство и торг».[924] Ту же мысль о «запустении Коломны и других русских городов в XVI в.» поддерживает П. П. Смирнов.

Если принять выводы Чечулина и других, то надо прийти к заключению, что к концу XVI в. почти все коломенские посадские люди покинули город, Коломна пустеет, посадские люди «бредут розно». Следовательно, надо допустить, что Коломна как город в какой—то период времени была богаче. Однако сведения о ремесле и торговле Коломны, приводимые той же писцовой книгой, не говорят о полном запустении города. Объяснение бегства посадских людей из посадской общины надо искать в другом. В Коломне происходили те же явления, что и во многих других русских городах конца XVI столетия: развитие беломестного феодального землевладения за счет посада.

Писцовые книги 1577 г. рисуют состояние города вскоре после набега на него крымских татар в 1571 г., когда Коломна была разорена. Посадские люди, потеряв имущество, поступали в дворники к служилым людям, имевшим на посаде осадные дворы, но продолжали заниматься ремеслами и промыслами. Таким образом, посад пустел, а посадские люди попадали в зависимость от феодалов.

Кроме того, не надо забывать, что само понятие «пустое дворовое место» представляет собой понятие, исторически сложившееся. С точки зрения писца и посадских людей формально считалось, что дворовые места в городе запустели с такого—то времени, но дворы ставили и на новых местах, принадлежавших посаду. Поэтому нельзя сказать, что, например, в 1510 г. коломенский посад был заселен полностью, а к 1577 г. он запустел.

Один документ середины XVI в. ярко характеризует господство беломестцев в Коломне. Стрелецкий голова жаловался на то, что в городе «многие люди и пошлинники держат корчмы великия», где пропиваются коломенские стрельцы. Эти «пошлинники», вероятнее всего, беломестцы.[925]

Преобладание беломестных групп в населении Коломны не лишает ее черт крупного ремесленного и торгового центра. Мы видели уже, что дворники осадных дворов и жители слободок были ремесленниками самых различных специальностей. Однако найти какую—либо преобладающую ремесленную специализацию в Коломне очень затруднительно, так как сведения писцовой книги неполны. Впрочем, здесь, как и в других подмосковных городах, находим большие группы ремесленников, занятых производством одежды: сапожников (13), овчинников (5), по—дошевников (3), скорняков (3) и т. д. Бросается в глаза большое количество казенных плотников (30) и каменщиков (9). Есть основания предполагать, что в писцовых книгах упомянуты не все плотники и каменщики, жившие в Коломне. Во всяком случае, перед нами факт, заслуживающий упоминания, в особенности, если вспомнить, что Коломна и ее окрестности богаты памятниками каменного зодчества XVI в. Отметим также относительно значительное количество коломенских серебряных мастеров (6).

Ремесленный облик Коломны более или менее ясен. Перед нами значительный городской центр с большим количеством ремесленников разных специальностей, обслуживающих в первую очередь ратных людей и ближайшую городскую округу.

Коломна имела большое торговое значение, что определялось ее положением поблизости от впадения реки Москвы в Оку. Через нее шел речной путь из Москвы в Рязанскую землю и в Заоцкий край. Коломна являлась передовым портом Москвы и в этом отношении напоминает Дмитров.

Большие торговые ряды располагались на посаде в непосредственном соседстве с кремлем. Среди них в писцовых книгах отмечены: Большой ряд, Пушной, Колпачный, Чупрунный, Сермяжный, Овчинный, Щепной, Железный, Рогожный, Соляной, Иконный, Щепетинный, Рыбный, Мясной, Льняной, Масляной, Сапожный, Ветошный, Малый Щепетинный, Хлебный, Калачный, Овощной, Горшечный, Сырейный, Хмелейный, Шалашный, Солодейный. Из всех этих рядов наибольшее значение имел Большой ряд носивший также названия Большого Суконного ряда, в лавках которого торговали сукнами и шелком. В большом ряду насчитывалось 17 лавок с полулавкою, 5 лавок стояли пустыми, имелось еще 14 лавочных мест.

В Коломне находился также Соляной гостиный двор, стоявший на берегу реки, а напротив него «онбар соляной кладовой» Строгановых. У моста через Москву—реку стояла «зелейня» для порохового производства.

При изучении количества пустых лавок и лавочных мест в различных рядах коломенского рынка бросается в глаза то обстоятельство, что в Коломне пустели ко времени составления писцовых книг определенные ряды. В Большом ряду количество пустых лавок и лавочных мест несколько превышало количество лавок «живущих», действующих. В Чупрунном ряду (чупрун – женская верхняя одежда) остались 1 лавка и 4 лавочных места. В Сапожном ряду стояло 17 лавок, пустовало 2 лавки, насчитывалось 29 лавочных мест. Но существовали и такие ряды, где совсем не было пустых лавок и лавочных мест, или процент тех и других по отношению к действующим был ничтожен. Например, в Железном ряду считалось 36 лавок и 1 лавочное место. В Рыбном ряду было 20 лавок, 3 лавки пустых и 1 лавочное место, в Мясном ряду – 23 лавки, 2 лавки пустых и 2 лавочных места.

Являются ли приведенные здесь цифры чем—то случайным или они позволяют проследить некоторые сдвиги в коломенской торговле» Думается, что позволяют. В Коломне заметно уменьшается торговля сукнами, одеждой, сапожными изделиями, вероятно, по той причине, что усиливается торговля и ремесло в самой Москве. Рынки подмосковных городов начинают приобретать все более местное значение. Писцовые книги по Коломне отразили состояние города вскоре после разрушительных татарских набегов, после опустошительных эпидемий, но не этим объясняется относительно печальное положение Коломны как посадского центра. Запустение посада и захудание коломенской торговли к концу века вызвано было не временными несчастьями, а изменениями в экономике России во второй половине XVI в. Непрерывный рост Москвы как ремесленного и торгового центра приводил к сокращению ремесла и торговли в соседних с ней городах. Процесс, приведший к образованию всероссийского рынка, начал сказываться уже во второй половине XVI в. Поэтому пустеют посады подмосковных городов, в том числе и Коломны. Посадские люди бегут под защиту крупных феодалов, становятся дворниками дворянских и монастырских осадных дворов. По писцовым книгам Коломны, многочисленные дворники оказываются одновременно ремесленниками, торгующими на рынке.

Писцовые книги XVI в. позволяют заглянуть и в культурную жизнь города, нашедшую отражение в его церковных библиотеках. Конечно, сведения их неполные, так как писцовые книги отмечали только часть книжных богатств, хранившихся при церквах, но и такие сведения по—своему интересны. Приведем их выборочно для Коломны, имея в виду, что такие же сведения есть и о других городах.

Наиболее богат книгами был Успенский собор. В нем в двух сундуках хранилось более 100 рукописей, в том числе немалое количество «на хоротье», на пергамене. Эта отметка показывает, что пергаменные рукописи и тогда уже высоко ценились. Большинство книг принадлежало к числу богослужебных, но среди них находим «Маргарит», книгу Василия Великого, «Книгу новых чудотворцев» и т. д. Рукописи еще настолько преобладали в конце XVI в., что из старопечатных книг упоминается лишь одна Триодь Постная (безвыходное московское издание 1553–1555 гг.).

В Успенской церкви Брусенского монастыря хранилось также несколько десятков рукописей, в том числе и харатейных. Среди книг здесь указаны «Златоуст» и книга Ефрема (Сирина).

В Спасском монастыре за торгом подавляющее число книг были бумажными, в их числе указаны «Богородичник» и Ефрем Сирин. В библиотеке Бобренева монастыря хранились пергаменные рукописи, в их числе Лествица, книга Иоанна Златоуста и др. Среди других рукописей здесь следует отметить «Сергиево житие и иных». Особым богатством отличался Голутвин монастырь, библиотека которого насчитывала более сотни книг, бумажных и харатейных. В их числе найдем книгу «Криница» на пергамене, книгу «Зерцало» на бумаге, «Пчелу», две книги с житием Сергия и т. д.

Даже писцовые книги с их неполным итогом показывают, что в коломенских монастырях и церквах насчитывались не десятки, а сотни рукописей. Но все это остатки более богатого прошлого, от которого сохранилась известная коломенская Палея и о котором напоминает Повесть о Митяе – одном из коломенских попов, неудачном кандидате на русскую митрополию при Дмитрии Донском, но прославленном книжном знатоке.

КАШИРА

В XVI в. Кашира стояла уже на новом месте – на правом, или степном, берегу Оки. Писцовые книги 1578–1579 гг. застали город вскоре после его разорения татарами в 1571 г. В Кашире в это время находилось только «место городовое» длиной в 80 и шириной в 60 сажен. Раньше здесь стояли 8 башен, 2 ворот и 180 городен стены. Следовательно, в Кашире до разорения существовал хорошо укрепленный деревянный кремль. Все строения в Кашире были деревянными, и это само по себе в достаточной степени рисует состояние Каширы как второстепенного городского центра. Даже соборная церковь Успения была деревянной, да еще построенной «клетцки», стало быть, без претензий на красивую архитектуру.

Посадское население состояло, по писцовым книгам, из 18 дворов. Из них 4 двора находились в кремле («в городе»), остальные размещались на посаде, главным образом на церковных землях. Каширские люди занимались нехитрыми промыслами и торгами, среди них отмечены хлебники (5), сапожники (3), калачники (2), рыбники (1).

Кашира была типичным беломестным городом с большим количеством разного рода слобод. Самой крупной была Ямская слобода с ямским двором, где жили

два дворника. Она раньше состояла из 42 дворов, но ко времни составления писцовых книг запустела. Другая большая слобода размещалась за речкой Каширкой. Там стояли «дворы белые осадные князей и детей боярских помещиков». В ней насчитывалось 30 дворов, в которых жили рыболовы и ремесленники. В слободку сбежались и ямские охотники из запустевшей Ямской слободы, рыболовы из Рыболовской слободы, разные ремесленники, в том числе овчинник и плотник. Все они спасались под защиту беломестцев – дворян и детей боярских.

Запустела и слобода рассыльщиков, в которой раньше считалось 10 дворов. Рассыльщики разбежались и жили за помещиками и монастырями. Та же участь постигла названную ранее Рыболовскую слободу с ее 10 дворами. Кроме того, существовала слободка Каширского Белопесоцкого монастыря с несколькими дворами.

Кашира была таможенным пунктом, где собирали свальную и причальную пошлину с проходящих судов. Тут же ведались перевозы через Оку: в Сенкине, под Тешиловым, в Липицах, под Любвиным. В Кашире ловили рыбу на государя. Ловили «по старине» дорогую красную рыбу: осетров, стерлядь и белорыбицу. Посадские, церковные люди и ямщики были наделены большими землями вокруг города. Каширский торг состоял всего из 16 лавок, лавки были «плетены, пусты».

Интересны те сведения, которые писцовая книга 1578 г. дает о более раннем положении города. В Кашире до разорения считалось 315 дворовых мест, «дворы пожгли татарове».[926] Если к этому числу добавить 42 двора в Ямской слободе, 10 дворов в Рыболовской слободе, 10 дворов в слободе рассыльщиков, то окажется, что до разорения в Кашире насчитывалось около 400 дворов, считая дворы на церковных землях и в Белопесоцкой монастырской слободе. Следовательно, Кашира до разорения была довольно населенным русским городом.

Этот вывод подтверждается указанием на то, что в Кашире стояло 104 пустых лавочных места. Лавки были тоже сожжены татарами. Во время составления писцовых книг в Кашире торговали два раза в неделю (в четверг и в воскресенье), причем на торги съезжались из сел с хлебом и мелким товаром. Лавки принадлежали стрельцам и казакам, но кому принадлежали названные выше 104 лавочных места, остается неизвестным. Надо предполагать, что ранее в торгах принимали участие и посадские люди.

О Кашире до разорения косвенно узнаем из одного судного дела. В нем прежде всего указаны посадские «тяглые» попы, под которыми следует понимать попов посадских приходских церквей. Всего указано девять попов, названных по церквам, одна из них, Пречистенская, была соборной. В деле также названо около 70 посадских людей с их детьми. Может быть, эта цифра не совсем соответствует ссылке «на всех посадцких и на черных людей на коширян». Но, во всяком случае, она довольно близка к цифре посадских людей в этом городе, имевшем значение передовой крепости. В деле упомянуты также шесть воротников и «Шатцкие слуги со своим десятником». Вероятно, в городе должны были находиться и другие ратные люди.[927]

На другой стороне Оки, почти напротив города, стоял Троицкий Белопесоцкий монастырь, получивший несудимые грамоты от трех казанских царей, одно время владевших Каширой, и от великих князей. Между монастырем и городом шла долгая тяжба о посадской черной земле и о мельнице, поставленной монастырем под городом на реке Каширке. Мельница состояла из плотины, мельничной клети, двух житниц с запасом, молола двумя жерновами, не считая двух маленьких мельниц «мутовок». Стоимость мельницы оценивалась в 70 рублей. Монастырского запаса на мельнице оказалось: 400 четей ржаной муки, 600 четей овсяной, 230 четей солоду ржаного, 300 четей солоду овсяного, 50 четей круп гречневых, 30 четей толокна немолотого, 200 четей овса, 30 четей пшеницы, 70 четей солоду ячного, общей ценой в 80 рублей.

Борьба посадских людей с Белопесоцким монастырем дошла до такого ожесточения, что посадские люди вместе с «шатцкими слугами» разорили мельницу. Посадские люди вышли из города «с ослопы и рогатины». В это же время пищальники стояли на городских укреплениях с орудиями, «а хотели деи з города ис пищали игумена убити». Дело происходило в сентябре 1542 г.,[928] в малолетство Ивана Грозного, и прекрасно рисует порядки боярского правления.

IV

СОЦИАЛЬНО—ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ МОСКВЫ

ПОСЛЕДНИЕ ИЗ РОДА КАЛИТЫ[929]

Перед нами три надгробия. Они возвышаются в притворе Архангельского собора в Кремле. У стены лежит царь Иван Васильевич Грозный, или Иван IV, рядом с ним положен его старший сын царевич Иван Иванович, дальше надгробие другого сына Грозного – царя Федора Ивановича.

Раньше только внешний вид трех массивных гробниц и короткие надписи на них, сделанные затейливой старинной вязью, говорили о том, что тут похоронены последние представители дома Калиты, правившего с начала XIV в. в течение почти трехсот лет русской землей. Дом Калиты гордился долгим родословием и вел себя от легендарного Рюрика. В 1598 г. со смертью царя Федора Ивановича «корень российских государей» пресекся. Этому предшествовали странные и загадочные события, о которых лучше всяких преданий рассказывает содержание гробниц, вскрытых при реставрации Архангельского собора.

О жизни и деяниях царя Ивана Васильевича Грозного написано много. Но некоторые эпизоды его жизни так и остаются неясными. Среди историков в свое время спорили даже о времени его смерти. Летописцы скудно говорят о том, что царь умер 19 марта 1584 г., и только одна Псковская летопись сообщает о его смерти 18 марта. Прежде вторую дату считали ошибочной, но надгробная плита прямо говорит, что царь умер 18 марта. Она же объясняет нам, как появилась первая дата: царь умер к вечеру, и весть о его смерти распространилась на следующий день.

Грозный умер внезапно, в припадке ярости, которую, по позднейшим сказаниям, нарочно вызвал один из его приближенных за игрой в шахматы или в шашки. Над трупом совершили обряд пострижения в монахи: надели одежду схимника и назвали умершего Ионой. Так исполнена была воля грозного царя, надеявшегося тем самым обмануть и самого Бога, потому что, по церковным понятиям, принятие монашеского сана прощает все прежние грехи, все жестокости и мерзости, которыми была наполнена жизнь умершего властителя.

Работы М. М. Герасимова восстановят внешний облик Грозного.[930] Надо только сделать одно уточнение. В гробу лежит скелет уже пожилого человека, отягченного ранней старостью и болезнями – следствием бурной и развратной жизни, поэтому и его современники писали, что царь Иван был «нелеп», то есть некрасив.

Мантия схимника, уже истлевшая от времени, стоит в явном противоречии с найденным в гробу дивным кубком из голубого венецианского стекла, содержащим миро. Мнимый монах, отрекшийся от всего мирского, и в последнее путешествие отправился с драгоценной утварью.

Вот и второе надгробие. Царевич Иван Иванович редко упоминается в русских летописях и документах. Иноземцы же рисуют его сколком с Ивана Грозного, – человеком жестоким, бесстыдным в своих потехах, подражателем отцовским нравам и порокам. Как тень, он следует за своим отцом в дальних походах. Грозный дважды женит своего сына и дважды постригает его жен в монахини, а третья пока еще живет при царском дворе вместе с мужем. Отцовское вмешательство в жизнь взрослого сына, впрочем, не случайно. Сам Грозный был женат семь раз, а по старым русским правилам только три первые жены считались законными. Отец, видимо, и своего сына хотел сделать таким же наглым беззаконником, каким он был сам.

Все знают известную картину Репина: обезумевший отец держит в объятиях обагренного кровью сына. Это грозный царь, убивший в порыве гнева своего наследника. Но действительность, может быть, была еще страшнее. Современники Грозного старались замолчать его преступление. Умный дьяк Иван Тимофеев витиевато говорит о сыноубийстве царя. Летописи молчат или односложно говорят, что царевича Ивана Ивановича в живых не стало в Александровой слободе. То же написано и на надгробной плите Ивана Ивановича. Только Псковская летопись замечает, что царь убил царевича «осном» (острый конец посоха). Неясны и причины царского гнева. Ходили слухи о недовольстве Грозного его третьей снохой, женой царевича, за которую заступился Иван Иванович. Но те же Псковские летописи говорят, что причиной царского гнева была ссора на политической почве. Польский король Стефан Баторий осаждал Псков, тщетно моливший о помощи. Царевич просил царя направить его во главе армии для освобождения Пскова. Тогда и вспыхнула ссора, тогда и пошел в ход железный посох, которым царь будто бы невзначай убил сына. Но было ли так в действительности»

Рядом гробница Федора Ивановича. Под надгробием открывается каменный гроб, но гроб маленький, точно приготовленный для подростка, не достигшего возмужалости. Таким подростком, точнее недоростком, и был царь Федор Иванович. Родился он тогда, когда его мать, царица Анастасия, уже была больна какой—то болезнью, которая свела ее в могилу. Современники также пишут, что царь Федор Иванович был «мал». Небольшой рост, как показал скелет Федора, сочетался со своеобразным ширококостным строением тела. Маленькая голова сидит на широком туловище. Головку последнего царя из династии Калиты украшал большой орлиный нос. Этот же нос обращает на себя внимание и на портрете Федора Ивановича из собрания Исторического музея в Москве. На московском троне в шапке Мономаха и в царских регалиях сидел в свое время телесный и умственный уродец.

После жестоких годов правления Грозного царствование Федора Ивановича казалось временем тихим и безмятежным. Совершались опалы и казни, но они касались больше всего бояр. Царь ни во что не вмешивался и ездил на богомолье, отстаивал долгие службы, звонил на колокольнях в колокола, одним словом, слыл царем «освятованным», готовящимся к кончине и будущему вечному житию.

И вот загадка. Казалось бы, кто—кто, а именно царь Федор Иванович перед смертью должен был постричься, как и его отец, в монахи. А он лежит в гробу в мирском одеянии, в кафтане, подпоясанном ремнем. Что же случилось, почему же «освятованный» царь отказался от прямой дороги в вечное блаженство»

По – видимому, внезапная скоропостижная смерть. Надпись на надгробной плите отчасти это подтверждает. Она гласит, что царь Феодор Иванович умер 6 января 1598 г. на праздник Богоявления (Крещения), а похоронен 8 января. Надпись делал искусный резчик, буквы вырезаны на камне красиво и четко. Но мастер, видимо, спешил и не докончил букву «б» в слове «благочестивый», так что вместо этого оказалось непочтительно написанным «глагочестивый».

Покойника похоронили, по обычаю, на третий день, но следы спешки заметны и в том, что сосуд для миро, стоящий в гробнице, слишком прост для царственной особы.

Наши документы молчат о подробностях смерти царя Федора, они только глухо сообщают об отъезде его вдовы – царицы Ирины Феодоровны Годуновой из дворца в Новодевичий монастырь и пострижении в монахини под именем Александры.

Поспешно и небрежно хоронили последнего Рюриковича. Дорогу к царству пробивал уже царицын брат, фактический правитель государства Борис Феодорович Годунов.

«Безмолвны» гробы последних венценосцев из дома Калиты, но и они не молчат, а живо напоминают о загадочных и раньше скрытых исторических подробностях.

САМОЗВАНЩИНА[931]

ДМИТРИЙ САМОЗВАНЕЦ

Замечательным и до сих пор мало объясненным событием в истории средневековой России было появление Самозванца, носившего имя Дмитрия Ивановича, сына царя Ивана Грозного.

Вопрос о самозванстве нередко рассматривается историками как своего рода несерьезная тема, какой—то случай в жизни того или иного государства. Но в действительности это не так.

Самозванцы появлялись в разных странах и притом в определенное время – в дни великих общественных потрясений. Не случайно и первый Самозванец появился в России в начале XVII века, как бы знаменуя этим начало страшнейших потрясений и разорений, названных современниками коротким, но выразительным словом «смута».

Многие историки считают, что утверждение Самозванца на русском престоле было прямым следствием доверия народных масс к различного рода темным слухам, в особенности это приписывается русскому народу, будто бы столь невежественному, что он не мог разобраться, где вымысел, а где истина. На самом же деле самозванцы периодически появлялись в разных странах. Например, и такой «рассудочный» народ, как англичане, испытали тоже своего рода эпопею само—званчества в конце XV века, то есть на столетие раньше, чем подобный же самозванец появился в России.

Английский самозванец Перкин выдавал себя за сына короля Эдуарда IV. Некоторые считают, что Перкин был побочным сыном Эдуарда IV. Он и на самом деле поразительно походил на своего предполагаемого отца.

Различного рода таинственные случаи происходили в разных странах в связи с похищением детей. Всем известна сцена, изображенная с такой яркостью Виктором Гюго в его романе «Человек, который смеется», когда английская палата пэров торжественно признает похищенного в детстве аристократа своим членом, наследником древнего рода.

Почти с таким же случаем встречаемся мы в России XVI века. Вот как в старинном летописце рассказывается об одном из князей Шуйских. Во время опалы на его отца воспитатель молодого князя увез его на север, и тот долго скрывался там под видом пастуха. Много лет спустя царь Иван Васильевич Грозный признал в этом пастухе знатного князя Шуйского, вернул ему вотчины и прежнее положение.

Неожиданный успех первого Самозванца, овладевшего царским престолом, окрылил других авантюристов. Они называли себя различными именами: то это были сыновья Ивана Грозного, то царя Федора Ивановича, то царя Василия Шуйского и т. д. Наглый обман поддерживался такими же наглыми людьми. Так, после гибели первого Лжедмитрия появился второй. Он говорил, что спасся от гибели. Самозванец основался со своим войском в укрепленном лагере у села Тушина под Москвой, поэтому его прозвали «Тушинским вором». И хотя второй Лжедмитрий был явным самозванцем, его сторонники делали вид, что они верят, будто бы первый и второй самозванец – одно и то же лицо. Больше того, жена первого самозванца Марина Мнишек жила со вторым самозванцем как со своим мужем и родила от него сына. Она тайно обвенчалась с новоявленным мужем, тем самым подчеркнув свое участие в обмане.

ТРАГЕДИЯ В УГЛИЧЕ

В 1602 году в Литовском великом княжестве, составлявшем в это время вместе с Польшей обширное и могущественное государство Речь Посполитую, появился неизвестный человек, выдававший себя за царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного.

Появлению Самозванца предшествовали различного рода слухи о той трагедии, которая за два десятка лет до названного года произошла в Угличе.

Царь Иван Васильевич Грозный умер скоропостижно, оставив после себя только двух сыновей. Старший из них, слабоумный Федор Иванович, сделался царем. Младший, Дмитрий Иванович, получил в удел город Углич, точнее, был сослан в Углич под присмотр царского воеводы вместе с матерью Марией Нагой и ее братьями.

Грозный царь прославился своей распутной жизнью, настолько распутной, что он, отвергая тогдашнее церковное правило, согласно которому человек имел право только трижды жениться, – был женат семь раз. Федор Иванович родился от первой жены Грозного, царицы Анастасии Романовны, а младший, Дмитрий – от седьмой жены, Марии Федоровны Нагой.

По тогдашним понятиям Дмитрий Иванович был незаконным сыном, что, впрочем, не вызывало никаких сомнений у современников о правах царевича на престол. Всем было ясно, что Федор Иванович недолговечен, что он является царем и правителем только по титулу, а всеми делами правит Борис Федорович Годунов – брат царской жены Ирины Федоровны Годуновой.

Уже в это время наблюдательный английский путешественник Флетчер предсказывал возможную гибель царевича Дмитрия Ивановича, как единственного человека, мешавшего Борису Годунову вступить на престол после смерти царя Федора. И трагедия действительно совершилась.

15 мая 1591 года в Угличе раздался набат. Услышав колокольный звон, народ устремился на двор царевича, где лежал зарезанный Дмитрий. Бросились на царских чиновников, некоторых из них избили до смерти, но ни народный гнев, ни плач царицы Марии, ни буйство ее братьев не могли уже воскресить умершего.

До сих пор еще ведется спор о том, как погиб царевич Дмитрий Иванович. Сохранилось следственное дело о смерти царевича Дмитрия в Угличе, но факты в нем явно подтасованы, потому что главной целью следователей было запутать все дело, сделать так, чтобы создать версию о случайной смерти царевича, которому в то время исполнилось всего десять лет.

Официальное следствие ссылалось на то, что царевич страдал падучей болезнью (эпилепсией), а припадок этой болезни с ним случился как раз в тот момент, когда он играл в тычку. Игра была незамысловатая, но по—своему опасная. Бросали нож с тем, чтобы он торчком воткнулся в землю. Тут—то с царевичем якобы и произошел припадок падучей – «черной немочи». Он случайно напоролся на нож и скончался от такой «случайности», какую, видимо, предугадал Флетчер. Следствие вел князь Василий Иванович Шуйский. Сделавшись впоследствии царем, он сам отверг заключение о смерти царевича Дмитрия, торжественно провозгласив убиенного Дмитрия мучеником.

Народ мало верил в такое счастливое для Бориса Годунова совпадение обстоятельств. К тому же всех поражало, что в зажатой руке убитого мальчика нашли орешки. Дело криминалистов – сопоставить эти орешки с теми случаями эпилепсии, которые наблюдаются и в наше время.

Ученые царского времени, склонные чересчур рационалистически подходить к объяснению всякого рода событий, верили в рассказы о падучей и о случайности смерти Дмитрия. Забыли они только об одном – почему Борис Годунов так щедро наградил всех участников этого «несчастного случая», из которых один только дьяк Андрей Клешнин получил в подарок целый небольшой город Печерники.

История в Угличе как будто бы была забыта в годы царствования Федора Ивановича (1584–1598 гг.), когда Россия, казалось, жила безмятежно, не тревожимая внешними врагами. Внешние успехи подчеркивались учреждением патриаршества, а города, отданные шведам по невыгодному перемирию, заключенному при Иване Грозном, были возвращены России, и вновь открылся прямой путь в Западную Европу через устье Невы и Финский залив. Но внешние успехи только еще сильнее подчеркивали глубокий внутренний кризис, разъедавший Российское царство. Ведь в это время царское правительство усиленно проводило закрепощение крестьян.

После смерти Федора Ивановича на престол вступил Борис Годунов (1595–1605 гг.) как брат царицы Ирины Федоровны, остававшейся единственной наследницей угасшей династии. Вспомнили об углицкой трагедии только тогда, когда на смену Федору Ивановичу пришел новый царь, бывший боярин и опричник.

ГРИШКА ОТРЕПЬЕВ

Царские власти всячески поддерживали слух о том, что появившийся претендент на московский трон, называвший себя царевичем Дмитрием Ивановичем Углицким, на самом деле был безвестным монахом (чернецом) Григорием Отрепьевым. Создана была целая биография Григория, или Гришки Отрепьева, закрепленная различного рода документами. Впоследствии родственники Гришки Отрепьева, которого в просторечье называли также Юшкой, даже выхлопотали для себя право переменить фамилию Отрепьевы на другую.

По официальным сведениям, Отрепьевы принадлежали к числу костромских дворян. Одного из них прямо называли дядей Григория. Но в рассказах о Гришке Отрепьеве действительные и вымышленные факты перепутаны в какой—то странной амальгаме.

Правительство Бориса Годунова не скупилось на краски, чтобы обрисовать прежнюю жизнь Григория в самых черных тонах. Гришка с юных лет воровал («крал»), бражничал, обманывал, – захлебываясь от собственных вымыслов, сообщало польскому правительству русское посольство в 1604–1605 годах, когда Самозванец стал уже грозной силой. Однако, по заявлению того же посольства, Гришка занимал выдающееся положение среди монахов Чудова монастыря в Кремле. Он состоял келейником при архимандрите Пафнутии, который держал его «для письма».

Уже после гибели Самозванца возник такой рассказ о Гришке Отрепьеве, получивший название «извета» (донесения) монаха Варлаама.

Варлаам рассказывает о своих похождениях в 1602 году, когда он вместе с монахом Мисаилом Повадьиным и Григорием Отрепьевым ушел за рубеж. Эта монашеская троица ярко изображена А. С. Пушкиным в его известной сцене в корчме.

По извету Варлаама, Юшка, то есть Гришка Отрепьев, был воспитан его вдовой матерью и научился грамоте. Один из очевидцев и историков «Смуты» добавляет, что родители Отрепьева жили в костромской волости Борки. Позже Гришка прятался от преследований в Железноборском монастыре.

Отрепьев сделался монахом уже в ранние годы. Он был пострижен в монахи, когда ему было 14 лет от роду, Трифоном, игуменом монастыря в Хлынове (Вятке). Удивляться такому раннему возрасту, в котором Григорий Отрепьев принял монашество, не приходится: Трифон в это время собирал людей со всех сторон в свой монастырь.

Позже Гришка Отрепьев начал жить в Чудовом монастыре в Москве. Этот монастырь считался патриаршим.

В Чудовом монастыре Гришка Отрепьев выдвинулся, видимо, своими способностями и вошел «в великую славу», потому что сопровождал самого патриарха Иова. Но в Чудовом монастыре он задержался ненадолго. По неясным причинам он покинул свое место и стал скитаться по различным монастырям. Опять вернулся в Чудов монастырь, бежал в Литву вместе с монахом Варлаамом.

В различных сообщениях об Отрепьеве поражает нас смешение каких—то разных обстоятельств, которые очень трудно объединить вместе в единый рассказ.

В самом деле, если Отрепьев находился непосредственно при патриархе Иове, то его должны были знать московские церковные круги. Ведь вновь появился он в Москве в 1605 году, всего через три года после того, как покинул Чудов монастырь. Однако нет никаких сведений о том, чтобы люди, принадлежащие к московскому духовенству, опознали в новом царе прежнего чернеца Чудова монастыря.

Извет Варлаама, таким образом, довольно шаткая основа для определения того, был ли Гришка Отрепьев тем лицом, которое впоследствии называло себя царевичем Дмитрием.

Но существуют и другие свидетельства о Гришке Отрепьеве, помещенные в повести о том, как Борис Годунов «восхитил» царство. По этой повести за рубеж бежали монахи Мисаил Повадьин, Венедикт и Леонид, а с ними Григорий Отрепьев. В Киеве (бывшем тогда в составе Речи Посполитой) Григорий велел Леониду назваться Отрепьевым, а сам объявил себя царевичем Дмитрием Ивановичем. Это неожиданное сообщение, как мы увидим дальше, бросает свет на дальнейшую историю Самозванца. Возникает предположение, уже высказанное ранее, что Самозванец и Григорий Отрепьев – разные люди. И сам Варлаам в своем извете как бы теряет нить рассказа о Григории Отрепьеве с того времени, как тот появился у Адама Вишневецкого. Невольно возникает мысль, не был ли Григорий Отрепьев только гонцом из Москвы, возвестившим, что пришло подходящее время для появления Самозванца.

ПОЯВЛЕНИЕ «ЦАРЕВИЧА»

Здесь мы подходим к тому самому моменту, когда впервые появляется человек, усыновленный «тенью Грозного», как говорит о себе Дмитрий Самозванец в бессмертной трагедии А. С. Пушкина. Рассказы о появлении Самозванца повторяют одну и ту же версию: московский беглец Гришка Отрепьев поступил на службу к знатному пану Адаму Вишневецкому, заболел, послал за священником и в беседе с ним объявил себя наследником московского престола, истинным царевичем Дмитрием Ивановичем, спасшимся от смерти, предназначенной ему агентами Годунова.

Некоторые горячие головы готовы поверить тому, что Самозванец и впрямь был царевичем Дмитрием, настоящим сыном Ивана Грозного. Но это противоречит прежде всего тому обстоятельству, что сам Самозванец не мог никогда более или менее точно рассказать о своей жизни после предполагаемого спасения, отделываясь фразами без всякого конкретного содержания. Это, пожалуй, самый поразительный факт, доказывающий то, что он не мог рассказать своей биографии.

Иногда ссылаются на то, что Самозванец с удивительной решимостью отстаивал свое законное происхождение от царя Ивана Грозного, но количество такого же рода совершенно уже явных самозванцев, до конца жизни отстаивавших свои права даже под пытками, довольно велико, как бы нелепы ни казались претензии таких людей на их царственное происхождение.

Гораздо интереснее те нити интриги, которые и до сих пор не вполне выяснены в исторической литературе, и значение которых и для других случаев самозванства и убийств остается и до сих пор интересным.

Историки, например, до сих пор не задумывались, почему Самозванец появился именно у пана Адама Вишневецкого, а это находит свое объяснение в истории и Вишневецких, и царствующего дома Ивана Грозного.

Вишневецкие принадлежали к числу родовитой знати русского происхождения; они, впрочем, приняли уже католичество. Они происходили из рода тех Вишневецких, которые состояли в родстве с Иваном Грозным. Бабушка Ивана Грозного княгиня Анна Глинская принадлежала к сербскому роду Якшичей. Якшичи считались одним из крупнейших владетельных домов Сербии первой половины XVI века.

Воевода Якшич имел трех дочерей. Одна из них вышла замуж за князя Федора Владимирского; другая – за князя Вишневецкого, третья – за украинского князя Глинского. Эта третья, Анна Глинская, была матерью Елены Глинской, вышедшей замуж за Василия III. От брака Василия с Еленой и родился Иван Грозный.

Таким образом, как мы видим, появление Самозванца у Вишневецких, может быть, и не было совершенно случайным.

Родственники Елены Глинской, князья Глинские, жили в Москве, и даже по какой—то причине дом князя Василия Глинского отмечен на так называемом Петровом чертеже города Москвы, составленном в начале XVII века.

КЕМ МОГ БЫТЬ САМОЗВАНЕЦ

Из какой же среды вышел человек, объявивший себя царевичем Дмитрием Ивановичем Углицким»

На этот вопрос можно ответить только предположительно, так как никаких документов, которые рассказывали бы о жизни Самозванца до его появления в доме князя Адама Вишневецкого, не сохранилось.

Надо только заранее сказать, что он был русским человеком. Это доказывается тем, что сохранились некоторые бумаги, написанные лично Самозванцем. К их числу относится прежде всего письмо Дмитрия к папе Клименту VIII, в котором он говорит о своей преданности католической церкви.

Письмо написано на хорошем польском языке, но изобилует некоторыми небольшими погрешностями, и характер этих погрешностей обнаруживает, что письмо переписывал не поляк, а русский человек. Подчеркиваем, что русский человек, потому, что поспешные заверения некоторых историков, что это был «московский» человек, не могут быть доказаны. В сущности, московский язык того времени еще недостаточно изучен, чтобы можно было с такой уверенностью говорить об ошибках, сделанных именно москвичом.

Пожалуй, наиболее достоверное предположение заключается в том, что Самозванец вышел из среды военных людей, может быть, из числа мелкого дворянства. Во всяком случае, он отличался хорошим знанием военного дела, привычен был к различного рода военным упражнениям.

Повторяя официальную версию о том, что Самозванец был Гришкой Отрепьевым, историки не обратили внимания на те общественные круги, среди которых появление разного рода самозванцев было явлением обычным, – на запорожских и донских казаков. Источники рассказывают «о утеснении» донских казаков при царе Борисе. Против казаков направлены были такие меры, как построение на границе Донской земли города Царева—Борисова, в котором сидел воеводой боярин Богдан Яковлевич Бельский, хитрый авантюрист, пытавшийся сделать из нового города нечто вроде особого удела. Преследования против донских казаков сочетались с опалой Бельского, которого Борис Годунов лишил должности воеводы и велел «бесчествовати» (опозорить). Как запорожские, так и донские казаки и явились воинской силой, с самого начала поддержавшей Самозванца. Ведь как раз из среды казачества и выходили разные самозванные «царевичи» и «цари». Казаки и сами прекрасно знали, что их «цари» – самозванцы, иногда даже знали их происхождение. Это не было следствием «царистской психологии» русских людей XVI века, как писал И. В. Сталин, а своего рода политическим маневром для придания авторитета всему движению. Например, во время восстания Болотникова «царем» Петром называл себя гончар из Звенигорода, а всему делу «заводчиком» был Иван Болотников, как об этом сообщается в одном малоизвестном хронографе. «Цари» нередко появлялись и в других странах во время крестьянских восстаний.

Возможно, Самозванец происходил из мелкой дворянской среды, жившей на Северщине, в непосредственном соседстве с Речью Посполитой. В частности, впоследствии он показал довольно хорошее знание жизни в Северской Украине, откуда и начал свой поход, опираясь на владения Вишневецких на Переяславщине.

Вокруг Самозванца с самого начала его появления на Украине складывалась молва о нем как о настоящем царевиче Дмитрии, чудесно спасшемся в Угличе. Мы знаем, что подобные же самозванцы во множестве появлялись и впоследствии, главным образом, на окраинах Российского государства. Смелость и отвагу в пределах тогдашней Северской Украины искать особенно не приходилось. Жившие здесь «севрюки» прославились своим мужеством в постоянной борьбе с крымскими татарами.

Здесь мы еще раз подчеркиваем практическую невозможность того, что Дмитрий Самозванец и Гришка Отрепьев были одним и тем же лицом.

Поражает и другое – необыкновенная быстрота, с которой Самозванец сделал свою карьеру. Уже в 1603 году он присутствовал на свадьбе Ивана Вишневецкого с Урсулой, дочерью знатного пана Юрия Мнишка. Потом он женился, как известно, на второй дочери Юрия Мнишка – на Марине Мнишек.

Вишневецкие с самого начала признали законность притязаний Самозванца. Ведь именно Вишневецким принадлежали большие владения на Левобережной Украине.

В сущности, Вишневецкие и Мнишки и ввели Самозванца в круг тогдашней польской знати, хотя отнюдь не первого разряда. Тем не менее, в самой Польше нашлись скептики, которые не признавали подлинности нового царевича.

Неслыханная карьера Самозванца привлекла к нему внимание католических кругов Польши. Иезуиты в это время пользовались в Речи Посполитой большим влиянием. В своих планах они готовы были опираться прежде всего на господствующие круги тех или иных стран, наивно предполагая, что эти круги во главе с царем могут заставить Россию, большую и богатую страну, испокон веков враждебную католичеству, подчиниться римскому престолу. Католические духовные лица обучали Лжедмитрия правилам католического («латинского») вероисповедания.

Историки нередко подчеркивают, что Самозванец официально признал себя католиком в упомянутом раньше письме к папе Клименту. Но письмо это, по—видимому, было одним из маневров, к которому прибег Самозванец. Так, по некоторым сведениям, он сделал богатый вклад в православную церковь во Львове, что отнюдь не вяжется с представлением о яром католицизме Самозванца.

Впоследствии Самозванца укоряли за нежелание следовать православным обрядам, укоряли даже в том, что свадьбу свою он затеял в канун праздника Николая Чудотворца, что москвичами считалось недопустимым. Однако серьезных доказательств того, что Самозванец готов был сделать Россию католической, у нас до сих пор не имеется. Мы вправе говорить скорее о том, что Самозванец пытался примирить обе церкви – православную и католическую. Он смотрел на различие в обрядах этих церквей более или менее снисходительно и понимал, что изменить церковные порядки в России нелегко.

В этом отношении очень интересно, что в царствование Самозванца выпущена была книга «Апостол», в тексте которой нет изменений по сравнению с ранним московским изданием в сторону сближения с текстами католических церковных книг.

Для иезуитов поддержка, оказанная ими Самозванцу, оправдывалась стремлением утвердить в «еретической» России католицизм. Для Самозванца поддержка католических кругов означала усиление его позиций. Настоящей же силой, которая помогла Самозванцу овладеть московским престолом, были внутренние затруднения России. Народная ненависть направилась против господствующих крепостнических кругов. Она и свергла правительство Бориса Годунова.

РОЗЫСКИ В МОСКВЕ

Известие о появлении Самозванца пришло в Москву сравнительно поздно. Царь Борис всполошился с самого же начала и увидел в этой тени погибшего царевича самого опасного врага для себя и для своей династии. Он стал подозревать, что интрига созрела в среде ненавистных ему московских бояр.

Историк С. Ф. Платонов связывает выдвижение Самозванца с некоторыми боярскими родами, к числу которых в первую очередь относит Романовых. Страницы, посвященные Романовым как предполагаемым покровителям Самозванца, написаны Платоновым увлекательно. Но, присмотревшись поглубже к этим увлекательным страницам, мы сразу заметим некоторые недостатки построения Платонова. В сущности, никаких данных, кроме подозрений, царь Борис не мог выдвинуть против Романовых. К тому же нельзя игнорировать тот факт, что по «Новому летописцу», являющемуся одним из важнейших источников истории Самозванца, преследования Романовых начались раньше того, как Самозванец стал известен в Москве.

Конечно, «Новый летописец» мог перепутать последовательность тех или иных событий, но и сам царь Борис не мог представить никаких доказательств вины Романовых, у которых некоторое время жил Гришка Отрепьев. Романовы были обречены на преследования и на возможное уничтожение уже в силу того, что они были наиболее опасными претендентами на престол.

Права Романовых держались на том, что Анастасия Романовна, дочь родоначальника всей фамилии, была замужем в первом браке за Иваном Грозным, и от нее родились царевичи Иван Иванович, убитый отцом, и Федор Иванович, впоследствии царь.

Таким образом, братья царицы Анастасии Романовны имели права на московский престол в случае, если династия Калиты совершенно угаснет. Впоследствии царь Михаил Федорович Романов, бывший племянником царицы Анастасии Романовны, и подчеркивал свое право на престол именно тем, что он мог считать себя племянником самого царя Ивана Грозного.

Михаил Федорович в своих грамотах опирался на это родство или, точнее сказать, свойство с Иваном Грозным в доказательство своих прав на московский престол. Но как раз такие же права на московский престол имел и сам Борис Годунов, а также его сын Федор. Борис был братом царицы Ирины Федоровны, жены царя Федора Ивановича, и в силу этого царевич Федор Борисович приходился племянником последнему царю из династии Калиты – Федору Ивановичу. Именно этим правом родственности, или свойства, с угасшей династией оперировал и сам Борис Годунов.

И Романовы, и Годуновы, таким образом, имели совершенно одинаковые права на престол по московским понятиям. Практически же ни те, ни другие не были связаны кровным родством с Иваном Грозным и его сыновьями.

Однако после воцарения Романовых в официальных документах всячески подчеркивались права Романовых на престол, тогда как Бориса Годунова называли «похитителем» царского престола. Этот исторический подлог проходит красной нитью во всех сочинениях по истории смутного времени, написанных в царское время. К сожалению, этот подлог не опровергнут и в некоторых работах ученых нашего времени.

Понятно, что уничтожение Романовых при этих условиях казалось для Бориса Годунова предпосылкой прочности его власти. Это прекрасно понимали и сами Романовы, когда они в ссылке сетовали по поводу будущей участи их малолетних детей.

Появление Самозванца было на руку Романовым, вызывая надежду на уничтожение ненавистной династии Годуновых. Именно в сторону Романовых и других крупных боярских фамилий царь Борис и обратил свой гнев. Здесь сказалось старинное соревнование между боярскими родами, в силу которого и царь Борис в душе остался тем же самым боярином Годуновым, каким он был в годы царствования Ивана Васильевича Грозного.

Между тем успех Самозванца был гораздо выгоднее не для Романовых, а для Нагих, из рода которых происходила мать царевича Дмитрия. Существует предание, записанное уже в XVII веке, согласно которому царица Мария Нагая даже дала Самозванцу крест покойного мужа, как бы в подтверждение того, что Самозванец является настоящим сыном Грозного.

Хотя это предание записано сравнительно поздно, оно, тем не менее, имеет какое—то основание. Впоследствии Мария Нагая всенародно признала Дмитрия Самозванца своим сыном. Удивляться, что она могла согласиться с подлогом, в сущности, особенно не приходится, потому что при воцарении Самозванца она делалась вдовствующей царицей, тогда как при Годунове она должна была остаться на вечные времена в монастыре, хотя была еще сравнительно молодой и отнюдь не чужда была, по всем рассказам, мирской жизни.

Надо сказать, что Борис Годунов и сам обратил свое внимание на царицу Марию Нагую. Он ее допрашивал вместе со своей супругой царицей Марией Григорьевной. Царица была дочерью самого жестокого человека всей опричной братии, не кого иного, как Малюты Скуратова. Она и показала себя достойной Малютиной дочерью во время этого допроса. Царица была так обозлена, что готова была выжечь свечкой глаза матери убитого царевича. Но по—своему она была более права, чем сам царь, подозревая возможность интриги именно со стороны Нагих.

Здесь мы, собственно, и подходим к концу нашего повествования. Дальнейшее хорошо известно и многократно описано. Окончательный поворот в судьбе Самозванца произошел, как известно, под Кромами, где к нему присоединились царские воеводы, изменившие царю Борису.

Царь Борис к этому времени уже умер, а молодой царевич Федор Борисович оказался совершенно беспомощным на своем троне, как и «злая» царица Мария Григорьевна.

Поразительна участь семейства мудрейшего, хитроумнейшего царя Бориса. Ловкий авантюрист сел на московский престол. И никто из ближайших к Борису Годунову советчиков не помог молодому царю Федору Борисовичу укрыться за крепкими стенами какого—нибудь крепкого монастыря, например, Кирилло—Белозерского или Соловецкого. Федор Борисович с матерью остался в Москве, которая глухо волновалась.

Участь царя Федора Борисовича была поистине плачевной: он погиб от руки московских палачей, и даже не заговорщиков.

Так расправились московские люди с последним отпрыском Малюты Скуратова.

Позже москвичи свергли и самозванного царя Дмитрия Ивановича.

СОБОРНОЕ УЛОЖЕНИЕ И ГОРОДСКИЕ ВОССТАНИЯ СЕРЕДИНЫ XVII ВЕКА[932]

Соборное уложение 1649 г. является крупнейшим законодательным памятником России XVII в. До него основным юридическим руководством в России служили царские судебники 1497 и 1550 гг., представлявшие собой свод постановлений по преимуществу процедурного характера.[933] В отличие от судебников Соборное уложение может быть названо настоящим сводом законов Российского государства XVII в. Разница между Соборным уложением и царскими судебниками примерно такая же, как между Судебником Казимира и Литовскими статутами. Подобно Литовскому статуту, Соборное уложение 1649 г. как бы подводило итог предыдущей законодательной деятельности царской России XVI–XVII вв., отражая громадные сдвиги, которые произошли в экономике и политической жизни России в «новый период» русской истории.

Работа над упорядочением и приведением в систему царских указов и приговоров Боярской думы велась в московских приказах еще до Соборного уложения. В них составлялись книги для записи постановлений по отдельным делам. Известны уставные или указные книги Холопьего, Разбойного, Земского и Поместного приказов. Такие книги служили юридическим основанием при решении тех или иных судебных дел, и у каждого приказа существовала своя книга указов в добавление к судебникам. «А это в свою очередь имело следствием, что законодательный вопрос, уже решенный раз по докладу какого—либо приказа, мог быть возбужден во второй раз и в третий и т. д. другими приказами, которые ничего не знали об изданном указе… Такой порядок неизбежно должен был привести к несогласию и даже прямому противоречию в указах».[934]

Крайняя запутанность законодательства создавала благоприятные условия для разного рода канцелярских ухищрений и длительной «московской волокиты», как сами царские указы иногда называли московские судебные и административные порядки с их медлительностью и порой нарочитой неповоротливостью. Отсюда проистекали многочисленные жалобы дворян и посадских людей на «продажи и насильства» приказных людей. Уже в 1637 г., следовательно, вскоре после окончания неудачной Смоленской войны, дворяне и дети боярские разных городов подали челобитную с просьбой судить «в городех», выбрав представителей из дворян и земских людей. Суд, согласно этой челобитной, должен был производиться по «государеве уложенной судебной книге». Таким образом, уже тогда ставился вопрос о создании нового кодекса законов, которому дано было название Уложения, или Уложенной книги.

Термин «уложение» не был новым. Он употреблялся в русских документах для обозначения законодательных постановлений, уставов.

В 1641 г. дворяне и дети боярские из городов вновь просили дать им «суд и сыск». При этом выдвигалось требование судить по Судебнику царя Ивана Васильевича, вероятно, понимая под судебником и дополнительные указы, применяемые в московском судопроизводстве.[935]

Вопрос об упорядочении судебных и административных порядков был заново поднят на Земском соборе 1642 г. Собор происходил в крайне тревожной обстановке, так как необходимо было решить, что делать с Азовом, который донские казаки отняли у турок и держали в своих руках. Соборные представители не предлагали отдать Азов обратно туркам, но «сказки» участников собора обнаружили явную невозможность предпринимать новую и разорительную войну. «Сказка» дворян и детей боярских разных городов: Суздаля, Юрьева—Польского, Переяславля—Залесского, Белой, Костромы, Смоленска, Галича, Арзамаса, Великого Новгорода, Ржева, Зубцова, Торопца, Ростова, Пошехонья, Торжка, Гороховца – одним словом, многочисленных городов и уездов, разбросанных по тогдашней центральной России, резко говорила о злоупотреблениях приказных людей, которые, «обогатев многим богатеством неправедным своим мздоимством», купили многие вотчины и построили себе каменные палаты.[936]

* * *

Вопрос о составлении нового кодекса законов снова возник и был разрешен в условиях «бунташных» событий 1648 г. Действительно, Соборное уложение 1649 г. возникло под непосредственным воздействием «городских восстаний», развернувшихся в 1648–1649 гг., без изучения которых нельзя правильно понять статьи Уложения как памятника, возникшего в определенной классовой среде и с определенной классовой направленностью. Вот почему историю Соборного уложения приходится начинать не с Земского собора 1648–1649 гг., а с вызвавших его народных движений.

В настоящее время можно уже говорить о том, что в 1648 г. волна народных восстаний прокатилась почти по всей России. Наиболее крупным и опасным для правительства было московское восстание 1648 г. Но восстания охватили и другие мелкие и крупные города: Великий Устюг и Сольвычегодск на севере, Курск, Воронеж, Козлов и другие города на юге. Волнения происходили и в Новгороде. Главной действующей силой в городских восстаниях середины XVII в. выступают посадские люди, поддержанные крестьянами и стрельцами. В южных городах к ним присоединяются некоторые категории провинциального дворянства.

Этот размах «городских восстаний», как несколько узко обозначаются в нашей исторической литературе народные движения середины XVII в., справедливо подчеркивается в новейшем очерке А. А. Новосельского.[937]

Московское восстание 1648 г. в первую очередь было направлено против правящей верхушки во главе с боярином Борисом Ивановичем Морозовым, царским воспитателем, «дядькой», фактическим правителем государства. Но общественное недовольство вызывалось не только, вернее не столько самим Морозовым и его приспешниками, а гораздо более глубокими причинами, и в первую очередь углублением классовых противоречий в русском обществе.

В первой половине XVII в. продолжалось непрерывное ухудшение социального положения крестьян. Вопрос о крестьянском выходе не получил окончательного решения, но дворянство добивалось отмены «урочных лет» для сыска беглых крестьян. В среде посадских людей усиливалось имущественное и социальное расслоение. Небольшая верхушка «гостей» и «лучших» посадских людей закабаляла посадских людей и захватывала господствующее положение на городском рынке. Произвол городских «мироедов» справедливо вызывал возмущение основных масс посадского населения. От них страдали не только посадские люди, но и стрельцы, пушкари, казаки, одним словом, все ратные люди, служившие «по прибору», в отличие от дворян, служивших потомственно, «по отечеству».

Стрельцы, казаки и другие ратные люди были тесно связаны с городским ремеслом и рынком. Между тем правительство царя Алексея Михайловича во главе с его «дядькой», боярином Борисом Ивановичем Морозовым, явно поддерживало гостей и купцов в ущерб посаду и стрельцам. Большое недовольство стрельцов и других ратных людей «по прибору» вызывало создание полков нового строя с их иноземными командирами, наделенными высокими окладами. «Идет де твое государево жалованье иноземцам, а вы де, природные, живите с травы и с воды, и с кнута», – жаловались в 1650 г. псковские стрельцы.

Глубокое недовольство различных кругов русского общества нашло выражение в восстаниях середины XVII столетия. Поразительнее всего то, что народные восстания охватили в 1648–1650 гг. не только Россию, но и значительную часть других европейских стран. Незадолго до московского восстания началась освободительная война украинского народа против панского гнета, охватившая Украину и Белоруссию. В самой Польше в это время происходили крестьянские восстания. Одновременно мощные народные движения развертывались в Англии и Франции. После исследования Б. Ф. Поршнева[938] «фронда» во Франции не может уже рассматриваться как движение, порожденное французскими принцами и поддерживающими их аристократами, которые в действительности только использовали общественное недовольство и народные волнения в столице и провинции.

Было бы, конечно, неправильно представлять себе дело так, будто между восстаниями в России и на Украине, с одной стороны, английской буржуазной революцией и «фрондой» – с другой, была какая—то непосредственная связь. Но столь же неправильно и полностью игнорировать значение того, что в 1648 г. народные восстания охватили громадные пространства в Европе. Ведь народные восстания сами по себе являются показателями общественного кризиса.

Как видим, этот показатель был общим для многих стран Европы, несмотря на все отличия между ними в экономическом и социальном развитии.

Московские дипломаты тщательно следили за тем, что происходило за рубежом. Так, события английской революции были хорошо известны в России, и правительство Алексея Михайловича активно поддерживало английских Стюартов. Знало оно и о волнениях в других странах. Когда шведский агент заговорил с думным дьяком Посольского приказа Михаилом Волошениновым о псковском восстании, дьяк вежливо, но решительно заявил: «… в эти времена Бог и более значительные мятежи попускает», упомянув об Англии и Турции, как доносил об этом шведский резидент в Москве.[939]

Конечно, то, что знал думный дьяк, не могло быть известно широкому кругу людей, но события за рубежом в той или иной версии становились известными торговым людям. И мы знаем, как московские торговые люди пытались уничтожить конкуренцию английских купцов, требуя для них запрещения торговать в русских городах на том основании, что англичане казнили своего короля «Карлуса».

* * *

Начальной датой московского восстания 1648 г. надо считать 1 июня. В этот день царь Алексей Михайлович возвращался в Москву из Троице—Сергиева монастыря. Навстречу царю вышел «простой народ» и пытался передать ему челобитную с жалобами на судью Земского приказа Плещеева. Жалобы на Плещеева сами по себе говорят, из кого состоял «простой народ», подававший челобитную. Земский приказ, или Земский двор, ведал московскими черными людьми, основную массу которых составляли ремесленники и торговцы. В их кругах и начались московские волнения 1648 г.

Стрельцы разогнали народ, но волнения с новой силой возобновились 2 июня, вылившись в форму открытого восстания против царской власти. Восставшие убили думного дьяка Назария Чистого и разгромили дворы некоторых бояр, приказных людей и купцов. Не все точно установлено в хронологии восстания, но совершенно ясно, что правительство Алексея Михайловича в эти первые дни восстания фактически потеряло власть над городом.

Крупнейшим событием московского восстания было выступление московских посадских людей, поддержанных стрельцами, против царя; 2 июня «приходили посадские и всякие черные люди скопом во дворец с великим невежеством».[940] Что это было за «великое невежество», поясняют иностранные источники. «Несколько тысяч человек», собравшихся на кремлевской площади, требовали громкими криками окончательного решения по их челобитьям. Попытка начать переговоры с восставшими при посредстве бояр успехом не увенчалась. Царь вынужден был сам появиться на площади. Боярин Морозов велел стрельцам разогнать народ, но стрельцы «обратились с речью к толпе и сказали, что ей нечего бояться». Толпа вновь потребовала выдать ей Плещеева, он был выдан и погиб на площади, его убили, «как собаку, ударами дубины».[941]

На следующий день, 3 июня, в Москве произошел пожар. Сгорела половина города, по свидетельствам иностранцев, до 24 тысяч домов. Как часто бывало и раньше, виновниками этого пожара в народе считали холопов знатных людей, в данном случае людей боярина Морозова. Нельзя положительно сказать, были ли эти обвинения правильными. В летнее время пожары в Москве возникали часто. Деревянные дома вспыхивали от неосторожного обращения с огнем. Москва нередко горела «от грошовой свечки». Безумная мысль сжечь город могла прийти и кому—либо из боярских людей Морозова или Чистого. Во всяком случае, народ обвинял Морозова и потребовал выдачи другого ненавистного им человека – окольничего Траханиотова. Тот бежал из Москвы, но его вернули в Москву и выдали восставшим. Траханиотов был казнен на Земском дворе черными людьми. Народ угрожал и самому боярину Борису Ивановичу Морозову. Спасая своего «дядьку», царь ночью отослал его в Новоезерский монастырь на Белом озере.[942]

* * *

Этим событием С. В. Бахрушин заканчивает «горячие моменты» московского восстания 1648 г. Однако окончание «горячих моментов» вовсе не означало, что волнения улеглись. Наоборот, лето 1648 г. ознаменовано многочисленными восстаниями в городах. При этом, пожалуй, наиболее тревожным было положение на юге России. И это понятно, так как южные города находились в непосредственном соседстве с восставшей Украиной.

Уже 30 мая путивльский воевода сообщил в Москву о победе Хмельницкого под Корсунью, одержанной казаками 16 мая 1648 г. Воевода задержался с сообщениями, вероятно, не вполне доверяя слухам о казацких победах. Он осторожно называет победителей «самовольными казаками» и опасается от них всякого рода осложнений. Вести о событиях, подобных кровопролитным битвам или народным восстаниям, как известно, с чрезвычайной быстротой распространялись из деревни в деревню, из города в город. Поэтому без какой—либо натяжки можно предположить, что вести о восстании «самовольных казаков» и их победе под Корсунью могли послужить одним из толчков к московскому восстанию 2 июня. Времени для этого было достаточно – две недели, а среди солдат драгунского полка Лазарева, принявшего деятельное участие в московском восстании, было довольно много украинцев (68 «черкас»).[943]

Южные русские города – Путивль, Рыльск, Северск – жили в непрерывном напряжении под влиянием вестей, приходивших с Украины. Уже 8 июня 1648 г. Хмельницкий послал в Москву к царю Алексею Михайловичу свой первый лист. В нем он сообщает о победах казаков, о взятии в плен коронного гетмана и разгроме кварцяного польского войска «до щадку».

Но если и можно сомневаться в связи московского восстания с началом народно—освободительной войны на Украине, то никак нельзя отрицать того, что сведения о событиях на Украине были хорошо известны в южнорусских городах. Уже 23 июня вяземский воевода сообщал со слов литовских купцов, ездивших торговать табаком «под то войско», т. е. в армию Хмельницкого, сражавшуюся под Корсунью, что «с теми черкасы и с татары твои государевы русские люди казаки».[944] В июле 1648 г. стародубский подстароста прямо жалуется на бегство кабальных холопов «в землю его царского величества порознь». Кабальными холопами подстароста, применяясь к московским понятиям, тут называет украинских подневольных людей, крестьян и холопов.

Интересный материал о переселенцах с Украины в южнорусские города дает в своей монографии А. К. Касименко.[945] Такова переписка между болховским воеводой и Разрядным приказом о принятии на службу беглеца с Украины, который был записан в драгуны. Из документов видно, что еще раньше (до мая—июня 1648 г.) в болховские драгуны были поверстаны разом 15 переселенцев с Украины. Но переселение с Украины в Россию началось еще раньше, и уже в начале 1648 г. бобрикский воевода сообщил в Москву о испомещении в Бобриках переселенцев с Украины.

Наибольшая опасность восстания в южнорусских городах для царского правительства заключалась в том, что главной действующей силой в этих восстаниях были служилые люди, стрельцы и казаки. Среди «ведомых воров и заводчиков», как приказные документы обычно называли вожаков восстаний, были стрельцы, полковые казаки и один сын боярский.

Восстания 1648 г. в южных русских городах сразу же приняли крайне опасный оборот для правящих кругов.

В Козлове они развернулись 11 июня, являясь отголоском московского восстания первых дней этого месяца. По следственному делу, волнения начались с того времени, «как приехали в Козлов с Москвы козловцы… и во всех людях смуту и мятеж учинили». Среди восставших был «иноземец» Самошка (Самойло») Семенов сын Белоус вместе с сыном Васькой. Из дальнейшего видно, что иноземцев—немцев в Козлове не было. Имя и прозвище Самошки, или Самойлы Белоуса, позволяет говорить, что этот «иноземец» был украинцем.[946] Восстание в Козлове своеобразно, и очень трудно дать его точную классовую характеристику. Тем не менее, оно само по себе является показателем большого напряжения в южнорусских городах.

То же самое можно сказать о восстании в Курске 5 июля 1648 г., когда был убит стрелецкий голова Константин Теглев. Главными действующими лицами здесь были «новописаные стрельцы да монастырские крестьяне». Участие «мужиков» все время подчеркивается в документах. Восстанию в Курске посвящена интересная монография Г. А. Новицкого.[947]

Восстания в Козлове и Курске не были одиночными. В Челнавском остроге стрельцы поднялись против своих начальных людей и до смерти избили одного «старого стрельца».[948] Этот стрелец пользовался своим положением, он своими действиями «мир выел».

Волнения происходили также в Талецком остроге и в Чугуеве. Впрочем, и в том и в другом городе, по—видимому, дело ограничилось только попытками организовать выступления. В Талецком остроге говорили о происходившем в Москве восстании, в Чугуеве дело свелось к попыткам завести «завод», т. е. начать какие—то противоправительственные выступления.

Серьезное положение создалось в Воронеже. Во главе заводчиков восстания стоял полковой казак, возвратившийся 17 июня из Москвы и рассказавший о «большой смуте» в Москве. Восставшие намеревались убить воеводу, стрелецкого голову и «лучших» посадских людей, как об этом сообщали воеводе посадские «лучшие» люди и священники. Воевода хотел арестовать предводителей восстания, но казачьи и стрелецкие начальные люди заявили, что они будут не в состоянии «унять» своих подчиненных, если начнутся волнения. Воевода и стрелецкий голова бежали из города. Вскоре заводчики восстания были арестованы сыном боярским и казацким человеком с помощью их сторонников. Во время следствия выяснилось, что один из предводителей восставших зачем—то ездил в Елец. Воронежскому восстанию посвящены страницы интересной книги Е. В. Чистяковой о Воронеже середины XVII в.[949]

Итак, восстания охватили такие южные русские города, как Козлов, Курск, Воронеж, Челнавский острог, Талецкий острог. Об этих городах можно говорить с полной уверенностью как о местах восстаний, волнений, агитации в пользу волнений. Но так как подробного изучения волнений в южнорусских городах во время «бунташного» 1648 г. пока не сделано, можно ждать новых и замечательных открытий. Пока же с уверенностью следует говорить о том, что южная окраина России волновалась, а ведь она примыкала к восставшей Украине. Царскому правительству и феодалам было чего бояться. Ведь восстания в южнорусских городах охватили те же круги населения, какие поднялись на Украине.

Волнения охватили и крупнейшие северные города России – Великий Устюг и Сольвычегодск. Здесь главными движущими силами восстаний были посадские люди и черные крестьяне. Таким образом, народное море бушевало в 1648 г. на громадном пространстве от Львова на юге до Устюга на севере. Городские и крестьянские восстания в городах России, конечно, не были чем—то единым, в еще меньшей мере они были согласованы друг с другом.

Для историков, изучающих городские восстания середины XVII в., важнейшим вопросом является вопрос о движущих силах восстания. От него, в сущности, зависит и характеристика Соборного уложения 1649 г. как памятника определенной эпохи и определенной классовой среды. По вопросу о движущих силах городских восстаний имеются высказывания двух главных исследователей городских восстаний середины XVII столетия – С. В. Бахрушина и П. П. Смирнова. С. В. Бахрушин считает, что московское восстание было движением «средних слоев» городского населения, восстанием «тяглых посадских людей, к которому примкнули стрелецкое войско и городовое дворянство».[950]

Такую же схему расстановки классовых сил во время восстания 1648 г. дает П. П. Смирнов. Однако он высказывает мысль о «единачестве» дворян и посадских людей, согласными усилиями которых был обеспечен созыв Земского собора 1648 г. Для доказательства своей гипотезы П. П. Смирнов, в сущности, выдвигает новые гипотезы. Так, он ссылается на челобитную, поданную царю 10 июня от московских черных людей и от поместной армии. Эта челобитная, как ее цитирует сам покойный автор, была подана от имени «дворян московских, и жильцов, и дворян, и детей боярских розных городов, и иноземцев, и гостей, и гостиные и суконные и всяких розных сотен и слобод торговых людей». Совершенно непонятно, как такой крупный исследователь истории русских городов, каким был П. П. Смирнов, мог не заметить того, что в челобитной как раз не упомянуты «черные люди» (ведь обычно это делалось в челобитных, подаваемых от имени московских посадских людей), а вместо них стоят «торговые люди». Уже одно это обстоятельство заставляет видеть в челобитной документ, поданный от верхушки посадского мира. Следовательно, на основании его можно говорить не о «единачестве» московских черных людей с поместной армией, а только о «единачестве» гостей, торговых людей гостиной и суконной сотни, попросту говоря, верхушки посадского мира, с дворянами.

Еще более произвольно у П. П. Смирнова толкование термина «вся земля», который будто бы означает «совокупность» всех городов, т. е. поместную армию дворян и детей боярских. Серьезных доказательств в пользу того, что «вся земля» обозначает только поместную армию, П. П. Смирнов не приводит. Между тем достаточно просмотреть подборку соответствующих выражений в «Материалах для словаря древнерусского языка», чтобы убедиться в значении слов «вся земля».

Всей землей называли и страну, и народ в целом. Когда тушинский вор был убит в Калуге, то из этого города прибыл гонец, сообщивший о гибели вора, «а землею прислали, чтобы быти в соединение». В «Новом летописце» эта же фраза сказана по—иному: гонца «прислаша вси калужане, чтобы вы были с ними в соединении».[951] Почему «всех» или «всяких» людей обязательно надо считать дворянами, как это делает П. П. Смирнов, непонятно.

Крайне интересными в исследовании П. П. Смирнова являются те страницы, в которых рассказывается о присоединении к восставшим драгунского полка Лазарева. Но совершенно непонятно, почему драгуны, набранные из числа вольных людей, оказываются служилыми людьми по отечеству, т. е. дворянами. Ведь сам же П. П. Смирнов пишет: «немало поднялось также идти в „вольные люди“ холопов, бобылей и крестьян, а проверить состояние вербовавшихся в „вольные люди“, было не по чему».[952] Итак, доказательств «единачества» посадских людей и дворян установить нельзя.

Между тем наши источники определенно говорят о восстании именно «черных людей», поддержанных стрельцами и драгунами. В известном рассказе «Хронографа», изданного С. Ф. Платоновым, сообщается о возмущении всем «миром». Рассказ явно написан каким—либо посадским человеком, для которого московская посадская община, «мир», стоят на первом месте. В Псковской летописи также рассказывается о посадских людях, пришедших к царю с челобитьем: «за ним, государем, пришли посадские всяких чинов люди всею Москвою». В «Новом летописце» по списку Оболенского виновниками восстания объявляются черные люди: «…приходили посадские и всякие черные люди скопом на дворец с великим невежеством». По летописи «О многих мятежах»: «восташа чернь на бояр, к ним же присташа и служилые люди». По списку «Хронографа» третьей редакции, челобитье царю подавало «всенародное множество людей».[953]

«Новгородский хронограф XVII века» говорит еще определеннее: «И стрельцы, и драгуны, и солдаты, и казаки и с чернью за их боярские великие неправды возмутися во граде Москве».[954]

Все эти показания давно уже известны и опубликованы. Прибавим к ним другие менее известные сведения. В «Хронографе» из собрания Исторического музея читаем: «…черные люди восстали и мятеж велий починили».[955]

В другом «Хронографе» из того же собрания о московском восстании 1648 г. сообщается кратко, но выразительно: «…бысть в Московском государстве смута в мире от бояр».[956]

В Степенной книге XVII в., хранящейся в том же музее, читаем о восстании 1648 г.: «В то же лето московскии жители и от иных градов мужики и чернь сотвориша мятеж и учиниша челобитье на боляр и на судей».[957]

Во всех этих разнообразных источниках говорится о выступлениях «черни», а в Степенной книге упоминаются и волнения не только московских жителей, но и мужиков иных городов.

Однако, отвергая гипотезу о «единачестве» дворян и посадских людей, будто бы сложившемся во время московского восстания 1648 г., нельзя в то же время игнорировать роль дворян, гостей и купцов в событиях этого времени. П. П. Смирнов справедливо придает большое значение совещанию дворян, гостей и «всяких розных сотен и слобод торговых людей», которое состоялось 10 июня 1648 г. Прямым следствием этого совещания было падение правительства Б. И. Морозова и ссылка его в Кириллов Новоезерский монастырь. Выше уже говорилось, что совещание 10 июня было совещанием дворян, гостей и купцов. Это доказывается тем, что на совещании предлагалось созвать Земский собор «из стольников и из дворян московских и из жильцов и из городовых дворян и детей боярских выборным лучшим людем». Таким образом, совещание выдвигало на первый план представителей от дворян, совершенно забывая о посадских людях. Одно это характеризует совещание 10 июня как дворянское, которое не учитывало представительство посадских людей, даже от московских сотен.

Мероприятия нового правительства действительно пошли по линии удовлетворения требований дворянства, как это прекрасно показывает в своем исследовании П. П. Смирнов, вопреки его же теории о «единачестве» дворян и посадских людей. В июле – августе 1648 г. в приказах составляются «десятни денежной раздачи», и дворяне и дети боярские наделяются по государевым указам жалованьем и землей. Согласно требованиям дворян, от имени Морозова выдаются грамоты о выдаче из морозовских вотчин крестьян, бежавших туда из дворянских поместий. Дворяне получают обратно отнятые у них имения и денежные награды по 14 и 20 рублей.[958]

Упомянув об этих льготах для дворянства, П. П. Смирнов молчит о том, что же получили посадские люди. И это не случайно, так как никакого «единачества» дворян и посадских людей не было. Наоборот, создалось «единачество» между царским правительством, дворянством, гостями и купцами в ущерб посадским людям и крестьянам. Поместная дворянская армия сделалась опорой царского правительства и получила все выгоды от своего господствующего положения в государстве.

Земский собор, созванный 16 июля 1648 г., соответствовал требованиям совещания 10 июня. На нем преобладали дворяне, а о посадских людях сказано только: «и всяких розных сотен и слобод лутчие люди».

Мы имеем список лиц, подписавшихся под подлинным оригиналом Соборного уложения 1649 г. Из них на первом месте стоит духовенство, «освященный собор», далее следуют представители боярства и думные люди. Они дали примерно 43 подписи. Следующие за этими подписи принадлежат дворянам и посадским людям, но дворяне явно преобладают. В этом легко убедиться, взяв на выборку имена «новгородцев» и «псковитян». В числе первых найдем Лариона Татищева, Ивана Хвостова, Семена Путилова, Ивана Судакова, Федора Харламова, Лаврентия Хрипунова. Все это новгородские дворяне, известные и по другим документам.

Из новгородских посадских людей подписались Андрей Шелковник и Никифор Климко. Никифор был «молодшим» человеком, да и то избранным на собор после долгой борьбы в земской избе. Та же картина рисуется и по Пскову. Подписались под Уложением Петр Елагин и посадский человек Михаил Русинов. Елагин принадлежал к видному дворянскому роду, служившему по Пскову, а Михаил Русинов – к псковским «лучшим» посадским людям. Во время восстания 1650 г. он сыграл в Пскове роль предателя.

Совершенно непонятно, как при таком составе Земского собора П. П. Смирнов мог сделать вывод, «что правительство выполнило обещание спросить совета у простого народа». Нельзя же «лучших посадских людей», т. е. верхушку посадского мира, отождествлять с посадскими «черными людьми».

Расхождения между «лучшими» посадскими людьми и массой черных людей очень ярко проявились в «самое смутное время», по оценке самих же «гостей», когда посадские люди Кадашевской и других слобод Москвы и «розных городов» били челом о возвращении в сотни и слободы наиболее богатых тяглецов, взятых в гостиную и суконную сотни. Впоследствии гости жаловались, что они не могли выступать против «челобитья посадских людей» «в то смутное время за боязнью».[959]

Если бы требования дворян, гостей и купцов были удовлетворены, то при созыве Земского собора 1648 г. посадские люди были бы целиком отстранены от участия в нем. Но так не произошло потому, что в июне – августе волна народных восстаний не прекратилась, хотя на эти месяцы и падают расправы царского правительства с восставшими. Письма шведского агента Поммеринга показывают, что волнения в Москве не прекратились. В одном месте он сообщает о позиции стрельцов, которые «осмеливаются так дерзко выступать против его царского величества». Положение осложнялось тем, что России угрожало нашествие крымских татар, и крымский хан требовал тройной дани. Поместная армия была, следовательно, занята охраной южных рубежей. Развертывалась освободительная война украинского народа, а вместе с тем углублялись и классовые противоречия на Украине. В этих условиях и был созван Уложенный собор 1648 г.

К сожалению, о самом соборе и его заседаниях мы имеем неточные и, может быть, нарочито искаженные сведения. Записи о соборе не сохранилось, а, судя по существованию записей о некоторых других земских соборах, такая запись должна была существовать. Исчезновение записи о соборе 1648 г., возможно, и не случайность, так как на соборе должны были запрашивать от его участников «сказки», как это было, например, на Земском соборе 1642 г. Между тем в предисловии к Уложению о самих заседаниях собора говорится как—то нарочито сбивчиво, хотя в нем упоминается «общий совет», который постановил учинить в государстве одинаковый суд и расправу для всех людей («и те бы статьи потому же написати и изложити общим советом»).

Согласно предисловию к Уложению, решение о созыве Земского собора было вынесено 16 июля 1648 г. Об этом говорит и память 16 июля из «приказа бояр» в Новгородскую четверть. Состав собора был крайне своеобразным и отражал победу дворянства. По памяти 16 июля, в соборе приняли участие «освященный собор» (духовенство), Боярская дума и дворяне, «да на соборе ж были гости и гостиные, и суконные, и всяких розных сотен и слобод лутчие люди».

Говоря о составе Земского собора 16 июля, П. П. Смирнов делает вывод, что это был «небольшой Земский собор, выражавший интересы и мнения дворянской и армии и союзного с ней московского черного мира».[960] Но этот вывод, как мы видим, не соответствует приведенному выше составу Земского собора 16 июля, так как в нем участвовали только «лучшие» посадские люди, т. е. верхушка посадского мира, а не все посадское население. К этому времени царское правительство успело овладеть положением в столице и расправиться с восставшими. Так, шведский резидент Поммеринг сообщает о выступлении боярских холопов, которые 27 июня просили о своем освобождении. Шестеро из них были обезглавлены 3 июля.

Положение, тем не менее, оставалось тревожным, и это вызвало созыв нового Земского собора в более расширенном составе, назначенного на 1 сентября 1649 г.

Земский собор состоялся 1 сентября 1649 г., как об этом говорится в предисловии к Уложению. Поммеринг сообщает, что в этот день царь «праздновал благополучно свой новый год» и пригласил Поммеринга к своему столу, но это благополучие было видимым. Так, в других своих письмах тот же Поммеринг сообщает о раздаче правительством мушкетов по боярским дворам и о бегстве населения из Москвы: «Народ каждый день бежит и переселяется из Москвы, как из тюрьмы». К этому времени относится и другое сообщение Поммеринга (4 октября) о том, что царь «ежедневно работает сам со своими сотрудниками, чтобы устроить хорошие порядки, дабы народ, насколько возможно, был удовлетворен».[961] В новом своем письме (18 октября) он пишет уже прямо о работе комиссии, подготовлявшей Уложение: «… здесь работают все еще прилежно над тем, чтобы простолюдины и прочие были удовлетворены хорошими законами и свободою».[962]

Таким образом, текст Соборного уложения продолжал дорабатываться и после 1 сентября 1649 г., причем в этой доработке принимал участие сам царь Алексей Михайлович.

* * *

Соборное уложение составлялось несколько месяцев. Во главе комиссии, которая составляла Уложение, стоял боярин князь Никита Иванович Одоевский «с товарыщи». Работа над ним была начата вскоре после совещания 16 июля, а проект Уложения слушался на соборе уже 3 октября, т. е. через 2 1 / 2 месяца. Однако соборный столбец был закончен только 29 января 1649 г., как сказано в его печатном издании того же года: «Совершена сия книга повелением великого государя лета 6157–го генваря в 29 день». Слово «книга» показывает, что Соборное уложение, написанное на столбцах (или свитках), предназначалось для напечатания, что и было сделано.

Как и при составлении судебников, комиссия, работавшая над составлением Соборного уложения, использовала самые разнообразные источники. В этом случае руководящей нитью могут служить пометы на столбце Соборного уложения.

Источники Соборного уложения, судя по пометам, можно разделить на такие основные группы: 1) Кормчую книгу, 2) Литовский статут, 3) судебники, 4) царские указы, 5) боярские приговоры и пр. Из Кормчей книги взяты постановления из Моисеева закона, из Второзакония, из Закона градского. В сущности, это скорее ссылки на основания, почему вводится то или иное узаконение, опирающееся на авторитет Кормчей книги, как общепризнанного в России церковно—юридического пособия. В высокой степени любопытно, что особенно много ссылок сделано на Градский закон с его жестокими византийскими наказаниями, несмотря на архаичность его постановлений, восходящих к IX в.[963]

Из чужеземных источников значительное количество ссылок сделано на Литовский статут («из Литовского»). Это заимствование очень показательно для характеристики Уложения как кодекса законов, утверждавших дворянское господство в государстве, так как Литовский статут возник в условиях победы шляхетства в Речи Посполитой.

Некоторые статьи взяты были из «старого» судебника, то есть Судебника 1550 г., и Стоглава. Но основными источниками являлись царские указы, «уложения» и т. д., обозначенные годами: «в уложении 143 года написано», «в уложении 150 года написано» и т. д., т. е. ссылками на постановления 1635, 1642 и других годов.

Обширная литература, посвященная источникам Соборного уложения 1649 г., доказала, что составители его широко использовали записные книги различных приказов: Поместного, Земского, Разбойного и т. д.

В значительной мере были использованы царские указы и боярские приговоры. Так, источником 66 статьи XX главы Соборного уложения считают боярский приговор 1634 г., ряд статей XVI и XVII глав Уложения являются почти дословным переложением указов, внесенных в Поместную книгу, и пр. При этом необходимые указы и приговоры выписывались для Соборного уложения почти дословно, только с некоторыми поправками в языке чисто литературного порядка («кто» вместо «хто», «третьяго» вместо «третьева» и пр.).

Таким образом, Соборное уложение 1649 г. явилось своего рода сводкой правительственных указов и приговоров, следовательно, отразило на себе предшествующую ему правительственную практику, главным образом, времени царствования Михаила Федоровича, хотя имеются ссылки и на Уложение 1648 (156) г.

На полях Уложения имеются и пометки о вновь составленных статьях: «вновь прибавлено». В действительности таких вновь прибавленных статей было гораздо больше, чем отмечено. Тревожная обстановка 1648 г. заставила правительство принять во внимание неоднократные обращения выборных людей. Однако эти обращения получили своеобразную приказную обработку, в силу чего даже известную XIX главу Соборного уложения, которую ряд исследователей признавал написанной заново на основании челобитных посадских людей, выбранных на Уложенный собор, П. П. Смирнов признает составленной «на основании старого московского законодательства последнего десятилетия 1638–1648 гг.)».[964]

Конечно, для правильного определения источников Соборного уложения надо еще произвести большую работу, но и сейчас уже можно говорить о сложности его состава и о господствующем значении старого законодательства, возникшего до 1648 г. и наиболее полно отразившегося в Соборном уложении.

* * *

Соборное уложение состоит из 25 глав, разделенных на статьи. Общее количество статей – 967. Для удобства главам предшествует подробное оглавление, указывающее содержание глав и статей («указ главам книги сия»).

Уложение начинается предисловием, в котором утверждается, что оно составлено «по его государеву указу общим советом, чтобы Московского государства всяких чинов людем, от большего и до меньшего чину, суд и расправа была во всяких делех всем ровна». Составление Уложения было поручено боярину Никите Ивановичу Одоевскому, «а для того своего государева и земского великого царственного дела» было постановлено выбрать «добрых и смышленых людей». 3 октября 1649 г. царь вместе с Думой и духовенством слушал Уложение, а выборным людям оно было «чтено». Со списка Уложения был «списан список в книгу, слово в слово, и с тое книги напечатана сия книга».

Первая глава Уложения («о богохульниках и церковных мятежниках») рассматривает дела о преступлениях против церкви (9 статей), в которых наказывается смертью «хула» против Бога и против Богородицы, тюремным же заключением – бесчинное поведение в церкви.

Глава вторая («о государьской чести и как его государьское здоровье оберегать», 22 статьи) говорит о преступлениях против царя и его властей, называя их «изменой». К ней примыкает глава третья («о государеве дворе, чтоб на государеве дворе ни от кого никакова бесчиньства и брани не было», 9 статей) со строгими наказаниями за ношение оружия на царском дворе и пр.

Глава четвертая («о подпищикех и которые печати подделывают», 4 статьи) говорит о подделках документов и печатей, а глава пятая – «о денежных мастерах, которые учнут делати воровские денги» (2 статьи). В главе шестой (6 статей) сообщается «о проезжих грамотах в иные государьства».

Близко связаны с ними по содержанию следующие главы: седьмая («о службе всяких ратных людей Московского государьства», 32 статьи) и восьмая («о искуплении пленных», 7 статей).

В девятой главе говорится «о мытах и о перевозех и о мостах» (20 статей). Собственно, с 10 главы («о суде», 277 статей) начинаются наиболее важные постановления Уложения. К этой главе примыкает глава 11 («суд о крестьянех», 34 статьи), глава 12 («о суде патриарших приказных, и дворовых всяких людей, и крестьян», 3 статьи), глава 13 («о монастырском приказе», 7 статей), глава 14 («о крестном целовании», 10 статей), глава 15 («о вершеных делах», 5 статей).

Глава 16 («о поместных землях», 69 статей), объединена общей темой с главой 17 («о вотчинах», 55 статей). Глава 18 говорит «о печатных пошлинах» (71 статья). 19 глава носит название «О посадских людех» (40 статей). Глава 20 заключает «суд о холопех» (119 статей), глава 21 говорит «о розбойных и татиных делех» (104 статьи), 22 глава заключает в себе «указ, за какие вины кому чинити смертная казнь и за какие вины смертию не казнити, а чинити наказание» (26 статей). Последние главы – 23 («о стрельцах», 3 статьи), 24 («указ о атаманах и о казакех», 3 статьи), 25 («указ о корчмах», 21 статья) – очень кратки.[965]

* * *

Чьи же интересы отразило Соборное уложение» В первую очередь интересы московского и провинциального дворянства, именно его челобитья и положены были в основу многих глав Уложения.

Так, Уложение не только не приняло во внимание интересы наиболее многочисленного слоя населения России XVII в. – крестьян, но даже ухудшило его положение, окончательно оформив крепостное право путем отмены «урочных лет». В 11 главе («суд о крестьянех») подробно рассматриваются случаи бегства крестьян и делается общее постановление о возвращении их помещикам: «а отдавати беглых крестьян и бобылей из бегов по писцовым книгам всяких чинов людем без урочных лет» (статья 2). Так было положено юридическое обоснование крестьянской крепости, что означало в то же время победу дворянства, оказавшего помощь царской власти в «бунташное время».

Соборное уложение 1649 г. и в других своих главах отразило в первую очередь интересы победившего дворянства. Так, в обширной 16 главе («о поместных землях») рассматриваются самые разнообразные случаи передачи поместий из рук в руки. Уже первые статьи этой главы устанавливают право помещиков обмениваться поместьями, подавая об этом челобитные в Поместный приказ. Этого права дворянство уже давно добивалось, создавая тем самым предпосылки к тому, чтобы поместье сделалось в конце концов наследственным владением служилого дворянства, а не обеспечивалось обязательной службой в поместном войске.

В какой—то мере в Уложении нашли свое отражение, но в значительно меньшей степени, интересы посадской общины. «Белые слободы», пользовавшиеся особыми правами, были отписаны на государя, а также уничтожено право посадских людей делаться «закладчиками», выходя из посадской общины и становясь в зависимость от феодалов. Но как эти, так и другие статьи Уложения, как правильно отмечает Н. Л. Рубинштейн, «были полностью использованы в своих интересах частью посадских верхов, за которой они фактически закрепляли экономическую и финансовую монополию».[966]

Соборное уложение 1649 г. утвердило в России основные законы, сочетавшие самодержавную власть царей с фактическим классовым господством дворянства. И это объясняет необыкновенную живучесть Уложения, остававшегося основным законом России вплоть до первой половины XIX в., когда только рост капиталистических отношений заставит самодержавие отказаться от кодекса законов 1649 г.

ПРИКАЗНОЕ ДЕЛОПРОИЗВОДСТВО В XVII ВЕКЕ[967]

ЛЕКЦИЯ ПЕРВАЯ

Мой курс посвящен документальным источникам XVII в.

Как известно, письменные документы делятся на две основные группы – повествовательные источники и акты.

Не приходится доказывать значение повествовательной литературы, к которой относятся летописи, хронографы, сказания, жития святых, записки и т. д. На этих видах источников держится описание громадного количества фактов, происходивших в России XVII в. В основном это тот материал, который рассказывает о политических событиях, о том, что и позволяет нам составить политическую историю.

Но если присмотреться к повествовательным источникам, то сейчас же можно заметить некоторые их особенности, которые необходимо учитывать каждому историку.

Как правило, повествовательные источники отдалены во времени от описываемых в них фактов. Даже сказания, ставившие своей задачей рассказ о тех или иных фактах своего времени, все—таки отдалены каким—то промежутком времени от описываемых в них событий.

А между тем, даже короткое время, отделяющее сказание от описываемых в нем фактов, создает условия для того, чтобы описываемые факты отчасти были переиначены, отчасти искажены.

Мы встречаемся постоянно с одним и тем же явлением, когда два или три свидетеля рассказывают об одних и тех же событиях как очевидцы, но по—разному.

Отсюда понятны пестрота и своеобразие повествовательных источников.

В них мы встречаем то рассказ, допустим, о патриархе Филарете, в котором восхваляются его действия, то рассказ, где те же самые действия рассматриваются критически и даже осуждаются.

Здесь мы встречаемся со второй особенностью всякой повествовательной литературы, – с тем, что эта повествовательная литература субъективна. Она передает факты и дает объяснение этих фактов всегда с какой—то субъективной точки зрения. Это отношение к фактам неизбежно, как бы автор ни хотел быть беспристрастным, а очень часто автор даже не желал быть беспристрастным или не мог быть таковым.

При этих условиях мы всегда, отводя почетное место повествовательной или, как принято теперь называть, нарративной литературе (от слова «narrare» – «рассказывать»), придавая этой литературе громадное значение, все—таки должны говорить о некоторой ее субъективности.

Иное значение имеют акты, т. е. те непосредственные документы, которые связаны были с жизнью: указы, отписки государственных учреждений, памяти, записи, челобитные и т. д. Конечно, и здесь возможны условия, при которых подобные акты могут быть заподозрены в подложности или субъективности.[968]

Вот почему при изучении актов необходимо отличать подлинник от копии, хотя очень часто копия заменяет с полным правом первоначальный подлинник. Отдельные различного рода подлоги, искажения текста возможны и в копиях. Не будем отрицать возможность таких подлогов.

Мы знаем о существовании в XVI в. людей, которые умели делать подложные подписи даже на сставах в столбцах, на тех местах, где столбцы склеиваются друг с другом. Для этой цели нужно было расклеить столбцы и сделать так, чтобы верхние части буквы совпали с нижними. И тем не менее, подобного рода подлоги существуют. Вот почему обязателен палеографический и дипломатический анализ актов.

Всем известна узость актов как памятников, – крупнейшие памятники этого характера с трудом могут быть сравнимы с повествовательными памятниками, рассказывающими о тех или иных событиях: как правило, акты не передают каких—либо эмоций, взглядов тех или иных составителей этих актов, даже в завещаниях мы видим обычную форму. И все же именно акты представляют собой вещественные памятники, непосредственно сохранившие на себе следы тех или иных событий.

Акты в этом отношении привлекают наше внимание: и само содержание актов, и подписи на этих актах, и следы подложности актов. Ведь человек, составлявший акт, как правило, стремился отразить то время, те события, которые происходили именно тогда, когда писался этот акт.

Пишет какой—нибудь человек «пожилую» запись о крестьянине, который садился на новое место, вносит в эту «пожилую» запись различного рода обязательства крестьянина. И вот перед нами памятник совершенно определенного порядка. Он, допустим, имеет запись, показывающую, что он составлен 11 декабря 1626 г. Это и есть непосредственно памятник 11 декабря 1626 г., если у нас нет каких—либо доказательств его подложности.

И хотя историк пользуется самыми различными памятниками, все—таки он поставлен перед тем фактом, что акты представляют собой вещественные остатки прошлого, которые тем самым не могут быть опровергнуты и заподозрены в искажении факта, если они являются подлинными. А всякий памятник повествовательный может все—таки считаться какой—либо интерпретацией событий со стороны его составителя.

Вот почему в своем курсе я остановлюсь главным образом или, вернее, основным образом на актах.

Я должен сказать, что целый ряд областей жизни именно и охватывается актами. Это области экономической и социальной жизни, которые мы больше всего изучаем и которые, тем не менее, с трудом изучаются при помощи одних только актов, так как всякий акт – как отражение непосредственной жизни – представляет собой в известной степени узкий памятник.

Надо сказать, что в нашей истории, в истории СССР, как, вероятно, и в истории других народов, существует разница между значением повествовательных памятников, с одной стороны, и актовых памятников, с другой стороны, для изучения отдельных столетий нашей истории.

В самом деле, возьмите хотя бы историю Киевской Руси. Что является основным для изучения истории Киевской Руси» В первую очередь летописи, сказания, отчасти Русская Правда, которую очень трудно причислить к документам, подобным, например, позднейшему Соборному уложению 1649 г., так как мы спорим до сих пор о том, что представляет собой Русская Правда, является ли она памятником юридическим, официальным или неофициальным.

Что касается актов X–XIII вв., то их очень небольшое число, и важнейшие из них, подобно договорам Руси с греками X в., дошли до нас в составе летописей, т. е. они являются копиями и такими копиями, которые могли быть искажены и интерпретированы летописцем при внесении их в летопись.

Для XIV–XV вв. – иная картина. Летописи, сказания, отдельные юридические памятники будут составлять здесь для историка, можно сказать, основные источники для изучения политической истории. Количество актов – купчих, завещаний, договоров и т. д., – растет из столетия в столетие. Появляются целые их коллекции, составленные в XIV–XV вв. XV век представлен уже большими коллекциями актов, по преимуществу монастырских, не считая договорных и духовных великих князей, прекрасное издание которых было осуществлено недавно Л. В. Черепниным.[969]

Если вы пойдете дальше, в XVI–XVII вв., вы будете видеть, как постепенно значение актового материала увеличивается для историка. А в XVII в., собственно говоря, основным историческим материалом, на котором строится история, являются уже акты. Для XVII в. можно говорить об обилии актов, до сих пор не изученных, до сих пор не освоенных. Однако именно для XVII в. существует резкая грань, которая позволяет как бы подвести итог тому, что сохранилось до этой грани, и тому, что сохранилось после нее.

Этой гранью, как ни странно, является московский пожар 1626 г. Громадное количество актов в московских архивах, существовавших до пожара 1626 г., переживших занятие Кремля поляками, сгорело в 1626 г. Этот год сделался своего рода памятной датой. Акты, датированные временем до 1626 г., – сравнительная редкость. Документы, которые появляются после пожара 1626 г., существуют в значительном обилии.

Что же это был за пожар»?

«Новый летописец» пишет так: «Загорелся верх от Живоначальныя Троицы, что на рву, и от того сотворися великий пожар в Кремле граде… и в Китае граде…» И дальше пишет: «… и не остася ничто от онаго пожара, и вся казна в монастырех со всею церковною утварию, и в приказех все дела и в житницах хлеб, все погибе. Того ради царь Михайло Федорович посла писцов во всю Московскую землю».[970]

Это последнее – о писцах, посланных «во всю Московскую землю», – говорит о том, что погибли документы даже писцовых дел, по которым производился расклад повинностей, налогов, учитывалось тяглое крестьянское и посадское население.

И в приказах проводились большие работы по возможному восстановлению погибших памятников. Так появились в это время уставные книги приказов – Холопьего, Разбойного, Поместного и т. д., – где были вписаны различного рода документы, относящиеся к более раннему времени. Пожаром 1626 г. можно объяснить гибель многих ранних документов. Лишь духовные и договорные грамоты, которые хранились, как зеница ока, сохранились почти полностью.

О гибели документов приказов свидетельствуют, в частности, акты писцового дела, которые были изданы в свое время академиком С. Б. Веселовским. Напри мер, в докладе из Приказа Устюжской чети (четверти) от 19 сентября 1626 г. говорится так об этом пожаре, происшедшем 3 мая 1626 г.: «…те новые писцовые книги, каковы было им отдати в четверти, и чорные, и приправочные книги, и государев наказ, каков им дан в четверти, и государевы указные грамоты у князя

Ивана Волконсково на дворе все згорело майя в 3 день. А у подьячего уцелело с вяземских книг одна перечневая роспись».[971]

Здесь прямое указание, что погибло в этом пожаре. И становится совершенно понятным, почему этот пожар 1626 г. для наших приказных дел является своего рода катастрофой.

Этим и объясняется, в частности, что в делах Бронной слободы документы позже 1626 г. есть, а до этого времени – нет. Они сгорели.

Что же представляют собой громадные залежи актового материала, оставшиеся и накопленные после 1626 г.»

Нам приходится здесь придерживаться в основном иного деления актов, чем деление на государственные и частные. С виду это деление как будто чрезвычайно удобно. Практически же оно не предусматривает существования в России XVII в., например, земских изб. Все, что сделано в земских избах, относится к частным документам. И наоборот, какой—нибудь документ Царицыной мастерской, о пошивке платья, о пуговицах, которые надо ставить на царский кафтан, – это как бы государственные акты. Формальный принцип этот, как мне кажется, себя не оправдывает. Вот почему, я думаю, проще разделить актовые материалы на дела государственных и земских учреждений, дела монастырские и боярские, и частные акты. Такое деление, конечно, может быть подвергнуто сомнению и очень большой критике, но для нашей лекции оно значительно более удобно.

Несомненно, работающие над историей XVII в. – и до пожара 1626 г., и после пожара 1626 г. – больше всего пользуются приказными делами. Вот почему нам надо остановиться раньше всего на приказах и рассмотреть эту приказную систему, которая, к сожалению, описана очень слабо в наших исторических трудах – как нечто второстепенное, хотя в действительности она имела колоссальное значение для XVII в. и особенно для источниковедения XVII в.

У нас есть для изучения приказов середины XVII в. прекрасное пособие – это сочинение Григория Котошихина.[972] Григорий Котошихин был очень своеобразной фигурой в XVII в. Вначале он был подьячим в московских приказах. Что у него произошло в приказах, до сих пор точно не известно. Сам он в своем жизнеописании жалуется на то, что его обижал князь Юрий Долгоруков. А князь Юрий Алексеевич Долгоруков был действительно человеком чрезвычайно жестоким и придирчивым. О нем великолепные строки написал в своих «Посадских людях XVII в.» покойный П. П. Смирнов. Но, во всяком случае, известно, что Григорий Карпович Котошихин, по выражению наших документов, «заворовал», т. е. сбежал вначале в Польшу. В Польше он не удержался. Из Польши переправился в Любек, затем в Нарву и оттуда в Стокгольм. По дороге он переменил имя и стал называться Иваном Александровичем Селицким. В Стокгольме он поселился в доме королевского переводчика Анастасиуса и помогал при переводе русских писем. Известна следующая история, которая ярко его характеризует как человека. Он, по—видимому, вступил в связь с женой своего хозяина Данилы Анастасиуса. В припадке ярости убил своего хозяина и был в Стокгольме казнен. Котошихин является автором сочинения о России XVII в. На рукописи этого сочинения, в библиотеке Упсальского университета, имеется надпись: «Григорья Карпова Кошихина Посольского приказа подьячево, а потом Иваном Александром Селицким зовимаго, работы в Стохолме 1666 и 1667».[973] Надпись сделана почерком XVII в., но очень неуверенно, по—видимому одним из шведских переводчиков, а может быть, просто человеком, который жил в Швеции и интересовался русскими делами. Швеции особенно часто приходилось иметь дело с Россией. И вот этим объясняется большое количество документов, которые сохранились в Стокгольме.

Надо сказать, что отношение к сочинению Григория Котошихина у нас за последние годы было несколько неправильным. Поскольку Котошихин был изменником, признавалось, что и его сочинение является яростным памфлетом против Русского государства, против России XVII в. Присмотрясь к сочинению, мы видим, что сочинение не является памфлетом. Иногда в нем имеются высказывания против бояр, но в целом перед нами предстает настоящий русский человек, который не только с большим знанием, но и с большим интересом и участием описывает то, что происходило в это время в России. Причем он описывает то, что почти никогда не описывалось, т. е. приказы, распорядок при дворе и т. д., называет имена, фамилии и пр., с большим знанием дела. А вот поэтому, мне кажется, что слова, которые написаны шведским переводчиком рукописи Григория Котошихина, – а слова эти такие: «Так кончил жизнь свою Селицкий, муж русского происхождения, ума несравненного», – заслуживают внимания.[974]

Как бы мы ни расценивали жизнь этого настоящего авантюриста, очень нечистого в своей личной жизни человека, надо все—таки признать, что сочинение он написал превосходное, которое в отдельных своих частях перекликается с такими произведениями, как «Житие протопопа Аввакума».

Это, конечно, не памфлет, а пособие – чрезвычайно важное для изучения деятельности приказов. Я приведу пример, как описывается Устюжская четверть, о которой говорилось выше: «Приказ Устюжская четверть. А в нем сидит боярин да два или три дьяка. А ведом в том приказе город Устюг Великий со всякими податми с посацких людей и с волостных и уездных крестьян, и с кабаков, таможень, и со всяких откупов. А соберется тех доходов в год больши 20 000 рублев».[975] Краткое, очень точное описание, показывающее великолепную осведомленность человека. Однако, хотя мы и имеем такое подробное описание приказов, это не значит, что материалы приказов, которые описывает Котошихин, дошли до нас в сохранном и полном виде. Дела целого ряда приказов погибли в силу различных причин. Наиболее полно сохранились дела трех важнейших приказов – Посольского, Разрядного и Поместного. Причем количество материалов, сохранившихся от этих приказов, настолько большое, что, например, дела Разрядного приказа в столбцах до сих пор еще полностью не описаны, а столбцы Поместного приказа стали развертываться только в недавнее время. До сих пор мы толком не знаем, что же хранится полностью в этих делах.

Сохранились, но в гораздо меньшей степени, дела и других приказов: Тайного приказа, Приказа Большой казны и т. д. А дела некоторых приказов погибли. Так, погибли документы Приказа Казанского дворца, ведавшего территорией Казанского и Астраханского царств. От него уцелели случайные остатки.

Хорошо сохранились дела Сибирского приказа. Они до сих пор служат неисчерпаемым источником, откуда берутся разнообразные материалы по истории Сибири XVI–XVII вв.

Надо отметить, что сохранились документы Дворцового приказа. Я не случайно выделяю этот приказ. Дело в том, что Дворцовый приказ представлял собой приказ особого характера. Его материалы скорее можно причислить к таким документам, как документы отдельных бояр, или приказа, подобного Аптекарскому, который ведал и крупными делами, и иногда очень незначительными.

Обратимся к самому устройству приказов и посмотрим, что оно собой представляло.

Во главе приказа стоял, как правило, боярин или окольничий, иногда для небольших приказов мог быть и думный дворянин. Эти начальники приказов назывались также судьями приказов. Они говорили о себе, что сидят в судьях. Часто мы изображаем дело так, будто эти начальники только формально возглавляли приказы. Но в действительности это не так. Мы знаем, что в практике существовали судьи двух родов: одни действительно ведали делами и направляли их, другие только верховодили. Из числа первых напомню имя Афанасия Лаврентьевича Ордина—Нащокина, которого никто не считает человеком бездеятельным. Я мог бы назвать несколько других имен, хотя бы начальника Стрелецкого приказа князя Ивана Андреевича Хованского, который был убит во время восстания стрельцов 1682 г.

В целом надо сказать, что наиболее постоянным составом в приказах являлся дьяческий и подьяческий персонал. В приказе сидел дьяк. Если приказ был большой, то во главе стоял думный дьяк, который имел право заседать в Думе. В больших приказах – думный дьяк, один или два дьяка, как бы начальники канцелярии. В менее крупных – два дьяка или один дьяк. Ниже их стояли подьячие, писцы, сторожа, рассыльщики, в Посольском приказе – переводчики.

Сами подьячие, которые составляли канцелярию, подчиненную дьякам, делились обычно на «старых», «средних» и «молодых» подьячих. Иногда подьячие выделялись, получали право подписи на документах, и в этом случае назывались подьячими «с приписью». Подьячие представляли собой крупные фигуры. Слово «подьячий» не должно вас смущать. В XVII в. подьячий – крупное лицо. Это совсем не то, когда в XVIII–XIX вв. подьячими называли тех же канцеляристов, но только в презрительном тоне. Хотя, конечно, и для XVIII–XIX вв. эти канцеляристы имели важное значение.

Обычно приказы делились на столы. Например, Разрядный приказ делился на восемь столов. Стол ведал какой—нибудь значительной территорией или ему поручалась какая—нибудь определенная отрасль управления.

Надо сказать, что приказы были неоднородны. С одной стороны, были приказы такие, как Сибирский, Казанского дворца, Устюжской, Новгородской четвертей, которые ведали определенной территорией, а с другой стороны, существовали приказы, подобно Разрядному, Посольскому, которые ведали отдельной отраслью.

Существовали еще приказы такого характера, как Патриарший или Дворцовый, которые ведали особыми отраслями управления и землями.

Столы в отраслевых приказах ведали иногда определенной территорией. Так, в Разрядном приказе известны столы: Московский, Владимирский, Белгородский, Новгородский, Севский, Приказной, Денежный, Поместный.

Столы делились на повытья. Повытья охватывали только определенную часть территории, рассматриваемой в столе. Отсюда название, в XVII в. очень распространенное, – «повытчик», т. е. человек, который ведает определенной территорией.

Количество людей, сидевших в приказах, было различным – от одного десятка до 100 человек. А. В. Чернов, который изучает историю государственных учреждений, утверждает, что в Поместном приказе было до 900 человек.[976] Я этой цифре не очень доверяю.

Основная масса дьяков и подьячих были средними, нетитулованными, но некоторые из них очень часто выходили в разряд наипервейшей знати.

По настоящему своему значению думные дьяки представляли собой крупнейших лиц государства. В середине XVII в. был дьяк Посольского приказа М. Волошенинов. Шведский резидент в Москве в своем письме королеве его называет не иначе, как канцлером. Другой дьяк Посольского приказа Н. Чистой, убитый в Московское восстание 1648 г., был правой рукой боярина Бориса Ивановича Морозова, правившего государством в первые годы царствования Алексея Михайловича Романова.

Наряду с центральными приказами существовало большое количество приказных изб в городах. Иногда их называли съезжими избами. Приказные, или съезжие, избы представляли воеводскую канцелярию XVII в. Вопреки обычным представлениям о том, что в России XVII в. эти учреждения не были оформлены, мы можем прямо сказать, что приказные избы были настоящими канцеляриями. Споры о том, были ли приказные учреждения или нет, я слышал в своей молодости между самыми почтеннейшими профессорами Московского университета. Теперь они кажутся странными.

Тогда же совершенно серьезно спорили – настоящие это учреждения или не настоящие, потому что неизвестно, были ли там присутствия в такие—то дни или не были. Теперь мы знаем, что присутствия в съезжих избах были, но, конечно, несколько другого типа, чем в XX в.

Итак, приказные, или съезжие, избы представляли собой настоящие учреждения, которые в больших городах делились точно так же на столы, а в других городах – на повытья. Например, по смете 1655 г. в Псковской съезжей избе было четыре стола: Разрядный, Денежный, Поместный и Судный.[977] Из этого перечня видно, что приказные избы уже делились по отраслям: Разрядный – значит военный; Денежный связан с доходами и расходами; Поместный связан с поместным землевладением, вотчинами; Судный разрешал различные судные дела. Общее количество подьячих было довольно значительным: их было 24 человека, не считая того, что еще существовало два дьяка, но дьяки сюда уже не входили, они шли по особой рубрике.

Такие города, как Псков, Новгород, Казань, Астрахань, Смоленск, имели обычно воеводу с одним или двумя товарищами и двух дьяков. Причем дьяки ставили себя очень высоко и большей частью служили дольше, чем воеводы. Я напомню вам о том, что в Пскове уже в XVI в. дьяки представляли собою людей, фактически правивших Псковской землей. И это вызвало, между прочим, даже у летописца очень ядовитое замечание. Он сказал, что, мол, после такого—то дьяка и был дьяк мудрый, и был дьяк честный, Господь милостив к своему созданию, а земля пуста.

По смете 1655 г. мы можем уследить, как резко различались подьячие даже по жалованью: «В Розрядном столе: 30 рублев – Володимер Самойлов, 8 рублев – Филип Емчужников, 5 рублев – Герасим Володимеров, по 4 рубли – Фадейко Савин, Ондрюшко Максимов, по 2 рубли – Стенка Федоров, Брошка Воинов».[978]

Перед вами разница между старыми, средними и молодыми подьячими. Старый подьячий Владимир Самойлов получал 30 рублей, а Брошка Воинов, молодой подьячий, – 2 рубля, в 15 раз меньше.

Архивы приказных изб велись очень тщательно. Примером этого является архив Псковской приказной избы, о документах которой я уже говорил. Особенно в хорошем состоянии акты по Якутской приказной избе. Как раз здесь мы и находим громадное количество дел, относящихся к Якутии XVII в. Теперь все эти дела перевезены в Москву и хранятся в ЦГАДА.

Если вы посмотрите общее количество архивов приказных изб в ЦГАДА, то там имеются архивы по крайней мере 80 приказных изб.

Компетенция воевод была самая различная, а, следовательно, были самые различные дела. Здесь и дела по установлению и взысканию налогов, поместные дела, споры различного рода и дела о «непригожих» речах. Особенно распространены дела чисто бытового характера.

Часто подобные дела поступали и в центральные архивы в виде, например, отписок. Эти отписки сохранились в центральных учреждениях, а черновики отписок в большинстве своем до нас не дошли.

Переходя от приказных учреждений, государственных, к архивам других, негосударственных учреждений, на первое место следует поставить прежде всего акты, сохранившиеся в архивах церквей и монастырей. Как следует до сих пор еще не изучены эти дела в монастырских и церковных учреждениях. Но в основном они велись так же, как и в государственных учреждениях. Причем всякий крупный монастырь или епископский дом имел у себя приказных, тщательно заботившихся о сохранении этих дел. Например, в Архангельском архиве имеются документы Антониево—Сийского и Николо—Карельского монастырей.[979] Документы Антониево—Сийского монастыря сохранились в виде хозяйственных книг с XVI в. вплоть до начала XX в. Такого собрания хозяйственных документов я нигде больше не видел. Из года в год все это сохранялось до настоящего времени.

В состав монастырских и церковных архивов входили документы двух видов. Это, во—первых, купчие, дарственные, вкладные и прочие документы земельных владений. Эти документы наиболее изучены. Причем некоторые монастыри, например, Троице—Сергиевский, отличались громадными архивохранилищами.

Как раз эта часть документов (купчие, вкладные, дарственные и др.) больше всего подвержена различного рода вставкам, изменениям и пр. Теперь доказано, что некоторые древние грамоты Троице—Сергиевского монастыря являются подложными. Эти подлоги были сделаны еще в XV–XVI вв. Но таких документов – подложных, очень мало. Больше встречаются акты, где в старый текст внесены изменения. Но громадное большинство, конечно, является документами подлинными, не подвергнутыми никаким изменениям в позднейших копиях.

Вторая часть документов – это хозяйственные документы: приходо—расходные книги, книги записные, различного рода писцовые документы, описи казны. Таких документов XVII в. сохранилось значительное количество.

По—видимому, крупнейшие бояре точно так же имели архивы. И хотя эти архивы относились к частным архивам, практически они строились по типу государственных приказных учреждений.

Наиболее известным является архив боярина Бориса Ивановича Морозова – воспитателя царя Алексея Михайловича, фактически правившего государством в первые годы его царствования. Управление вотчинами находилось в Москве, при дворе самого боярина Б. И. Морозова. И отсюда рассылались «грамоты» и «памяти»; эти названия имеются в самих документах боярина Морозова. Например, начало такой грамоты: «От Бориса Ивановича в нижегородцкую мою вотчину в село Новое Покровское, человеку моему Клементию Винюкову».[980] Прямое подражание приказному документу – царскому указу. Если переложить текст на формулу царского указа, получится примерно так: «От царя и великого князя Михаила Федоровича в нашу нижегородскую вотчину, в село Новое Покровское, приказчику моему…».

Эти документы интересны тем, что материалы в них иные, чем в приказных документах. Это документы по преимуществу хозяйственно—управленческого порядка, касающиеся вотчин.

Земские избы. Они представляли собой не что иное, как управление посадскими общинами в городах. Посадские люди объединялись в общины во главе с выборным земским старостой. Один земский староста или два земских старосты в больших городах. В таких городах, как Псков и Новгород, он назывался всегородным старостой. Посадские общины ведали распределением налогов, повинностей. Они исполняли в некотором роде функции государственных учреждений, хотя и были выборными.

Опять вы видите, как трудно проводить принцип разделения на государственные и частные акты.

В ЦГАДА сохранились 34 архива земских изб и, кроме того, архивы земских старост – Бежецкий, Галицкий, Дмитровский и Муромский.

Надо сказать, что по—настоящему дела, которыми ведали земские старосты, не изучены. Иногда пытаются представить дело так, что земские старосты чуть ли не назначались правительством. А мы знаем, что в XVII в. происходили постоянные споры при выборах земских старост. Классовая рознь развивалась до такой степени, что иногда дело доходило до прямых доносов и жалоб со стороны «лучших» посадских людей на выборы земских старост, если они исходили от «меньших» посадских людей.

Кроме того, существовали еще и земские дьячки. Сохранились их небольшие архивы, главным образом, в мелких мирах. Земские дьячки ведали волостью, сбором определенных денежных повинностей.

Когда мы были со студентами в Каргополе, то нашли несколько таких материалов XVII в., где было указано, сколько с кого собрано средств. Там были интересные сведения о том, что те же земские дьячки занимались сбором денег на взятки воеводам, которые были тем самым как бы узаконены. Есть такая книга, изданная давно и очень интересная, которая включает материал о том, сколько кому раздавалось взяток. Например, какому—нибудь дьячку привозили две бочки груздей, – грузди не нужны, нужны рыжики, тогда подаются рыжики.

Земский дьячок был иногда человеком влиятельным и достаточно грамотным. Одну записку земского дьячка XVII в. я издал в журнале «Исторический архив».[981]

М. М. Богословский в работе «Земское самоуправление на русском севере в XVII в.» приводит дело, согласно которому подаются жалобы на одного земского дьячка, который оказывается дьячком очень властолюбивым и недобросовестным. Там указывается, что «тот Андрюшка бывает в земских дьячках и по нем де все скажут», т. е. как он хотел бы сказать, так и скажут.[982]

Наконец, существовала еще одна разновидность приказного племени, которая известна под названием площадных подьячих.

Во всех городах на площадях сидели эти площадные подьячие. В Москве – в Кремле у Ивановской колокольни. Отсюда, от этих подьячих, идет, как некоторые полагают, выражение: «кричать во всю Ивановскую».

Я сейчас издаю запись такого площадного подьячего, который о всей своей жизни рассказывает, что он, мол, 30 лет был подьячим в разных городах.[983] Эти подьячие, архивов которых до нас никаких не осталось, писали различного рода бумаги на площади. Кто из вас помнит начало оперы М. П. Мусоргского «Хованщина», тот может представить себе этого площадного подьячего.

Некоторые площадные подьячие были видными людьми. Например, во время Псковского восстания 1650 г. староста площадных подьячих Томила Слепой написал известную Псковскую челобитную. Памятник очень яркий. Томила Слепой был человеком не без литературных способностей. Находясь в тюрьме, он пишет грамотку, где насмешливо описывает псковичам свою жизнь в тюрьме. Он говорит: я, мол, сижу в тюрьме и жду себе «терема вечного», и такую же подушку под голову, как у меня, в виде камня, и вы ждете.

Эти площадные подьячие и еще целый ряд приказных людей были авторами громадного количества отдельных частных актов, о которых я буду говорить особо, когда мы рассмотрим общую характеристику этих приказных документов.

Если вы теперь все сказанное сведете воедино, то перед вами встанет картина несколько иная, чем обычно представляют. Вы будете с некоторым уважением к этим приказам относиться.

Государство дворянское – оно в значительной мере опиралось на эту приказную компанию, которую, надо сказать, жгуче ненавидело население. От них шла возможность изменений в приказных документах, они производили различного рода волокиту, которая в XVII в. даже в царских документах носила название «московская волокита». Царь часто предписывал вершить дела определенные без «московской волокиты». «Московская волокита» представляла собой весьма большое явление.

Весь этот процесс для XVII в. был прекрасно показан в «Повести о Ерше Ершовиче». И вот этих подьячих часто разоряли во время восстаний, иногда они и гибли. С XVII в. они носили очень поэтическое название «крапивное семя».

Конечно, не надо преувеличивать значение приказов в государстве. Но если принять во внимание, что 90 % документов, и государственных, и частных, и других, дошли через руки приказных людей, то нам с вами, как историкам, следует проникнуться некоторым уважением к этому «крапивному семени».

ЛЕКЦИЯ ВТОРАЯ

Сегодня я буду рассматривать с вами вопрос о самом приказном делопроизводстве, о внешней форме тех документов, которые выходили из наших приказов, поступали в приказы и в конечном итоге были распространены и в частной практике.

В приказном делопроизводстве XVI–XVII вв. употреблялись две внешние формы документов: во—первых, столбцы и, во—вторых, книги. О книгах я буду говорить позже. Отмечу только, что книги, применявшиеся очень часто для описания местностей, записей налогов и т. д., по своему характеру мало отличались от рукописных книг того времени. Иной характер имели так называемые столбцы.

Что собой представляли столбцы» Столбец представлял собой не что иное, как длинный листок бумаги или некоторое количество листов бумаги, скрепленных вместе и свернутых.

Возникает вопрос: когда началось употребление столбцов» Если вы поищете ответа на этот вопрос в специальной литературе, то ответа не найдете. В особой статье архивиста профессора И. Ф. Колесникова мы встречаем название одной части его статьи: «Происхождение столбцов…».[984] Но, кроме этого названия, в ней ничего о происхождении столбцов не говорится.

В свое время я предполагал, что столбцы вошли в обиход с начала XVI в., может быть, существовали в XV в. В настоящее время я считаю это неправильным. Думаю, что столбцы существовали по крайней мере с XIV в.

Правда, доказать такое раннее существование столбцов очень трудно. Дело в том, что даже в XVI в. грамоты не имели характера столбцов, а носили примерно такую форму. Это тоже своего рода как бы столбцы, но скрепленные по другому совершенно принципу. Это длинный широкий лист бумаги. Обычно грамота и была такого характера – на пергамене, на бумаге. Это широкий лист, на котором писали иногда с полями, иногда без полей. Подлинная грамота, которую вы видите, точнее выпись, сделана в 1565 г., как раз в год опричнины. Именно такой характер имели наши грамоты вв.

Можно сравнить обе формы документов и увидеть различия между ними. Ясно можно показать и различие между позднейшими документами, которые представляли собой не что иное, как листы бумаги, потом сшитые вместе в тетрадь.

Каким образом получился столбец» Путем того, что большой александрийский лист бумаги резался на две или три части и получались длинные полосы бумаги – иногда шире, иногда уже. Замечается уширение столбцов к концу XVII в. А потом – в начале XVIII в. – переход к листам бумаги, которые сшивались в тетрадь и складывались в вязки.

Итак, когда же возникли столбцы, каково их происхождение» В грамотах уже XIV в., например, в духовной Ивана Калиты, написанной около 1339 г., мы встречаем некоторые указания на столбцы, но под другим названием. В этой грамоте написано: «А что мои люди куплении в великом свертце, а тыми ся поделять сынове мои»,[985] т. е. следовательно, все холопы, купленные люди, записаны были в «великом свертке». Название «сверток» подходит к слову «столбец», потому что столбец свертывался таким образом из листьев бумаги. «Великий сверток» – это не был маленький сверток, а это был большой сверток. Предполагается, что, вероятнее всего, этот сверток состоял из нескольких столбцов, склеенных вместе. Обращаю ваше внимание, что эти купленные люди были записаны именно в великом свертке так, как в XV–XVII вв. писались те же холопы или те же дворовые в таких свертках, в выписях.

Сверток упоминается и в докончании великого князя Дмитрия Ивановича Донского с двоюродным братом Владимиром Андреевичем Серпуховским около 1367 г. В этом докончании читаем следующее: «А ординская тягость и протор дати ти мне, брату своему старейшему, с своего удела по давным свертком».[986] «А ординская тягость и протор…», которые даются младшим удельным князем старшему «по давным свертком», потому что выходы платил великий князь. Если вдуматься в эти слова, то тогда вы, пожалуй, согласитесь опять, что эти «давние свертки» могут относиться к понятию столбца.

Слово «сверток» употребляется в постановлении великого князя Василия Дмитриевича, которое было вынесено вместе с митрополитом Киприаном в 1402 г. Там мы читаем: «Списан бе бысть сии сверток из великого и старого Номоканона на Москве, в лето 6911, индикта 11, месяца ноября 11».[987] Номоканон, или кормчая, представлял собою собрание церковных правил, канонов, и рядом с этим – различных византийских законов, отчасти и русских, так как в некоторый разряд кормчих была внесена и Русская Правда, начиная со знаменитого списка конца XIII в., составленного в Новгороде.

Самое интересное то, что свертки и столбцы употреблялись не только в нашей практике, но и в практике прежде всего Казанского царства.

Вот перед вами единственный, уникальный памятник – знаменитая грамота казанского хана Сахиб—Гирея первой половины XVI в. Найдена она была в годы революции у какого—то муллы, считалась памятником священным и оказалась не чем иным, как ярлыком хана Сахиб—Гирея с пожалованием льгот феодалам.[988]

Следовательно, мы можем предполагать, что в первой половине XVI в. в Казанском ханстве употреблялись столбцы.

Мало того, в среднеазиатских ханствах употреблялись точно такие же столбцы. Эти столбцы хранятся у нас в архивах.

Это позволяет думать, что наши столбцы, если не были заимствованы, то во всяком случае принадлежат к восточной традиции. Ведь мы не знаем ничего о таких документах византийских, болгарских. Характерно, что подобного рода столбцы были во всеобщем употреблении на Востоке и у нас. Это, следовательно, какая—то общая традиция, которая позволяет думать о том, что столбцы не появились как—то внезапно. Может быть, это связано с тем, что на Востоке бумага хлопчатная употреблялась раньше, чем в Западной Европе. Во всяком случае, такую мысль я позволю себе высказать, потому что ничего в противовес ей я не имею.

Обратимся непосредственно к тому, что представляли собой столбцы. Я говорил вам, что лист бумаги обычно разрезался.

И. Ф. Колесников, изучавший специально столбцы, доказывает, что бумажный лист разрезался на три—две части. В первом случае мы имели столбец длиной примерно 34 см на 15 см ширины, во втором случае, когда лист резался на две части, мы имели столбец длиной 45 см на 17 см ширины.

Такой столбец заполнялся обычно с одной стороны. Обратная сторона употреблялась только для помет. Но это в приказном делопроизводстве. В практической жизни было несколько по—иному. У меня, например, имеется столбец сибирского происхождения, принадлежавший, видимо, архиву служилых сибирских людей второй половины XVII в. Мне и продали его в свое время, более 25 лет тому назад, с некоторыми другими документами как раз как столбец из Сибири. Если на него взглянуть, то он написан с двух сторон. Но это не официальный документ. Такие частные письма служилых людей писались с двух сторон. Приказное делопроизводство этого не знало. Текст в приказном делопроизводстве писался с одной стороны. Оборот документа использовался для помет и для черновых вставок.

Сами столбцы состояли из целого ряда сставов. Сставом называлось то место, где столбец склеивался. Вот видите – склейка. Это называлось «сстав». По количеству таких сставов или склеек измерялась длина столбца.

Иногда длина эта была очень большой. Обычно приводится в пример подлинный столбец Соборного уложения – 959 склеек. Раскрытый он по длине составляет 309 м. Но это – не предел. Существовали и существуют нерасклеенные столбцы в архивах, которые имеют еще большую длину.

По этим сставам на оборотной стороне шла подпись дьяка или подьячего с приписью – того подьячего, который, не имея звания дьяка, пользовался правами подписи на документах.

Подпись делалась следующим образом. Когда документ склеивался, то по нему делалась подпись, которая захватывала верх и низ склейки.

Это делалось для того, чтобы в случае, если кто—нибудь попытался бы заменить данный сстав другим сставом, необходимо было бы подделать почерк, найти подходящие чернила, т. е., попросту говоря, такая подделка была чрезвычайно трудной.

Что же писалось на обратной стороне» На обратной стороне делалась обычно подпись дьяка или подьячего с приписью. Или, если документ был меньшего значения, – помета человека, скрепившего подобный столбец.

Например, на этой выписи, которая называется выписью с отказных книг 1691 г., расписался подьячий Ерошка Седов. Он написал на сставе: «подьячий Ерошка Седов руку приложил», а выше, поскольку нужно было засвидетельствовать документ, а на нем только один сстав, написано: «К сей выписи отказчик приказной избы…» Начал он запись выше сстава и кончил на нем. Один и тот же почерк.

Бывало так, что столбец оказывался чрезвычайно длинным. И в этом случае надпись растягивалась на сставах по слогам, т. е. можно было писать так: «К сей вы… пи… си от… каз… чик» и т. д. Когда он кончал писать на сставах эти все обозначения, он начинал опять свое: «К сей вы… пи… си…» и т. д.

Некоторые наивные издатели придают этой скрепе громадное значение. У нас есть такое издание, в котором писцовая книга прерывается посередке, потому что идет текст писцовой книги, а потом скрепа, продолжается текст, а потом вновь скрепа. Следовать этому примеру не нужно. Но отмечать данные надписи нужно, потому что это позволяет установить подлинность дела.

На обратной стороне столбца писались и различного другого характера пометы. Прежде всего, на тех документах, которые отправлялись в провинцию, обычно воеводам, вернее воеводским канцеляриям, ставились пометы такого, например, характера: «128–го июня в 24 день подал отписку казанец Роман Бартенев». Это имеем, например, на отписке казанского воеводы князя Лыкова. Пометы имеют чрезвычайно важное датирующее значение. Приведу несколько таких помет. Вот перед нами грамота 1667 г. из Приказа Казанского дворца астраханскому воеводе князю Хилкову.[989] Надо сказать, что название этого документа, опубликованного в издании «Крестьянская война под предводительством Степана Разина», неправильное. Надо было написать не грамота, а указ. Я потом объясню, почему и чем отличается грамота от указа. Этот указ получен был воеводой, и на нем имеются надписи и пометы на обороте. По склейке приписано: «диак Андрей Немиров». Внизу на обороте: «справил Левка Меньшов». Это указывает на то, кто писал, кто составлял указ в приказе. Дальше помета: «175–го апреля в 29 день подал государеву грамоту сотник астраханских стрельцов Филипп Веригин». Это тот, кто доставил указ. Ниже – помета. Помета имеет чрезвычайно важное значение, указывает на распорядок в приказе: «Записать в книгу и отписать к великому государю к Москве, что по вестям за воровскими казаками посланы ратные люди на море судами и сухим путем. И против сего государева указу на Черной Яр отписать». Такого рода пометы имеют чрезвычайно важное значение, и при издании документов они должны быть отмечены.

Пометы и распоряжения делаются и на документах, не имеющих дат, например, на челобитных. Большое значение имеют пометы о получении челобитных или о разрешении тех или иных дел по челобитным.

Очень важное значение пометы имеют для отписок, так как отписки часто не имеют дат в тексте, или дата в тексте бывает неясной. Такие пометы позволяют установить решение Боярской думы, а иногда – самого государя. Бывают пометы с надписью: «Государь указал и бояре приговорили». Это значит, что дело рассматривалось в Боярской думе.

Значение Боярской думы как государственного совета было значительно большим, чем обычно предполагается. Но так как протоколов Боярской думы практически не велось, то о деятельности Боярской думы мы больше всего узнаем или можем узнать из различного рода помет.

Какие выгоды были в хранении таких столбцов и какие невыгоды» Почему утвердилась такая форма, совершенно своеобразная и, может быть, неудобная»

Удобство столбцов заключалось прежде всего в относительной легкости хранения, в том, что он занимал сравнительно немного места. Столбец хранился в свернутом виде. Это первое. Я еще молодым видел (и сам отдавал в музеи некоторые столбцы XVII–XVIII вв.), как, например, дворянин Дмитровского уезда хранил фамильные столбцы. Это был круглый, из дерева, окованный ящичек, куда вкладывались столбцы.

Второе. Была известная трудность подделки и возможность установить эту подделку. Я говорил о том, что заполнить сстав новой надписью было чрезвычайно трудно. Если столбец был не очень большим, разрыв этого столбца был виден при всех условиях. И все—таки находились вставщики, которые ловко подделывали подобные столбцы. Мы знаем дела XVI–XVII вв., в которых эти подделки имелись.

Неудобство столбцов. Оно заключалось в том, что такие столбцы невозможно было подвергать настоящей описи и в большом количестве такие столбцы хранить было трудно. Дьяки на память помнили, вместе с подьячими, что имелось в том или ином столбце. Значит, при желании любой столбец можно было скрыть. Отсюда приказная неразбериха, приказная волокита и мошенничество, которые постоянно существовали.

Этим, между прочим, и объясняется то, что столбцы чрезвычайно трудны для современного описания. Обычно ведь столбцы составлялись постепенно: склеивались, писались надписи на сставах. При этом склейка иногда делалась заранее, когда готовился целый столбец. Но для того чтобы понять, что представлял собой столбец, что в нем написано, необходимо было его развернуть и потом читать лист за листом.

Есть такой столбец Каширской приказной избы. Это обычные дела о различных поместьях. Для того, чтобы прочитать, надо было развернуть огромный столбец и читать. Часто случается, что столбец рассыпается. И сложить его очень трудно. Я никогда не в состоянии сложить так, как полагалось бы складывать, потому что я не научился быть подьячим и, вероятно, не научусь. Представляете, какая трудность возникает при пользовании подобного рода документами.

Вот почему и в самих приказах, наряду со столбцами, составлялись записные книги, потому что записные книги могли иметь оглавление, и ими было пользоваться легче, чем столбцами. Вопросы описания столбцов в наших архивах и хранение их не получили еще полного разрешения.

Эти вопросы поднимались упомянутым мною профессором И. Ф. Колесниковым.[990] Способы хранения столбцов различны. Есть возможность расклеивать приказные дела. Так были расклеены столбцы Посольского приказа. В этих условиях столбцы хранятся в виде целого ряда листов в папках. Но вследствие этого теряется вид столбца.

Если присмотреться к внутреннему содержанию столбца, то оказывается, что оно еще более сложное.

Столбцы Разрядного приказа представляют собой соединение различных дел, которые подьячий или дьяк соединил вместе. И этим объясняется то, что в столбцах Разрядного приказа Московского или Новгородского стола встречаются в одном столбце самые разнообразные дела. Стоит только посмотреть описи дел Разрядного приказа, как вы можете столкнуться с неожиданностью: начинается столбец о беглых крестьянах, а в середину вставлен какой—нибудь другой частный документ.

Это привело профессора И. Ф. Колесникова к очень неверному замечанию, что «таким образом, фактически единицей хранения (и следовательно, учета, обработки и использования) является каждая отдельная часть столбца», т. е. он разбивает столбец на отдельные части.[991]

Но такая разбивка далеко не всегда точна. Перед вами столбец, написанный одним почерком. Это – одно письмо. Вот черновой столбец, но представляющий частное письмо, и еще третье письмо. Это все соединили вместе. Что между ними общего» А что общего бывает у нас, когда мы кладем в одну папку письмо к письму»

Единицы хранения различны. Но разделите и положите письма в разные архивы, и вы не узнаете, что это письма, которые получал и рассылал один и тот же человек. Вот почему при описи архивов правильно, не мудрствуя лукаво, пользоваться столбцом как единицей хранения, имея в виду, что столбец делится на отдельные документы, так как установление, что является отдельным документом, может быть очень произвольным.

Столбцы являлись основной формой документов, не считая книг. Но существовали и применялись другие формы документов, в частности для царских грамот.

Царские грамоты писались на развернутых листах александрийской бумаги, и в конце XVII в. они представляли собой уже печатный документ, в который вписывались различного рода пожалования. И таких печатных документов, начало которых восходит к Алексею Михайловичу и которые стали распространены при Федоре Алексеевиче и при Иване и Петре Алексеевичах, сохранилось порядочно. Их как реликвии хранили в дворянских семьях, и некоторые коллекции их у нас имеются.

Вот перед вами жалованная грамота. Она написана на склеенных листах бумаги, таким образом это напоминает столбец. Шелковая материя – тафта, как бы покрывает эту грамоту. Грамота печатная с богатым орнаментом. В печатный текст вписано, кому дана жалованная грамота – Матвею Ивановичу Батюшкову, что дано, т. е. дается перечень земель, и т. д. Под текстом – подпись, которую иногда неопытные люди принимают за царскую подпись, которая никогда не ставилась на грамотах. На грамоте – печать государева: с одной стороны – двуглавый орел, а с другой стороны – Георгий Победоносец.

Те документы, с которыми мы обычно встречаемся в настоящее время в архивах, различаются по двум группам: беловики и черновики. Это относится, конечно, не только к столбцам, но и к книгам, но в столбцах должно быть особо подчеркнуто.

Черновик – черновые письма. Когда в приказах составлялась какая—нибудь царская грамота, то она прежде всего составлялась в виде чернового письма или черновика, который подвергался правке. Составлял подобные письма обычно подьячий, правил дьяк, иногда и сам думный дьяк.

В делах псковских и новгородских 1650 г. мы встречаем правки думного дьяка Посольского приказа Алмаза Иванова – одного из знаменитых приказных деятелей середины XVII в., который наследовал еще более знаменитому М. Волошенинову. Эти приказные правки дьяка для чтения чрезвычайно трудны. Дьяки, как большие начальники, и писали так, как большие начальники, самым сквернейшим почерком. Нужен очень большой навык для их чтения.

Такие черновые письма были тем, что называют в настоящее время «отпуск». Они и оставлялись в приказах.

Отсюда вытекает вывод, что в наших приказах царские указы, памяти и т. д. дошли до нас в виде «отпусков», черновиков.

Отписки, получаемые в приказах с мест, – это отписки беловые. И, наоборот, те отписки, которые имеются в съезжих избах, чаще всего являются черновиками, а царские грамоты – беловиками.

Это отличие нужно иметь в виду, потому что И. Ф. Колесников делает неправильный вывод, что «отпуск», черновик, и беловая грамота – одно и то же.

Дело в том, что черновая грамота в некотором отношении ценнее, чем беловая. Она позволяет установить работу приказа, а работа приказа отражает работу не только самого приказа, но и правительства. Однако, с другой стороны, мы никогда не можем быть уверены, что беловая грамота с такого—то чернового «отпуска» была действительно отослана на место.

Как составлялись эти грамоты» Это можно проследить по документам. Я остановлюсь на документах о восстании 1650 г. в Пскове и Новгороде.

Здесь, в этих документах, отложившихся в различных приказных делах, мы встречаем целый ряд пометок и поправок к первоначальному тексту. Сравнивая дела между собою, мы видим, что эти поправки представляли, в сущности, отражение той большой правительственной работы, которая велась над подобного рода документами.

То же самое происходило и на местах. Когда 15 марта 1650 г. в Новгороде произошло восстание, митрополит Никон, воевода князь Ф. А. Хилков и дьяк В. Сафонов спрятались от восставших, и дьяк написал немедленно отписку в Москву. Причем эта отписка имеет ту замечательную особенность, что она вся исчиркана. Что это явилось следствием восстания, видно из того, что в конце сказано: «… а переписать, государь, начисто не успели, стало вскоре, а писал я, холоп твой Васька». Это, собственно, единственный документ, который вы найдете в приказах, когда дьяк осмелился послать такой документ в приказ.

Когда вы его читаете, вы видите перед собой все новгородские события: восставшие посадские люди и стрельцы заняли Кремль, воевода с Никоном спрятались, дьяк вместе с ними, дьяк пишет и т. д.

Вставки делались в черновике, во—первых, на полях и, кроме того, очень часто на обороте. Они обозначаются так называемым «крыжем». Это крестик в кружке, означающий, что по этому знаку надо смотреть вставку. Иногда – два крестика.

Эти различия беловиков и черновиков чрезвычайно важны для историка. К сожалению, следует отметить, что даже в наших хороших изданиях вы часто не получите ответа, что это такое: черновик, «отпуск» или подлинный, т. е. беловой, документ. Когда вы будете работать, вы всегда отмечайте «черновик», «отпуск», и всегда отмечайте эти поправки, которые внесены в текст.

ЛЕКЦИЯ ТРЕТЬЯ

В прошлой лекции мы с вами рассмотрели по преимуществу характер делопроизводства, сложившегося в приказных учреждениях.

Сегодня мы попытаемся взглянуть поглубже: какие документы выходили из этих приказных учреждений и поступали в них из местных, или провинциальных учреждений, т. е. приказных изб и прочих изб, существовавших в то время в России.

Следует сказать, что в XVII в. формуляр приказных бумаг сложился довольно точно, и подьячие и дьяки этого времени, можно сказать, не ошибались в том, как строить ту или иную бумагу, с чего ее начинать, как излагать и чем кончать эту бумагу.

Формуляр приказных бумаг складывался постепенно. В основном его сложение падает, как мне кажется, на XVI в. В XVII в. это уже вполне сложившееся канцелярское делопроизводство. Сломано оно было только в начале XVIII в., когда введен был новый канцелярский порядок при Петре I.

Нельзя утверждать, что все петровское делопроизводство и последующее делопроизводство XVIII в. было более четким, чем в XVII в. Оно приняло более, так сказать, ученый характер, известную ученую видимость: вместо «памяти» XVII в. при Петре I писали «промемории», вместо «отписки» появились «репорты» и т. д. Но если присмотреться к делопроизводству более раннего времени, то мы увидим, что многое из того, что сделано при Петре I по типу голландских, французских, немецких учреждений, собственно, могло бы и не делаться, необходимости такой в этом не было.

Остановимся теперь на тех основных, как бы мы сказали сейчас, входящих и исходящих бумагах, которые господствовали в приказных учреждениях XVII в. Здесь мы остановимся главным образом на бумагах делопроизводства приказных учреждений. Я это подчеркиваю.

Дело в том, что и в настоящее время существует еще такая терминология, согласно которой всякая бумага, выходящая от имени царской власти в XVII в., именуется грамотой. И в документах само слово «грамота» употребляется постоянно.

Но, если вы присмотритесь, как употребляется слово «грамота», то увидите, что словоупотребление это чрезвычайно широкое. В отличие от жалованных царских грамот, которые выдавались на поместья, вотчины, на пожалование угодий, – в отличие от этих грамот существовали другого вида грамоты, которые, по—моему, надо обозначать другим именем – «указ», т. е. те грамоты, которые выходили из приказных учреждений от имени царя Алексея Михайловича или какого—нибудь другого царя XVII в.

Вся путаница в терминологии происходит главным образом потому, что целый ряд документов, исходивших от имени царя, были практически документами, исходившими от приказов. Начинались они одними и теми же словами: «От царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси…» и т. д. Присмотревшись к этим указам, вы увидите отличие большое в самом их построении.

Уже с самого начала подобие грамот и указов заключается в том, что они пишутся от имени царя, но титул царя в указах дается совершенно по—иному, чем в царских грамотах. Там начинается обычно словами: «Божиею милостью мы, великий государь царь Алексей Михайлович, всея Великие и Малые и Белые России самодержец…». А указ начинается более простыми словами: «От царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси в Великий Новгород воеводе нашему…».

Строится указ обычно по—другому, чем грамота – та же жалованная или какая—нибудь другая. В конце указа имеется дата следующего характера: «Писан на Москве лета 7130–го майя в 3 день». Следовательно, «писан на Москве» может относиться не к слову «грамота», а к слову «указ».

Эти различия между грамотой и указом имели место в приказном делопроизводстве XVII в. Надо отметить, что это отличие грамоты от указов не является просто формальным, – оно, как мне кажется, должно отражать самую суть этого приказного делопроизводства.

Дело в том, что указ – это, собственно говоря, бумага, написанная от имени государя в каком—нибудь приказе или другом учреждении, близком к царю, но не от самого царя.

Присмотревшись к указам, вы увидите, что указы собственно состоят из двух частей. Первая часть представляет собой изложение дела, вторая – резолютивная часть – что надо делать. Первая часть чаще всего является ответом на какую—нибудь бумагу, которая была раньше: отписку, челобитную, память, где кратко излагается ее содержание. Во второй части указывается то, что надо сделать по тому или иному документу.

Как пример приведем один из указов, относящийся к 1635 г. Его начало: «От царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии в Сибирь воеводе нашему Ивану Федоровичу Еропкину да подьячему Ивану Селетцыну». Дальше: «Писали к нам из Сибири с Верхотурья воевода Данило Милославский, да ты, Иван Селетцын, и прислали под отпискою своею Верхотурского уезду наших ясашных людей, сотника Гришка Кузмичева с товарищи, челобитную, а в челобитной их написано…»[992] Дальше следует изложение челобитной, где говорится о бедности ясашных людей, что появляются среди них русские люди, которые уничтожают леса, и животных становится все меньше и меньше. И заявляется следующая просьба: «И нам бы их пожаловати, велети им в наш ясак и в поминки соболи платить без хвостов». Почему «без хвостов»" Потому что хвосты продают сами на базарах и тем кормятся.

На это идет ответ, который всегда начинается словами: «И как к вам ся грамота придет…», далее следует указание на то, что надо сделать. В этой резолютивной части делается в данной грамоте (указе) полный отказ в челобитье. И формулировка: «…чтоб они с верхотурских ясашных людей наш ясак и поминки потому ж имали с хвостами».

Рассмотрим обе части указа с точки зрения исторической: как ими надо пользоваться, что они могут дать»

Несомненно, первая часть имеет большое значение в том случае, если вы не имеете предыдущего документа. Перед вами прямое указание на то, что такая—то тогда—то существовала отписка, челобитная, память, иногда словесное обращение, на которые последует ответ. Если у вас имеются документы такого характера, на которые поступает ответная грамота (указ), то краткая запись имеет интерес только с точки зрения того, как в приказе поняли, например, челобитную и на что обратили внимание.

Далее. Если у вас не имеется определенной датировки обращения, которое изложено в грамоте (указе), то вам придется обратить внимание на дальнейшее распоряжение и на датировку самой грамоты (указа).

Основное в грамоте (указе) заключается именно в той резолютивной или распорядительной части, которая и отвечает на первоначальный вопрос. Эта резолютивная часть отражает собственно деятельность приказа или в более широком смысле слова – правительства. И в данном случае, следовательно, показывает определенную правительственную практику своего времени.

Указы – наиболее распространенные бумаги в делопроизводстве наших центральных архивов. Чаще всего они сохранились в черновиках. Сохранились с теми документами, которые вызвали их, в первую очередь с отписками. Что же касается подлинных указов на местах, то их осталось сравнительно немного. Большинство из них по тем или иным причинам погибли. В частных руках такие указы могут оказаться только чисто случайно, если они были взяты из соответствующего архива.

Обратимся ко второму виду документов – к так называемой «отписке». Под отпиской понимался, вообще говоря, документ, который поступал в приказ от какого—нибудь официального лица: от воеводы, отписку мог послать епископ, посол и т. д. Все это будут отписки. Если этого вида бумаги шли от более мелких людей, то они назывались другим названием – «сказкой». Причем эти сказки потом сохранились и в XVIII в. и получили очень большое развитие.

Отписка XVII в. составлялась по определенному формуляру. Начинается она с обращения: «Государю царю и великому князю Алексею Михайловичу, всеа Великия и Малыя и Белыя России самодержцу, холоп твой Мишка Лодыженской челом бьет…». И далее: «По твоему государеву цареву и великого князя Алексея Михайловича всеа Великие и Малые и Белые России указу и по наказу, каков дан мне, холопу твоему, да дьяку Федору Тонково на Москве за приписью дьяка Григорья Протопопова велено мне, холопу твоему, збирать на тебя великого государя… ясачная, и поминочная, и десятинная, и всякая мяхкая рухлядь в Якутцком уезде и по иным сторонным рекам и в новых землицах».[993] Далее – сообщение о выполнении поручения.

Следует отметить, что подобного роду формуляр иногда имел отклонения. Обычно же в отписке после титула имеются две части.

Первая часть – изложение причин, почему написана отписка. Иногда в этой части дается изложение царской грамоты, которая поступила раньше и на которую надо дать ответ. Иногда излагается поступившая челобитная. Иногда – другие причины, вызвавшие написание отписки.

А дальше идет распорядительная, резолютивная часть, которая обычно начинается словами: «И в нынешнем, государь, во 153–году …». Заканчивается отписка чаще всего словами: «И о том нам, холопем твоим, что ты, государь, укажешь …». Иногда просят посоветовать, как поступить, чтобы, мол, «твоему государеву делу прорухи не было» или чтобы «нам, холопам твоим государевым, в опале не быть». Если вы присмотритесь к отписке, то увидите, что она по своему формуляру как бы заключает в себе то же самое, что имеет и царская грамота.

Но между отпиской и царской грамотой есть прежде всего одна существенная разница. Грамота или указ имеет точную дату. Отписка никогда даты не имеет. Иногда о ней, т. е. о дате, можно судить по тому, что написано, какая последняя дата имеется в отписке. Последняя дата – это есть возможная дата этой отписки. Но только возможная, потому что отписка могла и залежаться.

На помощь, до некоторой степени, вам приходит помета. Помета на обороте листа обычно обозначает время, когда получена данная отписка. Когда имеется помета о времени получения отписки в приказе и времени отсылки грамоты, то перед вами две даты, до и после, в пределах которых до известной степени вы можете разобраться.

Часто вопрос точной датировки большого значения не имеет. Но когда речь идет о политических событиях – о восстаниях, о военных действиях и т. д., – отсутствие даты отписки чрезвычайно неудобно.

Надо заметить, что как указ, так и отписка, как я сказал, в крупных фондах центральных и местных архивов чередуются друг с другом.

Причем необходимо обратить внимание на то, что в центральных архивах черновиками будут царские грамоты, а отписки подлинными, и наоборот, в провинциальных, царские грамоты будут подлинными, а отписки черновыми. Очень часто на эту особенность не обращается никакого внимания. Вот ценный сборник «Колониальная политика Московского государства в Якутии XVII в.» Там указываются столбцы, откуда что взято, а черновик это или подлинник, не указывается, как будто перед нами сплошные подлинники.

Нужно вам сказать, что работающие над указами и отписками пытаются иногда наивно все написанное принимать на веру. Между тем сами царские грамоты крайне необъективны.

При изучении вопросов Псковского восстания 1650 г. я убедился, что существуют царские грамоты, у которых пять или шесть черновиков и которые между собой очень сильно различаются.

Что касается отписок, то они еще больше искажают действительность. Так, в тех же делах 1650 г. (я на них останавливаюсь потому, что документы о восстании 1650 г. прекрасно сохранились в разных столах, в разных приказных учреждениях) мы встречаемся с очень любопытным документом – отпиской князя Хованского. Хованский пишет, например, подойдя к Пскову, что ему, мол, удастся быстро взять Псков. Но когда он видит, что ему посылают мало подмоги, он начинает жаловаться. И, наконец, жалобы его доходят до наибольшей высоты; мол, люди разбредаются розно, есть нечего, и в постные дни, государь, едим мы мясо. Дальше пишет, что псковичи часто делают вылазки и они, мол, нас грозятся в котле сварить и съесть. Но как только Хованский узнает, что Псков «замирился», что сюда едет делегация Земского собора, – он берется за перо и пишет, что не нужно было посылать делегацию, что Псков и так бы сдался. И как, мол, было ему не «замириться», когда Хованский здесь с такими силами стоял.

Представляете, в какое положение попадает человек, который относится к отпискам этим без критики или имеет одну отписку. Перед вами будет совершенно неправильная картина.

Приказные ухищрения и искажения действительности особенно сильны в военных отписках. Здесь чаще всего, если даже потерпели поражение, стараются это поражение скрыть или как—то уменьшить, – если это победа была какая—то, то она расширяется до чрезвычайных размеров.

Обратимся теперь к другим видам приказных документов. Наиболее распространенным, кроме указов и отписок, видом приказных документов были памяти. Название «память» – очень расплывчатое. Но, в сущности, это документ, которым ссылаются учреждения между собой. Приказ Холопьего суда не имеет права Посольскому приказу указать, а написать «память» имеет право. Воевода другому воеводе не имеет права написать отписку, указ, но он имеет право написать память.

Формуляр памяти всегда один и тот же и очень удобный для историка. Он начинается точной датой, когда написана память.

Возьмем хотя бы память 1645 г.: «Лета 7153–го февраля в 5 день по государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии указу и по приказу воевод… память Ленского волоку таможенным целовальником… велено на Ленском волоке в таможне у государевых дел быти в подьячих Лалетина на Сенькино место Плехана подьячему Семену Ермолину. И как к вам ся память и подьячий Семен на волок придет…». Дальше следует распоряжение о передаче дел новому подьячему.[994]

Следовательно, память – это напоминание, что делать следует, со ссылкой на царский указ. Здесь обратите внимание на то, что между собой переписываются и употребляют выражение «указ», а не «грамота», что подтверждает правильность, собственно говоря, разделения указов и грамот.

Виды памяти самые различные, и не всегда их легко различить. Особенно распространенной является так называемая «наказная память» с указанием, как поступить, выполнить то или иное поручение и т. д.

Такая наказная память – это очень распространенный провинциальный документ, или документ человеку, отправляемому в командировку, – там указывается, что следует делать.

Другой характер имеет «доездная память». Доездная память – тоже своего рода командировка, в которой кратко говорится, как надо выполнить поручение на месте. Например: «Лета 7121–го марта в 23 день по государеву… указу от столника и воевод… пушкарю Петруше Никифорову… ехати ему в Вологоцкой уезд Прилуцкого монастыря в село Выпрягово и в Дедюкову пустынь доправити на крестьянех под зелейную казну десять подвод тотчас». Такого рода поручений могло быть множество, поэтому в различных архивах мы встречаем довольно большое число доездных памятей.

Кроме указов, отписок и памятей, существовали и другие виды приказных документов, очень распространенные и требующие пояснений.

Конечно, я отнюдь не ставлю задачу исчерпать перед вами все виды приказных документов. Но остановиться на наиболее типичных, дать их характеристику – это стоит сделать.

Очень распространенной формой приказных документов являлись так называемые «наказы». Наказ представлял собою, собственно говоря, перечисление того, что нужно сделать в случае назначения на новую должность.

Особенно распространен был наказ воеводам, где указывалось, как воевода должен принимать новый город и как он должен был поступать на новом месте.

Наказ начинается обычно, как память, датой: «Лета 7134–го генваря в 23 день государь… велел стольнику и воеводам… быти на своей государеве службе во Пскове… И столнику и воеводам, приехав в Псков…». Далее следует наказ, как им поступать. Они должны взять городовые ключи и принять город. Причем дается предписание, как поступать в дальнейшем в этом городе, на что обращать особое внимание.

Наказы воеводам до некоторой степени однообразны, и они писались по определенному формуляру. Но все—таки в целом ряде наказов мы встречаем чрезвычайно важные и интересные сведения, относящиеся к определенному городу.

Я сошлюсь на такой знаменитый наказ, относящийся к 1555 г., который дан был казанским воеводам и в котором были указаны те мероприятия, которые эти воеводы должны были провести на месте в только что завоеванной Казани.

В других случаях имеются сведения, иногда очень важные для понимания обстановки, внутренней или внешней, в порубежных городах.

При всем стремлении к централизации, которая проводилась очень рьяно в XVII в., при всем разнообразии таких наказов, даже самому царскому правительству и приказным дельцам XVII в. было совершенно ясно, что все предугадать в наказе невозможно. Вот почему в отдельных случаях добавлялись слова о том, что надо действовать, «как вам милосердный Бог поможет» или «как вас милосердный Бог известит». Смысл этих слов заключался в том, что в случаях, которые наказом не предусмотрены, надо действовать по собственному разумению.

И вот здесь мы подходим в наказе к интересным вопросам. Обычно, когда изображают Россию XVI–XVII вв., говорят о великой централизации России, потому что пользуются в основном приказными документами, сосредоточенными в наших учреждениях. Когда вы разворачиваете эти приказные документы, перед вами картина всеобъемлющей деятельности приказов. Но когда вы присмотритесь, как эти наказы на местах проводились в жизнь, и в какой мере это приказное делопроизводство связывалось с тем, что было на местах, у вас останется очень невысокое представление о централизации XVII в. Наказы воеводам в этом отношении представляют подлинное приказное творчество XVII в., которое, как правило, на местах не выполнялось. Если читать наказы, то у вас останется чрезвычайно высокое представление о XVII в. А если вы почитаете, как воеводы жили в XVII в. на местах, у вас останется обратное представление. И разница будет примерно такая же, как между чтением учебника Иловайского, с одной стороны, а с другой стороны – «Истории города Глупова» Салтыкова—Щедрина.

Действительность совершенно не сочетается с тем, что дают наказы. В наказах мы читаем о том, как воевода должен прийти в город, принять ключи, как должен отправить старого воеводу. А действительность такова, что когда являлся новый воевода и уезжал старый, то в городе происходила суматоха: люди старого воеводы начинали с того, что вывозили все добро из тех палат, в которых жил этот воевода, вплоть до заслонок и дверных петель; и когда сюда въезжал новый воевода, то первым делом приглашались мастера и заново все делали. Таким образом, наказы воеводам представляют большой интерес, но к ним надо относиться с очень большой осторожностью.

Обычно вместе с наказом составлялся так называемый «расписной список», или «роспись», которая составлялась воеводой на то хозяйство, которое он принял в свое распоряжение. Например: «Роспись псковскому пушечному наряду и сколко х которой пищали ядер и всяким пушечным запасом, и зелейной и свинцовой казне».

Обычно такая роспись представляла собою опись того, что воевода принял: печати в приказных избах, ключи от ворот с росписью ворот, наряд артиллерии. Причем наряд не просто поминается, а перечисляется, сколько ядер и кто из пушкарей прикреплен к данному орудию.

Списки такие очень часто не имеют дат. И в этих случаях для датировки росписного списка необходимо пользоваться или тем наказом, который воевода получил и который имеет определенную дату, или отпиской, которую воевода послал вместе с росписным списком, или, наконец, пометой. Такая помета имеется на росписи псковскому пушечному наряду: «141–го февраля в 25 день псковский помещик Стахей Вельяминов. Написать в роспись и в книгу». Значит, роспись составлена в феврале 1633 г.[995]

Очень важным провинциальным документом являлись годовые сметы. Годовая смета составлялась в городе и начиналась обычно датой. И дальше шло предписание прислать ратных людей и запасы. В порубежных городах иногда сообщалось и о заставах, которые стояли перед зарубежными городами. Например, берем хотя бы годовую смету того же Пскова за XVII в., которая издана в шестом томе «Сборника Московского архива Министерства юстиции». В ней мы найдем сведения о всех ратных людях, которые были в Пскове в XVII в. в определенном году. Причем эти ратные люди пишутся по статьям. О них так и написано: дворяне и дети боярские идут по городам, сотники и стрельцы по приказам, расписываются и посадские люди и т. д. Это важнейший источник, показывающий, правда, только количество ратных людей. Иногда сведения в них даются заниженные, заниженные потому, что воевода не старался представлять блестящим то, что он получил.

Особый и очень интересный документ представляют доклады и докладные списки. Это название «доклад» сохранилось в настоящее время в названии «докладная записка», т. е. записка с изложением какого—нибудь дела и иногда с предложением, что делать по этому делу.

Происхождение таких докладов очень раннее. Уже в документах XV в. мы встречаемся с докладами тех или иных бояр великому князю.

Доклады начинаются чаще всего датой и изложением того или иного мероприятия. Причем эти докладные списки представляют большой интерес тогда, когда имеют на себе пометы о том или ином исполнении, в частности о докладе Боярской думе или царю.

Один из таких докладов напечатан в сборнике «Крестьянская война под предводительством Степана Разина».[996] К сожалению, как и в некоторых других документах, опубликованных в этом сборнике, там допущены кое—какие ошибки. Но в целом этот документ дает полное представление о докладе.

Начинается этот доклад так: «В нынешнем во 174–м году августа в 16–м числе салдацкого строю полковник Матвей Кровков в Розряде подал роспись за своею рукою. А в росписи написано у него 14 человек колодников».

На самом докладе написана помета: «Выписать к великому государю в доклад». И дальше следует роспись с пометами, что делать с этими 14–ю колодниками; одного наказать, другого бить нещадно батогами, третьего освободить. Пишется, например, так: «Степановы люди Федорова сына Жданова Андрюшка Иванов, Пронька да Якушка Ефимовы, пойманы на дороге, как Матвей Кровков ехал с Тулы к Москве, а бежали от Степана с Москвы к донским казаком, а с собою свели 4 лошеди». Помета: «Бить батоги нещадно и отослать их в приказ Холопья суда для отдачи ему по крепостям».

Конечно, не надо думать, что формы доклада этим ограничивались. Но большое количество документов более или менее с разными вариациями укладывается именно вот в эти формы.

Возьмем хотя бы посольские дела. Для посольских дел характерны статейные списки. Статейный список о посольстве включает обычно указ о посольстве, памяти, отписку о том, что сделал посол. Иногда в статейный список включали и доклад.

Следовательно, статейный список, содержащий материал по тому или иному посольству, если разобрать его на отдельные документы, будет состоять из документов разных видов, не считая царского указа, с которого начинается, и не считая тех или иных грамот, которые посылались иноземным, т. е. иностранным государям.

Если бы мы взяли другого рода документы, то убедились бы, что в них можно видеть те же основы приказного делопроизводства, но с некоторыми изменениями.

Среди документов, которые особенно часто встречаются в делах о политических преступлениях XVII в. и о восстаниях, особенно распространены расспросные и пыточные речи.

Расспросные речи начинаются обычно: «В таком—то году в такой—то день допрошен иноземец Иван Петров и в распросе сказал…» И дальше следует его расспрос. Пыточные речи являются разновидностью расспросных, но составляются они при пытке. Расспросные речи с точки зрения исторической, когда они относятся к военным делам, делам о восстаниях, к различным политическим событиям, являются важнейшим источником. Они представляют интерес потому, что в них человек рассказывает непосредственно о том, что он видел сам и что он сам слышал. Они, как правило, и отличаются даже в приказных документах своим более народным характером при изложении.

Почему? Потому что подьячие, записывавшие расспросные речи, боялись пропустить то или иное выражение, которое употребляло данное лицо, так как их самих могли обвинять в небрежении к тому или другому человеку.

Вот почему расспросные речи во всех документах XVII в., на мой взгляд, важнейшая часть этих документов. И в следственных делах они важны, важнее указов и отписок, потому что они отображают взгляды восставших, взгляды участвовавших в сражениях, каких—либо политических событиях и т. д. Особенно важны расспросные речи тогда, когда речь идет о каких—либо обвинениях политического порядка. Всякое дело о непригожих речах против царя в основе своей держалось на расспросных речах, отписка воеводы – на расспросных речах, царская грамота – на отписке воеводы, на расспросных речах. Подлинным протоколом речей этих и будут расспросные речи или пыточные речи.

Конечно, и здесь возможны описки, неверные указания. Но в целом все—таки под угрозой пыток и тяжелого наказания чаще всего старались давать более или менее точные показания.

Иногда расспросные речи давали и люди, не подвергавшиеся никакой опасности. Например, Ф. Емельянов, в псковское восстание бежавший из Пскова и приехавший в Москву. Расспросную речь с него сняли. Рядом с ним А. Л. Ордин—Нащокин. Он начал карьеру с того, что примчался из Пскова, чтобы объявить государю о псковском мятеже и «бунтовании».

К расспросным речам примыкает еще один документ, так называемые «изветные челобитные». Чтобы понять, что представляли собой изветные челобитные, надо остановиться на самом понятии «челобитная». Под челобитной понимался очень пестрый документ, прежде всего жалоба или просьба. Если человек хотел получить жалование, или получить милостыню какую—нибудь, или поместье, он составлял челобитную, – от слова «челом бить» – кланяться.

В XVI в. существовал специальный Челобитный приказ. Один из моих учеников – С. О. Шмидт – доказал, какое значение имел Челобитный приказ, когда во главе него стоял А. Адашев.[997]

В XVII в. челобитная – это определенный документ, который вы сейчас же отличите от отписки. Если отписка начиналась словами: «Государю царю и великому князю…», то челобитная: «Царю государю и великому князю…» Самое большое неудобство челобитной заключается в том, что челобитная не имеет даты, и поэтому ее приходится обычно датировать по помете, которая имеется на челобитной. Она писалась, когда челобитная поступала адресату.

Надо иметь в виду, что челобитчик предстает перед нами обычно в виде человека нищего, до конца разоренного, которому жить нечем и который умирает голодной смертью. Иногда мог «умирать голодной смертью» и боярин, имеющий значительное количество поместий. Бывают челобитные такого сорта, что плакать хочется – до того жалостно они написаны. Но если будете жалостно относиться, то, вероятно, ошибетесь в челобитчике.

В челобитной указывались подвиги челобитчика, что он всегда государю радеет и всегда выступает против его недругов. За это радение ему и полагалось соответствующее вознаграждение.

К челобитным примыкает так называемая «изветная челобитная» или «извет». Изветная челобитная представляет собою не что иное, как донос (извет).

Некоторые из этих доносов шли по чисто доносительской линии, другие делались иногда из страха, чтобы ему не приписали какой—нибудь опасной вещи.

Изветная челобитная была большим и страшным оружием в XVII в., когда с необыкновенной внимательностью присматривались к делам политического свойства, к так называемым «непригожим речам», особенно когда в непригожих речах имелось что—нибудь политическое, потому что события начала XVII в. показывали, что очень многие дела начинались вроде бы с пустой вещи. Существует целый ряд дел начала XVII в., смысл которых заключался в том, что люди провозглашали здравицы за царя и великого князя Дмитрия Ивановича. Это были своего рода лозунги, протест против существующего гнета.

ЛЕКЦИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

Сегодняшняя лекция будет посвящена другому виду документов XVII в., вернее, тем же самым документам XVII в., но в ином оформлении: не в виде столбцов, а в виде книг.

Следует сказать, что различие здесь мы имеем прежде всего в форме. Книга могла быть превращена в столбец, и обратно столбец мог быть превращен в книгу.

Доказательство этого мы видим в том, как было напечатано Соборное уложение 1649 г. В предисловии к Уложению мы читаем: «…К тому Уложенью на списке руки свои приложили. И с того Уложенья списан список в книгу, слово в слово, а с тое книги напечатана сия книга». Подлинный список Уложения в столбце с подписями нам хорошо известен. С него была сделана рукописная книга, и с этой книги было напечатано Соборное уложение в том же 1649 г.

И, тем не менее, несмотря на отсутствие различия в содержании, несмотря на то, что книга могла быть превращена в столбец и наоборот – столбец в книгу, мы находим между тем и другим видом документов различие в форме и некоторое различие в содержании.

В книгу писали такие документы, которые требовали постоянных справок, для чего столбцы, особенно большие столбцы, были неудобны. Этим и объясняется та особенность, что в приказах составлялись указные книги, т. е. книги, в которых записывались царские указы, – для скорейшего приискания отдельных указов.

Столбец, особенно большой столбец, представлял собою несколько хаотическое собрание различного рода документов.

В отличие от этого книга представляла собою документы, приведенные в систему.

Выше уже говорилось, что столбцы имели определенное удобство для работы. Но это удобство превращалось в совершенно обратное качество – неудобство, когда в столбцы выписывались большие и разнообразные статьи. Этим объясняется, что в налоговых делах, главным образом, пользовались книгами. Вероятно, это имело и еще одну причину – то, что книги, в конечном итоге, были больше предохранены от возможности подделок. Для установления подделки в столбце надо было развернуть весь столбец и посмотреть все его сставы. Для того чтобы изучить книгу, достаточно было перелистать ее страницы. А если имелась предварительная запись по листам, то можно было в какой—то мере знать, что подделок и подчисток в этой книге не сделано.

Конечно, мелкие документы, так сказать, текущего порядка, делались на столбцах. Поэтому если писцовые книги, как само название показывает, представляли собой книги, то выписи из писцовых книг по преимуществу в XVII в. писались на столбцах.

Эта еще не принципиальная, но важная для понимания особенность книг XVII в. как сборника документов, станет понятна, если вы вспомните, что собой представлял столбец.

Столбец представлял собою в сущности соединение ряда документов: расспросных речей, царских указов, отписок, явок, памятей. Крупные следственные дела, подобно следственному делу о восстании Степана Разина, оставляют странное впечатление, потому что они составлены из отдельных документов, склеенных вместе и потом не приведенных в достаточную систему, а имеющих только хронологический порядок.

Обратимся к вопросу, что собою представляет книга. Обычно рукописные книги XVII в. представляли собою целый ряд сшитых тетрадей. Тетрадь и составляла ту основу, из которой сшивалась книга.

Книги различались по четырем важнейшим форматам, которые, по старинным понятиям, были обозначены так: в полный, или дестный, лист, в лист, в четверку – формат в четверть листа, в восьмушку – половина этого листа.

В приказной практике, как правило, употреблялась наиболее удобная книга в четверку. Были, впрочем, и такие книги, которые делались в лист, а иногда даже в большой лист. Большой лист – это развернутый лист большой александрийской бумаги. Но это все—таки редкость. Обычно приказная и хозяйственная практика использовали формат в четвертку. Восьмушка, еще меньший формат, в приказной практике употреблялась очень редко. Это понятно. Восьмушный формат – совсем маленький, это домашний формат, который для приказной практики не имел значения.

Книги, составленные из отдельных тетрадей, как правило, переплетались. Список с переписных книг Владимирского уезда 1650 г. имеет такой переплет. Это – картон, обтянутый кожей. Обычно употреблялась деревянная доска, обтянутая кожей, по краям досок имелись застежки.

Приказные книги отличались одной особенностью: гораздо большей бедностью, чем книги, написанные для чтения.

В Посольском приказе и в других приказах во второй половине XVII в. употреблялся переплет, который принято называть «в сумку». Переплет «в сумку» построен по типу портфеля, т. е. одна сторона его вытянута и имеет такой хлястик, который закладывается дальше в сумку. В Посольском приказе эти переплеты «в сумку» часто употребляются. Название «в сумку», – старинное. Мой покойный учитель академик В. Н. Перетц употреблял другое название: «переплет портфелеобразный». Такой переплет портфелеобразный вы можете увидеть в Государственном историческом музее.

Надо сказать, что книги, в которые записывали документы, имели совершенно определенное назначение. И поэтому нам с вами надо будет остановиться на этих книгах как видах документов, как документов приказного происхождения, так и документов, относящихся к боярской, монастырской и просто частновладельческой практике.

На первом месте стоят книги, относящиеся к налоговой практике. Это прежде всего писцовые книги, переписные книги, дозорные книги, приправочные книги.

Писцовые книги существовали уже в XVI в. При этом надо отметить, что они в XVI в. были значительно богаче, чем писцовые книги XVII в., составленные вскоре после Смутного времени.

Какие же особенности писцовых книг? Писцовые книги ставили задачу дать для налоговых целей описание земельных владений, земельных угодий и тяглецов, т. е. плательщиков тягловых податей в городе и уезде.

Описание уездов велось по отдельным станам. Этому описанию предшествовала посылка писцов на место, обычно с писцовым наказом. Сохранились такие писцовые наказы, особенно от XVII в., говорящие, каким образом писцы должны составлять писцовые книги.

Писец обычно представлял собою крупного уполномоченного. Приезжал он вместе с подьячими, и здесь, на месте, уже происходило описание уезда. Начиналось оно обычно с описания города как центра уезда, а потом описывались отдельные станы.

Надо сказать, что описание это было далеко не стандартным, и на эту черту писцовых книг следует обратить серьезное внимание, потому что очень многие при работе над писцовыми книгами исходят из представлений о каком—то единстве писцовых книг и единстве писцовых наказов.

Что же входило в XVII в. в описание»

Перед нами Углицкая писцовая книга, относящаяся к 20–30–м годам XVII в.[998] Описание следует в таком порядке: «Стан Городцкой, а в нем села, и деревни, и починки, и пустоши за дворяны, и за детьми боярскими, и за приказными людьми, и за вдовами, и за недорослями, и за иноземцы в поместьях». Далее идет описание этих поместий. За описанием поместий следует описание монастырских и церковных владений.

Что собою представляло описание поместий» Чаще всего это краткие сведения, но тем не менее имеющие значительный интерес для историка. Например: «За Логином за Федоровым сыном Козиным в поместьи, по ввозной грамоте, за приписью дьяка Неупокоя Кокошкина 135 году, отца его поместье, три четверти деревни Харитоновы на реке Волге, а четверть тое деревни в поместье за Криком да за Нехорошим Тимофеевыми детьми Дедюрнева. На Логинову три четверти: двор помещиков, да крестьян: во дворе Федька Артемьев с братьею, с Климком да с Куземкою; да бобыли; во дворе… пашни пахатной середней земли 8 четвертей с осминою да перелог 3 четверти в поле, да лесом порозшие 8 четвертей в поле, а в дву потому ж, сена 19 копен, леса непашенного десятина…» А дальше идет описание пустошей. После этого подводился итог: «И всего за Логином Козиным в поместьи…» и т. д.

Надо отметить, что такое описание писцовых книг XVII в. далеко не характерно. Существовали писцовые книги, включавшие значительно большие подробности. И эта особенность писцовых книг, представляющая собою большую ценность, к сожалению, недостаточно изучена.

В писцовых книгах XVI в. мы встречаем, помимо хозяйственных описаний, описания, имеющие громадное значение для истории искусства и культуры вообще.

Дело в том, что писец описывал церковь и при описании делал некоторые указания о том, что собою представляла церковь. Если эта церковь была каменной, что было редкостью, это всегда отмечалось. Деревянная обычно обозначалась в трех видах: деревянная – верх шатром; клетская – построенная по типу дома; и «на каменном деле» – по образцу каменных церквей, последнее – не вполне ясное обозначение, по моим предположениям, по типу каменных церквей, – пять куполов. Некоторые считают, что выражение «на каменном деле» означает, что церковь стояла на каменном фундаменте.

Дальше описывался «Бог милосердный», т. е. иконы. А затем – книги. И благодаря этому мы в состоянии представить себе довольно точно библиотеки отдельных монастырей и церквей в XVI в. Благодаря этому могли установить существование печатных книг XVI в., которые не известны были нам и которые, по—видимому, надо причислить к изданиям XVI в., не имеющим выхода, т. е. листов, обозначающих время их издания.

Можно только пожалеть, что указания на эти книги не были использованы в свое время, когда традиции более раннего времени существовали сильнее, чем теперь, через 100 лет.

Но я могу отметить, что еще 30 лет назад мне пришлось встретиться с очень любопытным явлением: в церквях Дмитровского уезда сохранились иконы, относящиеся к XVI в. и даже описанные в писцовых книгах. Это очень интересно, потому что на этом основании можно сказать, как они описывались в XVI в., в XVII в. и т. д.

Если теперь вы перейдете к вопросу о том, что собой представляли переписные книги, то вы обратите внимание, что к середине XVII в. в налоговой политике российского правительства произошли большие изменения.

В основу переписных книг был положен учет всего податного населения. Переписные книги первоначально служили основанием для крестьянской крепости. Но одновременно они служили налоговым источником. К этому времени основной фискальный интерес сосредоточился на самих тяглецах, поэтому угодья в переписных книгах описывались гораздо слабее и с точки зрения только доходов. Вообще переписные книги гораздо беднее писцовых книг по содержанию. Но для учета населения они полнее, потому что туда вносилось обычно все тягловое население.

Кроме того, существовали еще дозорные и приправочные книги. Дозорные книги делались иногда по требованию населения, которое просило «дозорителя», т. е. составителя книги, составить дозорную книгу, которая исправила бы то, что накопилось со времени составления писцовой книги. Ведь между переписями проходило длительное время, и для исправления сведений необходимо было составить дозорную книгу.

Приправочные книги составлялись как справки к писцовым и переписным книгам.

Необходимость составления дозорных и приправочных книг станет понятна для вас, если вы учтете, что большинство населения к началу XVII в. после Смутного времени пользовалось писцовыми книгами XVI в. Между тем, во время польско—шведского, так называемого литовского, разорения многие города были разорены целиком. Необходимо было составлять новые писцовые книги, это было чрезвычайно длительно и, кроме того, дорого, – в этих случаях и составлялись дозорные книги.

Такие дозорные книги составлялись и между валовыми переписями помимо требований по ряду других причин. Дело в том, что подобные книги нужны были, так как население всегда обладает текучестью. А вы сами знаете, что в XVII в. нередко были такие случаи, когда тяглецы бежали из города и уезда, а взимание налогов проводилось по той же переписной или писцовой книге, как было установлено раньше.

Я должен отметить, что сами по себе все писцовые, переписные, дозорные, приправочные книги отличаются очень большим разнообразием. И это их разнообразие заставляет внимательно относиться к некоторым видам книг. Иногда оказывается, что по каким—либо причинам составляется новый документ, включавший и чрезвычайно любопытные сведения, которых мы не найдем в обычных переписных или писцовых книгах.

Обратимся теперь к вопросу о том, что дают писцовые книги и чего в писцовых книгах искать нельзя, т. е. проведем то критическое рассмотрение источника, которое мы проводили раньше с вами по отношению к другим приказным документам.

Прежде всего, нельзя требовать от писцовых книг полноты сведений. Иногда неполнота писцовых книг зависела от условий, при которых полагалось описывать ту или иную местность. И этим объясняется то, что исследователи, которые верят целиком писцовой книге как источнику, безусловно верному и точно изображающему картину населения того или иного времени и района, нередко ошибаются.

Приведу очень яркий пример такой неполноты, с которым мне пришлось встретиться в мои молодые годы. В 1624 г. в сотной выписи был описан город Дмитров. В этой сотной 1624 г. вы находите указание, что в Дмитрове было всего 108 тяглых дворов. А когда возьмете другие документы, то вы найдете еще описание Конюшенной слободы, находящейся в Дмитрове за рекой. Еще во время моей молодости эти две части города резко различались. В Конюшенной слободе, которая находилась в дворцовом ведомстве, было 60 дворов. Если сложить, то город представляется в 168 дворов; он становится, следовательно, гораздо больше, вполовину больше. Если возьмете переписную книгу 1705 г., то окажется, что в Дмитрове 188 дворов. Из других источников известны 87 дворов Конюшенной слободы и 25 дворов Борисоглебской слободы. Опять одна треть города оказалась неописанной.[999]

Этим, между прочим, объясняется очень большая ошибка, которую делают наши исследователи, когда говорят о городах конца XVI в. как о городах запустевших.

Мы встречаемся с явлением чрезвычайно странным. Возьмем хотя бы Коломну конца XVI в. По писцовым книгам, там мы встречаем ничтожное количество посадских людей. А когда сосчитаем всех людей в городе, то оказывается, что город не запустел. Произошло большое явление, произошло не запустение города, а переход посадского населения в беломестцы. Совершенно естественно представить себе, что монастырская слобода имела ремесленников, среди которых были и повара, и сапожники, и продукция их не могла быть рассчитана на монастырь, где жили 50 человек братии. Этот уход ремесленного человека под другую юрисдикцию особенно распространился в XVI в. Поэтому и Рязань, по рязанским писцовым книгам, кажется совершенно пустынной с точки зрения посадского населения, а когда вы сосчитаете все население, которое можно отметить как городское, то оказывается, что население Рязани было довольно значительным.

И вот эта особенность писцовых книг иным историкам очень мешает дать реальную картину русского города XVI в. и, вероятно, XVII в., так как по целому ряду причин в писцовых книгах описание некоторых слобод не помещали.

При изучении писцовых книг необходимо иметь в виду и большую пестроту описания. Были писцы, которые по тем или иным причинам умалчивали некоторые интересные для нас подробности в описании. Другие, наоборот, были чрезмерно словоохотливы и вносили такие данные и названия, которые не были как будто вызваны непосредственной необходимостью этого описания.

Наконец, не надо забывать о прямой утайке и населением, и писцами различного рода объектов описания. Утайка могла производиться простым путем – достаточно было в писцовом наказе не написать, что нужно заняться такой—то слободой, и она оказывалась пропущенной. Какой—то элемент неточности всегда был в писцовых книгах.

Это прекрасно знало правительство. Так, в 1614 г. правительство Михаила Федоровича, посылая своих писцов в уездные города, дало одному из писцов следующий наказ: «А вы будете учнете дозирати не прямо ж, и от того учнете посулы и поминки имати, а после про то сыщетца, и вам от нас быти в великой опале. А однолично б есте дозирали прямо и учинили нам перед прежним прибыль, а не учините прибыли, и мы пошлем с Москвы иных дозорщиков, а вам за то от нас быти в великой опале».[1000]

Это уже крик совершенно бесполезный. Никаких других дозорщиков посылать не могли, а первого дозорщика подозревали в возможном жульничестве. Это постоянное явление, с которым приходится сталкиваться в писцовых наказах.

Итак, писцовые книги отличаются, во—первых, неполнотой сведений; во—вторых, неясностью, потому что те или иные угодья или какие—нибудь статьи дохода не вошли в книгу. То же самое, в сущности, относится и к переписным, приправочным и дозорным книгам.

Поэтому очень важно предостеречь заранее, что можно найти в писцовых и переписных книгах, а что нельзя, и какие ошибки может сделать исследователь.

По этому поводу есть очень интересная статья Г. Е. Кочина «Писцовые книги в буржуазной историографии».[1001] Г. Е. Кочин последовательно рассматривает, как буржуазная историография относится к писцовым книгам.

Следует сказать, что до середины прошлого века писцовые книги были чрезвычайно мало известны в нашей исторической литературе. и это, конечно, не случайно, потому что даже для людей XVIII – первой половины XIX в. писцовые книги более раннего времени были не просто историческим документом, а документом, на котором нередко основывались владельческие права.

Когда впервые началось печатание в большом масштабе писцовых книг, чему в высокой степени способствовал Н. В. Калачов, тогда вообще в связи с общим повышением интереса к экономической истории стало развиваться изучение не столько писцовых книг, сколько экономической истории на основании писцовых книг.

И такие авторы, очень крупные, как и. Н. Миклашевский и А. С. Лаппо—Данилевский, были чрезвычайно заинтересованы писцовыми книгами и представляли себе, что на основании писцовых книг можно дать яркую картину прежнего состояния страны.

Но несколько позже началось более скептическое отношение к писцовым книгам. Д. и. Багалей в своей рецензии на книгу и. Н. Миклашевского, книгу, до сих пор представляющую значительный интерес, заявил, что книга и. Н. Миклашевского «представляет нечто среднее между исследованием и статистическим описанием».[1002] Тем не менее, этот неумеренный восторг и стремление свести все к таблицам, к статистике, очень ярко проходит в нашей исторической литературе.

Своего рода вершиной такого отношения можно назвать книгу Н. Ф. Яницкого, посвященную так называемому кризису в Новгородской земле в конце XVI в.[1003] Я нарочно это подчеркиваю, потому что в отличие от М. Н. Покровского Б. Д. Греков полагал, что в это время существовал кризис. Я думаю, что то, что считал Борис Дмитриевич показателем кризиса, представляет собою другое явление, представляет – революцию цен в XVI в. Здесь не стоит об этом говорить. и вот Н. Ф. Яницкий составил книгу почти целиком из одних таблиц. и в конце концов он ничего на этих таблицах не показал и ничего не доказал.

Поэтому такие крупнейшие исследователи, как В. О. Ключевский, Н. А. Рожков, С. Б. Веселовский – автор колоссального двухтомного труда под названием «Сошное письмо», – относились к этим книгам весьма критически. По словам С. Б. Веселовского, писцовые книги «не представляют достаточного материала для сколько—нибудь полного изображения экономического строя Московского государства».[1004]

Ясно, что в этой критической оценке, с одной стороны, есть то, что правильно отмечалось, – недостатки писцовых книг, которые не позволяют смотреть на них как на статистический источник, имеющий полную достоверность, а с другой стороны, все—таки нужно признать, что на основании писцовых книг может быть сделана некоторая условная статистика, как она делается всегда. И хотя эта условная статистика никогда не будет точной, она в некотором приближении дает представление о явлении.

Как это понимать» Просто. Книга Н. Д. Чечулина, посвященная московским городам XVI в., позволяет установить все—таки некоторые закономерности по количеству ремесленников, ремесла, торговли и т. д., которые отражены в писцовых книгах.[1005] Не следует только думать, что это может быть оформлено в такие таблицы, где все будет являться совершенно точным по отношению к действительности. Эти таблицы будут отражать только то, что имеется в нашем источнике, а то, что будет отсутствовать в нашем источнике, может быть лишь в какой—то мере, приближенно, установлено на основании писцовых книг.

И любопытно, что Н. А. Рожков, который к писцовым книгам относился довольно критически, сделал знаменитую ошибку, о которой потом нам рассказывали наши учителя в то время, когда мы, как и вы сейчас, сидели на университетских скамьях. Дело заключалось в следующем: Н. А. Рожков, пользуясь писцовыми книгами XVI в. и увидя, что там не упоминается о лесных угодьях, пришел к такой мысли, что леса на Руси в конце XVI в. были уже вырублены, эти колоссальные леса, которые, несмотря на варварское истребление их, стоят до нашего времени, почему, конечно, не случайно Л. М. Леонов в своем «Русском лесе» призывает к охране леса как одного из наших богатств. Эту ошибку Н. А. Рожкова отметил В. О. Ключевский.[1006]

Книги также употреблялись и в других сферах, главным образом в налоговой и финансовой политике, а также в хозяйстве крупных феодалов. Среди таких книг особое значение имеют таможенные книги и приходо—расходные книги.

Таможенные книги сравнительно поздно вошли в обиход историков. Да и в настоящий период таможенные книги частично только используются, несмотря на новейшие публикации. Большая публикация под редакцией покойного А. и. Яковлева в значительной мере показала, как трудно, в сущности, работать с материалом таможенных книг.[1007]

Книги эти представляют собою таможенные записи, которые производились в таможенных избах, и, как всякие записи о продаже и покупке товаров, они носят в некоторой степени случайный характер.

Тем не менее, таможенные книги представляют собою материал первостепенной важности и неоднократно подвергались обработке. В особенности это надо сказать про московскую таможенную книгу конца XVII в., недавно изданную Государственным историческим музеем под редакцией С. и. Сакович.[1008]

Но, как и другие материалы с такого рода записями, таможенные книги дают материал весьма разрозненный, так как сохранились они еще более случайно, чем писцовые книги.

Писцовые книги, как правило, имеют копии, хотя многие уезды совершенно пропущены, тем не менее, мы имеем и подлинные книги и копии, сделанные по ним для различного рода потребностей, в том числе и такие книги, которые находятся в частном владении.

Таможенные книги испытали другую судьбу. В сущности, это книги временного порядка. и, конечно, эти таможенные записи не могли иметь такого распространения, как писцовые книги. Сама работа над таможенными книгами до сих пор не получила еще сколько—нибудь широкого распространения. Вот почему этот материал ждет еще новых исследователей.

На мой взгляд, несколько ранее таможенных книг в обиход вошли другие книги финансового порядка, – это так называемые приходо—расходные книги.

Приходо—расходные книги представляют собою книги, в которых записывался приход и расход. Такие приходо—расходные книги составлялись в приказах, составлялись в дворцовых ведомствах, в монастырях, в церквах, в епископской резиденции, наконец, у крупных феодалов, бояр. Тип такой приходо—расходной книги можно представить по тем записям, которые имеются в книге 1662 г., составленной в вологодском епископском доме.

Надо заметить, что обычно приход и расход писался раздельно. и эта особенность чрезвычайно ценна, потому что можно до некоторой степени представить себе приход и расход того или иного учреждения. и приход, и расход, конечно, в значительной мере зависел от того, что представляло собой то учреждение, где составлялась приходо—расходная книга. Например, приходо—расходная книга в дворцовом хозяйстве нередко представляла собою книгу на покупку красок, на покупку одежды, на отпуск денег за изготовление того или другого изделия. Таким образом эту книгу скорее можно было назвать расходной книгой дворцовых ведомств.

Книги приходо—расходные в особенно большом количестве сохранились за XVII в. Но некоторая часть осталась и от века XVI.

Среди наиболее известных, пока еще не изданных книг, – книги [Иосифо]-Волоколамского монастыря конца XVI в. Так как Волоколамский монастырь был чрезвычайно близок к царскому двору, то в этих книгах, помимо прихода и расхода, мы найдем некоторые отголоски политических событий, особенно когда приезжали те или иные большие лица в монастырь, в том числе сам Иван Грозный. В книге за 1581 г. рассказывается о службе в монастыре по смерти царевича, убитого царем Иваном Грозным. Иван Грозный приезжал в монастырь каяться и внес большое количество различного рода подарков. Иногда бывают записи очень любопытные, в частности рисующие своеобразный быт дворца того времени. Например, в Волоколамском монастыре в записях мы встречаем ссылку на то, что в расход записали камчатную скатерть, «а взяли государевы люди».

В наших архивах есть замечательные собрания приходо—расходных книг. Наиболее замечательные из них находятся не в Москве, а в Архангельске. Это собрание книг Антониево—Сийского и Николо—Карельского монастырей. Собрание Николо—Карельского монастыря начинается книгами XVI в. и кончается книгами начала XIX в. Все эти книги сохранились в большом порядке.

Возникает опять вопрос о том, что можно получить от этих приходо—расходных книг и чего от них ждать нельзя.

В книгах встречается самый различный материал. Наиболее важным является в них тот материал, который относится к товарам и ценам. Для книг конца XVI в. очень большое значение имеют ссылки на зависимость крестьян, мастеровых, работающих на монастырь, и, наконец, ссылки на некоторые политические события.

Далеко не все сохранилось. Но некоторые уникальные книги изданы. Напомню об издании, которое недавно вышло под моей редакцией, – «Книга ключей и Долговая книга Иосифо—Волоколамского монастыря XVI в.»,[1009] где имеется роспись ремесленников на протяжении 30 лет и роспись ключей, т. е. феодальных пожалований, которые получали приказчики. Книга эта осталась без должного рассмотрения. Конечно, как и всякий материал, подобная книга может подлежать известной статистической обработке. Но надо сказать, что статистическая обработка зависит здесь, собственно говоря, от самого материала.

Скажу об одном явлении, с которым мне пришлось столкнуться. Если взять приходо—расходную книгу Иосифо—Волоколамского монастыря конца XVI в., вам бросится в глаза, что продажа сельскохозяйственных товаров: ржи или какого– нибудь другого зерна, скота, – там чрезвычайно незначительная. Если бы на этом основании я сделал вывод, что они сами все целиком съедали, то это оказалось бы совершенно неверным, потому что, оказывается, составлялась особая книга прихода и расхода хлеба. В приходо—расходную книгу вошли случайные записи, главным образом, такого характера: кто—нибудь подарил монастырю столько—то мешков ржи, и эту рожь продали. А настоящие приход и расход хлеба сюда не вошли, потому что они записывались отдельно.

По приходо—расходным книгам, старцы больше всего съедали рыбы. Это так и должно быть. Но опять—таки нужно иметь в виду, что в приходо—расходные книги некоторые статьи не входили. Например, статьи на покупку вина, хотя по другим материалам, по обиходнику Волоколамского монастыря, мы знаем, что вино пили «на великие кормы», а когда было «братии утешение великое», пили пиво и квас без меры.

Наряду с приходо—расходными книгами составлялись ужинно—умолотные книги. Что такое ужинно—умолотные книги» Это книги, в которых обычно записывалось, какие производились полевые работы.

Кроме такой финансовой, налоговой учетной сферы, книги употреблялись в значительной мере в посольских делах. И о них также в какой—то мере надо сказать.

Если вы обратитесь к делам Посольского приказа, то увидите, что посольские книги сохранились начиная с конца XV в. А вот столбцы – это по преимуществу XVII в. Хотя посольские книги относятся также и к XVII в.

Содержание посольских книг, в сущности, по характеру документов однообразно. Это статейные списки, царские грамоты, списки с грамот иностранных государей, отписки и расспросные речи. Они отличаются в зависимости от того, с какой страной происходили сношения. Такие посольские книги мы встречаем в турецких, крымских, польских и других делах.

Следует отметить, что материал этот очень важный и по своему качеству, потому что в посольских книгах мы встречаем изложение целого ряда событий, которые происходили за границей, и поступили к нам в виде отписок послов. Послы, как правило, занимались разведывательной деятельностью. Послы должны были дать характеристику того, что происходило при них в стране.

В этом отношении чрезвычайно интересны турецкие дела. Есть замечательная отписка, в которой рассказывается о войне Карла V с Турцией, так что можно составить представление о положении народа, о восстаниях в Турецкой империи и т. д. Такой же характер носят, например, английские дела. Знаменитое дело Эссекса в Англии и связанное с этим волнение передано нашим послом очень тщательно.

Я невольно думаю, ведь у нас тоже были послы от других стран, неужели от этих послов даже в XVI в. ничего не осталось в иностранных архивах. Мне не приходилось видеть издания таких документов, относящихся к нашей истории.

Пользуясь своим положением, послы иногда давали целый обзор того, что представляла собою та или другая страна. Так, Бухара XVII в. интересна по отпискам послов, которые показывают, какими богатствами отличалась Средняя Азия, и чего там не было.

При таком большом значении посольских дел как исторического материала не следует, однако, забывать о необходимости критического подхода к посольским делам. Сам характер посольской переписки исключает возможность думать, что в этой посольской переписке совершенно точно переданы все события, которые происходили внутри государства. Возьмем хотя бы с вами посольские дела, там постоянные наказы послам: «А будут спрашивать вас об опричнине», – послы должны были отвечать неопределенными словами: «Захочет царь – опричнину сделает, – это дело государево». Никакого официального объяснения не находим.

Вообще говоря, посольские дела в достаточной мере у нас не изучены или изучаются чрезвычайно узко. Хотя в некоторых случаях они могут дать и такой совершенно исключительный материал, как письмо Василия Грязного к Ивану Грозному и ответ Ивана Грозного, которые мы находим в крымских делах.

Кроме этих книг, мы должны обратить внимание еще на книги, которые составлялись в виде сметы для строительства городов, так называемые «строельные книги», а также на десятные списки служилых людей – материал чрезвычайно однообразный, но имеющий свое значение, особенно для военного историка.

И, наконец, следует обратить внимание на так называемые разрядные книги, которые представляли собою росписи полкам и воеводам. На них подробно останавливаться сейчас я не буду. Отмечу только, что на эту тему моим учеником В. И. Бугановым защищена интересная диссертация.[1010]

Разрядные книги составлялись в приказах. Но следует отметить, что большинство их дошло до нас не в приказных фондах, а в частных. Объясняется это простым явлением. Разрядные книги сделались основным документом для доказательства дворянского происхождения. И уже в XVI–XVII вв. они служили доказательствами в местнических спорах.

Такой же характер имели и родословные книги, большинство из которых дошло до нас в частных коллекциях, хотя в конце XVII в. и была составлена так называемая «Бархатная книга», основанная на более ранних «Государевых родословцах».

Следует заметить, что родословные книги и разрядные книги включают иногда важные и ценные материалы, но они требуют особенно большой осторожности. Это объясняется тем, что родословные и разрядные книги, как я уже говорил, служили для доказательства дворянского происхождения. И на основании этого появились, например, такие разряды, которые являются часто разрядами подложными. Таковы некоторые ливонские разряды, таковы разряды казанского похода, которые составлены по типу других разрядов, но сведения их очень смутные.

Что касается родословных книг, то и здесь, особенно в XVII в., многое вызывает недоверие.

Одна из таких книг была составлена родовитым подьячим по поручению определенных дворянских родов. Эта книга ставит своей задачей опорочить многие другие дворянские роды. И делается это довольно просто; например, рассказываются различные случаи, видимо, бывшие и не бывшие, говорится, что такой—то родственник такого—то или предок такого—то состоял в службе при царе Иване Васильевиче и тогда—то получил оплеуху. Оплеуха всегда будет записана в этой книге. Есть там другие показания, чисто сплетнического порядка, которые, видимо, очень тщательно собирались и записывались. Об этом имеется очень интересная работа Н. П. Лихачева «Разрядные дьяки XVI в.» и целый ряд других работ Н. П. Лихачева, который показал много интересных моментов.[1011]

В заключение я должен сказать, что этот короткий обзор книг XVII в., во—первых, не претендует на полноту, а во—вторых, он лишний раз подчеркивает, что в области источниковедения XVII в. нам предстоит провести еще громадную работу, которая только начинается.

ЛЕКЦИЯ ПЯТАЯ

Предметом сегодняшней лекции является деловое письмо XVI–XVII вв.

Деловое письмо этого времени отличалось своими особенностями, своеобразием, так как по преимуществу деловая бумага XVI–XVII вв. была написана скорописью.

Нет никакого сомнения, что скоропись произошла из полуустава. При сравнении полууставных и скорописных букв можно видеть большое сходство – можно объяснить происхождение скорописных букв из так называемых полууставных.

Но при этом можно заметить и отличие. Главным отличием скорописного почерка является то, что этот почерк гораздо более круглый, чем полууставный. Самый беглый полуустав отличается все—таки некоторой печатностью букв, некоторым подобием повторения одних и тех же букв в одном рисунке. Скорописный почерк отличается разнообразием начертаний и тем, что буквы как бы круглые.

Постепенный переход к этой округлости составляет типичную черту скорописи. В силу этого мы имеем даже некоторые переходные почерки или начерки: рядом с полууставом мы имеем беглый полуустав, приближающийся уже к скорописи.

Вторая главная особенность скорописи – это преимущественное употребление выносных букв по сравнению с полууставом. Полуустав также выносит буквы наверх, там мы имеем также значки сверху строчки. Но в настоящую систему это приведено только в скорописи.

Поэтому необходимо читать скоропись как бы в двух планах, т. е. скользить не только по самой строке, но и по верху этой строки, где показаны выносные буквы. При достаточном навыке чтения эти выносные буквы служат как бы сигнальными знаками.

Увеличение количества выносных букв продолжается постепенно до самого конца XVII столетия, когда почерк начинает деформироваться, от скорописи XVII в. переходя к петровской скорописи, где количество выносных букв будет меньше. Но еще в письмах и бумагах первой половины XIX в. мы все—таки эти выносные буквы находим, и, в частности, в письмах престарелых людей XIX в., которые были обучены грамоте в XVIII в. и не могли отучиться от этих выносных букв. Это надо иметь в виду при чтении и скорописи XIX в.

Возникает вопрос о происхождении скорописи, почему и как появилась скоропись»

Надо сказать, что здесь мы не можем искать никаких влияний ни с Запада, ни с Востока. По—видимому, происходило постепенное развитие письма и стремление как можно быстрее писать, так как полууставный почерк, конечно, отличался известным пределом для быстроты письма. Мы знаем, что, чем связнее мы пишем, тем быстрее, хотя иногда получается несколько неразборчиво.

Если вы присмотритесь к самому процессу писания XV–XVI вв., то вы увидите, что первоначально получалось так: писец сначала писал основное слово, а конец выносил наверх. Это видно из того, как расположены эти выносные буквы. Они расположены над буквами строки. Если мы вообразим такой процесс писания, то нам станет понятно, что первоначально выносные буквы употреблялись в конце слова, а потом – в конце слогов.

Надо иметь в виду, что титло, стоящее вверху, обозначает какой—то пропуск, пропуск определенного звука или определенной буквы. Какой же это пропуск»

Бывает так, что установить это очень трудно. При выносе буквы, когда она превращалась в неразборчивое титло, два разных слова бывали одинаковыми в написании.

Как правило, в скорописном письме имеется пропуск твердости или мягкости – «еръ» или «ерь». Под титлом, которое показывает вынос буквы, скрывается пропажа какого—то звука или буквы, в данном случае «еръ» или «ерь», и это оказывается фактом достаточно большой важности. Вот почему существуют такие звуки, которые как будто выносные буквы не передают.

И возник спор, который покойный Б. Д. Греков очень остроумно назвал спором о «Ваське» или «Васке».

В самом деле: вот перед нами начертание «Васка». Как его надо читать – «Васька» или «Васка»" Дело заключается в том, что в одних и тех же документах вы можете встретить и «Васька», и «Васка». Разрешался вопрос, мне кажется, Борисом Дмитриевичем совершенно правильно, в частности я всегда к нему примыкал. Если написано «Васка» с выносным «с», то надо расшифровывать «Васька», потому что здесь, в выносе, уже скрывается какой—то другой звук, твердость ему не для чего показывать. Но «Васька» или «Васка» – это элемент, который имеет большее значение для произношения, чем для понимания текста. Но есть такие начертания, которые связаны, вообще говоря, с пониманием текста.

От выносных букв необходимо отличать титла, ставившиеся на словах, которые всегда обозначались титлами, что свидетельствовало о правилах сокращенного написания этих слов.

Если у нас привыкают сравнительно легко к выносным буквам, то к этому титлованию приучаются сравнительно слабо. Между тем в азбуках XVI–XVII вв. мы всегда находим перечисление основных слов, находящихся под титлами. Это помещено в грамматике 1574 г. Ивана Федорова и в азбуке Бурцева, где имеются слова, поставленные под титлами.

Менее известны обозначения в кружках, которые встречаем в писцовых книгах и сотных выписях. Это не выносные буквы, а условные обозначения.

Если представить все это и некоторые другие условные обозначения, которые существуют, тогда становится ясно, что скорописное письмо XVII в. иногда имеет большие трудности для чтения. И ничего нет удивительного, что если научали по псалтырю хотя бы скверно читать, то скорописная бумага оставалась грамотой за семью печатями. Поэтому всякий земский дьячок представлял собой серьезную фигуру – от него зависело, прочитать какое—нибудь письмо или нет.

Я не ставлю сейчас задачи научить давно научившихся людей скорописи, но показать значение и историю ее – это представляется довольно интересным.

Если мы полуустав и устав определяем довольно точно благодаря работам В. Н. Щепкина, А. И. Соболевского и др., то скоропись изучена хуже. Мы по—настоящему не имеем ни одной работы, которая показывала бы развитие скорописного письма. И в этой области до сих пор последнее слово принадлежит В. Н. Щепкину, хотя он специально никогда скорописью не занимался.[1012]

Объясняется это прежде всего тем, что не было нужды большой для определения этих бумаг – большинство бумаг датированы. Если они не датированы, то сомнение в принадлежности к тому или иному времени чаще всего уничтожается просмотром бумаги, тогда как уставный почерк, которым писали на пергамене, не может этим методом пользоваться. Наконец, сама скоропись различалась между собой настолько, что на глаз мы можем сказать примерно, что это XVI в., первая половина, вторая половина XVII в. и т. д. Я укажу, однако, несколько таких особенностей скорописи, которые должны в какой—то мере помочь разобраться в этом.

Прежде всего, чем больше мы знакомимся с письмом XVII в., тем у нас оказывается, с одной стороны, больше выносных букв, а с другой стороны – все большее и большее пропадание титла для выносных букв. И когда вы увидите, что писец не употребляет или мало употребляет титла, то всегда можете быть уверены в относительно позднем происхождении памятника.

Вторая особенность. Если вы присмотритесь к письму XVI в., вы увидите, что там существовали некоторые характерные буквы.

Пожалуй, самой характерной буквой XVI в. является «д» с длинными хвостами. Довольно широко распространяется в это время буква «юс» с четким, правильным написанием.

Для XVII в., особенно конца века, пожалуй, самой распространенной характерной буквой является буква «ж» с ярко выраженным полукругом в передней части.

Надо сказать, что как в XVI, так и в XVII в. мы отличаем различного рода почерки. Но для XVII в. характерна для делового письма не только округлость, но и чрезвычайная связанность букв между собой.

И как бы в противовес тому, что я сказал о чрезвычайной связанности почерка, со второй половины XVII в. в скорописи появляется разделение на слова, то разделение, которое отсутствует в XVI в., когда каждое слово пишется без разделения, в силу чего нам трудно написать даже строчку в стиле XVI в.

Если вы присмотритесь в целом к начертаниям всех букв скорописи XV–XVII вв., то увидите, что к концу XVII в. почти все буквы уже принимают те начертания, которые мы имеем в скорописи нашего времени.

Теперь, если от этого общего рассмотрения скорописи мы обратимся к вопросам археографии, то мы увидим, сколько трудностей встанет перед нами – и не только в смысле письма и передачи его, но и в смысле издания текстов XVI–XVII вв.

Первый вопрос, который возникает прежде всего: как издавать документы» Если вы возьмете старые издания, допустим «Акты Археографической экспедиции», «Акты исторические» и т. д., то увидите, что каждый документ издавался целиком.

Если вы возьмете современные издания, то к своему удивлению увидите, что эти современные издания полны пропусков. Я бы высказался за издание полностью.

Второй вопрос, который возникает здесь с чисто археографической точки зрения: как поступить с самим текстом»

Этот вопрос, интересный и важный, вызвал большую дискуссию. Если встать на точку зрения некоторых публикаторов, то окажется, что, если у вас имеется какое—нибудь в тексте слово, для вас непонятное, которое вы считаете искаженным, вы должны этот текст тотчас же исправить. Причем вы имеете право исправить его без сноски, без того, чтобы в этой сноске показать, почему вы должны текст исправить.

Например, вы встретили такое слово: «гдру», вы его исправите на «гдрю». В чем тут загвоздка» Если написано «гдру», это могло быть указанием, что писал белорус или украинец – для него характерна отверделость «р». Исправив лишь одну букву, вы выбросите то, что может дать указание на автора письма, обращавшегося с такими словами.

Что же в этих случаях делать» По—видимому, текст надо издавать таким образом, как делается, например, при издании летописей. Написано: «приехал въ Москтву». Обозначить сноску: В рукописи: въ Москтву.

Почему это нужно соблюдать, хотя с виду это археографическая мелочь» Потому что, особенно в документах ранних, встречаются такие слова, такие выражения, которые нам кажутся ошибочными, но которые в действительности дают указание и на писца, и на то, откуда он произошел.

В частности, в документах новгородских даже XVII в. мы встречаем обмен «ять» и «и». Человек мог написать вместо «на св]т]» – «на свит]». Вы, имея такой документ, в котором могут быть заменены и «ц» на «ч», можете быть уверены, что это – новгородский документ, из Новгородской области.

Видимо, следует учитывать и то, что наши познания документов, их смысла, еще несовершенны, хотя мы думаем о себе, что мы во всеоружии науки. А я уверен, что лет через пятьдесят наши издания будут так же критически разбираться, как мы проделали это с изданиями наших предшественников.

Третий вопрос – вопрос чрезвычайно важный, вопрос о том, как расставлять знаки препинания.

С виду вопрос этот кажется как будто незначительным. Он связан с другим вопросом, который неоднократно ставился, – где не только расставлять знаки препинания, но и ставить абзацы. Но вот перед вами документ, который написан без единого абзаца, и без абзаца документ идет на двух—трех—четырех—пяти страницах. Абзац не делается. Создается чрезвычайная трудность для чтения такого документа.

Не меньшая трудность создается тогда, когда вы в документе не знаете, где надо употреблять знаки препинания. Если вы меня, по совести, спросите: А Вы можете точно сделать это» Я скажу, что точно не знаю.

Если вы присмотритесь к вопросу распределения знаков, в тексте ныне имеющихся, то увидите, что и здесь перед вами встают значительные трудности. Особенно хочется предупредить, чтобы меньше было двух современных знаков, которые мы употребляем. Точка с запятой: ставить ее чрезвычайно трудно, предпочтительно надо употреблять точку. И две черточки.

Вопрос об абзацах.

Вопрос об абзацах кажется чрезвычайно простым. Но когда вы будете издавать документ, для вас он станет чрезвычайно трудным. Где сделать абзац, как поступить с теми документами, которые мы издаем в настоящее время»

В частности, возьмем хотя бы издание летописей. В летописях рассказ идет непрерывно: «Лета 7054 майя в 5 день приидоша татарове на нашу украйну… В то же лето…» И такой текст идет на протяжении целого ряда страниц.

Что вы должны делать» Как издавать» По—видимому, при издании документов летописных или других (издавая какой—то текст) необходимо иметь общий принцип для издания данного документа.

Я сегодня говорю о тех вопросах, которые для меня являются спорными, и до некоторой степени то, о чем я говорю, это крик больной души. Мне хотелось бы, что когда вы будете работать, писать, чтобы вы на это обратили внимание.

Теперь дальше. Следующий вопрос. При издании документов возникает вопрос о том, как отмечать при издании документ. Перед вами большой столбец. В этом столбце ваш документ занимает определенное место. Хорошо, если столбец этот перенумерован и разобран на части. А если перед вами большой столбец» И из этого столбца на 40 метров вам нужно взять лишь одну середину столбца. По—видимому, в этих случаях вам также придется отмечать, что столбец не нумерован, но, рассчитав по сставам, отметить, что с 40 листа начинается та грамота, на которую вы ссылаетесь, и она занимает листы 40–43.

Для вас, между прочим, особенно важно это отметить, потому что первая ошибка, которую вы все делаете, заключается в том, что вы не отмечаете ни номера документа, ни того листа, откуда вы сделали запись. Я сам эту ошибку делал, поэтому у меня есть такие выписки, которые использовать я не могу.

Я поставил некоторые проблемы именно в виде вопросов, а не в виде какого—то разрешения, чтобы вы видели, что люди, всю жизнь занимавшиеся ими, проявляют известную «нищету философии», чтобы вы над ними посерьезнее задумались и поставили бы в будущем задачу заняться посерьезнее теми делами, о которых я говорю.

IV

МОСКОВСКАЯ КУЛЬТУРА

МОСКВА И КУЛЬТУРНОЕ РАЗВИТИЕ РУССКОГО НАРОДА В XIV–XVII ВЕКАХ[1013]

С начала XIV и до конца XVII в., в течение почти четырех столетий, Москва была признанной столицей Русского государства. Велика была роль Москвы как политического центра России, но не менее велико было и другое значение ее – как центра русской культуры, который впитывал в себя все лучшее, что порождал русский творческий гений, и в свою очередь организовывал и направлял творческие культурные силы русского народа. Между тем эта культурная роль Москвы мало освещена в наших научных работах, вернее, освещена только эпизодически главным образом историками литературы и искусства. Попытаться поставить вопрос о культурной роли Москвы в XIV–XVII вв. – основная задача этой статьи.

Начатки московской культуры восходят уже к первым двум векам существования Москвы как города. Об этом говорят немногие, но красноречивые намеки разрозненных летописных известий о Москве XII–XIII вв. Сообщая о разорении Москвы татарами, летописец говорит, например, что завоеватели предали огню город и церкви, сожгли монастыри и села, захватили много имущества.[1014] Перед нами встает картина довольно большого русского города с церквами и монастырями – обычными культурными центрами русского средневековья. Во второй половине XIII в. в Москве находим уже два монастыря: Даниловский и Богоявленский. О первом мы узнаем, что он был основан князем Даниилом Александровичем, родоначальником московских князей. В этом монастыре названным князем была учреждена архимандрия – явный показатель его большого значения, богатства и выдающегося положения. Напомним тут же, что даже в Новгороде существовал только один монастырь (Юрьев), настоятели которого имели сан архимандритов.

Позже узнаем о том, что Богоявленский монастырь в Москве сделался одним из центров византийской образованности на Руси. Все это говорит о том, что развитие московской культуры началось задолго до XIV в., когда Москва сделалась столицей княжения, что московская культура развивалась не на пустом месте, а восходит к блестящей культуре Владимиро—Суздальского княжества времен Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо, следовательно, опирается на культурные богатства Киевской Руси с ее многосторонними международными связями. И, тем не менее, видимая культурная история Москвы начинается для нас только с первой половины XIV в., со времен Калиты и его преемников. На память о Калите ложится тяжелым бременем обвинение его в участии в татарской расправе, учиненной над Тверью. Осторожный и уступчивый по отношению к татарам, Калита кажется фигурой относительно серой по сравнению с его пылким современником, тверским князем Александром Михайловичем, возглавившим восстание тверичей против наглого татарского царевича и его приспешников. Песня о Щелкане Дудентьевиче показывает, кого благодарная народная память считала героями события.

Однако в деятельности Калиты были черты, вызывавшие привязанность к нему современников. В 1339 г. «многогрешные» дьяки Мелентий и Прокоша переписали так называемое Сийское евангелие – прекрасный образец русской письменности XIV в. Дьяки жили и работали в трудные времена, и поэтому перед ними вставали грозные образы ветхозаветных пророков. Вот что записали дьяки о Калите: «О семь бо князи великом пророк Езекий глаголеть: в последнее время в апустевшей земли на западе востанеть цезарь правду любяй, суд не по мзде судяй, ни в поношение поганым странам, при сем будет тишина велья в Руской земли и восияеть в дни его правда».[1015] Дьяки так и написали: «в апустевшей земли» через а, дав нам образец позднейшего московского «аканья», назвав Калиту «цесарем» – титулом византийских императоров. Но не один только правый суд ставили они в заслугу Калите. Дьяки хвалят Калиту и за то, что он повелел написать многие книги («многим книгам написаным его повелением»). И эта черта деятельности Калиты привлекает особое внимание. Татарские погромы нанесли ужасающие удары нашей письменности. В пламени пожаров погибли груды письменных богатств. Можно скорее поражаться тому, что письменные памятники домонгольского времени дошли до нашего времени, чем удивляться, что таких памятников сохранилось мало. Образованные русские круги уже во второй половине XIII в. стали заботиться о восстановлении письменных памятников прежнего времени. В еще больших размерах этой восстановительной деятельностью занялся Иван Калита.

Уже А. С. Павлов считал, что Калита занимался упорядочением судебных установлений, и указывал на то, что в одном требнике начала XVI в. статья «Сии ряд и суд церковный» заканчивается словами: «Дай Бог и на много лета великому князю Ивану Даниловичу всея Руси».[1016] Характерно, что такое же пожелание находим и в другом памятнике, рассказывающем о Калите, – в полулегендарной записи о встрече Калиты с притворянами соборной церкви в Торжке. Притворяне также восклицают многолетнее пожелание московскому князю: «Дай Бог и на много лета великому князю Ивану Даниловичу всея Руси».[1017]

Дьяки Мелентий и Прокоша еще раз напоминают о каких—то судебных установлениях, которые производились при Калите, любившем правду и творившем суд не по мзде и не в поношение татарам (поганым). У нас, впрочем, имеется и другой источник, который уже прямо указывает на особое внимание Калиты к книжному делу.

Построив в Кремле новый монастырь Спаса, Калита снабдил его церковными сосудами, иконами и книгами из княжеской казны. Указание на книги, выданные из княжеской казны, особенно интересно для нас в свете того, что мы уже знаем из уст дьяков и показаний требника. Конечно, эта начальная московская письменность была еще очень скромной, но в ней уже было заложено зерно будущего. Первоначальную московскую письменность обнаруживаем и в летописных записях первой половины XIV в., несомненно, московского происхождения. Предполагают, что эти московские записи начинаются с 1317 г. Источником их М. Д. Приселков считал семейную хронику Ивана Калиты и митрополичий летописец. Названный исследователь недостаточно оценивает эти первоначальные московские памятники, отмечая «замкнутость изложения великокняжеского московского летописания внутри интересов и событий только московского правящего дома», но с этой строгой оценкой трудно согласиться.[1018] Здесь не место вступать в полемику о характере первоначального московского летописания, для нас важнее отметить тот факт, что московская письменность может считаться уже существовавшей при Иване Калите и его преемниках, а это объяснит нам многое в дальнейшей истории московской культуры.

Время Калиты и его преемников было периодом не только утверждения московской письменности, но и московского искусства. Строительство московских каменных соборов и церквей при Калите и его преемниках было, пожалуй, самым выдающимся явлением в области русского искусства первой половины XIV в., равного которому мы не знаем в русской истории этого столетия. Вслед за Успенским собором, заложенным в 1326 г., в Московском кремле были воздвигнуты еще четыре каменные церкви, в том числе Архангельский собор. Позднейшие свидетельства говорят о том, что московские постройки времен Калиты не были прочными и величественными. Не прошло и полутора веков, как Успенский собор пришлось подпирать толстыми бревнами, чтобы он не обвалился,[1019] но не забудем и того, сколько раз Успенский собор выгорал дотла в течение полутора веков своего существования. Не забудем и о том, что строительство соборов происходило в «апустевшей» земле, разоренной и измученной татарами, и тогда нам станет ясным, что уже на первых шагах своей строительной деятельности Москва показала тот размах, каким никогда не обладали ее соперники – Тверь и Рязань. Поэтому при всей неказистости и непрочности первых московских каменных построек появление их должно считаться важной вехой в истории русской культуры и искусства.

В 1344 г. оба московских собора были расписаны греческими и русскими мастерами, а вслед за тем роспись украсила и две другие московские церкви. Участие греческих и русских мастеров в росписи первых московских церквей бросает свет на характер московской культуры: Москва выступает перед нами в своеобразном двойном значении центра русской культуры и в то же время крупного международного центра. При этом симпатии москвичей—современников уже явно на стороне своих русских мастеров. Греческие митрополичьи писцы даже не названы по именам. Это люди нужные, но чужие, вызванные греком—митрополитом Феогностом. Они расписывали Успенский собор и кафедральную митрополичью церковь. Княжеский Архангельский собор расписывали «русские писцы князя великого Семена Ивановича», а начальниками у них были Захарий, Иосиф, Николай,[1020] поименно называет их московский летописец, радостно переживавший появление в Москве своих, русских художников. И с этим повышенным интересом к своему, русскому встретимся мы и дальше в истории московской культуры.

То, что еще только намечалось при Калите и его преемниках, получило дальнейшее развитие и, прямо скажем, блестящий расцвет во второй половине XIV в., в княжение Дмитрия Донского. Дмитрий Донской известен обычно только с одной стороны своей деятельности – как великий русский полководец, организовавший отпор полчищам Мамая и разгромивший татар на Куликовом поле. Но была и другая сторона его деятельности: княжение Дмитрия Донского надо считать временем настоящего подъема культуры, оставившего долгий и памятный след. Этот подъем, впрочем, был подготовлен предыдущими поколениями, выросшими и воспитавшимися при Калите. Еще в середине XIV в. в Богоявленском монастыре, стоявшем за пределами Кремля, на посаде, возник кружок ученых монахов—аристократов. Наиболее заметным из монахов этого монастыря был Алексей, сын московского боярина Бяконта, постригшийся в монахи еще в дни своей юности. Он был настолько выдающейся фигурой, что вскоре сделался епископом и наместником митрополита Феогноста, часто отлучающегося из Москвы для объезда своей обширной митрополии. После смерти Феогноста Алексей по желанию великого князя отправился в Константинополь и получил поставление на митрополию «всея Руси».

Алексей был, несомненно, одним из образованнейших людей своего времени. Неизвестно, где и когда он изучил греческий язык, но долго сохранялась грамота с его собственноручной подписью на греческом языке. Ему же приписывают перевод Нового завета с греческого языка на славянский. В других случаях мне уже приходилось указывать, что греческое образование не было редкостью в Москве XIV в., усиленно торговавшей в то время с Константинополем и другими причерноморскими городами.[1021] В библиотеках Чудова монастыря и Троице—Сергиевой лавры мы находим рукописи с греческими пометками и записями, написанными грецизированным почерком.[1022] Чудов монастырь был основан самим Алексеем, а строителями Троице—Сергиева монастыря были братья Стефан и Сергий. Стефан ранее жил в Богоявленском монастыре. Греческий язык знало не только московское духовенство, но и купцы, торговавшие с Судаком и Константинополем, люди бывалые, нередко говорившие на нескольких языках.[1023]

Эта связь Москвы с отдаленным Константинополем объясняет нам очень многое в культурной жизни Москвы XIV в. Русские встречались в Константинополе с представителями различных народов. Важнее всего были связи с итальянскими купцами, утвердившимися в константинопольском пригороде – Галате. Наши источники ясно говорят о каких—то близких связях русских людей с Галатой, в основном населенной итальянцами (преимущественно генуэзцами).[1024] В свете сказанного ничего не будет непонятного и в том, что на Руси появляются итальянские иконные композиции, а одна из икон так и носит традиционное название «Галатской». Не случайно и то обстоятельство, что знаменитый художник того времени Феофан Грек (Гречин) до прибытия на Русь расписывал церкви в Галате и Судаке. Так перед нами наметился тот путь, по которому византийский мастер попал на русский север.

Связи московской культуры с византийской позднего времени наиболее бросаются нам в глаза, но Константинополь был только тем центральным пунктом, при посредстве которого культурные веяния достигали Москвы с юга. Какие обширные международные связи имела Москва того времени, видно из одной замечательной фразы из «Задонщины» – фразы, еще не получившей должного расшифрования. Говоря о победе на Куликовом поле, автор «Задонщины» восклицает: «…шибла слава к Железным вратом, к Риму и к Кафе по морю, и к Торнаву и оттоле к Царю—граду на похвалу: Русь великая одолеша Мамая на поле Куликове». Здесь перед нами большой круг земель, до которых должна дойти весть о русской победе: Дербент (Железные врата), Рим, Кафа в Крыму, Тырнов в Болгарии и, наконец, Царьград (Константинополь) – вот те пункты, до которых дойдет слава.[1025] В других списках «Задонщины» добавлен еще Орнач, т. е. Ургенч, в Средней Азии. Таковы отдаленные и разнообразные центры, которые были связаны с Москвой.

Это особое положение Москвы как пункта, к которому выводили водные пути по Дону и Волге, имело громадное значение. Москва выступает перед нами в роли крупного международного центра Восточной Европы в те ранние века ее существования, когда она нередко представляется нашим историкам в образе захудалой княжеской усадьбы. И действительно, мы видим, что через Москву проникают на Русь новые технические усовершенствования, утвердившиеся и вошедшие в обиход в средиземноморских странах и на Востоке. Ограничимся только несколькими, но тем не менее показательными примерами.

Палеографы считают одним из важнейших моментов в истории письма появление бумаги, вытеснившей дорогой пергамен. Наиболее раннее применение в Европе бумага получила на Юге, в Италии. В русских землях она стала внедряться в конце XIV в., но еще первая половина XV в. была временем борьбы пергамена с бумагой. И вот оказывается, что древнейшим русским документом, написанным на бумаге, является духовная грамота Симеона Гордого не позже 1353 г. Таким образом, бумага появилась в Москве уже в первой половине XIV в., гораздо раньше, чем в Новгороде и других русских городах того времени, и нашла себе применение в княжеской канцелярии для написания важнейшего государственного документа. Это говорит о том, что бумага уже получила распространение в Москве, что ее перестали считать непрочным материалом. Духовная Симеона Гордого напоминает нам о тех оживленных связях, которые Москва поддерживала с Константинополем и при его посредстве – с итальянскими торговыми городами.

Связи с Константинополем и южнославянскими странами помогали Москве выступать в роли освоителя новых технических усовершенствований, внедрявшихся на Руси после долгих лет культурного обнищания, вызванного татарскими погромами. В 1346 г. в Москве начали лить колокола. Литейным мастером был некий Бориско. В поздних летописных сводах он назван «Римлянином», но в ранних сводах он упомянут без этой добавки. Вероятно, мастер был болгарином, так как имя Борис особенно распространено в Болгарии.[1026] В 1404 г. на великокняжеском дворе в Москве были поставлены часы с боем; их ставил серб Лазарь, афонский монах.[1027]

Близкие связи с Востоком подчеркиваются ранним появлением в Москве огнестрельного оружия – пушек и тюфяков. Как доказал В. В. Мавродин, слово «тюфяк» персидского происхождения и пришло к нам с Востока. Пушки и тюфяки впервые появляются в Москве, и летописец говорит о них по случаю разорения города Тохтамышем в 1382 г.

Таким образом, Москва в наиболее тяжелые годы татарского ига была тем местом, откуда технические усовершенствования Средиземноморья и Востока распространялись по русским землям. Но Москва с самого начала своей культурной деятельности была чужда слепому подражанию иноземному. Даже люди, получившие византийское образование, как митрополит Алексей, были далеки от преклонения перед чужой, византийской образованностью. Исследователи русского языка XIV в. отмечают любопытнейшую особенность двух московских Евангелий, написанных в Москве в 1354 и 1358 гг. В них заметно стремление приблизить старинную речь к народному московскому языку. Переписчики по просторечию пишут «Иван» вместо «Иоанн»; в евангелии 1358 г. «особенно заметно усилие передать мысль текста яснейшими русскими и даже простонародными оборотами речи»; употребляются такие выражения, как «и аще кто поимет тя в версту», «смотри цветца селнаго»[1028] и т. д.

Тенденция покончить с феодальной обособленностью отдельных земель проявляется и в искусстве. В частности, это сказалось в том, что лучший московский мастер начала XV в., непревзойденный Андрей Рублев, поехал во Владимир и расписывал там обветшавшие владимирские соборы.

Особое положение Москвы как центра русского народа сказывается в литературе и искусстве. Центральное политическое событие времени Дмитрия Донского – Куликовская битва – порождает целый цикл сказаний о Мамаевом побоище. В этих сказаниях проводится мысль о том, что время бедствий русского народа кончается. Татарское иго, началом которого московские книжники считали битву при Калке, потрясено победой на Куликовом поле, поэтому «Задонщине» предпосылается расчет лет от Калатской битвы (т. е. битвы на Калке) до Мамаева побоища. Нельзя не обратить внимания на то, что ни одно событие XIV в. не было прославлено в таком числе сказаний, как Куликовская битва, сделавшаяся символом победы русских над татарами, победы, неразрывно связанной с Москвой и ее князем Дмитрием Донским.

XV столетие было временем очень трудным для Москвы. Разорение посадов Москвы в 1409 г. от отрядов Едигея, длительная феодальная война и соперничество Василия Темного с Дмитрием Шемякой, опустошительные пожары и эпидемии задерживали рост города, мешали накоплению культурных богатств. И тем не менее в XV в. еще ярче становится значение Москвы как передового русского города.

К середине XV в. старые связи со странами Средиземноморья ослабли. Турецкие завоевания положили конец Византийской империи и итальянским колониям на черноморских берегах. Москва продолжала торговать с Югом, но все яснее становится ее посредническое значение в торговле Запада с Востоком. Для европейца, возвращавшегося из долгого путешествия по странам Востока, Москва XV в. казалась первым европейским городом, где можно было отдохнуть после долгих скитаний и чувствовать себя в безопасности. «12 сентября 1476 г. вступили мы, наконец, с благословением Божиим в Русскую землю», – пишет итальянский путешественник, возвращавшийся в Европу из Персии. «26–го числа прибыл я, наконец, в город Москву, славя и благодаря всемогущего Бога, избавившего меня от стольких бедствий и напастей», – вырывается у того же путешественника вздох облегчения.[1029] Позади остались голые степи, восточные города с произволом их властителей. Впереди Европа, а Москва – уже европейский город, связанный постоянными сношениями с Италией. Только так можно объяснить приведенные выше слова путешественника.

В Москве постоянно жило некоторое число выходцев из Западной Европы. Поляки, немцы, итальянцы, греки, болгары и сербы встречались на ее узких улицах, а самое главное – общественный строй России был близок и понятен европейцам. Недаром знаменитый Герберштейн в начале XVI в. обращал особое внимание на религиозные обряды русских, разъясняя своим соотечественникам, что русские такие же христиане, как и они, только отличаются от них своими религиозными обрядами. Западноевропейские обычаи проникали ко двору, и мы неожиданно узнаем о существовании при дворе московского великого князя Василия

Дмитриевича рыцарских турниров («игрушки»), во время которых был заколот княжеский кормиличич.[1030]

В самой Западной Европе все более устанавливался взгляд на Русскую землю как на передовой оплот христианских земель на Востоке. Русский митрополит Исидор занял почетное место на Флорентийском соборе 1439 г., получив кардинальскую шапку и звание апостольского легата. Конечной целью унии, которой добивался папа Евгений, было присоединение к римской церкви многочисленных русских, греков, румын, болгар и сербов. Поэтому папа извещал Василия Темного «о благословенном успехе Флорентийского собора, славном в особенности для России, ибо архипастырь ее более других способствовал оному».[1031] Отказ московского великого князя принять унию был равнозначен провалу всего предприятия, задуманного римской церковью. Так это расценивают и некоторые современные католические историки.

Та посредствующая роль звена, связывающего Запад и Восток, которая выпала на долю Москвы, ярко очерчивается и в известиях о сношениях Москвы с Востоком. Эти сношения в основном поддерживались при помощи великой волжской дороги. Ближайшим посредником в торговле Москвы с Востоком служила Казань, выросшая ко второй половине XV в. в крупный город, где собиралась ежегодная летняя ярмарка. На нее съезжались русские купцы «и многие иноземцы далния и торговаху с Русью великими драгими товары».[1032] В восточной торговле соперничала с Москвой все еще богатая Тверь, но уже намечались признаки преобладания Москвы. В конце XV в. московские митрополиты посылали в Казань своих купчин, снабжая их особыми рекомендательными письмами к казанским князьям. В Москву гонят свои конские стада ногайские татары и располагаются для торговли лошадьми на больших лугах под Симоновым монастырем. Вместе с лошадиными барышниками приезжают и другие купцы с Востока. Для государей Средней Азии далекая Москва начинает представляться столицей великого и богатого народа, и в Москве появляется посол чагатайского султана Усейна для переговоров «о любви и дружбе».[1033]

Почти одновременно прибывает в Москву посольство грузинского царя Александра. Героически обороняющаяся от напора турок и персов Грузия уже ищет поддержки на далеком севере, в Русском государстве. Нельзя без волнения читать слова грамоты грузинского царя, обращенные к Ивану III: «…веры нашие крепости всесветлый государь, всем еси государем прибежище, бедным еси подпора и бесерменом еси надея, законной земли грозный государь».[1034]

Истинное значение этих связей Москвы с Востоком обнаруживаем при чтении посольских дел по сношениям России с Турцией в начале XVI в. Когда султан Сулейман Великолепный запретил крымскому хану воевать с московским государем, хан написал султану следующее: «Не велишь мне пойти на московского и на волошского, ино мне чем быти сыту и одету. А московский князь великий стоит на тебя с одного Кизылбашом. Прислал к нему Кизылбаш посла своего, и князь великий дал Кизылбашу пушек много, и мастеров, и доспехов».[1035] Слух о помощи Василия III персам (Кизылбашу) был ложным, но показательно, что этому слуху верили в Константинополе, где смотрели на Москву как на военный арсенал, откуда персы могли получить пушки и доспехи.

Многочисленные нити связывали Москву с Востоком и Западом, создавали из нее подлинный крупнейший международный центр. Если для Запада Москва была, крайним пунктом европейского цивилизованного мира, то для Востока она являлась также конечным пунктом восточной цивилизации. Эта мировая международная роль Москвы до сих пор не отмечена в наших исторических работах, в которых привыкли рассматривать московскую культуру XV–XVI вв. с точки зрения передовых европейцев того времени, умевших ценить только свою культуру и считавших все чужое низким, мелким и отсталым.

Наряду с этим международным значением Москвы, окончательно сложившимся уже ко времени княжения Ивана III, все яснее становится ведущее значение Москвы как передового и направляющего центра русской культуры XV–XVI вв. Мы встречаемся с поразительным разнообразием способов распространения политического влияния Москвы на другие феодальные центры, хотя бы на Великий Новгород. Новгородцы рано появились на русском севере, но деятельность их за пределами бассейна Северной Двины ограничивалась военными экспедициями и собиранием дани. Московские князья уже в конце XIV в. поступили по—иному. Центром утверждения русского влияния в глухой стране зырян (коми) явилась вновь основанная Пермская епископия. Владычный городок на Усть—Выми был не только укрепленным замком, но и местом, откуда русская культура распространялась среди зырян, для которых первый пермский епископ Стефан изобрел особую азбуку. Есть предположение, что для новой епископии были заново составлены сборники законов и особая Кормчая, включившая в свой состав Русскую Правду.[1036] Таким образом, военная экспедиция на север сопровождалась и своеобразной культурной миссией, и это в тяжелые годы татарского ига!

Несомненной особенностью московских культурных тенденций являлось стремление отказаться от местных сепаратистских стремлений, типичных для эпохи феодальной раздробленности, выдвинуть на их место идею общерусского единства. Конечно, эта идея выросла не сразу и не являлась только московским достоянием, но она получила особенное развитие именно в Москве. Видимым показателем этой идеи было составление общерусских летописных сводов, время появления которых относится к первой половине XV в.[1037] Далеко еще не все ясно в истории появления этих сводов, но одно несомненно: их существование. Общерусские летописные своды ставили своей задачей дать историю не одного какого—либо княжества, а всей Русской земли в целом и, надо сказать, разрешали эту задачу более или менее удачно в рамках летописных произведений и с их особой формой исторического повествования. В Москве возникла и первая попытка создать труд, посвященный общемировой истории, с включением в нее русских исторических событий. И хотя составление этого труда приписывается сербу Пахомию Логофету, общая тенденция «Хронографа» московская.

Таким образом, еще в период феодальной раздробленности именно в Москве зарождаются и крепнут тенденции общерусского единства, и они находят свое выражение в знаменитых словах, с которыми летописец обращается к своим соотечественникам в смутные дни нашествия Ахмата в 1480 г.: «О храбрии, мужествении сынове Рустии. Потщитеся сохранити свое отечество Русскую землю от поганых, не пощадите своих глав».[1038] Так московский автор вносит новую идею – идею общерусского патриотизма на смену местному, областному патриотизму москвичей, новгородцев или тверичей, умиравших за святую Софию, за святого Спаса или еще за какой—либо символ местной самостоятельности.

Образование Русского государства создало новые предпосылки для развития русской культуры в целом и культуры Москвы в частности. Можно сказать без преувеличения, что вся русская культурная жизнь XVI–XVII вв. была тесно связана с Москвой как столицей и важнейшим центром русского народа. В эти столетия еще заметнее стало особое международное положение Москвы. Трудно было найти европейскую столицу, в которой так причудливо смешивалось бы самое пестрое население, где встречалось бы такое число представителей различных народов. Итальянцы, немцы, шведы, голландцы, англичане, поляки, венгры, румыны с Запада, сербы, болгары, греки, армяне, грузины и турки с Юга, татары, узбеки, персы с Востока были постоянными гостями нашей столицы. Эти связи с дальними странами нередко углублялись дипломатическими сношениями и обменом посольствами между московскими государями и иноземными властителями. Вот почему те культурные связи, которые Русское государство поддерживало и развивало в XVI в., были разносторонними и вовсе не укладываются в общую схему восточных или западных влияний, как это изображается в ряде наших исторических трудов.

В Западной Европе с пристальным вниманием следили за Русским государством. «Перечитывая твой тщательный труд о Московии, Иовий, я начал верить в иные миры Демокрита», – пишет один автор по поводу труда Павла Иовия Новокомского о Московском государстве начала XVI в. В этих характерных словах замечаем удивление образованных иностранцев, внезапно увидевших на востоке Европы большое государство со своеобразной вековой культурой, с которой они не были знакомы до того времени.[1039] Московское государство все больше привлекает к себе внимание, и уже в начале XVII в. француз де Ту посвящает ему особые страницы в своей всемирной истории.

При посредстве Русского государства ученые Западной Европы знакомятся с севером Европы и странами Сибири и Средней Азии. Герберштейн прямо говорит, что он свои сведения заимствовал из русского дорожника, «хотя в нем, по—видимому, и есть нечто баснословное и едва вероятное».[1040]

Несомненно, московский дорожник был источником, в некоторых случаях не вполне достоверным. Зато сведения Герберштейна о татарах, особенно о Казанском ханстве, отличаются всеми признаками доброкачественности. Во всяком случае, и Герберштейн, и Меховский писали о странах Поволжья и Сибири на основании русских сведений. Таким образом, круг европейских географических сведений о странах Северной Азии расширялся при посредстве русских материалов. И в этом отношении России принадлежит почетное место в истории географических знаний о земном шаре.

Что касается южнославянских стран, то для них русская, в основном московская, культура получила в XVI в. особое значение. Если в XIV–XV вв. болгарские и сербские образованные люди приезжали на Русь и привозили с собой старинные культурные навыки южнославянских стран, то в XVI в. мы уже встречаемся с новым явлением – мощным культурным влиянием, которое распространяется по славянским землям из России. Книги, церковная утварь, иконы, денежная помощь поступали в Сербию и Болгарию с севера. Мощное Русское государство, единственное «православное» славянское государство, властвующее над большей частью Восточной Европы, является для порабощенных греков, сербов и болгар залогом их будущей независимости. «Дядо Иван», как прозвали в Болгарии далекую Россию, призван освободить покоренных славян от ненавистного турецкого ига. И волею событий, как мы знаем, это пророчество оправдалось.

Еще большую и непосредственную культурную роль русский народ играет на Востоке. Нам не для чего закрывать глаза на тяжелое угнетение, которое русское завоевание на первых порах несло народам Поволжья и Сибири. Ужасен был гнет царизма. Но нельзя забывать и того, что пустынные пространства Поволжья, Северного Кавказа и Сибири были заново заселены русскими и приобщены к культуре. Завоеванные Казань и Астрахань сделались городами, куда проникла европейская культура, и записки Дженкинсона о его путешествии в Среднюю Азию ярко показывают, что для европейцев граница цивилизованного мира кончалась вместе с границами Русского государства.

Сделавшись столицей могущественного государства, Москва стала притягательным центром не только для России, но и для соседних братских народов – Украины и Белоруссии. Это новое значение Москвы особенно ярко выявляется в событиях, связанных с началом московского книгопечатания. В настоящее время все яснее становится, что искусство книгопечатания пришло к нам с Юга, из Венеции или Сербии, а вовсе не из Германии.[1041] Теперь ясно, что и знаменитый первопечатный Апостол отнюдь не является первопечатным, что ему предшествовали так называемые безвыходные издания, выпущенные московской типографией без выходных данных, т. е. без обозначения, где и когда их печатали.[1042] Однако первые московские печатные книги не были простым подражанием каким—либо западноевропейским образцам: они сразу получили свой особый отпечаток. В этом отношении наиболее замечателен первопечатный Апостол. Он набран шрифтом московских рукописей XVI в., имеет киноварные буквы этих рукописей, но украшен заставками так называемого фряжского стиля, по—видимому, заимствованными с Запада Эффектная внешность его послужила образцом для дальнейших печатных книг, выпускаемых в Москве. Таким образом, Апостол необыкновенно ярко отразил в своей внешности типичные особенности московской культуры с ее разнообразными иноземными связями и умением перерабатывать иноземные новшества во что—то свое, русское, новое и замечательное.

Книгопечатание, начатое в Москве стараниями Ивана Грозного и митрополита Макария, нашло дальнейшее развитие за рубежом. Пресловутое бегство первопечатников Ивана Федорова и Петра Мстиславца в Литву далеко не было простым бегством. Иначе мы не могли бы понять ту легкость, с какой типографские шрифты оказались за границей, в Заблудове, и как туда попал именно царский экземпляр «первопечатного» Апостола.[1043] Это можно было сделать только с согласия самого Ивана IV в те годы, когда литовские паны вели переговоры с Иваном IV и серьезно думали о его кандидатуре на польский трон.

Известен дальнейший путь первопечатников: Петр Мстиславец обосновался в Вильно, Иван Федоров переехал во Львов и там положил начало украинскому книгопечатанию. Замечательнее всего то, что и на чужбине до конца своих дней Иван Федоров с гордостью называл себя «москвитином». Таким образом, начало украинского книгопечатания ведет нас к Москве, уже занявшей почетное место культурного центра братских народов России, Украины и Белоруссии.

Это большое культурное значение Москвы ярко выступает и в области литературы. Здесь Москве принадлежит исключительное место, так как лучшие памятники века неразрывно связаны с Москвой, которая использует культурное наследие древних городов – Киева и Новгорода. Так появляется грандиозный двенадцатитомный труд – «Четьи—Минеи» митрополита Макария. Они ставят своей задачей собрать воедино весь житийный материал, который накопила Русская земля к середине XVI в. «По первоначальной идее это должен был быть сборник сказаний о всех святых, чтимых на Руси; но теперь Макарий соединил эту идею с еще более грандиозной идеей – выражения всего духовного богатства русского народа».[1044]

Грандиозный труд, каким были «Четьи—Минеи» митрополита Макария, обнаруживает основное направление московских культурных кругов, стремившихся создать памятники, отражающие величие Русской земли. Подобную же цель преследует «Степенная книга» – в сущности, первый исторический русский труд, в котором вся русская история изложена с определенных позиций прославления рода московских князей, создателей Русского государства с его центром в Москве. Наконец, величайшее по размаху культурное предприятие Грозного – лицевые летописные своды – преследуют ту же цель: дать связную историю Русской земли с древнейших времен, иллюстрировав ее большим числом миниатюр. Величественные литературные предприятия эпохи Грозного не могли бы быть выполнены, если бы в Москве не существовали постоянные кадры переписчиков, художников и просто образованных людей, способных принять участие в создании больших литературных произведений эпохи. Все, что написано и создано было в других русских городах XVI в., отступает на второй план по сравнению с Москвой. И даже «Четьи—Минеи» Макария доходят до нас в двух изданиях: Успенском и Софийском, т. е. московском и новгородском.

То, что мы наблюдаем в области литературы, с не меньшей четкостью бросается нам в глаза и при рассмотрении других отраслей русской культуры XVI в. В Москве производится подновление обветшавших икон, привозимых из других городов. Здесь возникают споры о самом характере иконного написания. Москва жадно впитывает в себя и перерабатывает те культурные приобретения, которые сделаны в других русских землях, давая новые замечательные памятники искусства. Нагляднее всего это можно увидеть на примере внедрения каменной шатровой архитектуры.

Уже во второй половине XV в. в Москве создается своя архитектурная школа, применяющая нововведение в строительном деле: обожженный кирпич задолго до появления итальянцев во главе с Аристотелем Фиоравенти.[1045] Итальянские художники внесли ряд технических усовершенствований, но сами подпали под влияние русской художественной стихии. Поэтому уже первое здание, построенное итальянским мастером, – Успенский собор – оказалось совершенно не похожим на итальянские постройки. Недаром современник многозначительно замечает, что Аристотель возводил здание «по своей хитрости»: «а делаша же наши же мастыры (мастера. – M. Т.) по его указу».[1046] Впоследствии тип большого пятиглавого собора, в который были внесены соответствующие изменения, утвердился во всем Русском государстве, сделался любимым зданием, украшавшим городские площади и богатые монастыри. Интересно, что Архангельский собор с его иноземными деталями остался почти без подражания: он был одинок на русской почве.

Русские мастера, работавшие по указанию Аристотеля, создали новое поколение архитекторов, вооруженных европейскими строительными знаниями, но далеких от рабского подражания чужеземному. Так, в XVI в. в России возникает национальный русский архитектурный стиль, подобного которому мы не находим во всем мире, – шатровые постройки.

Уже И. Е. Забелин четко показал связи каменных шатровых построек с деревянным русским зодчеством. Тем не менее, несмотря на то, что русские шатровые храмы не имеют себе подобных во всем мире, была сделана попытка поднести инициативу их создания очередному «немцу» или итальянцу. В прикрытой, но достаточно ясной форме сравнение наших шатровых храмов с итальянскими церквами находим в книге А. И. Некрасова, полностью игнорировавшего сходство русских каменных и деревянных шатровых храмов.[1047]

Но отвлечемся от ученых рассуждений и обратимся к тому, что говорят о шатровых церквах современники, которые, вероятно, были более осведомлены об их происхождении, чем самые ученые люди нашего времени. В 1532 г. в дворцовом селе Коломенском, под Москвой, была сооружена шатровая каменная церковь Вознесения. «Бе же церковь та велми чюдна высотою, и красотою и светлостию, такова не бывала преже сего в Руси», – говорит по случаю ее построения современник.[1048] Какой же образец послужил для этой церкви» На это находим ясный ответ в одном летописце XVI в., где читаем, что Коломенская церковь была построена «на деревяное дело».[1049] Вот подлинный текст этого замечательного и неоспоримого свидетельства: «Князь великий Василей постави церковь камену Взнесение господа нашего Исуса Христа вверх на деревяное дело в своем селе Коломенском».[1050] Термин «древена вверх», обозначающий шатровые церкви, так часто встречается в писцовых книгах XVI в., что не требует пояснений. Что касается древности шатрового стиля в деревянной архитектуре, то в доказательство его раннего существования можно привести неизданное свидетельство Вологодско—Пермской летописи о церкви в Вологде, построенной в 1493 г. Вот что читаем в этой летописи: «Того же лета маиа в 12 в понеделник на память святого отца Епифаниа архиепископа Кипрьскаго владыка Филофей Пермский и Вологодцкый заложил церковь вверх святое Вознесение Господа Бога и Спаса нашего Исус Христа в своем монастыри на Вологде в слободке, и свершена того же лета месяца сентября, а мастер тое церкви Мишак Володин Гулынского, а стала 22 рубля, опроче мосту вокруг церкви и кровли»[1051]

В приведенном выше известии 1493 г. находим прямые указания на то, что церковь в Вологде была построена «вверх», т. е. шатром, и что она была окружена помостом. Замечательнее всего, что в конце XV в. шатровые церкви уже обозначались термином писцовых книг «вверх», а сомневаться в точности летописной записи нет никаких оснований, так как Вологодско—Пермская летопись дошла до нас уже в списках середины XVI в.[1052] Итак, у нас имеются все основания утверждать, что шатровое деревянное зодчество существовало на Руси уже в XV в.

Однако воплощение шатровых храмов в камне было делом не бедного русского севера, а богатой Москвы. Ранние каменные шатровые храмы окружают Москву. Их находим в Коломенском, Острове, Беседах, т. е. в дворцовых царских селах. Была ли церковь в Коломенском их прототипом, мы не знаем, но что прототипом Вознесенской церкви в Коломенском был деревянный храм, это мы точно знаем из ясного свидетельства летописи. Вспомним также, что в 1529 г. Василий III вместе с молодой женой Еленой ездил на север, в Кириллов монастырь и в Вологду, а на следующий год родился долгожданный наследник – будущий царь Иван Грозный.[1053] Будет правильно предположить, что церковь Вознесения в Вологде и послужила прототипом каменной церкви в Коломенском, построенной в память поездки «по чудотворцем», у которых Василий III вымаливал себе сына. Московские мастера воплотили в камне деревянные постройки севера и создали свой национальный, ни с чем не сравнимый архитектурный стиль. Вершиной их мастерства был храм Василия Блаженного в Москве (Покровский собор), построенный по многим переводам и образцам, как об этом говорит летопись.

Большое число ремесленников, живших в Москве, создавало из нее крупнейший производственный центр Московской Руси XVI в. Поэтому ряд предметов получает прозвание «московских», что обозначает особенность данного предмета, характерную именно для московского производства. В описи ратных доспехов Б. Ф. Годунова 1589 г. находим немало обозначений вроде: «сабля турская», «лук бухарский» и т. д. Но в ней же мы встречаем и такие названия, как «лук московской с тетивою», «лук московское дело», «копье московское, промеж пер до тулей через грань наведено золотом». Тут же наравне с «шеломами черкасскими», «шамохейскими», «литовскими» названы «шеломы московские», а далее следуют «пансыри московские», «юмшаны московские», «трубы московские».[1054] Так в области производства оружия Москва идет впереди других русских городов и дает свое прозвание различным его образцам.

Московская духовная и материальная культура все сильнее оказывает влияние на остальные русские земли. Даже в области церковного пения Москва становится застрельщицей новых запевов. Грозный окружает себя знаменитыми певцами: они создают новые напевы, память о которых надолго сохранится у будущих поколений.

Не случайно у очевидца московского разорения в начале XVII в. вырываются слова, рисующие значение Москвы для всей России: «И так разрушена была великая Москва, и разграблены ее сокровища, и засели поляки во внутреннем городе в превысоком Кремле, и тут разделили награбленное по всему войску и начали веселиться, как победители, обильные многими богатствами. Оставшиеся же москвичи, как побежденные, бегут отовсюду по дорогам и площадям, и не знают, куда бежать, и не имеют, где главы преклонить. Услышано же было об этой победе во всех градах московских, что превеликая Москва разрушена и раскопана, и плакали об этом все люди».[1055] В XVI в. сами русские люди начинают называть свою страну Московской по имени столицы и даже остальные города – московскими. В Западной Европе название «Московия» становится общепринятым.

В событиях начала XVII в. Москва играла центральную роль. Она была тем пунктом, захват которого польские интервенты ставили своей целью в первую очередь. Поэтому занятие Москвы интервентами оплакивалось всей Россией, а освобождение ее от польских войск рассматривалось как освобождение страны от иноземного ига. «Иди под Москву. Есть ли будет Москва за тобою, и мы готовы быть твоими», – говорят королевичу Владиславу русские изменники.[1056]

Москва сравнительно скоро оправилась от разорения и вновь стала крупнейшим центром Восточной Европы. О Москве XVII в. мы уже имеем вполне достоверные данные русских и иностранных источников. Москва XVII в. представляется нам обширным городом, со значительным числом каменных построек. Громадное число московских церквей было построено в XVII в. на средства посадских людей. Среди них встречаем и небольшие храмы, увенчанные пятью луковичными главами на длинных шеях, и величественные церкви, подобные церкви Воскресения в Кадашах, построенной богатыми кадашевцами, имевшими большие торги и промыслы и ворочавшими немалыми капиталами.

В XVII в. чрезвычайно расширились те международные связи, которые и ранее создавали из Москвы крупнейший связующий центр между Западом и Востоком. Расширились и дипломатические сношения России с другими странами. Установился обмен посольствами: на Западе – с Испанией и Францией, на Востоке – с отдаленным Китаем. Усиленные попытки иностранных купцов наладить европейскую торговлю со Средней Азией при посредстве России общеизвестны. Известно также, какое большое число иноземцев оседало в Москве, где возникла особая Немецкая слобода. Однако обычное представление о культурной роли этой слободы в Москве крайне преувеличено. Иностранные влияния должны были бы с особенной силой сказаться в русском искусстве XVII в., но как раз в этой области мы находим только отдельные черточки, напоминающие нам об иноземных течениях в искусстве. Даже в знаменитые иконы Симона Ушакова и росписи ярославских церквей только к концу века вносятся новые, «фряжские» черты, как по старой традиции иногда обозначают западноевропейские влияния, хотя они теперь в основном идут из Северной Европы, а не от «фрягов», из Италии. При всех новых веяниях русская иконопись XVII в. продолжает традиции прежнего времени.

Московские мастера по—прежнему быстро осваивают новые технические приемы, заимствованные из Западной Европы, но по—своему их обрабатывают и осмысливают. Об этой способности русских быстро осваивать лучшее из иностранных технических навыков говорит Я. Рейтенфельс, приезжавший в Москву в 1671–1673 гг. «Число искусных мастеров, некогда весьма небольшое в Московии, в наше время сильно увеличилось, и самые мастерства в высокой степени усовершенствовались. Этого русские достигли благодаря становящемуся с каждым днем все более свободному обращению с иностранцами, а также природной понятливости и способности их ума. И действительно, они не только радушно принимают иностранных мастеров, европейских и азиатских, являющихся к ним по собственному желанию, но и приглашают их к себе, предлагая через послов и письменно большое вознаграждение, причем так успешно подражают им, что нередко превосходят их новыми изобретениями».[1057]

Совершенно естественно, что среди русских людей XVII в. находились охотники перенимать иноземное и видеть в подражании иноземному своего рода прогресс в тех отраслях быта, в которых можно было бы избежать такого подражания. Однако в этом отношении XVII век был более осторожен, чем последующее столетие. Царь Алексей Михайлович завел при дворе театр («комедийную храмину») и первый журнал («куранты»), но остался верен прежнему московскому быту. Знаменитый А. Л. Ордин—Нащокин, виднейший русский дипломат XVII в., усиленно предлагал организовывать русскую торговлю «с примеру сторонних чужих земель»,[1058] но он откровенно выступал против слепого подражания иностранцам: «Их платье не по нас, а наше не по них».

Историк не может пройти мимо того факта, что в XVII в. вся русская культура в основном была московской. Это не значит, что все остальные русские города не имели никакого культурного значения, наоборот, не только в больших, но и в маленьких городах мы наблюдаем расцвет каменного строительства, находим своих архитекторов и художников. Говоря о тождестве московской культуры с русской в XVII в., мы хотим сказать о всеобъемлющем влиянии Москвы на культуру этого столетия. Местные культурные особенности, еще четко заметные в предыдущем столетии, стираются, становятся незначительными в XVII в., вливаются в общий поток русской культуры. При этом мы видим, как именно через Москву приходят новые веяния, характерные для второй половины XVII в. Из Укра ины заносится в Москву новый архитектурный стиль, получивший прозвание «нарышкинского», книги с гравюрами киевской печати, многоголосое пение, утверждающееся в русских церквах.

Все новое в области культуры идет неизменно через Москву. Именно здесь появились новые переводы латинских и немецких книг, над которыми нередко трудились подьячие и переводчики (толмачи) Посольского приказа. Еще в начале XVII в. толмач Федор Гозвинский перевел басни Эзопа, снабдив их следующим предисловием: «Нравоучительная к нам сей беседует и в притчах полезная к житию дарует». Подобные переводные сочинения все более наполняют русскую литературу XVII в., в основном при посредстве московских образованных кругов.

В Москве создаются и первые библиотеки с собраниями книг на иностранных языках. Одно из таких собраний существовало при Посольском приказе, который имел постоянный штат переводчиков. В свободное время для практики толмачам поручалось составление переводов с иностранных книг. В конце века мы находим библиотеку иностранных книг в доме Василия Васильевича Голицына, фаворита царевны Софьи.

Новым и крупным явлением было возникновение в Москве особой библиотеки греческих книг, инициатива создания которой принадлежала патриарху Никону. Эти книги легли в основу замечательного собрания греческих рукописей бывшей Патриаршей библиотеки (ныне Государственного исторического музея) в Москве.[1059] Крепкие старинные связи с православным Востоком позволили в сравнительно короткое время сосредоточить в Москве первоклассное собрание греческих рукописей, в основном церковного содержания.

Общая жажда образования, связанного с изучением культурных богатств старого времени, столь характерная для второй половины XVII в., нашла выход в создании первого высшего учебного заведения в России – Славяно—греко—латинской академии. Почва для создания этой академии была подготовлена общим развитием русской культуры, но академия не случайно возникла именно в Москве, где имелся постоянный состав квалифицированных людей.

Глубина и всесторонний охват культурными навыками и интересами московского населения в XVII в. доказываются и многочисленными записями на рукописях и печатных книгах, сделанными рукой московских посадских людей и духовенства. Московский посадский люд – все эти серебреники, кожевники, сапожники и другие ремесленники, записи которых мы встречаем на книгах XVII в., – интересовался и переписывал самые различные произведения как церковного, так и светского содержания. Поэтому и в литературных произведениях XVII в. постоянно упоминается Москва. В повести об Ерше Ершовиче судьи спрашивают про обвиняемого: «Знают ли его на Москве князья и бояре, дьяки и дворяне, попы и дьяконы, гости и богатые»» Свидетель отвечает: «Знают его на Москве на земском дворе… ярышки кабацкие, у которого случится одна деньга, и на ту деньгу купит ершев много, половину съедят, а другую расплюют и собакам размечут». Тут необыкновенно ярко сказалась та обстановка ожесточенной классовой борьбы, борьбы народных низов против феодалов, на почве которой поднимались бурные московские восстания 1648 и 1662 гг.

В других народных повестях находим топографические указания, приуроченные к Москве (например, церковь Всех святых на Кулижках). Московской окраской отмечены и те песни, которые бакалавр Ричард Джемс записал в 1619 г., с их типичными оборотами народной поэзии, прославляющими уже не древний Киев и князя Владимира, а славный каменный град Москву («из славного града Москвы не красное солнце закатилося»).[1060]

Москва входит в народный эпос и начинает занимать в нем почетное место, и только недостаточное внимание наших исследователей к этому позднему периоду русской народной литературы не позволяет нам полностью оценить подлинное значение Москвы для развития русского фольклора.

В нашей краткой статье мы старались осветить значение Москвы в истории русской культуры допетровской поры. Значение это чрезвычайно велико. На протяжении почти четырех столетий своего существования в качестве великокняжеской столицы и «царствующего града» Москва была тем основным центром, при посредстве которого на Русь притекали новые технические навыки, шли разнообразные культурные влияния из западных, южных и восточных стран. Москва как крупнейший международный центр Восточной Европы служила посредницей в обмене культурным опытом между Западом и Востоком. Особенно велико было значение Москвы для культуры русского народа, так как Москва была ведущим и передовым русским городом в течение ряда веков. Это объясняет нам и дальнейшую судьбу Москвы в те годы, когда она сделалась «порфироносной вдовой». Московский университет, Новиков, Белинский, Герцен и Грановский говорят нам о тех глубоких культурных навыках, средоточием которых являлась Москва.

Великая Октябрьская социалистическая революция сделала Москву столицей первого социалистического государства в мире, подняла ее на небывалую высоту. И это объясняет нам ту особую горячую любовь, которую наш народ всегда питал к своей советской столице.

В годы Великой Отечественной войны эта любовь выразилась в простых и в то же время поразительных по силе словах: «Велика Россия, а отступать некуда: позади Москва». В этих словах отразилось представление о великом прошлом и еще более великом настоящем Москвы, восьмисотлетнюю годовщину которой празднует в этом году весь советский народ.

АНДРЕЙ РУБЛЕВ И ЕГО ЭПОХА[1061]

Время жизни Андрея Рублева устанавливается более или менее определенно. Он умер около 1430 года, умер «в старости велице», а такой старостью в те времена считали 70–80 лет. Следовательно, мы вправе отнести время рождения Рублева к 1360 году, а время его смерти – к 1430 году. И хотя эти даты поставлены условно, они правильно дают представление об эпохе Андрея Рублева. Он жил во второй половине XIV – первой трети XV века.

Постараемся в кратких словах очертить эпоху Андрея Рублева и после этого как бы вставить жизнь великого русского художника в рамку его времени, что, может быть, позволит сделать и какие—либо дополнительные наблюдения над его творчеством. Ведь творчество великих людей неразрывно связано с их эпохой. Можно подняться над своим временем, можно прозорливым оком предвидеть будущее и все—таки всегда оставаться сыном своей эпохи.

Андрей Рублей жил в те знаменательные годы, когда русский народ после долгих лет «злой татарщины» одержал свои первые и уже решающие победы над Золотой Ордой. Он был современником Дмитрия Донского и разгрома Мамая на Куликовом поле в 1380 году. Слава о победе на Дону, по словам современника, разнеслась далеко в чужие страны, она «шибла» (ударила) и к «ветхому» Древнему Риму, и к Константинополю, и к болгарской столице Тырнову, и к Железным воротам на Дунае, и к Кафе в Крыму. Правда, вслед за донской победой последовало разорение Москвы от войск Тохтамыша, но времена безраздельного господства татарских ханов над покоренной Русью уже явно отходили в прошлое. Таким образом, творчество Андрея Рублева развертывалось в эпоху победного движения русского народа, в эпоху его героической борьбы за независимость.

Не менее замечательными были и те сдвиги, которые происходили во внутренней жизни русского народа. Источники с трудом позволяют нам представить себе хозяйственную и политическую жизнь России того времени, но и за их скупыми и краткими показаниями мы различаем черты большого экономического подъема. Вокруг городов быстро растут села, деревни и починки. Москва времен Рублева уже окружена кольцом сел, теперь давно вошедших в черту города (Котлы, Коломенское) или давших названия городским улицам (Сущево, Воронцово поле и т. д.). История этих и многих других сел начинается с XIV века, они были современниками Андрея Рублева.

Колонизационный поток все более проникал и в отдаленные уголки страны. Отнюдь не феодалы, а простые русские люди осваивали поляны в темных дубравах, на берегах озер и лесных речек, эти безвестные Иваны и Кузьмы, имена которых дошли до нас в названиях бесчисленных Ивановок и Кузьминок, Бог весть кем и когда основанных.

Общий хозяйственный подъем еще более заметен, когда мы обратимся к истории русских городов. О множестве русских городов становится известно только с XIV века; они возникают как бы на наших глазах. Таковы Серпухов, Боровск, Руза под Москвой; Лух, Гороховец в Суздальской земле и многие другие.

Историки еще не дали объяснения причинам хозяйственного подъема русских земель того времени, но его следствия ясны и очевидны: подъем в хозяйственной жизни создавал предпосылки для формирования России XIV–XV вв.

Андрей Рублев жил еще в эпоху феодальной раздробленности, когда существовало большое число княжеств и боярских владений, когда каждая русская «земля» представляла собой как бы особое владение, но именно во времена Андрея Рублева особенно проявились объединительные тенденции, складывалось Российское государство, пока еще не централизованное, а только централизовавшееся, но уже объединившее большую часть русских земель под властью московского великого князя.

Постепенное складывание и укрепление Российского государства с центром в Москве было тесно связано с образованием русской народности. И в этом отношении эпоха Андрея Рублева была временем исключительным: ведь в его эпоху русские люди, разрушая феодальные перегородки, создавали свой единый язык и культуру.

Экономические и политические успехи России того времени были предпосылками для развития русской культуры. Андрей Рублев жил и творил в условиях большого культурного подъема, охватившего все русские земли того времени. Каменное зодчество вновь сделалось достоянием русских земель, фрески вновь стали покрывать стены русских построек, вновь появились прославленные живописцы, подобные Феофану Греку, и столь же прославленные писатели, как Епифаний Премудрый.

Итак, Андрей Рублев жил в замечательную эпоху. Как же с ней связаны его жизнь и творчество»

О творчестве Андрея Рублева написано много, и притом крупными историками искусства: И. Э. Грабарем, М. В. Алпатовым, В. Н. Лазаревым и др. Совсем по—иному обстоит дело с установлением основных дат жизни величайшего художника средневековья. Вырванные из источников, мало проверенные и мало объясненные, известия о жизни и творчестве Рублева плохо связывают основные факты в его биографии.

Нельзя в этом обвинять только историков искусства и литературы: они не всегда в состоянии справиться со сложным делом анализа и критики исторических источников, не говоря уже об их археографической обработке. Это дело историков, источниковедов, но как раз они нередко с поразительным равнодушием относятся к самым значительным явлениям культурной жизни прошлого, проявляя зато необыкновенную ретивость при установлении даты той или иной купчей или межевой.

Между тем нет необходимости доказывать, как драгоценна всякая деталь в биографии таких людей, каким был Андрей Рублев, и как важно показать жизнь и творчество этого великого художника в прямой связи с его временем, его эпохой. С этой точки зрения я и попытаюсь рассмотреть известия о Рублеве, их достоверность и полноту, иными словами, попытаюсь и со своей стороны сделать хоть маленький вклад в изучение биографии великого русского человека, отнюдь не претендуя на бесспорность своих выводов и предположений.

Известия о Рублеве можно разделить на три категории 1) известия летописные, 2) известия житийные, 3) припоминания о его жизни и его произведениях. Из всех этих видов известий о Рублеве на первом месте, конечно, стоят свидетельства летописные. Значительно более противоречивы, как далее будет видно, известия житийные.

Наиболее ранние сведения о работах Андрея Рублева помещены в Троицкой пергаменной летописи начала XV века под 1408 годом, где читаем: «Того же лета мая в 25 начаша подписывати церковь каменую великую съборную Святая Богородица, иже в Владимире, повеленьем князя великаго, а мастеры Данило иконник да Андрей Рублев».[1062] Особая ценность этого известия заключается в том, что оно помещено в летописном своде, составленном вскоре после 1408 года. Свод был московского происхождения и основан на московских известиях. Таким образом, сообщение о росписи собора во Владимире было записано современником, на что прежде всего указывает и точная дата – 25 мая.

Известие о росписи собора во Владимире повторено, но уже с некоторыми изменениями, в других летописях. Особое значение имеет запись в Московском своде конца XV века. В нем читаем: «Мая в 25 почата бысть подписывати великаа съборная церковь Пречистаа Володимерьская повелением великаго князя, а мастеры Данило иконник да Андрей Рублев».[1063] Это известие представляется более поздней вариацией той записи, которую мы читали в Троицкой летописи. В частности, выпало определение владимирской церкви как каменной, характерное для начала XV века, когда каменные церкви в Московской Руси насчитывались еще единицами.

Новый вариант того же известия дан в Никоновской летописи, откуда обычно свидетельство о работе Андрея Рублева во Владимире заимствуют историки искусства: «Месяца мая начата бысть подписывати великаа соборнаа церковь Пречистыа Богородици Володимерскаа повелением великаго князя Василиа Дмитриевича, а мастеры быша Данило иконник да Андрей Рубль».[1064]

Особенностью этого известия является утрата точной даты, вместо которой остается только обозначение месяца мая без числа, а также замена прозвища «Рублев» более сокращенным «Рубль». Относительно поздний характер известия Никоновской летописи не требует доказательств, в силу чего и прозвище «Рубль» вместо «Рублев» делается несколько сомнительным.

Изменение прозвищ, как и утрата числа, когда начали расписывать собор, могло произойти оттого, что подлинник, с которого списывались известия, был дефектным или малоразборчивым.

При всей своей краткости известие 1408 года позволяет сделать несколько выводов о самом Рублеве. Остановимся прежде всего на вопросе о том, какие причины вызвали реставрацию собора во Владимире.

Главной святыней этого собора считалась икона Богородицы, которая в эпоху Рублева была перенесена из Владимира в Москву. По летописи, это произошло в 1395 году в связи с нашествием Тимура на Москву, однако летописи говорят о самом походе Тимура как—то неясно, вставляя вместо коротких, но точных записей о нашествии витиеватую повесть о перенесении в Москву иконы Владимирской Богородицы. Повесть возникла явно уже после смерти митрополита Киприана, то есть после 1406 года. Есть основание предполагать, что икона Владимирской Богоматери не осталась в Москве в 1395 году, а вернулась во Владимир.

В повести о нашествии Едигея на Москву говорится о церкви во Владимире: «Есть в ней же чюдотворнаа икона Пречистыя иже рекы целеб точащи поганыя устрашав». В 1410 году татары, ограбив Владимирский собор, «икону чюдную святыя Богородица одраша».[1065] Значит, перенесение Владимирской иконы в Москву окончательно состоялось после 1410 года. Таким образом, реставрировали собор во Владимире еще тогда, когда в нем стояла патрональная икона московских князей.

Были и особые основания для того, чтобы реставрация собора производилась именно в 1408 году. Незадолго до этого Владимир вместе с другими городами был отдан литовскому князю Свидригайлу, который «никое же пути сотвори» церкви во Владимире, что вызвало большое недовольство против москвичей.[1066]

Между тем содержание в порядке Владимирского собора требовало больших забот. По росписи 1510 года к собору было приписано 16 дворов «строев» (строителей), 23 двора сторожей, «а лес на ту церковь пасут Санничская волость».[1067] Свидригайло «стеснил пути» – доходы, ведомство церкви, пришедшей в запустение и требовавшей спешной реставрации. Для росписи Владимирского собора и посланы были самые прославленные великокняжеские живописцы.

Мы остановились на известии 1408 года, но имеется и другая, более ранняя дата упоминания об Андрее Рублеве, приводимая в сочинениях о великом художнике; она внесена в летопись под 1405 годом: «Тое же весны почаша подписывати церковь каменую святое Благовещение на князя великаго дворе, не ту, иже ныне стоит, а мастеры бяху Феофан иконник Грьчин, да Прохор старец с Городца, да чернец Андрей Рублев, да того же и кончаша ю».[1068]

М. Д. Пр иселков внес известие 1405 года в реконструированную им Троицкую летопись начала XV века, ссылаясь на Карамзина, но сделал явную ошибку, так как Карамзин не пишет, откуда он взял это известие. Во всяком случае, в Троицкой летописи начала XV века нельзя было писать, что расписывали не ту церковь, которая стоит «ныне». Ведь новый собор Благовещения был построен после 1484 года. Действительно, в Московском своде конца XV века известия о росписи церкви Благовещения дано короче: «Тое же весны начаша подписывати церковь Благовещенье на великого князя дворе первую, не ту, иже ныне стоит, да того лета и кончаша».[1069] Таким образом, нет ни слова о мастерах, расписывавших церковь. Однако Московский свод нередко сокращал известия и выбрасывал некоторые детали. Само по себе сообщение 1405 года может считаться вполне достоверным.

Наиболее ценным в летописном свидетельстве 1405 года является упоминание о трех живописцах: Феофане Гречине, Прохоре из Городца и Андрее Рублеве. При этом в отличие от Рублева, названного просто «чернецом», Прохор из Городца именуется «старцем». И хотя чернец и старец одинаково обозначали монаха, в этом можно видеть намек на б о льшую молодость Андрея Рублева по сравнению с Прохором. Так, летописец, говоря о смерти епископа коломенского Герасима, называет его «старцем» в значении старика, а не только монаха.[1070]

Для росписи церкви Благовещения, как мы видим, были собраны не только московские иконописцы. В тогдашней России были известны два Городца: один – в Тверской (Старица), другой – в Суздальской земле. Наиболее вероятно, что летопись имеет в виду именно второй, суздальский Городец, часто упоминаемый в известиях второй половины XIV века. В конце XIV века Городец на Волге и Суздаль были столицами удельного князя Бориса Константиновича. В 1392 году Городец был присоединен к Московскому княжеству.

Что же мы можем сказать на основании известий 1405 и 1408 года о самом Рублеве»

Источники наши молчат о происхождении Рублева, но вся его жизнь связана с Москвой, даже прозвище Рублев. Москвичи хорошо знают подмосковное село Рублево, может быть, чем—нибудь и связанное с нашим художником. Ведь другой замечательный иконный мастер XIV века, Парамша, изделия которого передавались от отца к сыну в роду великих московских князей, владел земельными участками.[1071] И Андрей Рублев не обязательно с юных лет должен был быть монахом, он мог принять монашество и позже, сделаться иноком после тяжких личных потерь, как многие другие. Поэтому часто повторяемая догадка о псковском происхождении московского живописца на том основании, что спустя 50 лет после его смерти существовал псковский посадник Рублев, представляется необоснованной.

Как все москвичи того времени, Рублев был свидетелем грозных событий, сопровождавших великое княжение Дмитрия Донского. Рублев был современником Куликовской битвы. И если он даже сам не был одним из московских «небывальцев», не привычных к бою, но храбро сражавшихся на Дону с татарами, то молодые годы его были все—таки овеяны героическими мечтами. Рублев был и современником разорения Москвы полчищами Тохтамыша в 1382 году, а также быстрого ее восстановления.

Место пребывания Андрея Рублева неизвестно, но работы его связаны с Москвой. Он, видимо, постригся и жил в одном из московских монастырей, предположительно в Андрониковом. Впрочем, в литературе высказана была догадка, что Рублев в юные годы жил в Троицком монастыре. М. В. Алпатов высказал эту догадку почти в утвердительной форме (там, «видимо, провел свою молодость Андрей Рублев»).[1072] Однако с таким утверждением трудно согласиться. К тому же неправильно рисовать Троицкую обитель в духе традиционных житийных черт, изображающих чернецов как колонизаторов, которые «сумели с топором пробиваться сквозь чащу леса». Сергий Радонежский основал свою обитель в глухом лесу, но поблизости от удельной столицы – Радонежа, где жили его родители. Значит, пустынность места, где был основан монастырь, была очень относительной. Кроме того, есть почти прямое указание на то, что Даниил и Андрей не принадлежали к числу троицкой братии. По сказаниям, они были «умолени» (упрошены) игуменом Никоном приняться за роспись Троицкого собора, а это никак не вяжется с представлением о жизни Андрея в стенах Лавры при Сергии. Ведь монахи обычно с великим почтением относились к монастырям, в которых они постригались, считая своим долгом помогать месту своего пострижения, как это видно из многих агиографических произведений. Судя по всему, Андрей Рублев постригся и жил в Андрониковом монастыре.

Имеется, впрочем, еще одно до сих пор не проверенное известие об Андрее Рублеве, опубликованное недавно В. Антоновой. На обороте иконы, которая носит традиционное название «Петровской Богоматери», сделана надпись, по предположению, XVII века: «Аз писал многогрешный сию икону Андрей Иванов сын Рублев великому князю Василию Васильевичу лета (1425)».[1073] Надпись эта носит все черты подлогов позднейшего времени. Но нельзя не поставить в вину издателям каталога юбилейной выставки в Третьяковской галерее, не потрудившимся даже год записи на иконе передать по подлиннику, а не только в переводе на современное летосчисление. На обороте той же иконы имеется и более ранняя надпись, относимая к 1504 году (даты опять услужливо и нелепо даны только в переводе на современное летосчисление, что не дает возможности их проверить). Из этой записи выясняется, что в храм Воскресения были даны иконы и книги Иваном, прозвище которого издатели каталога прочитали как «Бородин», тогда как, вероятно, речь идет о видной фамилии Бороздиных, тверских, а позже московских бояр.

Нет сомнения в том, что такая редкая надпись и заставила нехитрого поддельщика сочинить другую надпись – от имени самого Андрея Рублева, что, впрочем, не помешает некоторым авторам спорить о принадлежности этой иконы его кисти.

Когда постригся в монашество и стал жить в Андрониковом монастыре Андрей Рублев, остается неизвестным, но можно предполагать, что это произошло еще до 1405 года.

Судя по всему, Андрей Рублев и Данило иконник принадлежали к числу московских мастеров, работавших при дворе великого князя и уже прославившихся. В этом случае нелишне вспомнить о другой записи в Троицкой летописи, относящейся к росписи церкви Рождества Богородицы в Кремле (1395): «Июня в 4 день, в четверг, как обедню починают, начата бысть подписывати новая церковь каменная на Москве Рождество Святыя Богородицы, а мастеры бяху Феофан иконник Грьчин филосов да Семен Черный и ученицы их».[1074] Известие 1395 года имеет ту же форму, что и известие 1408 года, с точной датой, без указания памяти святого. Феофан назван не только иконником, но и гречином и философом. Последнее наименование указывает на особые знания Феофана как богослова, ученого человека.

Запись 1395 года об учениках Феофана Гречина и Семена Черного невольно заставляет предполагать, что в числе этих учеников мог быть и Андрей Рублев, и такое предположение не покажется смелым, не потребует даже особых доказательств. Ведь пройдет всего 10 лет, и Андрей Рублев вместе с Даниилом иконником окажется во главе иконописцев, выполняющих важнейшее поручение – роспись Владимирского собора. Важно подчеркнуть тот факт, что перед нами довольно четко выступает определенный круг людей, занятых одним и тем же делом: иконописанием и росписью церквей. К нему принадлежали такие люди, как Феофан Гречин, Семен Черный, Прохор из Городца, Андрей Рублев и др. Это великокняжеские и митрополичьи иконописцы (иконники). Возможно, последнее название не просто обозначает профессию, но и должность как бы старейшины всей дружины иконописцев. Так, иконниками последовательно названы Феофан Гречин и Даниил, друг Андрея Рублева, точно один сменяет другого.

Иконописцы были знакомы и с образованными людьми своего времени, с Епифанием Премудрым, составителем жития Сергия, с авторами «Сказания о Мамаевом побоище», как показывает вставной эпизод о встрече Дмитрия Донского в Андрониковом монастыре после победы на Куликовом поле. В этой среде появляются такие произведения, как красочное «Хождение Пимена в Царьград», написанное монахом Игнатием, повесть о Митяе – кандидате на митрополичий престол, запись о работах Феофана Гречина и пр. В этой среде при явном содействии митрополита Киприана создается обширная Троицкая летопись – общерусский летописный свод, рассказывающий об истории всей Русской земли, живописцы и писатели не замыкаются в круг только русских интересов, они живо откликаются на известия о наступлении турок на Византийскую империю и на Болгарское царство, в их среде распространяются книги, переписанные или переведенные в Константинополе, одним словом, перед нами своеобразная московская академия художеств в средние века.

Усиленная строительная деятельность в Москве выделяет конец XIV – начало XV века как время больших художественных работ. Это время связано с деятельностью великого князя Василия Дмитриевича и двух митрополитов – Киприана и Фотия. Историки искусства обычно выделяют наиболее яркие фигуры, приписывая им или их «школам» создание почти всех сохранившихся до нашего времени выдающихся икон и фресок. Между тем и летописи, и сказания говорят не только о прославленных живописцах, но и об их учениках «прочих», иногда с прибавлением «многие прочие», которые не так прославились, как знаменитости, но в сущности и создали эпоху Рублева и Феофана Гречина. Без этих неизвестных «прочих» гениальные творения Андрея Рублева и Феофана Гречина остались бы только уникумами, а не создали бы стиль.

Распространение икон школы Рублева имеет и свои географические очертания: это Москва и окружающие ее удельные города: Звенигород, Дмитров, Серпухов и др. Центром же была Москва с великокняжескими и митрополичьими «писцами», хотя это и не значит, что не существовало местных школ иконописцев.

Позднейшие переделки и дополнения многое исказили в истории русской культуры того времени. Так, Епифаний Премудрый вывел на первый план Сергия Радонежского и созданный им Троицкий монастырь. Но исследователи не обратили внимания на то, что Епифаний в своем рассказе подражал митрополиту Киприану, который таким же образом приписывает митрополиту Алексию создание монастырей: Чудова и Андроникова в Москве, Благовещенского в Нижнем Новгороде, Царево—Константиновского во Владимирской земле. Киприан подчеркивает, что Алексий всюду устраивал в монастырях общежительное житие монахов, введение которого Епифаний приписывает Сергию. Поэтому, говоря о культурном влиянии Троицкого монастыря на другие монастыри, нельзя забывать, что это влияние распространилось значительно позже, чем это изображено в житиях Сергия.

Нельзя не отметить и другой особенности в истории Троицкого монастыря, имеющей прямое отношение к нашей теме. Троицкий монастырь уже в начальный свой период оказывается связанным не только с великокняжеским двором, но и с удельными князьями: Владимиром Андреевичем, позже – с Юр ием Дмитриевичем. В их уделах строятся новые монастыри при непосредственном участии самого Сергия: Высоцкий монастырь в Серпухове, столице Владимира Андреевича, Саввино—Сторожевский монастырь в Звенигороде, стольном городе Юрия Дмитриевича, и пр.

В Звенигороде и оказались монументальные произведения, связанные со школой Рублева, что и заставляет нас на них остановиться.

Юрий Дмитриевич, брат великого князя, воздвиг в Звенигороде два каменных собора: на Городке, где находилось его местопребывание, и в Саввино—Сторожевском монастыре. Собор в Саввино—Сторожевском монастыре, по общему мнению, был сооружен до 1406 года. Это как будто вытекает из показания «Жития Саввы Сторожевского», по которому князь Юрий «повеле воздвигнути церковь каменну и добротами украсити ю» еще при жизни основателя монастыря, умершего 3 декабря 1406 года.

К сожалению, «Житие Саввы Сторожевского», написанное в XVI веке Маркелом, наполнено противоречиями, сам писатель «Жития» заявляет, что он ничего не может сказать о рождении Саввы, а только говорит о пребывании Саввы в монашестве, да и то «вкратце». По «Житию», монастырь на Дубенке был поставлен Сергием Радонежским по просьбе Дмитрия Донского после Куликовской битвы, то есть после 1380 года. Сергий исполнил просьбу великого князя, построил церковь Успения и поставил в новой обители игуменом своего ученика Савву. Позже Савва был призван в Троицкую Лавру и был там игуменом шесть лет, предположительно в 1392–1398 годах. После этого он был приглашен Юрием Дмитриевичем создать новый монастырь под Звенигородом «на Сторожех».

Князь Юрий много заботился о новой обители, «и повеле, по „Житию Саввы“, поздвигнути церковь каменну». Дальше в «Житии» рассказывается о победе Юрия Дмитриевича над волжскими болгарами и смерти Саввы.

В литературе высказано мнение, что построение каменного собора в Саввино—Сторожевском монастыре было связано с удачным походом Юрия Дмитриевича против болгар в 1399 году, но «Житие» никак не связывает эту победу с построением собора. Да и кажущаяся совершенно точной датировка каменного собора в Саввино—Сторожевском монастыре (до 1406 года) может быть подвергнута сомнению. Дело в том, что имеется еще один источник по истории Саввино—Сторожевского монастыря, никогда раньше не изучавшийся, – «Служба Савве Сторожевскому». В ней читаем следующие строки, показывающие, что о Саввинской обители имелись другие сведения, чем в «Житии» Маркела. Савва «крадущих исполни ужаса и прогна от Богородична храма» (л. 3 об.). О церкви, созданной Саввой, сказано: «Прехвалне отче Савво, храм древянный Пречистые Богоматери назидая, наздал» и пр. (л. 6).[1075] Далее в «Службе» читаем: «Княжо прошение, отче, со тщанием исполняя, храм Богоматере воздвиже» (л. 10); «хвалится, преподобие, град твой, яко венцем царским обложися» (л. 10 об.). Последние слова намекают на построение в Звенигороде крепости—града.

Особенно интересно прямое указание на деревянную церковь, которую создал («наздал») Савва. Время создания «Службы Савве Сторожевскому» неизвестно, но некоторые черты ее указывают, что она была создана вскоре после смерти Саввы. Прямое свидетельство о деревянной церкви, созданной Саввой, заслуживает дальнейшего изучения как указание на время каменного строительства в Звенигороде, которое, может быть, надо относить не к самому началу XV века, а к несколько более позднему времени. Тогда собор в Троицком монастыре явится прямым продолжением звенигородских памятников архитектуры, а не будет от них отделен двумя десятилетиями. Ведь иконы школы Рублева, открытые в Звенигороде, могли быть написаны и для деревянных церквей.

Андрей Рублев, как мы уже знаем, в 1408 году работает во Владимире и вскоре после этого возвращается в Москву. Во всяком случае, его не было во Владимире в 1410 году, когда татары ограбили Владимирский собор.

Тут в известиях об Андрее Рублеве наступает длительный перерыв, который, однако, тоже может быть заполнен.

До сих пор остается загадкой, какое отношение к творчеству Андрея Рублева имеют росписи церкви в Люблине, сделанные рукой некоего Андрея. Не считая возможным решать этот вопрос категорически в ту или иную сторону, отмечу только, что участие Андрея Рублева в люблинских росписях вероятно. Рублев принадлежал к числу великокняжеских и митрополичьих живописцев. Между тем в 1411 году митрополит Фотий выехал из Москвы в Литву. В Киеве он поставил Севастьяна епископом для Смоленска, в Луцке – Евфимия епископом для Турова, а 1 августа 1412 года из Галича поехал обратно в Москву.[1076] Это краткое сообщение дополняется белорусскими летописями, согласно которым Фотий приехал в Литву и 1 июня в Новом городке встретился с великим князем Витовтом, затем отправился в Киев, в Галич, Львов и Владимир. Фотий оттуда поехал в Вильно, дорога же из Владимира в Вильно проходила через Люблин, в объезд пинских болот. Фотий 24 декабря прибыл в Вильно, где оставался до 6 января. После этого через Борисов, Друцк, Тетерин, Мстислав и Смоленск он вернулся в Москву.[1077]

На стенах Люблинской замковой церкви сохранилась запись, что церковную роспись делал художник Андрей и что роспись была окончена 15 серпня 1418 года. Так сказано в новейшем польском описании Люблина.[1078] Но Каринский дает запись в таком виде: «Многих земль господаря, а под лет 1000 лет[о] и 4 ста и трет[е]ие на 10 лет[о] искончася сии костель месяца августа на память святаго Лаврентия мученика, рукою Аньдреево. Амин[ь]».[1079]

Запись сделана, несомненно, украинцем или белорусом, а не москвичом, но это не может служить доказательством невозможности участия Андрея Рублева в росписи Люблинской церкви. Наоборот, необычное указание на роспись церкви «рукою Андреево[й]» указывает на то, что мастер, расписавший церковь, и составитель записи – разные люди. Составитель записи как бы отметил участие мастера Андрея, не зная или не считаясь с его московским прозвищем – Рублев. Ведь и русские источники называют Рублева только иконописцем Андреем, а летописцы для сведения сообщают и его прозвище, как и других иконописцев: Гречин, Черный, из Городца и т. д.

Теперь мы подходим к последнему этапу в жизни Андрея Рублева, связанному с росписями соборов в Троицкой лавре и в Андрониковом монастыре. Хронологически на первом месте стоит роспись собора в Троицком монастыре, время создания которой устанавливается только предположительно, как и время построения самого собора в Троицкой лавре.

В литературе, впрочем, указывается точная дата построения собора – 1422 года, которая будто бы указана во всех редакциях «Жития Сергия».[1080] В действительности такая дата устанавливается лишь косвенным путем, причем о событиях, сопровождавших построение собора, рассказано по—разному во всех редакциях «Жития Сергия». Не ставя себе задачу анализировать все списки «Жития Сергия» и приложенные к нему «чудеса», отмечу только, что в древнейших версиях «Жития Сергия» о построении Троицкого собора рассказывается в особом сказании «о проявлении мощем святаго». В нем сообщается о чудесах над гробом Сергия «минувшим 30 летом по преставлении святаго» и открытия его мощей. Если принять во внимание, что Сергий умер в 1391 году, то события, описанные в «Сказании», относятся к 1421 году. Сергий явился во сне некоему властелину из удела князя Владимира Андреевича, и тот рассказал об этом игумену Никону. Однако они оба умолчали о видении «до времяне подобна». Только после этих видений замыслили, «помыслиша въздвигнути церковь камену», что было действительно около 1422 года.

После сооружения церкви и произошло открытие мощей.

В «Сказании» нет ни слова о росписи собора и скорой смерти Никона. Наоборот, сообщается, что Никон еще прожил довольно долгое время: «По сем же времени великого Никона препроводив лета довольна в великих трудех, в всем последуя своему отцу, добре упас врученную ему паству, к Господу отъиде».

В некоторых списках Пахомиева «Жития Сергия» нет указания на 30 лет, прошедших со смерти Сергия до открытия его мощей, а сказано просто: «Минувшим же летом по преставлении святого». Зато упоминается, что Никон был игуменом 36 лет.[1081] Прибавив 36 лет к 1391 году, году смерти Сергия, мы получим дату смерти Никона: 1427 или 1428 года. Эту дату показывают иконописные подлинники и прямо сообщает один Летописец, бывший в руках у Карамзина: «Преставись игумен Никон, чудный старец». Карамзин отнес это известие к 1428 году, но Никон умер 17 ноября. Следовательно, в переводе на современное летосчисление эту дату можно перенести и в 1427 год.[1082]

«Сказание о преложении мощей» явно составлено на основе «Жития Сергия» с поправками Пахомия, потому что в нем даже не упоминается о великом князе Василии Васильевиче, князь же Юрий Дмитриевич назван «великодержавным». Такое «Сказание» могло быть написано между 1432–1446 годах, но не позже 1447 года, когда Василий вновь сел на великокняжеский стол.

Установление даты создания «Сказания о преложении мощей» имеет большое значение для правильного понимания тех условий, при которых создавался Троицкий собор. «Сказание» совершенно молчит о великом князе Василии Васильевиче, и создается впечатление какой—то оппозиции троицких монахов великому князю, совершенно пренебрегающему интересами большого монастыря. Документы, однако, рисуют нам обратную картину – большого участия великих князей в собирании монастырских земельных имуществ. Сохранилось довольно значительное число жалованных грамот, данных монастырю Василием Дмитриевичем и Василием Васильевичем, причем некоторые из этих грамот датируются временем сооружения и росписи собора в Троицком монастыре. Позже троицкие чернецы стали поддерживать Юрия Дмитриевича в его борьбе с Василием Васильевичем. Но это более позднее время, когда неблагодарные и коварные троицкие чернецы забыли уже благодеяния, оказанные монастырю двумя великими князьями.

Таким образом, в историю построения и росписи Троицкого собора необходимо внести соответствующие поправки. Собор сооружался и расписывался при явной помощи великих князей, сначала Василия Дмитриевича, позже его сына Василия Васильевича, а не Юрия Дмитриевича и его сыновей, как вытекает из «Сказания о преложении мощей». В таком случае и участие в росписи Троицкого собора, по нашему предположению, великокняжеских или митрополичьих живописцев – Даниила иконника и Андрея Рублева – находит полное объяснение.[1083]

По «Сказанию о преложении мощей» в издании 1646 года, Никон построил каменный собор и его «подписанием чюдным и всяческими добротами украсив», после чего «Сказание о преложении мощей» добавляет следующую деталь, имеющую непосредственное отношение к Андрею Рублеву.

Передаем это место в «Сказании» в переводе на современный язык: «Нужно нам помянуть и о следующем: удивительно, как исполнилось желание преподобного отца настоятеля Никона, упрошены были им чудные добродетельные старцы живописцы, Даниил и Андрей преждеупомянутый, которые всегда духовное братство и любовь великую к себе приобрели, и как украсили росписью церковь эту в конце своего богоугодного и блаженного жития, так и к Господу отошли, в близости друг к другу, в духовном союзе, как и здесь пожили, и эту последнюю роспись оставили на память себе, как она для всех видима».[1084]

Из этого рассказа выясняется особое, выдающееся положение Даниила и Андрея. Игумен крупнейшего монастыря не просто поручает им работу, а умоляет их расписывать церковь. Иконописцы умирают вскоре после окончания своих работ, но время их кончины не указано.

В «Сказании о преложении мощей» нет ни слова о том, где же жили старцы—иконописцы, где они работали. Нет и точного указания на время смерти Андрея Рублева и Даниила, а также на их работы в Андрониковом монастыре. Роспись Троицкого собора названа их последней росписью («писание конечное»). Говорится только, что смерть Даниила и Андрея Рублева последовала вскоре после окончания ими работ по росписи Троицкого собора, иными словами, отсутствует точная дата их смерти.

О событиях, переданных в «Сказании о преложении мощей», имеется и другой рассказ. В Софийской второй летописи, где приводится отрывок из «Жития Никона», говорится, что Никон воздвиг прекрасную каменную церковь и решил ее украсить росписью. Дальнейший рассказ даем в переводе: «Преподобный, побеждаем великим желанием, верою, пребывал в том неизменно, чтобы своими очами увидеть церковь завершенною и росписью украшенною. Он быстро собирает живописцев, людей замечательных, всех превосходящих, в добродетели совершенных, Даниила именем и Андрея, спостника его, и неких с ними. А они спешно творили это дело, как бы предвидя духом скорую духовных этих людей и живописцев смерть и свою кончину, что вскоре по совершении дела и было. Но Бог помогал окончить дело преподобного. И вот они усердно начинают и весьма разнообразными росписями украшают церковь, что может удивить всех и теперь, оставив это последнее произведение на память о себе.

После этого малое количество времени прожив, смиренный Андрей оставил жизнь и отошел к Господу первым, а затем и Даниил пречестный, спостник его, оба о Господе добро пожили и в старости глубокой конец приняли. Когда же Даниил хотел отрешиться от телесных уз, внезапно видит возлюбленного им, ранее умершего Андрея, которого желал увидеть, с радостью дух свой предает Господу».[1085]

В этом «Сказании» смерть Андрея и Даниила связывается со смертью игумена Никона в 1427 году. Таким образом, если верить Софийской второй летописи, Андрей Рублев умер до 1427 года, то есть раньше игумена Никона. Однако в записи Софийской летописи, вернее – в ее источнике, отсутствует указание на роспись Андроникова монастыря. Сообщение о ней находим в другом «Сказании».

Это «Сказание» имеется в «Житии Никона», помещенном в издании 1546 года (приводим в переводе): Никон «вскоре собрал людей живописцев, в добродетелях совершенных, Даниила именем и спостника его Андрея, и прочих с ними. И быстро дела начинают и украшают (церковь) самыми разнообразными росписями, так что можно удивлять и всех ее видящих. И окончив все, они уходят в один из монастырей богоспасаемого града Москвы, Андрониковым именуемый, и там церковь во имя Всемилостивого Спаса также росписью украсив, последнее творение на память себе оставили. И недолго пожив, Андрей, покинув жизнь, отошел к Господу, также и спостник его Даниил, оба добро пожили и в старости великой были, благой конец приняли. Ведь, когда Даниил хотел отрешиться от телесных уз, внезапно он видит возлюбленного им Андрея, призывающего его. Он же, увидев того, кого желал (видеть), великой радости исполнился. Братия же тут стояла, и он поведал ей о пришествии своего спостника и тут предал дух. Там же бывшая братия видела его смерть и правильно поняла, почему блаженный Никон ускорил расписывание церкви. Ведь он знал о скорой смерти этих духовных людей, поэтому братия и великую благодарность ему воздала».[1086]

Из последних слов о том, что Никон ускорил подписание церкви, предвидя скорую смерть, делают вывод, что Андрей и Даниил умерли раньше Никона, смерть которого датирована 17 ноября 1427 или 1428 года. Но это неверно, так как речь идет не о смерти Никона, а о смерти Андрея и Даниила. Они были еще живы при Никоне, смерть которого произошла вскоре после завершения росписи Троицкого собора; Никон «по совершении же церковном мало пребыв». Таким образом, роспись церкви в Троицком монастыре относится к 1425–1428 годам. «Житие Никона», как мы видели, прямо говорит о том, что роспись собора в Андрониковом монастыре была последней работой Андрея Рублева, совершенной им вскоре после окончания росписи собора в Троицком монастыре.

Обратимся теперь к вопросу о том, что представлял собой Андроников монастырь в XV веке. Монастырь был основан митрополитом Алексеем после его возвращения из Орды, но еще при жизни великого князя Ивана Ивановича, то есть около 1359 г., как об этом говорится в «Житии митрополита Алексия», а не в 1360 г.[1087]

Алексей воздвиг великолепный храм и поставил в нем икону Спасителя, назвав монастырь Спасским. «И тако вскоре абие создана бысть церковь зело красна».[1088]

Игуменом в монастыре был поставлен Андроник, устроивший в нем общее житие для монахов. Андроник еще юношей постригся в Троицком монастыре и прославился своим иноческим житием. Как и многие другие монахи, он «задумал покинуть Троицкий монастырь» и «сотворити свои монастырь».

В Епифаниевой редакции «Жития Сергия» с изменениями, приписываемыми Пахомию, добавлено, что Андроник был «рода отчества святого Сергия града Ростова» и тот его очень любил. Впрочем Пахомий уже опускает слова о том, что Андроник своими подвигами вызывал удивление самого Сергия.[1089] Причины, по которым митрополит просил отдать ему Андроника, объяснены у Пахомия желанием иметь одного из учеников Сергия «на строение монастыря». Об освящении монастыря сказано подробнее: митрополит «устрои месту тому игумена Андроника строити монастырь и вдасть ему еже на потребу довольно и дав благословение и отъиде … и бысть обитель велика зело, еже и ныне видима есть нами, строить стройна и честна церковь камена красна и подписана чюдно зело».[1090] Из этих слов можно вынести представление о том, что каменная церковь в монастыре была построена уже в XIV веке, при митрополите Алексее, но это едва ли верно: первый монастырский собор был деревянным, как это видно из «Жития митрополита Алексия», написанного митрополитом Киприаном, следовательно, не позже 1406 года. Киприан говорит, что церковь была «зело прекрасна», но не называет ее каменной, тогда как о церкви Благовещения в Нижнем Новгороде тут же сообщается как о каменной.

Андроников монастырь уже вскоре после своего возникновения сделался одним из культурных центров тогдашней Москвы. Об этом говорят рукописи конца XIV – начала XV века, написанные в этом монастыре четким русским полууставом. Мы имеем полное право говорить о существовании «андрониковской школы» писцов. Особо следует отметить большое внимание, уделяемое в Андрониковом монастыре искусству рукописей. Так, андрониковский монах Анфим в записи к переписанной им рукописи 1404 года извиняется, что он написал ее нехудожественно («аще и нехудожне сию снискахом»), хотя рукопись написана прекрасным почерком, и речь идет, значит, о художественном оформлении книги.[1091]

В монастыре создавались и литературные произведения. В частности, сохранилось описание церемонии, происходившей в Москве при возвращении Дмитрия Донского после Донской победы. Описание это было составлено, вероятно, уже при митрополите Киприане и носит характер некоторого литературного сочинительства, хотя и связано с действительным событием.[1092] Таким образом, и Андроников монастырь связывал себя с победой русских войск на Дону.

История монастыря в первой половине XV века остается неясной. Об этом свидетельствует Синодик Андроникова монастыря, где показаны три первых его игумена: Андроник, Савва и Александр. По Строеву, Андроник умер 13 июня 1374 года, после него был Савва, упомянутый 24 октября 1403 года, затем Александр, по Строеву, не раньше 1427 года, вслед за ним Ефрем и Исаакий.[1093] Савва действительно еще жил в 1410 году, когда он вместе с Троицким игуменом Никоном был свидетелем при составлении завещания Владимира Андреевича Серпуховского.[1094] Время смерти Саввы неизвестно. По Строеву, он был еще игуменом в 1410–1420 годах.

Н. Н. Воронин и В. Н. Лазарев в «Истории русского искусства» почему—то датируют построение собора временем «до 1427 г.», упоминая тут же игумена Александра, который, по Строеву, сделался игуменом Андроникова монастыря «после 1427 г.».[1095] Между тем в своих работах П. М. Строев отличался крайней пунктуальностью, и совершенно непонятно, почему предложенная им дата полностью игнорируется. В реставрированном виде, как и в реконструкции П. Н. Максимова, собор Андроникового монастыря носит явно нерусские формы, напоминает сербские церкви. Не входя в оценку правильности реставрации, отмечу только, что связи с Сербией в начале XIV века были довольно оживленными. Напомним о Лазаре Сербине, построившем городские часы в Кремле в 1404 г.[1096]

Правда, известие о построении «часомерья» в Кремле отделено от начала игуменства Александра двумя десятилетиями, но ведь и роспись собора во Владимире Андреем Рублевым отделена от росписи Троицкого собора таким же промежутком лет. Поэтому участие серба Лазаря в постройке собора в Андрониковом монастыре не так уже невероятно. К тому же боевые часы, поставленные Лазарем Сербином, как показывают миниатюры лицевых летописей, представляли собой своеобразное башенное сооружение, наподобие часозвони.

В той же повести о начале Андроникова монастыря, вставленной в состав «Жития Сергия», рассказывается, что после первого игумена Андроника игуменом в монастыре стал Савва: «По времени же в оной обители бывшу игумену Александру, ученику предупомянутого игумена Саввы, мужу добродетелну, мудру, изрядну зело. Так же и другому старцу его именемь Андрею, иконописцу преизрядну, всех превосходящу в мудрости зелне, и седины честны имея, и прочии мнозе. Сима добре строящима обитель благодатию Христовою и сотворше совет благ с братиею и Богу помогающу создаста в обители своей церковь камену зело красну и подписаниемь чюдным своима руками украшена в память отець своих, си же до ныне всеми зрится».[1097] Слова «сима добре строящима обитель», написанные в двойственном числе, относятся к Александру и Андрею и подчеркивают особую заботу Андрея Рублева об Андроникове монастыре, где он, видимо, был не просто монахом, а соборным старцем, управлявшим вместе с игуменом и другими соборными старцами обителью, где и был похоронен.

В этой записи отсутствует указание на Даниила, старшего товарища Андрея Рублева, и это не случайный пропуск. По «Житию Никона», получается, что Даниил умер в Троицкой Лавре, где и была сделана запись о его видении.

Присутствующие при кончине Даниила монахи («тамо сущая братия») – это троицкие монахи. Именно они воздают похвалу троицкому игумену Никону, предвидевшему скорую кончину живописцев. Здесь мы, видимо, находим объяснение тому странному противоречию в житиях Сергия, по которому оказывается, что Андрей Рублев умирает то в Троицком монастыре, то в Андрониковом монастыре в Москве. В XV веке еще помнили, что Даниил иконник умер в Троицком монастыре, но прославлен был не столько Даниил, сколько Рублев. Тогда уже стала складываться легенда, что и Рублев умер в Троицком монастыре, хотя другие сведения говорили о его похоронах в Андрониковом монастыре.

В позднейших сказаниях Андрей Рублев заслонил собой своего старшего товарища, по—монашески «спостника», то есть вместе с ним постившегося. Стоглав говорит об иконах, которые надо писать по образцу Рублева, и не упоминает о Данииле. Между тем приведенные выше свидетельства о дружбе Андрея и Даниила дают и любопытную деталь о самом Андрее, называя его смиренным. Это, возможно, настоящая характеристика великого художника как человека простого, негордого, кроткого.

Последнюю свою работу Рублев выполнял в Андрониковом монастыре, на этот раз уже без Даниила, о котором не упоминает сказание о начале Андроникова монастыря. Это произошло после 1427 года.

Последняя, «конечная», работа Андрея Рублева проводилась в Андрониковом монастыре при игумене Александре, который, по Строеву, стал игуменом не раньше 1427 года. Эта дата сходится с примерной датой окончания росписи собора в Троицком монастыре. Следовательно, собор в Андрониковом монастыре расписывался в 1428–1430 годах.

Подведем некоторый итог, конечно, сугубо предположительный, об основных датах в жизни Андрея Рублева. Он родился около 1360 года, в 1395 году, вероятно, уже принимал участие в росписи церкви Рождества в Кремле, в 1405 году расписывал собор Благовещения в Кремле, в 1408 году принимал участие в реставрации Владимирского собора, в 1410–1412 годах предположительно работал в Люблине, в 1415–1420 годах снова работал в Москве и в Звенигороде, в 1425–1427 годах расписывал собор в Троицкой Лавре, в 1428–1430 годах выполнил свое «конечное рукоделие» в Андрониковом монастыре.

Андрей Рублев умер, окруженный славой величайшего мастера своего времени. И вокруг его имени тотчас же стали слагаться легенды. Красивейшую из них передал Иосиф Волоцкий: Андрей и Даниил, неразрывно связанные друг с другом «духовным союзом», даже праздники проводили в созерцании живописи, раздумывая о новых творческих замыслах. Кто может проникнуть в замыслы великих творцов, кто сумеет разгадать, какие живые люди воплотились в трех юношах «Троицы», так необычно, не по—юношески грустных, кто воплотился в ликах апостолов владимирских фресок с их русскими лицами, такими необычными для византийской живописи. Об этом мы можем только гадать и делать предположения.

Но образы эти стоят перед нашими глазами и восхищают нас, как восхищали современников Андрея Рублева и будут восхищать всех любящих прошлое и настоящее русского народа.

О БИБЛИОТЕКЕ МОСКОВСКИХ ЦАРЕЙ (ЛЕГЕНДЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ)[1098]

В истории встречаются загадки, которые долго привлекают к себе внимание и подчас так и остаются неразрешимыми. К числу таких загадок относится и вопрос о библиотеке московских царей XVI–XVII веков. О ней, как далее будет видно, рассказывают различные источники, и, казалось бы, нельзя сомневаться в том, что такая библиотека существовала. Однако сообщения этих источников подвергнуты сомнению. Одни из них признаны недостоверными, другие считаются если и достоверными, то недостаточными для того, чтобы сказать с точностью, что это была за библиотека и, в частности, были ли в ней латинские и греческие рукописи светского содержания. К тому же первоначальные сухие высказывания наших историков постепенно обросли различного рода легендами и дополнениями.

А между тем вопрос о библиотеке московских царей выходит далеко за пределы простого любопытства. Он имеет громадное значение для понимания культуры средневековой России. Вот почему нам хотелось бы заново поставить эту проблему и познакомить любителей прошлого нашей Родины с одной из ярких страниц ее истории.

О том, что московские цари обладали большой библиотекой греческих и латинских рукописных книг, в Западной Европе в XVI в. ходили разнообразные слухи. Уже в то время была сделана попытка установить, действительно ли имеется такая библиотека. Крайне характерно, что эту попытку предприняли просвещенные итальянские круги, связывавшие сведения о царской библиотеке с последними византийскими императорами. Рассказывали, что византийский император Иоанн незадолго до взятия Константинополя турками в 1453 г. отправил драгоценные греческие рукописи в Москву для их спасения.

Знаток греческой письменности Петр Аркудий получил от кардинала Сан—Джорджо поручение проверить этот слух. Аркудий побывал в русской столице вместе с польско—литовским послом Львом Сапегой в 1600 г.

По словам Аркудия, он при всем своем старании не был в состоянии обнаружить следы библиотеки с греческими рукописями. Как бы в оправдание своих бесполезных поисков Аркудий сообщил, что такой библиотеки якобы никогда и не было. Он прибавил различного рода россказни о том, что великие князья московские были людьми необразованными и как данники татарского хана вынуждены были даже подвергаться унизительным процедурам при встрече ханских посланников.

Эти рассказы обнаруживают источник сведений Аркудия – он говорил о московских царях на основании некоторых авторов. И действительно, одновременно с письмом Аркудия Сапега писал о том же другому католическому прелату, известному Клавдию Рангони, папскому нунцию в Польше, прославившемуся впоследствии содействием самозванцу Дмитрию. Сапега уверял, что в Москве нет никакой библиотеки, за исключением немногих церковных книг.

Однако даже то усердие, с которым Аркудий и Сапега выясняли вопрос о греческих рукописях, показывает, что в Италии существовало мнение, будто в Москве имелись различного рода сочинения знаменитых греческих и латинских авторов. Об этом же говорилось в других сообщениях о библиотеке в Москве, где, по мнению некоторых просвещенных поляков, процветала греческая письменность.

Как видим, уже 300 лет назад мнения о существовании библиотеки московских царей были противоречивыми.

Вопросом о царской библиотеке особенно занялись в конце XIX – начале XX века, когда история русской культуры начала интересовать относительно широкие научные круги. В этом время выступала своеобразная скептическая школа, старавшаяся доказать бедность и убожество старинной русской культуры, в силу чего и речи не могло быть о каких—то сокровищах древнегреческой письменности, якобы сохраненных Москвой.

К числу скептиков принадлежал и С. А. Белокуров, написавший объемистую книгу «О библиотеке московских царей в XVI столетии».[1099] Автор привлек колоссальное количество различного рода материалов с единственной целью доказать, что никакой библиотеки в Москве не было, да и быть не могло, так как Россия того времени еще не доросла до понимания ценности древних греческих и латинских книг.

Труд Белокурова сыграл своего рода роковую роль в вопросе о библиотеке московских царей. Как ни странно, скептицизм еще усилился благодаря выступлению археолога Стеллецкого … в защиту идеи существования такой библиотеки.[1100] Ведь «защита» эта опиралась на фантастические рассказы о различных подземельях в Москве и других городах, где можно было найти хотя бы какой—либо подвал или «загадочную» дверь в подземелье. С этого времени в так называемых «серьезных профессорских кругах» кадетского толка говорить о библиотеке московских царей сделалось даже несколько неприличным. Это стало считаться показателем «квасного патриотизма» и недостаточного критицизма в науке.

Правда, у Белокурова нашлись оппоненты, притом несомненно более талантливые, чем он сам. Это были И. Е. Забелин, Н. П. Лихачев, А. И. Соболевский. Но беда заключалась в том, что все они принадлежали к консервативным кругам, и выступления их рассматривались как своеобразная поддержка царского строя. Ведь это было время, когда гнилой царский режим трещал по всем швам, и прогрессивные люди с неприязнью относились к тем, кто в той или иной мере, прямо или косвенно способствовал поддержке царизма.

А между тем не кто иной, как академик А. И. Соболевский привел доказательства в пользу существования царской библиотеки, и его мнение заслуживает большого внимания. Соболевский глубоко изучил древнюю русскую письменность и ее связи с общеславянской письменностью. Он ясно понимал своеобразие старинной русской литературы и то особое место, которое она занимает в мировой культуре. Его положения, высказанные в статьях о библиотеке московских царей, не потеряли своего значения и в наше время.[1101]

Как сейчас, я вижу этого сухонького старичка, который в свои 70 лет обычно ходил пешком с Пресни, где он жил в своем небольшом особнячке, на Красную площадь в Исторический музей. Иногда я был его попутчиком, так как жил по соседству. По дороге мы говорили о ряде исторических вопросов, в том числе и о таинственной библиотеке.

Какие же аргументы Соболевский и другие ученые выдвигали в пользу того, что в Москве существовало собрание рукописей греческих авторов, хранившееся в царской библиотеке, и что нам, собственно говоря, известно о библиотеке московских царей»

Наибольшее значение имеют два свидетельства XVI века. Первое из них помещено в «Житии Максима Грека», который был приглашен великим князем Василием Ивановичем в Москву для перевода греческих книг. Возможность подобного приглашения уже указывает на то, что греческие книги существовали в Москве. Иначе зачем было искать переводчика в южнославянских странах»

Здесь не место подробно говорить о Максиме Греке, этой колоритнейшей фигуре XVI века. Стоит только напомнить вкратце, что он получил образование во Флоренции, участвовал в движении знаменитого Савонаролы, постригся в монахи и жил на Афоне. Оттуда он приехал в Москву в качестве переводчика в 1518 г.

Максим Грек находился в чести у великого князя девять лет. Затем произошла катастрофа. Он был обвинен в ереси. К этому прибавлялось и другое, более опасное обвинение – в сношениях с турецким султаном. В действительности же причиной опалы Максима Грека было его противодействие разводу великого князя Василия Ивановича с первой женой Соломонией. Дело это по тому времени было неслыханным. Ведь браки, разрешенные церковью, даже в случае смерти жены русские книжники называли так: первый брак – законом, второй – законопреступлением, третий – «свинским житием».

Дальнейшая жизнь Максима Грека проходила в темницах и под надзором в монастырях. Он умер в преклонном возрасте в 1556 г. Страдальческая участь Максима Грека возвела его в глазах современников в ранг святых. И уже в XVI веке возникли сказания о Максиме – «философе». В одном из них мы и встречаем первое упоминание о царской библиотеке (даем его в приближении к современному языку).

«После некоторого времени великий государь, вечно памятный Василий Иоаннович, призвав инока Максима, вводит его во свою царскую книгохранительницу и показал ему бесчисленное множество греческих книг. Этот же инок был во многом размышлении и удивлении о таком множестве бесчисленном созданного с любовью собрания и сказал благочестивому государю, что и в Греции он не сподобился увидеть такое множество книг».

Это сказание о библиотеке греческих книг, принадлежавшей великому князю Василию Ивановичу, находится в рукописях XVII века. Однако Белокуров считает его недостоверным на том основании, что оно относительно позднее и написано не современником. Нет сомнения в том, что «Житие Максима Грека» было составлено, вероятно, не раньше конца XVI века, но почти все сказания об иноках, которых стали считать святыми, возникли через некоторое время после их смерти. При жизни к святым никого не причисляли и их биографий не писали. К тому же о существовании греческих рукописных книг в России, в частности в Москве, говорят и другие источники. Поэтому даже Белокуров вынужден был признать наличие какого—то числа греческих книг в России. Но, по его мнению, такие книги были исключительно церковного содержания: апостолы, псалтыри и т. д.

У нас имеется сообщение о царской библиотеке, записанное уже со слов очевидца. Оно принадлежит ливонцу Ниенштедту (1540–1622 гг.), составившему хронику Ливонии, в которую включен рассказ о выселении немцев из Юрьева (Дерпта, Тарту) в русские города в 1565 г. В числе выселенных он называет и пастора одной церкви в Юрьеве магистра Иоанна Веттермана. В связи с этим рассказывается следующая история:

«Его (то есть Веттермана. – М. Т.) как ученого человека очень уважал великий князь, который даже велел в Москве показать ему свою либерею (библиотеку. – М. Т.), которая состояла из книг на еврейском и латинском языках и которую великий князь в древние времена получил от константинопольского патриарха, когда московит принял христианскую веру по греческому исповеданию. Эти книги как драгоценное сокровище хранились замурованными в двух сводчатых подвалах. Так как великий князь слышал об этом отличном и ученом человеке, Иоанне Веттермане, много хорошего про его добродетели и знания, потому велел отворить свою великолепную либерею, которую не открывали более ста лет с лишком, и пригласил через своего высшего канцлера и дьяка Андрея Солкана, Никиту Висровату и Фунику, вышеозначенного Иоанна Веттермана и с ним еще несколько лиц, которые знали московитский язык, как то: Фому Шреффера, Иоахима Шредера и Даниэля Браккеля, и в их присутствии велел вынести несколько из этих книг. Эти книги были переданы в руки магистра Иоанна Веттермана для осмотра, он нашел там много хороших сочинений, на которые ссылаются наши писатели, но которых у нас нет, так как они сожжены и разрознены при войнах, как то было с Птоломеевой и другими либереями.

Веттерман заявил, что, хотя он беден, он отдал бы все свое имущество, даже всех своих детей, чтобы только эти книги были в протестантских университетах, так как, по его мнению, эти книги принесли бы много пользы христианству. Канцлер и дьяк великого князя предложили Веттерману перевести какую—нибудь из этих книг на русский язык, а если согласится, то они предоставят в его распоряжение трех вышеупомянутых лиц и еще других людей великого князя и несколько хороших писцов, кроме того, постараются, чтобы Веттерман с товарищами получали от великого князя кормы и хорошие напитки в большом изобилии, а также хорошее помещение и жалованье и почет, а если они только останутся у великого князя, то будут в состоянии хлопотать и за своих.

Тогда Веттерман с товарищами на другой день стали совещаться и раздумывать, что—де как только они кончат одну книгу, то им сейчас же дадут переводить другую, и, таким образом, им придется заниматься подобной работой до самой своей смерти; да, кроме того, благочестивый Веттерман принял и то во внимание, что ему придется совершенно отказаться от своей паствы. Поэтому они приняли такое решение и в ответ передали великому князю: когда первосвященник Онаний прислал Птоломею из Иерусалима в Египет 72 толковника, то к ним присоединили наиученейших людей, которые знали Писание и были весьма мудры; для успешного окончания дела по переводу книг следует, чтобы при совершении перевода присутствовали не простые миряне, но наиумнейшие, знающие Писание и начитанные люди.

При таком ответе Солкан, Фуника и Висровата покачали головами и подумали, что если передать такой ответ великому князю, то он может им прямо навязать эту работу (то есть вместе присутствовать при переводе. – М. Т.) и тогда для них ничего хорошего из этого не выйдет; им придется тогда, что и наверное случится, умереть при такой работе, точно в цепях. Поэтому они донесли великому князю, будто немцы сами сказали, что поп их слишком несведущ, не настолько знает языки, чтобы выполнить такое предприятие. Так они все и избавились от подобной службы. Веттерман с товарищами просили одолжить им одну книгу на шесть недель; но Солкан ответил, что если узнает про это великий князь, то им плохо придется, потому что великий князь подумает, будто они уклоняются от работы. Обо всем этом впоследствии мне рассказывали сами Томас Шреффер и Иоанн Веттерман. Книги были страшно запылены, и их снова запрятали под тройные замки в подвалы».

Вот, казалось бы, совершенно точное и ясное свидетельство о существовании библиотеки греческих и латинских рукописей в Москве XVI века – ведь о ней сообщается со слов очевидца. Совершенно непонятно, зачем нужно было Ниенштедту придумывать подробности о двух сводчатых подвалах, когда никакого спора о библиотеке московских царей не возникало.

Тем не менее навязчивая идея о малокультурности русских людей заставила Белокурова путем разного рода натяжек отвергнуть и это прямое свидетельство. Он считает его недостоверным, основываясь главным образом на том, что в этом известии говорится не только о греческих, латинских, но и еврейских книгах, которые будто бы не могли храниться у московского великого князя. Теперь, когда мы знаем о существовании ряда произведений, переведенных с еврейского на русский язык в XV–XVI вв., это замечание кажется почти смешным. Ведь русские люди того времени отнюдь не забывали, что Библия была написана на еврейском языке, и считали его одним из трех священных языков (греческий, латинский и еврейский), на которых было составлено Священное Писание.

К тому же в самом известии Ниенштедта имеются прямые указания на то, что его свидетельство имеет большую историческую достоверность. В нем в несколько искаженной форме названы действительные фамилии царских дьяков XVI в.: Андрея Щелкалова (Солкана), Висковатова (Висровата) и Фуникова (Фуника). При этом дьяк Щелкалов назван высшим канцлером. Этот титул иностранные писатели присваивают думному дьяку Посольского приказа, каким и был в действительности Андрей Щелкалов в то время. Откуда же можно было выдумать подобные подробности» Они явно записаны со слов очевидца, в данном случае пастора Веттермана.

Но есть и другое обстоятельство, которое не было замечено Белокуровым и которое свидетельствует в пользу достоверности известия Ниенштедта, – упоминание о 1565 годе, годе посещения царской библиотеки Веттерманом. Ведь 1565 год был началом опричнины. В этом году изменник князь Андрей Курбский написал Ивану Грозному послание, в котором укорял царя за преступление по отношению к московской аристократии. Презрительный тон послания бежавшего князя нарочито подчеркивал малокультурность самого Ивана Грозного и всех русских людей по сравнению с другими якобы образованными народами. Письмо Курбского вызвало возмущение царя, направившего ему свое ответное послание, в котором он неоднократно ссылается на различного рода литературные произведения. Вот тогда—то и могла возникнуть мысль о переводе греческих и латинских книг, хранящихся в Москве, для того чтобы показать всей Европе, обвинявшей Россию в варварстве, какие богатства хранятся у русского царя. Дальнейшие события помешали Ивану Васильевичу заняться своей библиотекой, но свидетельство Ниенштедта о ее существовании не может быть опровергнуто никакими натяжками и придирками. Библиотека московских царей с греческими и латинскими рукописями существовала – это факт, не подлежащий сомнению.

Помимо двух рассмотренных выше свидетельств о библиотеке, можно указать на то, что греческая письменность действительно находила распространение на Руси.

Главная ошибка буржуазных историков начала нашего века заключалась в плохом знакомстве с русской культурой старого времени, в отрицании того, что русские люди нуждались в знании греческого языка.

В самом деле, вспомним о том, что высшая церковная иерархия на Руси в значительной мере формировалась из числа ученых греков, приезжавших в Россию, вероятно, с малым числом книг на родном языке. Московскими митрополитами были греки: Феогност в XIV веке, Фотий и Исидор в XV веке, на рубеже этих столетий – болгарин Киприан, прекрасно знавший греческий язык и сам переводивший с греческого языка на русский некоторые книги. Но и высшее духовенство из русских уроженцев нередко владело греческим языком, как мы это знаем о митрополите Алексее, которому приписывается перевод Нового Завета с греческого языка на русский. В Москве был особый греческий монастырь; он находился на Никольской улице. Москвичи называли этот монастырь «Никола Старый», «Никола Большая голова», может быть, потому, что собор его имел византийский купол. Монастырь существовал уже в XIV веке и придерживался греческих обычаев. В келье монастыря Николы Старого жил одно время Медоварцев, работавший над переводом Псалтыри под руководством Максима Грека.

Вместе с иерархами прибывали сопровождающие их лица – тоже греки. На Русь из Византии приезжали и различные художники и архитекторы. Вспомним о знаменитом Феофане Гречине, который расписал церкви в разных городах. Его замечательные росписи и до сих пор сохранились в Новгороде, в церкви на Ильине улице. Современник, рассказывая о Феофане Гречине, упоминает и о том, что он нарисовал Москву в красках – во дворце серпуховского князя Владимира Андреевича.

Странно было бы думать, что приезжавшие в Москву греческие мастера не привозили с собой никаких греческих книг или жили среди общества, где не было переводчиков с греческого языка на русский. Образованные русские люди стремились к византийскому просвещению, и наши источники говорят о том, что в XIV веке в соборе Ростова Великого пели церковные песнопения на двух клиросах: на одном – по—гречески, на другом – по—русски. В рукописях, принадлежавших Чудову монастырю в Кремле и написанных в XV веке, встречаются записи, сделанные по—гречески или буквами, подражающими греческим.

Но не только духовенство и приезжие художники и ремесленники нуждались в греческом языке. Между Москвой и Византией шел постоянный торговый обмен. Монах Игнатий подробно описал путешествие митрополита Пимена, которого он сопровождал из Москвы в Константинополь в 1389 г. Путешествие в Царьград совершалось таким образом: от Москвы до современной Рязани добирались по Москве—реке и Оке, от Оки к верховьям Дона везли небольшие речные суда на колесах, с верховьев Дона начинался долгий путь к Азову, где пересаживались на морские суда и плыли по морю в Константинополь. Промежуточными пунктами были Кафа (Феодосия) и Судак (Сурож) в Крыму. От Судака добирались до Синопа и потом вдоль берега Малой Азии до Константинополя. Были и другие пути, но Донской был одним из самых удобных.

В Константинополе и Судаке существовали постоянные русские колонии. Купцов, торговавших с Причерноморьем, на Руси называли сурожанами, о них сохранились даже былины. Неправдоподобно, чтобы купцы, торговавшие с Константинополем и другими причерноморскими странами, не знали греческого языка и не нуждались в греческих книгах. Об одном московском купце XV в. сообщается например, что он умел говорить на трех языках: русском, греческом и «половецком». Под половцами в данном случае понимаются татары – они часто именовались так в русских сочинениях того времени. Впоследствии среди суздальских купцов XVIII в. существовала особая речь, которой они пользовались, чтобы скрыть от посторонних свои секреты. В этом тайном «арго» оказались и слова, носящие явно греческое происхождение.

Вспомним о термине «суровские товары», обозначавшем шелковые и так называемые красные товары. Этот термин бытовал вплоть до начала нашего века. В словаре Даля мы найдем и термин «сурога» для обозначения купца. В Москве и других городах России долгое время существовали суровские ряды, торговавшие шелком и получившие свое название от города Сурожа.

В «Хождении митрополита Пимена» рассказывается о радостной встрече русских, живших в Константинополе («тамо живущая Русь»), с приезжими соотечественниками. Они «добре» угостили своих соплеменников и устроили для них «утешение великое», как автор образно называет на своем церковном языке обильную трапезу с изрядным возлиянием тех напитков, «их же и монахи приемлют».

Наконец, вспомним о приезде в Москву наследницы византийских императоров Софьи Фоминичны Палеолог, вышедшей замуж за Ивана III. С ней приехали многие греки. И снова возникает недоуменный вопрос: неужели Софья и ее многочисленные спутники не имели с собой книг на родном языке» Факт совершенно невероятный. А ведь великий князь Василий Иванович, по сказанию, владевший библиотекой, был сыном Софьи.

Возникает законный вопрос: если у русских существовала потребность в греческом языке, то куда же делись греческие книги, привозимые в Россию» Мы можем ответить ссылкой на существование в Москве великолепной библиотеки греческих книг, одного из лучших в мире собраний греческих рукописей, хранящихся в Историческом музее. Правда, Белокуров приложил много стараний для того, чтобы доказать, будто бы так называемое Синодальное (Патриаршее) собрание греческих рукописей в Москве возникло только в XVII в., когда патриарх Никон послал на православный Восток Арсения Суханова для покупки древних рукописей.

Но ведь Суханов ездил для покупки только тех рукописей, которые могли быть полезными для исправления русских церковных книг. Суханов в отдельных случаях, конечно, мог купить и рукопись иного, не церковного содержания, однако значительное число рукописей гражданского порядка в Синодальном собрании невольно вызывает сомнение в том, купил ли их Суханов или же они находились в Патриаршей библиотеке значительно раньше. Назовем некоторые из таких рукописей: две Илиады, история Павсания, география Страбона, история Фукидида, философия Аммония, философия Арата, арифметика Никомаха, комедии Аристофана, физика Аристотеля, речи Аристида, трагедии Эсхила и Эврипида, категории Аристотеля и др. Сомнительно, чтобы подобные рукописи, ставшие в XVII веке уже большой редкостью и в Западной Европе, особенно комедии Аристофана и история Фукидида, были куплены Сухановым. Однако, когда мы вспомним о том, что в Москве жили ученые митрополиты греки Феогност, Фотий и Исидор и болгарин Киприан с его византийской образованностью, то не покажется особенно смелой догадка, что эти рукописи остались в Патриаршей библиотеке после их смерти.

Рукописи светского содержания сохранялись по традиции, не привлекая к себе особого внимания. Ведь даже в XVIII в. они казались малоинтересными для церковной библиотеки, и это объясняет нам тот печальный факт, в силу которого некий профессор Маттеи, родом саксонец, совершил в Синодальной библиотеке ряд хищений, попросту говоря, украл несколько рукописей и продал их библиотекам различных стран Западной Европы. Так и появилась в голландском городе Лейдене (конечно, не повинном в воровстве профессора XVIII в.) рукопись, содержащая, кроме нескольких песен Илиады, еще и гимны Гомера, притом в таком виде, в каком другие рукописи их не имеют.

Можно было бы задать вопрос: является ли Синодальное собрание рукописей, хранящееся в Государственном историческом музее в Москве, остатком царской библиотеки» Ответ должен быть отрицательным, потому что митрополичья, впоследствии Патриаршая, библиотека и библиотека московских царей были разными учреждениями.

Правда, ряд буржуазных историков пытался и русских царей XVI–XVII вв. представить полуграмотными людьми, не имевшими даже собственных библиотек, а бравшими книги, так сказать, напрокат из Патриаршего или из какого—либо монастырского собрания. Но этот взгляд надо признать явно противоречащим нашим историческим свидетельствам. Так, мы знаем о лицевых рукописях (с миниатюрами), которые специально делались для царевичей. Мы знаем о царских экземплярах печатных книг. Один из экземпляров первопечатного «Апостола» 1564 г. даже заключен в кожаный переплет, на котором вытиснен московский герб и сделана надпись: «Царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси». Этот экземпляр был подносным и, видимо, подарен одному литовскому гетману.

Библиотека московских царей существовала, и остатки ее, разбросанные по разным собраниям, сохранились и до нашего времени. Распыление царской библиотеки с русскими книгами, вероятно, произошло в XVIII в., после переноса столицы в Петербург. В частности, историк В. Н. Татищев, живший в первой половине XVIII в., рассказывает, что Петр I брал с собой в персидский поход для чтения Муромскую «топографию». Это, видимо, был сборник сказаний о муромских князьях Петре и Февронии. Татищев упоминает, что Петр I подарил ему одну летопись, приказав ее выдать из кабинета, то есть из учреждения, специально ведавшего делами императора.

Нам хорошо известно о библиотеках ряда бояр, собиравших книги. К их числу в XVII в. принадлежал, например, стольник В. Н. Собакин. Рукописи из его библиотеки с соответствующими пометами находятся теперь в разных собраниях. Князь В. В. Голицын был известен как обладатель большого числа рукописей и печатных книг и т. д.

Итак, хотя можно считать установленным факт существования царской библиотеки с русскими рукописями, это не решает вопроса о том, что же произошло с тем богатым собранием греческих и латинских книг, которые видел в 1565 г. ливонский пастор Иоанн Веттерман. И. Е. Забелин думал, что царская библиотека погибла во время московского пожара 1571 г. Но ведь такие пожары были и раньше. Зачем же настаивать на том, что библиотека обязательно погибла»

Сейчас совершаются крупнейшие открытия в истории письменности: в замурованных пещерах найдены рукописи в Палестине, в Египте, в Средней Азии.

Может быть, сокровища царской библиотеки лежат еще в подземельях Кремля и ждут только, чтобы смелая рука попробовала их отыскать. А такие подземелья и в самом деле существовали в Кремле с XVI века.

Старая пословица говорит: «Попытка не пытка, а спрос не беда». Поиски этих сокровищ в древней кремлевской земле будут стоить сравнительно недорого, а находка, возможно, сохранившейся библиотеки – подчеркиваем, возможно, так как нет уверенности, что она еще существует, – имела бы громадное значение.

ЗАПИСИ XIV–XVII ВЕКОВ НА РУКОПИСЯХ ЧУДОВА МОНАСТЫРЯ[1102]

Записи на рукописных и печатных книгах принадлежат к числу ценных и в то же время малоизученных исторических источников. Часть из них издана в различного рода описаниях собраний рукописей и старопечатных книг, но случайно и разбросанно. Очень пестрым является и сам способ издания подобных записей. То они печатаются полностью, то в отрывках или сокращениях; иногда со стремлением сохранить не только орфографию, но и графику, иногда с явным пренебрежением и к орфографии, и к точности передачи самого содержания записи.

К этому следует прибавить полную бессистемность в издании записей. Отсутствует не только какой—либо общий свод записей, но даже сведения о них, если не считать кратких записей в устаревшей уже работе И. И. Срезневского или суммарного перечисления писцов в «Палеографии» Карского.

Между тем издание записей является важным и необходимым делом для разных областей исторического знания, языкознания и истории литературы.

Прежде всего, записи отличаются ценной исторической особенностью: они, как правило, являются не только историческими свидетельствами, но и непосредственными историческими остатками. Подлинная запись имеет неоспоримое датирующее значение, так как она является не отражением того или иного факта в литературе, будь это летопись, сказание и т. д., а непосредственным остатком этого факта.

Таких записей немало, но они почти не вошли в научный обиход и только в редких случаях упоминаются в специальных исследованиях, как, например, запись на Рязанской Кормчей 1286 г., раскрывающая перед нами картину воссоздания русской письменности после монгольских нашествий во второй половине XIII в.

При изучении книжных записей необходимо принимать во внимание некоторые их особенности. Имеется два основных вида записей: 1) записи о времени или причинах написания рукописи, 2) владельческие и запродажные записи.

Первый вид записей обычно помещался в конце рукописей, после послесловия, точно так же, как и так называемые выходные листы в старопечатных книгах со сведениями об издании данной книги. Размеры подобных записей—послесловий самые различные: от краткой справки о времени окончания написания книги до обширного рассказа об обстоятельствах, при которых была написана рукопись, и о причинах составления такого—то произведения. Иногда записи помещались и в начале книги, особенно в поздних рукописях XVII–XVIII столетий, в виде своего рода предисловия. Этот вид записей на книгах особенно значителен, так как такие записи порой заключают ценные историко—литературные материалы.

Записи о продаже чаще всего помещаются по отдельным листам рукописи, на ее нижнем поле. Обычно на каждом листе писались только одно или несколько слов, и запись растягивалась таким образом на значительное количество листов (10, 20 и более). Иногда запись повторялась и распространялась на всю книгу. Нередко встречаются и такие книги, в которых по листам помещены две или три владельческие записи разного времени. Порой новый владелец книги выскребывал старую запись, чтобы не оставалось памяти о прежнем владельце. Владельческие и запродажные записи помещались и на чистых первых и последних листах книги, и на внутренних корках переплета.

По своему содержанию владельческие и запродажные записи являются более скудными, чем записи о написании книг, но и они нередко дают ценный материал, иногда совершенно неожиданного характера, в частности, автографы крупных политических деятелей, писателей, переписчиков и т. д. Собранные вместе, такие записи могут дать представление о библиотеках частных лиц. Например, имеется ряд книг с записью их владельца Василия Никифоровича Собакина, собирателя XVII в., и т. д. Владельческие записи дают громадный материал о ценах рукописей в разные века и о той среде, в которой они распространялись.

Записи о написании книг, об их владельцах и продаже встречаются наиболее часто, но далеко не исчерпывают различных видов книжных записей. Порой перед нами случайные пробы пера, заметки писцов, связанные с их работой, и т. д. Они имеют свой интерес, вводя нас в гущу домашних забот писца или заказчика.

Чрезвычайно важное, можно сказать, исключительное значение книжные записи имеют для хронологии, уточняя отдельные неясные места в последовательности событий.

Значение памятных записей на книгах давно уже признано советской наукой, однако какого—либо свода изданий записей на русских книгах не существует, хотя мы имеем прекрасные образцы издания записей на армянском языке (Леона Хачикяна). Настоящая статья – это попытка восполнить подобный недостаток на примере библиотеки Чудова монастыря. Выбор этой библиотеки отнюдь не случайный.

Собрание Чудова монастыря представляет собой довольно редкое явление и дает понятие о том, как создавались и пополнялись русские церковные библиотеки в XIV–XVII вв. Чудов монастырь был основан в XIV в. митрополитом Алексеем. Монастырь с самого начала своего основания был митрополичьим и помещался в Кремле, по соседству с двором великого князя и митрополита. Следовательно, это был монастырь, непосредственно связанный с высшими феодальными кругами.

Конечно, библиотека Чудова монастыря не сохранилась в своем первоначальном виде. Различного рода бедствия, пожары, хищения нанесли Чудовской библиотеке большой ущерб. Пергаменные рукописи особенно пострадали во время господства польских интервентов в Кремле (1610–1612 гг.). Дневник Балыки рассказывает, как оголодавшие интервенты охотились за пергаменными рукописями, которые они разваривали в котлах. Позже, в XVII в., большое количество пергаменных книг поглотил для технических целей Московский печатный двор. Поэтому пергаменных книг в собрании монастыря очень немного.

Собрание Чудова монастыря особенно пополнялось книгами в XV–XVI вв., когда монастырь сохранял свое значение митрополичьего монастыря. Сравнительно богато представлен XVII век. К более позднему времени относится меньшее число рукописей, менее интересных и по содержанию и по внешнему оформлению. Из числа записей к XIV в. относятся 5, к XV в. – 21, к XVI в. – 67, к XVII в. – 60. Из этого краткого перечисления видно, что наибольшее количество рукописей Чудовского собрания относится к XV–XVII вв. Преобладание пергаменных рукописей XIV–XV вв., хранящихся в составе Чудовской библиотеки, показывает особое внимание ее собирателей к древним рукописям. Действительно, ссылку на чудовские книги имеем в ряде записей. Книжное собрание Чудова монастыря называлось «книгохранительницей», а библиотекарь – «книгохранителем». Напомним, что, по сказаниям, Григорий Отрепьев был книгохранителем Чудова монастыря.

В библиотеку Чудова монастыря книги поступали различными путями. Часть их была переписана монахами по поручению архимандритов, другие попали в монастырь по завещанию или путем покупки.

В настоящее время Чудовское собрание хранится в Отделе рукописей Государственного исторического музея.

При издании записей приняты были следующие правила:

Сперва даются дата записи и краткие сведения о рукописи по каталогу музея (иногда с поправками). Записи даются в хронологическом порядке, причем хронологически разные записи на рукописях приводятся под своими годами, но с соответствующими ссылками. Всегда указываются листы, на которых помещены записи. Титлы раскрываются, а буквы, вышедшие из современного алфавита, заменены современными (в частности, вместо «ять» пишется е).

Автор выражает свою благодарность М. В. Щепкиной и Л. М. Костюхиной за их помощь, оказанную при сверке издания записей с подлинниками.

XIV ВЕК

1. 1387 г. Лествица Иоанна Синайского (№ 218), в 4°, на 201 листе, полууставом конца XIV в. На обороте 201 листа полууставом:

«Семь инди[ктов], без пяти лет 100 лет, се полна 7–я». Семь индиктов составляют 105 лет (каждый индикт был равен 15 годам; следовательно, 15x7 = 105, или 100 лет, если не учитывать 5 лет (без 5). «Се полна 7–я» понимается: полные 7 тыс. лет, когда ожидался конец мира. 7000 —105 = 6895, или 1387 год, когда, видимо, была сделана запись.

2. 1388 г. О постничестве Василия Великого (№ 10), в 1°, на 216 листах пергамена, русским полууставом. На обороте 216 листа полууставом киноварью:

«В лето 6896 написаны книги сия замышленьем архимандрита Якима, а писаниемь черньца Антонья».

В Троицкой летописи упоминается о некоем архимандрите Якиме, который в 1386 г. обновил обветшавшую церковь «и исполни ю книгами и иконами», воздвиг кельи, оградил монастырь, собрал монахов, устроил общежительство и привел игумена Ивана (Приселков М. Д. Троицкая летопись: Реконструкция текста. М.; Л., Изд—во АН СССР, 1950. С. 430; далее – Троицкая летопись). Монастырь не назван, но, судя по другим тут же помещенным московским известиям, это московский монастырь, а так как рукопись принадлежала Чудову монастырю, то, вероятно, это Чудов монастырь, который пришлось обновлять после разорения Москвы ханом Тохтамышем в 1382 г. Архимандрит Яким (Иоаким) наполнил монастырь книгами и иконами. По—видимому, книга о постничестве была написана в 1388 г. его «замышленьем», являясь, таким образом, достоверно известной древнейшей рукописью Чудова монастыря. У Строева («Списки русских иерархов». СПб., 1877. С. 162) архимандрит Чудова монастыря Иоаким упомянут под 1416 г.

3. 1388 г. Диоптра (№ 15), в 1°, на 91 листе пергамена, русским полууставом. На обороте 90 листа и на 91 листе полууставом:

«В лето 6896 списана бысть книга сия, рекомая по еллинох Диоптра, по нас же Зерцало, в богоспасеном Костянтинополи в державное лето царства Иоана Палеологга при архиепископе Ниле, месяца генвария, в глаголемей царьстей обители Иперивлепто священьнаго слуг кир Зиновия».

На обороте 91 листа имеются пробы пера.

Это не единственная русская рукопись, написанная в монастыре Иперивлепто в Константинополе, но одна из древнейших. Строев («Библиологический словарь». СПб., 1882. С. 413–415) отмечает две Лествицы Иоанна Синайского, написанные в этом монастыре в 1421 г. По—видимому, в этом монастыре жили русские монахи, переписывавшие славянские книги и отправлявшие их в Россию. Диоптра 1388 г. переписана русским полууставом. См. также № 19.

4. 1394 г. Книга Иова с толкованиями (№ 6), в 1°, на 92 листах пергамена, полууставом разных рук конца XIV в.

В конце рукописи тем же полууставом, каким написана часть книги, на обороте 92 листа:

«Господи, помози рабу своему Александру списавше книги сия на память святаго отца Кирьяка отходника и пустыньника». На листе 93 мелким полууставом:

«А се книги Михайлова чюда, а написаны в лето 6902 марта в 20, а час 6 дню».

Тем же почерком на 92 листе:

«Да рука та моя либо лиха и ты так не умеешь написать и ты не пис[ец]».

Кирьяк Отходник отмечался 29 сентября. Александр – один из писцов книги. И эта рукопись, видимо, принадлежит к тем, которые переписывались замышленьем архимандрита Якима.

5. Конец XIV в. Слова Григория Богослова (№ 11), в 4°, на 164 листах пергамена, полууставом XIV в. со многими лигатурами. На 1 листе полууставом:

«Господи, помози рабу своему Якову научитися писати, рука бы ему крепка, око бы ему светло, ум бы ему острочен, писати бы ему з[лато]м». От последнего слова остались только буквы «з» и «м».

XV ВЕК

6. 1404 г. Лествица Иоанна Синайского (№ 219), в 4°, на 282 листах, полууставом. На 282 листе полууставом:

«В лето 6912 окончаны быша книги сия глаголемыя Лествица месяца майя в 20 день на память святаго мученика Фалелея при благовернем великом князе Иване Михайловиче, а при епискупе Арсенье».

Великий князь Иван Михайлович получил из Орды ярлык на великое княжение Тверское в 1400 г. (Экземплярский А. В. Великие и удельные князья северной Руси. Т. II. СПб., 1891. С. 489); Арсе ний был тверским епископом в 1390–1409 гг. В записи цифра 900 вместо Ц изображена малым юсом (А); к этому времени такое написание уже было архаическим.

7. 1443 и 1444 гг. Торжественник (№ 262), в 1°, на 556 листах, полууставом. На 216 листе подражательным русским грецизированным полууставом и греческими буквами:

«Правил иеромонах Иона етос 6951». Греческое ετοζ означает год (по—русски – «лето»).

На обороте 404 листа почерком последней статьи:

«В лето 6952 списа вся сия, всевидцу преблагому Богу слава в веки, аминь».

По—видимому, рукопись стала переписываться уже в 1443 г., когда ее исправлял пером Иона. Свою запись он сделал после статьи о Дмитрии Солунском, переведенной с греческого в это время или еще раньше. В библиотеке Троицкой лавры была книга, списанная на Афоне в 1431 г. и впоследствии переписанная Ионой – игуменом угрешским при архимандрите троицком Зиновии (Строев. Библиологический словарь. С. 27–28). Возможно это и был иеромонах Иона чудовской рукописи.

8. 1465 г. Апостол (№ 44), в 1°, на 193 листах, полууставом. На обороте 188 листа полууставом киноварью, почерком писца всей рукописи:

«В лето 6974 месяца ноября 1 на память святых чюдотворець бесребреник Козьмы и Дамияна написаны быша книги сия при благовернем князе Михаиле Ондреевиче и при архиепискупе Филипе митрополите всея Руси, а повелением попа Иева печатника княжа Ми[ха]ила Ондреевича, в граде Ярославци в обители святаго архистратига Михаила и честнаго его сбора от руки многогрешнаго и лениваго непотребнаго дияка Митици. Се же рех произволением наре[че]нием от мира сего, а иже в святем крещением нарицаемый именем Микита. Но моля вопию от умиления сердца и сокрушеною душею: отци святии, чистая господа, священноиноци, презвитери богоразу[мни]и, дьяци, аще ся буду где описал или с другом беседуя в мнозе глаголаньи или возреный ока или недосяженьем ума, вы же, осподине, исправляйте благоразумием, а мене не клените Бога ради. Слава свершителя Богу, исполняющему всяко дело благо, всегда и ныне и присно и в веки [ве]ком. Аминь».

В записи вместо «вы же» написано «вь»; вместо «свершителю» – «совершителя»; недостающие слоги поставлены в скобки.

Князь Михаил Андреевич Верейский был одним из московских удельных князей и внуком Дмитрия Донского; год его рождения точно не известен, во всяком случае, он родился до 1432 г.; умер в 1486 г. (Экземплярский А. В. Великие и удельные князья. Т. II. С. 329–334). В договоре Ивана III с Михаилом Андреевичем от 4 апреля 1482 г. его вотчиной названы Верея и Ярославец (Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., Изд—во АН СССР, 1950. С. 279). Из записи видно, что Михаил Андреевич владел Ярославцем уже в 1465 г. Апостол 1465 г. может иметь особый интерес для лингвистов как образец подмосковного говора XV в.

9. 1489 г. Богородичник (№ 71), в 4°, на 345 листах, полууставом. На последнем 345 листе полууставом:

«В лето 6997 месяца иуня 24, на рожество честнаго пророка и предтечи крестителя Господня Иоанна, кончан бысть сий Богородичник осмим гласовом и сущим надписаным в книзе сей каноном избранным в дръжавном граде Москве в обители начялника небесных чинов архистратига Михаила и честнаго его чюда в строении же господина Алексиа митрополита Киевского и всея Росиа, иде же завеща положитися честным его мощем в созданней от него каменней церкви, иже суть целы и неприкосновенны видимы всякого тлениа и до ныне. Дръжащу же скипетра тогда Росийскаго господства великому князю Иоанну Василиевичу и сыну его великому князю Иоанну Иоанновичю. Того лета архиепископу Геронтию Киевскому и всеа Росиа преставльшуся, а архимандриту тогда оставльшу паству в честней той обители кир Макарию, потружением же некоего Симеона, а писал Калина».

10. 1491 г. Слова Григория Богослова (№ 208), в 1°, на 466 листах, полууставом конца XV в. На обороте 466 листа полууставом после окончания текста и послесловия:

«Писах же книгу сию господину своему Борису Васильевичу Кутузову седмыя тысяща последняго ста, лета девятьдесят девятаго, труд же диака Гриди Кулгавого».

Далее в две строчки идут буквы неизвестного значения.

Борис Васильевич Кутузов был окольничим Ивана III; в 1495 г. он ходил посольством в Литву. «Седмыя тысяща последняго ста» указывают на то же суеверие, по которому после исполнения 7000 лет от сотворения мира произойдет светопреставление. См. № 1.

11. 1492 г. Шестоднев Иоанна Болгарского (№ 171), в 4°, на 213 листах, полууставом. На 212 листе и на 213 листе после окончания текста:

«В лето 7000 писал Васюк диак Володимерской в Великом Новегороде, книга Иван ексарх Болгарскы избрана от Шестодневника Василиева. По латынскы закон 7 смертных грехов: 1, смертны грех – гордость, за что ангили спадоша с небеси, 2 – скупость, 3, блуд, 4, ненависть, 5, сластолюбие, 6, гнев и ярость, 7, леность и нерадение о своей душе». Ниже: на том же листе «5 чувств: 1, видение, 2, слух, 3, осязание, 4, вкус».

Эта запись любопытна тем, что обнаруживает интерес дьяка к латинским (католическим) обрядам и понятиям, что характерно для Великого Новгорода конца XV в. По—видимому, тот же дьяк («Васюк Федоров дьяк») дописал в 1496 г. слова Ефрема Сирина (Карский Е. Ф. Славянская кирилловская палеография. Л., Изд—во АН СССР, 1928. С. 290).

12. 1499 г. Кор мчая (№ 167), в 1°, на 458 листах, полууставом. На последнем 458 листе после текста почерком писца:

«Совершена бысть сия книга в лето 7000 осмаго месяца октебря 26 день при благоверном великом князе Иване Васильевиче всея Руси и при внуце его при

благоверном великом князе Дмитрее Ивановиче всея Руси и при священном митрополите Симане всея Руси. Словеса свершеная приидоша в конец. Слава свершителю Богу, аминь».

Слово «аминь» написано греческими буквами.

Дмитрий Иванович, внук Ивана III, был венчан на великое княжение 4 февраля 1498 г., но вскоре попал в опалу и был лишен великого княжения. Запись показывает, что в октябре 1499 г. он был еще великим князем (см. № 34). О Чудовской Кормчей подробнее см.: Тихомиров М. Н. Исследование о Русской Правде (происхождение текстов). М.; Л.: Изд—во АН СССР, 1941. Гл. 14.

13. Начало XV в. Псалтирь с толкованиями (№ 177), в 1°, на 362 листах, полууставом начала XV в. На обороте 344 листа внизу полууставом писца рукописи:

«Сия книгы кончяни быша, на память святаго отця нашего Григорья Великия Армения, месяця семтября в 30 д[ень]. Господи, помози рабу своему Остафью дьяку списавшю сия книги великому архангелу Михаилу в честь и в славу».

На листе 360 более мелким полууставом:

«Господи помяни раба своего сего дьяка, шьто писал псалты[рь]».

14. Первая половина XV в. Диоптра 1338 г., см. № 2. На 1 листе полууставом XV в.:

«А се писахь азь. Се писахь азь последни вь иноцехь и грешни Евьсевие, родомь срьбинь от племена по отцу Николилина, по матери же Растихала, отцу име Борша, а матери Елена, вьнукь Юнака севастократора, вь юности же бихь слуга цара турьского Ильдримь Баазита, бежави же от цара того вь Светою гору постригохьсе».

Запись датируется указанием на турецкого султана Баазита Ильдерима (Ильдерим – «молния»), правившего в 1389–1402 гг. Но Евсевий сделал свою запись значительно позднее, потому что он пишет, что был «слугою» при Баазите в своей юности (во всяком случае до 1402 г.). Не тот же ли Евсевий переписал в 1421 г. вместе с Ефремом в монастыре Иперивлепто в Константинополе Лествицу Иоанна Синайского»

15. Не позже 1431 г. Сборник слов и житий (№ 19), в 4°, на 117 листах пергамена, уставом XV в. На 117 листе полууставом первой половины XV в.:

«Господину святому Фотию митрополиту Киевьскому и всея Руси сын твой, господине, князь Андрей Дмитриевичь Можайскый челом бьет за честь». На обороте 117 листа тем же почерком:

«Господину великому князю Василью Дмитреевич[у] Московьскому и Володимерскому и Нового[родскому]».

Андрей Дмитриевич (1389–1432) сделался можайским князем еще при жизни своего отца, великого князя Дмитрия Ивановича. Фотий вступил на митрополичий престол в 1410 г., а умер в 1431 г. Следовательно, эти два обращения к митрополиту и великому князю возникли между 1416 г. (Фотий садится на митрополичьем престоле) и 1425 г. (смерть Василия Дмитриевича). Начало письма к Василию Дмитриевичу интересно как показатель уже складывающегося великокняжеского титула. См. № 91.

16. Середина XV в. Пролог, март—август (№ 17), в 1°, на 204 листах пергамена, уставом XV в. На обороте 204 листа полууставом середины XV в.:

«А в сей книге двацеть тотратей и шесть». На обороте 205 листа:

«От богословия тезоименитства сего сп[иса]теля чюдна, яз же…» (конец неразборчив).

17. XV в. Поучения Аввы Дорофея (№ 235), в 4°, на 278 листах, полууставом XV в. На 278 листе:

«… тыр. лию. тпичо у. зепома. арип.»

Начало записи неразборчиво. Она представляет собой тайнопись простой литореей, что обозначает:

«…кым, сию книгу Федора. Аминь». См. № 87.

18. XV в. Лествица Иоанна Синайского (№ 218), см. № 4. На внутренней стороне нижней корки переплета полууставом:

«Господину князю великому Василь Дмитреевич бьет челом».

19. XV в. Воспоминания Петра Дамаскина (№ 247), в 4°, на 128 листах, полууставом XV в. На 1 листе внизу полууставом рукописи:

«О Христе зачало створих месяца ноеврия в 6». См. № 44.

20. XV в. Григорий Двоеслов (№ 320), в 4°, на 380 листах, полууставом XV в. На обороте 380 листа полууставом.

«Сию книгу глаголемый Григорей Беседовник дал архиманьдрит Герман Спасской в дом святей Богородици в Пафнотьев монастырь по своей души». Пафнутьев монастырь под Боровском.

21. XV в. Слова Феодора Студийского (№ 238), в 4°, на 105 листах, полууставом XV в. На обороте последнего ненумерованного листа полууставом:

«Да пожалуй, господине игумен, пришли ми книгу Никона». Имеется в виду, видимо, книга Никона Черногорца «Тактикон».

22. XV в. Службы и жития святых (№ 151), в 4°, на 315 листах, полууставом

конца XV в. На 254 листе:

«Олижлшемвипалпефащуциарип».

Это простая, но испорченная литорея. Она обозначает в раскрытом виде: «От сих сберщи нас не завуди. Аминь». Вместо: «От сих сберечь нас не забуди».

23. XV в. Сборник житий и поучений (№ 22), в 1°, на 134 листах пергамена, полууставом конца XIV в. На 1 листе полууставом XV в.:

«По сей кабали яз Дмитрей пору (первоначально было – послужи)».

Это начало кабалы, по—видимому, вначале читалось так: «по сей кабали яз Дмитрей по служи[лой]»; исправлено на «пору[чился]».

См. также № 18 (Лествицу № 218). Василий Дмитриевич, составлявший поручительство, или кабалу, – возможно В. Д. Ермолин, знаменитый архитектор XV в., известный также по письму «От друга к другу», где он выступает и как заказчик книг.

24. XV в. Поучения Ефрема Сирина (№ 13), на 1°, на 213 листах пергамена, полууставом конца XIV–XV вв. На 90 листе полууставом XV в.:

«Бирь еки уючь торчь беш алты».

Это перечисление цифр по—татарски (один, два, три, четыре, пять, шесть).

25. Конец XV в. Минея служебная, апрель (№ 115), в 4°, на 134 листах, полууставом конца XV в. На 1 листе полууставом:

«Минея, а припочата писа[ти] во Пьскове».

26. Конец XV в. Минея служебная, октябрь (№ 82), в 4°, на 269 листах, полууставом XV–XVI вв. На 268 листе полууставом:

«Божьею милостью и святых чюдотворець и бесребреник Козьмы и Демьяна поспешеньем, се яз раб Божьи дьяк Тимофей сконча книгу сию месяца июня 24 на рожество Ивана Предтечи, и кто по ней станет говорити, и вы, господа мои, пожалуйте не поклените, где буду описался или не исправил, а исправляйте собою, а вам Господь Бог правитель». См. № 86.

XVI ВЕК

27. Не позже 1504 г. Слова Григория Богослова (№ 207), в 4°, на 433 листах, полууставом. На 433 листе полууставом:

«Многогрешный Васюк написал книгу сию Григориа Богослова повелениемь господина государя архиепископа Великого Новагорода и Пьскова владыкы Генадиа, а писал с Вежицкой книгы. Аминь».

Вежицкая книга – рукопись Вяжицкого монастыря под Новгородом. Геннадий был сведен с архиепископства в 1504 г., этим датируется запись.

Внизу на листах 7—13 полууставом:

«Сия книга глаголемая Григорей Богослов положена бысть во обители архистратига Михаила честнаго его чюда и Алексея чюдотворца митрополита Киевского и всеа Русии, положил ее старец Роман чюдовской своим родителем на поминок священноиноку Генадию и иноке Марине и своей душе на поминок при архимандрите при Осифе». См. № 28.

28. 1509 в. Слова Григория Богослова (№ 208), см. № 10. На листах 1–4 полууставом:

«Милостию Божиею и Пречистыя Его Матере и молитвами иже в святых отца нашего Григориа архиепископа Константина града Богослова, положил сию святую книгу в дом святаго и великаго архаггела Михаила честнаго его чюдеси и святаго Алексиа чюдотворца священноинок Логгин на поминок своим родителем и себе при архимандрите Иосифе в лето 7017».

Архимандрит Иосиф упомянут в 1509 г., был архимандритом Чудова монастыря до 15 февраля 1515 г. (Строев. Списки иерархов. С. 162).

29. 1512 г. Псалтирь с толкованиями Феодорита Кирского (№ 180), в 1°, на 413 листах, полууставом. На 413 листе полууставом писца, но более мелким:

«В лето 7000 дватцатого месяца марта в 4, на память преподобнаго отца нашего Герасима, иже на Иордани, начата бысть книга сиа писати, рекомый Псалтырь толковый, в Пречистые Богоматере обители честнаго и славнаго ее Успениа на Симанове, при дръжаве благовернаго великаго князя Василиа Ивановичя всеа Русии и при митрополите Варлааме, предложением же и мыслию духовнаго настоятеля архимандрита Касияна тоя же обители. А кончана бысть книга сиа того же лета месяца септевриа в десятый день рукою многогрешного диака Павла того же манастыря».

30. 1518 г. Пролог (№ 304), в 1°, на 436 листах, полууставом начала XVI в. На листах 6—10 полууставом:

«… а поминание душь родителей своих, а положены бысть сиа Прологы лета 7026 при архиепископе Варламе, а при попе при Никольском, при великом князе Васильи Ивановиче, при Григорьи и при Иване, а при дьяконе Стефане».

Начало записи не сохранилось.

31. 1521 г. Треф олой (№ 142), в 4°, на 415 листах, полууставом. На 412 листе после окончания текста, но раньше добавлений, полууставом писца:

«Как рада птица у праха улетевши, как рад заець у тенета убегши, так рад писець останошную строку постизая. Богу нашему слава и ныне и присно и в векы. Сию книгу Трефолой написал яз Офоня попов сын Федоров Богоявленьского лета 7030–го месяца декаврия 5 день».

«Попов сын Федоров Богоявленьскаго», вероятно, сын богоявленского попа; наиболее известен был Богоявленский монастырь в Китай—городе. См. № 74.

32. 1530 г. Минея служебная, апрель (№ 117), в 1°, на 165 листах, полууставом. На последнем 165 листе полууставом почерком писца, но киноварью:

«А лета 7030 осмаго, а сию минею писал Иванко Гурьев сын Иванов человек Михайла, положена Николе в дом в Ыванове селе Михайлова в Лямцине».

Иванко Гурьев сын Иванов назван «человеком», т. е. холопом Ивана Михайлова (Семенова). См. № 36, 37.

33. 1532 г. Евангелие (№ 34), в 1°, на 240 листах, полууставом. На обороте последнего 240 листа в конце рукописи полууставом:

«А писал сие еуангелие Иванець Фролов сын плотник…в лета 7040–го». Конец слова «плотник» обрезан, надо, видимо, читать «плотников», как прозвище или отчество.

34. 1543 г. Кор мчая (№ 167), см. № 12. На листах 3—17 внизу полууставом:

«Лета 7051 июля в 7 сию книгу положил в дом Пречистыа Богородици честнаго Благовещеньа и святаго архистратига Михайла и великого чюдотворца Алексеа раб Божий Филипп Феодосиев сын Протопопов, митрополичь диак певчей, в иноцех Феодосие по своих родителех и по своей душе при архимандрите Ионе».

35. 1533 г. Минея служебная, ноябрь—декабрь (№ 93), в 1°, на 498 листах, полууставом. На обороте последнего 498 листа полууставом, после окончания текста:

«А сю книгу писал многогрешной раб Михаил попов сын Еустафьев Ильинского лета 7040 перваго замышленьем н повеленьем»…

Конца записи нет, так как далее вырезан кусок бумаги.

36. 1533 г. Минея служебная, декабрь (№ 102), в 1°, на 355 листах, полууставом. На листах 354 и 355 после окончания текста полууставом:

«Лета 7000 четыредесять перьваго положил Иван Михайлов сын Семенова Николе чюдотворьцю в Лямцино дванадесеть минеи. А сее писал Деша Кузмин сын Минею. Говорите, а не клените грешною душу, то есть лечба до той книгы, яко имать».

Слова «говорите…. имать» написаны киноварью.

37. 1534 г. Минея служебная, октябрь (№ 86), в 1°, на 246 листах, полууставом. На 246 листе в конце текста полууставом:

«Лета 7000 четыредесять втораго положил Иван Михайлов сын Семеного к Николе в Лямцино дванадесеть минеи. А сее Минею писал Доша Кузмин сын. Как рад заець избегши тенота, то так рад писець остачьной строце исписав».

Это тот же Деша, или Доша Кузьмин, что писал Минею № 32 и № 36. Не он ли писал и № 31, Трефолой 1521 года, судя по записи»

38. 1535 г. Толкования на евангелие Феофилакта Болгарского (№ 191), в 1°, на 236 листах, полууставом начала XVI в. На листах 1–9 полууставом:

«В лето 7046 дал игумен Геронтей Вълодимерець Антоньева монастыря в дом великаго архистратига Михаила и великаго чюдотворца Алексея евангелие, два евангелиста Матфей да Марко по своих родителех и по себе, ерея Кузму, Марию, Еуфимыо, Меланью, ерея Михаила, ерея Съфрона, инока Мисаила, Данила, Наума, Федора, Павла, млад. Иулианию, Матрену, Марию, Марию, Елену, инока Нектарья».

Антоньев монастырь в Новгороде.

39. 1542 г. Сборник (№ 351), в 4°, на 177 листах, полууставом второй половины XVI в. На обороте чистого 3 листа скорописью:

«А ся книга Озарья Федорова сына Кашкарова рекомый исход Моисеов, а царства Израильтеские и Василей Новый о втором пришествии и о будущем веци, а подписал Озарей сам своею рукою в лето 7050».

Азарий Федоров Кашкаров Слепушкин записан в тысячной книге 1500 г. О казни Андрея и Азария Кашкаровых во времена опричнины говорит Курбский: «Андрей, глаголемый Кашкаров, муж славный в знаменитых своих заслугах и брат его, Азарий именем» (Веселовский С. Б. Синодик опальных как исторический источник // Проблемы источниковедения. Вып. III. М; Л.: Изд—во АН СССР, 1940. С. 293).

40. Не позже 1547 г. Сборник слов и поучений (№ 152), в 4°, на 315 листах, полууставом конца XV и начала XVI в. На последнем 315 ненумерованном листе скорописью:

«Государю великому князю Ивану Васильевичю всеа Руси». Запись с таким титулом могла быть сделана в отношении Ивана IV Васильевича, до принятия им царского титула в 1547 г.

41. 1547 г. Евангелие (№ 36), в 1°, на 438 листах, полууставом. На листах 23—398 полууставом:

«Лета 7055 месяца июля в 8 д[ень] на память святаго великомученика Прокопиа дал сие еуангелие в дом Пречистые Богородицы и великаго архистратига Михаила диякон Вениамин Щюлепов на память своей душе, а велел его положити на престоле в соборной церкви архистратига Михаила при архимарите Михаиле». См. № 116.

42. 1552 г. Канонник (№ 160), в 4°, на 230 листах, полууставом XVI в. На обороте 192 листа, после первой половины рукописи, скорописью:

«…Намефа Матфеева до[чь] да Троецкого попа Ларивонова попадья продала есмь книгу Потребник мужа своего попова старцу Боголепу, а взяла яз Намелфа за Патребник у Боголепа дватцать грошей денег, а продала есмь доброволно. А яз Боголеп купил себе доброволно ж одерень без выкупа. А на то послух Еуфимей Ларивонов сын Пертюхин. А купчую на Потребник писал Федка Федотов сын лета 7000 шездесятого».

43. 1556 г. Беседы Иоанна Златоуста (№ 188), в 1°, на 211 листах, полууставом XVI в. Внизу по листам 1–7 полууставом:

«Лета 7064–го дал в дом Пречистой Богородици честнаго ея благовещениа и великаго архистратига Михаила честнаго его чюдеси и великаго чюдотворца Алексиа митрополита Киевскаго и всея Русии благовещенской поп Сильвестр книгу сию, половину Беседы, по себе и по своих родителех. А который архимандрит сию книгу изо обители себе похочет взять или отдати или продати кто похочет насилием восхытити, да судится со мною пред Богом».

Это запись знаменитого благовещенского протопопа Сильвестра, одного из участников «избранной рады» Ивана Грозного. В 1556 г. Сильвестр еще оставался, как показывает запись, благовещенским протопопом и, следовательно, царским духовником.

44. 1556 г. Воспоминания Петра Дамаскина (№ 247), см. № 18. Внизу по листам 1–9 полууставом:

«Лета 7064–го дала в дом Пречистой Богородице честнаго ея Благовещения и великаго архистратига Михаила и честнаго его чюдеси и великаго чюдотворца Алексиа митрополита Киевскаго и всея Русии книгу сию Петра Дамаскина Огрофена Иванова жена Григорьевичя Морозова по своем муже Иване Григорь е виче]. А которой архимандрит сию книгу похочет изо обители себе взять или отдати или продати или кто похочет насилием въсхитити да судится со мною перед Богом».

Иван Григорьевич Морозов—Поплевин был боярином великого князя Василия III. О нем несколько раз упоминается в летописи и других источниках. Был еще жив в 1521 г. (Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI века. СПб., 1886. С. 28. Пр иложение).

45. 1556 г. Житие Саввы Сербского (№ 337), в 4°, на 251 листе, полууставом XVI в. Внизу по листам 1—11 повторена та же запись, что и в предыдущей рукописи (№ 44), с тем отличием, что добавлено: «и по своем сыне Семене и по себе».

Семен Иванович Морозов умер в 1557 г. (Веселовский С. Б. Синодик опальных. С. 313).

46. 1557 г. Беседы Иоанна Златоуста (№ 189), в 1°, на 185 листах, полууставом. Внизу по листам 1–7 полууставом:

«Лета 7065–го дал в дом Пречистой Богородицы честнаго ея Благовещения и великаго архистратига Михаила честнаго ея чюдеси и великаго чюдотворца Алексиа митрополита Киевскаго и всея Русии архимандрит Левкия, тое же обители постриженик, книгу сию половину Беседы Иоанновы по себе и по своих родителех. А который архимандрит сию книгу из обители себе похочет взять или отдати или продати, или кто похочет насилием въсхитити, да судится со мною пред Богом».

Архимандрит Чудова монастыря Левкий известен как участник суда над митрополитом Филиппом. См. также № 47, 48, 49, 50, 52.

47. 1557 г. Соборник (№ 261), в 4°, на 389 листах, полууставом XVI в. Внизу по листам 1—10 полууставом идет запись о даче книги в Чудов монастырь архимандритом Левкием; тот же текст, что и в предыдущем № 46.

48. 1557 г. Беседы Иоанна Златоуста (№ 187), в 1°, на 428 листах, полууставом XVI в. Внизу на 1 листе конец записи («хитити да судится со мной пред богом») тем же почерком, как и № 46, 47; следовательно, архимандрита Левкия.

49. 1557 г. Творения Симеона Нового Богослова (№ 240), в 4°, на 309 листах, полууставом XVI в. Внизу на листах 1—11 запись о даче книги в Чудов монастырь архимандритом Левкием.

50. 1557 г. Соборник (№ 266), в 1°, на 422 листах, полууставом XVI в. Внизу на листах 1–8 запись полууставом о даче книги в Чудов монастырь архимандритом Левкием.

51. 1557 г. Треф олой (№ 138), в 1°, на 337 листах, полууставом XVI в. На обороте первого ненумерованного листа полууставом:

«Службы новым чюдотворцем на все лето исполнено, стихиры и каноны, а в сей книзе шесть месяць от сентября до марта, а вторая книга такова ж от марта до сентября. А дал их в честную обитель Пречистыя Богородица честнаго ея Благовещенья и архистратига Михаила и великаго в ерарсех чюдотворца Алексея в дом Симановской архимандрит Филофей и Великого Новагорода Софейской ключарь в вечной поминок по своих родителех лета 7060 пятого. А и пострижен в сей жо (!) обители лета 7063 февраля в 24 при архимандрите Левкее».

52. 1551 г. Постнические слова Василия Великого (№ 206), в 1°, на 407 листах, полууставом XVI в. Внизу на листах 3—10 полууставом запись о даче в Чудов монастырь архимандритом Левкием.

53. 1558 г. Лествица Иоанна Синайского (№ 227), в 1°, на 268 листах, полууставом. Внизу на листах 7—18 полууставом:

«В лето 7000 шестьдесят шестаго в царство благочестиваго и христолюбиваго царя и государя великого князя Ивана Васильевича всея Росии самодръжца и сына его благороднаго царевичя князя Ивана Ивановичя, в 4 лето по рожении его, написана бысть сиа книга глаголемая Лествица в дом пречистыя богородица и великаго архистратига Михаила честнаго и славнаго его чюдеси еже в Хонех и святаго Алексиа чюдотворца митрополита Киевскаго и всея Рос[ии], рукою многогрешнаго черньчишка Ильи Воробьева того же монастыря постриженика. Да никто же дръзнеть взяти сию книгу лукавством или обменити, аще ли кто дръзнеть каково злохытрьство сътворити над нею, да иметь ему судити праведный судия нелицемерный Христос Бог наш». См. № 72.

54. 1558 г. Поучения Исаака Сирина (№ 232), в 1°, на 483 листах, полууставом XVI в. Внизу на листах 29–37 полууставом:

«Лета 7066–го дал в дом Пречистой Богородици честнаго и славнаго ея Благовещения и великаго архистратига Михаила и честнаго его чюдеси и великаго чюдотворца Алексиа митрополита Киевскаго и всея Русии старец Дорофей, постриженик Рожественаго манастыря в Володимере, а казначей Чюдова манастыря книгу сию Исаака Сирина по себе и по своих родителех. А который архимандрит сию книгу изо обители похочет себе взяти или отдати или продати, или кто похочет насилием въсхитити, да судится с мною пред Богом».

На листах 1–9 запись того же Дорофея и теми же словами. См. 55 и 56.

55. 1558 г. Псалтирь следованная (№ 55), в 1°, на 635 листах, полууставом XVI в. Внизу на листах 1–9 полууставом запись о даче книги в Чудов монастырь тем же Дорофеем, казначеем Чудова монастыря, теми же словами.

56. 1558 г. Апостол (№ 47), в 1°, на 612 листах, полууставом XVI в. По листам 1–8 полууставом запись о даче книги в Чудов монастырь тем же Дорофеем, казначеем Чудова монастыря, теми же словами.

57. 1560 г. Лествица Иоанна Синайского (№ 225), в 4°, на 360 листах, полууставом. На обороте 360 листа скорописью:

«Лето 7068, продал Иван Овеев сын Ивану Данилову сыну книжнику». Запись эта интересна как указание на существование профессии торговцев—книжников. См. № 146, а также № 58.

58. Около 1560 г. Минея служебная, июнь—июль (№ 127), в 1°, на 299 листах, полууставом конца XV – начала XVI в. На обороте последнего 299 листа вверху скорописью:

«Сю книгу две менеи яз Иван Харитонов продал Ивану Данилову сыну книжнику и руку приложил». См. № 70.

59. Не позже 1563 г. Апостол (№ 48), в 1°, на 410 листах, полууставом XVI в. На обороте последнего чистого листа перед текстом скорописью:

«Сию святую книгу Апостол дал в дом Пречистой Богородицы и великому чюдотворцу Пафнутью пресвященный Макарий митрополит всея Руси по своей души и по своих родителех в вечной поминок».

Митрополит Макарий умер 1 декабря 1563 г. Этим датируется запись.

60. 1564 г. Минея служебная, сентябрь—октябрь (№ 79), в 4°, на 427 листах, полууставом XVI в. Внизу по листам 1, 6, 11, 24, 27, 29, 34 скорописью:

«Лета 7072–го положил Григорей Семенович Плещеев к Преображенью к Спасу и Успенья Пречистыя на Пекшу на престол Трефолой».

Григорий Семенович Плещеев, родственник Басмановых, в 1562 г. был послан к князю Темрюку; был казнен Иваном Грозным, но в каком году, неизвестно (Веселовский С. Б. Синодик опальных. С. 325–326).

61. 1565 г. Житие Григория Омиритского (№ 330), в 1°, на 336 листах, полууставом XVI в. На 1 ненумерованном листе и на листах 1–2 полууставом:

«Лета 7073 сию книгу Григорей Омиритцкий да Яковле прение продал Мартирей Песношский бывый игумену Пимену Угрешскому».

Песношский монастырь находился в 20–25 км к западу от Дмитрова, Угрешский – под Москвой на р. Москве.

62. Не позже 1568 г. Степенная книга (№ 358), в 1°, на 781 листах, полууставом второй половины XVI в. Внизу на листах 3–8 полууставом:

«Книга Чюдова монастыря собрана смиренным Афонасием митрополитом всеа Русии».

Афанасий занимал митрополичий престол в 1564–1568 гг. Запись сделана самим Афанасием или при его жизни, так как он называет себя «смиренным», как обычно подписывались митрополиты.

63. 1510 г. Лествица Иоанна Синайского (№ 228), в 4°, на 433 листах, полууставом XVI в. Внизу на листах 3—19 скорописью:

«Лета 7079 октебря в 26 день дал сию книгу Лествицу вкладу в дом Пречистыя Богородицы честнаго и славнаго ея Благовещения и чюду архистратигу Михаилу честнаго его чюдеси и святому великому чюдотворцу Алексею митрополиту Киевскому и всея Русии инок Сергий, что в миру был Семен Савельев сын благовещенской псаломщик при Чюдовском архимандрите Леониде еже о Христе з братиею. И хто сию книгу возмет насильством, архимандрит или иный хто, и он в том со мною судитца пред Спасом».

64. 1511 г. Синаксари из пролога (№ 305), в 4°, на 232 листах, полууставом XVI в. Внизу на 1–2 листах полууставом:

«Сию книгу положил Чюдовьской архимандрит Леанид». Леонид был архимандритом Чюдова монастыря в 1570–1571 гг.

65. 1511 г. Треф олой (№ 148), в 4°, на 302 листах, полууставом XVI в. Внизу на листах 1—19 полууставом:

«Лета 7070 девятаго при благоверном царе великом князе Иване при архиепископе Кириле всея Руси положил раб Божей сию книгу раб Божий Васили Петров сын вдовой Зачетеейской поп у Зачетья святыя Анны. И хто покусится сию книгу взяти из церкви Зачатья святыня Анны, не буди на нем милость Божья Зачатья Аннина, ни отца его душевнаго благословения».

Церковь Зачатия св. Анны, существующая в наше время и недавно реставрированная, находится в Зарядье у набережной Москвы—реки. В записи ценно указание на митрополита Кирилла, еще бывшего митрополитом в 1571 г.

66. 1575. г. Печерский Патерик (№ 319), в 4°, на 302 листах, полууставом XVI в. На обороте последнего 302 листа полууставом:

«Лета 7080, третьяго сей патерик Дорохав сын». См. № 68.

67. 1575 г. Апостол (№ 50), в 4°, на 286 листах, полууставом. В конце рукописи почерком писца на обороте 286 листа полууставом:

«Дописа[на] бысть сиа книга рекомый Апостол апракас в лето 7083 апреля 17».

68. 1511 г. Печерский Патерик (№ 319), см. № 66. На обороте последнего 302 листа плохо разборчивой и стертой скорописью:

«… 80 пятаго Патярик Печерский …Стефанова сына п…».

69. 1511 г. Лествица Иоанна Синайского (№ 224), в 4°, на 407 листах, полууставом XVI в. Внизу на листах 19–47 скорописью:

«Лета 7085–го дал сию святую книгу Лествицу в дом Пречистыя честнаго ея Рожества и Введениа преподобнаго старца Ферапонта диакон Серапион по своей души и по своих родителех в вечной поминок, а постриженик тое же честныя обители. А хто сию святую книгу ис церкви ис сего святаго места вынесет, кто не буди и судится со мною пред праведным судьею, пред Господом Богом».

Судя по записи, рукопись вначале находилась в известном Ферапонтове монастыре в Белозерском крае.

70. 1581 г. Минея Служебная (№ 127), см. № 58. На обороте последнего 299 листа скорописью:

«Лета 7090 месеца октября 11 день дал на душевное сторож казеной Борис Нефедьев сын Минею двумесячную к Николе чюдотворцу».

71. 1584 г. Лествица Иоанна Синайского (№ 229), в 4°, на 290 листах, полууставом. На последнем 290 листе по окончании текста полууставом писца:

«Написана бысть сиа книга святая Лествица в богоспасаемом граде Углече при державе государя царя великого князя Иоанна Васильевича всея Росии Московском и при его благородных царевичех Феодоре и Димитрие Ивановичех многогрешною десницею священнопротодьякона Ярофея Преображеньскаго, лета 7092 – го месяца февраля 19 день на память святаго апостола Архиппа».

Запись эта принадлежит к числу редчайших, как сделанная в последний год царствования Ивана Грозного (умер в 1584 г.) и упоминающая о двух царевичах, из которых Дмитрий был углицким удельным князем. Углич, видимо, ему был отдан еще при жизни Ивана IV. Писец был протодьяконом углицкого собора Спаса Преображения.

72. Не позже 1587 г. Лествица Иоанна Синайского (№ 227), см. № 53. На внутренней стороне передней корки переплета наклеен кусочек бумаги с надписью полууставом:

«Преже сего была сия в затылку, переплел ея архимарит Христофор своими руками трудолюбивама».

Христофор был архимандритом Чудова монастыря в 1579–1587 гг., но сам переплет новый, XVIII в.

73. 1587 г. Евангелие (№ 42), в 4°, на 509 листах, полууставом XVI в… На последнем 509 листе полууставом:

«Лета 7095–го богоявленской диячок Юрьи Иванов сын продал сию книгу Ильинскому попу Моисею и руку приложиль».

74. 1589 г. Трефолой (№ 142) см. № 31. По листам 1—68 скорописью:

«В лето 7098–го года месяца октября в 28 день во дни благочестиваго государя и великого князя Феодора Ивановича всеа Русии самодержца и при святейшем патреархе Иеве Московском и всеа Русии сию книгу Трефолой аз раб Божий Иван Федоров сын Спиридонова дал в дом Собор архангела Гаврила, что у Поганого прудца в Мясникех, пр[и] священном иерее Семионе Стефанове сыне да при дьяконе Ефреме Никифорове сыне в славу и честь святые Троице, Отцу и Сыну и Святому Духу, в наследие вечных благ. А вы, господа мои, священница и дьякони, которые ныне и впредь будут у Собора архангела Гаврила за мя грешного раба Божия Ивана, елико велит Бог быти в жизни, молите бога и Пречистую Богородицу и великих чюдотворцов. А после моего живота мою грешную Иванову душу и родителей поминайте, да вашими святыми молитвами желаю быти наследник царствия небесного со всеми от века Богу угодившими. Аминь».

75. 1590 г. Минея служебная, март—апрель (№ 112), в 1°, на 281 листе, полууставом XVI в. На обороте последнего 281 листа скорописью:

«Лета 7098 государю царю». Запись повторена дважды.

76. 1591 г. Пролог (№ 303), в большой лист, на 277 листах, полууставом XVI в. Внизу по листам 1–6 скорописью:

«Лета 7091 месяца июня в 24 день дал сию книгу в дом Пречистой Богородице честнаго ея благовещения и чюда архистратига Михаила и великого чюдотворца Алексея митрополита всеа Руси Николы Старова игумен Иона, чюдовской же постриженик, на память по своей душе и по своих родителех».

Монастырь Николы Старого (греческий) находился в Москве в Китай—городе, в конце Никольской улицы.

77. 1595 г. Соборник (№ 265), в 1°, на 448 листах, полууставом XVI в. На обороте 1 листа скорописью, после окончания оглавления:

«Лета 7103–го сию книгу Соборник дал в дом чюдотворцу Алексею в Чюдов монастырь архимарит Генадей по своей душе и по своих родителех по Симане и по Евдокее в вечное поминанье. А хто сию [книгу] освоит или похитит от церкви, и тому судит Бог и чюдотворец».

Такая же запись повторена по листам книги.

78. 1595 г. Соборник цветной (J№ 259), в 1°, на 306 листах, полууставом конца XVI в. Внизу по листам 4—28 запись о даче книги в Чудов монастырь архимандритом Геннадием, такая же, как в Соборнике того же года. См. № 77.

79. 1591 г. Минея служебная, октябрь (№ 81), в 4°, на 323 листах, полууставом XV–XVI вв. На внутренней стороне нижней корки переплета скорописью:

«105–го поделана сия книга месяц октябрь, сия книга Преображенья Христова на Глинице при попе Димитрее».

«Поделана», т. е. переплетена. Этот переплет XVI в. сохранился с застежками и жуками.

80. 1591 г. Сборник слов и поучений (№ 253), в 1°, на 314 листах, полууставом. На листе 314 полууставом:

«Лета 7105–го году при державе царя и государя великаго князя Феодора Ивановича всея Руси самодержьца во царствующем граде Астрахани повелением государева дьяка Фомы Романовича Панина зачата бысть писать книга сия глаголемая Треодь посная и цветная четья месяца августа в 15 день на память Успение Пречистыя Богородицы, а совершена бысть книга сия глаголемая треодь месяца генваря в 23 день на память священномученика Климента Ангирского и святого мученика Агафаггела. А писал книгу сию глаголемую раб Божий Володимер Иосифов сын Казанец, астраханский пушкарь, и вы Бога ради книгу сию чтите с вниманием в сердцы своем и где либо прописал внезапу и вы сами исправливайте, а меня многогрешнаго не клените. Слава свершителю Богу, свершившему дело благо в безконечныя векы. Аминь».

Запись крайне интересная для истории русского просвещения. Писцом книги был пушкарь, причем живший в таком отдаленном городе, как Астрахань, по происхождению «казанец».

81. 1598 г. Лествица Иоанна Синайского (№ 230), в 1°, на 289 листах, полууставом. Внизу на 3 листе киноварью полууставом:

«О Христе начахом декабря 25 в Чюдове монастыре по благословению и по повелению отца нашего архиманьдрита Пафнотиа 7107».

82. XVI в. Соборник (№ 261), в 4°, на 389 листах, полууставом XVI в. На обороте 239 листа скорописью:

«Се яз Иван Костянтинов сын Малого продал есми книгу четью Григорью пономарю Соборник».

83. XVI в. Евангелие в 4°, на 149 листах пергамена, полууставом конца XIV в., лицевое. По листам 133–137 скорописью:

«Положение попа Иосифа».

Положение, т. е. вклад попа Иосифа. Возможно, это архимандрит Иосиф (начало XVI в.).

84. XVI в. Трефолой (№ 145), в 4°, на 471 листе, полууставом начала XVI в. По листам 2—14 полууставом запись (как в Чуд. 147) о положении книги в монастырском селе Черкизове.

85. XVI в. Сбор ник (№ 269), в 1°, на 524 листах, полууставом XV в. На

обороте последнего 523 листа полууставом:

«Книга святаго Николы Островьского монастыря».

86. XVI в. Минея служебная, октябрь (№ 82), см. № 26. На последнем 269 листе полууставом записаны имена для поминанья:

«А се список Иванов из Брехова старцов».

87. XVI в. Поучения Аввы Дорофея (№ 235), в 4°, на 278 листах, полууставом XV в. (см. № 16). На обороте последнего 278 листа:

«30 по 3 деньги, да 4, 17 алтын».

Ниже более мелким почерком:

«По полу третьи деньги, тотрать 4 ал.».

88. XVI в. Минея служебная, январь (№ 107), в 4°, на 430 листах, полууставом XVI в. На 430 листе ниже текста скорописью:

«Агиос а феос, агиос искарос, агиос о атанатаен, елейсон амас». Это молитва на греческом языке: «святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас».

89. XVI в. Треф олой (№ 147), в 4°, на 630 листах, полууставом XVI в. По листам 2—12 внизу полууставом:

«Книга глаголемая Трефолой, дому Пречистые Богородицы честнаго и славнаго ея Благовещения и великого архистратига Михаила честнаго его чудеси и святаго великаго чюдотворца Алексиа митрополита Киевского и всеа Росии чюдотворца Чюдова монастыря, взята из чюдотворцова села из Черкизова, а положена в чюдотворцеве волости в Высоцкой в церкви великого страстотерпца Христова Георгиа».

90. XVI в. Поучения Дорофея (№ 14), в 1°, на 141 листах, пергамен, полууставом XIV в., в два столбца, переплет XV в. На внутренней стороне задней корки переплета полууставом XVI в.:

«Сия книга дати к Чюду, а ро…у, и онъ архимандриту даст, арбачовская». Три буквы в записи не читаются, в музее «а ро…у» прочитано как «Арону», вернее было бы «а Роману».

91. XVI в. Сбор ник слов и житий (№ 19), в 4°, на 117 листах пергамена, уставом XV в. На 117 листе полууставом:

«Сиа книга великаго святаго архистратига Божиа Михаила».

92. XVI в. Толкования Феофилакта Болгарского (№ 197), в 1°, на 235 листах, полууставом начала XV в. На обороте последнего 235 листа внизу скорописью конца XVI в.:

«Господину и государю моему Григорю Тимофеевичу служебник твой Фатей Романова сынишка челом биет».

93. XVI в. Диоптра, см. № 2. На листе 1 внизу полууставом:

«От Антония от диякона, что был у Николы святаго у Мокрого…» (далее неразборчиво).

Церковь Николы Мокрого стояла в Москве в Зарядье, поблизости от р. Москвы.

XVII ВЕК

94. 1600 г. Четья Минея, сентябрь (№ 307), в 1°, на 844 листах, полууставом. На листах 1–2 написано предисловие к рукописи:

«Отца безначальнаго изволением и Сына безлетнаго поспешением и Духа сопрестольнаго совершением в трех лицех единаго божества и Пречистые Богородицы молением и всех святых в лето 7108–го».

95. 1600 г. Псалтирь толковая (№ 176), в 4°, на 265 листах, полууставом конца XVI в. Внизу на листах 1—15 полууставом:

«Лета 7108–го дал в дом Пречистой Богородицы честнаго ея Благовещениа и великого архистратига Михаила честнаго его чюдеси еже есть в Хонех и великого

святильника и чюдотворца Алексиа митрополита Киевскаго и всеа Русии архимарит Пафнотей тое же обители, постриженик Павлова монастыря иже на Обноре, книгу сию Псалтырь толкавую (!) по себе и по своих родителех. А которой архиморит сию книгу из обители себе похочет взяти или отдати или продати или кто похочет насилием восхитити, да судится со мною пред Богом».

Вкладчик записи – архимандрит Пафнутий, тот самый, у которого в келье, по сказаниям XVII в., жил Григорий Отрепьев (см. «Русская историческая библиотека». Т. XIII. 2–е изд. СПб., 1909. С. 19). Пафнутий был архимандритом в 1595–1604 гг. (Строев. Списки иерархов. Стб. 163). См. № 96, 97, 98, 99,

100, а также № 129.

96. 1600 г. Поучения Аввы Дорофея (№ 234), в 4°, на 308 листах, полууставом XV в. Внизу на листах 2—17 полууставом помещена запись о даче книги в Чудов монастырь архимандритом Чудова монастыря Пафнотием (текст такой же, как и в № 95).

97. 1600 г. Воспоминания Петра Дамаскина (№ 248), в 4°, на 401 листе, полууставом XVI в. Внизу на листах 1—15 запись о даче книги в Чудов монастырь архимандритом Пафнотием (см. № 95 и 96).

98. 1600 г. Толкования на 16 пророков (№ 185), в 4°, на 521 листе, полууставом XVI в. Внизу по листам 1—16 полууставом запись о даче книги в Чудов монастырь архимандритом Пафнотием (см. № 95 и др.).

99. 1600 г. Сборник (№ 236), в 1°, на 400 листах, полууставом конца XVI в. Внизу на листах 4—16 полууставом запись о даче книги в Чудов монастырь архимандритом Пафнотием (см. № 95 и др.).

100. Около 1600 г. Минея Четья, июнь (№ 315), в 1°, полууставом XVI в. На 2 ненумерованном листе скорописью:

«Минея Четья, месяц июнь Чюдова монастыря, а подписал чернец Пафнотей».

101. 1600 г. Толкования Феофилакта Болгарского (№ 194), в 1°, на 135 листах, полууставом XVI в. На обороте последнего 135 листа скорописью:

«Лета 7108 июля в 4 день память Алеше Нестерову сыну Тышкова: променил сию книгу Марка евангелиста старцу священнику Еустафью Лазареву сыну на самопал да на саблю да на сукно черное да на завесу простую, а подписал сам Алеша своею рукою, а на то послух Евтехий Левонтиев сын Сисоева с Волосова, а хто за сию книгу выступитца истец, а я Алеша Нестеров оцышенье сам. Послух Евтехийко Леонтьев руку приложил».

Запись имеет большой интерес прежде всего своими бытовыми подробностями и указаниями на цену рукописи, за которую давали самопал, саблю, черное сукно и материю на завесу. В отличие от других записей это своего рода письменная сделка – «память». Прозвище послуха «с Волосова» указывает, возможно, на

Новгород, где была «Волосова» улица. В Москве улиц с таким названием неизвестно.

102. 1600 г. Псалтирь с величаниями (№ 57), в большой лист, на 588 листах, полууставом.

На листах 1—10 полууставом рукописи:

«Аще хощеши ведати имя слагателя книги сея, то прочти сие писание до конца» (эти слова написаны киноварью).

«Похвално желанию подвигнули есте, о благочестивии во человецех, яко же познаваеми от преже бывшаго беседования усты ко устом. И о сем велми благодарим Бога, яко еще обретаются избрании Божии, паче же в нынешьнее время лукавое, посреде рода строптива и развращена. Но понеже понудили есте нас недостойных выше нашея меры на сие дело, аз же есмь человек грешен и немощен, бояхся начата таковая, к тому же сматряя (!) свое неприлежание и леность и неразумие на мнозе отлагах. Тем же соуза ради духовныя любве и мы устремляемся неразумным послушанием ваше заповедание сотворити споспешествующим вам молитвами и веровавше, яко всяко по вере вашей к Богу буди вам, убедихом же ся на се недоволны есмя о себе помыслити, что яко о себе, но довольство наше от Бога. Сего ради аще и един талант вверен будет, а тому не ленитися подобает, но прилежно делати, бояся скрывшаго талант. И начах сию святую книгу, яко же отрыгну святый дух усты богоотца пророка и царя Давида божественая словеса, глаголемую псалтырь, в лето 7102 в богохранимом и в преименитом и царствующем граде Москве в третием Риме благочестием цветущим, при державе превосычайшие царские степени скифетра великаго Росийскаго царствия богом дарованнаго, Богом украшеннаго, Богом почтеннаго, Богом превознесеннаго, Богом венчаннаго, благовернаго и христолюбиваго великаго монарха, Божиею милостию великого государя царя и великого князя Феодора Ивановича всея Росия самодержца и иных многих государьств восточных и северных и западных отчича и дедича и наследника, и при его благоверной и христолюбивой и благочестивой царице великой княгине Ирине, и при их дщери благоверной царевне Феодосии, в 10–е лето государьства, их, пасущему же тогда Росийскую и высокопрестолную великую церковь первопрестолнику святейшему кир Иову патриарху, зовому Московскому и всея Великия Росия, индикта 10–го. С великою верою и с сердечным желанием и истинным рачением и с подщанием многогрешный к Богу и к человеком грубый предстатель Росийскаго солнцу – круга, сиречь царскому величеству и достойно почтеный царскаго величества саном болярин Дмитрей Ивановичь Годунов премудрым смыслом и разумом сию святую книгу повеле написати и назнаменовати и украсити златом и сребром. И сьвершив и украсив чюдне сию святую книгу Псалтырь лета 7108 – го году марта в 13 день при державе государя царя и великого князя Бориса Феодоровича всеа

Русии самодръжца и при его благоверной царице и великие княгини Марие Григориевне и при их благородных чадех при благоверном царевиче Феодоре Борисовиче и при благоверной царевне Ксение Борисовне второе лето государьства его, и при патриархе Иове Московским (!) и всея Русии и при архимандрите Пафнотие, положил в дом архаггелу Михаилу и чюдотворцу Алексею в Чюдов монастырь конюшей и болярин Дмитрей Ивановичь Годунов за свое здравие и за жену свою Матрону. А Бог по душю сошлет, ино по своей душе и по жене своей Матроне и по своих детех и по своих родителех в вечный поминок. А кто сию святую книгу ис той превеликие лавры бес повелениа пастыря тое обители дерзнет исхитити насильством или каким иным ухищрением изнести, и тогда отлучен будет от славы Сына Божия в сии век и в будущий и вечней муце осужен будет. А взимая сию книгу с повеления пастыря и прочитая с верою обрящет от Бога милость и утеху и оставление грехов в сии век и в будущий. Молю же вы любовию духа господа нашего Исуса Христа, давшаго себе о гресех наших для избавы нашея и вечных благ восприятия, вси раби благословеннаго Бога нашего, аще когда прилучится кому в сию святую книгу Псалтырь вникнути, то и прежде всех воздасть благодать и честь и славу и хвалу виновнику всем благим превеликому и страшному Царю царем и Господу господем, седящему в превысоких святыя славы своея на престоле херувимстем, обстоима бесплотными лики и беспрестани немолчными гласы от тех славимому общему нашему Творцу и Владыце, благим Содетелю жизни нашея в троице славимому Богу нашему, потом же истинному рачителю благочестия болярину Димитрию Ивановичю Годунову да просит милости и отпущения грехов от дающего купно всем человеком. Прежде убо вницающим во святую сию книгу и зрящим на бывшее умныма очима, яко гаданием иманием, ныне же воображено бысть зрящим чювьственыма очима к ползе душевней всем боголюбивым и благочестно житие приходящим, истинным и неблазненым рачителем просвещенным банею духовною, сиречь святым крещением, и праве верующим в триипостасное и нераздельное божество, и всегда жаждущим пити от источника приснотекущаго божественных дагмат, и насытитися от трапезы животнаго хлеба обилно, от великодародателя Бога получю милость и прощение бесчисленных своих грехов. От всех сих слава великодародателю Христу Богу нашему, в Троице славимому во веки и на веки и в некончаемыя веки. Аминь!».

По листам 1—122 плохой скорописью и крайне неграмотно: «Дал в дом архалу Михаи ми Михалу и ха чюдотворьцу Алексею конюшей боярин Дмитрей Ивановичь Годов в по себе и по своей жене и по своих де детех и по и ево родитель вечной поми поминок, дал конюшей боярин Дмитрей Иванович Годувинов в дом чю арьхаиль Михалу чютрьцу Алексею по свей душе и по свои жене и по своих и по своих родилех дителех конюшей боярин Дмитрей Ивановичь

Гоуновичь Годунов по своей душе и по своей и по свой жене и и по своих детех и по своих родилех, дал конюшей, дал, и боярин в Чов монастырь чюдвтрь Алексею конюшей боярин Дмитреи Ивановичь Годуновичь по себе и по своей жине и по свох детех и по свох роделех благу пре царе господаре великом князе Борисе Федоровиче всея Руси и при его царице и великой кияне Марье и при их царьски детех при царьвечвиче Феадоре и при царевне Ксенье, во второе лето господарьства его дал сию нигу Псалтырь в Чю манарь конюшей боярин Дмитрей Ивановичю Годунов по своей душе и по свое жене и свох детех и по свох родителех вечих плах при патрых Ииве московском и пре аньгима пан нади каханье, дал конюшей боярин Дмитрей Вавичь Годунов при царе господаре великом князе Борисе Федоровиче всея Руси и при его царице и векой княине Маре и при их детех х царевиче Федоре и при царне Ксенье е во второе лета госпостра его при патрех Ивеве мосвоском, дал сию книгу конюшей бояринь Дмитре Ивановичь Годной при душе и по сви жене … детех и по свох родитех вечьх благ».

Рукопись была написана по приказанию боярина Дмитрия Ивановича Годунова, дяди царя Бориса Федоровича Годунова. К концу царствования Федора Ивановича Дмитрий Иванович Годунов был боярином и наместником новгородским. При царе Борисе он получил высшее звание конюшего. Годуновская Псалтырь составлялась долго. Она была начата в 1594 г., не позже 25 января, так как упоминает о царевне Феодосии, дочери царя Федора Ивановича и царицы Ирины Федоровны, как о живой (Платонов С. Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI–XVII веков. М., 1937. С. 169). Псалтырь писалась и украшалась в течение шести лет и была окончена в 1600 г. Запись интересна упоминанием о Москве как о третьем Риме, благочестием цветущим.

Вкладная запись на листах 1—122 представляется своего рода загадкой. Ее можно было бы считать вкладной, написанной боярином Дмитрием Ивановичем Годуновым в старости (он был боярином уже в 1578 г.), допуская, что Дмитрий Иванович не отличался особой грамотностью, но странны слова «при аньгиме пан нади коханье». Слово «коханье» польское и обозначает любовь. Непонятно, зачем Дмитрий Иванович Годунов стал бы писать, что он дает книгу «на коханье». Возможно предположить, что запись была сделана каким—либо поляком во время пребывания польского гарнизона в Кремле в 1610–1612 г., развлекавшимся и портившим роскошную русскую рукопись, может быть, учившимся русской грамоте.

103. 1602 г. Минея служебная, август (№ 136), в 4°, на 291 листе, скорописью XVI в. По листам 2—119 внизу скорописью:

«7110 – го марта в 22 день государь царь и великий князь Борис Федорович всеа Русии самодержец и его царского величества сын государь царевичь князь Федор Борисович всеа Русии приказали дати по своем государево боярине по князе Иване Михайловиче Глинском, дати к своему царьскому богомолью к Николе чюдотворцу в Турыгино в церковь книгу Менею месечную август, приписал государя царя и великого князя Бориса Федоровича всеа Руси диак Степан Владычькин».

104. 1607 г. Минея служебная, октябрь (№ 88), в 4°, на III и 425 листах, полууставом. По листам 1–4 скорописью:

«Лета 7115 априля в 14 день продал сию Минею Спаскай дворца пономарь Ондрюша Иванов и руку приложил».

«Спаскай дворца панамарь» – вероятно, пономарь дворцовой церкви Спаса на Бору.

105. 1611 г. Евангелие (№ 26), в 1°, на 216 листах, полууставом начала XVII в. По листам 2–7 внизу полууставом:

«Лета 7119–го месяца августа в 25 день положил сию книгу святое еуангелие тетро во храм иже во святых отца нашего Николы архиепископа Мирликийскаго чюдотворца на Биричеве раб Божий Исидор Федоров сын Малыгин».

106. Не позже 1619 г. Лествица Иоанна Синайского, см. № 69. На ненумерованном листе скорописью:

«Книга архимарита Аврамья Иванна Лествечника».

Авраамий был архимандритом Чудова монастыря в 1612–1619 гг., этим датируется запись.

107. Не позже 1619 г. Слова Григория Богослова (№ 210), в 4°, на 408 листах, полууставом XVII в. На чистом листе перед текстом вверху скорописью начала XVII в.:

«Книга архимарита Аврамья Григорей Богослов, четверть, писменая». См. № 106.

108. Не позже 1619 г. Псалтирь следованная (J№ 56), в 1°, на 820 листах, полууставом XVI в. На листе 1–а скорописью:

«Псалтир писменная в лицех».

Другим почерком:

«Книга архимарита Аврамия».

Третьим почерком:

«Псалтыр с уставом писменая».

Четвертым почерком:

«Дана в Чюдов монастырь». См. № 140, а также № 106 и 107.

109. 1622 г. – Златоустник (№№ 252), в 1°, на 380 листах, полууставом. На обороте 363 листа полууставом писца:

«Слава Богу вседръжителю свершившему всяко дело благо. Аминь. Лета 7130 месяца апреля в 1–й день преподобныя Марии Египетскай (!) почата бысть сия книга Златоуст, а свершена же бысть писанием коленным того же году месяца июня в 5 день на святаго священномученика Дарофея (!). Молю убо всякаго благочестиваго христианина, прочитающих и преписующих книгу сию, где буду описался недогадкою или нерастворением, ли дремля, ли со другом глаголя, Бога ради собою исправляйте, благословите, а не клените, понеже не писах дух святый, ни аггел, но рука грешна и брьна, да и сами то ж благословение обрящете от Бога в веки. Аминь».

«Коленным» писанием – указание на то, что писец писал рукопись, держа ее на коленях, как это показано в миниатюрах.

110. 1630 г. Трефолой, июль—август (№ 149), в 4°, на 791 листе, полууставом XVII в. На 1 чистом листе скорописью:

«139 декабря в 17 день сей Трефолой был на потриярше дворе».

111. 1633 г. Житие Зосимы и Савватия Соловецких (№ 154), в 1°, на 303 листах, полууставом XVII в. На листах 15–35 внизу скорописью:

«Лета 7141–го месяца марта в 25 день дал сию книгу в дом Пречистыя Богородицы и чюда архистратига Михаила и Алексея чюдотворца тово ж монастыря черной поп Иев по своих родителех в вечное поминание».

На 1 ненумерованном листе скорописью:

«Помяни, Господи, душу преставльшегося священноигумена Иова схим[ника]».

112. 1657 и 1662 гг. Стоглав и Соборник (№ 268), в 1°, на 135 + 190 листах, скорописью начала XVII в.

На обороте передней корки переплета скорописью:

«165–го майя в 22 малой Тимошка Яковлев из Стрелецкого приказу отдан мне Никите Болванову, а привод и записка у подъячева у Матвея Алексеева». Ниже той же скорописью:

«Малой Ивашко Немчин у записки был в Челобитенном приказе во 170 – м году апреля в 18 день».

Речь идет об отдаче в холопы пленных «немчинов», взятых в плен, вероятно, во время войны со Швецией и Речью Посполитой. См. № 150.

113. 1661 г. Псалтирь с величаниями (№ 58), в 1°, на 111 листах, полууставом начала XVII в. На 1 ненумерованном листе скорописью:

«Лета 7169 году марта 5 день». Ниже той же скорописью: «Государю арьхимори[ту]».

На 1 листе внизу на подклейке той же скорописью: «Государю архимариту П[а]влу».

114. 1661 г. Творения Иоанна Дамаскина (№ 237), в 4°, на 336 листах, полууставом XVI в. Перед текстом на особом листке скорописью:

«Лета 7170–го ноября 14 день зделана сия книга Иван Дамаскин». Сделана, т. е. переплетена; далее следуют буквы, обозначающие тайнопись.

115. 1666 г. Евангелие (№ 36), см. № 41. На 115 листе скорописью:

«Сие святое благовестие повеле наперити и свезати раб Божий пан Георгиць от Ботшяны и кнегиня его Мария и родитель их, да будеть ему память вь жизнь вечная, в лето 7174 марта 12 – м дни».

Слова «в лето… дни» приписаны другими чернилами.

«Наперити и связати» – переплести.

116. 1670 г. Толкования Феофилакта Болгарского (№ 199), в 1°, на 428 листах, полууставом XVII в. На последнем 428 листе по окончании текста скорописью:

«178–го июня в 21 день продал сию книгу (добавлено на полях – Никите Загрязскому) Ниловы пустыни Столбенского монастыря строитель старец Андреян, подписал своею рукою власною».

Ниже почерком приписки на полях:

«Сия книга Василья Иоановича Олемского, п[о]дписал своею многогрешною бренною рукою».

117. 1672 г. Слова Исаака Сирина (№ 231), в 4°, на 395 листах, полууставом XV в. На ненумерованном листе скорописью:

«Чюдова монастыря, взята почесть 181 марта в 13 из книгохранилны».

118. 1673 г. Сочинения Дионисия Ареопагита (№ 204), в 4°, на 535 листах, полууставом XVII в. Внизу по листам 1—11:

«[В] монастырь Желтоводцкий по приказу и по духовной росписи преосвященнейшаго Илариона митрополита Рязанского и Муромского отдана в Макарьев сия книга ради вечного помяновения по душе ево и сродник».

Желтоводский Макариев монастырь на Волге, поблизости от Горького (Нижнего Новгорода). Илларион рязанский умер в 1673 г., этим датируется запись.

119. 1611 г. Творения Мефодия Патарского (J№ 205), в 4°, на 316 листах, скорописью XVII в. На обороте последнего листа внизу скорописью:

«185 – м году июня в 19 день продал сию книгу церкви Иоакима и Анны, что за Пушечным двором поп Стефан и руку приложил». См. № 148.

120. 1689 г. Житие Антония Сийского (№ 342), в 4°, на 204 листах, полууставом XVII в. На листах 1–6 внизу скорописью:

«197 – го году сия книга писменная дадена в Новодевич монастырь по княгине Феодосии Ивановне Милославской».

121. 1692 г. Книга о исправлении Миней (№ 286), в 4°, на 51 листе, скорописью. На 1 листе помещено заглавие книги киноварью:

«Книга о исправлении некиих погрешений в прежде печатаных книгах Минеах: и о по (!) зависти диаволстей бывшей на тая исправления лживой клевете, и о препятии дела онаго святаго. Написася в Чюдове монастыре в лето 7200–го».

122. 1699 г. Венец веры кафолическия (№ 282), в 1°, на 233 листах, скорописью. На 1 ненумерованном листе скорописью:

«Книга Венец веры церкви Богородицы Казанския, что в Сущевской слободе священника Луки Аввакумова сына Чернцова, начата списывать ево бренною рукою 207–го году июня в 28 день, а совершися того жь году августа вь 30 день».

123. XVII в. Измарагд (№ 251), в 1°, на 442 листах в два столбца, полууставом XVI в. На 1 ненумерованном листе скорописью:

«Сия книга Изморагд старца Феодосья Салтанова» (это написано другими чернилами).

124. XVII в. Октоих (№ 68), в 4°, на 366 листах, полууставом конца XV – начала XVI в. На обороте 366 листа полууставом XVII в.:

«Книга попава Григорьева Терентьева сына Кузидемискова».

125. XVII в. Книга Иосифа Евреина (№ 344), в 4°, на 442 листах, полууставом XV в. На обороте последнего ненумерованного листа скорописью:

«Се аз Семен Баторьев сын».

126. XVII в. Собор ник (№ 276), в 4°, на 312 листах, полууставом XVI в. На обороте 318 листа скорописью:

«Книга… Онтропьевича Жукова». Часть записи разобрать не удалось.

127. XVII в. Апостол (№ 43), в 1°, на 214 листах, полууставом XVI в. На

7 листе внизу и с листа 34 скорописью:

«Сия книга князя Ивана Васильевича» (Вадбольского).

128. XVII в. Минея служебная, апрель (№ 118), в 4°, на 195 листах, полууставом XVI в. На обороте последнего ненумерованного листа скорописью:

«Книга Ивана Ивановича Болотникова крестовая».

Тут же пробы пера. Вероятно, в начале XVII в. рукопись принадлежала известному дьяку И. И. Болотникову.

129. XVII в. Псалтирь толковая: (№ 176), в 4°, на 265 листах, полууставом конца XVI в. На 1 чистом листе скорописью XVII в.:

«Псалтырь тол[ковая] Чюдова монастыря, а потписал товоже Чюдова книга—хранитель чернец Пафнотей своею рукою». На чистом XI листе скорописью:

«Книгохранитель чернець Асерапионища подписал своею рукою».

130. XVII в. Минея служебная, ноябрь (№ 92), в 4°, на 312 листах, полууставом XVI в. На последнем 312 листе снизу скорописью:

«Сию книгу месеця ноябрь продал я Тимофей Волямитин, а руку приложил».

131. XVII в. Козьма Индикоплов (№ 346), в большой лист, на 22 листах, полууставом XVII в. На листах 2–8 внизу полууставом:

«Книга Козма Индикоплов Чюдова монастыря, дача Корнила Федорова сына Опраксина».

132. XVII в. Житие Григория Омирицкого (№ 331), в 4°, на 248 листах. На обороте 248 листа после текста скорописью:

«Сии тетрати продал певчей дияк Степан Прокофьев сын диякону Иосифу, а подпи …»

Конец записи оборван; вероятно, было: «подписал своею рукою».

133. XVII в. Минея служебная, октябрь (№ 88), см. № 104. На 1 ненумерованном листе полууставом киноварью:

«Сия Минея Семена Иванова сына Протасова».

134. XVII в. Сборник книг церковного пения (№№ 60), в 1°, на 542 листах, полууставом XVI в. На 1 ненумерованном листе скорописью:

«Чюдова монастыря ис книгахранилицы».

135. XVII в. Пролог (№ 306), в 4°, на 268 листах, полууставом XVI в. Внизу на листах 26—206 с перерывами скорописью:

«…ноября приложили сию книгу в церковь святому великому чюдотворцу Николе в Заозерскую на Бор Иван да Федор да Василей Афонасьевы дети Логиновича Варазина».

136. XVII в. Евангелие (№ 28), в 1°, на 305 листах, полууставом XV в.,

болгарского извода. На обороте 305 листа скорописью XVII в.:

«Книга глаголемая евангелье тетр, а сию книгу дал Марьи Васильевны отец ее духовной черной поп Саватей из Чюдова монастыря».

137. XVII в. Служебник и требник (№ 54), в 4°, на 459 листах, полууставом XV–XVI вв. Внизу на листах 1—36 скорописью:

«Декабря в 17 по приказу архимарита Кирила да келаря старца Иосифа Елизарова казначей старец Гурей отдал сию книгу в подмосковную монастырскую вотчину в село Рожественое к церкви Рожеству Христову при священнике тое церкви при Иване Лунине, а кто похочет сию книгу советом лукаваго врага от тое церкви зависти ради малоумием не разсудя нагло похитити, и того судит Богь и обличит нелицемерный судия Христос Бог наш и воздаст по делом его в день Страшнаго суда. Аминь».

138. XVII в. Евангелие (№ 27), в 1°, на 208 листах, полууставом XV в.

Внизу на обороте 179 листа и на 180 листе скорописью:

«Продал евангилье Кудашевские слободы земской дьячок Фролко Прокофьев и руку приложил».

Кадашевская слобода находилась в Москве в Замоскворечье (сохранилась великолепная церковь конца XVII в. «Воскресения в Кадашах») и была населена ткачами. В XVII столетии кадашевцы сделались крупными денежными дельцами. Земский дьячок ведал канцелярскими делами слободы.

139. XVII в. Евангелие (№ 34), см. № 33. На обороте последнего 240 листа скорописью:

«Продал сию книгу евангелие Никилко (!) поп Понкратов, подписал, своею рукою города Орла…» (конец записи написан неразборчиво).

140. XVII в. Псалтирь следованная (№ 56), см. № 108. На 3 листе перед текстом скорописью:

«Государя царевича».

Эта запись указывает на то, что некоторые книги монастыря попадали во дворец для обучения царевичей.

141. XVII в. Сборник (№ 267), в 1°, на 512 листах, полууставом XVI в. Внизу на обороте 22, 27, 33, 50 и 63 листов скорописью:

«Подъячей Помесного приказу Иван Фомин сын Солкова».

142. XVII в. Слова Ефрема Сирина (№ 211), в 4°, на 506 листах, полууставом XVI в. На последнем чистом листе скорописью XVII в.:

«Божиею милостию Благовещения Пречистыя Богородици и великаго Василья Кесарийскаго».

На обороте последнего чистого листа:

«Сию книгу продал черной поп Антоней, Чюдовской постриженик, в Чюдов, старец, а подписал яз Антоней своею рукою».

143. XVII в. Беседы Иоанна Златоуста (№ 186), в большой лист, на 599 листах, полууставом XVI в. На обороте 599 листа внизу после окончания текста скорописью:

«Книга Чюдова монастыря, потписал книгохранитель чернец Симон».

144. XVII в. Пролог (№ 304), в 1°, на 436 листах, полууставом начала

XVI в. На обороте передней корки переплета на подклеенном листике:

«Володимерского уезду великого государя дворцового села Малых Всегодич церкви Рожества Пречистые Богородицы».

145. XVII в. Собор ник (№№ 273), в 4°, на 207 листах, полууставом XVI в.

На обороте 207 листа скорописью XVII в.:

«Из Лутцкого Проня Иванов сына Росьянов да Юда (?) Григорьев сын».

146. XVII в. Лествица Иоанна Синайского (№ 225), см. № 57. Внизу на обороте чистого 361 листа скорописью:

«Сия книга глаголемая Левствичник (!) кадашевца Ивана Федорова сына Черного, а куплена сия книга на Москве у инока».

Кадашевец – житель Кадашевской слободы в Москве. См. № 138.

147. XVII в. Духовные беседы Макария Египетского (№ 215), в 4°, на 275 листах, белорусско—украинским полууставом XVII в. На последнем 275 листе белорусско—украинской скорописью:

«Сыя книга глаголемая Макар[ий] грешного во ереох Иосифа Булиги Алекс[е]овым презвитера Кузминского, купл[ена] за свое влас[т]нии гроши. Иосеф Булига презвитер Пречист[ыа] Кузмин[ского]».

148. XVII в. Творения Мефодия Патарского, см. № 119, на 316 листах, скорописью XVII в. На обороте последнего 316 листа скорописью XVII в.:

«Сия книга глаголемая церкви Иоакима и Анны попа Стефана Анисьина сына Смирнова, а хто сию книгу из дому вынесеть без просу и тому судит Бог».

149. XVII в. Сбор ник (№ 274), в 4°, на 522 листах, полууставом XVI в. На 1 ненумерованном листе скорописью:

«Чюдова монастыря, а подписал тово ж монастыря книгохранитель чернец Пафнотей».

150. Конец XVII в. Стоглав и Соборник (№ 268). В 1°, на 135 + 190 листах, скорописью нач. XVII в. На обороте передней корки переплета скорописью:

«Сия книга Стоглав с приписью Чюдова монастыря иеродиакона Дамаскина келейная».

Дамаскин, иеромонах Чудова монастыря, один из последователей Лихудов (Строев. Библиологический словарь. С. 48, 74–75, 131) и церковный писатель конца XVII – начала XVIII в.

В записях везде над предпоследним слогом имени «Дамаскин» поставлено ударение. См. № 151, 152, 153.

151. Конец XVII в. Арифмология (J№ 299), в 4°, на 61 листе, скорописью конца XVII в. На обороте передней корки переплета скорописью:

«Чюдо[ва] монастыря иеродиакона Дамаскина келейная».

152. Конец XVII в. Посольство Толочанова в Грузию (№ 363), в 1°, на 111 листах, скорописью второй половины XVII в. Внизу по листам 1–4 скорописью:

«Книга Чюдова монастыря иеродиакона Дамаскина келейная».

153. Конец XVII в. Описание государства Китайского (№ 361), в 4°, на 375 листах, скорописью конца XVII в. Внизу по листам 1–4 скорописью:

«Сия книга Чюдова монастыря иеродиакона Дамаскина».

НАЧАЛО РУССКОГО КНИГОПЕЧАТАНИЯ[1103]

О начале книгопечатания в России написано довольно много, и тем не менее некоторые вопросы, связанные с зарей русского книгопечатания, остаются до сих пор неясными. Вот на этих—то неясных и спорных вопросах начальной истории книгопечатания я и предполагаю остановиться в своей статье.[1104]

Почти 100 лет назад замечательные русские исследователи – любители книг и рукописей, хорошо известные в науке, А. Е. Викторов и Леонид – подняли вопрос о так называемых безвыходных русских изданиях. Эти издания приписывались другим замечательным исследователем нашей книжности, И. Каратаевым, южнославянским типографиям.[1105] Леонид на примере изучения некоторых старопечатных книг впервые доказал, что безвыходные издания вышли не из каких—то южных типографий, а являются произведениями, возникшими в России.[1106]

С тех пор эти безвыходные издания привлекают к себе внимание исследователей, вызывают различного рода споры, остающиеся доныне не полностью решенными.

Особенно тщательно изучались безвыходные издания в последние годы А. С. Зерновой, Т. Н. Протасьевой и отчасти автором этих строк.[1107]

Теперь уже можно считать доказанным, что первенцем русского книгопечатания является «Триодь постная» (сборник церковных песнопений во время Великого поста).

Тщательное исследование бумаги и записей на отдельных экземплярах «Триоди» убедительно показало, что эта книга возникла примерно в 1553–1555 гг. К этому времени и надо относить начало русского книгопечатания, которое завершилось спустя 10 лет выпуском роскошного, так называемого первопечатного «Апостола» 1564 г.

Как мы видим, «Апостол» не был на самом деле первой печатной книгой, выпущенной в России. Ему предшествовали «Триодь постная» и, возможно, некоторые другие книги (два издания Псалтыри, три издания Евангелия), тем не менее празднование выхода «Апостола» 1 марта 1564 г. может считаться законной датой, с которой начинается вполне достоверная книгоиздательская деятельность московских типографий, так как только в «Апостоле» 1564 г. мы находим послесловие, указывающее и место, и время издания этой книги.

Первопечатный «Апостол» явился своего рода официальным изданием, которому предшествовали безвыходные, практически пробные издания московских типографий.

Что дело происходило именно таким путем, доказывает не только послесловие «Апостола» 1564 г., но и сказания о начале книгопечатания в России, составленные в первой половине XVII в. в среде московских печатников, когда еще живы были воспоминания о деятельности первой типографии. В них несколько смутно и неясно говорится о том, что и до выхода «Апостола» «некии» еще несовершенным путем начали печатать книги.

На 1553 г. как на время начала книгопечатания в России, указывает и послесловие к «Апостолу» 1564 г., которое ранними исследователями нашей письменности читалось с некоторыми поправками в тексте, так как в послесловии слова о том, что в Москве начали изыскивать мастерство печатного дела в лето 7061 (1553) года считались ошибкой, поскольку тут же говорится, что это случилось в 30–е лето государствования царя Ивана Васильевича. Между тем 30–е лето царствования Ивана Васильевича падает не на 7061, а на 7071 г.

Сейчас уже можно считать доказанным, что никакой ошибки в послесловии сделано не было, и что речь идет о двух событиях. В 7061 (1553) году в Москве начали изыскивать, то есть изучать, мастерство книжного дела, а в 30–е лето государствования Ивана Васильевича (1563) построили Печатный двор, который и выпустил в 1564 г. первопечатный «Апостол». В одной своей работе я приводил и прямое свидетельство того, что книгопечатание в России началось в 1553 г. при митрополите Макарии.[1108] Таким образом, 1553 г. надо считать началом изыскания способов книгопечатания. В результате этих изысканий через 10 лет, в 1563 г., был построен на средства казны Печатный двор и предпринято издание «Апостола», вышедшего в свет 1 марта 1564 г.

Таковы даты начала русского книгопечатания, которые теперь, пожалуй, можно считать в какой—то мере бесспорными. Но далеко не бесспорны те побудительные причины, по которым книгопечатание в России предпринято было царской и духовной властью. Ведь книгопечатание в России с самого начала было делом государственным, официальным, и такой характер оно продолжало сохранять и дальше, на протяжении многих лет, по крайней мере, весь XVI век.

Причины, побудившие царя Ивана Васильевича и митрополита Макария начать книгопечатание, объяснялись по—разному. Большинство авторов обращало внимание на необходимость книгопечатания прежде всего как технического средства. И на самом деле, переписка книг от руки, производившаяся писцами до начала книгопечатания, была делом крайне трудоемким и дорогим. Следовательно, введение книгопечатания было своего рода закономерным актом для любой страны, желавшей развивать у себя книжное дело и просвещение.

Но, как обычно, не только технические выгоды определяли книжное дело. Особый интерес царская и духовная власть проявляла к книгопечатанию и по той причине, что книги уже в середине XVI в. были средством пропаганды не только тех или иных вероучений, но и определенных политических идей. Жалобы на плохих писцов и на небрежную передачу церковных текстов раздавались уже на Стоглавом соборе 1550 г. Соборное определение уделяло большое внимание различного рода церковным настроениям в тогдашней жизни России. Брожение умов, происходившее в России, было связано со многими новыми явлениями в жизни Европы того периода. После открытия Америки перед Европой предстал новый мир, существование которого до этого времени только предполагали. В экономическую жизнь вторгались новые веяния; в той или иной мере они проявлялись в экономической жизни России. Реформация, начавшаяся в Германии, за короткое время успела пустить корни и в соседней Польше и в Литовском великом княжестве. Новые веяния сказались и в России в появлении различного рода рационалистических взглядов, а порой в прямо еретических высказываниях; и, что самое поразительное, эти еретические высказывания, в том числе даже сомнения в существовании загробного мира, проникали в среду московского духовенства, связанного непосредственно с митрополичьим двором.

В этих условиях вполне понятно решение царя и митрополита Макария обратиться к книгопечатанию для установления единства в передаче церковных текстов. Книгопечатание в данном случае оказалось не столько средством дешевого переписывания книг для их распространения, сколько средством определенной церковной пропаганды. В этих условиях создалась почва для того, чтобы книгопечатание с самого начала оказалось под наблюдением церковных властей. Не случайно поэтому московские издания XVI в. стали указывать в своих послесловиях имена царей и митрополитов, при которых выпущены были те или иные издания. До сих пор еще не проведено сличение текстов безвыходной «Триоди» и двух без выходных Псалтырей, которые были изданы в Москве до первопечатного «Апостола», с текстами соответствующих рукописных книг. Эти издания, может быть, были пробными не только со стороны их внешности, но и со стороны текста. Первопечатный «Апостол» 1564 г. и явился той официальной церковной книгой, которую московские власти признали достойной для выпуска в свет.

Так представляются побудительные причины, заставившие царское правительство отказаться от переписки книг и перейти к книгопечатанию. Не воображаемые еретики заинтересованы были в книгопечатании. Наоборот, в утверждении единообразия церковных текстов заинтересованы были прежде всего и царское правительство, и духовная власть во главе с митрополитом. Ведь разногласия в чтении текстов именно и создавали опору для различного рода еретических вольнодумных высказываний.

Эта простая истина великолепно подтверждается известным делом о еретичестве Матвея Башкина.

Книгопечатание для пропаганды тех или иных церковных взглядов использовалось не только московскими властями. К этому прибегали и кальвинисты Литовского великого княжества, выпустившие для пропаганды своих идей известный Несвижский катехизис. Таким образом, книгопечатание в России было тесно связано с политическими и религиозными спорами, отразившими собой реформационные сдвиги, происходившие в то время в Германии и соседнем Литовском великом княжестве.

Как всякое нововведение, книгопечатание не явилось само собой из—под земли, оно было связано с развитием печатного дела в других странах. Поэтому совершенно напрасно доказывать, что наши первопечатники были людьми, не знавшими европейской типографской техники. К сожалению, у нас нет никаких свидетельств о том, как и откуда появилось книгопечатное мастерство в Москве. Первопечатники вырисовываются перед нами как самостоятельные создатели того технического дела, которое к тому времени стало уже достоянием всей Европы. Но некоторые свидетельства исторического порядка, да и самого печатного мастерства ведут нас в определенную среду. Об этой среде несколько загадочно упомянуто и в послесловии к первопечатному «Апостолу». Оно ссылается на то, что печатные книги в Москве выполнялись по образцу тех книг, какие выпускались в то время в Греции, Венеции и Фригии. Упоминание о Греции остается и до сих пор несколько непонятным. Какие греческие книги имеет в виду послесловие к «Апостолу» 1564 г.» Может быть, речь идет о тех греческих текстах, которые печатались уже в то время в Италии и некоторых других странах. Указание на Фригию более понятно. Под этим названием обычно понималась Италия. Действительно, Венеция была тем городом, который явился зачинателем славянского книгопечатания.

По времени своего издания первая славянская книга, обнародованная в Венеции, всего только на два года отстает от первенца славянского книгопечатания – Краковского Осмогласника 1491 года.

Вслед за венецианскими изданиями появились черногорские печатные книги, выпускаемые в Цетинье с 1493 года. Но настоящими образцами для русского книгопечатания могли послужить в первую очередь сербские издания середины XVI века. К сожалению, связи сербской книжности и сербского книгопечатания с русским книгопечатанием и книжностью до сих пор раскрыты очень слабо, несмотря на работы крупных югославских специалистов, подобных Радойчичу и Медако—вичу. Именно югославским ученым принадлежит честь раскрытия многих сторон деятельности сербской книжности XVI века.

Связи России этого столетия с далекой Сербией были оживленными и плодотворными. Они идут и через Афон с его сербским Хиландарским монастырем, и непосредственно путем сношений сербских монастырей с Россией. Об этом мной упоминается в другой работе, озаглавленной: «Россия и Сербия в XVI веке».[1109] Именно среди сербских изданий мы и найдем образцы печатных книг, которые по характеру своего шрифта и оформления особенно близки к русским первопечатным изданиям XVI века.

Участие сербских мастеров в начальной стадии изыскания печатного мастерства в России, таким образом, представляется вероятным, и можно только пожалеть, что, отыскивая иноземные образцы для первых русских печатных изданий, наши исследователи забывают о Сербии и ищут их в иных странах, с которыми Россия имела сношения, но никогда не имела той глубокой общности языка и культуры, которые связывают ее с южнославянскими странами.

Уже в свое время В. Е. Румянцев отмечал, что на Московском печатном дворе даже в XVI в. употреблялись термины итальянского происхождения[1110] – факт чрезвычайно выразительный, так как в XVII в. появление этих терминов в Москве кажется запоздалым. Но по традиции итальянские термины в книгопечатном деле могли задержаться на Московском печатном дворе уже с начального периода русского книгопечатания. Поэтому непонятный термин «штанба», соответствующий итальянскому термину stampa (печать), и появился в послесловиях книг Московского печатного двора.

Конечно, это утверждение, что навыки нашего книгопечатания пришли с юга, из Сербии, а при ее посредстве из Италии (Венеции), не означает, что на начальном русском книгопечатании не сказались другие влияния, в том числе и немецкие. Однако нельзя не пожалеть о том, что, отыскивая различного рода влияния, оказанные на начальное русское книгопечатание, наши исследователи пропустили в первую очередь ту страну, где зародилось славянское кирилловское книгопечатание, то есть Польшу. До сих пор не приведены сравнения с многочисленными польскими изданиями, хотя в польских печатных книгах XVI в. мы можем и должны в первую очередь искать образцы тех печатных украшений, которые вошли в обиход начального русского книгопечатания.

Как известно, деятельность московских первопечатников Ивана Федорова и Петра Мстиславца продолжалась недолго. Но нельзя пройти мимо того знаменательного факта, что и Иван Федоров, и Петр Мстиславец с самого начала своей деятельности не были простыми техническими работниками, а состояли также своего рода и редакторами, и «справщиками» изданных ими книг.

Иван Федоров сам называл себя «Москвитином». Прозвание Федоров – это его отчество, так как простые люди в то время обычно не имели фамилии, а называли себя по отцу.

Петр Мстиславец, судя по его прозвищу, происходил из города Мстиславля на Смоленщине. Впоследствии свою деятельность он и сосредоточил в Белоруссии. Его издания стали выходить в Вильне (Вильнюсе), тогдашней столице Литовского великого княжества, где значительную часть населения составляли белорусы.

Очень скупо говорят о первопечатниках послесловия выпущенных книг. Но из последующего мы узнаем некоторые детали, относящиеся к жизни Ивана Федорова. Сам он себя называет дьяконом церкви Николы Гостунского в Кремле. Эта церковь была построена в XVI в. и оказалась своеобразным центром, вокруг которого группировался особый церковный причт. В ней происходил и Собор 1553 г., направленный против московских еретиков. Дьякон Гостунской церкви, таким образом, принимал какое—то участие в этом Соборе и тем самым связывал себя с московским духовенством, приближенным к митрополиту.

В дальнейшем оказывается, что Иван Федоров уехал из Москвы за рубеж, в Литовское великое княжество, вместе с малолетним сыном Иваном. За рубежом Иван Федоров уже не называет себя больше дьяконом и не упоминает о своей принадлежности к духовенству. Возможно, это обозначает, что он успел овдоветь, но не захотел принять монашеский сан, как это принято было делать в России, где овдовевшие священники и дьяконы считались своего рода отщепенцами.

За рубежом Иван Федоров – уже не духовное лицо. Это печатник, это управитель магнатских имений, это выдающийся техник, принимавший участие даже в литье пушек.

Деятельность первопечатников прервалась вскоре после издания ими второй книги – «Часословца». Такое издание предназначалось не только для церковных целей. Это была и первая книга для обучения грамоте. Тяга к изданию книг, предназначенных не только для чтения церковных текстов, но и для обучения, проходит красной нитью и в дальнейшей деятельности Ивана Федорова. Уже на чужбине, во Львове, он выпускает букварь 1574 г., выпускает его для людей «греческого закона».

Тщательные поиски книг, возможно, обнаружат и другие издания первопечатных книг учебного порядка. Такими плодотворными поисками, уже давшими значительные результаты, ознаменовались труды английского ученого Симмонса, обнаружившего в английских библиотеках русские печатные издания XVI века, пока еще не найденные в России.

Загадочными и непонятными являются отъезд первопечатников из России и его причины. Известен рассказ Флетчера о том, будто бы Московская типография была уничтожена невежественными людьми. К этим невежественным людям воображение некоторых историков относило и переписчиков книг, которые якобы боялись конкуренции со стороны печатников. В этом связывании пожара типографии с переписчиками книг кажется наиболее странным отождествление книжных писцов с невежественными людьми. Ведь как раз средневековые русские переписчики книг, овладевшие грамотой и знакомые с письменностью, и были самыми образованными людьми московского населения XVI в. Нечего и говорить, что переписка книг на первых порах мало страдала от конкуренции книгопечатных заведений. Ведь и в XVIII в. оставались еще писцы, которым заказывалась переписка различного рода книг, так как рукописных книг и рукописных произведений было несравненно больше, чем печатных изданий.

Рассказ Флетчера представляет собой своего рода памфлет, направленный против русского православия, и это ярко выражено в самом сочинении английского путешественника.

Мне приходилось уже высказывать мысль, что отъезд первопечатников был связан с теми внутренними и внешними событиями, которые происходили в Восточной Европе между 1565 и 1567 гг. В это время военные действия между Россией и Литовским великим княжеством временно прекратились. В самом Литовском великом княжестве шли споры по поводу задуманной некоторыми польскими, литовскими, украинскими и белорусскими магнатами унии Литовского княжества с Польским королевством. К противникам унии принадлежали многие православные белорусские и украинские магнаты.

Одним из средств борьбы против надвигавшейся унии было распространение книжного просвещения и усиление православной пропаганды на Украине и в Белоруссии.

В этих условиях и состоялся переезд первопечатников к гетману Ходкевичу в его заблудовские владения. О добровольном переселении Ивана Федорова в заблудовские владения рассказывает одно свидетельство XVIII в., основанное на документе об учреждении заблудовского монастыря. По словам этого документа, Иван Федоров приехал в Заблудово по приглашению гетмана Ходкевича. Таким образом, не было никакого бегства первопечатников, они переехали в Литовское великое княжество по приглашению гетмана Ходкевича и с согласия царя Ивана Васильевича.

После отъезда Ивана Федорова и Петра Мстиславца за рубеж книгопечатание в Москве и не было прервано, и это уже является доказательством того, что рассказ Флетчера о сожжении Московской типографии не соответствует действительности.

Новая книга, Псалтырь, напечатанная в Москве в 1568 г., отличалась от изданий Ивана Федорова и Петра Мстиславца своим внешним оформлением, в частности своими фигурными инициалами. В самом послесловии к Псалтыри 1568 г. имеются признаки того, что эта книга отнюдь не повторяла традиций первопечатных изданий. Послесловие сообщает о Псалтыри как о первом издании, как бы совершенно игнорируя существование двух книг, напечатанных ранее в Москве, то есть «Апостола» 1564 г. и «Часовника» 1565 г. По крайней мере, можно так думать по словам: «И первие начаша печатати сию книгу пророческую часть». В «Апостоле» 1564 г. читаем совершенно такую же фразу, относящуюся к выпуску «Апостола»: «И первее начаша печатати сия святыя книги, деяния апостольска».

Псалтырь 1568 г. печаталась в смутное время опричнины, и это ярко отразилось в ее послесловии. Книга была начата 8 марта 1568 г. при митрополите Афанасии, окончена уже при митрополите Кирилле в том же году, 20 декабря. Таким образом, получаем ценное историческое свидетельство о смене митрополитов, происшедшей между мартом и декабрем 1568 года.

Как известно, митрополит Афанасий, при котором был напечатан «Часовник» 1565 г., был заподозрен Иваном Грозным в сопротивлении его намерению ввести опричнину и вынужден был уйти со своего поста. Кирилл принадлежал к тем эфемерным «московским первопрестольникам», которые недолго удерживались на своем месте после Афанасия.

Веяния опричнины отразились на всей фразеологии послесловия Псалтыри 1568 г., где Иван Грозный величается «крестоносным, боговенчанным, любомудрым царем над царями». Впоследствии почти такое же титулование присваивается Лжедмитрию I в «Апостоле» 1606 г.

Псалтырь 1568 г. печаталась двумя мастерами – Никифором Тарасьевым и Невежей Тимофеевым. Кто был первый мастер, неизвестно, но второй из них, Невежа Тимофеев, сделался основателем своего рода династии печатных мастеров конца XVI – начала XVII вв. Не будет никакой натяжки предположить, что и Тарасьев, и Тимофеев могли быть учениками московских первопечатников Ивана Федорова и Петра Мстиславца.

Прозвание «Невежа», может быть, надо считать самоуничижительным. Действительно, в послесловии к «Триоди постной» 1591 г. мастер Тимофеев говорит о себе в таких выражениях: книга напечатана «снисканием и труды мастера Андроника Тимофеова сына Невежи многогрешна пред Богом и человеки». Прославленный печатник говорит о себе монашески уничижительно, в то же время называя себя по образцу апостольских текстов не просто Тимофеевым, а Тимофеовом.

Московское книгопечатание к этому времени, видимо, настолько утвердилось, что для печатного дела не было уже необходимости обращаться к духовным лицам. Тарасьев и Тимофеев не имели духовного сана, в какой в свое время был посвящен Иван Федоров.

Псалтырь 1568 г. явилась прямым продолжением первых двух московских изданий, но, вероятно, не была единственной печатной книгой, выпущенной в Москве после отъезда первопечатников за рубеж. На это указывает существование безвыходных Евангелий с записями на них, которые ведут нас к 60–м годам XVI века.

Длительный перерыв в московском книгопечатании произошел вскоре после 1568 г., так как новая печатная книга с выходом появилась только в 1577 г., спустя девять лет после Псалтыри 1568 г.

Чем же объясняется этот длительный перерыв в деятельности Московской типографии»

Объяснить его можно следующим образом. В 1571 г. Москва пострадала от пожара во время набега крымского хана Девлет—Гирея. По современным сказаниям, это был один из самых страшных и памятных московских пожаров. О нем, видимо, и упоминает Флетчер, бесцеремонно приписывавший пожар 1571 г. и гибель Московской типографии «невежественной московской черни», возмутившейся против введения книгопечатания. К сожалению, этот тенденциозный рассказ Флетчера до сих пор остается в ходу у некоторых историков и даже увековечен в кинофильме, посвященном Ивану Федорову, хотя это никак не соответствует действительности. Ведь книги Московской типографии широко распространялись по всей стране и были утверждены авторитетами высшей церковной власти – митрополитами. Правда, и сейчас находятся любители различного рода сенсаций, которые на основании виньеток, взятых из немецких изданий, готовы заподозрить Ивана Федорова в еретических стремлениях, но это только увлечения людей, плохо знающих русскую действительность XVI в. Эта действительность вовсе не была абсолютно враждебной всем западноевропейским влияниям даже католического происхождения, и доказать это не так уж трудно. Достаточно сказать, что новгородский архиепископ Геннадий пользовался услугами католических монахов при составлении своей Библии, а митрополит Макарий в бытность его новгородским архиепископом содействовал переводу некоторых католических сочинений.

Русские печатники применяли различного рода уже выработанные способы украшения печатных книг, понимая различие между виньетками и содержанием книг значительно лучше, чем это делают иногда наши исследователи не исторического, а виньеточного порядка.

Псалтырь 1577 г., согласно ее послесловию, была напечатана «в тезоименитом новом граде Слободе». Это обозначение остается до сих пор нерасшифрованным. Некоторые ученые предполагали о возможности напечатания книги в Москве, в той ее части, которая была постоянной резиденцией самого царя Ивана Васильевича. Но в этом случае отсутствие упоминания о Москве остается непонятным. По—видимому, речь идет об Александровой слободе, которая в то время сделалась «градом» – укрепленным пунктом, обнесенным стеной. В этом случае мы имеем прямые указания на непосредственную заинтересованность Ивана Грозного в развитии книгопечатания.

В своей мрачной резиденции – Александровой слободе – царь создавал своеобразный культурный центр, собирая туда знаменитых певцов, заново распевавших церковные песнопения. И это, может быть, объясняет такое внимание грозного царя к изданию именно Псалтыри, заключающей в себе много церковных песен, исполнявшихся во время богослужения.

Печатным мастером, выпустившим новую книгу, явился тот самый Невежа Тимофеев, который напечатал Псалтырь 1568 г. На этот раз он уже назван своим полным именем: Андроником Тимофеевым сыном Невежей.

Пройдет 12 лет, прежде чем Андроник Тимофеев Невежа выпустит новую книгу с выходом – «Триодь постную» 1589 г… Перерыв длительный и с трудом объяснимый. Правда, ко времени этого длительного перерыва относятся печальные события, заканчивавшие долгое и бурное царствование Ивана IV.

Вскоре после 1577 г. «крестоносный» царь Иван, еще в 1568 г. называвший себя «царем над царями», увидел провал своей политики. Официально отменяется опричнина, Стефан Баторий вторгается в русские пределы и осаждает Псков – основную русскую твердыню на западной границе. От руки самого царя погибает его старший сын, царевич Иван Иванович. Одним словом, складывается обстановка, при которой развитие книгопечатания в России вступает в неблагоприятную стадию. Но вот что удивительно: и новый царь Феодор Иванович долгое время оказывается равнодушным к книгопечатанию. Пройдет пять лет его царствования, прежде чем возобновится книгопечатание в России. Это произойдет уже в то время, когда фактически правителем государства станет Борис Годунов, брат царицы Ир ины Федоровны Годуновой.

К 1589 г. царский шурин Борис Федорович уже крепко держит в своих руках кормило правления. При нем—то и получает свое новое развитие русское книгопечатание. Это вполне соответствует тому стремлению к нововведениям, которым отличался Борис Годунов, его тяге к просвещению и к поднятию престижа Российского царства.

Выход новой книги был явно приурочен к большому событию церковного и международного характера – к введению патриаршества в России. В послесловии к этому изданию и отмечено «первое лето патриаршества Иова».

Таким образом, воссоздателем книгопечатания явился Борис Годунов, действовавший при помощи своего ставленника патриарха Иова. С этого времени книгопечатание в России становится на твердые ноги, и его только на короткое время прервут страшные события междуцарствия, когда Москва окажется в руках чужеземцев.

И на этот раз мастером печатного дела явился Андроник Тимофеев, прозванный Невежей. В нашей исторической литературе справедливо признается культурный подвиг Ивана Федорова и Петра Мстиславца, но имя их продолжателя, возможно, их ученика, Андроника Тимофеева осталось почти забытым. А история русского книгопечатания связана с его именем неразрывно.

Андроник Тимофеев и его сыновья и продолжатели были теми мастерами, «тщаниями и трудами» которых создана была целая школа мастеров печатного дела. Изучение послесловий к печатным изданиям, выпущенным Андроником Тимофеевым, показывает, что в его лице перед нами выступает не просто мастер печатного дела, но и своего рода талантливый автор. С большим вероятием можно предполагать, что значительная часть так называемого «Пискаревского летописца» написана московскими печатниками, так как в нем большое внимание обращается на печатное дело. По словам этого «Летописца», «повелением царя и великого князя Бориса Федоровича печатали книги, евангельи, апостолы, минеи, общие триоди, постные и цветные, охтаи, служебники, а печатаны в рознех городех».[1111]

Сообщение о печатании различных книг при Борисе Годунове подтверждается существованием экземпляров многих печатных книг церковного содержания, изданных при царе Борисе, но известия о том, что эти книги печатались не только в Москве, но и в других городах, пока не нашли еще подтверждения. Они кажутся недостоверными для многих знатоков нашей древней печатной книжности. Но ведь и мысль о существовании безвыходных русских изданий, появившихся до «Апостола» 1564 г., казалась в свое время тоже малообоснованной, а теперь может считаться вполне доказанной. Например, «частная» типография могла принадлежать Строгановым наряду с их иконописными мастерскими. Строгановское наследство до сих пор еще полностью не исследовано даже после специальных работ А. А. Введенского.[1112]

Печатный двор в Москве становится центром не только книгопечатания, но и распространения книг. При этом уже в конце XVI в. он ведет торговлю книгами, притом в неожиданно больших размерах, как это показывает один совершенно уникальный документ, относящийся к Вологде.

На одном экземпляре «Триоди цветной» 1591 г. (об. л. 81 второго счета), принадлежащей автору этой статьи, читаем следующую запись, написанную скорописью конца XVI в.: «Лета 7101–го (1593) июля 28 день. Повелением благочестиваго и христолюбиваго Богом венчанного государя царя и великого князя Федора Ивановича всеа Русии великий господин преосвященный Иона архиепископ Вологодцкий и Великопермьский из Богом спасаемого пресловущего царствующего града Москвы прислал к Вологде государева жалованья 200 книг, печатных „Триодей“, постные и цветные, и велел своим приказным людем, князю Федору Андреевичу Дябринскому с товарыщи в городе на Вологде и на посаде и в Вологодской уезд в монастыри и в села и в волости те книги раздати по церквам. И архиепископли приказные люди князь Федор Андреевич Дябринской с товарыщы государево жалование те книги роздавали по церквам. И в Устюжскую волость к церкве Трифона святого взяли две книги, „Триодь постную“ да сию книги „Триодь цветную“ печатные. А взял книги в старостино место Трифоновского приходу хрестианин Никита Распутьев при трифоновском священнике Петре, а дал за книги денег архиепископским приказным князю Федору Андреевичю Дябринскому с товарыщы 4 рубля две гривны за обе книги. А деньги браны во всем Трифоновском приходе с хрестьян с мужей да с жен поровну. А подписал книги трифоновской поп Федор».

Слова о «государевом жалованье» не должны считаться доказательством того, что печатные книги были подарком. За них собирали деньги, правда, по какой—то сниженной цене. Стоит сравнить стоимость печатной «Триоди» 1591 г. с рукописной книгой, написанной по приказу того же архиепископа Ионы в 1592 г., чтобы увидеть разницу в стоимости печатных и рукописных книг. «Триодь цветная» печатная продавалась по 2 руб. за экземпляр, а рукописные «Беседы Иоанна Златоуста» обошлись архиепископу Ионе в 100 руб. (книга принадлежит автору этих строк).

«Триодь цветная» 1591 г., из которой нами взята запись о распределении книг в Вологде, напечатана была в особых условиях – во время восстания приволжских народов: мари и удмуртов, а также татар. Поэтому послесловие к «Триоди» по своему содержанию близко напоминает послесловие первопечатного «Апостола». Мастера, печатавшие «Триодь», говорят о необходимости печатать церковные книги для завоеванных татарских царств, и на этот раз не только для Казанского и Астраханского царств, но и для Сибири.

Дело, начатое Иваном Федоровым и Петром Мстиславцем, уже через два десятилетия после выхода в свет «Апостола» 1564 г. принесло свои плоды. Первопечатные издания были своего рода редкостью, тогда как в конце XVI – начале XVII в. печатные книги сделались достоянием многих церквей и монастырей. Они перечисляются в писцовых книгах в описях имущества монастырей города Коломны, как и других русских городов. Печатное дело стояло уже на таких твердых ногах, что мастер Андроник Тимофеев продолжал работать при всех правительствах, сменявшихся в России конца XVI – начала XVII в. В 1606 г. при царе Василии Шуйском Андроник Тимофеев напечатал «Триодь постную».

Нельзя не огорчаться тем, что изучение истории печатного дела в России чаще всего обрывается на исследовании деятельности Ивана Федорова и отчасти Петра Мстиславца, тогда как московское печатное дело конца XVI – начала XVII века остается почти неисследованным или исследованным только формально.

Изучение деятельности русских типографий конца XVI – начала XVII в., в сущности, только еще началось и пока направлено главным образом на изучение типографских приемов изданий.

К тому же, как это ни странно, история книжного дела в России все еще остается занятием немногих отдельных книголюбов. Историки почти не интересуются ценными датами и записями на старопечатных книгах. Загляните в любой труд по истории просвещения и образования в России XVI–XVII вв., и вы не найдете там даже упоминания о развитии русского книжного дела. Еще хуже обстоит дело с изучением литературного наследия печатных мастеров. А ведь послесловия, написанные первопечатником Иваном Федоровым, – это не просто типографские сведения о выходе той или иной книги, это настоящие литературные произведения, глубокие по своему содержанию и по своей философской мысли. В них Иван Федоров, как в свое время Георгий Скорина, выразил мысль о высоком долге печатников, призванных рассеивать духовные семена по вселенной, понимая под этими духовными семенами в первую очередь книжное учение. Многие исследователи старательно выискивают различного рода «еретические высказывания», видя в них проявления гуманизма, и не замечают подлинного гуманизма создателей книжного дела.

Совсем уже вне всякого изучения остаются послесловия, написанные Андроником Тимофеевым и его «сработниками». Не пора ли хотя бы в связи с 400–летием русского книгопечатания историкам и историкам литературы вместо того, чтобы перебирать мелкие факты о том, с кем в родстве был тот или иной боярин, или о том, как прекрасно писал тот или иной «старец», обратиться к подлинным источникам нашего гуманизма и утвердить в правах авторов прежнего времени – людей, создавших для всего населения общенародную предпосылку дальнейшего развития науки и литературы – книжного просвещения.

M. В. ЛОМОНОСОВ И ОСНОВАНИЕ ПЕРВОГО УНИВЕРСИТЕТА В РОССИИ[1113]

Основание Московского университета было крупнейшим явлением в истории русской культуры XVIII в. Оно было подготовлено всем ходом исторического развития России, тогда еще России крепостнической. Крепостное хозяйство и крепостнический гнет в годы основания университета налагали свои тяжкие оковы на всю экономическую, политическую и культурную жизнь страны. Дворянство с презрением смотрело на своих «холопов», «рабов», «подданных», как оно называло крепостных крестьян. Все трудящиеся люди даже официальными документами были причислены к «подлому» сословию именно потому, что они трудились, что на них держались благосостояние России, ее сила, слава и могущество.

Дворянское правительство и дворянство не были заинтересованы в развитии народного просвещения. Секретарь прусского посольства Иоганн Фокеродт, внимательный, умный, но отнюдь не благожелательный наблюдатель того, что происходило в России в царствование Петра I, отмечает то неудовольствие, с которым русское дворянство принимало насаждение образования и науки в нашей стране.

Основание Академии дворянскими кругами, со слов которых писал свою записку Фокеродт, было воспринято как «бесполезная и бесплодная трата времени». Фокеродт даже пророчил (это было в 1737 г.), что «Академия скоро сделается несостоятельной и совсем утратит свое значение».

Пророчество это, как мы знаем, не оправдалось: Академия наук не только сохранилась, но и развилась в крупнейшее научное учреждение мира.

В Академии наук создавалась новая, чуждая дворянству прослойка научных кадров, содержащихся за счет государства и для государства, поэтому история Академии в первой половине XVIII в., когда она еще только утверждалась, наполнена острыми конфликтами в среде академических работников. Не случайно, что борьбу за русскую национальную науку возглавил великий Ломоносов. Борьба за Академию была в то же время борьбой за создание высшего образования в России. Вот почему история Академии, вернее академической гимназии в Петербурге, из которой должен был вырасти первый русский университет, имеет прямое отношение к основанию Московского университета. В ходе борьбы за создание первого университета в России выявились все те противоречия, в условиях которых происходило развитие науки и просвещения в России XVIII в.

Основание Московского университета было вызвано потребностями России в создании отечественной науки и просвещения, оно явилось торжеством, победой прогрессивного развития России и нанесло удар крепостническому строю, открывая доступ к образованию относительно широким кругам населения, разрушая монополию дворянства и церковных кругов на ведущую роль в науке и просвещении. Основание Московского университета поэтому нельзя рассматривать только как великое культурное событие. Оно имело большие политические последствия, явилось таким новшеством, которое враждебно было встречено реакционными дворянскими кругами.

Новое учебное заведение явилось первой вехой в создании сети учебных заведений, доступных для более широких кругов населения, чем раньше. В самом деле, что представляли собой учебные заведения, существовавшие до создания Московского университета»

Чтобы ответить на этот вопрос, дадим краткий обзор тех учебных заведений, которые существовали в России ко времени основания Московского университета.

Дворянское правительство стремилось проводить в области просвещения и науки своекорыстные классовые цели, но весь ход исторического развития ставил перед Россией в качестве первоочередной задачи создание национального просвещения и науки. Для дальнейшего развития промышленности, военного и морского дела, для обеспечения обороны России, сделавшейся могучей державой, необходимо было создать русские школы и научные учреждения. Таким образом, перед дворянской империей первой половины XVIII в. стояли определенные практические задачи. Этим целям в известной мере и отвечала организация гражданских школ в первой четверти XVIII в., при Петре I, но петровские школы имели узко—практические задачи и в первую очередь готовили специалистов по военному, морскому и инженерному делу. К 1725 г. в России действовали 62 школы, находившиеся в ведении коллегий и Синода.[1114]

Школы начала XVIII в. создавались в условиях господства в стране дворянства, которое занимало все командные должности в армии, флоте и государственном аппарате. Эти школы, ориентировавшиеся при их открытии на комплектование учащихся из относительно широких кругов населения, постепенно, по мере усиления политического веса дворянства в государственной жизни России, все более принимали характер привилегированных училищ.

Это вовсе не было результатом реакционных мероприятий в области просвещения при преемниках Петра I, как часто рисуется в исторической литературе; наоборот, это было прямым результатом классовой политики Петра I. Попытка создать общеобразовательное учебное заведение в виде известной гимназии Глюка в Москве кончилась полной неудачей. «Ученики постепенно стали расходиться по разным другим учебным заведениям», а через 10 лет и сама гимназия прекратила свое существование.[1115]

Такой же узкоклассовый характер имело и создание церковных школ. Архиерейские школы ставили своей задачей подготовку штата церковных служителей. Царское правительство и высшие церковные круги стали нуждаться в создании духовного учебного заведения, особенно в конце XVII в., когда шла ожесточенная борьба с расколом, принявшая некоторую политическую опасность для правительства в связи с тем, что раскол утвердился в стрелецких кругах. Господствующие круги русского духовенства вынуждены были перейти к обороне своих позиций, что и выразилось в появлении таких полемических произведений против старообрядчества, как «Увет духовный» патриарха Иоакима. В этих условиях и появилась Славяно—греко—российская академия в Москве, где должны были преподаваться «семена мудрости, то есть науки гражданския и духовныя». Впрочем, науки гражданские в учебной программе Академии явно отступали на задний план перед церковными дисциплинами. Славяно—греко—российская академия сделалась духовным училищем, которое тем не менее оказало значительное влияние на развитие просвещения в России. Положительной особенностью этого учебного заведения была его относительная доступность для различных кругов населения, в том числе для посадских людей и крестьян. Эта особенность Академии дала возможность и самому Ломоносову получить в ней начальное образование. Он, по его собственным словам, явился туда учиться 20–летним парнем и вызывал смех малолетних школьников, указывавших на него пальцами: «Смотри—де какой болван лет в дватцать пришол латине учиться!»[1116]

Постановка образования в Славяно—греко—российской академии отличалась крупнейшими недостатками: схоластическими, средневековыми приемами обучения, в частности крайней суровостью по отношению к обучающимся в ней ученикам, вообще характерной для церковных школ в России. Недаром даже такой образованный архиерей, каким был Феофан Прокопович, предлагал розги в качестве основной педагогической меры, так как после их применения, по словам Феофана, «дитя, аще и тигр нравом будет, агньчую (т. е. овечью) восприимлет кротость».

Удивительно ли после этого, что создание такого учебного заведения, как университет, проходило не без борьбы. Характер этой борьбы, условия, при которых возник первый университет в России, заслуживают самого пристального внимания. Между тем в нашей исторической литературе до сих пор нет еще специальных исследований, посвященных истории высшего образования в России. Читая, например, главу о московском просвещении во второй половине XVIII в. в таком капитальном произведении, как «История Москвы», мы так и не поймем, почему, «уступая Петербургу в деле начального образования, Москва была очагом высшего образования в России».[1117] Московский университет в таком изложении возникает как deus ex machina, внезапно, почти без борьбы, тогда как в действительности его создание было результатом жестокой борьбы передовых ученых России во главе с Ломоносовым против темных сил, тормозивших развитие и просвещение великого русского народа.

Эту борьбу за создание высших и средних учебных заведений в России легче всего проследить на истории так называемого университета, вернее, его гимназии в Петербурге при Академии наук.

Известно, что академический университет так и не оправдал своего назначения и захирел после смерти Ломоносова. Причины того, почему академический университет закрылся и не оставил больших следов, объяснялись по—разному, причем, пожалуй, самое странное объяснение было высказано совсем недавно. Согласно этому объяснению, университет в Петербурге «нельзя было приспособить к новым и более широким потребностям дворянской империи», так как «дворянство чуждалось академического университета, и он пополнялся только солдатскими детьми и выходцами из духовенства».[1118] Таким образом, относительно широкая доступность университетского образования, за которое ратовал Ломоносов, будто бы и явилась основным препятствием для распространения высшего образования в России XVIII в.

Между тем нетрудно заметить, что неудача Петербургского университета объясняется совершенно иначе: она была вызвана стремлением дворянского правительства создать препятствия для поступления в университет людям низших сословий, а не одного дворянства, чуждавшегося университетского образования. По крайней мере, такое объяснение дает Ломоносов в своей записке под названием «Краткая история о поведении академической канцелярии в рассуждении ученых людей и дел, с начала сего корпуса до нынешнего времени».[1119] Главной причиной неудачи академического университета, по мнению Ломоносова, было стремление академического начальства всячески задержать развитие высшего образования в России. 12 школьников, присланных в Академию наук из московских спасских школ, среди которых находился и Крашенинников – первый исследователь Камчатки, были частично посланы в Камчатскую экспедицию, частично «от худова присмотру» ушли из академии в канцелярии различных учреждений или сделались ремесленниками. В 1735 г. университет при Академии наук снова пополнился 12 студентами и школьниками из московских спасских школ. В их числе был Ломоносов, посланный вместе с другими студентами за границу, «протчие 10 человек были оставлены без призрения».

Ломоносов обвиняет академическое начальство в стремлении прекратить университетское образование в России. «Куда—де столько студентов и гимназистов? Куда их девать и употреблять будет?» – по словам Ломоносова, всегда твердили и другим внушали немецкие академики. Они же заявляли, что в Петербурге университет «не надобен».[1120] Ломоносов видел в этом происки против русской науки, которые проистекали «по зависти и наущению от здешних недоброхотов российским ученым».[1121] Это обвинение немецких академиков буржуазные авторы приписывали горячности Ломоносова, забывая о конкретной обстановке, сложившейся в Академии наук после ее возникновения.

Расхождение между немецкими академиками и Ломоносовым заключалось в различных взглядах не только на обязанности Академии наук, но и на развитие просвещения в России. Некоторые академики, преследуя своекорыстные цели, охраняли свое исключительное положение в России и предлагали выписывать из Германии студентов и профессоров вместо того, чтобы их воспитывать в России. Они же предлагали посылать студентов для учебы в заграничные университеты. Официальной причиной этого выставлялись мотивы лучшей подготовки студентов за границей.

Приезжие академики не торопились подготавливать кадры ученых из русской молодежи, отстаивая свое академическое господство в России в ущерб интересам страны. Ломоносов же был озабочен тем, что в России «нет природных россиян, ни докторов, ни аптекарей, да и лекарей мало, также механиков, искусных горных людей, адвокатов, ученых».[1122] Эти доктора, аптекари, механики и прочие практические работники должны были быть выходцами не из дворянства, а из разночинцев, так как эти профессии были в основном профессиями недворянскими.

Следовательно, Ломоносов стоял за общедоступность образования, тогда как его противники стремились сделать гимназию при Академии наук закрытым учебным заведением. В проекте гимназии, составленном Миллером, предлагалось решительно отделить «благородных» от учеников из «подлого» народа.[1123] Классовая дворянская ограниченность, угодливо поддерживаемая некоторыми академиками, была главной причиной провала университетского образования в Петербурге. Только в 1748 г. начались «университетские лекции и учение в гимназии с нехудым успехом», но вскоре опять прекратились. Попытки создания университета в Петербурге вновь были возобновлены Ломоносовым в 50–х годах XVIII в. и даже с некоторым успехом, но после смерти Ломоносова Петербургская гимназия была окончательно ликвидирована.

В своих упорных попытках организовать университетское или по крайней мере гимназическое образование в Петербурге великий русский ученый исходил из мысли о том, что во главе русского просвещения должна стоять Академия наук как основной научный центр России. В краткой записке о поведении академической канцелярии Ломоносов указывает на крайний недостаток в стране отечественных докторов, аптекарей, лекарей, механиков, юристов, ученых—металлургов, садовников, и прочих, «коих уже много бы иметь можно в сорок лет от Академии». По общему его подсчету, университет и гимназия при Академии наук могли бы дать за 40 лет своего существования до 200 окончивших студентов.

Таким образом, Ломоносов наметил основные задачи будущего первого русского университета, организовать который он на первых порах предполагал в Петербурге. Борьба за создание академического университета и гимназии явилась для Ломоносова как бы подготовительным этапом создания Московского университета. Те мысли, которые были высказаны Ломоносовым в борьбе за академический университет и гимназию, были реализованы при создании первого русского университета в Москве.

Как бывший воспитанник московских спасских школ, Ломоносов хорошо был осведомлен об условиях для создания в Москве первого русского университета. И это нашло свое отражение в том «доношении», которое было внесено в Сенат. В нем указывались следующие преимущества Москвы для создания университета:

«1) Великое число в Москве живущих дворян и разночинцев, 2) положение столицы в сердце Русского государства; 3) дешевые средства к содержанию; 4) обилие родства и знакомства у студентов и учеников; 5) великое число домашних учителей, содержимых помещиками в Москве».[1124]

«Доношение» в Сенат об основании университета в Москве показывает хорошую осведомленность его составителей об условиях жизни в старой столице. Указание на большое число дворян и разночинцев, живущих в Москве, обнаруживает, что учреждение университета рассматривалось как одна из необходимых мер для подготовки образованных людей из среды не только дворянства, но и разночинцев. Таким образом, в идею создания университета в Москве вносятся как раз те положения, которые с таким упорством отстаивал Ломоносов для университета в Петербурге. Этим сразу обнаруживается Ломоносов как автор проекта создания университета в Москве.

Горячий поборник доступности образования для всех слоев населения, сам выходец из крестьянской среды, Ломоносов добивался открытия в Москве не привилегированного учебного заведения, а высшего учебного заведения, доступного для всех сословий. Ссылка на «великое число домашних учителей, содержимых помещиками в Москве», показывает, что университет ориентировался главным образом на студентов из разночинцев, так как дворяне никогда не занимали должностей домашних учителей, считая такое занятие недостойным для них и неприбыльным.

«Доношение» в Сенат было представлено от имени И. И. Шувалова, фаворита императрицы Елизаветы Петровны. Это обстоятельство позволило дворянско—буржуазным авторам создать легенду об императрице и ее фаворите как об основателях Московского университета. К тому же в императорском указе о создании Московского университета «изобретателем того полезного дела» назван Шувалов, что совершенно естественно ввиду громадного значения, которое он занимал при елизаветинском дворе. Шувалов сделался в глазах дворянских и буржуазных историков основателем Московского университета, заслонив собой фигуру действительного его создателя – гениального русского ученого Михаила Васильевича Ломоносова.

Впрочем, угодливая официальная историография предпочитала и фигуру Шувалова ставить на второе место после императрицы. Так, в специальной работе, напечатанной в связи с празднованием столетней годовщины Московского университета в 1855 г., создание первого русского университета приписывается трем лицам: императрице Елизавете Петровне, Ивану Ивановичу Шувалову и Михаилу Васильевичу Ломоносову, причем Ломоносов стоит на третьем месте.[1125]

Взгляд на Елизавету Петровну и Шувалова как на основателей Московского университета был в царской России официальным. В юбилейном 1855 г. появилась небольшая книжка, написанная крупным русским историком С. М. Соловьевым, под характерным названием «Благодарственное слово о Иване Ивановиче Шувалове».

Только во время празднования в Московском университете 200–летней годовщины со дня рождения Ломоносова профессор М. Н. Сперанский осмелился сказать о двух основателях Московского университета – о Ломоносове и Шувалове, поставив на первое место Ломоносова.[1126] И все—таки взгляд на Шувалова как на основателя Московского университета был повторен даже в статье, написанной по случаю 185–летия Московского университета, в 1940 г. Автор этой статьи, совершенно правильно отмечая колоссальную роль Ломоносова в создании Московского университета, тем не менее, повторяет слова императорского указа, что «изобретателем того полезного дела» был Шувалов. Тут же набрасывается и беглый, но подкупающий своими чертами портрет елизаветинского фаворита как представителя муз, корреспондента Вольтера, упредительного, веселовидного и добродушного мецената.[1127]

Однако этот портрет Шувалова очень далек от действительности. Шувалов был связан с целой группой дельцов времен Елизаветы Петровны. За его спиной стояли тесной стеной родственники и прихлебатели во главе с П. И. Шуваловым. Возвышение Шуваловых подрывало положение при дворе Разумовских, старший из которых, граф Алексей Григорьевич, был отставным фаворитом императрицы. Его брат Кирилл Григорьевич занимал должность президента Академии наук и не благоволил к Ломоносову; его приспешники и тормозили развитие академической гимназии в Петербурге. Отсюда вполне понятно обращение Ломоносова к Шувалову за помощью о создании университета в России. Для Ломоносова создание Московского университета было необходимо «для пользы и славы отечества», для Шувалова это было доказательством его бескорыстности, меценатства, любви к отечественному просвещению. Кроме того, основание Московского университета отвечало потребностям многочисленного и влиятельного московского и провинциального дворянства. В качестве куратора Московского университета Шувалов выдвигался на почетное место в государстве, равное должности президента Академии наук.

Это положение Шувалова скоро заметил и президент Академии наук Разумовский. Разумовский и его креатура Теплов, совершенно равнодушные к судьбе университета и гимназии в Петербурге, занялись созданием университета в Батурине, резиденции Разумовского как малороссийского гетмана. По проекту, разработанному в 1760 г., малороссийский гетман, в данном случае Разумовский, должен был пожизненно носить титул фундатора и протектора Малороссийского Батуринского университета.[1128] Проект остался неосуществленным, но он с достаточной ясностью показывает, какие реальные политические интересы за ним стояли. Роль Шувалова в основании Московского университета была объективно положительной, но диктовалась она не только любовью к науке и искусствам, но и интересами его карьеры.

Подлинным основателем и создателем Московского университета был Михаил Васильевич Ломоносов. Он сам называет себя «участником при учреждении Московского университета», который «первую причину подал к основанию помянутого корпуса».[1129] В письме Шувалову в 1760 г. Ломоносов ставит себе в заслугу, что он «и прежде сего советы давал о Московском университете».[1130]

Ломоносов увидел в молодом Шувалове человека, при помощи которого могло быть создано великое дело «заведения российских студентов». Возможности для создания университета в Москве были окончательно установлены Ломоносовым во время его посещения Москвы в 1753 г., когда в ней находились императрица и двор. Приезд Ломоносова в Москву явно следует сопоставить с подготовкой к основанию университета в Москве, хотя он и ездил туда как будто по делам мозаичной фабрики. Недаром поездка Ломоносова в Москву встретила решительные препятствия академического начальства, вследствие чего Ломоносов вынужден был испросить позволения на поездку и паспорт от Сенатской конторы, а не от Академии. Явившись в Москву, где в то время находилась императрица, Ломоносов представился Разумовскому как президенту Академии наук. Тот сделал вид, что не возражает против приезда Ломоносова, так как открыто высказать свое неудовольствие было неудобно: Ломоносов был ведь принят императрицей, которая «благоволила подать ему довольные знаки своего высочайшего благоволения».[1131] А добиться этих знаков возможно было только при помощи фаворита императрицы, все более входившего в силу.

Трудность положения Ломоносова заключалась в том, что он был настоящим организатором и создателем высшего образования в России, а вынужден был уступать видимость этой чести молодому фавориту. Шувалов во что бы то ни стало хотел быть «изобретателем сего полезного дела», создателем Московского университета.

В решительный момент подготовки «доношения» в Сенат Ломоносов проявил себя великим гражданином и патриотом, принесшим в жертву свое самолюбие во имя общенародного дела. Нельзя без волнения читать его письмо Шувалову по поводу проекта «доношения» в Сенат, написанное в мае 1754 г. «При сем случае довольно я ведаю, сколь много природное дарование служить может и многих книг чтение способствовать. Однако и тех совет вашему превосходительству не бесполезен будет, которые сверх того университеты не токмо видали, но и в них несколько лет обучались, так что их учреждения, узаконения, обряды и обыкновения в уме их ясно и живо, как на картине, представляются. Того ради, ежели Московской университет по примеру иностранных учредить намеряетесь, что весьма справедливо, то желал бы я видеть план, вами сочиненной. Но ежели ради краткости времени или ради других каких причин того не удостоюсь, то уповая на отеческую вашего превосходительства ко мне милость и великодушие, принимаю смелость предложить мое мнение о учреждении Московского университета кратко вообще».[1132]

Великий русский ученый вынужден был писать об «отеческой милости» к нему молодого фаворита. Письмо Ломоносова как бы вводит нас в рабочую комнату предприятия, затеянного Шуваловым без знания дела и даже, по—видимому, без ясного плана. В сущности, великий ученый под видом восхищения талантами Шувалова прочитал ему нотацию о том, как надо подходить к серьезному делу, закончив свое краткое письмо словами: «Не в указ Вашему превосходительству советую не торопиться, чтобы после не переделывать. Ежели дней полдесятка обождать можно, то я целой полной план предложить могу». Не ограничиваясь заявлением о полном плане университетского образования, Ломоносов дает в письме наметку факультетов и кафедр Московского университета. Эту наметку следует сравнить с запиской Ломоносова в следственную комиссию Академии наук, которая была написана лет за десять до «доношения» в Сенат об основании Московского университета. В записке Ломоносова намечены те же три факультета – юридический, медицинский, философский, которые указаны в письме Шувалову. Правда, в записке указан и богословский факультет, но это отличие не имеет значения, так как и при основании Московского университета решался вопрос о теологическом или богословском факультете. Особенно настойчиво Ломоносов указывал на необходимость учреждения при университете гимназии, о значении которой он образно говорил, что университет без гимназии, «как пашня без семян».

Записка Ломоносова легла в основу учебного плана Московского университета. В университете были созданы три факультета: юридический, медицинский и философский, но число профессоров было несколько уменьшено. Специализация профессоров Московского университета также находилась в полном соответствии с письмом Ломоносова. Так, на юридическом факультете были учреждены три профессора кафедры: всеобщей юриспруденции, юриспруденции российской, политики. На медицинском факультете также были установлены три кафедры: химии, натуральной истории, анатомии. Некоторое сокращение производилось по философскому факультету, где вместо шести предложенных профессоров находим только четырех, но с теми же названиями, как и в плане Ломоносова: философии, физики, оратории (в том числе красноречия), истории с включением в нее древностей и геральдики.

Сравнение распорядка в Московском университете с тем, что неоднократно предлагал Ломоносов для университета при Академии наук в Петербурге, показывает, что мысли и опыт Ломоносова легли в основу создания Московского университета. Таким образом, мы с полным основанием можем сказать, что «изобретателем сего полезного дела», т. е. основания Московского университета, был Ломоносов.[1133]

Письмо Ломоносова к Шувалову, фототипически воспроизведенное в последнем академическом издании, показывает, что Шувалов целиком воспользовался планом Ломоносова. Так, скобки, поставленные Шуваловым, объединяют профессоров философии и физики, такие же скобки стоят против профессоров оратории и поэзии, они же объединяют профессоров истории и древностей и критики. Собственное творчество Шувалова выразилось в том, что к истории он приписал «герольдику», т. е. геральдику, типично дворянскую науку о гербах, девизах и прочих геральдических знаках дворянства. Шувалов объединил также философию и физику в одной кафедре. Позже на философском факультете пришлось все—таки учредить четыре кафедры, отделив физику от философии.[1134]

Позже Шувалов старательно скрывал участие Ломоносова в создании Московского университета. Письмо Ломоносова не было напечатано при жизни Шувалова, как другие ломоносовские письма, и впервые появилось в печати только в 1825 г. Воспоминания И. Ф. Тимковского доказывают, что Ломоносов принял самое горячее участие в выработке устава Московского университета. На основании бесед с Шуваловым он прямо утверждает, что Ломоносов «составлял проект и устав Московского университета. Ломоносов тогда много упорствовал в своих мнениях и хотел удержать вполне образец Лейденского с несовместными вольностями».[1135] Это известие вводит нас в сущность разногласий между Ломоносовым и Шуваловым. Великий русский ученый добивался для университета в Москве свободы преподавания наук, которая была несовместима с крепостническими порядками России XVIII в. Свободы для поступления представителей всех сословий в университет Ломоносов не добился, но сумел добиться права приема в Московский университет представителей недворянских сословий. Свои взгляды на необходимость образования для всех сословий Ломоносов выразил в таких словах: «В университете тот студент почтеннее, кто больше научился: а чей он сын – в том нет нужды».[1136] Создание двух различных гимназий для дворян и разночинцев было делом Шувалова.

В борьбе за создание Московского университета Ломоносов показал себя истинным сыном русского народа, борцом за всеобщее образование без различия сословий. В известной записке о сохранении и размножении российского народа Ломоносов выступает против «помещичьих отягощений крестьянам», говорит о необходимости обучения крестьян грамоте. Исследователь этой записки справедливо замечает: «В центре внимания и забот великого ученого и патриота стоят трудовые массы, „благосостояние общества“, величие и могущество Родины».[1137]

Ломоносов не прекращал своих забот о Московском университете и после его основания. Так, он старательно подыскивал для него профессоров в Германии, что видно из одного письма, относящегося к декабрю 1756 г. Позже он хлопочет об университетской привилегии, «которая, может быть, и для Московского университета несколько послужит».[1138]

Основанный великим Ломоносовым, Московский университет уже за первое полстолетие своего существования показал себя достойным своего основателя. По словам ученика Ломоносова, профессора Московского университета Николая Поповского, имя Ломоносова сделалось знаменем для «всех в Московском университете трудящихся в словесных науках».

Открытие Московского университета состоялось без его основателя, но это не значит, что Ломоносов перестал интересоваться высшим образованием в России. Наоборот, он с еще большим рвением занялся вопросом об организации университета и гимназии при Академии наук в Петербурге. Здесь ему пришлось преодолевать большое сопротивление и невзгоды. Уже в письме Шувалову от 10 марта 1755 г., то есть тотчас после указа об основании Московского университета, Ломоносов с негодованием сообщает, что вскоре в Академии секретарь будет ему читать «неправедной приговор или выговор письменной».[1139]

Страдая от смертельной болезни, великий ученый и патриот на своем смертном одре с грустью говорил одному из близких людей: «Друг мой. Я примечаю, что мне скоро умереть: на смерть взираю равнодушно, но сожалею только о том, что не успел довершить, что начал для пользы отечества, для славы наук и для чести Академии. К сожалению, вижу теперь, что благия намерения мои исчезнут вместе со мною».[1140]

Такие мрачные предсказания были вызваны той травлей, которая велась против Ломоносова в начале царствования Екатерины II. Эта величайшая лицемерка посетила великого ученого на его квартире, а тайно говорила об его отставке, хотела под благовидным предлогом перевести Ломоносова на пенсию. Этим и вызваны были грустные предсмертные слова Ломоносова.

Ломоносов навсегда остается примером великого служения Родине. И эта мысль была уже выражена в словах А. Н. Радищева, обращенных к могиле Ломоносова: «Не хладный камень сей повествует, что ты жил на славу имени Российского, не может он сказать, чт о ты был. Творения твои да повествуют нам о том, житие твое да скажет, по что ты славен».

Основанный великим русским ученым и патриотом Михаилом Васильевичем Ломоносовым, Московский университет сделался рассадником науки и просвещения для всех народов СССР. Имя Ломоносова неразрывно связано с Московским университетом, а его жизнь, его преданность родному народу, народному просвещению, его неустанная работа на пользу любимой Родины остаются и навсегда останутся примером, вдохновляющим нас, советских людей, к неустанному труду на благо нашей социалистической Родины.

VI

РЕЦЕНЗИИ

К ВЫХОДУ ПЕРВЫХ ТРЕХ ТОМОВ СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ В. О. КЛЮЧЕВСКОГО[1141]

Среди русских историков конца XIX – начала XX столетия едва ли не первое место занимает Василий Осипович Ключевский (1841–1911 гг.). Громадная эрудиция сочеталась в его лице с неповторимым лекторским талантом. Его лекции, собиравшие большую и восторженную аудиторию, были глубоко продуманы и блестяще стилистически отделаны. Недаром знаменитый портрет Ключевского изображает его лектором, стоящим на кафедре и обращающимся к аудитории, ясно ощущаемой, хотя и отсутствующей на портрете.

Учениками Ключевского были многие видные ученые нашей страны, внесшие впоследствии большой вклад и в развитие советской науки. Они с глубоким уважением и любовью отзывались о своем учителе, хотя в своей практической работе давно уже порвали с основными положениями, выдвинутыми в его трудах. Больше того, ученики Ключевского выступили с опровержением его взглядов на ряд вопросов русской истории. В пылу полемики некоторые авторы стали вообще отрицать какое—либо значение исторических работ Ключевского, безоговорочно зачислив их в рубрику безусловно вредных.

Теперь, когда вышли в свет первые три тома Собрания сочинений В. О. Ключевского, уместно поставить вопрос о его работах, об их достоинствах и недостатках, определить место этого ученого в нашей историографии, пользуясь вечно мудрыми словами В. И. Ленина о необходимости судить о каждом историческом деятеле в свете той эпохи, когда он жил и работал.

Биография В. О. Ключевского – биография ученого, целиком посвятившего себя научной и педагогической деятельности. Ключевский как бы на своем собственном примере оправдывал ту характеристику, которую он дал своему предшественнику С. М. Соловьеву. В жизни ученого, говорил Ключевский, «главные биографические факты – книги, важнейшие события – мысли».

Труды Ключевского получили высокое признание уже при его жизни. В 1900 г. он был избран академиком сверх штата по русской истории и древностям, в 1908 г. – почетным академиком по разряду изящной словесности. Последнее избрание являлось своего рода беспрецедентным. Оно говорило о том, что труды Ключевского признавались ценными не только по глубоким историческим изысканиям, но и по высокому литературному мастерству.

Однако как общественный деятель Ключевский оказался в реакционном лагере. В 1894 г. в качестве председателя Общества истории и древностей российских при Московском университете он выступил с «Похвальным словом» императору Александру III. Эта речь вызвала справедливое возмущение передовых кругов русского общества, в особенности студенчества. Выступление Ключевского на совещании, обсуждавшем известный «булыгинский» проект Государственной думы, отражало позиции тех кругов русского буржуазного общества, которые искали соглашения с царизмом. Политическая деятельность Ключевского была кратковременной, и профессорская популярность не спасла его от провала на выборах в Первую Государственную думу.

По—иному развертывалась научная карьера Ключевского. Первоначально интересы молодого ученого влекли его в сторону источниковедения, и Ключевский выбрал для своей магистерской диссертации трудную и почти необозримую тему «Жития русских святых, как исторический источник».[1142] Уже эта первая большая работа выявила основные особенности его научного творчества – талант источниковеда, умеющего подметить даже мелкие особенности изучаемого памятника, дать его правильную характеристику, определить время появления. Можно только поражаться тому колоссальному трудолюбию, с которым Ключевский пересмотрел и изучил сотни рукописей. И читатель, мало знакомый со специальными историческими вопросами, с трудом поверит, что небольшая книжка Ключевского, пожалуй, не имеет себе равной во всей мировой историографии, изучающей такие виды источников, как жития святых, по своей полноте и исчерпывающей точности. Но в этой же книге сказались и все недостатки мировоззрения В. О. Ключевского. Насколько был богат собранный им материал, настолько же бедными оказались выводы автора о житиях святых как историческом источнике, т. е. как раз по тому вопросу, которому посвящена была сама диссертация. Ключевский обратил внимание главным образом на слабые стороны русской агиографии: ее условность и подражательность византийским образцам, хотя в своих работах он более, чем какой либо другой русский историк, приводил жизненные примеры как раз из житийной литературы. Здесь сказался скептицизм по отношению к русским историческим источникам, типичный для Ключевского и выразившийся в таких иронических словах: «Вообще авторство и простое переписывание в древнерусской литературе житий жили не дальше друг от друга, чем живут теперь в русской учено—исторической литературе».

Докторскую диссертацию В. О. Ключевский посвятил также относительно узкому вопросу «Боярская дума в древней Руси». В этой работе он выступил в первую очередь как эрудит, как знаток древнерусских источников. Однако общие выводы этой значительной даже по своему объему книги поражают односторонностью. Монография Ключевского не дает полного представления о самой Боярской думе и ее деятельности как правительственного учреждения. Тема о Боярской думе была для Ключевского своего рода основой для высказываний по русской истории XI–XVII вв.; она явилась как бы наброском значительного числа тех лекций, которые позже вошли в первые три тома «Курса русской истории».

В. О. Ключевский не ограничился только диссертационными темами. Он написал значительное количество статей по различным вопросам русской истории. Некоторые из них и до сих пор сохранили значение как ценные экскурсы в область русской экономики и общественных отношений: «Русский рубль XVI–XVIII вв. в его отношении к нынешнему», «Подушная подать и отмена холопства в России», «Происхождение крепостного права в России» и др.[1143]

Вершиной научного творчества В. О. Ключевского явился пятитомный «Курс русской истории», доставивший ему славу крупнейшего русского историка начала XX столетия. В первые десятилетия XX в. не прочесть «Курса русской истории», не усвоить его основные положения означало для многих студентов—историков то же самое, что расписаться в своей исторической малограмотности.

Необычно и ново само построение «Курса». В нем история России дана была не в форме повествования, которое систематически рассматривает важнейшие исторические факты, а в виде университетского курса, каждая лекция которого составляет в некоторой степени законченное целое, хотя и связанное с предыдущим и последующим изложением. Лектор имеет возможность с особенной полнотой останавливаться на одних вопросах и пропускать другие. Этой особенностью лекционных курсов удачно воспользовался В. О. Ключевский. Поэтому в «Курсе» тщетно было бы искать освещение всех важнейших вопросов русской истории. Читатель, например, не найдет здесь сведений о татарских нашествиях и татарском иге, о завоевании Казанского и Астраханского ханств, присоединении Сибири, восстании Степана Разина и т. д. Военная история осталась почти вне поля зрения В. О. Ключевского, хотя он и говорит о событиях, тесно связанных с войнами и внешней политикой России. Например, в «Курсе» подробно разбирается вопрос о реформах Петра I и слегка упоминается о Северной войне, на фоне которой осуществлялись эти реформы.

Таким образом, перед нами именно курс лекций по русской истории, а не систематическое изложение истории России. Эта особенность облегчила В. О. Ключевскому задачу создать произведение, оставившее глубокий след в нашей историографии.

В «Курсе русской истории» наиболее резко проявились те особенности научного мышления В. О. Ключевского, о которых говорилось выше. Сочетание глубоких знаний с непревзойденным популяризаторским талантом делает «Курс» выдающимся научным и литературным трудом. Характеристики политических деятелей XVI–XVIII вв. читаются как художественные произведения. На всю жизнь запоминается, например, ироническое изображение императрицы Елизаветы Петровны с ее весьма слабыми познаниями в науке управления государством и т. д. В той или иной форме мастерские характеристики В. О. Ключевского и до сих пор влияют на наши исторические знания, несмотря на то, что портреты исторических деятелей, нарисованные Ключевским, весьма далеки от действительности. Вряд ли, например, современный исследователь поверит «тихости» царя Алексея Михайловича, как его изображает Ключевский. Ведь с именем этого царя связано кровавое подавление «Медного бунта» 1662 г. и восстания Степана Разина.

«Курс русской истории» В. О. Ключевского в изданном виде, как известно, состоит из пяти частей: первая охватывает историю Киевской Руси, вторая – историю России XIV–XVI вв., третья – историю России XVII в., четвертая посвящена петровским преобразованиям и доведена до воцарения Екатерины II, неоконченная пятая часть охватывает вторую половину XVIII и XIX в. Таким образом, Ключевский поставил перед собой большую задачу, которая, однако, была выполнена им далеко не равноценно, в зависимости от интересов самого автора. Наибольшее внимание в «Курсе», как и в своих монографических работах, Ключевский уделил истории России XVII в. Наоборот, история XVIII и XIX вв. заняла в «Курсе» две части и осталась явно недоработанной не только источниковедчески, но и стилистически.

«Курс русской истории» вышел в нескольких изданиях еще при жизни автора. Затем он был напечатан в 1918–1923 гг. и в 1937 г.

Что же, собственно, определило успех «Курса» и привлекло к нему внимание относительно широких читательских масс»

Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется вспомнить о тех общих сочинениях, которые существовали до «Курса русской истории». Читатель, интересовавшийся историей России, должен был обращаться к многотомной и крайне устаревшей «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина или к «Истории России» С. М. Соловьева, работе большой исторической ценности, но также многотомной и трудной для усвоения. Правда, существовал еще общий курс истории К. Н. Бестужева—Рюмина. Но собственно «русская история» в этом курсе представляла собой конспективное изложение политических событий, хотя автор и заявлял, что он «старался выдвинуть на первый план государственный и общественный быт».[1144]

Практически «Курс русской истории» В. О. Ключевского явился первым обобщающим трудом, в котором исследуется экономическая, общественная и культурная жизнь России. Изложение политической истории России в курсе Ключевского являлось уже не самоцелью, а дополнением.

Конечно, история русской экономической жизни представлена в «Курсе» неполно и крайне своеобразно. Недаром даже покойный академик М. М. Богословский, сам стоявший далеко от широких научных обобщений, отмечал, что Ключевский привлекал экономические материалы главным образом «для объяснения создавшихся на их основе юридических явлений». Однако и такое привлечение сведений по экономической истории России было для своего времени несомненным новшеством. Оно фиксировало внимание читателей как раз на тех вопросах, которые оказывались второстепенными в трудах Карамзина, Соловьева и других историков XIX столетия.

Новым было и то, что в «Курсе» подробно рассматривались вопросы географии, этнографии, культуры и быта русского народа. Ключевский тщательно анализировал этнографические материалы, которые до него, да, к сожалению, и после него почти не затрагиваются в исторических трудах. Так, с большим юмором он использовал русские приметы относительно погоды, вызывал неизменный смех слушателей поговорками, вроде – «Афанасий и Кирило забирают за рыло», «Месяц май не холоден, да голоден» и т. д. При этом этнографические наблюдения Ключевского– не плод кабинетных занятий, а следствие и некоторых личных впечатлений человека, родившегося и проведшего свои детские годы в деревне.

Новым было и стремление более подробно и глубоко изучить социальную жизнь русского народа, хотя Ключевский был далек от марксистского понимания исторического процесса. Понятие «класс» для него было однозначным с понятием отдельных социальных групп самого различного характера. Даже мощные народные движения почти не привлекали его внимание. Например, отведя полторы страницы характеристике кн. И. А. Хворостинина, интересного, но все же второстепенного деятеля XVII в., Ключевский в нескольких строках, как бы цедя сквозь зубы, говорит о народных «мятежах» второй половины XVII в.[1145]

Тем не менее «Курс русской истории» имел большое преимущество даже по выбору основной тематики по сравнению с современными ему историческими трудами. Его прежде всего выделяло глубокое, вдумчивое использование исторических источников, которое вообще характерно для трудов В. О. Ключевского. Теперь, когда вышли три первые части «Курса», мы имеем возможность заглянуть в ранее недоступный для нас процесс его создания. Наше внимание останавливает крайняя тщательность, с которой Ключевский изучал основные источники, на основе которых он создавал свои построения. Круг книг и источников, использованных для составления «Курса», сравнительно невелик, но в то же время показателен. Ключевский выбирал, так сказать, наиболее надежные источники, сведения которых не вызывали у него сомнения и не могли быть заподозрены в неточности. Например, для первого тома особо широко привлечены летописи, Русская Правда, церковные уставы, жития святых, византийские и западноевропейские свидетельства. Во втором и третьем томах с большой полнотой использован актовый материал, а также Псковская судная грамота, Судебник, Уложение и пр.

При этом сказалась особая источниковедческая добросовестность Ключевского, цитировавшего и русские, и иностранные источники по лучшим их изданиям. Он всюду брал сведения из первых рук, изучал в подлинниках не только русские, но и греческие и латинские известия. Отсюда и проистекала та «фундаментальность» исторической цитации, которая поражает историков—специалистов при чтении «Курса». Историческим фактам и цитатам, приводимым в «Курсе», можно верить. Характеристики тех или иных исторических источников, сделанные Ключевским, сохраняют свою ценность и в наше время.

Наконец, едва ли не главное очарование «Курса русской истории» заключается в языке, которым он написан. Ключевский в высокой степени понимал, что историческое сочинение требует особой заботы о литературной форме изложения, о чем так часто, к сожалению, забывают. Он постоянно думал о своей аудитории в широком смысле этого слова. Стремление к краткости, к афоризмам, которые запоминаются слушателям как своего рода крылатые слова, образные характеристики, не приглаженная, не стандартная фраза, а богатый русский язык с его непревзойденной гибкостью и образностью делают из «Курса русской истории», может быть, единственное в своем роде произведение, автор которого недаром носил звание академика не только русской истории, но и изящной словесности.

Было бы напрасно считать эту сторону научного творчества Ключевского чем—то второстепенным. «Легкое дело – тяжело писать и говорить, но легко писать и говорить – тяжкое дело». Этот афоризм Ключевского следовало бы усвоить нам всем, пишущим исторические, литературные, экономические и прочие и прочие сочинения.

Наконец, не забудем и того, что «Курс русской истории» появился в годы, когда в России господствовала реакция. В «Курсе» не было ничего крамольного, но он казался оппозиционным. Тонкая ирония в отношении прошлого, грустные размышления о печальных событиях русской истории, насмешка над самодержавными «папашами и мамашами» не могли нравиться официальным кругам царской России. И труд Ключевского нашел отклик среди передовых кругов русского общества. Как раз в те годы, когда он создавался, вышла в свет «История России» Д. И. Иловайского, жалкая попытка реакционера от науки воскресить традиции Карамзина. По сравнению с произведением Иловайского полнокровный и интересный «Курс русской истории» Ключевского, несомненно, имел прогрессивное значение.

Говоря о крупном значении трудов В. О. Ключевского, мы не можем пройти и мимо тех ошибочных положений, которые он и его последователи внесли в историческую науку.

На этом следует остановиться уже потому, что такие ошибочные положения иной раз поднимаются на щит, тем более что яркое и образное изложение, подкрепленное ссылками на источники, утвердило многие ошибочные взгляды В. О. Ключевского на историю России, и они порой дают знать о своем существовании. Ключевский впитал в себя некоторые отрицательные черты буржуазной исторической науки, в частности эклектизм, соединяющий самые противоположные точки зрения.

Остановимся на некоторых из положений Ключевского, вошедших в первые три части «Курса».

Одним из важнейших факторов русской истории, по Ключевскому, был непрерывный процесс колонизации. На место «Руси Днепровской», т. е. Киевской, появилась Русь Верхневолжская, полная противоположность первой. В Днепровской Руси главное значение, по Ключевскому, имели звероловство, рыболовство и бортничество. Это Русь городов, Русь, торгующая мехами, медом и воском со своими соседями. Совсем по—иному рисуется Русь Верхневолжская, земледельческая по преимуществу. «Двигателем народного хозяйства на верхней Волге становится вместо внешней торговли сельскохозяйственная эксплуатация земли с помощью вольного труда крестьянина—арендатора».[1146] И Ключевский набрасывает яркий и в то же время глубоко неверный очерк, долженствующий охарактеризовать великороссов.

Суровая русская природа в сочетании с влиянием «финских туземцев», как называет Ключевский мерю и другие неславянские племена, жившие в междуречье Волги и Оки, создали «психологию великоросса». А основной чертой этой психологии, по Ключевскому, является «каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский авось».[1147]

Современный читатель легко заметит в этом определении скорее красивую фразу, чем подлинную «психологию» какого—либо народа, и тем более русского. Советская наука далеко ушла от примитивных психологических этюдов Ключевского. В трудах покойного академика Б. Д. Грекова и других советских исследователей раскрыты подлинный облик и исторический путь русского и других народов нашей страны, не имеющие ничего общего с этими психологическими этюдами. Советские историки доказали и то, что Днепровская Русь была земледельческой страной с развитыми феодальными отношениями, а не страной, где якобы имели место лишь звероловство, рыболовство и бортничество, как утверждал Ключевский.

Ошибочной стороной взглядов В. О. Ключевского, которую не всегда заметит неискушенный читатель, является его стремление рассматривать исторические факты прежде всего со стороны их юридической формы. Конечно, Ключевского никак нельзя безоговорочно причислить к так называемой юридической школе историков. В конце прошлого столетия, когда в основном складывался «Курс русской истории», так называемая юридическая школа не имела уже прежнего значения, но влияние ее все еще чувствовалось в исторической науке. И это влияние нашло свое отражение в трудах Ключевского: земские соборы XVI в. превратились под его рукой в орган центрального правительства. «Наш собор родился не из политической борьбы, как народное представительство на Западе, а из административной нужды»,[1148] – пишет Ключевский, делая, таким образом, русское общество XVI в. безгласным свидетелем политических событий.

Этот взгляд Ключевского на русское общество с особой силой отразился в третьей части «Курса». Ключевский начинает свою вторую лекцию, посвященную крестьянской войне и интервенции начала XVII в., под заголовком «Последовательное вхождение в смуту всех классов общества». Он набрасывает искусственную схему участия «общественных классов» в том явлении, которое обозначает старым термином «смута». Вначале выступает боярство, «оно и начало смуту». Простонародье идет вслед за провинциальными служилыми людьми, «и за них цепляясь».[1149] Нет особой нужды доказывать всю порочность построения Ключевского, совершенно забывшего о движении Хлопка и фактически сведшего весь вопрос о широчайшем народном движении начала XVII в. к династическим спорам.

В краткой статье невозможно отметить другие неверные положения Ключевского, вошедшие в обиход буржуазных исторических сочинений начала XX в. Советская историческая наука давно уже отвергла ряд его положений, но одну их особенность следует подчеркнуть и теперь. Читая «Курс русской истории», мы нередко сталкиваемся с совершенно несостоятельными характеристиками, которые даны тем или иным сторонам русской действительности XI–XVII вв.

История русской культуры в «Курсе», например, в значительной мере сводится к западному и византийскому влияниям. Мы не найдем даже упоминания об Андрее Рублеве, об Иване Федорове и других великих деятелях родной культуры, тогда как Котошихин, Хворостинин и другие заняли не подобающее им место. Иными словами, хотел того В. О. Ключевский или не хотел, он замолчал лучшие достижения русской культуры.

Бедность и противоречивость философских взглядов Ключевского с особенной силой отразились в вводной лекции «Курса», рассуждающей «о идеальной цели социологического изучения». Справедливо отбрасывая мысль о неизменности «внутренних, постоянных особенностей того или иного народа», Ключевский тут же заявляет, что тайна исторического процесса заключается «в тех многообразных и изменчивых счастливых или неудачных сочетаниях внешних и внутренних условий развития, какие складываются в известных странах для того или другого народа на более или менее продолжительное время». Тут же делается и вывод: «Эти сочетания – основной предмет исторической социологии».[1150] Таким образом, изменчивое и случайное оказывается, по Ключевскому, основой социологии.

Тем не менее, было бы неправильно упрекать его в непонимании задач исторического исследования. Для научного творчества Ключевского характерен эклектизм его воззрений, способность соединить различные точки зрения. И этим объясняется то, что, красиво сказав об изучении счастливых и неудачных сочетаний, Ключевский на той же странице говорит, что «из науки о том, как строилось человеческое общежитие, может со временем – и это будет торжеством исторической науки – выработаться и общая социологическая часть ее – наука об общих законах строения человеческих обществ».[1151]

Так от изменчивых причин Ключевский вдруг переходит к признанию возможности создания подлинной исторической науки.

Современная историческая наука, основанная на методологии бессмертных трудов Маркса, Энгельса и Ленина, далеко ушла вперед по сравнению с предшествующим досоветским периодом исторической науки. Труды советских историков, археологов, этнографов, историков искусства открывают все новые и новые страницы в изучении нашей Родины. Сочинения В. О. Ключевского требуют поправок, дополнений и исправлений с точки зрения специалистов. Тем не менее, труды В. О. Ключевского – это наше наследство, лучшее достижение буржуазной науки конца XIX – начала XX в.; они заслуживают внимания и изучения.

Построения В. О. Ключевского нельзя с легким сердцем отбросить в сторону. Ведь как раз он первый нанес удар норманистской теории возникновения Русского государства, приведя данные о существовании государства на Руси уже в VIII в., задолго до появления варягов. Ключевский обладал редким даром выпуклой и образной передачи даже труднейших исторических фактов, создав, пожалуй, единственное по красоте своей литературной формы и языка историческое повествование о судьбах России.

Сейчас вышли первые три тома сочинений В. О. Ключевского из восьми. В первые томы (I–V) войдет «Курс русской истории», снабженный критическим аппаратом, позволяющим судить о той большой работе, которую провел Ключевский над текстом «Курса» в самом начале XX в. В VI–VIII томах будут напечатаны статьи Ключевского, в том числе по источниковедению и историографии. Возможно, понадобится и дополнительный – IX том.

Новое издание сочинений В. О. Ключевского отличается от более ранних изданий своим критическим характером и в то же время большей точностью передачи текста, в частности, большим вниманием к своеобразной пунктуации автора, с помощью которой он стремился оттенить свои мысли.

Комментарии к первому тому сочинений В. О. Ключевского составлены В. А. Александровым и А. А. Зиминым.

ДРЕВНЕРУССКИЕ МИНИАТЮРЫ КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК (РЕЦЕНЗИЯ НА РАБОТУ А. В. АРЦИХОВСКОГО)[1152]

Древнерусские миниатюры принадлежат к числу источников, изучение которых требует затраты громадного количества времени и труда, основанного на непосредственном знакомстве с рукописями, так как лишь незначительное число лицевых рукописей более или менее фототипически воспроизведено. Да и эти фототипические издания только отчасти передают краски и рисунок подлинников и служат скорее подсобными материалами, чем источником для суждения о древнерусской миниатюре. Добавим тут же, что история русской миниатюры – почти не разработанная область. Несмотря на отдельные исследования и замечания о русских лицевых рукописях, история и взаимоотношение школ русских миниатюристов, их связь с иконописными и живописными школами остаются неясными. Совсем слабо была изучена историческая достоверность изображений, помещенных в лицевых рукописях. В науке существовало представление о крайней условности изображений в русской миниатюре, говоря проще, о незначительной исторической достоверности рисунков русских художников—миниатюристов, дававших чисто условные фигуры людей и животных, пейзажа и домов («палатное письмо») и т. д. Тем более надо приветствовать появление книги А. В. Арциховского, который изучает древнерусские миниатюры как исторический источник. Тема, поставленная в таком разрезе, разрешается впервые в нашей науке. В дальнейшем все будущие исследователи русской миниатюры будут основываться на книге А. В. Арциховского.

Из громадного количества материала по миниатюрам автор выбрал для своего исследования пять важнейших лицевых сборников: Кенигсбергскую, или Радзивилловскую, летопись, Никоновскую летопись, «Житие Бориса и Глеба», «Житие Сергия» и «Житие Антония Сийского». Такой выбор имел основания: названные сборники принадлежат к числу выдающихся, они отражают развитие русской миниатюры, начиная с Киевской Руси и кончая XVII в. С необыкновенной тщательностью автор прослеживает рисунки названных рукописей, обращая внимание на историческую достоверность изображенных на них фигур, предметов и сцен.

Книга Арциховского – своего рода комментарий к нашим лицевым сводам, комментарий научный и, прямо скажем, одинаково полезный для историка, археолога, этнографа и даже историка литературы. Читателю становится совершенно ясно, какое большое внимание уделяли миниатюристы иллюстрируемому тексту. Так, рисунки, связанные с текстом о стране вятичей, всегда изображают лес, так как вятичи жили в глухих лесах, хотя в тексте летописи нет прямых упоминаний о лесе.

Автор предполагает, что «оригиналы рисунков возникли еще тогда, когда свежо было древнее представление о земле вятичей» (стр. 15). В миниатюре, изображающей уплату дани мехами, показана связка куньих мехов, называемая русскими охотниками «круглым бунтом».

Арциховский правильно замечает, что «дальнейшее изучение подобных особенностей позволит многое понять в некоторых древних хозяйственных документах, например, в новгородских» (стр. 25). Внимательное изучение миниатюр позволяет порой вскрыть неожиданные детали. Так, изображение символического льва на одной миниатюре Радзивилловской летописи, по мнению автора, является геральдическим изображением в гербе суздальских князей, начиная с Юрия Долгорукого (стр. 33–34), сохранившимся в гербе города Владимира—Залесского. Это наблюдение автора кажется весьма убедительным, с тем только, на наш взгляд, добавлением, что лев похож на барса. Вспомним первое упоминание о Москве, когда черниговский князь подарил Юрию «пардуса» (барса). Этот необычный дар становится понятным в свете наблюдений автора над миниатюрами.

Особенно много внимания Арциховский уделяет изучению изображений различного рода оружия. Большая осведомленность автора в этой области делает его книгу полезным комментарием для всех интересующихся древнерусским военным искусством. Некоторые неясные вопросы в истории русского оружия становятся понятными при изучении миниатюры. Например, автор дает небольшой, но ценный экскурс о московских щитах (стр. 63). Экскурс тем более интересный, что уже «Задонщина» восхваляет «щиты московские» наряду с различными иноземными предметами вооружения. Содержание книги, конечно, нельзя исчерпать немногими приведенными замечаниями. Потребуется дополнительное изучение не только многих рисунков, но и текстов, которые они иллюстрируют.

Конечно, такая большая работа, как исследование Арциховского, не лишена некоторых недостатков. Самый крупный ее недостаток заключается, на наш взгляд, в отсутствии ясных выводов о происхождении изучаемых сборников. Автор несколько сузил свою задачу, выбрав предметом изучения наиболее интересную для него сторону миниатюр, и не обратил достаточного внимания на вопрос о происхождении изучаемых сборников, что отразилось и на некоторых выводах работы. Автор, например, кратко замечает, что возвращаться к спорам о происхождении лицевого свода нецелесообразно, так как дата его возникновения доказана Н. П. Лихачевым, А. Е. Пресняковым и А. А.Шахматовым (стр. 42). Исследования пишутся для того, чтобы они оказывали влияние на развитие науки; результаты их должны быть приняты или отвергнуты; но ведь некоторые вопросы, специфически важные для темы, избранной Арциховским, были вовсе не затронуты названными исследователями. В частности, никто из них не касался сколько—нибудь подробно вопроса об источниках, которыми пользовались художники для воспроизведения некоторых деталей в рисунках. Согласимся с автором, что пушки и мечи художники миниатюр срисовывали с летописных рисунков XIV или XV в., что для других художников оригиналом служили боевые орудия кремлевских пушкарей (стр. 51), но в тех же лицевых сводах изображена перевозка турецких пушек на морских кораблях. Оригиналов для изображения кораблей в Кремле не было, в XIV в. морских кораблей в России не было, откуда же взяты эти изображения» Ведь выдумать их было нельзя. Во второй половине XVI в., когда стали возникать тома лицевых летописей, у русских художников возможны были различные, в том числе иноземные, пособия. Для определения исторического значения того или иного изображения мало сказать, что оно совпадает с таким—то типом предмета, следует объяснить причину подобного совпадения. Если изображение пушки Павла Дебоссиса 1488 г. совпадает с рисунком «ленивой Метты» 1411 г., то возникает вопрос: отчего произошло такое совпадение»

К числу более мелких недочетов работы Арциховского надо отнести чрезмерную лаконичность его стиля, отчего текст становится порой каким—то обрывистым. «Войско в „Житии Сергия“ изображается только конное» (стр. 184). Удовлетворит ли такая короткая фраза читателя, если он посмотрит хотя бы на прориси миниатюры на страницах 180 и 182» Даже на прорисях можно различать необыкновенно выразительные жесты сражающихся, мчащегося всадника с развевающейся во время езды одеждой и т. д. «В качестве свитков изображены типичные древнерусские столбцы, частично развернутые в руках переписчиков, частично свернутые в трубки и обвязанные (по три тесьмы). Тетради в виде книг» (стр. 191). Надо основательно знать палеографию, чтобы понять эти отрывочные фразы, напоминающие заметки в записной книжке. Автору следовало бы немного подумать о своих читателях. Наряду с этим встречаем не очень удачные неологизмы. Автор, например, говорит о «новгородизмах» (стр. 13). На этом же основании можно говорить о «московизмах», «киевизмах» и т. д., но зачем так «измить» русский язык»

Конечно, наши замечания преследуют только цель обратить внимание автора на некоторые недочеты его работы, которых лучше было бы избежать. В целом же необходимо признать, что Арциховский проделал трудную и в то же время совершенно необходимую работу, проложив пути для ряда исследований по истории русской миниатюры. Ценность всякой книги измеряется в первую очередь тем новым, что автор вносит в науку. В этом отношении право первого исследователя, поставившего во всей широте вопрос об изучении древнерусской миниатюры как исторического источника, всецело останется за Арциховским. Книга его – ценный и полезный труд. В заключение отметим, что книга издана Московским государственным университетом просто, но в то же время изящно, а прориси достаточно точно воспроизводят основные черты миниатюр лицевых сборников.

ЗАПИСКА О СОСТАВЛЕНИИ «МОСКОВСКОГО НЕКРОПОЛЯ»[1153]

Москва является местом захоронения многих замечательных государственных, научных и общественных деятелей, писателей, художников, военных и т. д. Сохранение оставшихся могил видных деятелей нашей Родины, похороненных на территории Москвы, дело совершенно необходимое.

Для этой цели необходимо прежде всего взять на учет все существующие могилы видных деятелей нашей Родины, похороненных в пределах Москвы, сохранить памятники, поставленные на их могилах, и дать их описание. Последней задаче и должно отвечать издание «Московского Некрополя», что будет лучшим методом охраны могильных памятников.

Так как составление такого «Некрополя» – дело трудное и длительное, в первую очередь следует провести работы по описанию памятников и их охране там, где похоронены наиболее крупные деятели, перейдя затем к описанию памятников в других районах. Поэтому первоочередной задачей является составление «Московского Некрополя» на территории Кремля, Красной площади и остальной территории Китай—города. После этого можно будет перейти к описанию других мест захоронения в Москве. Работы по изучению и приведению в порядок могил выдающихся людей на территории Кремля, Красной площади и Китай—города можно осуществить в течение года. Следует иметь в виду, что объяснительные записки к именам похороненных в Москве уже составлены, поэтому речь идет об описании памятников и в нужном случае их фотографировании.

Основные работы по составлению «Московского Некрополя» представляются мне в следующем виде.

1. Составление полного списка захоронений выдающихся лиц, похороненных в Москве, памятники или могилы которых сохранились до настоящего времени.

2. Описание этих памятников с их надгробными надписями с сохранением особенностей их языка и формы, так как надгробные надписи имеют значение крупнейшего исторического источника по истории культуры и, в частности, Москвы как величайшего культурного центра нашей страны.

3. Фотографирование и издание некоторых наиболее замечательных могил (по тем лицам, которые похоронены в этих могилах, по эпитафиям и другим надписям, по художественному выполнению памятников).

4. «Московский Некрополь» должен быть своего рода охранным документом для московских могил.

5. Для издания «Московского Некрополя» должна быть создана особая комиссия, с обязательным включением в нее представителя Моссовета. Комиссия утверждается Моссоветом (в составе 5–7 лиц во главе с председателем, он же ответственный редактор «Московского Некрополя»).

6. В первую очередь издается 1–й том или выпуск «Московского Некрополя», посвященный Кремлю, Красной площади и Китай—городу. В дальнейшем работа проводится по отдельным кладбищам. Работа эта проводится постепенно, согласно планам и сметам, утверждаемым на каждый год.

VII

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

ДЕТСКИЕ ГОДЫ. МОСКВА И ПОДМОСКОВЬЕ[1154]

ДЕТСКИЕ ГОДЫ

Родился я в Москве 19 мая (по старому стилю) 1893 года. Впрочем, в документах и бумагах, относящихся к моей биографии, в том числе энциклопедиях, время моего рождения показано 1 июня по новому стилю, хотя должно было бы стоять 31 мая, потому что я родился в XIX веке, а следовательно, для того, чтобы получить дату рождения по новому стилю, надо прибавить не тринадцать, а двенадцать дней. Я же прибавил тринадцать дней, во—первых, по странному суеверию, что в июне родиться лучше, чем в мае, тем самым подправив свою судьбу по Зодиаку, согласно астрологии прежнего времени; другая же причина заключалась в перемене паспортов. От нас требовали показывать при перемене паспортов новое летоисчисление с прибавкой тринадцати дней. Объяснять же милицейским работникам, что надо прибавлять не тринадцать, а двенадцать дней – было примерно то же самое, что объяснить мне сложную алгебраическую формулу. Поэтому согласились на 1 июня.

Родился я в семье московского мещанина Барашской слободы Николая Константиновича Тихомирова и его жены, моей матери, Марии Сергеевны Тихомировой.

Термин «московский мещанин Барашской слободы» в настоящее время не вполне понятен и требует некоторого пояснения, что это за слобода. Я сам этого не знал до тех пор, пока не сделался профессором и не стал писать историю старой Москвы. Оказывается, Барашской слободой называлась одна из древних слобод Москвы. В слободе жили ремесленники, обязанные ставить шатры для государя.

Это делалось в XIV–XV веках. В XVI веке эта слобода называлась еще Барашской. Позже название слободы осталось по традиции, хотя никакого содержания в него уже не вкладывалось. Однако название «Барашская слобода» додержалось до самой революции, хотя деление мещан по слободам абсолютно не имело никакого смысла, за исключением написания мещанских детей в мещанское сословие города Москвы…

Начало нашего блистательного древнего рода даже с моими семьюдесятью годами насчитывает примерно сто пятьдесят лет существования. Легендарным предком был некий Аким, мой прадед, отчество которого не дошло до его потомков. О нем известен только один рассказ тоже полулегендарного характера.

Мой дед, Константин Акимович, был более мне известен, хотя я его не видел и в глаза. Константин Акимович сначала служил приказчиком, потом разбогател. Как разбогател, я точно не знаю, но обычно тогда приказчики богатели таким приемом: в отсутствие хозяина они довольно усердно знакомились с хозяйской кассой, а, ознакомившись в достаточной мере, открывали свои магазины. Не хочу клеветать на своего деда, но… и с ним могло быть таким же образом.

Константин Акимович открыл первый магазин готового платья в Москве (по крайней мере, так говорил отец). Ходко пошли в продажу летние пальто, так называемые по тому времени «балахоны». Шили их из белой материи, кажется, из хорошего холста.

Разбогатев, дед решил, что достаточно сидеть в тесной лавке, и стал, что называется… жуировать. Вместе с бабкой он начал совершать поездки по окрестным монастырям. Такие поездки действительно представляли большой интерес. Обычно брали «линейку» – экипаж, запряженный одной или двумя лошадьми. Этот экипаж представлял собою пролетку, где сидели по обеим сторонам два или три человека, обращенные друг к другу спинами. На облучке восседал кучер. Подобная линейка довольно бойко бежала по тогдашним проселкам и по «большим дорогам», большакам. Так назывались дороги, обсаженные березами, еще в царствование Екатерины II. Остатки этих чудесных большаков кое—где сохранились до сих пор и привлекают внимание путников, хотя осталось их, к сожалению, немного. Дорога в монастыри по проселкам, по большакам, шла мимо лесов, полей, лугов, мимо деревень и сел. Одним словом, это было интересное путешествие.

До монастыря добирались обычно в один день на лошадях. Самой дальней поездкой был Троице—Сергиевский монастырь в семидесяти километрах от тогдашней Москвы. Но ездили и ближе, в Саввино—Звенигородский монастырь и некоторые другие прилегающие пустыни и монастыри.

Обычно монастырь стоял на высоком холме, на берегу реки или речушки. К нему подходили заповедные рощи, не тронутые, не опороченные человеком. Лесные цветы, кустарники покрывали ближайшие окрестности…

Теперь только с трудом можно представить себе, что собою представлял, например, Саввинский монастырь под Звенигородом, прославленный картинами Левитана. Мне пришлось еще видеть ту плотину, которая нарисована была у Левитана и которую потом сломали, потому что неумные люди забыли, попросту говоря, про маленький пейзаж, который легко было сохранить и до нашего времени, если бы немного позаботиться и о пруде, и о плотине.

Так вот, дед приезжал в монастырь, останавливался там в гостинице. Монастырские гостиницы существовали тогда (это относится ко второй половине прошлого века) почти при всех больших монастырях. Я застал их позже, но они были уже значительно более благоустроенными, чем раньше. В гостинице можно было заказать обед, остановиться в номере, не всегда, впрочем, лишенном клопов, что являлось как бы дополнением к монастырским удобствам, но [это] не очень смущало посетителей, привыкших к этому «удобству» в деревянных московских домах.

Тут пили чай, закусывали разной привезенной снедью. Приходили послушники, иногда даже монахи, точно так же пить чай. Обычно везли с собою различного рода постную снедь, главным образом, рыбу, в особенности, замечательную и почти исчезнувшую теперь белорыбицу.

Монастыри представляли большой интерес не только по своим богомольям, но и по своим обычаям. В монастыре к службам звали колокола, послушники и монахи ходили чинно, в церквах справлялась длинная служба, иногда очень торжественная. Одним словом, это было своего рода развлечение, где цели богомолья чередовались с прогулкой, только иного типа, чем в настоящее время.

Вот такими—то поездками по монастырям и занимался мой дед Константин Акимович до тех пор, пока не выяснилось, что доходы в лавке… стали… уменьшаться, вероятно, не без помощи соответствующего приказчика. Дело закончилось довольно быстро и печально – дед, попросту говоря, погорел и попал за долги в «Титы» (так называлась в свое время долговая тюрьма, где приходилось отсиживаться погоревшим купцам).

Разорение деда было настоящей катастрофой для его семьи. У деда было два ребенка: дочь Александра Константиновна и сын, мой отец Николай Константинович. Александра Константиновна в период процветания дедовского хозяйства училась в «пенсиёне» – так это слово дошло до моего слуха. Что это был за «пенсиен» – точно не знаю, но, по—видимому, Александру Константиновну хотели сделать образованной по тому времени девушкой, обучали музыке и манерам.

Что касается отца, то его десяти лет от роду определили в мальчики при конторе Никольской мануфактуры Саввы Морозова в Орехово—Зуеве… Там отец и начал свою карьеру, прослужив всю жизнь свою у Морозовых вплоть… до ликвидации самой фирмы в начале революции.

О своем детстве отец рассказывал как—то неохотно. Мы же, по глупости, не спрашивали об этом. Воспоминания его были немногосложными. Часто и охотно он говорил о своем друге Занине, о том, как они вместе ходили на карусели и проч. Воспоминания всегда были теплыми, видно, товарищи были привязаны друг к другу. Вспоминал он и о некоторых, впоследствии уже выслужившихся в делах фирмы Саввы Морозова. Запомнился мне рассказ о Белянкине. Этот Белянкин был доверенным фирмы Саввы Морозова в Москве… Он ведал складом фирмы оптового и полуоптового порядка, а склад в Москве был самым большим и самым важным для фирмы. По рассказам отца, Белянкин стоял обычно в поддевке у ворот и торжественно грыз семечки. Эта картина мальчика, молчаливо грызущего семечки, так у меня и осталась в памяти. Поддевку Белянкин носил, как и многие другие, потому, что большое количество служащих морозовской фирмы, как и сами Морозовы, были старообрядцами. В этой фирме старообрядцы занимали различного рода посты, по преимуществу доверенных. Мой отец, впрочем, был православного вероисповедания, но это не мешало ему дружить с сослуживцами—старообрядцами… так называемого австрийского священства, которые имели своего архиепископа, находящегося на Рогожском кладбище.

Когда отец перешел работать в московскую контору, последняя помещалась в Трехсвятительских переулках, где стоял большой дом, обращенный одной стороной в Малый Трехсвятительский, а другой – в Большой Трехсвятительский переулок. Большой Трехсвятительский переулок (ныне – Большой Вузовский) был резиденцией главы фирмы, в мое время Марии Федоровны Морозовой, миллионерши, весьма… почитаемой и за свое богатство, и за свой явно незаурядный ум.

Вообще Морозовы оставили по себе неплохую память, в том числе Савва Тимофеевич и Тимофей Саввич… но об этом могут рассказать другие, более знающие миллионерскую среду, чем я, который находился от нее примерно на таком же расстоянии, на каком мелкие дворяне находились от великокняжеских дворцов.

Отец женился по любви на моей матери, Марии Сергеевне Латовой. Но о ее происхождении я ничего не знаю, потому что она никогда об этом не рассказывала, а у нас был обычай, может быть даже правильный, никогда не расспрашивать того, о чем родители почему—либо не хотели сами рассказывать. Знаю только, что она была бедной, связана со студенческими кругами, что с выходом ее замуж за моего отца были связаны трагические обстоятельства. Об этом я узнал только после смерти матери от отца, но рассказывать об этом я не могу, потому что это тайна нашего дома, и о ней, кажется, не знали даже мои старшие братья.

У матери вообще не было родни, за исключением брата, якобы уехавшего в Харьков, но она никогда с ним не переписывалась. Отсутствие родни с материнской стороны сказалось в том, что положение матери было не очень выгодным, так как отцовская родня не любила ее. Она отвечала этой родне такими же чувствами.

К этому примешивались некоторые другие обстоятельства. Старшая сестра отца, Александра Константиновна, почти никогда у нас не бывала, но не по случаю ссоры, а по другим, гораздо более важным причинам. Она была больна страшной по тому времени болезнью – гангреной легких, чахоткой с кровохарканьем. У нее был сын, известный под именем Сережи Ермакова. Я за всю жизнь был только один раз в гостях у своей тетки, а Сережа Ермаков бывал у нас часто. Мать страшно не любила посещений тети Саши, боясь ее болезни и, вероятно, сохраняя некоторые другие, не вполне приятные чувства. Сережа Ермаков сам погиб впоследствии от чахотки. Он был человеком талантливым и обладал прекрасным голосом. Его отдали учиться в духовное училище при тогдашнем Николо—Угрешском монастыре. Здесь он выделялся своим голосом и чистейшим дискантом пел «Ангел вопияше» в Страстную субботу…

Из других родных запомнились некоторые полукарикатурные фигуры. Такой была наша двоюродная сестра Глафира Николаевна, сестра Сережи Ермакова… Мать не любила Глафиру Николаевну за ее дурость, боясь, что дети начнут ей подражать. Но у нас в доме ее все—таки всегда принимали.

Один рассказ, связанный с Глафирой Николаевной, которая носила немецкую фамилию Бершневиц, потому что была замужем за неким поваром немецкого происхождения, заслуживает особого внимания по своей анекдотичности. Повар отличался некоторой склонностью к горячительным напиткам. Однажды он был приглашен для печения блинов в день поминок усопшего. Ему был выдан аванс на покупку масла, но аванс отправился не на масло, а на горячительные напитки. Печь же блины на чем—то было надо! Гости ели не без удовольствия блины, но вскоре заметили, что они имеют какой—то странный привкус, который люди тогдашнего времени замечали гораздо лучше, чем мы, привыкшие к столовым. Отправились на кухню и узрели следующую картину: повар смазывал сковородки восковой свечой, после чего ловко бросал опару, перевертывал ее, смазывая предварительно опять свечкой сковороду, и снимал блины. Повара, конечно, побили, но блины остались с восковой приправой.

Всех потомков отца и матери насчитывалось одиннадцать человек. Я был десятым, младше меня был Борис. Однако из одиннадцати детей в живых ко времени моего детства осталось только пятеро. Четыре дочери умерли, к огорчению родителей и к нашему, потому что хоть одну сестру хотелось бы иметь. Умерли и два мальчика (Костя и Митя).

Порядок по старшинству был такой… Николай был старше меня на десять лет. Дальше шел Владимир. Он был старше меня на семь лет, Сергей – на два года. Младший Борис был на пять лет меня моложе. Таким образом, я всю жизнь состоял не самым маленьким, но приближающимся к маленькому. Выходило так, что по сравнению с Борисом я был очень большим, и он по мне равнялся, а по сравнению с другими – маленьким, потому что десять и семь лет создают большую разницу между детьми.

Ближе всех ко мне был по возрасту Сережа, но мы с ним решительно расходились в характере. Он был большим насмешником и в свое время ловко издевался надо мною. Любимым его занятием было строить мне «рожи», на что я очень обижался. Сидя за столом, он вдруг высунет язык и смотрит на меня. Я сейчас же кричал возмущенно, что Сергей делает «рожи». Мама же и папа видели, что у Сережи самое обыкновенное лицо, потому что он успевал спрятать язык и сидел с нормальной физиономией. Они обычно и говорили: «Где же он строит рожи»»

Сережа иногда делал и другие каверзы, которые были не столько от плохого характера или злобы, а просто от желания подшутить. Например, он однажды сказал моему брату Борису, когда мы славили Христа на Рождество и получали по двугривенному: «Смотри, смотри. Мишке дали две деньги, а тебе одну». Борис заплакал, а я, конечно, отдал ему две денежки по гривеннику, а взял одну – двугривенный.

Другое занятие Сергея заключалось в следующем: он провоцировал меня, когда я был маленьким, за чаем. Я и в те годы отличался забывчивостью, невниманием к мелочам. Поэтому, положив сахар в стакан и размешав его, я забывал, что положил сахар… Сергей клал себе сахар в чашку, размешивал его, а мне говорил: «А у тебя сахара нет». Тогда я устраивал плач, после чего меня успокаивали.

Мы любили с Сергеем играть в карты, в модную тогда игру рамс. В рамсе ведется счет по очкам, причем червонный туз оценивался в двадцать пять очков, т. е. выше всех. И вот Сергей скоро научился жульничать, подкладывал червонного туза под колоду и вынимал его, как козырь. Я это заметил. После короткой драки, по взаимному соглашению, мы, уже сдавая карты, вынимали из—под колоды червонного туза, делая его козырем. Обычно рамс кончался небольшой дракой, которая совершалась в полной тишине, чтобы не услышала мама. Картежная игра производилась на большом сундуке в передней.

Наиболее почитаемым из братьев был Николай, да это и вполне понятно. Между ним и Борисом была разница в пятнадцать лет, т. е. он годился Борису почти в отцы.

Впоследствии мы всех братьев называли так: Николас вместо Николай, иногда с прибавкой «старый Николас», Володяс, Сергуляс, Борисас. Меня же называли просто Мишей. Коля учился в гимназии хорошо, хорошо знал классические языки, хорошо пел, хотя потом сорвал себе голос, но все же пел, конечно, несравненно лучше, чем я, который не отличался ни слухом, ни голосом.

Старший брат обычно называл нас каким—нибудь прозвищем. Володю он почему—то звал «Длинноносым», хотя тот не отличался длинным носом. Однако Володя искренне считал себя страшно некрасивым и часто осматривал свой нос в зеркало. На самом же деле он в юности был привлекателен именно благодаря тому, что имел нос, а не картошку, которой обладал, например, я, в силу чего меня нельзя было спутать ни с какой нацией, кроме русской.

Старший брат называл меня «Лысым», потому что я родился, как говорили, лысым, и священник не мог даже найти волос, чтобы их состричь с моей головы во время обряда крещения. В дополнение ко всему, крестивший меня отец Беневоленский был сам лысым. Это сходство старого священника и новорожденного вызывало смех.

Крестили меня в церкви Симеона Столпника на Николо—Ямской улице (ныне – Ульяновской). В этой церкви находится теперь какой—то институт, а я живу в квартире, из окна которой видна эта церковь. Так в конце жизни я вернулся к месту своего рождения в Тетеринский переулок.

Семья наша была дружной, в особенности благодаря старшему брату, человеку не только доброму, но и выдающемуся по своим качествам. Он умел как—то всех объединить и любил всех по—своему. Например, он раньше всех выезжал на дачу и брал с собой кого—нибудь из младших. Жить на даче в апреле было холодно, потому что помещение снимали холодное. Коля сам готовил пищу, кормил и брал с собой гулять младших. Иногда он брал с собой даже на охоту. Я тоже с ним ходил как—то на охоту. Вообще он представляется мне своего рода идеалом, которого я никогда не мог достигнуть со своим замкнутым характером.

Иногда дома устраивались различного рода небольшие… вечера. На них приглашались знакомые. Среди наших знакомых не было никаких выдающихся людей, надо прямо это подчеркнуть. Это были или сослуживцы отца, или боковая родня отца, или неизвестно откуда появившиеся знакомые, но они охотно приходили к нам, как и наши старшие отправлялись к ним с новогодними и пасхальными визитами.

Один из таких спектаклей мне хорошо запомнился. Старший брат поставил «Скупого рыцаря» Пушкина. Николай играл Скупого Рыцаря; Альберта, насколько я помню, играл Владимир; слугу Альберта – его товарищ Миша Асекритов, которого обычно называли Асекритусом; герцога играл Сергей, а Жида – я. В то время мне было семь или восемь лет. Надо представить себе, что это была за фигура в подряснике, робко выходившая и точно повторявшая с выражением стихи старика—еврея: «Шел юноша вечер, а завтра умер». Хотя в те времена еще не было Мейерхольда, в постановку внесены были некоторые изменения по сравнению с Пушкиным. Так, слуга Иван пел сочиненную им песню: «Что за горе, что за горе нам у рыцаря житье. Им—то все, им—то все, ну, а нам так ничего». При этом вместо щита он чистил большой медный поднос.

Сергуля… которому в то время было девять или десять лет, играл важно и торжественно роль герцога. Однако с ним случилось маленькое происшествие.

Сергей в обыкновенной жизни говорил вместо слова «перчатка» – «черпятка». И во время бурного объяснения скупого рыцаря с сыном герцог величественно протянул руку и сказал Альберту: «Отдай черпятку». За это он был награжден зрителями бурными аплодисментами.

Реквизиты скупого рыцаря представлялись мне в те времена великолепными. Ведь сокровищница рыцаря была наполнена двумя вычищенными самоварами, различного рода посудой и прочей утварью, какой—то старой мебелью. Одним словом, на сцене стояло все, что нужно было хранить в сокровищнице скупого рыцаря.

Семья моего отца была, по существу, мелкобуржуазной. Однако среди своих сослуживцев отец выделялся стремлением дать детям образование, что в те времена было совсем не обычным делом. Большинство сослуживцев отца стремились скопить деньги, построить свой домик (не дачу, а именно домик), разбогатеть, чтобы построить два или три доходных дома в Москве. Это было мечтой тогдашних служащих Саввы Морозова. Они нередко говорили отцу: «Зачем вы, Николай Константинович, учите своих детей в гимназии. Отдали бы их в Мещанское училище. К пятнадцати – шестнадцати годам они могли бы уже служить». (Слово «служить» тогда приравнивалось к современному слову «работать», а словом «работа» обозначали и черную работу; «служить» же означало нести государственную или частную службу.) По—видимому, стремление учить детей ставилось отцу и в некоторую вину, но горячей защитницей нашего образования была мать. Ее связь со студенчеством, в кругах которого она вращалась в молодые годы, по—видимому, была одной из причин ее тяготения к образованию. Тяготел к образованию и мой отец, непрестанно читавший книги и бывший очень образованным человеком по своему времени. Судьба помешала ему выдвинуться на ученом поприще, потому что для простых людей в те времена, да еще людей с большим семейством, учиться было чрезвычайно трудно.

Второй сын, Владимир, был определен в только что открытое промышленное училище на Миусской площади – среднее учебное заведение, приравнивавшееся в те времена к реальным училищам, из которых можно было поступать в технические учебные заведения.

Сергей учился в гимназии. Меня, как далее будет видно, определили в Коммерческое училище. Младший брат учился тогда в гимназии. На его счастье, … когда он достиг… школьного возраста, не было никаких сомнений и… препятствий к тому, чтобы он учился в средней школе. А эти препятствия были очень большими для моих старших братьев, отчасти и для меня. В учебные заведения надо было платить по тому времени довольно большую сумму. Насколько я помню, в гимназию платили до ста рублей в год. Кроме того, надо было покупать учебники, одевать в форму, которая была обязательной, платить различного рода деньги по случаю тех или иных событий, давать деньги на завтраки. В целом, скапливалась большая сумма, очень трудная для обыкновенного конторщика, каким был мой отец у Саввы Морозова.

Эту великую заслугу моих родителей следует отметить. Она понятна далеко не каждому в наше время, когда образование стало столь доступным и даже обязательным, вследствие чего только ленивый человек, не имеющий стыда ни перед собой, ни перед обществом, не хочет учиться в среднем учебном заведении или высшей школе.

Естественно, что наша семья испытывала значительные затруднения. В первую очередь это выражалось в том, что квартиры, в которых мы жили, отличались далеко не высокими качествами. Наши квартиры отнюдь не были ни шикарными, ни большими. Чаще всего это были квартирки в три комнаты, что на семью в семь человек и в те времена не являлось чем—то роскошным, хотя москвичи в целом, может быть, и жили просторнее в своих маленьких деревянных домах, чем теперь.

Большинство квартир мною забыто. Та квартира, где я родился, находилась в Тетеринском переулке, но дом в настоящее время не сохранился. Чаще всего мы жили в Таганке. Один из этих домов до сих пор стоит. Он находится в небольшом переулке, выходящем в настоящее время на улицу Радищева с бывшей Гончарной улицы (ныне – улица Володарского). [Но] лучше я запомнил ту квартиру, где исполнялся «Скупой рыцарь». Домик этот стоит во дворе церкви Нового Пимена и до настоящего времени. Квартира была на втором этаже, очень сухая и теплая. Она принадлежала церковному причту и была покинута нами с большим сожалением, потому что в ней поселился какой—то вновь принятый в эту церковь дьякон. Квартира была небольшая, всего три комнаты, конечно, с деревянной лестницей.

Еще одна квартира была в переулке, носившем название Девкин … Слово «девка» означало тогда не вполне хорошее девичье состояние, и наше пребывание в Девкином переулке, когда я учился в Коммерческом училище, доставляло мне много неприятностей и насмешек со стороны моих сотоварищей и учеников.

Обычно квартиры наши снимались в некотором отдалении от Трехсвятительского переулка, где служил отец. Ходил он туда пешком, вставая обычно в шесть часов утра. Папа ставил для себя самовар, пил чай. Позднее его вставали мама и дети. Этот утренний час был самым лучшим в жизни отца, потому что никто ему не мешал, он читал то, что ему хотелось, с большим удовольствием, пил не меньше семи – восьми стаканов чая, после чего пешком отправлялся на службу. Служба эта, между прочим, была льготная. У Саввы Морозова она продолжалась всего семь часов – с девяти до четырех часов дня, с перерывом в полчаса на обед.

Название местностей, где находились наши квартиры, оставили у меня воспоминание по их странности: Антроповы ямы (насколько я помню, это было где—то в районе Сущевской улицы), Николы на Ямах и пр. От этих «ям» простиралось солидное расстояние до Трехсвятительского переулка, потому что трамваев первоначально еще в Москве не было, а конка была далеко и не везде.

Были и другие причины, по которым мы жили, как правило, в плохих квартирах. Они заключались в одной особенности жизни небогатых москвичей того времени.

Каждую весну, примерно, в апреле или в начале мая, в Москве совершалось своего рода вавилонское переселение. Небогатые квартиранты бросали свои квартиры и со всем скарбом переселялись на дачи. Под словом «дача» понималась иногда какая—нибудь крестьянская изба, которая снималась на четыре месяца, после чего снова подыскивалась квартира в Москве.

Раннее детство у всех происходит беспамятно. Только рассказы близких людей в какой—то мере говорят об этих «беспамятных» годах, иногда очень памятных для родителей. Впоследствии мне рассказывали, что мое рождение не вызвало особого восхищения у мамы, ожидавшей долгожданной девочки. Ее утешили только вещими словами акушерки, объявившей меня будущим «кормильцем». Акушеркино прорицание сбылось, и я впоследствии стал подспорьем для очень многих, обычно не получая взамен ничего или даже встречая простую черствость.

Брат Володя рассказывал, что в детстве я ловил за хвост мышей и нисколько их не боялся. У меня была добрая и чистоплотная нянька Акулина Ивановна, воспитавшая нас в почтении к хлебу, который она называла даром Божиим. И странно: бросить в ведро даже сухую и заплесневелую корку хлеба для меня – страшное дело.

Первые проблески моего сознания связаны с рождением… младшего брата Бориса. Тогда мне было пять лет. Почему—то запомнилась маленькая кроватка с сеткой по бокам. Вторым воспоминанием явилась болезнь. Я лежу на столе, и мне делают прививку против дифтерита. Более четко я помню больницу св. Владимира, где я лежал больной скарлатиной, и памятное возвращение домой. На высоком мосту через Яузу мама вдруг подняла сверток с моей дезинфицированной одеждой, которую отдали в больнице, и бросила его в воду, сказав: «Пускай уж лучше в воде утонет, а то еще кто заразится». Впоследствии и я всегда бросал подозрительные вещи и пищу, даже в голодное время, чтобы не произошло чего—либо плохого.

Читать я научился пяти – шести лет как—то само собой, а лет с восьми стал увлекаться Густавом Эмаром. «Чистое сердце» произвело на меня неизгладимое впечатление. Уткнувшись в подушку, я обливался горючими слезами, жалея бедного Рафаэля, изгнанного из дома. Тогда—то я испортил себе зрение и стал близоруким.

Из детских лет наиболее памятным для меня осталось путешествие в Киев и Одессу. Папа по какому—то случаю взял для себя месячный отпуск и решил путешествовать.

Маршрут у нас был такой: Киев, Чернигов, Одесса, Севастополь. Поехали вчетвером: папа, мама, я и Борис, которого, как и меня, боялись оставить дома.

Ехали во втором классе. В Киеве мне больше всего запомнились большие валы недалеко от Киево—Печерской лавры и пещеры. Особенно страшен был Иоанн Многострадальный, врытый по пояс в землю. Интересен был мирроточивый череп. Впрочем, мама тут же скептически отметила, что монах усердно поливал этот череп елеем (мирром). Мама всегда была обуреваема некоторым скептицизмом, что не мешало ей позже каждый раз возить меня в Иверскую часовню, чтобы отслужить молебен перед очередной поездкой в Петербург.

В Чернигов мы ездили на пароходе, конечно, в общей каюте первого или второго класса. Мы ездили по городу, но как—то меня оставили в каюте одного. Я тотчас же открыл иллюминатор и вылез из него почти наполовину, любуясь проезжавшей лодкой. Чьи—то сердобольные руки втянули меня за штанишки в каюту и тем спасли от утопления в Десне.

В Одессе мы жили у папиного приятеля Троицкого, удачно продвигавшегося по службе в какой—то фирме. Одно время Троицкий особенно дружил с моим папой, и даже его жена была крестной матерью маленького Борички. Впрочем, она не была довольна своим крестником в Одессе, потому что Борис… плакал в отсутствие мамы неутешными слезами маленьких детей, привыкших к присутствию обожаемых ими матерей. Как добрая женщина, Троицкая искренне убивалась Борисовым хныканьем, а я был утешителем.

Из событий одесской жизни мне запомнилась только закладка с молебном большого дома. Мы с Боричкой как маленькие стояли у котлована (Боричка был одет в парадный бархатный костюмчик с большим кружевным воротником).

Папа мечтал поехать на пароходе в Крым, но это показалось маме опасным путешествием, чем—то вроде Магеллановой кругосветки. С ужасом говорилось о бурях у мыса Тарханкут. И этот зловещий мыс навсегда остался в моей памяти.

Наступил год моего обучения. Меня в восемь лет от роду отдали учиться в городское училище на Миусской площади. Ходить от Нового Пимена в училище было недалеко, но надо было рано вставать, и я вставал со скандалом, заявляя словами недоросля: «Не хочу учиться, а хочу жениться». Наконец мама выталкивала меня на лестницу и бросала вдогонку узелок с книгами. Незадачливый ученик (по рассказам мамы) медленно плелся по двору, выбирая для шествия в храм науки грязные лужи. В училище занятия продолжались недолго, а в перерыве давали по куску хорошего ржаного хлеба с солью.

Обычно мама давала на завтрак пятачок со строгим наказом не есть мороженого, а в особенности не пить кваса и не есть моченых дуль (груш) как опасной пищи для желудка. Такой квас в стеклянных кувшинах и вынутые из него дули аппетитно возвышались на лотках, поставленных на козлы. Мамин пятачок и шел неукоснительно на это запрещенное лакомство. И никто не болел, вопреки маминым страхам. Мама считала, что зловредные продавцы делают квас из сырой воды, забывая о том, что квас делают из груш, прокипятив их для навара в чугунах.

Я принадлежал к разряду «тихих мальчиков», готовых на всякое баловство. Поэтому и попадал в разные истории. То меня искусает цепная собака и навсегда вселит опаску по отношению к собачьему племени, то я провалюсь в замерзший пруд (у Трифона в Напрудном) и пр. В баловстве я проявлял и некоторую изобретательность. Так, мама оставляла меня иногда одного сторожить квартиру. Бывало скучно, и я придумывал себе занятие. Любимым папиным предметом был аквариум, и вдруг золотые рыбки стали дохнуть. Поставили приборчик для нагнетания воздуха в воду. Рыбы, тем не менее, дохнут и дохнут. Причину обозначили мои мокрые рукава. Я ловил рыбу рукой и опять пускал ее в воду, что, очевидно, золотым рыбкам не нравилось, но мне нравилось очень.

Одевались мы, ребята, по одному и тому же образцу. До поступления в среднее учебное заведение наш наряд состоял из коротких штанишек, засунутых в невысокие детские сапожки. Рубашка—косоворотка довершала одеяние. Не говорю о пальтишках осенью и зимою. Рубашка обычно была длинной и подпоясывалась пояском. Впрочем, на одежду маленьких детей внимания обращалось мало. Она перешивалась и от старшего переходила к младшему. В самом выгодном положении находились старший Коля и младший Борис. Парадный костюм Бори, о котором я уже говорил, казался мне одеянием принца, а Боричка с его черными глазами казался мне настоящим принцем.

Одежду покупали или делали «на рост». Поэтому, когда она была новой, то казалась нескладной, а когда становилась складной, то уже была старой. Папа выбирал материи по их носкости. Когда брат Володя поступил в промышленное училище, ему понадобилась форма. Папа с Володей отправились в магазин готового платья, принадлежавший Мандлю, и вернулись обратно с триумфом. На второй этаж, где мы жили, с победным видом шел папа, а за ним взбирался Володя, причем падал на каждой ступеньке: полы новой шинели непомерно длинные. На каждой ступеньке подвертывались ноги, и бедный мальчик с трудом совершал свое восхождение в науку. На следующий день мама ездила менять шинель и совершила это с успехом.

МОСКВА И ПОДМОСКОВЬЕ

Теперь уже даже трудно представить себе, что представляла собой Москва и окружающие ее местности в начале нашего века, когда я был еще ребенком.

Прежде всего, Москва была гораздо менее населенной, чем в настоящее время. В ней жило не больше одного миллиона человек. Москву того времени петербуржцы насмешливо называли «большой деревней». Немногие высокие дома, там и здесь стоявшие на московских улицах, чередовались с двухэтажными и одноэтажными деревянными домиками. Даже на больших улицах тогдашнего московского центра, вмещавшегося в Садовое кольцо, тянулись длинные деревянные заборы.

Цепь бульваров по линии кольца «А» и кольца «Б» окружала Москву как бы двойным кольцом. Особенно хороши были бульвары на Садовом кольце, безжалостно и довольно бессмысленно уничтоженные в свое время, как рассказывают, по настоянию Кагановича, одного из гонителей московской старины. Каганович предлагал даже сломать Василия Блаженного и взорвал Сухареву башню как раз в ту ночь, когда от Сталина было получено распоряжение оставить ее в сохранности как памятник старины. Так, по крайней мере, рассказывают старожилы, и так говорил покойный академик Игорь Эммануилович Грабарь, великий ревнитель драгоценных памятников старины, очень много сделавший для их охраны.

… Улицы были замощены крупным булыжником, ездить по которому в пролетках являлось настоящей мукой, потому что извозщичьи пролетки, так назывались экипажи типа колясок, безжалостно прыгали на камнях. Тротуары тоже желали лучшего. Что касается таких усовершенствований, как асфальтовые мостовые, то они были редкостью.

Зато Москва отличалась другими удобствами – громадным количеством садов, расположенных особенно за первым кольцом бульваров. К домам примыкали большие сады, тенистые, как парки, иногда фруктовые. Особенно их было много в Таганке, где жили широко и где помещались за таинственными высокими заборами старообрядческие общины, доступ куда был практически невозможен для непосвященных людей.

Окраинами города на севере считались Ходынское поле и Петровский парк. За Ходынским полем, печально прославившимся ходынской катастрофой при коронации Николая II, тогда тянулись луга и огороды.

Петровский парк был гораздо больше, чем те остатки, которые от него сохранились до нашего времени. В Петровском парке стояли фешенебельные дачи. В них жили летом богатые люди. Еще дальше находилась Всехсвятская роща, от которой остались теперь лишь остатки в так называемом Соколе, северной окраине Москвы, да стоит церковь XVIII века.

Смешно сказать, но на этой окраине, в этой Всехсвятской роще, я мальчишкой лет десяти собирал землянику вместе с моим старшим братом Владимиром, любителем загородных путешествий. Эта поездка в Всехсвятское осталась у меня особенно памятной. Утро было погожим. Всехсвятская роща показалась мне очень красивой и необыкновенно свежей.

К Сокольническому парку примыкал большой массив леса, так называемое Богородское. Этот лес отличался большой густотой и высотой деревьев. За ним шел уже Лосиный остров, заповедный лес.

Еще в студенческие годы мы ездили, вернее, ходили через Лосиный остров на лыжах на Лосиноостровскую и обратно. Шли непрерывно через густой лес, теперь кое—где совершенно уничтоженный, кое—где поредевший до неузнаваемости. Это лыжное путешествие с моими товарищами начиналось от того моста в Богородском, который перекинут через Яузу. Здесь у самого деревянного моста стояло несколько чайных. Кажется, маленькие, теперь уже перестроенные домики этих чайных сохранились до последнего времени.

Взяв лыжи в Сокольниках, т. е. при входе в парк, там, где раньше находился «Круг», мы быстро пробегали Сокольнический парк и обычно пили чай в чайной. Чай стоил пять копеек на человека. Подавалась «пара чая». Она состояла из маленького чайника, где был заварен чай, и большого с кипятком; кипятку можно было брать сколько угодно, его немедленно приносили. К этому полагались или две конфетки «монпасье», или два куска сахара. За дополнительный сахар или конфеты нужно было платить отдельно.

Обычно мы брали белый ситный, а иногда раскошеливались и заказывали яичницу с колбасой, которую нам приносили на большой сковороде и которую мы уплетали с большим удовольствием. Насколько я помню, никакой водки наша компания из пяти – шести студентов не употребляла, да, впрочем, в городских чайных и добыть эту водку можно было только по особому заказу и по особой договоренности. Ее тогда приносили в виде кипятка в чайнике, так как установить по цвету, что это была за жидкость – кипяток или водка – с первого взгляда было невозможно.

На западной, вернее, на северо—западной стороне к Москве примыкал громадный Измайловский парк, переходящий в лес по направлению к Кускову. От него осталось теперь только одно название «Терлецкий лес». От чего происходит это название, я не знаю, но в то время это было запущенное и довольно красивое место.

Разница растительного покрова в Лосином острове и в Измайлове была весьма ощутительная. В Лосином острове преобладали громадные строевые сосны, иногда ели; в Измайлове преобладали различного рода вязы, липы и другие высокие, красивые лиственные деревья.

За Таганкой город кончался. Между Крутицкими казармами и Симоновым монастырем лежали обширные капустные поля. Здесь находились также пороховые погреба. Сам монастырь красиво возвышался на… берегу Москвы—реки. От него теперь осталась только половина прежней постройки, хотя архитектурой этого монастыря Москва могла бы гордиться не в меньшей степени, чем гордятся своими замками французы и немцы.

За Симоновым монастырем располагались различного рода картофельные и капустные поля, доходя до Тюфелевой рощи на берегу Москвы—реки. Это, собственно, была уже не Москва, а подгородное место. Громадные пространства заняты были здесь капустой, картофелем, морковью, свеклой, огурцами и прочими огородными растениями. Огородный пояс занимал большие площади и доходил до Чесменки (Текстильщики) и Перервы.

К Симонову монастырю примыкала небольшая роща, также почти уничтоженная. В этой роще находился маленький «Лизин пруд», тот самый пруд, который описан был Карамзиным в его повести «Бедная Лиза». По Карамзину, Лиза утопилась в этом пруду от несчастной любви. Во времена же моего детства утопиться в этом пруду при самом яростном желании… было невозможно. Пруд был мелководный и грязный.

Замоскворечьем город кончался за Садовым кольцом. Дальше тянулись различного рода слободы, селения и луга. Например, у деревни Котлы существовали большие огороды. Зюзино лежало в пяти километрах от города и отделено было от него различного рода полями. Коломенское казалось далеким селом, и от Москвы его отделяло расстояние примерно в пять – семь километров.

На западе Москвы село Фили представляло собою настоящую деревню, где находилась знаменитая церковь конца XVII века, сохранившаяся до нашего времени.

Кунцево, которое я плохо знал в то время, было очаровательным уголком. К нему примыкали те местности, которые описаны Забелиным в его книге «Древний Сетунский стан». Забелиным описана и… Сетунь, небольшая речка, которая текла в красивых берегах. Еще в начале революции берега Сетуни представляли собою очаровательную сельскую местность. Здесь стояли остатки дворянских усадеб. Вдоль реки тянулись заросли черемухи. Она великолепно цвела в весеннее время.

Ближайшие подмосковные дачи располагались не больше, чем в двадцати верстах вокруг Москвы. Десять верст расстояния от столицы уже казались достаточными для того, чтобы жить на даче – на свежем воздухе. Сейчас это кажется каким—то странным анахронизмом. Например, Пушкино в те времена казалось довольно отдаленным местом. Что же касается до Троицкой лавры, современного Загорска, то поездка туда совершалась весьма торжественно, как дальнее путешествие, занимавшее в одну сторону от двух с половиной до трех часов времени при поездке по железной дороге.

Мои родители снимали дачи несколько в стороне от железной дороги, так как отец любил сельское уединение. Кроме того, дачи поблизости от железнодорожных станций стоили дорого. По Ярославской дороге мы жили, например, в таких местах, как село Тайнинское, село Медведково, в двух—трех километрах от Лосиноостровской. Медведково было в те времена очаровательной местностью поблизости от Свиблова. Оба села стояли на Яузе и были окружены вековым лесом.

По Нижегородской железной дороге мы жили сравнительно редко, потому что мать считала местности по этой дороге сырыми, а это она находила своего рода преступлением. Всю свою жизнь мама была уверена, что ее дети могут заболеть туберкулезом, хотя никто из нас туберкулезом никогда не болел. Она отличалась хорошим сложением, высокой грудью, но всю жизнь боялась умереть от болезни легких. И действительно, умерла от катара легких, неизвестно когда и где полученного, хотя никто из детей болезнями легких никогда не страдал.

По Нижегородской дороге, насколько я помню, мы жили в Кучине, где впоследствии были устроены поля орошения. Позже, после смерти матери, жили в Салтыковке, местности тогда очень красивой.

Излюбленной железной дорогой у нас была Курская. Первоначально, когда дети были маленькие, мы жили в Печатниках – деревне, находившейся у станции Люблино по правой стороне, если ехать от Москвы. Теперь, конечно, невозможно узнать Печатники, а раньше там находился громадный пруд, запруженный высокой плотиной. На ней стояла лесопильная мельница – предмет моего восхищения в детские годы.

Печатники представляли собою простую деревню, застроенную крестьянскими избами. Там, впрочем, стояло несколько дач, специально построенных для сдачи в аренду, но не отличавшихся особыми удобствами и красотой.

Главная привлекательность Печатников заключалась в том, что на другой стороне железной дороги находилось имение Люблино. Оно принадлежало купцу Голофтееву, владевшему большим пассажем («рядами») в Москве. На месте этого Голофтеевского пассажа в настоящее время выстроено большое здание «Детского мира».

Люблино в свое время принадлежало Дурасову, который выстроил там своеобразный дом, многократно описанный в различного рода архитектурных изданиях. Этот дом напоминал собою по плану анненский орден (орден Святой Анны, полученный одним из Дурасовых). Здание получилось красивым, но и нелепым по внутреннему расположению.

К голофтеевскому дому примыкали дачи, которые [купец] сдавал в аренду, и парк, переходивший в великолепный сосновый лес. К парку примыкал большой пруд. Этот пруд был только частью серии прудов. Выше Люблина речка была также запружена. Здесь находились дачи Толоковникова, от чего и место называлось Толоконниками; еще выше располагался монастырский пруд, у которого стояли также дачи по его бокам, и еще выше – Кузьминки.

За Люблином лежали поля и леса, тянувшиеся далее по направлению к Николо—Угрешскому монастырю. Монастырь располагался в очаровательной местности, поблизости от Москвы—реки. Здесь были три пруда, расположенные под монастырем и в самом монастыре. К монастырю прилегала прекрасная роща, а за ней находились песчаные дюны. Это был изумительный по красоте ансамбль.

К Николо—Угрешскому монастырю добирались или прямой дорогой через … «дворики» (так назывались два или три постоялых двора, размещавшиеся на большой дороге из Москвы к Николо—Угрешу между Люблином и Кузьминками), а иногда ходили пешком по другой дороге, через деревню Капотню, где стояла деревянная церковь XVII века. Капотня, древнее село, красиво выделялась на высоком холме. На низменных лугах под Капотней уже в годы моей юности были устроены поля орошения, и это, конечно, очень портило местность.

Позже Люблино опустошил страшный ураган 1903 года. Он уничтожил люблинский лес, вырвав с корнем огромные деревья. Я как сейчас помню это печальное зрелище. Впрочем, как мальчишка я весело бегал по поваленным деревьям, забавляясь тем, что по ним можно было бегать, как по каким—то мосткам.

Ураган не пощадил и голофтеевскую усадьбу, а в Перерве… вырваны были только немногие деревья. Поэтому монахи уверяли, что за монастырь заступились святые. Позже, когда Печатники уже совсем превратились в грязную деревню, окруженную только огородами, мы жили в Перерве. Конечно, тот, кто побывал в современной Перерве, никак не поверит, что в ней можно было жить на даче на свежем воздухе, но ведь и Юрий Долгорукий не поверил бы, что на месте старого бора стоит теперь современный Кремль.

Перерва более раннего времени описана, между прочим, в одном рассказе Чехова, где говорится о холостом человеке, снявшем дачу в Перерве. Чеховская Перерва описывается как место фешенебельное. Молодой человек жил на всем готовом у одной дамы и гулял вместе с нею по перервинской роще. Однако при окончательном расчете дама предъявила ему некоторые претензии, заявив, что совместные прогулки по роще тоже кое—что стоят. Обо всем этом Чехов написал с присущим ему юмором. Но я жил в те годы, когда дамы такого сорта не могли уже найти молодых людей, которые искали бы приключений в Перерве.

В Перерве в мое время росла еще роща из строевых сосновых деревьев. Соседние поля отделялись от рощи большим глубоким рвом, заросшим кустарником. Почему—то этот ров назывался «Клюевой канавой». Посредине рощи располагалась широкая поляна, где обычно пасли скот, а дальше простиралась сосновая роща с непроходимыми зарослями бузины. Вершины больших деревьев населяло громадное количество грачей, избравших это место своим обиталищем ввиду близости огородных полей, и бузина была испещрена белыми пятнами, исходившими от грачей. Гулять в этих зарослях даже для мальчишек не было вполне безопасным. К тому же непрерывный грачиный грай наполнял окрестность.

В Перерве существовало несколько дач, расположенных на высоких холмах, выходивших к Москве—реке. В мое время дачи эти были уже анахронизмом: их снимали небогатые люди нашего достатка. Одна дача, правда, представляла собой красивый дом с большой усадьбой, окруженной крепким красным забором. Что находилось за этим забором, неизвестно, но кто находился – было известно всем мальчишкам. Там жил некий Мишенька Алексеев, прославленный своей трусостью и глупостью.

Из достопримечательностей Перервы наиболее памятными являлись дошники. Здешние крестьяне в большом количестве заготовляли кислую капусту. Заготовляли ее обычно в больших чанах – дошниках, сбитых из деревянных досок. Подобный дошник вставлялся в земляную яму, и в него сваливали рубленую капусту для квашения. В апреле или мае, когда надо было освобождать дошники от их содержания, дошники открывались, из них выбиралась капуста, а сами дошники очищались и оставлялись на чистом воздухе до осени открытыми, чтобы просохнуть. Тогда в Перерве распространялось поистине райское благоухание.

Иногда владельцы изб при их сдаче приезжим отличались большой словоохотливостью, рассчитывая на людей, не знающих местные условия. Поэтому иногда происходили довольно своеобразные разговоры. Вот один из таких разговоров, который произошел между моей матерью и владелицей «дачи». Объяснив все прелести дачной жизни и дачные удобства в Перерве, владелица добавила: «У нас так—то хорошо, так—то хорошо. Приедете весной, откроете окошечко, прилетит соловушка, сядет на окошечко и так—то славно запоет». На эту поэтическую фразу мама ответила одними только словами: «Знаю, знаю, мы уже здесь жили». В ответ последовал невнятный звук «э—э–э». Да, действительно, кроме благоухания дошников и грая грачей никаких иных «соловушек» и ароматов в Перерве найти было нельзя.

Однако и в Перерве были свои плюсы. Помимо дешевизны дач, легко можно было найти молоко, картофель и другие овощи. Поблизости находилась Москва—река, и стоило спуститься вниз к реке, чтобы искупаться, если только купанье не портили нечистоты, которые иногда выпускались в реку Московской городской думой того времени. В Перерве на реке находилась плотина, по тогдашнему времени казавшаяся чрезвычайно высокой. Хорошими прогулками были прогулки в Люблино, до которого можно было дойти за полчаса, а также в Коломенское, куда мы ходили очень часто.

В те времена Коломенское представляло собой совершенно сельскую местность, где стояли старинные церкви и остатки дворца. Около церкви Вознесения лежали старинные пушки, на которых мы часто сидели. На одной из них [был] снят мой брат Борис с веночком из цветов в руках. Он сидел и с опаской глядел на старшего брата Колю, который его снимал. К дворцу примыкал большой фруктовый сад. Фруктовые сады тянулись и дальше. Овраг, разделявший Коломенское от Дьяково, представлялся мне в те времена грандиозным, как и тот небольшой водопад, который в те времена здесь ниспадал…

Путешествия в Коломенское совершались обычно во главе с отцом. Мать, как правило, не ходила. Она не любила такие дальние путешествия. Иногда мы осматривали древности Коломенского, но чаще просто гуляли: купались, закусывали где—нибудь, отдыхали на траве. Младшие мальчики, Сергей и Боря, не брезговали лазить за плетни в яблочные сады. Портить мы мало портили, но отдавали дань малине, яблокам и прочим фруктам и ягодам. Помню, как—то нас застал у себя в саду один крестьянин, и сколько же страху натерпелись мы, удирая от него.

Главной достопримечательностью Перервы был монастырь, носивший название Николо—Перервинского. Монастырь был древний: он упоминается уже в XIV веке. Самое слово Перерва, видимо, означает место, где река прорвалась в новое русло и образовался остров с двумя речными рукавами по бокам, что и дало возможность позже устроить тут шлюз и плотину. Внутри монастыря стояла сохранившаяся до настоящего времени церковь XVII века – любопытный, но малоизученный памятник архитектуры. В начале XX века в нем был выстроен громадный собор, расписанный тогда же внутри, по—видимому, теперь испорченный, так как собор был отдан под какое—то автомобильное или кузнечное предприятие.

За монастырем находился большой сад, красиво расположенный по холмам над небольшим прудом. Монахов было немного, но монастырь находился под покровительством московского митрополита Владимира. Службы отправлялись красиво, особенно хорошо служилась, например, обедня в Страстную субботу, когда трио пело «Ангел вопияше». Молодой послушник, который пел ангела, запомнился мне на долгое время. Он обладал необыкновенно красивым голосом и эффектной внешностью. Славился он, впрочем, на слободке как великий дебошир и бабник, да и, вообще говоря, монахи Перервинского монастыря не отличались особо высокими постническими качествами.

Прекрасным местом было Царицыно. Оно находилось уже в восемнадцати верстах от Москвы и представляло собой местность очаровательную со своими тремя прудами.

Верхний царицынский пруд сохранился до настоящего времени. На берегу его находится большой парк с остатками дворца Екатерины II и дворцовыми постройками. Пруд славился богатством рыбы. В Царицыне того времени находилось особое общество рыболовов, и для того, чтобы ловить рыбу, полагалось платить несколько рублей. Верхний царицынский пруд вытекал из так называемых бочагов – ручейков, образовывавших кое—где как бы глубокие ямы. Над бочагами на холмах располагалась деревня Орешково с чудесными фруктовыми садами, погибшими полностью… но еще существовавшими в двадцатые годы нашего времени.

С другой стороны оврага, где текли бочаги, тянулся великолепный лиственный лес. Почти на его опушке стояла сторожка, где можно было заказать самовар и напиться чаю на свежем воздухе.

О царицынском парке не рассказываю, потому что он хорошо известен. В те времена в одном из флигелей царицынского дворца, какой—то дворцовой пристройке, помещалась гостиница. К дворцу примыкала деревня, в которой мы обычно и жили.

Фешенебельные царицынские дачи находились по другую сторону верхнего пруда, на так называемой Покровской стороне, а также в «новом Царицыне» – на другой стороне железной дороги.

Ниже Верхнего пруда располагался Средний, или Шапиловский пруд – очень длинный и относительно широкий. Однако в те времена я его переплывал туда и обратно без отдыха, так как плавал хорошо. Ниже находился третий – Нижний, или Борисовский, пруд. Он доходил до деревни Борисово, стоявшей уже поблизости от Москвы—реки.

Таким образом, маленький ручеек давал питание трем громадным прудам.

Из других окрестностей, которые примыкали к Царицыну, особенно интересны были села Остров и Беседы. Беседы стояли на берегу Москвы—реки и славились своею шатровой церковью конца XVI века и шлюзами. Еще ниже по течению Москвы—реки располагалось село Остров, также с прекрасной шатровой церковью времен Ивана Грозного… Это была старинная царская резиденция. К нему по правую сторону Москвы—реки примыкало село Арининское с деревянной церковью XVIII века. При впадении Пахры в Москву—реку стояло село Мячково, тоже с каменной церковью XVI или XVII века. Тут и там на полях возвышались каменные кресты, которые поставили мячковские жители. В Мячкове уже с XIV века существовали каменоломни; там ломали тот белый камень, из которого был построен первый Московский Кремль при Дмитрии Донском.

На другой стороне реки, против села Беседы, располагался Николо—Угрешский монастырь, отделенный лугами от села Петровского. Село Петровское с прекрасным парком и великолепным дворцом помещалось почти против Острова. Внизу, под горой, в Петровском возвышалась старинная шатровая церковь XVII века. Большой лес тянулся по высоким холмам вдоль Москвы—реки, вплоть до впадения в нее реки Пахры у Мячкова.

Несколько в сторону, между Николо—Угрешским монастырем и Люберцами, стояло село Котельниково с громадной двухэтажной церковью XVII века.

По Казанской железной дороге мы жили иногда в Косине. В те времена Косино привлекало к себе тремя озерами. Самое большое из них называлось Белым. По своей форме оно представляло как бы огромную тарелку. С одной стороны к Белому озеру примыкали дачи, а на стороне, ближайшей к станции Косино, стояла красивая церковь XIX века, окруженная оградой. Внутри ее стояла и другая церковь XVII века. Однако ввиду отсутствия леса в нашей стране, эта церковь, крохотная по своим размерам, теперь использована для сарая, а часть ее уничтожена.

Второе озеро среди болота называлось Черным. В те времена к нему также примыкали дачи. Там стояли купальни, к которым можно было ходить по мосткам.

В те годы я был еще маленьким мальчиком, и Белое озеро казалось мне громадным, а Черное таинственным и мрачным.

Третье озеро называлось Святым. Оно находилось также в болоте, среди высокого строевого леса. Теперь от этого леса ничего не осталось. Печально и пусто сверкает только торфяное озеро, хотя остались еще следы мостков, которые когда—то были сделаны по направлению к купальням. Они стояли на Святом озере. Это были мужские и женские купальни. На мостках между купальнями, насколько я помню, стояли крест и часовня. Туда шли многие богомольцы, чтобы окунуться в холодной воде Святого озера.

Иногда при входе на мостки стояли слепые и пели духовные стихи. Как сейчас помню, там я слышал стихи о Золотой горе, вместо которой нищие просили дать им возможность петь, потому что отнимут эту гору богатые люди. Слепые пели и об Алексее, Божьем человеке. Вокруг озера сложились таинственные рассказы. Уверяли, что озеро бездонное или имеет несколько доньев и т. д.

По Белорусской дороге, тогда называвшейся Александровской, мы никогда не жили, так как она находилась далеко на отлете от службы моего отца. По Николаевской дороге мы тоже никогда не жили, как и по Савеловской, потому что их вокзалы находились очень далеко от отцовской конторы, а в те времена разъезжать на конках представляло собой дело довольно затруднительное.

Переезды на дачу и с дачи в Москву представляли собой явление очень своеобразное, описанное в рассказах Лейкина и Чехова. Такой переезд совершался весною. Закончив расчеты с квартирными хозяевами, маломощные люди переселялись на дачу, тем самым сберегая квартирную плату за четыре месяца, что считалось выгодным, так как в целом очищалось примерно больше ста рублей, не говоря уже о том, что оставленную квартиру нужно было сторожить.

Для переезда заказывались так называемые полки. Это были особого рода телеги на четырех колесах, с широкой и ровной поверхностью, отчего полки были вместительными. Сверху вещи покрывались брезентом, который тщательно обвязывался веревками – для них устроены были особые крючья. Для перевозки нашей мебели обычно брали четыре таких полка. На каждом из них впереди восседал извозчик. Полок запрягался ломовой лошадью.

За несколько дней до переезда все вещи укладывались в сундуки или связывались в узлы. Надо было спрятать всю посуду, все мелкие вещи. Рано, …часов в шесть утра, подъезжали полки и появлялись ражие мужики, практически осматривавшие мебель. Посоветовавшись о том, куда и как поместить крупные вещи, они начинали выносить сперва самые большие предметы: шкафы, сундуки и пр. С большим кряхтеньем выносилась тяжелая мебель, например, невероятно длинный шкаф, служивший одновременно и комодом, и платяным шкафом.

Особое восхищение извозчиков вызывал всегда сундук, набитый книгами. Сверху он был украшен блестящей светлой жестью и имел солидный висячий замок. Сундук отличался тяжестью невероятной, и четыре ражих мужика поднимали его с большим трудом. При этом ни один возчик не верил в то, что в сундуке хранятся книги. Покачивая головой, они обычно говорили: «Да, видно, хозяин здесь деньги держит». Этим, по их мнению, и объяснялось то, что сундук отличался невероятной тяжестью.

После хлопот с укладкой вещей, особенно аквариума, у которого после таких переездок обычно выламывались стекла, выносились более мелкие вещи, укладывались стулья, матрасы и т. д. Наконец, все вещи на возах покрывались брезентом и закручивались сверху веревками.

Обычно при такого рода переездах помощь оказывал дворник, провожавший жильцов на дачу. Впрочем, помощь его была довольно оригинальной. В то время как возчики кряхтели под тяжестью какого—нибудь сундука, дворник вертелся рядом с ними и, поддерживая сундук мизинцем или левой ладошкой, всячески поучал, как надо нести вещи: «Да вы не туда. Да вы не сюда. Да вы поверните налево. Да вы выше, выше» и т. д. Так командовал дворник, после чего в уже опустевшей квартире он подходил к отцу и просил «на чаек» за усердную работу. Впоследствии в жизни я видел много подобных «дворников от науки», которые учили, как надо и как нужно писать, получая за свое усердие премии и поощрения.

С возами отправлялась кухарка и обязательно кто—нибудь из мальчиков. Менялись мальчики, естественно, в зависимости от возраста: вначале ездил старший брат, потом два других, потом ездил и я, наконец, Борис. Такая поездка считалась своего рода удовольствием. Возы ехали несколько часов. В дороге возчики обязательно в чайной пили чай. Если ехали по Курскому шоссе, то пили чай… у платформы Чесменка (теперь – Текстильщики). Чесменка называлась так в честь Орлова—Чесменского, которому принадлежал раньше дом и парк с прудом. К Чесменке подходило громадное подмосковное болото, носившее аппетитное название Сукино болото.

Обычным спутником таких путешествий была кошка, хранительница домашнего очага. У нас кошки, как и в других московских домах, почитались чрезвычайно. Родоначальницей наших кошек была красивая, дымчатая Кисуля Ивановна, которая привязалась к матери где—то на помойке. Почиталась она чрезвычайно и называлась исключительно по имени и отчеству… Впрочем, почитание кошек у нас было весьма своеобразное. Так, старший брат любил иногда носить кошек в сопровождении младших братьев на подносе, говоря, что это не кошка, а обезьяний бог Гануман. Впрочем, богу такое почитание не очень нравилось, и он предпочитал вскочить на какой—нибудь шкаф и там спрятаться от поклонников. Молитвенное воззвание «о, великий, премудрый Гануман» выводило божество из себя, и оно мгновенно вылетало из комнаты, удирая от поклонения.

Иногда кошки, которых обычно возили в корзине, завязанной какой—нибудь тряпкой или платком, во время поездки на возах вылезали на свет Божий и мчались по дороге. Тогда за ними устраивалась погоня. Кошку призывали различного рода ласковыми именами, а, поймав, предательски сажали опять в корзину.

Разгрузка… на новом месте проходила обычно вечером, после чего подсчитывались перебитые вещи. Получив «на чай», а иногда и поторговавшись насчет «чая», возчики торжественно уезжали обратно, а мы оставались до осени на даче.

Впоследствии, когда отец стал побогаче, а старшие братья сделались самостоятельными людьми, мы уже не производили таких сложных переездов, а ездили на дачу только с частью предметов.

Дачных воспоминаний у меня осталось немного или, вернее, очень много, но о них не стоит рассказывать. Одно из них запомнилось навсегда, несмотря на малозначительность этого случая. О нем стоит сказать несколько слов для того, чтобы показать, какое значение для малолетних имеет даже ничтожный случай.

Однажды в Перерве я прокатился на карусели и с большим вниманием продолжал стоять, глядя на вертящиеся кареты, и не имея больше пяти копеек для вторичного путешествия. Вдруг ко мне подошел человек в шляпе (мне было тогда семь лет) и сказал: «Малыш, что стоишь» Я тебя покатаю». Махнув рукою хозяину карусели, он добавил: «Катай его, сколько он захочет». Тут меня посадили на карусельную лошадь, и я бесплатно объехал кругом. Карусельщики тщательно подсовывали мне грушу, в которую было воткнуто кольцо. По тогдашнему времени тот, кто вытащил кольцо из груши, получал право еще раз бесплатно прокатиться на карусели. Но я был еще так мал, что после сделанной поездки предпочел слезть, хотя воспоминание об этом бесплатном путешествии осталось на всю жизнь.

Другой случай был связан с баловством. Мы жили в Печатниках и, по обыкновению, там воспитывали поросенка. Поросенок попался хороший, но жирел очень плохо, о чем мама сетовала, так как приближался август месяц – надо было переезжать в Москву и резать поросенка. Увы, мама не знала о том, что поросенок имел каждый день хороший моцион. Я в отсутствие матери приходил на крытый двор, где помещался поросенок, брал деревянные чурки и швырял их в поросенка, гонял его во дворе из конца в конец. Конечно, в это время я воображал себя знаменитым охотником…

ИСТОРИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ[1155]

В годы моей работы в разных учебных заведениях, после возвращения в Москву, самым важным для меня вопросом был вопрос о продолжении научной деятельности. Попытки мои устроиться в учреждения научного типа долгое время оставались безрезультатными. Попытался я устроиться и в Исторический музей, но здесь меня опередили другие люди, имевшие ту или иную протекцию, что было очень важно в те годы.

При этих условиях я временно поступил в Исторический музей на так называемую внештатную неоплачиваемую работу, причем попал вначале в библиотеку Исторического музея, где и проработал некоторое время над составлением карточного каталога.

Дело это, трудоемкое и, в то же время, дающее очень мало для научной работы, продолжалось сравнительно недолго. На открывшуюся вакансию зачислили другого кандидата, а я через некоторое время после этого поступил таким же сверхштатным сотрудником в рукописный отдел Исторического музея. На этот раз мне помог Владимир Николаевич Перетц. Впрочем, и здесь я продолжал работать по—прежнему на духовных началах.

Встретили меня в рукописном отделе довольно неприветливо. Заведующий отделом академик Михаил Нестерович Сперанский с самого начала посмотрел на меня как на недоучку. Он посадил меня описывать вместе с ним неинтересное собрание рукописного отдела, Востряковское. Оно принадлежало раньше купцу Вострякову. Собрание было довольно значительным по количеству рукописей и совсем незначительное по научному значению.

Михаил Нестерович вначале дал мне одну рукопись и потом проверил мое описание, составленное по общей инструкции для Рукописного отдела. Инструкция выработана была двумя крупными учеными: Вячеславом Николаевичем Щепкиным и самим Сперанским. Развернув начало рукописи и посмотрев мое описание, Михаил Нестерович возмущенно воскликнул: «Как, это рукопись XVI века»» Дело в том, что начало рукописи было приложено позже и написано было явным почерком XIX века. Тогда я молча развернул рукопись и показал основной почерк – полуустав XVI века. Михаил Нестерович тотчас же смягчился, но упрекнул меня в том, что я не написал так, как надо было написать по инструкции музея, вернее, по тому, как это делалось в музее, так как никакой письменной инструкции там не было. Но в моем положении надо было все претерпеть, и я претерпел это и продолжал работать. Постепенно с Михаилом Нестеровичем у меня установились хорошие отношения, а позже в некоторой степени дружественные, если только можно говорить о дружеских отношениях между старым академиком и молодым ученым, который к тому же в это время зарабатывал деньги в учебных заведениях и не числился ученым. Дело в том, что вскоре после пересмотра всех лиц, состоявших в тогдашнем ЦЕКУБУ (Центральная Комиссия по улучшению быта ученых), меня выкинули из нее потому, что я нигде в научных учреждениях не работал. Резолюция заверяла неприятно, что я исключен был из ЦЕКУБУ за отсутствие научной работы. Правда, это произошло уже значительно позже после того, когда я начал работать в музее.

В дальнейшем моя научная работа продолжалась по—прежнему много лет без всякой оплаты, но дни, проведенные мною в Историческом музее над рукописями, были, может быть, одними из самых лучших в моей жизни. Никто меня никуда не гнал в смысле выполнения плана, приходить я мог в любые часы и в любой день, никто за это и ничего с меня не спрашивал, а читать рукописи, в особенности летописи, было большим удовольствием, тем более что порядки в музее в это время были гораздо лучше, чем теперь.

Теперь для занимающихся в Рукописном отделе часы сокращены, непрерывный стук машинки, громкие разговоры раздаются в большой комнате, где сидят и сотрудники, и посетители. Тогда же соблюдалась полная тишина, и сам Михаил Нестерович обычно разговаривал шепотом, если кто—нибудь занимался в зале. Да и вся зала, все окружающее было как—то чище, красивее, удобнее, чем в настоящее время (1962 год). Так резко сказалось на порядках музея то, что от крупных ученых руководство перешло к хорошим людям, но людям, уже потерявшим вкус к прежним порядкам.

Михаил Нестерович Сперанский принадлежал к числу людей очень своеобразных. Это был коренастый, здоровый, лысый человек. Отличался он необыкновенной силой для своего времени, чем иногда и злоупотреблял. Так, он преспокойно передвигал шкаф, наполненный книгами, что всегда вызывало у меня беспокойство за его здоровье. Сам я, как слабосильный, даже подумать не мог о том, чтобы такую тяжесть можно было передвинуть. Делал это Михаил Нестерович не без некоторого кокетства своей силой и с удовольствием, так как его сила всегда вызывала восхищение.

Он много трудился и работал не покладая рук над описанием рукописей, их изучением и проч. Люди, мало знающие его, обычно несколько его побаивались, иногда он и сам как бы срывался и невольно мог нанести человеку обиду. Самой большой обидой за время моего пребывания был такой случай. Я нашел замечательный памятник в одной рукописи – новый список Задонщины, да при том еще XVI века. Нашел в рукописи, которую раньше описывал Вячеслав Федорович Ржига. Это Новгородская 4–я летопись (Муз. № 2060), где помещено было сказание о Куликовской битве, но обычного летописного типа.

Вячеслав Федорович прочел только начало этого сказания, а дальше не посмотрел. Дальше же вместо летописного сказания следовала самая настоящая Задонщина XVI века. Это открытие я сообщил Михаилу Нестеровичу, а тот внезапно обозлился, главным образом за то, что, занимаясь рукописями Исторического музея, что называется «прошляпил», и сказал мне такую фразу: «Ну что же такое, возьмет какой—нибудь мужик, да и найдет „Слово о полку Игореве“, и прославится». Правда, я не был совсем мужиком в истории, а сознательно работал над летописями. Но так случилось, что через месяц пошли большие неприятности и для Михаила Нестеровича, и для меня.

Не к чести работников музея, что они не записали это открытие за мною, а преспокойно передали Задонщину одному чехословацкому ученому, который ее в первый раз и описал. Эта моя находка была зафиксирована только позже в издании Повестей о Куликовской битве, да и то до сих пор никем не признана.

Постепенно произошло и мое сближение с Михаилом Нестеровичем. Поворот к этому сделала моя книжка «Город Дмитров до середины XIX века». Михаил Нестерович жил на платформе Влахернская, находившейся поблизости от Дмитрова, там стояла его дача. Дмитров ему был хорошо знаком, и он ценил довольно высоко эту мою книжку.

Михаил Нестерович попал в нехорошую историю вместе с другими историками литературы и лингвистами, к числу которых принадлежал и В. Н. Перетц. Все эти люди обвинены были чуть ли не в шпионаже и измене. Некоторые посажены в тюрьму, другие отосланы в ссылку. Сам Михаил Нестерович попал тоже в тюрьму, но был освобожден, насколько помню, по ходатайству брата Георгия Нестеровича Сперанского, известного детского врача, принятого в «именитых» домах того времени. А известно, кому—кому откажут в просьбе, а уж детскому врачу, спасшему какого—нибудь Пусика или Фусеньку, отказать очень трудно!

Так вот, в последнее время я видел Михаила Нестеровича таким образом. Не зная о всех этих событиях и повальных арестах многих историков литературы и лингвистов, я как—то вечером позвонил в его квартиру. Мне необычно ответили через цепочку: «Кто это»» И узнав, что это я, радостно пустили. Тут Михаил Нестерович, не рассказывая мне обо всех событиях, дал понять, что все они находятся в великом страхе. Они в это время, по—видимому, ожидали прихода незваных гостей, забыв о том, что я пришел в 7 часов, а незваные гости приходили обычно ночью.

Михаил Нестерович был не только крупным ученым, но и хорошим человеком. К сожалению, он принадлежал к числу московских профессоров, мало заботившихся о своих учениках. Такие профессора почему—то предполагали, что их ученики должны были вырастить себя сами, без какой—либо помощи, хотя бы при устройстве на работу, то, что прекрасно понимал В. Н. Перетц. Не понимал этого Михаил Нестерович, как и Сергей Владимирович Бахрушин.[1156] Они палец о палец не ударили, чтобы помочь мне в эти годы как—нибудь устроиться в научное учреждение, даже в такое невыгодное учреждение, каким являлся Исторический музей.

Михаил Нестерович жил в одном из переулков на Плющихе в небольшом деревянном домике, занимая квартиру из четырех комнат и кухни, причем одна комната была темной. Жил он втроем, с ним жила его постоянная сожительница (употребляю это слово в качестве обозначения жизни в квартире), как говорили мне – акушерка. Второй была прислуга – старушка. У академика был небольшой кабинет в передней комнате, дальше шла комната—библиотека, потом спальня, потом еще маленькая комнатка, служившая столовой, где стоял токарный станок, на котором работал Михаил Нестерович.

Иногда в Рукописном отделе устраивались небольшие чаепития, устраивались они обычно в задней комнате, так называемой греческой. Там читались различного рода сатирические стихи, а мне однажды был даже подарен целый небольшой сборничек, остававшийся в моей библиотеке, где меня всячески вышучивали как подьячего Мишку Тихомирова. Отношения между сотрудниками были хорошие.

Из сотрудников, кроме названных выше, мне запомнился один. Это был молодой человек Кирилл Михайлович Асафов, точно так же взятый по знакомству в отдел, но работавший вяло. Человек этот был божественный и смирный. Вместе с ним мы изучали записи в старопечатных книгах, изданные потом в «Археографическом ежегоднике».[1157]

Теперь смешно сказать, да и странно как—то, что я в те годы отличался необыкновенной гибкостью и подвижностью. Я мог придерживаться одной рукой и ногой за кончик шкафа, балансировать на самом верху и доставать книги, что никто другой в Отделе не в состоянии был сделать. В свое время в училище силачи любили меня поднимать на одной руке кверху и держать на ладони.

Асафов несколько смущался моим ироническим отношением к книгам, которые я любил, но которые, зная его божественные вкусы, называл смущающими терминами. Так, евангелие учительное, отличавшееся большими размерами, я называл евангелием мучительным, евангелие толковое называл евангелием бестолковым и пр. Впрочем, Кирилл Михайлович не сердился на меня. Это был поистине хороший человек, рано умерший и оставивший вдову и двух детей.

Музей был для него прибежищем, потому что таким людям служить и работать где—нибудь в других учреждениях трудно. В нем было что—то от древнерусского человека, вероятно, примерно таким же был и царь Федор Иванович, только царь поглупее.

В Историческом музее я занимался главным образом летописями, просматривая рукописи одну за другой; тогда—то и начало складываться то описание, которое я впоследствии выпустил под названием «Краткие сведения о летописцах».[1158] Сейчас можно пожалеть, что я делал это, не вполне ясно понимая, какую преследую цель, но летописцы – это море. Их изучение требует громадной памяти, чтобы определить ту или иную летопись по ее содержанию, не говоря уже о затрачиваемом времени.

Но попытки издать что—либо о летописях долго оставались безрезультатными. Потерпел я аварию и с большой находкой, которая впоследствии была восполнена. Я нашел список Московского свода конца XV века и доказал его тождество с Эрмитажным списком XVIII века. Открытие было выдающимся, однако моя статья была забракована в Археографической комиссии, так как я не знал какой—то статьи Шахматова. Виновником этого был академик А. Е. Пресняков,[1159] а точнее не он, а управляющий делами А. И. Андреев.[1160] Прошло много лет раньше, чем мною издан был 25–й том Полного Собрания Русских Летописей, который составил найденный мною Московский свод.

Должно быть, во мне было заложено достаточно упорства, чтобы не потерять головы после неудач. Жаловаться же собственно было некуда. Ведь вскоре за обеими моими выходками последовал памятный 1930 год, когда состоялся «набор» людей по делу Платонова,[1161] окончившийся тюрьмой и ссылками для очень многих участников этого дела.

Самое интересное, что и меня привлекали по этому делу, хотя я не имел никакого отношения к тогдашним академическим кругам историков. Дело обо мне было прекращено, и это, может быть, помогло как свидетельство того, что я не занимался политикой.[1162]

Вторым человеком по положению в Музее был Вячеслав Федорович Ржига, в эти годы мужчина средних лет. Отличался он необыкновенной вежливостью и приветливостью, причем это была не просто наигранная вежливость, а что—то лежащее в его характере. Вместе с тем он принадлежал к тем людям, с которыми нельзя было входить в какие—либо амикошонские отношения. По происхождению, насколько я знаю, он был чехом, эта строгая чешская манера, манера «славянских немцев» оставалась у него в крови.

Работал он, насколько мне известно, очень много. Его небольшая книжка о терминах, господствовавших в древней Руси в области одежды, кушаний и т. д., была напечатана Музеем.[1163] У Михаила Нестеровича Сперанского Вячеслав Федорович находился в большой чести и совершенно, конечно, справедливо.

Другой сотрудник Отдела Николай Петрович Попов был человеком совершенно другого типа. На нем ярко чувствовалось то духовное воспитание, которое он получил. Окончил ли он духовную академию, или только духовную семинарию, я это не знаю, но духовный элемент довлел на нем всячески.

Николай Петрович отличался глубоким знанием греческого языка, глубоким знанием русской литературы и палеографии, но работал он как—то медленно и притом работал таким образом, что писал свои труды только для немногих. Глубокие по содержанию, эти труды так и остались во многих случаях не напечатанными. Только впоследствии мне еле—еле удалось упросить напечатать один из трудов Николая Петровича Попова после его смерти в «Исторических записках»,[1164] да и то пришлось этот труд несколько сократить и раскрыть выносные буквы и титлы, которые Николай Петрович Попов почему—то считал обязательным признаком учености. Эта манера сохранилась и до сих пор у некоторых иностранных издателей, хотя я не знаю ни одной работы, которая вносила бы что—либо новое от того, что человек точно подражал писцу средневекового времени. Нужно ли писать, например, слово «дозд» с выносным «з», или можно писать это же слово со строчным «з», в большинстве случаев безразлично. Но уговорить Николая Петровича сделать в этой области уступки было невозможно. Наследство Николая Петровича Попова так и осталось, благодаря подобным требованиям, во многом пропавшим.

У него была своя логика – логика человека старого времени, не желавшего расстаться со своими взглядами, приобретенными в более раннее время.

Рассказы его были очень интересны. Так, он рассказывал следующее. Во время коронации Николая II с гофмейстером, ведавшим всей церемонией, князем Голицыным, который был в это время уже старым, случился неприятный казус с желудком. В силу этого Голицына спас сторож Ивановской колокольни, снабдивший почтенного сановника бельевыми принадлежностями.

Многие сочли это как бы предзнаменованием будущего царствования, были даже сочинены стихи, начало которых я передать не могу:

«Когда наш царь короновался,

Старик Голицын о……..»

Однажды у меня произошел разговор с Николаем Петровичем о Победоносцеве. Николай Петрович взял книжку записей знаменитых посетителей Музея и показал мне запись:

«Изыде, радуясь. К. Победоносцев».

Это было написано после того, как Победоносцев посетил ризницу Успенского собора, где раньше сохранялась синодальная, или патриаршая библиотека. Для иезуитского характера Победоносцева запись очень любопытна, потому что ее можно понимать в двояком смысле: «изыде, радуясь», потому что в ризнице очень хорошо, «изыде, радуясь», потому что в ризнице очень плохо, и радостно уйти.

Тот же Николай Петрович рассказал о своей ссоре с большим синодальным чиновником. Чиновник угнетал его разными придирками. Николай Петрович взял да написал чиновнику самое дерзкое письмо, где называл этого высокопоставленного человека различными титулами, вроде «негодяй, прохвост» и т. д. Я спросил Николая Петровича, как же он не побоялся так написать, на что он довольно резонно сказал: «А как он мог показать кому—либо такое письмо». И действительно, чиновник смирился и письмо не показал никому, так как это в первую очередь было бы направлено против него самого.

Из других рассказов Николая Петровича запомнился мне один рассказ об обер—прокуроре Синода Владимире Карловиче Саблере.

Саблер любил различного рода подлиз, как и многие чиновники царского времени. Был в Москве один священник, кажется, с Ваганьковского кладбища, и вот он отправился решать какое—то кляузное дело в Святейший синод. Прибегнул сей иерей к очень простому средству. Он приходил по утрам в Синод и дожидался, когда Саблер пройдет в свой кабинет. Когда Саблер проходил мимо, священник вставал и низко кланялся ему в пояс. На третий раз Саблер обратил внимание на почтенного священника и спросил, кто же это такой симпатичный иерей. Ему донесли, что священник пришел добиваться личной аудиенции у обер—прокурора. Саблер принял его и помог удовлетворить его ходатайство.

Николай Петрович Попов, впрочем, обладал и некоторыми своеобразными чертами, с которыми мне, откровенно говоря, было трудно примириться, несмотря на все мое хорошее, совершенно искреннее к нему почтение.

Ближе всех ко мне был Александр Денисович Сидельников,[1165] у которого я раза три—четыре был дома. Представьте себе человека небольшого роста, начинающего уже лысеть, но сохранившего благообразие. Жил он в двух комнатах поблизости от Исторического музея вместе со своей престарелой матерью. С матерью он очень дружил, но она же была в то же время тормозом в его матримониальных попытках. Он был удручен своей холостой жизнью. Александр Денисович принадлежал к числу людей, для которых был только один интерес – научная работа.

В музее он высиживал досконально все часы, он описывал рукописи, находил интересные памятники, печатал их, причем все его статьи отмечены именно печатью высокого мастерства. В частности, он нашел уникальный памятник, который издал под названием: «Письмо от друга к другу». В письме рассказывалось о связи сановника Литовского великого княжества с московским купцом В. Ермолиным.

Александр Денисович целиком витал в своей области, главным образом в истории культурных связей и культурной жизни России XIV–XVI веков. Впоследствии он был сослан вместе с другими куда—то в дальнюю сторону и там безвестно погиб. Гибель его вполне понятна, потому что он был настоящим оранжерейным растением.

Интереснейшим человеком, работающим и до сих пор (1963 г.) в Историческом музее, была техническая, или как тогда говорили, «техничка» Екатерина Николаевна Осипова. Ее всегда почтительно называли Екатерина Николаевна, при этом она обязательно требовала, чтобы в письменных документах ее именовали Екатериной, хотя Катерина по—русски равняется Екатерине.

Она неустанно работала и работает в настоящее время, знает прекрасно все собрания Рукописного отдела и прекрасно понимает вкусы посетителей, различает их и относится очень благожелательно к настоящим работникам, но зато умеет при случае хорошо продрать словом какого—нибудь случайного нахала. При этом Катерина Николаевна отличается своеобразной фразеологией, о которой следует сказать несколько слов. Так, например, она называет свой отдел не иначе как односложным выражением. Например, отвечая на телефонный запрос, она говорит просто «рукопись», слово отдел и проч. признаются ею не нужными. Она любит рассказывать о различных непорядках в музее и спорит с различными людьми, вплоть до тогдашнего директора А. С. Карповой, подвергая большой критике разные деяния начальства.

Об одном предприятии в Историческом музее Екатерина Николаевна всегда обычно говорила недовольно; ей не нравился популяризаторский отдел, в обязанность которого входила экскурсионная работа. Она называла этот отдел, совершенно впрочем серьезно, «пульверизаторским». И откровенно говоря, это весьма соответствовало задачам отдела, который как бы пульверизировал знания среди публики.

Что касается посетителей музея, то посетители эти были самого разнообразного свойства. В первые годы революции, а мое первое пребывание в Историческом музее относится к 1923—30 гг., посетителей там было немного. В это время господствовала, как известно, школа Покровского. Эта школа интересовалась главным образом документами в архивах, тогда как церковные книги мало привлекали внимание. В музее иногда появлялись фигуры любителей различного рода древностей, которых допускали в те времена в музей гораздо легче, чем это делается теперь и для настоящих ученых.

Мне запомнилось великолепное соседство трех фигур. Они сидели одно время рядышком в читальном зале музея. Первый из них был атеистический пропагандист; зачем он пришел в Рукописный отдел музея – я не знаю, но он ворошил какие—то книги и тщательно их рассматривал.

Рядом с ним, за тем же столом в великолепном синем подряснике сидел какой—то поморский наставник, человек средних лет, во всяком случае едва ли старше 40 лет. Называл он себя только наставником. Насколько я понял, принадлежал он к филипповскому согласию. Однажды я его спросил о некотором Корзинкине, товарище моего брата Бориса. Он обещал мне узнать и навел какие—то справки, после чего принес мне записку, которую таинственно положил на стол. В этой записочке содержался адрес Корзинкина, жившего где—то в провинции.

Наставник в синей рясе брал по преимуществу какие—то «пандоки» (т. е. «пандекты»), в них он изыскивал статьи, подлежащие поморскому изучению. Это были статьи о пагубном зелье табаце, о картофеле, завезенном из заморских стран и, кроме того, о потреблении вина, которое также изобретено было бесами. Впрочем, не скрою того, что некоторые черты наставника показывали, что он отнюдь не так далек от потребления того самого зелья, которое изобрел когда—то бес.

Третьей фигурой был раввин.

Среди посетителей читального зала находились, конечно, и отдельные ученые. В числе их я запомнил таких крупных людей, какими были академик Никольский, Ляпунов, Орлов и другие.

Самым же замечательным человеком был академик Алексей Иванович Соболевский, проводивший в музее долгие часы. Это был невысокий старичок, надо сказать, очень любезный, в частности, и по отношению ко мне. Варвара Павловна Адрианова—Перетц была ученицей Алексея Ивановича и, желая оказать мне некоторую протекцию, однажды послала из Петербурга, где я был по каким—то делам, посылку Алексею Ивановичу, состоящую из печенья, торта и проч.

Алексей Иванович жил в Конюшковском переулке, где находился его дом, окруженный большим садом. В те годы сад был уже разгорожен с обеих сторон, и по нему ходили чужие люди, а раньше, по—видимому, это был очень приятный уголок.

С ним—то вместе я очень часто ходил домой, так как мой дом на улице Герцена (Большая Никитская) находился как раз на половине пути в Конюшковский переулок, куда Алексей Иванович ходил обычно пешком.

Алексей Иванович смотрел на меня, как на человека своего рода рекомендованного, что, естественно, в какой—то мере соответствовало истине. Отличался он не только необыкновенной ученостью, но и особо острым умом.

Помню и другое. Одна из моих первых работ помещена была в Сборнике, вышедшем в честь 70–летия Алексея Ивановича,[1166] а Соболевский был очень недоволен тем, что ему исполняется 70 лет, и хотят отмечать эту дату. Он говорил мне несколько раз те вещие слова, которые, увы, исполняются теперь и для меня, и которые он повторял довольно часто: «Вот отпраздную 70 лет и вскоре после этого я умру». Так оно и было, он умер очень вскоре после этого празднования. Но я свой юбилей не праздновал и поэтому надеюсь прожить дольше.

Среди посетителей были и иностранцы, причем одно дело окончилось бы для меня очень плохо по моей наивности, если бы не помог случай. Среди иностранцев был некий молодой немец, очень симпатичный, часто со мной беседовавший и сказавший, что он мне напишет письмо. А шут меня дернул спросить его адрес. Он дал мне адрес, я положил эту записку к себе в стол, и когда в 1930 году явились непрошеные гости и поинтересовались, что у меня содержится в ящике, то каким—то образом они не заметили этой записки, что, конечно, освободило меня от довольно неприятных вопросов.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

ААЭ – Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи

Археографическою экспедициею имп. Академии наук. СПб., 1836. Т. I–IV.

АИ – Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1841–1842. Т. I–V. АН СССР – Академия наук СССР

АСЭИ – Акты социально—экономической истории Северо—Восточной Руси конца XIV – начала XVI в. М., 1952–1964. Т. I–III.

АФЗХ – Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI вв. М., 1951–1961. Ч. 1–3.

АЮБ – Акты, относящиеся до юридического быта древней России. СПб.,

1857–1884. Т. I–III.

ГБЛ – Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина.

ГИМ – Государственный исторический музей.

ДДГ – Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей

XIV–XVI вв. М.; Л., 1950 ЛОИИ – Ленинградское отделение института

СССР истории СССР АН СССР

МГИАИ – Московский государственный историко—архивный институт ОИДР – Общество истории и древностей российских при Московском университете.

ПК – Писцовые книги Московского государства: Издание имп. Географического общества. Ч. 1. Писцовые книги XVI в. СПб., 1872—

1877. Отд. I–II.

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей. РАН – Российская Академия наук

РИБ – Русская историческая библиотека. СПб.; Пг.; Л., 1872–1927.

Т. 1—39.

СГГД – Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. М., 1813–1828.

Ч. 1–4.

ТОДРЛ – Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы АН СССР

ЦГАДА – Центральный государственный архив древних актов

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН[1167]

Абип (XV в.), восточный купец 184

Август (Кай Юлий Цезарь Октавиан, 63 до н. э. – 14 н. э.), римский император (кесарь) с 27 до н. э. 59, 210

Авраам (кон. XIV в.), армянин, житель Москвы 252

Авраамий, архимандрит Чудова м—ря в 1612–1619 гг. 574

Аграфений (ок. 1370), архимандрит, путешественник 188, 189 Адам (ок. 1382), московский купец—суконщик 151, 152, 260, 262, 265, 281

Адашев Алексей Федорович (ум. 1561), стольник Ивана IV, политический деятель 475

Адриан (Андриан) Ярлык (сер. XV в.), митрополичий дьяк 130

Адрианова—Перетц Варвара Павловна (1888–1972), историк русской литературы 15, 129, 183, 288, 659

Айгуста (Анастасия, ум. 1345), литовская княжна, первая жена вел. кн. Семена Гордого с 1333 г. 85, 225

Аким (Яким) Кучкович (XII в.), 33–35, 56

Акиндин (нач. XIV в.), тверской монах 228

Акинф Гаврилович (Великий, ум. 1306), тверской боярин 303, 304

Аксаковы, дворянский род 16

Александр I Георгиевич (ум. 1511), царь Кахети с 1492 г. 505

Александр II Николаевич, (1818–1881), российский император 261

Александр III Александрович (1845–1894), российский император 610

Александр Васильевич (1309–1332), кн. суздальский 62, 258

Александр Данилович (ум. 1308), кн. московский 235

Александр Зерн (ум. 1305), костромской боярин 257

Александр Лапушняну (ум. 1568), молдавский господарь 394

Александр Михайлович (1301–1339), кн. тверской, вел. кн. владимирский в

1326–1327 гг. 224, 498

Александр Пересвет, герой Куликовской битвы 233

Александр Ярославич Невский (ок. 1220–1263), кн. новгородский с 1236, вел. кн. владимирский с 1252 г. 39, 40, 56,

62, 63, 211, 212, 286

Александр (ум. ок. 1427), игумен Андроникова монастыря 534–536 Александр (кон. XIV в.), переписчик книг 136, 553

Александров В. А. 618 Александровский М. И. 107, 110, 116 Алексей Михайлович (1629–1676), русский царь 42, 339, 379, 429–432, 440, 449, 453, 455, 464, 466–468, 514, 612

Алексей Петрович Хвост (Алексей Босо—волков, ум. 1356), московский тысяцкий с 1353 г. 87, 209, 216, 217, 258

Алексей (ок. 1293–1378), митрополит киевский и всея Руси с 1354 г. 58, 96,

116, 118, 123, 140, 141, 212, 227, 231–233, 246, 247, 254, 275, 276, 297, 299, 307, 308, 319, 320, 359, 392, 399, 500, 501, 503, 526, 533, 534, 544, 551

Алпатов В. М. 657

Алпатов М. В. 520, 523

Амвросий (вторая пол. XV в.), келарь Троицкого м—ря, ювелир 131, 132

Аммоний Саккос (ок. 175 – ок. 242), греческий философ, глава неоплатоников

546

Амосов А. А. 538

Амурат (Мурад I, 1319–1389), турецкий

султан с 1362 г. 178 Анастасиус Данила (XVII в.), шведский

королевский переводчик 450 Анастасия Романовна (ум. 1560), первая

жена Ивана IV с 1547 г. 350, 359, 415, 417, 425

Анбал Ясин (XII в.), ключник вел. кн. Андрея Боголюбского 34

Андреев А. И. 654

Андрей Александрович (ум. 1304), вел. кн.

владимирский 34, 39, 60–63 Андрей Васильевич Большой (1446—

1494), сын Василия II, кн. углицкий

129, 241, 268

Андрей Васильевич Меньшой (1452–1481), сын Василия II, кн. вологодский

241, 250, 267

Андрей Владимирович Меньшой (до 1393–1426), кн. серпуховско—радо—нежский 239

Андрей Волосатый, участник Куликовской битвы 293

Андрей Гаврилович (XIII в.), новгородский боярин 211

Андрей Дмитриевич (1382–1432), кн. можайский 239–241, 300, 301, 377, 556

Андрей Иванович (1327–1353), кн. бо—ровско—серпуховский 45, 100, 216,

235—238, 326, 394

Андрей Иванович (1490–1537), сын Ивана III, кн. старицкий 154, 165 Андрей Лаврентьев (нач. XVI в.), иконник

134

Андрей Ольгердович (1325–1399), кн.

полоцкий и псковский 298 Андрей Рублев (ок. 1360 – ок. 1430),

древнерусский живописец 8, 25, 233,

318, 503, 518–533, 535–537, 617

Андрей Серкиз (Серкизович, ок. 1380),

боярин 123, 289, 310, 359

Андрей Фрязин (XVII в.), подьячий 233

Андрей Фрязин (вторая пол. XIV в.), итальянский купец 181

Андрей Шихов (вторая пол. XV в.), московский купец 199

Андрей Юрьевич Боголюбский (ок. 1110–1174), вел. кн. владимирский 33–35,

37, 50, 56, 58, 498

Андрей Ярославич (ум. 1264), кн. суздальский, вел. кн. владимирский в 1248–1252, родоначальник Шуйских 62 Андрей, сын Аристотеля Фиоравенти 250 Андроник IV, константинопольский император в 1376–1379 гг. 180

Андроник Тимофеев Невежа (ум. ок. 1603), московский книгопечатник 353,

588—593

Андроник (ум. 1374), основатель и игумен с 136 °Cпасского Андроникова м—ря

232, 533–535

Анисья (Оксенья), жена Михаила Андреевича Бренка 289

Анна Глинская (ум. ок. 1553), бабка царя Ивана IV 421

Анна Святославна, жена литовского кн.

Ольгерда 294 Анна, дочь вел. кн. Василия I Дмитриевича

245

Антон Фрязин (XV в.) монетный мастер

249

Антонова В. И. 524

Антоний (ум. 1388), чернец Чудова м—ря, книгописец 277

Анфим (Онфим, ок. 1402), монах Андроникова м—ря, книгописец 276, 277, 534

Апраксия (Евпраксия) см. Елена

Араслан—Алей Кайбулин, владетель Рузы

до 1614 г. 380

Арат из Солоя (ок. 315 – ок. 245 до н. э.), древнегреческий поэт и философ 546

Аристид сын Лисимаха (ок. 540 – ок. 467 до н. э.), афинский государственный и военный деятель 546

Аристотель (384–322 до н. э.), древнегреческий философ 546

Аристотель Фиоравенти (Фьораванти, ок. 1415 – ок. 1486), итальянский архитектор и инженер 103, 120, 141, 145,

249, 250, 510

Аристофан (ок. 445 – ок. 385 до н. э.), древнегреческий комедиограф 546

Аркудий Петр (XVI – нач. XVII в.), греко—униатский священник, филолог

539

Арсений, историк 390

Арсений, еп. тверской в 1390–1409 гг. 553

Артизов А. Н. 19

Арциховский А. В. 32, 33, 47, 77, 91, 93, 144, 145, 619–622

Арцыбашев Н. С. 75

Асафов Кирилл Михайлович (ум. 1930),

книговед, сотрудник ГИМ 653, 654 Асерапионища (XVII в.), монах Чудова м—ря, книгохранитель 577 Афанасий Высоцкий (XIV – нач. XV в.),

игумен серпуховского Высоцкого м—ря,

книгописец 247, 253 Аф анасий Ермолин (XV в.), московский

купец 202

Аф анасий Никитин (ум. 1472), тверской

купец, путешественник и писатель 183 Афанасий, еп. переяславский в 1354 г. 275 Афанасий (ум. после 1568), митрополит московский в 1564–1566 гг. 351, 564,

588

Ахмат (Ахмед—хан, ум. 1481), хан Золотой

Орды с 1459 г. 185, 266–270, 300 Ашнин Ф. М. 657

Багалей Д. И. 483 Базилевич К. В. 266–268

Байдин А. И. 15

Бакланов Н. Б. 57

Балыка Богдан (XVII в.), сын киевского войта, автор записок 551

Барбаро Иосафат (1413–1494), венецианский торговец и дипломат 86, 194, 249

Барма (XVI в.), архитектор 354

Барсуков А. П. 340

Бартенев С. П. 43

Батый (ум. ок. 1256), монгольский хан, основатель Золотой Орды 58

Бахрушин Сергей Владимирович (1882–1950), историк, член—корреспондент

АН СССР 11, 13, 194, 198, 199, 329, 341, 380, 384, 397, 432, 653

Башкин Матвей Семенович (XVI в.), сын

боярский, вольнодумец 584 Баязид I (Баязет) Ильдерим (1347—

1403), турецкий султан с 1389 г. 252,

556

Безобразов Харитон Осипович (XVI в), московский третной наместник 326

Беклемишевы, бояре 214

Белинский Виссарион Григорьевич (1811–1848), русский критик 517

Белокуров С. А. 515, 539–541, 543, 544, 546

Белявский М. Т. 22, 25 Бенеманский М. 441 Бенешевич В. Н. 177, 244 Бестужев—Рюмин К. Н. 613 Билярский П. 598, 605

Богдан Александрович, волошский воевода,

владелец Тарусы в 1575 г. 393, 394 Богословский М. М. 456 Богоявленский С. К. 156–158, 161, 328,

342, 613

Болотников Иван Иванович (XVII в.),

дьяк, владелец книги 577 Болотников Иван Исаевич (ум. 1608),

предводитель восстания 323, 356, 423 Борзаковский В. С. 197, 216 Борис Васильевич (1440–1494), кн. во—лоцкий 132, 241, 268, 378

Борис Данилович (до 1303–1320), кн.

костромской 235, 304 Борис Константинович (1340–1394), вел.

кн. суздальско—нижегородский 523 Борис Федорович Годунов (ок. 1552—

1605), русский царь с 1598 г. 64, 129,

327, 328, 341, 353, 355, 415, 418, 420–422, 424–426, 512, 571, 573, 574, 590, 591

Бориско (Борис, ок. 1346), мастер—коло—кольник 143, 502 Бороздины, московский боярский род 353 Браккель Даниэль (XVI в.), ливонец 542 Буганов В. И. 488 Булгаков М. А. 15 Булгаков Н. А. 378 Булич О. П. 404

Бундов Яков Степанович, владелец двора на Арбате ок. 1559 г. 339

Бурцев (Бурцов—Протопопов) Василий Федорович, издатель, автор Букваря

1634 г. 491 Буслаев Ф. И. 516 Бычков А. Ф. 79

Бяконт (XIV в.), московский боярин 500 Бяконтовы, бояре 234

Вавилов С. И. 604

Вадбольский Иван Васильевич (XVII в.),

кн., владелец книги 577 Варлаам (нач. XVII в.), беглый монах 419,

420

Варлаам (ум. 1521), митрополит московский

с 1511 г. 134, 559

Василец (Василий), московский тысяцкий Василий I Дмитриевич (1371–1425), вел. кн. московский с 1389 г. 101, 119, 122,

124, 153, 165, 166, 168, 170, 189, 209, 219, 221, 238, 239, 245, 276, 277, 299, 311, 313, 459, 504, 521, 526, 530, 556, 557

Василий II Васильевич Темный (1415–1462), вел. кн. московский с 1425 г.

103, 119, 127, 132, 133, 140, 185, 203, 204, 207, 208, 213, 219–222, 225, 240, 241, 265, 269, 273, 300, 313–316, 378, 379, 504, 530

Василий III Иванович (1479–1533), вел. кн. московский с 1505 г. 121, 242, 328,

330, 331, 335, 360, 362, 378, 421, 511, 512, 540, 541, 546, 559, 562, 659

Василий Александрович (XIV в.) кн. 217,

218

Василий Андреевич (1264–1309), кн. суздальский, сын кн. Андрея Яросла—вича 62

Василий Беда, московский подьячий, с 1453 дьяк 316

Василий Блаженный (XVI в.), юродивый

331, 334, 335, 348

Василий Борисович Копнин (XV в.), боярин 273

Василий Васильевич Воронцов—Вельяминов (ум. 1374), боярин, московский тысяцкий 89, 217, 218, 231, 236, 237, 380

Василий Великий (329–379), церковный

писатель 277, 407, 552, 563

Василий Владимирович (1394–1427), кн. серпуховско—перемышльский 239, 313,

315

Василий Владимирович (ум. 1574), кн. ста—рицкий 387 Василий Грязной (XVI в.), опричник 488 Василий Дмитриевич Ермолин (вторая пол.

XV в.), купец, архитектор, книжник

103, 136, 141, 145, 189, 200–202, 273, 278, 558, 657

Василий Иванович Березуйский (ум. 1370),

кн., воевода 308 Василий Иванович Шуйский (1552–1612),

русский царь в 1606–1610 гг. 62, 63,

323, 327, 348, 399, 417, 419, 592

Василий Калика (ум. 1352), архиеп. Новгородский с 1329, писатель 143

Василий (Васка) Капица (Палица) (вторая половина XIV в.), московский купец, «гость—сурожанин» 198–202, 294

Василий Михайлович, кн. кашинский 237

Василий Михайлович Удалой (1460–1495), кн. верейский 241, 377

Василий Протасьевич Воронцов—Вельяминов (вторая пол. XIV в.), московский тысяцкий 133, 357

Василий Тупик, участник Куликовской битвы 293

Василий Юрьевич Косой (ум. 1448), кн.

звенигородский 133, 313 Василий Ярославич (1426–1483), кн. сер—пуховско—боровский 100, 239, 240,

241, 298, 326

Василий (ок. 1392), монах Андроникова м—ря, книгописец 277 Васильевский В. Г. 248 Васильчиков А. А. 602

Вассиан (Васьян) Рыло (ум. 1481), архиеп. ростовский с 1467, публицист 134,

266, 268–271

Васьян (XVI в.), епископ коломенский 402 Васюк Сухоборец, участник Куликовской

битвы 295 Васюк Федоров, дьяк, книгописец 555 Васюк (нач. XVI в.), новгородский книго—писец 558

Ватазин, тиун кн. Дмитрия Шемяки 151 Вахидов С. 459 Введенский А. А. 591

Вельтман А. Ф. 80, 81

Вельяминовы см. Воронцовы—Вельяминовы Венедикт (нач. XVII в.), беглый монах 420 Вепрь см. Федор Васильевич Вепрев

Веригин Филипп, сотник 461 Вернадский В. И. 15

Веселовский С. Б. 171, 211, 215, 220, 227, 229, 293, 379, 448, 449, 483, 484, 561, 562, 564

Весяковы, московские купцы 199 Веттерман Иоганн (вторая половина XVI в.), дерптский пастор 542–544,

547

Викторов А. Е. 581 Виноградов Н. Н. 248

Висковатый Иван Михайлович (ум. 1570),

думный дьяк, печатник 542, 543 Витовт (1350–1430), вел. кн. литовский с

1392 г. 189, 311, 528

Вишневецкие, польский аристократический

род 421, 423

Вишневецкий Адам Александрович

(XVI в.), литовский магнат 421, 427 Вишневецкий Иван, литовский пан 423 Владимир Андреевич (1533–1569), кн.

старицкий 165, 371, 379, 387, 401

Владимир Андреевич Храбрый (1353–1410), кн. серпуховской и боровский

95, 100, 111, 121–123, 150, 152–154, 156, 160, 164, 168, 172, 190, 196, 237–239, 241, 280, 281, 287, 295, 298, 299, 307, 308, 311, 313, 356, 413, 359, 526, 529, 534, 545

Владимир (Богоявленский, 1848–1918), митрополит московский в 1898—

1913 гг. 645

Владимир Всеволжский, воевода, участник Куликовской битвы 298

Владимир Всеволодович (ум. 1228), кн. московский в 1214 г. 37, 38, 127

Владимир Всеволодович Мономах (1053–1125), вел. кн. киевский с 1113 г. 49, 56

Владимир Григорьевич Ховрин (середина XV в.), московский купец, казначей вел. князя 202, 203

Владимир Иосифов сын Казанец, астраханский пушкарь в 1597, книгописец

568

Владимир Святославич (в крещении Василий, ум. 1015), вел. кн. киевский с

980 г. 308, 516

Владимир Юрьевич (1218–1237), княжич

владимирский 38 Владислав королевич (Владислав IV Ваза,

1595–1648), с 1632 польский король

513

Владычкин Степан, дьяк Бориса Годунова

в 1602 г. 574

Волконский (XVII в.), кн. 169 Волконский Иван, кн., судья Поместного

приказа в 1626 г. 449 Волошенинов Михаил (XVII в.), думный

дьяк 430, 453, 464

Вольтер Франсуа (1694–1778), французский просветитель 601 Воробьевы, московские бояре 124, 209, 356

Воронин Н. Н. 535

Воронцов Михаил (XVI в.), дмитровский купец 389

Воронцова Олена Ивановна (XVI в.), жена дмитровского купца 389

Воронцовы—Вельяминовы, московские бояре 122, 209, 211, 216, 218, 231, 358

Востряков, купец, коллекционер 650 Всеволод Юрьевич Большое Гнездо (1154–1212), вел. кн. владимирский

35, 37–39, 41, 52, 56, 58, 59

Всеволожские – Заболотские, московские бояре 220–222

Гавриил (XIII в.), боярин, родоначальник Кутузовых 211

Гамель И. X. 109, 346

Гейнике Н. А. 17

Геннадий (ум. 1506), архиеп. новгородский

с 1485 г. 132, 558, 589

Геннадий, архимандрит Чудова м—ря в

1595 г. 567

Георгий Сугдаец (ок. 1330), сурожский купец 177

Герасимов Дмитрий (XVI в.), русский посол 325

Герасимов М. М. 414

Герберштейн Сигизмунд (1486–1566), австрийский дипломат, писатель 76,

79—81, 102, 174, 185, 303, 323, 325, 386, 397, 504, 507, 508

Герман (XV в.), архимандрит Спасского м—ря 557

Герман, московский купец, брат Ермолы

200

Геронтий (ум. 1489), митрополит московский с 1473 г. 99, 132, 229, 268, 270, 555

Герцен Александр Иванович (1812–1870), русский философ и публицист

517

Гильфердинг А. Ф. 265, 308 Гиляров Ф. 36

Глеб Ростиславич (ум. 1177), кн. рязанский

37, 38

Глеб Святославич (ум. 1340), кн. брянский

258

Глинка Ф. Н. 248

Глинские, князья 422 Глинский Василий (XVI в.), кн. 422 Глинский Иван Михайлович, боярин 574 Глюк Иоганн—Эрнст (1652–1705), пастор,

содержатель гимназии 596 Гогенштауфены, императорская династия

181

Годунов Дмитрий Иванович (XVI—

XVII в.), боярин 349, 351, 571–573

Годунова Ксения Борисовна (ум. 1622), царевна 572

Годуновы, боярский род 211, 425

Гозвинский Федор (XVII в.), толмач Посольского приказа 515

Гойтан (середина XIV в.), старшина иконников 85, 135

Голенищевы—Кутузовы, бояре 85, 124, 209

Голицын Василий Васильевич (1643–1714), кн., государственный деятель

515, 547

Голова Володимеров Xоврин, купец 197

Голубинский Е. Е. 390, 529, 530

Гомер, древнегреческий поэт 547

Горский А. В. 275, 276, 503 Готье Ю. В. 45, 324, 368, 484

Грабарь И. Э. 520, 639

Грановский Тимофей Николаевич (1813–1855), русский ученый и общественный деятель 517

Греков Б. Д. 12, 13, 234, 402, 427, 483, 490, 491, 616

Григорий Богослов (ок. 329–389), отец церкви, писатель 553, 555, 558, 559,

574

Григорий Грязной (XVI в.), опричник, главный судья на Земском дворе 327

Григорий Двоеслов, папа римский в 590–604, писатель 557

Григорий Отрепьев см. Отрепьев

Григорий Ховря (XIV в.), московский купец 202

Григорий Холопищев, участник Куликовской битвы 295

Гридя Хрулец, участник Куликовской битвы 295

Губин Третьяк, посольский дьяк в 1521 г.

505

Гудзий Н. К. 279

Гурий (в миру Григорий Руготин, ум. 1563), архиеп. казанский с 1555 г. 169, 170

Гюго Виктор (1802–1885), французский писатель 416, 417

Давыд Явидович (ок. 1305), костромской боярин 257

Даль В. И. 114, 115, 142, 248, 262, 332, 349, 364, 397, 402,

Дамаскин (XVII в.), иеродьякон Чудова м—ря 580

Даниил Александрович (1261–1303), кн.

московский 34, 39, 40, 45, 46, 55, 56,

59—65, 73, 78, 79, 121, 211, 212, 230, 235, 302, 303, 334, 355, 497

Даниил Заточник (XII или XIII в.), предполагаемый автор «Моления» и «Слова» 212

Даниил Иванович (ок. 1319), сын Ивана I

Калиты 304 Даниил (Данило) Черный (ок. 1360—

1430), живописец 520, 521, 524, 525, 529–533, 536

Даниил (ум. 1547), митрополит московский

в 1521–1539 гг. 354

Даниловичи, род московских князей 235 Дебоссис Павел (XV в.), художник 621 Девлет—Гирей (1551–1577), крымский хан

589

Дементий Саларев (XIV в.), московский купец, «гость—сурожанин» 198, 294

Дементьев Семен (конец XVI в.), дворовый дьяк 334

Демокрит (ок. 460–370 до н. э.), древнегреческий философ 507

Деша (Доша) Кузьмин, книгописец в первой четв. XVI в. 560

Джемс Ричард (XVII в.), бакалавр 516

Дженкинсон Антони (ум. ок. 1610), английский купец и дипломат 174, 324,

508

Дионисий Ареопагит (I–II в.), еп. в Аф и—нах, писатель 576

Дионисий (ум. 1385), еп. суздальский и нижегородский, с 1384 митрополит киевский и всея Руси 179, 285

Дионисий, историк 381, 384

Дионисий (ок. 1440 – после 1502), русский живописец 134

Дмитрий Александрович (1250–1294), вел. кн. владимирский с 1264 г. 39,

40

Дмитрий Васильевич Бобр (ок. 1463), боярин 201, 202

Дмитрий Васильевич Всеволожский, московский воевода 289, 298

Дмитрий Васильевич Ермолин (в иноках Дионисий, XV в.), московский купец

200—202

Дмитрий Георгиевич (XIV в.), кн., внук вел. кн. Андрея Александровича 60, 62

Дмитрий Ермолин (Васкин) (XIV в.), купец 200–202

Дмитрий Иванович (ум. 1521), сын Ивана III, кн. углицкий 132, 417, 418

Дмитрий Иванович (1582–1591), сын Ивана IV, кн. углицкий 416–421,

423, 426

Дмитрий Иванович Донской (1350–1389), вел. кн. московский с 1359 г. 74, 80,

81, 89, 94–98, 103, 110, 118, 126, 132, 133, 141, 150, 152–156, 160, 164, 165, 168, 170, 171, 177, 181 Э 185, 196–200, 202, 203, 206, 207, 209, 211, 214, 217–219, 229, 237–239, 248, 259, 273–275, 277, 279–282, 285, 291, 294–299, 307–311, 320, 355, 356, 377, 408, 459, 500, 503, 518, 523, 525, 527, 534, 556, 646

Дмитрий Иванович (1483–1509), кн., сын

Ивана Ивановича Молодого, внук

Ивана III 556 Дмитрий Иванович Нефимонов (XV в.),

боярин 273 Дмитрий Константинович (1323–1383),

вел. кн. суздальско—нижегородский 62,

94, 218, 280

Дмитрий Михайлович (Грозные Очи, 1299–1326), вел. кн. тверской 305

Дмитрий Михайлович Боброк (Волынец), воевода, участник Куликовской битвы

296, 298

Дмитрий Ольгердович (ум. 1399), кн. брянский и трубчевский 298, 299

Дмитрий Самозванец см. Лжедмитрий I

Дмитрий Черной (Чермный, XIV в.), купец, «гость—сурожанин» 198, 294

Дмитрий Юрьевич Шемяка (1420–1453),

кн. галицкий 127, 133, 151, 168, 187, 203, 204, 240, 269, 273, 300, 313, 315, 316, 377, 504

Добрынские (Константиновичи), бояре

221, 222, 315

Долгоруков Иван Андреевич (ум. 1590), кн., судья на Земском дворе 327

Долгоруков Юрий Алексеевич (ум. 1682), кн., боярин 449

Долмат (ок. 1488), иконник 134

Дорофей, авва (ум. 620), писатель 557,

568—570

Дорофей, казначей Чудова м—ря в середине

XVI в. 563, 564

Дорофей Монемвасийский, автор хроники

34

Дудень (Тудень, XIII в.), татарский царевич 40

Дьяконов М. А. 206, 360, 362, 379, 387, 392, 427

Дябринский Федор Андреевич (кон. XVI в.), боярин 592

Евгений IV (Еугений), папа римский в

1431–1447 гг. 225, 504

Евдокия Дмитриевна, жена вел. кн. Дмитрия

Донского 97, 98, 103, 299, 309, 311

Евпраксия Федоровна, вторая жена вел. кн.

Семена Гордого с 1345 г. 225, 226 Евсевий Сербин (XV в.), афонский монах,

книгописец 252, 556 Евсевка (2 пол. XIV в.), новоторжский

купец 218

Евфимий (ум. 1458), архиеп. новгородский

с 1429 г. 144

Евфимий (ок. 1412), еп. туровский 528 Едигей (1352–1419) эмир, фактический правитель Золотой Орды с 1399 г.

300, 311, 312, 503, 521

Екатерина II Алексеевна (1729–1796), российская императрица с 1762 г. 213,

606, 612, 628, 645

Елагин Петр (XVII в), псковский дворянин

438

Елена (Евпраксия) Ольгердовна, жена кн.

Владимира серпуховского 111, 308 Елена Васильевна Глинская (ум. 1538),

вторая жена в. кн. Василия III 335,

360, 421, 422, 512,

Елизавета Петровна (1709–1761), российская императрица с 1741 г. 213,

600, 601, 612

Елизаров Иосиф (XVII в), келарь Чудова м—ря 578

Епифаний Премудрый (ум. ок. 1420), монах Троице—Сергиева м—ря, писатель

179, 186, 519, 525, 526

Ермола (Васкин) (XIV–XV в.), московский купец 200–202 Ермолины, московские купцы, «гости—сурожане» 200–202, 208, 273

Ефрем, игумен Андроникова м—ря после

1427 г. 534

Ефрем (XV в.), константинопольский кни—гописец 556 Ефрем Сирин (ок. 304–373), церковный

писатель 184, 255, 408, 555, 558, 579

Ждановы, московские бояре 101

Жеребец (ок. 1305), костромской боярин

257

Забелин И. Е. 20, 36, 42, 43, 52, 71, 73, 74, 76, 79–82, 84, 90, 95–97, 99, 100, 109, 118, 122, 130, 141, 180, 187, 188, 191, 196, 202, 203, 205, 214, 229, 244, 253, 254, 261, 305, 319, 331, 334, 336, 339, 341, 343, 345–347, 355, 511, 540, 547, 641

Зарубин H.H. 538

Захарий (середина XIV в.), старшина живописцев 85, 135, 500 Зверинский В. В. 244 Земская H. 15 Земский А. М. 15 Зернова А. С. 581 Зерновы, московские бояре 211

Зимин А. А. 376, 618

Зиновий (ок. 1388), книгописец 247

Зиновий (XV в.), архимандрит Троице—Сергиева м—ря 554

Зосима (первая пол. XV в.), иеродиакон Троице—Сергиева м—ря, путешественник и писатель 179

Зосима, митрополит московский в 1490—

1494 гг. 111 Зотов Р. В. 298

Иван I Данилович Калита (ум. 1340), кн. московский с 1325, вел. кн. владимирский с 1326 г. 34, 45, 46, 56, 58, 60–63, 74, 78–89, 95, 100, 117, 118, 122, 123, 126, 127, 132, 139, 154, 157, 158, 162, 163, 166, 171, 181, 184–186, 211, 212, 216, 224, 228, 229, 231, 235—

237, 274, 275, 279, 302–304, 326, 357, 394, 415, 425, 458, 498–500

Иван II Иванович Красный (1326–1359), вел. кн. московский с 1353 г. 45, 46,

84, 154, 155, 170, 171, 197, 216, 237,

238, 275, 533

Иван III Васильевич (1440–1505), вел. кн. московский с 1462 г. 24, 70, 86, 97,

98, 102, 103, 121, 122, 160, 161, 165, 185, 188, 201, 204, 205, 213, 241, 242, 249, 255, 256, 266–271, 300, 328, 387, 505, 506, 546, 554–556

Иван IV Васильевич Грозный (в схиме Иона, 1530–1584), вел. кн. московский с 1533 царь с 1547 г. 16, 26, 57 —

59, 64, 164, 165, 185, 211, 240, 242, 327, 332, 335, 349–351, 353, 357, 359, 378, 396, 410. 413–417, 419, 421, 425, 426, 428, 486, 488, 509, 510, 512, 513, 538, 540, 544, 547, 561, 564–566, 582, 583, 587, 588, 590, 646

Иван V Алексеевич (1666–1696), русский царь с 1682 г. 464

Иван Андреевич (1430–1462), князь можайский 240, 241, 315, 377

Иван Борисович (ок. 1477 – ок. 1504), кн.

рузский 130, 140, 197, 241

Иван Васильевич, кн., сын кн. Василия Ярославича серпуховско—боровского

240

Иван Васильевич Вельяминов (ум. 1379), сын московского тысяцкого 207, 218,

219, 326

Иван Владимирович (ум. ок. 1430), кн.

пронский 239 Иван Голова (Ховрин, XV в.), строитель

103

Иван Дерма Ярцев сын (ок. 1509), иконник

134

Иван Дмитриевич (1276–1302), кн. переяславский 40, 303

Иван Дмитриевич Всеволжский, боярин, московский наместник в 1425–1433 гг.

219—221

Иван Иванович (1554–1581), царевич, старший сын Ивана IV 413, 414, 424,

590

Иван Иванович Малый (после 1350–1364), сын Ивана II, кн. звенигородский 237

Иван Иванович Молодой (1458–1490),

сын Ивана III, с 1471 соправитель отца

267, 268, 270, 271, 555

Иван Константинович Добрынский (сер.

XV в.), московский наместник 221 Иван Константинович Шетнев (XV в.),

тверской тысяцкий 216 Иван Михайлович, вел. кн. тверской с

1400 г. 553

Иван Михайлович Семенов (XVI в.), вотчинник, заказчик книг 559, 560

Иван Павлов сын Аристотелев (ум. 1552), сын боярский 250

Иван Родионович Квашня (ум. 1390), московский воевода 309

Иван Семенович (1351–1353), сын вел. кн. Семена Гордого 237

Иван Сосков (ок. 1598), новгородский торговый человек 206

Иван Спаситель (Сальватор) Фрязин, капеллан—августинец до 1492 г. 249

Иван Старков (первая пол. XV в.), боярин

315

Иван Тимофеев (ум. ок. 1629), дьяк, писатель 64, 414, 429

Иван Федоров (ум. 1583), русский и украинский первопечатник 221, 234, 332,

342, 353, 491, 509, 586–589, 591–593, 617

Иван Федорович (ок. 1350–1380), кн. белозерский 310

Иван Федорович (ок. 1409–1456), вел.

кн. рязанский 240 Иван Фомин (ок. 1449), мастер—ювелир

132

Иван Фрязин (ок. 1491), мастер—итальянец

250

Иван Фрязов (XVII в.), московский житель 250

Иван Ших (XIV в.), московский купец, «гость—сурожанин» 198, 199

Иван Юрьевич Патрикеев (ум. после 1499), большой наместник, московский воевода 130, 132, 142, 165, 166,

213, 270

Иван (ум. 1417), архиеп. новгородский в

1388–1415 гг. 243

Иван (ум. 1356), архимандрит Спасского м—ря, затем архиеп. ростовский 231

Иванко Гурьев сын Иванов, холоп, книго—писец в 1530 г. 559

Иванов Алмаз (Ерофей) Иванович (ум. 1669), думный дьяк, печатник 464

Игнатий Смольнянин (конец XIV в.), путешественник, писатель 284, 285, 525,

545

Илларион (ум. 1673), митрополит рязанский 576

Иловайский Д. И. 159, 472, 615

Иоаким (XVI в.), александрийский патриарх 58

Иоаким (Яким), архимандрит Чудова монастыря в конце XIV в. 276, 552, 553 Иоаким, патриарх московский в 1674—

1690 гг. 596

Иоанн V, константинопольский император

в 1341–1390 гг. 180

Иоанн VI Кантакузин, константинопольский император в 1341–1355 гг. 245

Иоанн VIII Палеолог, константинопольский император в 1425–1448 гг. 245,

247, 538, 552

Иоанн XXII, папа римский в 1316—

1334 гг. 176

Иоанн Дамаскин, церковный писатель 575 Иоанн Златоуст (ок. 345–407), константинопольский патриарх, писатель 352,

408, 561, 562, 579, 592

Иоанн Многострадальный (ум. ок. 1160),

печерский монах 637 Иоанн Синайский (Лествичник, VI–VII

вв.), св., церковный писатель 84, 552,

553, 556, 557, 563–566, 568, 574, 579

Иоанн Телеш (ок. 1354), монах, книгопи—сец 275

Иоанн (X в.), экзарх болгарский 555 Иов (ум. 1607), митрополит московский с 1586, первый русский патриарх в

1589–1605 гг. 319, 420, 571, 572, 590

Иона, архиеп. вологодский и великоперм—ский в 1589–1603 гг. 352, 592

Иона, архимандрит Андроникова м—ря 534 Иона, игумен м—ря Николы Старого в

1591 г. 567

Иона (XV в.), игумен Угрешского м—ря

247, 554

Иона (ум. 1461), митрополит киевский и

всея Руси с 1449 г. 98, 99, 183, 227,

229

Иосиф (XIV в.), старшина иконописцев

85, 135, 500

Иосиф Волоцкий (светское имя Иван Санин, 1440–1515), игумен, церковно—политический деятель, публицист 378,

379, 536

Иосиф Евреин (Флавий, I в.), писатель 577 Иосиф, архимандрит Чудова м—ря до 1515 г.

559, 568

Ирина Федоровна Годунова (ум. 1603), царица, жена царя Федора Ивановича

415, 418, 419, 425, 571, 573, 590

Исаак (Исак), новгородский посадник в

1453 г. 316

Исаак Сирин (VIII в.), церковный писатель

563, 576

Исаакий (середина XV в.), игумен Андроникова м—ря 534

Исидор (ум. 1462), митрополит киевский и

всея Руси в 1437–1441 гг. 225, 504, 544, 546

Каганович Лазарь Моисеевич (1883–1991), первый секретарь Московского

комитета ВКП(б) в 1930–1935 гг. 639

Казаков Матвей Федорович (1738–1812),

русский архитектор 139 Казимир IV Ягеллончик, польский король в

1447–1492 гг. 268

Казы—Гирей (ум. ок. 1610), крымский хан с

1588 г. 355

Калайдович К. Ф. 385

Калачов Н. В. 358, 483

Калита см. Иван I Данилович

Карамзин Н. М. 9, 34, 59, 61, 138, 237, 331, 505, 522, 529, 530, 613, 615, 641

Каратаев И. П. 581 Каринский Н. М. 528

Карл V (1500–1558), германский император в 1519–1556 гг. 487

Карлус (Карл I, 1600–1649), король Англии с 1625 г. 431

Карпова А. С., директор ГИМ в 1920–х гг.

658

Карский Е. Ф. 549, 555

Касименко А. К. 433

Касьян, архимандрит Симонова м—ря в

1512 г. 559

Катырев—Ростовский Иван Михайлович

(ум. 1640), воевода, писатель 354 Кафенгауз Б. Б. 605

Кашкаров Андрей Федорович (XVI в.),

дворянин московский 561 Кашкаров В. М. 393

Кашкаров Слепушкин Азарий Федорович

(XVI в.), дворянин московский 561 Квашнины, московские бояре 211 Киприан (ок. 1336–1406), митрополит киевский и всея Руси с 1381 г. 57, 93,

124, 176, 180, 191, 227, 229, 243–245, 251–253, 271, 277, 281, 284,

286, 295, 297–299, 311, 459, 521,

525, 526, 534, 544, 546

Кирилл (XVII в.), архимандрит Чудова м—ря 578

Кирилл (XIII в.), еп. владимирский 39 Кирилл (ум. 1572), митрополит московский

с 1568 г. 565, 588

Кирша Данилов (Кирилл Данилович, XVIII в.), предполагаемый составитель первого сборника русских былин

264, 308

Клешнин Андрей (XVI в.), царский дьяк

418

Климент VIII, папа римский в 1592—

1605 гг. 275, 422, 423

Климко Никифор (XVII в.), новгородский посадский 438

Ключевский В. О. 8, 194, 214, 215, 234,

314, 364, 483, 484, 609–618

Ковгадый (нач. XIV в.), ордынский посол

304

Козьма (Козимо III Медичи, 1642–1723),

герцог тосканский 514 Козьма Индикоплов (VI в.), византийский

купец, географ 577

Колесников И. Ф. 458, 460, 463, 465

Колонна, знатный итальянский род 125

Колтовские, дворяне 374

Комнины, династия византийских императоров 202

Кондаков H. П. 178, 252

Конрадин Штауфен (1252–1268), сын германского императора Конрада IV, герцог швабский 181

Константин Васильевич (ум. 1355), кн. нижегородский, внук кн. Андрея Яро—славича 62

Константин Всеволодович (ум. 1218), кн. ростовский, вел. кн. владимирский с

1216 г. 37, 38

Константин Дмитриевич (1389–1433), кн. углицкий 218, 239, 242

Константин Иванович (ум. 1393), кн. белозерский 310

Константин Петунов (Белц, Волк) (XIV в.), московский купец, «гость—сурожанин» 198, 199, 294

Константин Романович (ум. 1307), кн. рязанский 40, 304

Константин Шетнев (XIV–XV в.), тверской тысяцкий 216

Константиновичи см. Добрынские

Контарини Амвросий (ум. 1499), венецианский дипломат и путешественник 96,

107, 119, 120, 184, 190–192, 194, 250, 504

Кончака (Агафья) (ум. 1317), сестра хана Узбека, жена вел. кн. Юрия Даниловича 304

Конь (кон. XV в.), иконник 134

Конь Федор (XVI в.), архитектор 336

Копнины, бояре—вотчинники 374

Костюхина Л. М. 552

Котошихин Григорий Карпович (ок. 1630–1667), подьячий, автор сочинения о России 449–451, 617

Кочин Г. Е. 100, 107, 154, 163, 402, 483

Красовский М. В. 140

Крашенинников Степан Петрович (1713–1755), академик 598

Кубарев А. М. 81

Куземка Булгаков (XV в.), холоп кн. Ивана Патрикеева 142

Кузнецов И. И. 335, 348, 349

Кузьма Коверя (Ковра, Ковыря) (XIV в.), московский купец, «гость—сурожанин»

198, 203

Курбский Андрей Михайлович (ок. 1528—

1583), кн., публицист 240, 350, 544,

561

Кутепов H. И. 186

Кутузов Борис Васильевич, окольничий

Ивана III 555

Кутузовы, бояре 211

Кучка Стефан Иванович (XII в.), боярин, первый владетель Москвы 33–36,

44, 56, 59, 60, 63, 64, 121 Кучкин В. А. 403

Кучковичи, боярский род 34, 59–61, 64,

216

Кушелев—Безбородко Г. 186

Лагута (XV в.), московский кузнец 130,

131

Лазарев В. Н. 520, 535

Лазарев, начальник драгунского полка в

1648 г. 432, 436

Лазарь Сербин (XIV–XV в.), афонский монах, часовой мастер 144, 252, 503,

535

Ламанский В. И. 598, 602

Лаппо—Данилевский А. С. 483

Ларионов Василий Иванович (XVI в.),

московский боярин 330, 331 Латышева Г. П. 93

Левитан Исаак Ильич (1861–1900), русский художник 629 Левкий, архимандрит Чудова м—ря в сер.

XVI в. 562, 563

Лейкин Николай Александрович (1841–1906), писатель и журналист 647

Ленин В. И. 193, 609, 617

Леон (кон. XV в.), врач 255, 256

Леонид, архимандрит Чудова м—ря в

1570–1571 гг. 565

Леонид (нач. XVII в.), беглый монах 420

Леонид (Кавелин Л. А.) 365, 367, 581

Леонов Леонид Максимович (1899—

1994), советский писатель 484 Лжедимитрий I (ум. 1606), самозванец

416, 417, 419, 421, 422–424, 426, 539, 588

Лжедимитрий II (Тушинский вор, ум. 1610), самозванец 417, 436

Липинский М. А. 479 Лихачев Д. С. 274

Лихачев Н. П. 202, 210, 212, 216, 331, 359, 483, 489, 540, 621

Лихуды, братья, учителя в Москве с 1686 г.

580

Ломоносов Михаил Васильевич (1711–1765), русский ученый 8, 594–606

Лукьян (ок. 1358), книгописец 275 Ляпунов Борис Михайлович (1862–1945), языковед—славист, академик 658

Мавродин В. В 503

Магмет—Аминь (1487 – ок. 1507), казанский царь 395 Мазовша (сер. XV в.), ордынский царевич

395 Мазон А. 288

Макар (нач. XV в.), ювелир 133

Макарий Египетский (Великий, 301–391),

духовный писатель 579 Макарий Калязинский (ум. 1483), игумен

388

Макарий, архимандрит Чудова м—ря ок.

1489 г. 555

Макарий (1481–1563), митрополит московский с 1452 г. 134, 351, 509, 510,

564, 582, 583, 589

Максим Грек (в миру Михаил Триволис, ок. 1470–1555), св., греческий писатель, переводчик 540, 541, 544

Максим Фрязов (Немчин) (XVII в.), московский житель 250

Максимилиан I (1459–1519), германский император с 1493 г. 144

Максимов П. Н. 535 Малеин А. И. 80, 325

Малюта Скуратов (Бельский Григорий Лукьянович, ум. 1572), думный дворянин 378, 426

Мамай (ум. 1380), татарский темник, фактический правитель Золотой Орды с

1361 г. 98, 177, 200, 259, 290, 292–295, 297, 298, 310, 355, 500, 502, 518

Мансуровы, дворяне 339 Мария Александровна (ум. 1399), третья жена вел. кн. Семена Гордого с 1347 г.

132—134, 225

Мария Григорьевна (ум. 1605), царица, жена царя Бориса Федоровича Годунова 426, 572

Мария Темрюковна (ум. 1569), жена царя

Ивана IV 404 Мария Федоровна Нагая (ум. 1610), жена

царя Ивана IV 323, 417, 418, 426 Мария Ярославна (в иночестве Марфа, ум.

1484), жена вел. кн. Василия II с

1433 г. 103, 220, 268, 269, 273

Мария, жена Андрея Серкизовича 289 Мария, жена Дмитрия Всеволжского 289 Мария, жена кн. Владимира серпуховского

311

Мария, жена Микулы Васильевича 289 Мария, жена тысяцкого Василия Васильевича 218

Маркел (сер. XVI в.), игумен Варлаамо—Хутынского м—ря, писатель 527

Маркс К. 617

Мартиньян (1398–1483), игумен Ферапонтова, затем Троице—Сергиева м—ря

200

Мартирий, игумен Песношского м—ря в сер.

XVI в. 564

Маскевич Самуил (ок. 1580– до 1632), смоленский писарь 347

Масса Исаак (1587–1635), голландский купец, автор известия о России 64

Матвей Иванов Фрязов (XVII в.), московский житель 250

Маттеи Христиан—Фридрих (1744–1811), немецкий филолог, служил в России

547

Матфей Гречин (ум. 1385), еп. ростовский

246

Матфей Фрязин (XIV в.), итальянский купец 181

Матфей, дьяк вел. княгини Марии Ярославны 273

Матфей (ум. 1392), митрополит адриано—польский 245

Медакович Д. 585

Медоварцев Михаил (ум. ок. 1530), книго—писец 544

Мезецкие, княжеский род 372

Мейерберг Августин (1622–1688), австрийский дипломат, автор описания пу—тешествия в Россию 110, 244 Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940), русский режиссер 633

Мейтланд Ф. У. 215

Мелентий (XIV в.), дьяк, книгописец 498,

499

Мефодий (ум. 312), еп. патарский, затем тирский, писатель 576, 579

Меховский Матфей (1457–1523), польский историк и географ 174, 508

Миклашевский И. H. 483

Микула (Николай), Васильевич (XIV–XV в.), сын тысяцкого Василия Васильевича, воевода 133, 218, 289, 298,

309, 310

Микула (XIV в.), новоторжец, купец 206

Миллер В. Ф. 264, 499

Миллер Герард Фридрих (1705–1783), русский историк, академик 599

Миллер П. Н. 20, 24, 162, 252

Мисаил Повадьин (нач. XVII в.), беглый

монах 419, 420

Митяй (Михаил, ум. 1379), архимандрит Спасского м—ря, претендент на русскую митрополию 178, 180, 230, 231,

279, 285, 286, 408, 525

Михаил Александрович (1332–1399), вел.

кн. тверской 40, 213 Михаил Андреевич (ок. 1430–1485), кн.

белозерско—верейский 138, 161, 240—

242, 268, 377, 554

Михаил Андреевич Бренк (ум. 1380), московский воевода 289, 298, 309, 310

Михаил Борисович (1453–1486), вел. кн. тверской 241

Михаил Васильевич Воронцов—Вельяминов (сер. XIV в.), боярин 217

Михаил Иванович Окинфович, воевода, участник Куликовской битвы 310

Михаил Темрюкович (XVI в.), кн. 404

Михаил Федорович (1596–1645), русский царь с 1613 г. 348, 425, 441, 448, 455, 466, 467, 470, 482

Михаил Шетнев (XIV в.), тверской тысяцкий 216

Михаил Ярославич (1271–1318), кн. тверской, вел. кн. владимирский 83, 228,

258, 304

Михаил Ярославич Xоробрит (ум. 1248), кн. московский, вел. кн. владимирский

с 1248 г. 39

Михаил, архимандрит Чудова м—ря в 1547 г.

285

Михаил (ум. 1402), еп. смоленский 284

Михалко Юрьевич (ум. 1176), вел. кн. владимирский с 1175 г. 56, 58, 59

Мичурин Иван Федорович (1700–1763), русский архитектор 110

Миша (Михаил) Морозов, дружинник вел. кн. Александра Невского, родоначальник бояр Морозовых 210

Мнишек Марина Юрьевна (ок. 1588–1614), жена Лжедимитрия I и Лжедимитрия II 417, 423

Мнишек Урсула (нач. XVII в), старшая дочь Юрия Мнишка 423

Мнишек Юрий (ум. 1613), польский магнат, сандомирский воевода 423

Моисеева Г. Н. 183

Моисей (ум. 1362), архиеп. новгородский с

1324 по 1360 г. 226

Монгайт А. 69

Мономаховичи, потомки вел. кн. Владимира

Мономаха 92 Морозов Борис Иванович (1590–1661),

боярин 429, 431, 432, 436, 437, 453, 455

Морозов Савва Тимофеевич (1862–1905), предприниматель 629, 630,

634, 635

Морозов Тимофей Саввич, предприниматель 630

Морозова Мария Федоровна, глава фирмы

Морозовых 630 Морозова Огрофена (урожденная Xоври—на), жена И. Г. Морозова—Поплевина

562

Морозов—Поплевин Иван Григорьевич (ум. до 1554), боярин 562

Морозов—Поплевин Семен Иванович

(ум. 1556), окольничий 562 Морозовы, московские бояре 210 Морозовы, московские предприниматели

629, 630

Мстиславские, боярский род 63

Муса Челеби, турецкий султан в 1410—

1412 гг. 245

Мусоргский Модест Петрович (1839–1881), русский композитор 457

Мухамедьяров LLL Ф. 505

Мятлев Иван (XVI в.), судья на Земском дворе 327

Нагие, боярский род 426

Насонов А. Н. 143, 171

Невежа Андроник Тимофеев см. Андроник

Тимофеев Невежа Невежин Иван Андроников сын (XVI в.),

печатный мастер 353

Невоструев К. И. 275, 276, 503

Некомат Сурожанин (ум. 1383), московский купец 178, 207, 218, 219, 248 Некрасов А. И. 85, 511 Нечаев Н. В. 595

Ниенштедт Франц (1540–1622), ливонский бургомистр, автор хроники 541,

543, 544

Никандр (2 пол. XIV в.), митрополит ганский 245

Никита Константинович Добрынский (первая пол. XV в.), московский наместник 221, 222

Никита Романович см. Юрьев Никита Романович

Никифор Тарасьев (XVI в.), русский книгопечатник 353, 588, 589

Никодим (Белокуров), архиеп. 79

Николав Нотар Диорминефтр (ок. 1389), греческий купец 181

Николай II Александрович (1868–1918), российский император 639, 656

Николай (XIV в.), старшина живописцев

135, 500

Никольский Николай Константинович (1863–1936), историк древнерусской литературы, академик 658

Никомах из Герасы (ок. 100 до н. э.), древнегреческий математик и философ 546

Никон Черногорец (вторая пол. XI в.), монах Черной горы близ Антиохии, писатель 557

Никон (ум. 1427–1428), игумен Троице—Сергиева м—ря 200, 524, 529–533, 536

Никон (в миру Никита Минов, 1605–1681), митрополит новгородский с 1648, патриарх московский в 1652—

1666 гг. 64, 244, 319, 465, 515, 546

Никула Васильевич, участник Куликовской битвы 310

Нил (XIV в.), константинопольский патриарх 552

Нил, константинопольский патриарх в

1380–1388 гг. 247

Новиков Николай Иванович (1744—

1818), русский просветитель 517 Новицкий Г. А. 434 Новосельский А. А. 429

Оболенский—Нагой Петр Васильевич, кн.,

воевода в 1469 г.152 Оболенский—Немов Дмитрий (XVI в.), кн.

389

Одоевский Никита Иванович (ум. 1689),

кн., боярин 440, 442

Олег (Вещий), (ум. ок. 922), древнерусский князь 309 Олег Иванович (1350–1402), вел. кн.

рязанский 280, 282, 292, 295, 297

Олег Святославич (XI в.), кн. черниговский 50

Олсуфьев Ю. А. 133

Ольгерд Гедиминович (1341–1377), вел.

кн. литовский 103, 280, 294, 307–309

Ольгердовичи, сыновья вел. кн. Ольгерда

287, 294, 298

Онаний, иудейский первосвященник 542

Онтон (ум. 1483), немец, врач 255

Онтон Верблюзин (XIV в.), московский

купец, «гость—сурожанин» 294 Онтоновы, купцы 199

Ордин—Нащокин Афанасий Лаврентьевич (ок. 1605–1680), боярин, дипломат

451, 475, 514

Орлов Александр Сергеевич (1871–1847), историк древнерусской литературы, академик 658

Орлов Алексей Григорьевич кн. Чесменский (1737–1807), государственный и военный деятель, генерал—адмирал 648

Осипова Екатерина Николаевна, сотрудник

ГИМ 657, 658

Ослебятевы, боярский род 293 Осляба см. Родион Осляба Остей Ольгердович (ум. 1382), кн. литовский, московский воевода 96, 260,

263, 280, 282

Отрепьев Григорий (Гришка, Юшка, XVI–XVII в.), монах Чудова м—ря

351, 419, 420, 423, 425, 570

Отрепьевы, костромские дворяне 419

Павел Иовий Новокомский (Джовио П., XVI в.), итальянский историк 325,

348, 507 Павлов А. С. 498, 499

Павлов—Сильванский Н. П. 149

Павсаний (II в.), древнегреческий писатель,

автор «Описания Эллады» 546 Паисий, игумен Троице—Сергиева м—ря в

1478–1482 гг. 270

Палицкие, московские бояре 101, 372 Палицын Авраамий (XVI–XVII в.), келарь Троице—Сергиева м—ря, писатель

39

Панеях В. М. 655

Панин Фома Романович, астраханский дьяк в 1597 г. 567

Парамша (Парапша), (XIV в.), московский ювелир 131, 523

Патрикеевы, князья 101, 112, 213, 329 Пафнутий Боровский (ум. 1479), игумен

228

Пафнутий, архимандрит Чудова м—ря в

1595–1604 гг. 419, 568, 570, 572

Пафнутий (XVII в.), книгохранитель Чудова м—ря 580

Пахомий Логофет (серб) (ум. после 1484), писатель и переводчик 251, 252, 507,

529, 530, 533

Пекарский П. П. 599 Пересвет см. Александр Пересвет Перетц Владимир Николаевич (1870–1935), филолог, академик 15, 478,

650, 652, 653

Перкин (XV в.), английский самозванец

416

Перхушков Давыд (XVI в.), человек Тро—ице—Сергиева м—ря в с. Рождественском 374

Петр I Алексеевич (1672–1725), русский царь, с 1721 император 464, 466, 547,

594—596, 612

Петр Босоволк (нач. XIV в.), московский

наместник 216 Петр Дамаскин, церковный писатель 557,

562, 570

Петр Дмитриевич (1385–1428), кн. дмитровский 185, 239, 242, 313, 386

Петр Ермолин, брат купца Дмитрия Ермолина 201, 202

Петр Константинович Добрынский (первая пол. XV в.), ростовский, затем московский наместник 221

Петр Стефанович Кучкович (XII в.), 33,

35, 56

Петр Тимофеев Мстиславец (XVI в.), русский и украинский первопечатник

342, 353, 509, 586, 588, 591–593

Петр (XII в.), зять боярина Кучки 34 Петр (ум. 1326), митрополит киевский и

всея Руси с 1308 г. 56, 72, 79, 83, 84, 126, 134, 226–229, 261

Петр (нач. XVII в.), самозванец 423 Петровы, московские бояре 101

Петрок Малый Фрязин (XV–XVI в.), архитектор 333

Пимен (ум. 1389), архимандрит переяславского Горицкого м—ря, с 1380 митрополит киевский и всея Руси 174–176,

178, 180, 279, 284–286, 501, 525, 545, 546

Пимен, игумен Угрешского м—ря в 1568 г.

564

Пимин (XVI в.), игумен Макарьева Каля—зинского м—ря 388

Питирим (ум. 1455), еп. пермский, писатель 126

Платонов С. Ф. 35, 36, 47, 48, 73, 405, 424, 431, 436, 573, 654

Плещеев Григорий Семенович (ум. после

1564), вкладчик книг 564 Плещеев Леонтий Степанович (ум. 1648),

судья Земского приказа с 1646 г. 431 Плещеевы, московские бояре 211, 212 Победоносцев Константин Петрович

(1827–1907), обер—прокурор Синода

в 1880–1905 гг. 656

Поганок, повар кн. Дмитрия Шемяки 316 Пожарский Дмитрий Михайлович (1578—

1642), кн. 366

Покровский И. Т. 386

Покровский М. Н 8, 262, 483, 658

Покровский Н. Н. 25

Полосин И. И. 327

Поммеринг Карл, шведский резидент в

Москве в 1647–1651 гг. 439, 440

Попов Николай Петрович (1864—?), библиотекарь Патриаршей библиотеки, затем сотрудник ГИМ 655–657

Поповский Николай Никитич (1730–1760), профессор Московского университета 605

Порник Сугдеец (I пол. XIV в.), русский купец 177

Поршнев Б. Ф. 430

Посник Яковлев (XVI в.), архитектор 354

Пресняков А. Е. 217, 236, 621, 654

Приселков М. Д. 74, 177, 244, 499, 520, 522, 525, 535, 552

Прокоша (XIV в.), дьяк, книгописец 498,

499

Прокша Андреевич (XIII–XIV в.), новгородский боярин 211 Пронштейн А. П. 69

Протасий (первая пол. XIV в.), московский тысяцкий, родоначальник Воронцовых—Вельяминовых 115, 211, 216, 217

Протасьева Т. Н. 581

Прохор с Городца (XIV–XV в.), живописец 522, 523, 525, 529

Птолемей Филадельф (284–247 до н. э.),

египетский царь 542 Путилов Семен (XVII в.), новгородский

дворянин 438 Пушкин Александр Сергеевич (1799—

1837), русский писатель 13, 419, 421,

633

Рабинович М. Г. 69, 75–77, 121, 129, 132, 137, 145

Рагоза Терентьев (XV в.), московский

землевладелец 201 Радищев Александр Николаевич (1749—

1802), русский писатель 606 Радоичич Д. С. 585

Радша, родоначальник боярских родов 212 Разин Степан Тимофеевич (ок. 1630–1671), предводитель восставших 461,

473, 611, 612

Разумовский Алексей Григорьевич (1709–1771), граф, государственный деятель 601

Разумовский Кирилл Григорьевич (1728—

1803), граф, государственный деятель, президент Академии наук 601, 602

Рангони Клавдий (нач. XVII в.), папский

нунций в Польше 539, Резеп—хозя (сер. XV в.), восточный купец

184

Рейтенфельс Яков (XVII в.), врач, автор сочинения о России 514

Репин Илья Ефимович (1844–1930), русский художник 414

Ржига Вячеслав Федорович (1883–1960), историк русской литературы 288, 290,

293, 652, 655, 657

Ровинский Д. А. 134

Родивон Ржевский, участник Куликовской битвы 293

Родион Осляба (ум. 1380), боярин, герой

Куликовской битвы 233, 293 Рождественский В. А. 380, 394, 399

Рожков Н. А. 364, 365, 367, 483, 484

Романовы, боярский род 63, 359, 373,

424—426

Ростопча (первая пол. XV в.), истопник вел. княгини, родоначальник дворянской фамилии 168

Ростопчины, дворянская фамилия 168

Рубинштейн Н. Л. 444

Румянцев В. Е. 585

Русинов Михаил (XVII в.), псковский посадский 438 Рыбаков Б. А.

Рюрик (IX в.), русский князь 63, 413

Саблер Владимир Карлович (1845–1929), обер—прокурор Синода в 1911–1915 гг.

656, 657

Сабуровы, московские бояре 211

Савва Сторожевский (ум. 1407), основатель м—ря близ Звенигорода, игумен Троице—Сергиева м—ря в 1392–1398 гг. 527

Савва, игумен Андроникова м—ря ок. 1403 г.

276, 277, 534, 535

Савваитов П. И. 341

Савин Федор (XVI в.), владелец бумажной мельницы 359

Савонарола Джироламо (1452–1498), итальянский религиозный и политический деятель 541

Сакович С. И. 485

Саларевы, московские купцы 129, 199, 208,

248

Салтыков—Щедрин Михаил Евграфович (1826–1889), русский писатель 472

Самошка Семенов сын Белоус, участник восстания в Козлове в 1648 г. 433

Сан—Джорджо (2 пол. XVI в.), итальянский кардинал 539

Сапега Лев (1557–1633), литовский канцлер, польский посол в 1600 г. 539

Сафонов Василий, псковский дьяк в 1650 г.

465

Сахиб—Гирей (первая пол. XVI в.), казанский хан 459 Свибловы, московские бояре 209, 222, 358 Свидригайло Ольгердович (1355–1452), вел. кн. литовский в 1430–1435 гг.

220, 522

Святослав Всеволодович (ум. 1194), кн. черниговский, вел. кн. киевский 50

Святослав Всеволодович (ум. 1253), вел. кн. владимирский 39

Святослав Глебович (ум. 1307), кн. брянский 258

Святослав Глебович (ум. 1310), кн. можайский 303

Святослав Ольгович (ум. 1165), кн. черниговский 31, 36, 47, 49, 92

Севастьян, еп. смоленский с 1411 г. 528

Седельников (Сидельников) Александр Ди—онисьевич (1888–1934), историк русской литературы 136, 278, 288, 657

Семен Владимирович (1404–1426), кн. боровский 239, 313

Семен Дмитриевич (1355–1402), кн. суз—дальско—нижегородский 213, 280

Семен (Симеон) Иванович Гордый (1317–1353), вел. кн. московский с 1340 г.

56, 85, 88, 89, 133, 134, 143, 154, 163, 215, 216, 225, 226, 231, 235–237, 245, 246, 277, 304, 307, 500, 502

Семен Иванович (ум. 1518), сын вел. кн. Ивана III 165

Семен Малик (Мелик), участник Куликовской битвы 310

Семен Михайлович, участник Куликовской битвы 310

Семен Семенович (1352–1353), сын вел.

кн. Семена Гордого 237 Семен Черный (ок. 1395), живописец 525 Семенов—Тян—Шанский П. П. 53 Семион Онтонов (XIV в.), московский купец, «гость—сурожанин» 198, 199, 294 Сенька (вторая пол. XV в.), бронник 129,

130

Сенька Быков, участник Куликовской битвы 295

Сербина К. Н. 191, 35 °Cергеевич В. И. 207

Сергий Радонежский (в миру Варфоломей, 1315–1392), св., основатель Троице—Сергиева м—ря 78, 199, 200, 225, 232–234, 246, 273, 274, 294, 389, 408, 501, 524–527, 529, 530, 533

Сергий (кон. XIV в.), архимандрит Спасского м—ря 284 Серкиз см. Андрей Серкиз

Сибом Ф. 215

Сидор Елферьев (Олуферьев) (XIV в.), московский купец, «гость—сурожанин»

198, 294

Сидоровы, московские бояре 101

Сильвестр (в иночестве Спиридон, ум. до 1577), священник Благовещенского собора, государственный деятель и писатель 561

Симеон Бекбулатович (ум. 1616), хан касимовский, с 1574 номинальный вел. кн. всея Руси 373

Симеон Касаевич, царевич 370

Симеон Новый Богослов (ум. 1032), церковный писатель 562

Симмонс Д. 587

Симон (ум. 1512), митрополит московский с

1495 г. 134 Симсон П. Ф. 394, 395, 397–399

Скорина Георгий (Франциск, ок. 1490 – ок. 1551), белорусский первопечатник и просветитель 593

Смирнов А. П. 76, 290

Смирнов П. П. 148, 163, 166, 193, 323,

364, 405, 428, 432, 435–439, 441,

450

Смирнова Е. 392 Снегирев В. Л. 342

Снегирев И. М. 87, 88, 90, 91, 135, 139, 157, 209, 244, 251, 254, 338

Собакин Василий Никифоров (ум. 1677), стольник, собиратель книг 547, 550

Собакин Григорий Степанович (XVI в.), помещик 359

Соболевский Алексей Иванович (1856–1929), филолог, академик с 1900 г.

274, 350, 491, 540, 659 Соколов П. П. 154, 206 Соловьев С. М. 206, 514, 601, 610, 613

Соломония Сабурова, жена вел. кн. Василия III до 1525 г. 541

Софоний (Ефонья) (XIV–XV в.), рязанский иерей, предполагаемый автор

«Задонщины» 286, 288, 289, 291

Софья Алексеевна (1657–1704), царевна,

правительница в 1682–1689 гг. 515 Софья Витовтовна (1371–1453), жена вел.

кн. Василия I 101, 104, 124, 187, 219–221

Софья Фоминична Палеолог (ум. 1503), вторая жена вел. кн. Ивана III с 1472 г.

88, 185, 267, 269, 547

Сперанский А. Н. 95

Сперанский Георгий Несторович (1873–1969), педиатр, член—корреспондент

АН СССР 652

Сперанский Михаил Несторович (1863–1938), историк литературы, академик

с 1921 г. 264, 279, 510, 601, 650–653, 655

Срезневский И. И. 100, 125, 179, 274,

296, 400, 436, 498, 549 Сталин И. В. 423, 639

Стеллецкий И. Я. 540

Степан Новосельцев (Новосельский), участник Куликовской битвы 295

Стефан Баторий (1533–1586), польский

король с 1576 г. 59, 414, 590

Стефан Бородатый (сер. XV в.), дьяк вел.

кн. Василия II 316 Стефан Душан (ок. 1308–1355), царь

сербский с 1346 г. 251 Стефан Комнин, вымышленный предок

Ховриных 202, 294

Стефан Пермский (ок. 1345–1396), еп., церковный писатель 246, 506

Стефан Ховря (XIV в.), предполагаемый родоначальник Ховриных 202, 203

Стефан (XIV в.), чернец, брат св. Сергия

231, 233, 234, 246, 247, 273, 274, 501

Страбон (64 до н. э. – 24 н. э.), древнегреческий географ и историк 546 Строгановы, купцы 406

Строев П. М. 247, 534–536, 552, 554, 559, 580

Стюарты, династия английских королей 430

Судаков Иван (XVII в.), новгородский дворянин 438

Судовщиковы, московские гости 345

Сулейман Великолепный (1495–1566), турецкий султан с 1520 г. 505

Суханов Арсений (ум. 1668), русский церковный деятель и дипломат, собиратель книг 546

Сырковы, московские купцы 129

Сыроечковский Б. Е. 153, 154, 180, 198,

204, 206, 248 Сытин П. В. 113, 117–119, 162, 192, 252

Тайдула (ум. 1359), жена хана Золотой Орды Джанибека 96, 231

Тамм И. Е. 10

Тарасов Н. Г. 112

Тарасьев Никита (XVI в.), печатный мастер 353

Тарокан (ок. 1471), московский купец 199 Татищев В. Н. 8, 547

Татищев Ларион (XVII в.), новгородский

дворянин 438 Татищевы, дворянский род 377

Тверская Д. И. 23

Тверской Л. М. 117, 119

Теглев Константин (ум. 1648), стрелецкий

голова в Курске 433 Теплов Григорий Николаевич (1725 —

1779), академик 601 Тимковский Илья Федорович (1772—

1853), профессор, писатель 604 Тимофей Ачкасов. дьяк вел. кн. Василия

Дмитриевича 168 Тимофей Валуевич (Тимофей Васильевич

Валуев, ум. 1380), боярин, воевода

259, 289, 310

Тимофей Васильевич Воронцов—Вельяминов (ум. 1380), окольничий, воевода 214

Тимофей Весяков (Везяков) (XIV в.), московский купец, «гость—сурожанин»

198, 199, 310

Тимофей Яковлев, пленный «немчин» в

1657 г. 575

Тимофей (ок. 1481), иконник 134 Тимур (1336–1405), среднеазиатский полководец, эмир с 1370 г. 183, 521 Тихомиров М. Н. 7—27, 31, 47, 48, 53,

56, 64, 69, 142, 158, 178, 185, 201, 255, 287, 292, 323, 329, 342, 353, 368, 378, 388, 413, 427, 436, 445, 446, 481, 497, 501, 506, 509, 518, 523, 538, 549, 556, 581, 582, 585, 594, 609, 619, 623, 627, 632, 633, 636–638, 649–651, 653–655, 659

Тихомировы, семья историка 627–649

Тихонравов Н. С. 199, 200, 294, 501, 533,

535

Токмаков Иван Юрьевич (XVI в.), кн., владелец с. Чальинова 359

Толочанов Никифор Матвеевич, стряпчий, посланник в Грузии в 1650 г. 580

Томила Слепой (ок. 1650), староста площадных подьячих в Пскове 457

Тохтамыш (ум. 1406), хан Золотой Орды

125—127, 151, 178, 259–263, 269, 276, 280–282, 299, 503, 518, 523, 552

Траханиотов Петр Тихонович (ум. 1648),

окольничий 432 Траханиотов Юрий, боярин 109, 346 Траханиотовы, боярский род 358, 359 Трифон (XVI в.), игумен м—ря в Хлынове

420

Трифон (ок. 1486), итальянец, ювелир 250 Трутовский В. К. 255

Ту (де Ту, 1553–1617), французский историк 507

Тучка—Морозов (кон. XV в.), московский

боярин 169, 194

Тушин Адриан (XVI в.), вотчинник 358 Узбек (ум. 1340), хан Золотой Орды с

1313 г. 304

Улита (XII в.), дочь боярина Кучки 34, 56,

59—61, 64

Ульяна, жена кн. серпуховского и пере—мышльского Василия Владимировича

315

Ундольский В. М. 432

Урвихвостов Юрий (Юшка), московский

купец 107–109, 334, 346

Уссейн (XV в.), султан чагатайского Мо—голистана 505 Ушаков Симон (1626–1686), иконописец

514

Фальковский Н. И. 128, 331, 340

Фасмер М. Р. 177

Федор Алексеевич (1661–1682), русский царь с 1676 г. 464

Федор Андреевич Кошка (ок. 1392), боярин 131

Федор Борисович (1476–1513), кн. во—лоцкий 241, 378

Федор Борисович Годунов (ум. 1605), царевич 323, 425, 426, 572, 573

Федор Васильевич Вепрев (Вепрь) (XV–XVI в.), московский купец 197, 199

Федор Давыдович Пестрый (1420–1472), кн. стародубский 101

Федор Зернов (Морозов), участник Куликовской битвы 295

Федор Иванович (1557–1598), русский

царь с 1584 г. 95, 331, 353, 354, 390, 413, 415, 417–419, 425, 566, 567, 571, 573, 592, 654

Федор Иванович Палецкой (вторая пол. XV в.), кн., воевода 270

Федор Иванович Чертов—Шолохов (XV в.), сын боярский 259

Федор Красный (ум. 1387), родоначальник князей Фоминских 226

Федор Пыж (2 пол. XIV в.), московский боярин 209

Федор Романович (ум. 1380), кн. белозерский 310

Федор Сабур, участник Куликовской битвы

295

Федор Свиблов (первая пол. XV в.), московский боярин 166

Федор Студит (759–826), церковный писатель 557

Федор Тимофеевич (XV в.), боярин 259

Федор Холопов, участник Куликовской битвы 295

Федор (ок. 1508), живописец 134

Федор (XVI–XVII в.), кн. владимиро—волынский 421

Федор (XV в.), псковский мастер—литейщик 142

Федоров В. Г. 144

Федосья Филиппова, вдова боярина Филиппа 259 Федосья, жена Тимофея Валуевича 289 Феогност (ум. 1383), митрополит киевский

и всея Руси с 1328 г. 177, 224–226, 228, 231, 237, 244–246, 500, 501, 544, 546

Феогност, митрополит трапезундский, ок.

1389 г. 245

Феодор Стефанович (ум. 1395), основатель Симонова м—ря, с 1390 архиеп. Ростовский 118, 180, 233, 234, 246, 500, 501, 544, 546

Феодорит (ок. 386–457), еп. кирский, писатель 559

Феодосий Денисьев (ок. 1470 – нач.

XVI в.), русский живописец 134 Феодосия, царевна, дочь царя Федора

Ивановича 571, 573 Феофан Грек (ок. 1340 – после 1405),

живописец 99, 100, 247, 501, 519, 522, 525, 526, 529

Феофан (Прокопович, 1681–1736), архи—еп. новгородский, вице—президент Синода 545, 597

Феофилакт Болгарский (XI–XII в.), ар—хиеп. Охриды, писатель 560, 569,

570, 576 Фехнер М. В. 77, 114, 182, 184

Филарет (Дроздов, 1782–1867), митрополит московский с 1826 г. 230

Филарет (Романов, ок. 1552–1633), патриарх московский с 1618 г. 446

Филимонов С. Б. 14, 15, 17, 18

Филипп (Колычев, ум. 1569), митрополит московский в 1566–1568 гг. 562

Филипп Нянко, московский воевода в

1237 г. 38

Филипп (кон. XIV – нач. XV в.), боярин

259

Филипп (ум. 1473), митрополит московский с 1464 г. 103, 139, 554

Филофей Коккин (ум. 1379), патриарх константинопольский в 1354–1376 гг.

247

Филофей (кон. XV в.), еп. пермский и вологодский 512

Филофей (XVI в.), псковский монах, публицист 577

Флетчер Джайлс (ок. 1549–1611), английский дипломат, писатель 325, 326,

336, 418, 587–589

Фокеродт Иоганн Готтгильф (ум. в 1750–х гг.), секретарь прусского посольства 594

Фома Лазарев сын (XV в.), купец 256

Фоминские, князья 226

Фотий (ум. 1431), митрополит киевский и

всея Руси с 1410 г. 57, 58, 111, 115,

138, 142, 189, 229, 244, 297, 299, 526, 528, 544, 546, 556, 557

Фридрих II Штауфен (1194–1250), германский император с 1212, король Сицилии с 1197 г. 181

Фукидид (ок. 460—ок. 369 до н. э.), древнегреческий историк 546

Фуников (Курцев) Никита Аф анасьевич (ум. 1570), дьяк, казначей 542, 543

Фуников Василий Семенович (XVI в.), кн.

395, 396

Фуниковы, князья 372 Фюстель де Куланж Н. Д. 215

Хапиловы, московские бояре 188 Харламов Федор (XVII в.), новгородский

дворянин 438 Хачикян Л. 550

Хворостинин Иван Андреевич (ум. 1625), кн., политический деятель, писатель

613, 617

Хвостов Иван (XVII в.), новгородский

дворянин 438 Хвостовы, московские бояре 216, 356 Хилков Иван Андреевич, кн., астраханский

воевода ок. 1667 г. 461 Хилков Федор Андреевич (ум. 1657), кн.,

новгородский воевода в 1650 г. 465 Хлопко Косолап, предводитель восстания в

1603 г. 616

Хмельницкий Богдан (ок. 1595–1657),

гетман Украины 432, 433 Хованский Иван Андреевич (ум. 1682), кн.

452

Хованский Иван Никитич (ум. 1675), кн.,

псковский воевода в 1650 г. 470 Ховрины—Головины, московские купцы

197, 201–203, 208, 294

Ходаковский (Чарноцкий) А. Я. 75 Ходкевич Григорий (ум. 1572), вел. гетман

литовский 587 Хохлов Р. Ф. 14

Хрипунов Лаврентий (XVII в.), новгородский дворянин 438

Христофор, архимандрит Чудова м—ря в

1579–1587 гг. 566

Худяков М. Г. 183 Цветков И. Ф. 393

Чаадаев Петр Яковлевич (1794–1856),

русский философ 15 Челяднин Иван Иванов (XVI в.), владелец

двора в Москве 332

Черепнин Л. В. 119, 209, 215, 222, 236, 237, 259, 448

Черкасский Семен Ардасович (XVI в.), кн.

377

Чернов А. В. 452 Черных П. Я. 443

Чертовы—Шолоховы, бояре 223 Чехов Антон Павлович (1860–1904), русский писатель 643, 647

Чечулин Н. Д. 382, 384, 397, 398, 401–405, 484

Чигас (2 пол. XV в.), игумен Спасского м—ря 116, 234

Чистый Назарий (ум. 1648), думный дьяк

431, 432, 453 Чистякова Е. В. 10, 11, 434

Чолхан (Шевкал, XIV в.), ордынский царевич 254, 498

Чохов Андрей (ум. ок. 1630), пушечный мастер 340

Шамбинаго С. К. 55–65, 99, 190, 199–201, 286–289, 294–297, 309, 502

Шахматов А. А. 92, 287, 295, 296, 506, 621

Шевырев С. П. 600

Шелковник Андрей (XVII в.), новгородский посадский 438

Шереметев Семен Васильевич (ум. 1561), боярин, вотчинник 373

Шереметев Федор Васильевич (ум. 1592), боярин 373

Шереметев Федор Степанович (XVI в.), боярин 373

Шереметевы, боярский род 373, 375

Шетневы, тверские бояре 216

Шиг—Алей (Шах—Али, ум. 1567), хан Казани, касимовский царь 395

Ширин—Тягиня (1 пол. XV в.), ордынский вельможа 220

Шишка (XIII–XIV в.), мастер—ювелир

133

Шмидт С. О. 7, 8, 10–12, 14, 16–18, 20, 22, 24, 26, 69, 475, 538, 623, 627, 650

Шохин Л. И. 10, 69

Шредер Иоахим (XVI в.), ливонец 542 Шреффер Томас (Фома) (XVI в.), ливо—нец 542, 543

Штаден Генрих (XVI в.), опричник, автор сочинения о России 326, 327

Шувалов Иван Иванович (1727–1797), государственный деятель 600–605

Шувалов Петр Иванович (1710–1762), граф, государственный и военный деятель 601

Шудебовы, дмитровские купцы 389 Шуйские, князья 62, 63, 65, 358, 372

Шумаков С. А. 366, 372, 374, 374, 387, 389, 392

Щелкалов Андрей Яковлевич (ум. ок.

1597), думный дьяк 542, 543 Щелкалов Василий Яковлевич (ум. ок.

1610), думный дьяк, печатник 359 Щепкин Вячеслав Николаевич (1863—

1920), филолог, искусствовед, первый

заведующий отделом рукописей ГИМ

491, 650 Щепкина М. В. 63, 136, 552 Щербатов М. М. 65

Эврипид (Еврипид) (ок. 480–406 до н. э.), древнегреческий драматург

546

Эдуард IV (1442–1483), король Англии с

1461 г. 416

Эзоп (VI в. до н. э.), древнегреческий поэт

515

Экземплярский А. В. 62, 225, 378, 553,

554

Эмар Густав (1818–1883), французский писатель 636

Энгельс Ф. 169, 257, 617

Эссекс Роберт (1567–1601), граф 487 Эсхил (525–456 до н. э.), древнегреческий драматург 546

Юрий Андреевич (упом. 1267–1269), кн. суздальский и новгородский, сын кн. Андрея Ярославича 60–62

Юрий Андреевич (XIII–XIV в.), кн., сын вел. кн. Андрея Александровича 62

Юрий Васильевич (1441–1473), кн. дмитровский и можайский 88, 185, 199,

241, 377, 387, 389

Юрий Владимирович Долгорукий (кон. 90–х гг. XI в. – 1157), вел. кн. владимирский и киевский 23, 31, 33, 35—

37, 46–56, 58, 63, 64, 72, 73, 75, 92, 620, 643

Юрий Всеволодович (1188–1238), кн. владимирский с 1212, вел. кн. с 1218 г.

37—39, 58

Юрий Данилович (ок. 1280–1325), кн. московский с 1303, вел. кн. владимирский с 1317

74, 139, 226, 228, 235, 303–305

Юрий Дмитриевич (1374–1434), кн. звенигородский, вел. кн. московский в

1433 и 1434 138, 152, 153, 184, 204, 208, 220, 239, 311, 313, 314, 379, 526, 527, 530

Юрий Иванович (1480–1536), кн. дмитровский и звенигородский 16, 165,

185, 370, 379, 385, 387–389

Юрий Иванович (ум. 1415), кн. елецкий

284, 295

Юрий Патрикеев (XIV–XV в), литовский кн., боярин вел. кн. Василия II 213

Юрий (Юшка) Урвихвостов см. Урвихво—стов

Юрка—сапожник, участник Куликовской битвы 295

Юрьев Григорий Романович, вотчинник

373

Юрьев Никита Романович (ум. 1585), боярин, воевода 358, 359, 373

Юрьев Протасий Васильевич (ум. 1576), боярин 358

Юрьевы—Романовы, бояре 373

Юшков А. И. 406

Ягайло Ольгердович (ум. 1434), вел, кн.

литовский с 1377 г. 295, 297, 299

Яким, архимандрит см. Иоаким

Яков (XV в.), «писарь», сановник Великого княжества литовского 278

Яков (XIV в.), писец 136

Яков (ок. 1485), пушечный мастер 144

Яков Ослебятев, участник Куликовской битвы 293

Яковлев А. И. 167, 220, 485

Яковлевы, боярский род 374

Якубов К. 430, 438, 440

Якшичи, сербский владетельный род 421

Яницкий Н. Ф. 483

Ярец (XV в.), иконник 134 Ярослав Владимирович (1388–1426), кн. серпуховско—ярославецкий 100, 239,

313

Ярослав Всеволодович (1192–1246), вел. кн. владимирский с 1238 г. 37–39,

41, 56

Ярославичи, сыновья и внуки кн. Ярослава Владимировича 240

Gawarecki H. 528 Heid W. 177 Hertzberg 245 Johansen P. 69 Murait E. 176

Примечания

1

Тихомиров М. Н. Русская культура X–XVIII вв. М., 1968. С. 348.

2

Перепечатано в кн.: Новое о прошлом нашей страны (Памяти академика М. Н. Тихомирова). М., 1967. С. 17.

3

Михаил Николаевич Тихомиров: Материалы к биобиблиографии ученых СССР. М., 1963. Литература 1963–1983 гг. о жизни и деятельности М. Н. Тихомирова указана в статье И. Е. Тамм (Археографический ежегодник за 1983 г. М., 1985. С. 250–255). См. также: Шмидт С. О. О наследии академика М. Н. Тихомирова // Вопр. истории. 1983. № 12. С. 115–123. Литература 1983–1990 гг. указана в «Археографическом ежегоднике за 1990 год» (М., 1991).

4

Рукописное наследие академика М. Н. Тихомирова в Архиве Академии наук СССР: Научное описание / Сост. И. П. Староверова. М, 1974.

5

Чистякова Е. В. Михаил Николаевич Тихомиров (1893–1965). М., 1987.

6

Труды эти перечислены в составленной Л. И. Шохиным библиографии в книге: Тихомиров M. Н. Древняя Москва. XII–XV вв. Средневековая Россия на международных путях. XIV–XV вв. М., 1991.

7

Рыбаков Б. А. Михаил Николаевич Тихомиров // Археографический ежегодник за 1965 г. М., 1966. С. 29–30. Такая шуточная переписка М. Н. Тихомирова и С. В. Бахрушина во время одного из заседаний ученого совета МГУ в послевоенные годы сохранилась. См.: Шмидт С. О. С. В. Бахрушин и М. Н. Тихомиров (По архивным материалам) // Проблемы социально—экономической истории феодальной России. М., 1984. С. 72–73. См. также: Шмидт С. О. Памяти учителя (Материалы к научной биографии М. Н. Тихомирова) // Археографический ежегодник за 1965 г. С. 29–30; Чистякова Е. В. Указ. соч. С. 30–31.

8

История СССР. 1958. № 5. С. 57.

9

Переиздано в кн.: Тихомиров М. Н. Классовая борьба в России XVI в. М., 1969.

10

Архив АН СССР, ф. 693 (М. Н. Тихомиров), оп. 2, д. 60, 61, 287.

11

Подробнее об этом см.: Хохлов Р. Ф. М. Н. Тихомиров и Дмитровский музей // Археографический ежегодник за 1968 г. М., 1970. С. 315–318.

12

Из отчета Дмитровского союза кооператоров за 1918 год. Цит по: Филимонов С. Б. Малоизвестные материалы о деятельности академика М. Н. Тихомирова в 1918–1923 гг. // Археографический ежегодник за 1988 г. М., 1989. С 104.

13

Материалы о деятельности М. Н. Тихомирова в Обществе изучения Московской губернии / Подг. к печати С. Б. Филимонов / / Археографический ежегодник за 1973 г. М., 1974. С. 299, 300.

14

Тихомиров М. Н. Российское государство XV–XVII веков. М., 1973. С. 393. Статья впервые напечатана в этом издании (С. 155–169).

15

Там же. С. 170. Основой текст книги перепечатан в этом издании с учетом изменений, сделанных в связи с подготовкой нового издания ее в конце 1950–х гг. Замысел этот не был осуществлен тогда.

16

Об этом см.: Филимонов С. Б. Материалы о М. Н. Тихомирове в журнале «Краеведение» // Археографический ежегодник за 1986 г. М., 1987. С. 221.

17

Подробнее см.: Шмидт С. О. Работа М. Н. Тихомирова в 1920–е годы по изучению истории Московского края (Новые материалы) //Археографический ежегодник за 1973 г. С. 167–172; Филимонов С. Б. Историко—краеведческие материалы архива Обществ по изучению Москвы и Московского края. М., 1989.

18

См.: Материалы о деятельности М. Н. Тихомирова в Обществе изучения Московской губернии / Подгот. к печати С. Б. Филимонов // Археографический ежегодник за 1973 г. С. 298–310.

19

См. о нем: Артизов А. Н. Борис Николаевич Тихомиров (1898–1939). Обзор материалов о жизни и деятельности // Археографический ежегодник за 1989 г. М., 1990. С. 111–123.

20

Подробнее см.: Шмидт С. О. Послесловие // Тихомиров М. Н. Древняя Москва. XII–XV вв. Средневековая Россия на международных путях. XIV–XV вв. М., 1991.

21

Шмидт С. О. Памяти учителя (Материалы к научной биографии М. Н. Тихомирова) // Археографический ежегодник за 1965 г. С. 14–16. Путевые заметки эти частично опубликованы в кн.: Тихомиров М. Н. Русская культура X–XVIII вв. С. 410–412.

22

Белявский М. Т. Памяти большого ученого // Вестник Московского университета. Сер. 9. История. 1966. № 1. С. 10.

23

Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI–XIII вв. М., 1955. С. 5–6.

24

О работах Д. И. Тверской см.: Археографический ежегодник за 1975 г. М., 1976. С. 354–358, 370–371.

25

Записка М. Н. Тихомирова 1956 г. о составлении «Московского некрополя» / / Археографический ежегодник за 1989 г. С. 305–306.

26

Выступление М. Н. Тихомирова 20 января 1955 г. на совещании о работе Музеев Московского Кремля / Подгот. к печати М. Т. Белявский // Археографический ежегодник за 1972 г. М., 1974. С. 352.

27

Перепечатано в кн.: Новое о прошлом нашей страны (Памяти академика М. Н. Тихомирова). С. 11.

28

Шмидт С. О. Издание и изучение наследия М. Н. Тихомирова. Тихомировские традиции / / Сибирское собрание М. Н. Тихомирова и проблемы археографии. Новосибирск, 1981. С. 11–20; Деревянко А. П., Покровский Н. Н. М. Н. Тихомиров и сибирская археография // Археографический ежегодник за 1973 г. С. 202–203.

29

Тихомиров М. Н. О библиотеке московских царей: Легенды и действительность / / Новый мир. 1960. № 1. С. 196–202. Перепечатано в кн.: Тихомиров М. Н. Русская культура X–XVIII вв. С. 281–291.

30

Библиотека Ивана Грозного. Л., 1982. С. 64.

31

Перепечатана в кн.: Тихомиров М. Н. Российское государство XV–XVIII веков. С. 81–83.

32

Первая из ряда статей, обобщавших сведения по истории Москвы в учебно—методическом плане, материал которых вошел в монографию: Тихомиров М. Н. Древняя Москва (М., 1947). Воспроизводится по изданию: Преподавание истории в школе. 1946. № 2. С. 21–30. – Прим. ред.

33

Святослав приехал в Москву «в день пяток, на Похвалу святой Богородицы», что приходится на пятницу 4 апреля 1147 года (Летопись по Ипатскому списку. СПб., 1871. С. 241).

34

Русский исторический сборник, изд. ОИДР. М., 1829. Кн. III.

35

Арциховский А. В. Курганы вятичей. М., 1930.

36

Там же.

37

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. II. Примечание 301. См. рукопись ГИМ. Увар. 670, Хронограф Дорофея Монемвасийского с добавлениями, в 1°, на 333 листах, скорописью конца XVII века, листы 277–288.

38

В той же рукописи (Увар. 670) имеется список и этой повести.

39

ПСРЛ. Т. II. С. 113.

40

Новгородская летопись по Синодальному харатейному списку. СПб., 1888.

41

ПСРЛ. Т. II. С. 118.

42

Платонов С. Ф. Статьи по русской истории. 2–е изд. СПб., 1912.

43

Гиляров Ф. [А.] Предания русской начальной летописи. М., 1878.

44

Платонов С. Ф. О начале Москвы // Статьи по русской истории. 2–е изд. СПб., 1912.

45

Забелин И. Е. История Москвы.

46

Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб., 1872.

47

Там же. С. 408–409.

48

Там же. С. 413.

49

Там же. С. 368.

50

Летописец Переяславля Суздальского // Временник МОИДР. Кн. IX. С. 112.

51

Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб., 1872.

52

ПСРЛ. Т. XVII. С. 18.

53

ПСРЛ. Т. IV. С. 38: «И Михаиле Ярославичь московский убьен бысть от Литвы на Поротве».

54

Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб., 1872. С. 448; в Ермолинской летописи (ПСРЛ. Т. XXIII) – с. 83.

55

ПСРЛ. Т. X. С. 160; Т. XXIII. С. 92.

56

ПСРЛ. Т. XVII. С. 27.

57

Степенная книга // ПСРЛ. Т. XXI. С. 296. Милютинские Четьи—Минеи XVII века (ГИМ. Синод. собр., № 803) под 4 марта.

58

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 82.

59

Там же. С. 85.

60

По Супрасльской летописи, 4 марта (ПСРЛ. Т. XVII. С. 27); известия Супрасльской летописи XIII века отличаются особым характером, обличающим их достоверность, несмотря на краткость.

61

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 214.

62

См. Забелин И. Е. История и древности Москвы // Опыты изучения русских древностей. М., 1873. Ч. II. С. 107–253.

63

Забелин И. Е. История города Москвы. М., 1905. С. 60–61.

64

Московский Кремль в старину и теперь / Сост. С. Бартеневым, изд. Министерства императорского двора. Т. I. С. 5.

65

Там же.

66

Что касается города Кромы, то он, вероятно, получил свое наименование от речки Кромы, на которой он находится.

67

Чтения ОИДР. 1876. Кн. III. С. 144 (статья арх. Никодима о Богоявленском монастыре); сведения заимствованы из монастырской книги, составленной в 1600–1604 гг.

68

Готье Ю. В. Замосковный край в XVII веке. М., 1906. С. 575 и след

69

ААЭ. Т. 1. № 115. С. 87–88.

70

Статья, во многом дополняющая сведения, помещенные в книге М. Н. Тихомирова «Древняя Москва», опубликована в журнале: «Известия АН СССР. Серия истории и философии», 1948. Т. 5. № 2. Печатается по тексту этой публикации. – Прим. ред.

71

Арциховский А. В. Курганы вятичей. М., 1930.

72

Тихомиров M. Н. Древняя Москва. М., 1947. С. 11–16.

73

Цитирую по новому списку Тверской летописи, хранящемуся в Государственном историческом музее в Москве; известие напечатано по другому списку в ПСРЛ. Т. XV. С. 226.

74

Платонов С. Ф. Статьи по русской истории. 2–е изд. СПб., 1912. С. 79.

75

Тихомиров M. Н. Древнерусские города. М., 1946. С. 63–64.

76

ПСРЛ. Т. VII. С. 60.

77

Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб., 1872. С. 368; Летопись по Ипатскому списку. СПб., 1871. С. 418.

78

См. план при книжке: Тихомиров М. Н. Город Дмитров. Дмитров, 1925.

79

В 1214 г. дмитровцы уже «крепко бьахутся з города», т. е. деревянных укреплений, сто< явших на валу.

80

Семенов П. П. Словарь Российской империи. СПб., 1885. Т. V. С. 908 (Юрьев).

81

Источниковедческое исследование первых легендарных произведений о Москве воспроизводится по изданию: Исторические записки. 1950. № 32. С. 233–241. – Прим. ред.

82

Шамбинаго С. К. Повести о начале Москвы // ТОДРЛ. М.; Л., 1936. Т. 3.

83

См.: Тихомиров М. Н. Древняя Москва. М., 1947. С. 210 и сл.

84

Шамбинаго С. К. Указ. соч. С. 76.

85

История русской литературы. М.; Л., 1948. Т. II. Ч. 1. С. 244 и сл.

86

Сборник начинается сказанием о Владимирской иконе (начало утеряно), далее следует повесть о сретении Владимирской иконы (л. 5 об.), сказание вкратце о премудром Киприяне митрополите (л. 41 об.), его прощальная грамота (л. 44 об.), об уб иении Андрея Боголюбского (л. 49 об.), о поставлении церкви Владимирской (л. 54 об.), о преславном великом князе Всеволоде Георгиевиче (л. 56), о великом князе Георгии Всеволодовиче (л. 73 об.), о гневе божием и о нахождении безбожного Батыя (л. 81 об.), из летописной книги крещение Суздальской земли (л. 88 об.), сказание вкратце о Царьграде (л. 91), приход александрийского патриарха Иоакима (л. 124 об.), послание Ивана IV к александрийскому патриарху Иоаки—му (л. 134 об.), сказание о Фотии митрополите (л. 138), страдание ключаря Патрикия (л. 143), краткий летописец с 6498 (т. е. 990) г. до возведения в митрополиты Алексея (л. 153), роспись родословию великим князьям с указанием панихид, которые поются в Успенском соборе во Владимире

87

В повести о зачале Москвы – «лето едино пребысть на великом княжении и умре».

88

Составитель повести о зачале Москвы пользовался каким—то кратким московским летописцем. Датировка событий в некоторых случаях у него спутана, но сами известия не заключают чего—либо легендарного. Сходный по типу краткий летописец см.: ПСРЛ. Т. VII. С. 231–238.

89

Новгородская летопись по Синодальному харатейному списку. СПб., 1888. С. 435–436.

90

Карамзин H. М. История государства Российского. СПб., 1821. Т. IX. С. 201 (примечания).

91

Текст повести приводится по недавно приобретенной рукописи Государственного исторического музея под условным названием – Сибирский сборник (в четверку, на 295 листах, скорописью первой половины XVII в., повесть об убиении Даниила помещена на л. 189 об. – 202).

92

Например, в сборнике конца XVII в. находим такие даты: взятие Москвы отнесено к 17 марта 6890 г. (1382), построение града – к 6891 г. (1383), смерть Андрея – к 6892 г. (1384).

93

ПСРЛ. Т. VII. С. 184; Т. XV. Вып. 1. 2–е изд. С. 35.

94

Экземплярский А. В. Великие и удельные князья северной Руси. СПб., 1891. Т. II. С. 392 и сл.

95

Русский исторический сборник. М., 1838. Т. II. С. 5 (местническое дело В. Ю. Голицына с И. П. Шуйским). Вот типичное родословие Шуйских: «Род Суздальских и Шуйских князей от Нижегородцких великих князей. Князь Андрей Ярославичь брат был меньшой великому князю Александру Ярославичу Невскому, а у князя Андрея дети князь Юрьи да князь Василей. А князь Васильевы дети Александр бездетен да Константин, а у князя Константина 4 сына» и т. д. Рукопись ГИМ. Уваровское собрание, № 766 (у Леонида – № 1509), Родословец в четверку, на 138 листах, скорописью XVII в., л. 18 (глава V).

96

РИБ. Т. XIII. Стб. 69.

97

СГГД. Т. II. С. 199 (№ 141).

98

Это описание будет в ближайшее время издано. Автор приносит М. В. Щепкиной глубокую благодарность за указание на этот новый и древнейший список повести об убиении Даниила Московского.

99

РИБ. Т. XIII. Стб. 341–342. О том же говорит и Масса (Масса И. Краткое известие о Московии. М., 1937. С. 63).

100

См. Тихомиров М. H. Указ. соч.

101

20 Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI в. М., 1888. С. 126.

102

Книга написана М. Н. Тихомировым в середине 1950–х годов, опубликована в издательстве Московского университета в 1957 году. В основе ее – книга «Древняя Москва» (1947 г.; см. переиздание: Тихомиров М. H. Древняя Москва (XII–XV вв.); Средневековая Россия на международных путях (XIV–XV вв.) / Подгот. к печати Л. И. Шохин, под ред. С. О. Шмидта. М., 1990), но она не является простой переработкой более ранней книги. Исследование подводит итоги долголетнему изучению М. Н. Тихомировым истории Москвы, всесторонне освещает жизнь русского средневекового города XIV–XV столетий.

На книгу появились рецензии: А. Монгайта (Новый мир. 1958. № 6. С. 269–271), А. П. Пронштейна (Вопросы истории. 1958. № 10. С. 195–199), М. Г. Рабиновича (История СССР. 1959. № 1. С. 212–215), P. Johansen (Hansische Geschichtsblatter, Köln. 1959. Jj. 77. S. 217–218).

Текст монографии был переиздан в сборнике: Тихомиров М. H. Средневековая Москва. М.: Книжный сад, 1997. С. 32—308. В настоящей книге воспроизводится текст первого издания. Сноски оформлены по современным правилам. – Прим. ред.

103

Забелин Иван. История города Москвы. 2–е изд. М., 1905. Ч. 1 (далее – Забелин И. Е. История Москвы). С. 60.

104

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 214.

105

Арциховский А. В. Археологические работы в Москве // Преподавание истории в школе. 1946. № 1. С. 35.

106

ПСРЛ. Т. XV. С. 225.

107

Рукопись ГИМ, Музейское собрание. Тверская летопись XVI века.

108

Платонов С. Ф. О начале Москвы // Статьи по русской истории: Соч. 2–е изд. СПб., 1912. Т. I. С. 76–83.

109

Забелин И. Е. История Москвы. С. 68.

110

Сытин П. В. История планировки и застройки Москвы. Т. 1, 1147–1762. М., 1950. С. 31. (Далее – Сытин П. В. История планировки.)

111

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 87. Приселков М. Д. Троицкая летопись: Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 353 (далее – Троицкая лет.).

112

Рабинович М. Г. Археологические исследования московского посада // Вопросы истории.1950. № 5. С. 65–71.

113

Рабинович М. Г. Великий посад Москвы // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. Вып. 57. С. 82.

114

Ходаковский А. Я. Отрывок из путешествия по России // Русский исторический сборник, издаваемый ОИДР. М., 1838. Кн. 3. С. 35–86.

115

Археологические памятники Москвы и Подмосковья: Сб. статей / Под ред. А. П. Смирнова. М., 1954. С. 75–84.

116

Забелин И. Е. Материалы для истории, археологии и статистики города Москвы. М., 1891. Ч. II. Стб. 718 (далее – Забелин И. Е. Материалы).

117

Фехнер М. В. Москва и ее ближайшие окрестности в XV и начале XVI в. // Материалы и исследования по археологии Москвы / Под ред. А. В. Арциховского. М.; Л., 1949. Т. 2. С. 119 (Далее – Фехнер М. В. Москва).

118

Житие Сергия Радонежского: «И прииде близ града Москвы и вниде в монастырь свя—таго Богоявления… на посаде града Москвы» (ПСРЛ. Т. XI. С. 131).

119

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 91. «Глаголють же неции от древних старець, яко первее бе князь Данило Александровичь сию архимандритью имеаше у святого Данила за рекою, яко в свое ему имя церкви той поставленой сущи». Основание Данилова монастыря относится к 1282 г. (Указатель церквей и часовен Китай—города. М., 1916. С. 3).

120

ГИМ. Синод. собр., № 803. Милютинские Четьи Минеи, 4 марта, л. 110–117 об. Автор повести говорит, что Даниил умер 4 марта 1303 (6811) г., а по Троицкой летописи Даниил умер 5 марта 1303 г. и был похоронен в Архангельском соборе в Кремле.

121

Забелин И. Е. История Москвы. С. 28–29.

122

Никодим, архиеп. Описание московского Богоявленского монастыря // Чтения ОИДР. 1876. Кн. III. См. также Указатель церквей и часовен Китай—города. М., 1916. С. 5.

123

Бычков А. Ф. Описание славянских и русских рукописных сборников имп. Публичной библиотеки. СПб., 1878. Ч. 1. С. 154.

124

«Эта крепость вначале была окружена только бревнами и до времени великого князя Иоанна, сына Данилова, была мала и незначительна. А этот князь, по совету Петра митрополита, первый перенес сюда столицу державы» (Герберштейн С. Записки о московитских делах / Введение, перевод и примечания А. И. Малеина. СПб., 1908 (далее – Герберштейн. Записки). С. 100.

125

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 92. Следовательно, строили город с конца ноября по март или апрель, «великое говеино» – великий пост.

126

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 348 (далее – Новгород. лет.).

127

Вельтман А. Описание Нового императорского дворца в Кремле московском. М., 1851. С. V–VI.

128

История культуры Древней Руси. Т. 1. Материальная культура. М.; Л.: Изд—во АН СССР, 1948. С. 451–452.

129

Забелин И. Е. История Москвы. С. 82–83.

130

Кубарев А. М. Откуда слово «Кремль». М., 1874; см.: Чтения ОИДР. 1873. Кн. IV.

131

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 194 («а идуще разве Кром взявша в Луках»).

132

ПСРЛ. Т. XV. 2–е изд. Вып. 1 (Рогожский летописец). С. 36 (под 1315 годом): «загореся град Тферь кремник»; на с. 37: «поиде в свою отчину в Тферь и заложи больший град кремник».

133

Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля. СПб.; М.: Изд. т—ва М. О. Вольф, 1914. Т. II. Стб. 486.

134

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 89: «В лето 6834… в Госпожино говение, месяца августа в 4, на память святого мученика Елфериа, заложена бысть первая церковь камена на Москве, на площади, во имя святыа Богородица, честнаго ея успения, преевященным Петром митрополитом и благоверным князем Иваном Даниловичем».

135

ПСРЛ. Т. XV. 2–е изд. (Рогожский летописец). С. 40. В церкви Спаса на Москве положено было тело Михаила Ярославича Тверского, привезенное из Орды.

136

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 91. Иоанн Лествичник строился с 21 мая по 1 сентября, а Поклонение веригам – с 13 августа по 14 октября.

137

См. печать к духовным Калиты в СГГД. Т. 1. С. 33 и 35.

138

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 92.

139

Каменный притвор к церкви Спаса на Бору был построен в 1350 г. (ПСРЛ. Т. XVIII. С. 97).

140

Некрасов А. И. Очерки по истории древнерусского зодчества XI–XVII вв. М., 1936.

141

Троицкая лет. С. 366–367.

142

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 94.

143

ДДГ. С. 33. О Хвостовском селе см.: Снегирев И. М. Москва: Подробное историческое и археологическое описание города. М., 1865. Т. I (далее – Снегирев И. М. Москва). С. 104.

144

ДДГ. С. 224. Снегирев t. М. Москва. Т. I. С. 153–155.

145

ДДГ. С. 11.

146

Снегирев И. М. Москва: Подробное историко—археологическое описание города. М., 1865–1873. Т. I–II.

147

Забелин И. Е. История Москвы. Ч. I. М., 1905.

148

Снегирев И. М. Москва. Т. I. С. 85 и далее.

149

Арциховский А. В. Курганы вятичей. М., 1930. С. 125 и 119.

150

Шахматов А. А. Введение в курс истории русского языка. Пг., 1916. С. 120–121.

151

Арциховский А. В. Курганы вятичей. С. 158.

152

Латышева Г. П. Раскопки курганов у ст. Матвеевская в 1953 году // Археологические памятники Москвы и Подмосковья: Сб. статей. М., 1954. С. 41–56.

153

В Симеоновской летописи читаем: «Того же лета князь Дмитрей Костянтиновичь заложи Новогород камен» (ПСРЛ. Т. XVIII. С. 112, под 1372 годом).

154

ПСРЛ. Т. XV. 2–е изд. (Рогожский летописец). С. 83.

155

О мячковских каменщиках подробнее см.: Сперанский А. Н. Очерки по истории приказа каменных дел Московского государства. М., 1930. С. 35–36.

156

В 1382 г. (татары) «с стен збиша гражан, еще бо граду тогда ниску сущу» (ПСРЛ. Т. XXIII. С. 128); Библиотека иностранных писателей о России. СПб., 1836. Т. 1.

157

ПСРЛ. Т. XII. С. 65

158

ПСРЛ. Т. XXV. С. 207.

159

Об Остее, убитом перед городом татарами, сказано: «уби его пред спы града» (ПСРЛ. Т. XVIII. С. 132).

160

Забелин И. Е. История Москвы. С. 283–289.

161

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 136 и 154.

162

Там же. С. 212 и 214. Введение на Симоновом подворье было поставлено в 1458 году, и Богоявление на Троицком подворье – в 1460 году.

163

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 250.

164

Там же. С. 205 и 212.

165

Шамбинаго С. К. Повести о Мамаевом побоище. СПб., 1906. Приложение. С. 15 и 50.

166

ПСРЛ. Т. XII. С. 19; Православный палестинский сборник. СПб., 1887. Т. V. Вып. 3. С. 4. Набережные сени стояли поблизости от Благовещенского собора (ПСРЛ. Т. XVIII. С. 252, примеч. 3).

167

Забелин И. Е. История Москвы. С. 248.

168

Срезневский И. И. Материалы для Словаря древнерусского языка (далее – Срезневский И. И. Материалы.). СПб., 1893. Т. I. Стб. 944; Кочин Г. Е. Материалы для терминологического словаря древней России. М.; Л., 1937. С. 123.

169

ДДГ. С. 50.

170

Православный палестинский сборник. Т. V, вып. 3. С. 3.

171

ДДГ. С. 177.

172

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 250 и 266.

173

ДДГ. С. 345–349.

174

На Большой улице в Кремле стояла церковь Николы. В духовной Патрикеева 1498 г. говорится о дворовых местах в Кремле «с улицею с большою по Николу» (ДДГ. С. 347).

175

В 1380 г. московское войско выходило из Кремля тремя воротами: Никольскими, Фроловскими и Константино—Еленскими (ПСРЛ. Т. XI. С. 53).

176

ПСРЛ. Т. XXIV. С. 236: «и звониша на площади в колокол в городной в часовой на горе биша и по всему городу звониша»; там же о вечевом колоколе, с. 196.

177

См.: Герберштейн. Записки. См. вид Кремля на особом листе, после с. 282.

178

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 217; Т. XII. С. 118.

179

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 108: «Князь же великий повеле около города Кремля посад поже—щи примета деля, а сам затворися в граде» (1368 год, поход Ольгерда на Москву).

180

В духовной Софьи Витовтовны 1453 года назван «на великом посаде Моравьевский двор».

181

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 266.

182

В 1305 году в Москве погорели «и посад, и Кремль, и Загородье, и Заречье» (ПСРЛ. Т. XVIII. С. 104). Тут ясно обозначены 4 части города.

183

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 219.

184

Там же; ААЭ. Т. I. № 115. С. 87.

185

ПСРЛ. Т. XXIV. С. 187; «погаре поречие все около Николы Мокраво».

186

ААЭ. Т. I. № 115. С. 87, губная московская запись – «а лучится губьство на Великой улици у Николы у Мокрого, ино от Острого конца и до Варьской улици». Варьска – это позднейшая Варварка (ул. Куйбышева). Острый конец обозначен тем местом, где Китайгородская стена делала резкий поворот от Москвы—реки на север.

187

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 278. Эта церковь, сложенная из белого камня и кирпича, сохранилась до настоящего времени. Она впервые упоминается под 1493 годом.

188

М. И. Александровский (Указатель церквей и часовен Китай—города. М., 1916. С. 17) неверно указывает на 1568 год как на время первого упоминания о Николе Мокром. В рукописи Чудова монастыря (ГИМ. Чуд. собр., № 15. Диоптра 1388 года) читаем запись полууставом нач. XVI века: «от Онтония от диякона, что был у Николы у Мокрого».

189

Рукопись ГИМ, Забел., № 262. Временник русский, л. 260. Не следует смешивать с «Русским Временником», как это делает С. Н. Азбелев, видимо, недостаточно знакомый с летописными, сводами (см.: Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. 1956.Т. XV. Вып. 6. С. 545).

190

Кочин Г. Е. Материалы для терминологического словаря древней России. С. 40–41.

191

Следует читать: «Купленные бортницы подвечныя (в) варях» (ДДГ. № 4. С. 15).

192

Библиотека иностранных писателей о России. Отделение первое. Т. I. СПб., 1836. С. 111 (А. Контарини).

193

ААЭ. Т. I. № 115. С. 87.

194

Традиционное расположение торга у стен Кремля, задержавшееся до нашего времени, находим в ряде старинных подмосковных городов: в Коломне, Дмитрове, Рузе, Волоколамске и т. д.

195

Забелин И. Е. Материалы. Т. 1. С. 1152–1154; Гамель (Англичане в России в XVI и XVII столетиях. СПб., 1865. С. 254) думает, что английский двор принадлежал ранее Юрию Траханиотову, но он же сам говорит, что двор назывался Юшковский (с. 285), а Урвихвостов назван в известии о построении церкви Варвары – Юшкой.

196

Улице возвращено ее прежнее название «Ильинка». – Прим. ред.

197

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 252 (примечание).

198

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 133–134.

199

Александровский М. Указатель древних церквей и местности Ивановского сорока. М., 1917. С. 8—10.

200

ПСРЛ. Т. XXV. С. 183.

201

ПСРЛ. Т. XII. С. 158.

202

ПСРЛ. Т. XXIV. С. 212.

203

АФЗХ. Ч. 1. № 31. С. 49.

204

Тарасов Н. Г. Застройка по трассе от Арбатской площади до Смоленской с XIV по XX вв. // По трассе первой очереди Московского метрополитена. М, 1936. С. 20–21.

205

АФЗХ. Ч. 1. С. 49–52.

206

ДДГ. С. 347.

207

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 208, 242 и 278.

208

Сытин П. В. История планировки. Т. I. 1147–1762. С. 35.

209

ПСРЛ. Т. XXIV. С. 192.

210

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 104 и 250. О московских урочищах и церквах см. ценную статью: Фехнер М. В. Москва и ее ближайшие окрестности в XV и начале XVI в.// Материалы и исследования по археологии СССР. М.; Л., 1949. № 12.

211

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 219.

212

ДДГ. С. 72. Издатель грамоты, впрочем, считает слово «одрины» названием местности, но в тексте духовной говорится: «А одрины ведают попы». Слово «ведают» говорит о заведовании, а не о владении землей. По Далю, одрина – сарай. В поучении митрополита Фотия около 1410 г. перечислены такие виды недвижимых имуществ: «аще гради, аще села, аще луго—ве, или езера, торжища и одрины» (РИБ. 2–е изд. Т. VI. Стб. 301).

213

ПСРЛ. Т. VI. С. 234.

214

ПСРЛ. Т. XI. Т. 141 и 191.

215

М. И. Александровский считает, что каменный храм Андроньева монастыря был построен около 1427 года (Указатель древних церквей и местности Ивановского сорока. М., 1917. С. 5–6).

216

Тверской Л. М. Русское градостроительство до конца XVII века. М.; Л., 1953. С. 40.

217

Сытин П. В. История планировки. С. 30.

218

Там же. С. 39.

219

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 280.

220

Библиотека иностранных писателей о России. СПб., 1836. Т. 1. С. 108–113 (А. Контарини).

221

АИ. Т. 1. С. 314–315, № 164.

222

Рабинович М. Г. Археологические исследования московского посада // Вопросы истории. 1955. № 5. С. 67.

223

ДДГ. С. 354. В духовной Ивана III: «Селцо Воронцовское на Яузе, где мой двор и з дворы з городцкими со всеми по обе стороны Яузы, и с мельницами» (с. 354).

224

ДДГ. С. 60 и 194.

225

Там же. С. 358.

226

Там же. С. 74.

227

ПСРЛ. Т. XXV. С. 204.

228

АФЗХ. Ч. 1. С. 49–51.

229

Там же. С. 49.

230

ДДГ. С. 7, 58, 194.

231

Там же. С. 58 и 60.

232

Там же. С. 358.

233

Там же. С. 176.

234

ПСРЛ. Т. XXI. С. 440–441.

235

Срезневский И. И. Материалы. Т. I. Стб. 1258; СПб., 1902. Т. II. Стб. 462.

236

ДДГ. С. 48.

237

ПСРЛ. Т. XXV. С. 210; Т. XVIII. С. 133; Рогожский летописец. С. 146.

238

135 Рогожский летописец. С. 158; ПСРЛ. Т. XX. С. 353.

239

Летописец Переяславля Суздальского (Временник МОИДР. Кн. IX). С. 111–112.

240

Полезную сводку о московских ремеслах найдем в кн.: Фальковский Н. И. Москва в истории техники. М., 1950. Впрочем, материал, приводимый в этой книге, в основном относится к Москве другого периода (с XVI в.). Обширный материал о русском ремесле XIV–XV вв. содержится в работе: Рыбаков Б. А. Ремесло древней Руси. М., 1948.

241

Записки имп. Археологического общества. СПб., 1865. Т. XI. (Описание старинных царских утварей, с. 303–305).

242

Раскопки М. Г. Рабиновича 1946 года в районе церкви Никиты Мученика в Заяузье (Материалы и исследования по археологии СССР. № 12. С. 5—43).

243

Воинские повести древней Руси / Под ред. В. П. Адриановой—Перетц. М.; Л., 1949. С. 37.

244

ДДГ. С. 276.

245

Там же. С. 351, 345.

246

АЮБ. Т. I. С. 554. Духовная Андриана Ярлыка 1460 года. (По—видимому, это тот самый митрополичий дьяк Ярлык, который подписал духовную Осипа Окинфова 1459 года. Там же. С. 549).

247

Забелин И. Е. Материалы. С. 215, 226, 228, 234, 249, 643.

248

ДДГ. С. 16, 18, 197, 362.

249

Там же. С. 16, 18, 197, 362.

250

Рыбаков Б. А. Прикладное искусство великокняжеской Москвы // История русского искусства. М.: Изд—во АН СССР, 1955. Т. III. С. 215–234.

251

Рабинович М. Г. Работа московской экспедиции // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. Вып. XXVII. С. 158–162.

252

ДДГ. С. 411–414.

253

Олсуфьев Ю. А. Опись древнего церковного серебра б. Троице—Сергиевой лавры (до XVIII века). Издание Гос. Сергиевского историко—художественного музея. 1926. С. 4—14, 146 и др.

254

ДДГ. С. 36.

255

История русского искусства. Т. III. С. 194.

256

ПСРЛ. Т. XX. С. 347. «Владыка ростовский Васьян дал сто рублей мастером иконни—ком 18 Денисью, да попу Тимофею, да Ярцу, да Коне писати деисус».

257

Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России. М., 1903. С. 145.

258

Там же. С. 4–5 и 132.

259

Троицкая лет. С. 366–367.

260

Снегирев И. М. Москва. Т. I. С. 46.

261

ПСРЛ. Т. VI. С. 104.

262

ГИМ. Чудов. собр., № 6

263

ГИМ. Чудов. собр., № 11.

264

Седельников А. Д. Послание от друга к другу // Известия АН СССР. Отделение гуманитарных наук. 1930. № 4. С. 245.

265

Рабинович М. Г. Московская керамика // Материалы и исследования по археологии СССР. № 12. С. 61.

266

ДДГ. С. 8, 10, 312, 350, 352, 406–407.

267

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 168.

268

Поразительнее всего, что Н. М. Карамзин берет из Троицкого списка известия о московских церквах, построенных в 1329–1333 гг., кроме известия о построении Успенского собора. Это заставляет сомневаться в том, что о построении Успенского собора говорилось в Троицкой летописи (Троицкая лет. С. 358–361; Симеоновская – ПСРЛ. Т. XVIII. С. 90–92).

269

История русского искусства. Т. III. С. 54.

270

Снегирев И. М. Москва. М., 1873. Т. II. С. 28–40 (с рисунком).

271

Троицкая лет. С. 367. Собор Михаила Архангела расписывался фресками более длительное время, чем Успенский собор, «величества ради церкви тоя».

272

Троицкая лет. С. 371.

273

Красовский М. Очерк истории московского периода древнерусского церковного зодчества. М., 1911. С. 11–20.

274

ПСРЛ. Т. XII. С. 7. В том, что собор Андроньева монастыря был построен при митрополите Алексее, заставляет сомневаться его большая прочность, выдержавшая пожар 1812 г., тогда как постройки времени митрополита Алексея оказались очень непрочными. Собор, впрочем, должен был существовать до того года, когда Геннадий создал в Андроньевом монастыре каменную трапезу. Создание каменной трапезы, когда не было каменного собора, представлялось делом почти невероятным. В 1476 г. летописец записал о знамении в солнце, «яко же ви—дехом его из града Москвы, якоже бе ровно взошло с верхом Нерукотворенного образа, иже в монастыре Андроникове». Запись эта не является указанием на то, что собор был каменным, но рисует этот собор достаточно высоким, чтобы верх его можно было увидеть из Кремля («из града»). Спас в Андроньеве и в Андроникове монастыре нередко упоминается в княжеских завещаниях. Андроньеву монастырю в 1486 г. было завещано село Лучинское на Яузе (ДДГ. С. 222–223, 303, 306, 309).

275

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 242; ДДГ. С. 352.

276

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 278; ДДГ. С. 195.

277

История русского искусства. Т. III. С. 69; Забелин И. Е. История Москвы. С. 107.

278

ПСРЛ. Т. XXV. С. 279 («домыслив же ся о сем Василий Дмитриев Ермолин с мастеры каменщики, церкви не разобраша всея»).

279

ПСРЛ. Т. XXIV. С. 194.

280

Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956. С. 127–137.

281

Псковские летописи / Под ред. А. Н. Насонова. М., 1955. Вып. II. С. 37.

282

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 95. По Троицкой летописи, мастер Бориско слил три колокола великие, а два малые «милостию Божиею и молитвами» Богородицы и Михаила Архангела.

283

Новгородская лет. С. 354.

284

Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944. С. 84—85

285

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 281.

286

ПСРЛ. Т. XXV. С. 208.

287

Федоров В. Г. К вопросу о дате появления артиллерии на Руси. М., 1949.

288

Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. С. 51–55.

289

ПСРЛ. Т. VIII. С. 278. В подлиннике это известие звучит так: «Загореся внезапу зелие пушечное на Москве на Успенском враге, на Алевизовьском дворе; делаша бо его на том дворе градские люди, и згореша делателей тех от зелиа того в един час боле двою сот человек».

290

ПСРЛ. Т. XXIV. С. 194.

291

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 158; Т. XXV. С. 279.

292

Рабинович М. Г. Великий посад Москвы // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. 1955. Вып. 57. С. 79–81.

293

Рабинович М. Г. Археологические исследования московского посада // Вопросы истории. 1950. № 5. С. 68–69.

294

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 82.

295

ПСРЛ. Т. VIII. С. 45.

296

ДДГ. С. 20. См. также с. 71, 131, 133, 137, 171, 174, 181, 185. В других случаях в виду имеются черные люди не в городах, а в станах.

297

Смирнов П. П. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII века. М.; Л., 1947. Т. 1. С. 18–19 (далее – Смирнов П. П. Посадские люди).

298

ДДГ. С. 39. «А закладнии ны в городе не держати. А с двором человека в городе не ку—пити. А блюсти ны их с одиного».

299

Павлов—Сильванский Н. П. Феодализм в древней Руси. М.; Пг., 1923. С. 159–164.

300

ДДГ. С. 31, 48, 49.

301

Там же. С. 20, 171, 181, 185 и др.

302

Там же. С. 20.

303

ААЭ. Т. I. С. 87–88.

304

ДДГ. С. 361.

305

Там же. С. 12 и 13.

306

Там же. С. 32.

307

Акты юридические. СПб., 1838. № 21–22. С. 47–53: «А на суде был дворской Федор Родивонов сын, да целовалники Петр Шадра, да Павел красилник, да Роман мясник, да Федор ожерелейник, да Сухой красилник».

308

АИ. Т. 1. С. 78: «А седя на Москве, кого людей брата своего старейшего великого князя велел будет давати на поруце или кабалы на кого или серебро переведено, и тобе с тех поруки свести и кабалы отдати».

309

ПСРЛ. Т. VIII. С. 44–45.

310

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 128: «Возвариша воду в котлех, льяху на нь, а инии стреляху, тюфяки пущаху и пушки».

311

ДДГ. С. 32. В договоре Дмитрия Донского с Владимиром Андреевичем: «А московская рать, хто ходил с воеводами те и нонеча с воеводами, а нам их не приимати».

312

ПСРЛ. Т. XXV. С. 281 (под 1469 годом о походе на Казань): «А с Москвы послал суружан, и суконников, и купчих людей и прочих всех москвичь, кои пригоже по их силе, а воеводу над ними постави князя Петра Оболеньского Васильевича Нагого».

313

ДДГ. С. 39 и 71.

314

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 173. Место битвы в летописи не указано, его, вероятно, надо искать в районе Хлебникова. Битва происходила в 1433 г.

315

ДДГ. С. 39.

316

Сыроечковский В. Е. Гости—сурожане. М., 1935. С. 82–83.

317

Кочин Г. Е. Материалы для терминологического словаря древней России. С. 226–227.

318

ДДГ. С. 71, см. и с. 20.

319

Богоявленский С. К. Московские слободы и сотни в XVII веке // Московский край в его прошлом. М., 1930. Ч. 2. С. 118 (далее – Богоявленский С. К. Московские слободы).

320

Богоявленский С. К. Московские слободы. С. 124–126. См. также: История Москвы. Т. 1. С. 456–458; Снегирев В. Московские слободы. М., 1956.

321

Тихомиров M. Н. Из Владимирского летописца // Исторические записки. М., 1945. Т. 15. С. 289.

322

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 280.

323

«Ненадобе им никоторая дань, ни ко старосте им не тянути; и что у них третники и наймиты кто стражет на готовых конех, а в кунах, и тем ненадобе никоторая дань ни ко старосте им не тянути, ни биричь их не поторгыват, ненадобе ни корм ни подвода» (ААЭ. Т. 1. С. 1, № 3, см. и № 2).

324

Грамота 1485 г.: Иловайский Д. И. История Рязанского княжества (Соч. М., 1884. Т. 1. С. 192).

325

ДДГ. С. 371: «А из Неглимны направо врагом мимо солодяников на дорогу на Олешин—скую, а солодяники налеве к посаду».

326

ДДГ. С. 32. В грамоте нет 1359 года, но сказано о смерти отца Дмитрия Донского, происшедшей в этом году.

327

АИ. Т. III. СПб., 1846. С. 105.

328

ДДГ. С. 354.

329

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 207.

330

«Дал еси (вел. князь) льготу на пять лет выхода не дати» (ДДГ. С. 165).

331

Богоявленский С. К. Московские слободы. См. также Труды Московского отдела Русского военно—исторического общества. Т. 1: История Москвы. С. 468–472.

332

Миллер П. Н., Сытин П. В. Происхождение названий улиц, переулков, площадей Москвы. М., 1938. С. 53.

333

ДДГ. С. 14.

334

Смирнов П. П. Посадские люди. Т. II. С. 35.

335

Кочин Г. Е. Материалы для терминологического словаря древней России. С. 25.

336

ДДГ. С. 46 и 414.

337

История Москвы. Т. 1. С. 470–471.

338

ДДГ. С. 358.

339

Там же. С. 371 и 368.

340

Там же. С. 361.

341

Там же. С. 345–349; ПСРЛ. Т. XVIII. С. 251.

342

Смирнов П. П. Посадские люди. Т. I. С. 28.

343

ДДГ. С. 250. Один из посельских обозначен словом «спаский» (т. е. Спасский посель—ский).

344

ДДГ. С. 345.

345

Яковлев А. И. Холопы и холопство в Московском государстве XVII века. М.; Л., 1943. Т. I. С. 24.

346

ДДГ. С. 57 и 19.

347

Там же. С. 250 и 345–347.

348

ПСРЛ. Т. XI. С. 222.

349

ДДГ. С. 19.

350

По духовной Владимира Андреевича различались слуги вольные от слуг под дворским: «А бояром и слугам, кто будет не по(д) дворьским, волным воля» (ДДГ. С. 48).

351

ПСРЛ. Т. XXV. С. 269.

352

АСЭИ. Т. 1. С. 524.

353

Жития Гурия и Варсонофия Казанских с чудесами. Сборник из моего собрания, в 4° полууставом первой половины XVII в.

354

ДДГ. С. 17, 25, 57.

355

Подмосковье: Памятные места в истории русской культуры XIV–XIX веков. М., 1955. С. 16.

356

ДДГ. С. 8, 15, 31, 33, 37, 46.

357

Там же. С. 354.

358

Там же. С. 374.

359

Насонов А. Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940. С. 12 и дальше.

360

ДДГ. С. 49.

361

Там же. С. 49 и 334.

362

Митрополит Пимен поехал из Москвы во вторник 13 апреля, а в Коломну прибыл в субботу; от Москвы до Коломны он проехал сухим путем, так как на реках не прошел еще лед. В летописи так и сказано, что от Коломны митрополит поехал к Рязани «по реце по Оке» (ПСРЛ. Т. XI. С. 95 и далее).

363

В 1390 году этой же Донской дорогой приехал в Москву митрополит Киприан, встреченный великим князем на Коломенской дороге.

364

Murait Е. Essai de chronographie byzantine. S. – Pb., 1871. Р. 517–520.

365

Приселков М. Д., Фасмер М. Р. Отрывки В. Н. Бенешевича // Известия отделения русского языка и словесности. Академии наук. 1916. Т. XXI, кн. 1.

366

Heyd W. Geschichte des Levants handels im Mittelalter. Zweiter Band. St.; Ph., 1879. S. 204–210.

367

См.: Heyd W. Op. cit. S. 207–208; первый договор относится к 28 ноября 1380 года, второй к 23 февраля 1381 года. Следовательно оба договора были заключены после разгрома татар на Куликовом поле, тотчас же после ослабления Золотой Орды.

368

ПСРЛ. Т. XI. С. 39. О местоположении церкви Иоанна см.: Кондаков Н. Византийские церкви и памятники Константинополя. Одесса, 1886. С. 203–205.

369

Тихомиров М. Н. Византия и Московская Русь // Исторический журнал. 1945. № 1–2.

370

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 123: «Поиде Волгою в судех к Сараю, хотя ити в Царьгород».

371

Палестинский православный сборник. СПб., 1889. Т. VIII, вып. 3. С. 3. Маршрут от Новгорода до Константинополя показан в хождении Епифания в 1415–1417 годах. Он считает от Новгорода до Великих Лук 300 верст, до Полоцка – 180, до Минска – 200, до Слуц—ка – 90, до Великого Слуцка – 250, до Белгорода – 500, от Белгорода до Царьграда – 500. (Сказание Епифания // Палестинский православный сборник. Т. V, вып. 3. С. 1). О фуртине см. в «Материалах» И. И. Срезневского.

372

Забелин И. Е. История Москвы. С. 86.

373

Сыроечковский В. Е. Гости—сурожане. С. 24.

374

Соколов П. П. Русский архиерей из Византии. Киев, 1913.

375

АИ. Т. I. С. 473–474, № 252. Кабала помечена 8 сентября без года, издатели относят ее к 1389 году. Необычайный для русских документов язык кабалы объясняется тем, что она переведена с греческого подлинника.

376

Позднее он назывался Аккерман, ныне – Белгород—Днестровский.

377

АИ. С. 473–474: «Имеешь волю ты сам, и вся твоя страна имати весь свой долг, от них же обретаешь Руського, и в Кафе, и во Оце, и во Грецкой земли и в поганскый». Слова «и во Оце» остаются непонятными; так нельзя было сказать о реке Оке; не испорчено ли это из слов «и во Орде».

378

Записки имп. Археологического общества. СПб., 1865. Т. XI. С. 414, 420, 501.

379

Фехнер М. В. Торговля Русского государства со странами Востока в XVI веке. М., 1956 (см. сводную таблицу на с. 96–97).

380

ПСРЛ. Т. XX. С. 280.

381

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 120. В более поздних летописях Болгары заменены Казанью, чему неосмотрительно следуют некоторые историки.

382

ПСРЛ. Т. XIX. С. 23 (Казанский летописец); в нем об этом сказано так: «На той же день съезждяхуся в Казань изо всея Руския земля богата купцы и многая иноземцы далния, и торговаху с Русью великими драгими товары». См. также Казанская история / Подготовка текста Г. Н. Моисеевой. Под ред. В. П. Адриановой—Перетц. М.; Л., 1954.

383

Худяков М. Очерки по истории Казанского ханства. Казань, 1923. С. 233–234. Грамоту митрополита Ионы см.: АИ. Т. I. С. 119–120.

384

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 134; см. также ПСРЛ. Т. VI. С. 125.

385

ДДГ. С. 77 и 80.

386

См. Фехнер М. В. Торговля Русского государства.

387

ГИМ. Чудовское собрание, № 13 (Ефрем Сирин, XV века).

388

Библиотека иностранных писателей о России. СПб., 1836. Т. I. С. 91 (Контарини).

389

Тихомиров М. Н. Город Дмитров. Дмитров, 1925. С. 15–21.

390

Герберштейн. Записки. С. 122.

391

Неизданная Вологодско—Пермская летопись. ГИМ. Синод. собр., № 485, под 1480 годом. [ПСРЛ. М.; Л., 1959. Т. 26].

392

Памятники старинной русской литературы, издаваемые гр. Гр. Кушелевым—Безбородко. СПб., 1862. Вып. IV (далее – Памятники старинной литературы). С. 123.

393

Памятники старинной литературы. С. 136 и 141.

394

ААЭ. Т. I. № 3. С. 1. См. подробнее Кутепов Н. Великокняжеская и царская охота на Руси. СПб., 1896. С. 144–163. В северо—западной Сибири практикуется ловить зверей и птиц в «колодицы» и в «колодцы». Главную часть составляет боевая жердь, плаха или колодка. Зверь хватает притраву, помещенную на насторожке, насторожка сдвигается с места, и боевая жердь падает, сильно ударяет зверя и придавливает его своей тяжестью (с. 135).

395

Забелин И. Е. История Москвы. 1–е изд. С. 13. Во втором издании 1905 года (с. 16) об этом сказано осторожнее.

396

АСЭИ. Т. I. № 2. С. 26–27.

397

Этим путем ходил на Новгород в 1477 году великий князь Иван III (ПСРЛ. Т. XVIII. С. 255).

398

ПСРЛ. Т. XXV. С. 305.

399

Павозок – речное судно.

400

Новгородская лет. С. 426.

401

Православный палестинский сборник. СПб., 1896. Т. XVI, вып. III.

402

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 154. Во время войны Василия Дмитриевича с Витовтом в 1407 г. «бывшем же им у Вязмы, и ту вземше перемирие разыдошася».

403

Русские летописи. М., 1897 (отд. оттиск из Чтений ОИДР). С. 64.

404

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 131.

405

Скворцов Н. Московская церковная старина: Уничтоженные в московском Китай—городе церкви. СПб., 1895. С. 16–17.

406

ПСРЛ. Т. XI. С. 224.

407

Библиотека иностранных писателей о России. СПб., 1836. Т. I. С. 111 (А. Контарини).

408

Шамбинаго С. К. Повести о Мамаевом побоище, приложение. СПб., 1906. С. 50 и 51: «Князь же великий отпусти брата своего князя Владимера на Брашеву дорогою, а Белозерьскые князи Болвановскою дорогою, а сам князь великий поиде на Котел дорогою».

409

Книга Большому чертежу / Подготовка к печати и редакция К. Н. Сербиной. М.; Л., 1950. С. 121. «От царствующего града Москвы вниз по Москве—реке 20 верст монастырь Николы чудотворца на Угреше. А ниже Угреши 70 верст на Москве—реке стоит город Коломна».

410

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 139.

411

Библиотека иностранных писателей о России. Т. I. (А. Контарини). Из 45 дней путешествия – 15 дней шли вдоль Волги, а потом степью. Выехав из Астрахани 10 августа, путешественники 12 сентября встретили первую русскую деревню, а 26 сентября вступили в Москву.

412

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 280 (из Троицкой утерянной пергаменной летописи).

413

ПСРЛ. Т. XXV. С. 265–267.

414

АФЗХ. Ч. 1. С. 50–51.

415

Библиотека иностранных писателей. Т. I. С. 118 (Контарини).

416

Сытин П. В. История планировки. С. 25–26.

417

ПСРЛ. Т. XI. С. 238.

418

АСЭИ. Т. 1. С. 524.

419

АФЗХ. Ч. 1. С. 47.

420

Бахрушин С. В. Княжеское хозяйство XV и первой половины XVI в. // Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому. М., 1909.

421

Библиотека иностранных писателей о России. Т. I. С. 58 (Барбаро).

422

Там же. С. 110 (Контарини).

423

Забелин И. Е. Материалы. Ч. 2. С. 1107–1152 и 1248–1310.

424

ДДГ. С. 361.

425

«Пятно ногайское» – право взимать деньги за клеймение лошадей, пригоняемых ногайскими татарами в Москву на продажу.

426

ДДГ. С. 46, 16, 203; АСЭИ. Т. I. С. 26.

427

Промытой назывался сознательный объезд мыта. Если же мытник не оказывался у «завора», то не надо было платить и промыта. Соответствующая пошлина бралась и с лодки (см.: ДДГ. С. 203).

428

Борзаковский В. С. История Тверского княжества. СПб., 1878. С. 215–216.

429

ДДГ. С. 19.

430

АЮБ. Т. I. С. 554.

431

Акты юридические. СПб., 1838. С. 436.

432

ПСРЛ. Т. XI. С. 54.

433

Шамбинаго С. К. Повести о Мамаевом побоище. СПб., 1906. Приложение. С. 16, 51, 95.

434

Тихонравов Н. С. Древние жития Сергия Радонежского. М., 1892. С. 90.

435

ПСРЛ. Т. VI. С. 191.

436

ДДГ. С. 406–407, 351.

437

Тихонравов Н. С. Древние жития Сергия Радонежского. С. 158–160.

438

Там же. С. 161–163. «Что имам сотворити, яко хлеба вашего и варения не могу ести» А ведаешь сам, яко возрастохом во своих домах, не таковыми снедми питающеся».

439

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 157–161.

440

Тихомиров М. Н. Села и деревни Дмитровского края в XV–XVI веках // Московский край в его прошлом. М., 1928. Вып. 1. С. 22 и 30; АСЭИ. Т. I. С. 243.

441

Памятники социально—экономической истории Московского государства XVI–XVII вв. М., 1929. С. 108 (издатели ошибочно считают Петра братом Василия). См. также АСЭИ. Т. I. С. 242–243.

442

Временник ОИДР. М., 1851. Кн. 10. С. 89; Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI века. СПб., 1888. С. 372 и 414.

443

Русский архив. 1892. Кн. 2. С. 233.

444

Забелин И. Е. История Москвы. С. 272.

445

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 205; по Ермолинской летописи (ПСРЛ. Т. XXIII. С. 154), он построил церковь пред своим двором, и это более вероятно. Ермолинская летопись особенно осведомлена в московских делах XV века.

446

Забелин И. Е. История Москвы. С. 270–276.

447

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 154.

448

В 1382 г. говорится про «сущих в граде сурожан и суконников и купцев» (ПСРЛ. Т. XXV. С. 209). В Казанский поход 1469 года великий князь «с Москвы послал суружан и суконников, и купчих людей и прочих всех москвичь, кои пригоже по их силе» (ПСРЛ.Т. XXV. С. 281).

449

Сыроечковский В. Е. Гости—сурожане. С. 38–39.

450

ПСРЛ. Т. VIII. С. 201; Т. XXIII. С. 193.

451

Рукопись ГИМ, Синод. собр., № 485 (Вологодско—Пермская летопись), л. 524.

452

Материалы для истории, археологии и статистики гор. Москвы, собр. И. Забелиным. 1884. Ч. 1. С. 1105.

453

ДДГ. С. 32.

454

Сыроечковский В. Е. Гости—сурожане. С. 30–35.

455

Дополнения к актам историческим. СПб., 1846. Т. I. № 147, № 9.

456

Сергеевич В. И. Русские юридические древности. СПб., 1890. Т. I. С. 289.

457

ПСРЛ. Т. XXV. С. 190, 211; Духовные и договорные… С. 27. «А что Ивановы села Васильевича и Некоматовы, а в ты села тебе ся не вступати, а им не надобе, те села мне».

458

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 196; ДДГ. С. 77, 87–88, 102, 104.

459

Снегирев И. М. Москва. Т. I. С. 104. Издатели «Собрания государственных грамот и договоров» (Т. I. С. 58, № 34) считают, что слова духовной Дмитрия Донского надо читать так: «А из Московских сел даю… Хвостовское, у города Луг Великий за рекою», но в духовной Василия Дмитриевича читаем уже ясно: «Да Хвостовское селце, да луг великий у города у Москвы за рекою». Так читает и Л. В. Черепнин (ДДГ. С. 33 и 58).

460

Временник ОИДР. М., 1851. Кн. 10. С. 107 и 180. Родоначальником Морозовых можно считать новгородца Мишу, сражавшегося в Невской битве, как это передавали родословцы.

461

Там же. С. 96 и 110.

462

Веселовский С. Б. Синодик опальных царя Ивана как исторический источник // Проблемы источниковедения. М.; Л., 1940. Сб. 3. С. 304.

463

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 120.

464

Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI века. С. 376 и далее.

465

ДДГ. С. 345–349.

466

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 107 и 149.

467

Забелин И. Е. История Москвы. С. 616–618.

468

Ключевский В. О. Боярская Дума древней Руси. Пг., 1919. С. 147.

469

Веселовский С. Б. Феодальное землевладение в северо—восточной Руси. М.; Л., 1947. В книге покойного академика имеются значительные недочеты, есть прямые ошибки. Тем не менее, нельзя считать правильной ту оценку, которую сделал проф. Л. В. Черепнин труду С. Б. Веселовского: «Его работы представляют собой по существу полемику против марксизма с позиций буржуазных авторов: Мейтланда, Сибома, Фюстель де Куланжа и др.» (Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. М.; Л., 1948. Ч. I. С. 3).

470

ДДГ. С. 13.

471

Борзаковский В. С. История Тверского княжества. СПб., 1876. С. 223.

472

Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI в. С. 395. В Летописце XVII века (ГИМ, Щукинск. собр., № 1171) под 6863 годом: «Того же лета убиша Алексия Петровича Босоволкова тысячского на Москве».

473

ПСРЛ. Т. XXV. С. 180; см. также ПСРЛ. Т. X. С. 229; Т. XXIII. С. 112.

474

Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства // Летопись занятий Археографической комиссии за 1917 г. Пг., 1920. С. 168.

475

Временник ОИДР. Кн. 10. С. 90.

476

ПСРЛ. Т. XV, вып. 1. 2–е изд. Рогожский летописец. С. 52.

477

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 115.

478

Дополнения к актам историческим. Т. I. С. 9 (№ 8); обратим внимание на то, что известна почти одновременная грамота другому новоторжцу – Микуле, данная тоже Дмитрием Ивановичем (там же, № 9).

479

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 173.

480

Там же. С. 138.

481

ПСРЛ. Т. XI. С. 22 и 43.

482

Там же. С. 45; Т. XVIII. С. 135.

483

ААЭ. Т. I. № 115. С. 87: «по старине бывало, что вси дворы и дворцовые великие кне—гини и удельных князей всих суживал наместник большей, судии за ними не бывало а учинила то княгини великая Софья при Иоане при Дмитриевиче, кто судья за ними ставится». Издатели ищут какого—то князя Ивана Дмитриевича, но речь идет о боярине.

484

Памятники социально—экономической истории Московского государства XIV–XVII вв. / Под ред. С. Б. Веселовского и А. И. Яковлева. М., 1929. Т. I. С. 5.

485

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 171–173.

486

Памятники социально—экономической истории Московского государства XIV–XVII вв. Т. I. С. 2. Принимаю вторую дату, предложенную издателями, потому что первая дата (1332 г.) чересчур ранняя для боярина, деятельность которого развернулась после 1425 г.

487

ААЭ. Т. I. № 115. С. 87–88.

488

АСЭИ. Т. I. С. 48, 49, 51, 52, 56.

489

Там же. С. 71, 78, 84, 94, 99, 125.

490

ПСРЛ. Т. XXV. С. 265.

491

Более подробно о Добрынских см. в книге: Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV веков. М., 1951. Ч. II. С. 293–300.

492

ПСРЛ. Т. XXV. С. 311.

493

ПСРЛ. Т. XXV. С. 169.

494

ПСРЛ. Т. XXV. С. 260.

495

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 95 (см. Экземплярский А. В. Великие и удельные князья северной Руси в татарский период. СПб., 1889. Т. I. С. 85, примечание 217). Есть, впрочем, известие, что Симеон женился в третий раз «утаяся митрополита»; но, видимо, Феогност только делал вид, что противится княжеской воле, согласие его с Симеоном не было нарушено (ПСРЛ. Т. XVIII. С. 95–96).

496

Новгородская лет. С. 97.

497

ААЭ. Т. I. № 9. С. 4–6. Издатели почему—то датировали договор не по его прямой дате, а по индикту – 1389 или 1404 гг. Но в 1392 г. митрополит Киприан имел спор с новгородцами о церковных судах. К этому времени и надо относить грамоту.

498

О земельных владениях митрополита см. подробнее: Веселовский С. Б. Феодальное землевладение в северо—восточной Руси. М.; Л., 1947. Т. I (далее – Веселовский С. Б. Феодальное землевладение). С. 331 и далее; АФЗХ. Ч. 1. С. 77.

499

ПСРЛ. Т. XI. С. 37.

500

РИБ. Т. VI. С. 16.

501

Соколов П. П. Русский архиерей из Византии. Киев, 1913. С. 239 и след.

502

Рукопись ГИМ, Чуд. собр., № 314, л. 21 об. (Четья—Минея 1600 года).

503

Забелин И. Е. История Москвы. С. 478 и далее.

504

О митрополичьих боярах см.: Веселовский С. Б. Феодальное землевладение. С. 413–438.

505

Митрополит Киприан жаловался на Дмитрия Донского, причинившего ему оскорбление: его слуг отпустили на клячах, в плохих седлах, ограбленных до нижнего белья, отняв сапоги и кивера; однако «кляч» было 46 (РИБ. Т. VI. С. 175). Клячи тут же названы конями.

506

ПСРЛ. Т. XI. С. 36–39.

507

Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб., 1872. С. 438.

508

ПСРЛ. Т. XI. С. 31; Т. XXI (Степенная книга). С. 350.

509

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 91. Иван впоследствии был ростовским епископом, умер в 1356 г. (там же. С. 99).

510

«Сего восхоте князь великий сотворити архимандрита у Спаса, еже и бысть его (Митяя) избра и прият» (ПСРЛ. Т. XVIII. С. 122).

511

ПСРЛ. Т. XXI. С. 358.

512

См. Приложение.

513

ПСРЛ. Т. XI. С. 31–32. Они прибыли 16 августа (на «третий Спас»).

514

ПСРЛ. Т. XI. С. 143.

515

Судебники XV–XVI веков / Под ред. Б. Д. Грекова. М.; Л., 1952. С. 201–209.

516

См.: Ключевский В. О. История сословий в России. Изд. автора. М., 1913.

517

ДДГ. С. 13. «А что ся учинить просторожа от мене, или от вас, или от моего тысяцьского и от наших наместников, справа ны учинити, а нелюбья не держати». Просторожа – недос—мотр 2, ошибка.

518

Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. С. 170. См. ДДГ. С. 13. Л. В. Черепнин считает, что в духовной было написано «дядю», считая этим дядей дядю великой княгини Василья Васильевича Вельяминова. Он говорит о «возможности» такого родства, хотя его и не доказал (Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV веков. Ч. 2. С. 25–27). Но тогда остается непонятным, как можно было передать великое княжение бездетной княгине при жизни братьев великого князя, факт совершенно беспримерный в русской истории. Уже Н. М. Карамзин считал, что «дядя Василий» это князь Василий Михайлович Кашинский. Первые издатели духовной Симеона поступили более осторожно, отметив пропуск двух букв и не внося свои взгляды в текст документов без оговорки.

519

«А братаничу моему, князю Володимеру, на Москве в наместничестве треть, и в тамзе, в мытех и в пошлинах городских треть, что потягло к городу» (ДДГ. С. 15).

520

ДДГ. С. 32.

521

Там же. С. 37.

522

Там же. С. 334.

523

Там же. С. 45–46.

524

АФЗХ. Ч. 1. С. 49.

525

ДДГ. С. 60: «А благословляю своего сына, князя Василья, своею вотчиною, чем мя благословил отець мой, третью Москвы, и с путми, с моими жеребьи», – пишет великий князь Василий Дмитриевич в 1423 г.

526

ДДГ. С. 45 и 70.

527

Там же. С. 73. В своей духовной 1434 г. Юрий Дмитриевич отказал своим сыновьям «на трое» свой жребий «в городе и в станех».

528

ДДГ. С. 142.

529

Там же. С. 132.

530

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 215; Т. XXIII. С. 157.

531

Переписка князя А. М. Курбского с царем Иоанном Грозным / Издание Археографической комиссии. Пг., 1914. С. 133 («что Углицким учинено и Ерославичем и прочим единые крови, и како их всеродне заглажено и потреблено»). Старший сын Василия Ярославича, Иван около 1462 года замышлял «достовати своего отца», называя его безвинно заточенным (ДДГ.С. 200).

532

ДДГ. С. 301–302.

533

Там же. С. 406–409 (духовная Феодора Борисовича).

534

Там же. С. 358.

535

Там же. С. 354.

536

Там же. С. 433.

537

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 151.

538

Зверинский В. В. Материал для историко—топографического исследования о православных монастырях в Российской империи. СПб., 1892. Ч. II. С. 224 (№ 981).

539

Забелин И. Е. Материалы. Ч. 1. С. 395–399.

540

Снегирев И. М. Москва. Т. I. С. 113.

541

Труды Московского отдела Русского военно—исторического общества. М., 1911. Т. 1. С. 15 (роспись Москвы 1638 года).

542

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 138, 139.

543

Соколов П. П. Русский архиерей из Византии. С. 338–339, 305–306.

544

РИБ. Т. VI. С. 26 (приложение).

545

ПСРЛ. Т. XX. С. 229. Hertzberg. Geschichte der Byzantiner und des Osmanishen Reiches. Berlin, 1883. S. 536 и далее.

546

ПСРЛ. Т. XI. С. 31.

547

РИБ. Т. I. С. 167–168.

548

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 135, 139.

549

Стефан, «желая же болшаго разума, яко образом любомудриа изучеся и греческой грамоте и книги греческия извыче добре, почиташа я и присно имеяше я у себя, и бяше умея глагола—ти тремя языкы, тако же и грамоты три умеяше, яже есть: руския, гречески, перьмски» (Памятники старинной литературы. С. 122.)

550

Строев П. М. Библиологический словарь и черновые к нему материалы. СПб., 1882. С. 300.

551

ГИМ. Чуд. собр., № 15 и № 260.

552

Чуд. собр., № 22.

553

Виноградов Н. Галивонские алеманы // Известия отделения русского языка и словесности Академии наук. 1915. Т. XX, кн. 1. С. 209–260.

554

См. Сыроечковский В. Е. Гости—сурожане.

555

РИБ. Т. VI. С. 454.

556

Библиотека иностранных писателей о России. СПб., 1836. Т. I.

557

ПСРЛ. Т. XXV. С. 281.

558

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 276.

559

ДДГ. С. 276.

560

Труды Московского отдела Русского военно—исторического общества. М., 1911. Т. I. С. 210 и 212.

561

Историческое описание памятника, сооруженного в воспоминание убиенных при взятии Казани воинов. Казань, 1833. С. 12 (Синодик Зилантова монастыря).

562

См. ПСРЛ. Т. XXII. Хронограф редакции 1512 г.

563

Рукопись ГИМ. Чуд. собр., № 15.

564

Троицкая лет. С. 436; ПСРЛ. Т. XVIII. С. 140.

565

Миллер П. Н., Сытин П. В. Происхождение названий улиц, переулков, площадей Москвы. С. 24.

566

Забелин И. Е. Материалы. Ч. I. С. 1009; Ч. II. С. 1154.

567

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 104.

568

РИБ. Т. VI. С. 250 и 454; чин датируется 1423 г.

569

ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. 2–е изд. С. 43.

570

Забелин И. Е. Материалы. Ч. II. С. 614.

571

ПСРЛ. Т. XX. С. 452 и 459.

572

Снегирев И. М. Москва. Т. I. С. 114–116.

573

ПСРЛ. Т. XX. С. 184.

574

Трутовский В. Происхождение названия «Арбат» // Старая Москва: Издание Комиссии по изучению старой Москвы. М., 1912. Вып. I. С. 34–41.

575

Рукопись ГИМ. Чуд. собр., № 13, на листе 90 внизу полууставом XV века.

576

ПСРЛ. Т. XX. С. 349.

577

См. Тихомиров М. Н. Куликовская битва 1380 года // Вопросы истории. 1955. № 8. С. 25.

578

ПСРЛ. Т. XX. С. 354–355.

579

ПСРЛ. Т. XXI. С. 480.

580

Троицкая лет. С. 352.

581

ПСРЛ. Т. XXV. С. 159.

582

Там же. С. 172; Т. XVIII. С. 87, 93.

583

ПСРЛ. Т. XI. С. 8–9. Автор записи был москвичом, так как он все время говорит о тверичах с прибавлением определения «их» («бояре их и вси велможи их»), в тексте же речь идет и о московском князе.

584

РИБ. Т. VI. С. 241–242.

585

Троицкая лет. С. 425.

586

Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV веков. Ч. II. С. 295.

587

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 128 и Рогожский летописец. С. 144: «Елико осталося гражан и елико бежан с волостей збежалося, и елико от инех збежалося».

588

Летописец XVII в. ГБЛ. Муз. собр., № 1512, л. 249.

589

ПСРЛ. Т. XI. С. 78. Лучшие и достоверные рассказы о взятии Москвы татарами в 1382 году помещены в Рогожском летописце (ПСРЛ. Т. XV. Вып. I. 2–е изд.); в Симеонов—ской летописи (Т. XVIII); в Ермолинской летописи (Т. XXIII).

590

Забелин И. Е. История Москвы. С. 247. Место погребения находилось поблизости от позднейшего памятника Александру II.

591

В Синодике XIV века (ГИМ. Синод. собр., № 67, л. 68) находим такую запись об убие—ниых во время взятия Москвы: «Преподобным архимандритомь и игуменомь священно иереомь и диакономь, священно инокомь и инокынямь и всему православных христиань множьству, мужемь и женамь и младенцемь, нужне скончавшимся от огня и мечя, и в воде истопшимь и в плен пове—деным от прелестнаго взятьа богомерьзского царя Тахтамыша славного сего града Москвы». В слове о перенесении мощей Петра митрополита, составленном в XVI веке (Рукопись ГИМ. Чудов. собр., № 317. Четья—Минея 1600 года, под 24 августа, л. 496 об. – 497), читаем такой рассказ: «Егда злочестивый царь Тахтамышь лестию град Москву взят, Богу тако грех ради наших на се попустившу, видяще гроб святаго святителя украшен златом и сребром, тогда погании те открыша гроб, чающе в нем обрести злата и сребра или камене многоцен—наго… И исходяще же безаконии варвари из града и много кровопролитие сотворше, последи же не могуще что сотворити и прежереченный град Москву зажгоша».

592

Очерки истории СССР: Период феодализма. IX–XV вв. М.: Изд—во АН СССР, 1953. Т. II. С. 130. Первым ученым, обратившим внимание на московское восстание 1382 года, был М. Н. Покровский.

593

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 128.

594

См. слова «суем» и «суйма» в словаре Даля.

595

ПСРЛ. Т. XXV. С. 207.

596

Миллер В. Ф. Очерки русской народной словесности. М., 1897. Т. 1. С. 305–327.

597

Сперанский М. Н. Русская устная словесность. М., 1917. С. 268–272.

598

Русское народное поэтическое творчество. М.; Л.: Изд—во АН СССР, 1955. Т. II. Кн. 1. С. 154.

599

ПСРЛ. Т. XXV. С. 208.

600

См.: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом. 3–е изд. М.; Л., 1938. Т. II.

601

Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства. Вторая половина XV века. М., 1952. (далее – Базилевич К. В. Внешняя политика). С. 141.

602

См.: ПСРЛ. Т. XXV, XVIII и Русский Временник, сиречь летописец. М., 1820. Ч. II.

603

Базилевич К. В. Внешняя политика. С. 147.

604

Там же. С. 143.

605

ПСРЛ. Т. XXV. С. 327–328.

606

Рукопись Ленинградского отделения Института истории. Вологодско—Пермская летопись XVI в.(№ 251), л. 440 об. и 437 об.

607

Базилевич К. В. Внешняя политика. С. 142–143.

608

ПСРЛ. Т. XXV. С. 327.

609

Вологодско—Пермская лет. Л. 438.

610

ПСРЛ. Т. VI. С. 224.

611

Вологодско—Пермская лет. Л. 439 и 439 об.

612

ПСРЛ. Т. VI. С. 226. В Вологодско—Пермской летописи в конце послания есть дата: «А писал на Москве на Дорогомилове лета 6989».

613

АИ. Т. I. С. 137–138.

614

ПСРЛ. Т. VI. С. 230–231.

615

АСЭИ. Т. I. С. 31–32.

616

Рукопись ГИМ. Чудов. собр., № 6, на листах 92 об. и 93.

617

АСЭИ. Т. I. С. 82, 102, 120 и др.

618

Там же. С. 29, 33.

619

ПСРЛ. Т. XI. С. 30; Тихонравов Н. С. Древние жития Сергия Радонежского. М., 1892. С. 10.

620

Соболевский А. И. Образованность Московской Руси XV–XVII веков. СПб., 1894. См. также: Лихачев Д. С. Культура Руси эпохи образования Русского национального государ—ства 7. М., 1946. С. 44–56.

621

Срезневский И. И. Сведения и заметки о малоизвестных и неизвестных памятниках, XXXVI (86). СПб., 1875. Срезневский считал Ананию чернеца самим Иваном Калитой, но это невероятно, так как Калита умер только в 1340 г. и, кажется, не был пострижен в монахи. Из записи, впрочем, и не вытекает, что Анания был Калитой, так как похвала Калите – особый памятник, приписанный к записи о написании книги.

622

Горский А. В., Невоструев К. И. Описание славянских рукописей Московской синодальной библиотеки. Отдел первый. Священное писание. М., 1855. С. 218–219. Евангелие хранится в ГИМ, Синод. собр., № 67.

623

Горский А. В., Невоструев К. И. Описание славянских рукописей. Отд. 1. № 25. Евангелие хранится в ГИМ, Синод. собр., № 69.

624

Рогожский летописец. Стб. 144.

625

Обе хранятся в ГИМ, Чудов. собр., № 10 и № 6.

626

Горский А. В., Невоструев К. И. Описание славянских рукописей Московской синодальной библиотеки. Отдел второй. М., 1859. С. 406–409.

627

Рукопись, содержащая постнические слова Василия Великого, найдена была мною в библиотеке б. Спасо—Преображенского монастыря на Иргизе (в окрестностях Пугачевска, Саратовской области), перевезена в Самару и теперь находится в Куйбышевской (б. Самарской) библиотеке. Ввиду неизвестности этого послесловия приводим его полностью: «О отце и сыне и дусе святем упование по вере имея, коснухся трудолюбне книги сей, иже есть око церьковное, Василие, лету сущу (стерто, осталась лишь цифра ц, то есть 900) в княжествующем граде Москве при державе великого князя Василия Дмитреева сына, при архиепископе всея Руси митрополите Киприяне, в пречестней обители великого Спаса образа нерукотворенаго в монастыре Андроникове и при игуменьстве Савине, в час 9 дне, грешный Василий, малейший во единообразных. Отци святии и братья о Христе. Прочитаюше книгу сию не порецете Бога ради тягости на душу мою, аще и неудобрение зрите писма или погрешенье обрящете, Господь со всеми вами и милость его и с духом вашим. Аминь». Сбоку начато повторение записи другим более поздним почерком и написана дата – 6898 (то есть 1390 год), что едва ли верно. Ки—приан умер в 1406 г., буква ц (900) указывает, что дата была не ранее 6900 года, значит, не ранее 1392 года.

628

Седельников А. Д. «Послание от друга к другу» и западнорусская книжность XV века // Известия Академии наук СССР. Отделение гуманитарных наук. 1930. № 4.

629

См.: Сперанский М. Н. История древней русской литературы. М., 1914. 2–е изд. С. 386–387 и следующие; Гудзий Н. К. История древней русской литературы. М., 1953. 5–е изд. С. 214–228.

630

ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. 2–е изд. Рогожский летописец. С. 143. Здесь и далее текст приводится по Рогожскому летописцу.

631

ПСРЛ. Т. XXIII. С. 127–129.

632

ПСРЛ. Т. VIII, XXIV, XXV.

633

ПСРЛ. Т. XI. С. 73.

634

Там же. С. 95 и след.

635

«Видехом столпы камены белы, дивне же и красно стоят рядом, яко стози малы, белы же и светли зело, над рекою над Сосною».

636

ПСРЛ. Т. XV, вып. 1. 2–е изд. С. 124–132.

637

Шамбинаго С. К. Повести о Мамаевом побоище. СПб., 1906. С. 78, 134, 218, 310, 349.

638

Тихомиров M. Н. О Вологодско—Пермской летописи // Проблемы источниковедения. М., 1940. Т. 3.

639

Шахматов А. А. Отзыв о сочинении С. Шамбинаго: Повести о Мамаевом побоище // Отчет о двенадцатом присуждении премий митрополита Макария. СПб., 1910. С. 79—204.

640

Шамбинаго С. К. Повести о Мамаевом побоище. С. 133–134.

641

Ржига В. Ф. Слово Софония Рязанца о Куликовской битве («Задонщина») // Ученые записки Московского гос. педагогического института им. В. И. Ленина. М., 1947. Т. 43 (далее – Ржига В. Ф. Слово). Воинские повести древней Руси / Под редакцией В. П. Адриановой—Перетц. М.; Л., 1949. С. 143–165 (Слово о Куликовской битве Софония Рязанца [ «Задонщина»]).

642

См.: Ржига В. Ф. Слово. С. 77.

643

Шамбинаго С. К. Повести о Мамаевом побоище. С. 127.

644

Смирнов А. Третий список Задонщины по Синодальному скорописному сборнику XVII века // Русский филологический вестник. 1830. № 2. С. 283.

645

Воинские повести. С. 39.

646

Шамбинаго С. К. Повести о Мамаевом побоище. С. 300. «Распространения Уваров—ского списка не интересны и нового ничего не дают». Там же. С. 285–286 и 290.

647

Тихомиров M. Н. Новгородский Хронограф XVII века // Новгородский исторический сборник. Новгород, 1940. Вып. 7. С. 66—114. Рукопись хранится в ГИМ, Забелинское собрание (№ 261, л. 262–292).

648

Шамбинаго С. К. Указ. соч., приложение. С. 45.

649

ПСРЛ. Т. XX. С. 218.

650

Шамбинаго С. К. Указ. соч. С. 125; Воинские повести. С. 38. В. Ф. Ржига очень неудачно «на ковыли земли» исправил – «на ковыли зелене».

651

Веселовский С. Б. Феодальное землевладение. Т. I. С. 414–416.

652

Забел., № 261, л. 273.

653

Тихонравов Н. С. Древние жития Сергия Радонежского. М., 1892.

654

Шамбинаго С. К. Указ. соч., приложение. С. 54; Забел., № 261, л. 275 об.; ПСРЛ. Т. XVII. С. 92.

655

Забел., № 261, л. 276.

656

Шамбинаго С. К. Указ. соч., приложение. С. 69.

657

Забел., № 261, л. 286 об.

658

И. Срезневский отмечает в своем словаре, что слово «хобот» обозначает «хвост» и «бунчук» (последнее с вопросом), но хоботы обозначают здесь длинные концы стягов, колеб—лющ 45 иеся от ветра.

659

Еловцы – длинные завершения «шлемов».

660

Забел., № 261, л. 279.

661

Шамбинаго С. К. Указ. соч. С. 8 и далее (приложение).

662

Зотов Р. В. О черниговских князьях по Любецкому синодику. СПб., 1892. С. 144–145.

663

Рогожский лет. С. 116.

664

ПСРЛ. Т. XI. С. 68.

665

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 133; Т. XI. С. 73–80.

666

ПСРЛ. Т. XXII. С. 425.

667

ПСРЛ. Т. XI. С. 221–223.

668

Троицкая лет. С. 350.

669

Герберштейн С. Записки. С. 32.

670

Троицкая лет. С. 351. По Супральской летописи, 4 марта (ПСРЛ. Т. XVII. С. 27). Известия Супрасльской летописи отличаются особым характером, показывающим их достоверность, несмотря на краткость.

671

ПСРЛ. Т. XXV. С. 158. «Князь Юрьи Данилович повеле убити князя Костянтина Ря—заньского, его же поимал отец его на бои».

672

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 87.

673

Троицкая лет. С. 355. В своем завещании Симеон Гордый и называет себя вторым именем – Созонтом, данным ему в честь того святого, который праздновался в день его рождения.

674

Троицкая лет. С. 356.

675

Там же. С. 357; Новгородская лет. С. 97.

676

Новгородская лет. С. 346.

677

Рогожский летописец. С. 55.

678

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 104; Рогожский летописец. С. 80.

679

ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. 2–е изд. Рогожский летописец. С. 76–77.

680

Рогожский летописец. С. 90.

681

Там же. С. 94–95.

682

См.: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом. С. 608–610.

683

ПСРЛ. Т. XVII. С. 378–379.

684

Шамбинаго С. К. Повести о Мамаевом побоище. С. 14 (приложение).

685

ПСРЛ. Т. VI. С. 93.

686

ПСРЛ. Т. XI. С. 62–63, 65.

687

Приводится по списку сказания о Мамаевом побоище (ГИМ. Забел. собр., № 261. Л. 283 об. Хронограф XVII века).

688

Рукопись ГИМ. Синод. собр., № 667. Синодик. Л. 68–68 об. Этот Синодик напечатан в «Древней российской вивлиофике», но очень неисправно.

689

Рукопись ГИМ. Забел. собр., № 261. Л. 290–292.

690

ПСРЛ. Т. XI. С. 206.

691

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 157. См. также в ПСРЛ. Т. XXIII. С. 142–143; Т. XXIV. С. 174–175. По другим известиям, Едигей подошел к Москве 23 ноября в пятницу и стоял у города месяц (Русские летописи по списку Никифорова. С. 61, отд. оттиск из Чтений ОИДР за 1897 г.). Однако летопись прямо указывает на 1 декабря (ПСРЛ. Т. XXIV. С. 174).

692

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 157–158.

693

ПСРЛ. Т. XI. С. 232–233; Т. XVIII. С. 163–164.

694

ПСРЛ. Т. XI. С. 238.

695

ПСРЛ. Т. XXII. С. 258. О том же рассказывается с любопытными подробностями в кратком Временнике (рукопись ГИМ. Забел. собр., № 262. Л. 198 об.): «В лето 955–е в зиме царь Махмет приходил к Мурому, а князь великий сам тогда был в Муроме и татар побили множество по селам. Того же лета прииде Маматяк царевичь изгоном с братом своим с Якупом (л. 199) на великого князя Василья Васильевича и бысть бой и сечя зла у града Суждаля на поле, и убитых бысть много, и сам князь великий крепко ратовашеся, яко до ста татаринов ссе—чи, и самого его ранили во многих местах, правыя руки три перста отсекоша, а левую руку насквозь пронзоша, на главе же болши 13 ран. И взяша царевичь великого князя жива да князя Михаила Андреевичя июля в 6 день».

696

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 194–196; Т. XII. С. 65.

697

ПСРЛ. Т. XII. С. 66.

698

Там же. С. 67–69; Т. XXII. С. 259. Сторонники Шемяки постучали в ворота и на вопрос, кто приехал, ответили: «Князь Дмитрий Юрьевич приехал». Стража открыла ворота по обычаю.

699

ПСРЛ. Т. XII. С. 67 и т. XXII. С. 436. Ивану Старкову принадлежало дворовое место на Подоле (см. ДДГ. С. 177–178).

700

ПСРЛ. Т. XII. С. 69; по Хронографу, Василий был ослеплен 13 февраля (Т. XXII. С. 436).

701

ПСРЛ. Т. XII. С. 72.

702

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 208. «И прорекоша ему (кому – подьячему Беде или Василию Темному – неясно) людие мнози, яко не надолго будет времени его и по мале сбысться ему». (ПСРЛ. Т. XXIII. С. 155).

703

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 206.

704

37 Рукопись ГИМ. Чудов. собр., № 312. Четья—Минея 1600 года, 31 марта. Л. 496 об. – 497.

705

Иванна

706

грешную

707

азъ

708

Черкизовское

709

Гутифцовское

710

чюдотворецъ

711

есмя

712

резники

713

Очерки «Москва – столица государства» и «Подмосковный край» составили существенную часть опубликованной в 1962 г. монографии М. Н. Тихомирова «Россия в XVI столетии», фундаментального историко—географического исследования, данные которого развивают на более позднем материале тематику монографий «Древнерусские города» и «Средневековая Москва в XIV–XV вв.». Главы монографии, относящиеся к Москве и Подмосковью, воспроизводятся в настоящем сборнике (С. 66—155) – Прим. ред.

714

История Москвы. Т. 1. Период феодализма XII–XVII в. М., 1952. С. 179.

715

Пискаревский летописец // Материалы по истории СССР. М., 1955. Вып. II. С. 113.

716

Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке / Перевод Ю. В. Готье. Л., 1938. С. 76. Путешествие Дженкинсона в 1567–1568 гг.

717

Герберштейн С. Записки о московитских делах / Перевод А. И. Малеина. СПб., 1908. С. 99.

718

Флетчер Д. О государстве русском. 2–е изд. СПб., 1905. С. 17.

719

ГИМ. Успенское собр., № 64. Синодик конца XVI в. Л. 95.

720

История Москвы. Т. 1. С. 242.

721

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного: Записки немца—опричника / Перевод и вступительная статья И. И. Полосина. М., 1925. С. 80.

722

История Москвы. Т. 1. С. 240–241.

723

РИБ. Т. II. Стб. 248.

724

Пискаревский летописец. С. 104–105.

725

Там же. С. 124.

726

Забелин И. Материалы для истории, археологии и статистики Москвы. М., 1891. Ч. 2. С. 1105–1106.

727

СГГД. Ч. 2. № 70. С. 148.

728

История Москвы. Т. 1. С. 179. Известны были также три полусотни (Кожевницкая, Прибылая и Устюжская) и три «три четверти сотни» (Арбатская, Митрополья и Чертольская).

729

Тихомиров M. Н. Средневековая Москва в XIV–XV вв. М., 1957. Гл. III.

730

История Москвы. Т. I. С. 179–182.

731

ПСРЛ. Т. XX. С. 380. В летописи сказано, что великий князь велел «пруды чинити вкруг града». Речь, по—видимому, идет о починке плотин.

732

ПСРЛ. Т. XXVI. С. 286.

733

Лихачев Н. П. Сборник актов, собранных в архивах и библиотеках. СПб., 1895. Вып. 1–2. С. 8. Духовная Василия Иванова Ларионова 1533–1538 гг.

734

Забота о постройке и содержании в порядке стен крепостных сооружений лежала не только на горожанах, но и на окрестных крестьянах. (См.: АФЗХ. Ч. 1. № 25. С. 47). Василий III в виде особой милости освободил крестьян митрополичьего села Голенищева от обязанностей делать город: митрополичьи «христиане города моего не делают, ни камени, ни извести к го 2 р 2 оду, ни в ров».

735

Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб., 1816. Т. VIII. С. 324, прим. 64.

736

Фальковский Н. И. Москва в истории техники. М., 1960. С. 26.

737

Акты, относящиеся к истории Западной России. СПб., 1848. Т. 2. С. 331–332: «На Москве около всих торгов обрублен деревянный замок, почавши от муру, от стены замковое подле Неглинны речки, аж до Москвы реки, и подле Москвы реки аж за ся до стены замков мурованое, и около той деревяной новоробленой стены выкопан перекоп, с трех стоячих чело—веков в глубки, а в ширки шести сажон».

738

ПСРЛ. Т. XXVI. С. 315–316: «Того же лета князь великий Иван Васильевич велел на Москве город Китай делати, торги все ввести в город. От Никольских ворот по Неглинне вверх к Троице, где ся поля били, да по Иванов двор Иванова сына Челяднина, да по коневой площадке на Васильевской луг х Кузьма Демьяну на Вострой конец, да от Кузьма Демьяна вверх по Москве реке к Свиблове стрелнице. А мастер городовой Петрок Малой Фрязин архитектон. А опосле князь великий велел около того города Китая делати город камен».

739

ПСРЛ. Т. XX. С. 429.

740

АФЗХ. Ч. 2. С. 59.

741

Забелин И. Указ. соч. Ч. 2. С. 609–614.

742

Кузнецов И. И. Святые блаженные Василий и Иоанн… московские чудотворцы (без года и места издания). С. 79–93.

743

Споменик. Т. XXXIX. Други разред. 35. Београд, 1908: Выписки из «греческих статейных списков» Главного архива министерства иностранных дел в Москве. Тут под № 18 помещена грамота «царска дата Силвестру», под № 20 – царская грамота 1667 г. В ней Иван IV пишет о поминовении «отца нашего великого государя Василья и матерь нашу царицу и великую княгиню Елену» (с. 26).

744

Летопись о многих мятежах. М., 1788. С. 14. В «Ином сказании» читаем: «каменный град Белый, имянуемый Царев град» (РИБ. Т. XIII. С. 126). В летописи под 1589 г. записано: «а того же году совершен бысть в Москве Белой город каменной и наречен Царев город, а заложен в 93–м [1585] году» (Исторический архив. Т. VII. С. 229).

745

Летопись о многих мятежах. С. 29.

746

Забелин И. Указ. соч. Ч. 1. С. 418–422, 598; Ч. 2. С. 741–742.

747

Там же. Ч. 1. С. 418–422, 428, 606; Ч. 2. С. 741–742.

748

Там же. Ч. 1. С. 611, 660, 690.

749

Там же. С. 754.

750

Там же. С. 489–490.

751

Там же. С. 462–466, 677.

752

Там же. С. 469–476, 727.

753

По представлению Снегирева, басманники – дворцовые ремесленники, производившие хлеба с украшениями (Снегирев И. М. Москва: Подробное историческое и археологическое описание города. М., 1865. С. 161).

754

Забелин И. Указ. соч. Ч. 1. С. 717, 791, 809.

755

Московские губернские ведомости. 1846. № 7.

756

Забелин И. Указ. соч. Ч. 1. С. 862–868.

757

АФЗХ. Ч. 2. С. 173, 185, 212.

758

Барсуков А. Род Шереметевых. СПб., 1881. Кн. 1. Фототипия на особом листе к с. 223.

759

Бахрушин С. В. Москва как ремесленный и торговый центр XVI в. // Научные труды. М., 1952. Т. 1.

760

ПСРЛ. Т. XX. С. 411.

761

Материалы о московском ремесле собраны в книге: Фальковский Н. И. Москва в истории техники. К сожалению, в этой книге материал расположен несколько разбросанно и не всегда проверен. Тем не менее, труд Фальковского заслуживает внимания как сводка известий о московском ремесле.

762

АФЗХ. Ч. 2. С. 91, 164, 165.

763

Савваитов П. Описание старинных царских утварей, одежд, оружия, ратных доспехов и конского прибора // Записки имп. Археологического общества. СПб., 1866. Т. 11.

764

Государственная оружейная палата Московского Кремля. Сборник научных трудов по материалам Государственной оружейной палаты. М., 1954.

765

Забелин И. Указ. соч. Ч. 1. С. 1010 и 1218–1214.

766

Там же. С. 1210 и 1212 («а триста рубашок нищим старцем скроила в торговых полот—нех»).

767

Русский архив. 1863. Дело об измене ротмистра Хмелевского. С. 67.

768

История Москвы. Т. 1. Библиография; Снегирев В. Московские слободы. М., 1956.

769

Тихомиров М. Н. Средневековая Москва в XIV–XV вв.

770

ПСРЛ. Т. XX. С. 380.

771

Забелин И. Указ. соч. Ч. 2. Книга об устройстве торговых городских рядов.

772

Забелин И. Указ. соч. Ч. 2. С. 1122. «А торговати им белилы и румянцом, приносом в коробьях; накрывся в шалашах».

773

абелин И. Указ. соч. Ч. 2. С. 1158. Выписки о Старом Денежном и Купецком дворах, 1638 г.

774

В одной рукописи находим такое топографическое указание: «Тогда же бысть ино чюдо предивно за великим торгом близ старого Соляного двора в дому подьячего Третьяка Теплаго, у него же образ пресвятыя Богородицы стояше в древяной храмине. И во оба те великия пожары все дворы и храмины оба полы его погореша, той же храм посреди пламени неврежден бысть, к нему же ни дымная воня прикоснуся, в сей же храмине бысть тогда образ Богоматери. Ныне же той чюдесный образ Богоматери поставлен бысть близ двора того у церкви Зачатия святыя Анны». (ГИМ. Забел. собр., № 260, л. 291–291 об.).

775

Забелин И. Указ. соч. Ч. 2. С. 1151–1152.

776

Гамель. Англичане в России в XVI и XVII столетиях. СПб., 1865. С. 256; ГИМ. За—бел. собр., № 360, л. 291.

777

АИ. Т. II. № 20. С. 19.

778

РИБ. Т. XXXVII. Расходная книга Дорогобужского Болдина Троицкого монастыря 1585–1586 гг.

779

Забелин И. Указ. соч. Ч. 2. Книга об устройстве торговых городских рядов. С. 1108.

780

Там же. С. 1109–1116.

781

Сказания современников о Дмитрии Самозванце. СПб., 1859. Ч. 2. С. 58–59.

782

Забелин И. Указ. соч. Ч. 2. С. 612–613.

783

Исторический архив. Т. 8. С. 219—60. О торговках на рынке сообщается и в житии Василия Блаженного. Девки высмеивали голого юродивого, разгуливающего по рынку: «девы оныя беша торговицы и продающия свои рукоделия» (Кузнецов И. И. Указ. соч. С. 79–80).

784

ААЭ. Т. I. С. 257–261 (№ 141); ПСРЛ. Т. XX. С. 467. «Живыми мостами» до самого последнего времени назывались мосты из деревянных плотов, соединенных вместе.

785

Летопись занятий Археографической комиссии. СПб., 1871. Вып. V. Списки с жалованных грамот Николаевскому Угрешскому монастырю.

786

Пискаревский летописец. С. 99.

787

Кузнецов И. И. Указ. соч. С. 79.

788

Книга Большому чертежу / Подготовка к печати и редакция К. Н. Сербиной. М.; Л., 1950. С. 161.

789

ПСРЛ. Т. XX. С. 617.

790

Рукописи Чудова монастыря в настоящее время хранятся в Государственном историческом музее. Среди них имеются рукописи конца XVI – начала XVII вв., когда книгохраните—лем был Григорий Отрепьев. Может быть, некоторые из них были им переписаны, но глубокого изучения этих рукописей до сих пор не сделано (Археографический ежегодник за 1958 г. С. 23, № 60; с. 28–30, № 102).

791

Церковь Николы Мокрого давно уже сломана. Церковь Никиты Мученика в Заяузье, стоящая на высокой горе, в настоящее время прекрасно реставрирована. Она состоит из комплекса двух или трех церквей. Одна из них, крытая по закомарам, напоминает храмы конца XV в., другая построена в 1584–1598 г. (Пискаревекий летописец. С. 99).

792

Рукопись собрания автора. Беседы Иоанна Златоуста, в 1°, красивой скорописью 1593 г.

793

Новый мир. 1960. № 1.

794

Тихомиров M. Н. Начало книгопечатания в России // У истоков русского книгопечата—ния. 8 2 М., 1959.

795

Пискаревский летописец. С. 105.

796

Там же. С. 99.

797

Там же. С. 94, 99.

798

РИБ. Т. XIII. С. 607–608.

799

Забелин И. Историческое описание Московского ставропигиального Донского монастыря. М., 1866. В связи с победой над татарами под Москвой Годунов получил в 1592 г. «служнее имя», три города в Ваге «да судно золотое, словет Мамай, что на Мамаеве побоище побил великий князь Дмитрий Иоаннович Донской Мамая царя, и то судно тогды взято, его мамаевское царево, и государь пожаловал Бориса Федоровича для памяти роду его».

800

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 252. Примечание.

801

Писцовые книги XVI века / Под ред. Н. В. Калачова. Отделение I–II. СПб., 1872 (далее – ПК). I. С. 54–56.

802

ПСРЛ. Т. XX. С. 534, 576.

803

ПК. I. С. 2–3.

804

Лихачев Н. П. Бумага и древнейшие бумажные мельницы в Московском государстве. СПб., 1891. С. 3.

805

АФЗХ. Ч. 1. № 44. С. 57–58.

806

Дьяконов М. Акты, относящиеся к истории тяглого населения в Московском государстве. Юрьев, 1897. Вып. II. С. 4.

807

Русский исторический сборник. М., 1836. Т. III. С. 85–86.

808

Дьяконов М. Указ. соч. Вып. II. С. 3.

809

ПК. I. С. 9.

810

Там же. С. 610.

811

Там же. С. 688.

812

Леонид. Махрищский монастырь // Чтения ОИДР. 1878. Кн. 3.

813

АСЭИ. Т I. № 607– 607а.

814

АЮБ. Т. I. С. 83. Четверть равнялась 0,5 десятины.

815

Акты, относящиеся до гражданской расправы древней Руси. Т. II. № 66. С. 129.

816

Шумаков С. Сотницы, грамоты и записи, вып. 5 // Чтения ОИДР. 1909. Кн. 4. С. 37. Хлеба состояли из «ржи моей княжой на 30 четвертях, а овса на 40 четвертях, да ячменя на 7 четвертях, да пшеницы на 2 1 /2 четверти, да на чети гороху, да на чети конопел, да огород с капустою и с овощи».

817

АФЗХ. Ч. 2. С. 293. Запись 1560 г.

818

АСЭИ. Т. II. С. 467 и 474.

819

Леонид. Указ. соч. // Чтения ОИДР. 1878. Кн. 3.

820

Рожков Н. А. Сельское хозяйство Московской Руси в XVI в. М., 1899. С. 66–72.

821

Тихомиров М. Н. Монастырь – вотчинник XVI века // Исторические записки. М., 1937. Т. 3. С. 140—142

822

Готье Ю. В. Замосковный край в XVII в. М., 1906. С. 458–459.

823

Обиходник Иосифова Волоколамского монастыря XVI в. ГИМ. Синод. собр., № 1720.

824

См., например: ПК. Т I. С. 278 и 2180.

825

АФЗХ. Ч. 1. № 51. С. 65.

826

См., например, межевую грамоту 1558 г. (АФЗХ. Ч. 2. № 273. С. 277).

827

Запись сделана по книгам 1593 г. (л. 246–258) в монастырском архиве.

828

ПК. I. С. 707.

829

Там же. С. 734.

830

АФЗХ. Ч. 2. С. 481.

831

ПК. I. С. 167.

832

ААЭ. Т. I. № 150. С. 121.

833

ПК. II. С. 1348.

834

АФЗХ. Ч. 2. № 400. С. 447.

835

Там же. № 179. С. 178 и сл.

836

ПК. I. С. 86, 94.

837

Там же. С. 608–611.

838

Шумаков С. Обзор грамот Коллегии экономии, вып. 3 // Чтения ОИДР. 1902. Кн. 3. С. 173.

839

ПК. I. С. 382–385, 442, 452, 492

840

Там же. С. 378, 389.

841

Там же. С. 426–427.

842

Там же. С. 364, 371, 392.

843

ПК. I. С. 751–756.

844

Шумаков С. Сотницы, грамоты и записи // Чтения ОИДР. 1902. Кн. 2. № 46. С. 101–170.

845

Там же. № 46.

846

ПК. I. С. 385–389.

847

Там же. С. 569–575.

848

Там же. С. 569–575.

849

ПК. I. С. 59.

850

Там же. С. 62.

851

Там же. С. 608–611.

852

Там же. С. 96 и сл. Каменная церковь стояла в 1562 г. и в селе Черленкове (АФЗХ. Ч. 1. № 295. С. 303).

853

Имеется статья о документах, связанных с Берендеевым (Московские губернские ведомости. 1864. № 24).

854

АФЗХ. Ч. 2. № 178. С. 174–178.

855

Экземплярский А. В. Великие и удельные князья северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 гг. СПб., 1891. Т. II. С. 317–336, 362–363.

856

Тихомиров M. Н. Монастырь – вотчинник XVI века // Исторические записки. Т. 3: Книга ключей и долговая книга Иосифова Волоколамского монастыря XVI века. М.; Л., 1948; Документы монастыря изданы А. А. Зиминым (АФЗХ. Ч. 2).

857

Булгаков Н. А. Преподобный Иосиф Волоколамский. 2–е изд. М., 1905.

858

ПК. I. С. 111.

859

Акты писцового дела: Материалы для истории кадастра и прямого обложения в Московском государстве / Собрал и отредактировал С. Веселовский. Т. I (акты 1587–1627 гг.). М., 1913 (далее – Акты писцового дела). № 128. С. 271.

860

Дьяконов М. Указ. соч. Вып. II. С. 8.

861

Акты писцового дела. Т. I. № 143. С. 296. По росписи 1624 г., в Рузе был 41 двор, да из 12 дворов посадские люди разошлись, «да старые пустоты 38 дворов». (Там же. № 128. С. 271).

862

Вельяминов—Зернов В. В. Исследование о касимовских царях и царевичах. Ч. 3, гл. XIII // Труды Восточного отделения имп. Археологического общества. СПб., 1866.

863

АФЗХ. Ч. 2. С. 125–131.

864

Рождественский Н. А. Описание города Волоколамска Московской губернии // Сборник материалов для изучения Москвы и Московской губернии, изданный Московским губернским статистическим комитетом. М., 1864. Вып. I.

865

АФЗХ. Ч. 2. № 97. С. 92.

866

Бахрушин С. В. Указ. соч. С. 155–156.

867

Писцовые книги XVI века. I. С. 612–664. Книги полностью опубликованы в издании: Арх. Дионисий. Можайские акты (1506–1775). Издание Общества любителей древней письменности. СПб., 1892. С. 5—68.

868

Чечулин Н. Д. Города Московского государства в XVI веке. СПб., 1889. С. 181.

869

Сотница с можайских писцовых книг 1544 г. на слободки Лужковского монастыря // Чтения ОИДР. 1908. Кн. 4. С. 19–20.

870

РИБ. Т. XXXVII. Расходная книга Дорогобужского Болдина Троицкого монастыря 1585–1586 гг. (см. Можайск и Дорогобуж).

871

Бахрушин С. В. Указ. соч. Т. 1. С. 83–84.

872

Чечулин Н. Д. Указ. соч. С. 192.

873

У Н. Д. Чечулина и в Писцовых книгах XVI века (отд. I, с. 631–632) «литовские торговые люди»; в издании Дионисия – «московские торговые люди».

874

Грамота 1548 г. См.: Калайдович К. Ф. Историческое и топографическое описание мужского общежительного монастыря св. Николая, что на Песноше. М., 1837. С. 119.

875

СГГД. Ч. 1. № 188. С. 361–368.

876

ААЭ. Т. I. № 116, 140, 272. Свидетельства о торговом пути по Яхроме и Дубне очень многочисленны.

877

РИБ. Т. XXV. № 40.

878

ААЭ. Т. I. № 223. С. 212–218. См. подробнее: Покровский И. Т. Торговое село Рогачево. М., 1886. Ч. I–II.

879

Шумаков С. Сотницы, грамоты и записи // Чтения ОИДР. 1902. Кн. 2. № 45. С. 138–147.

880

Дьяконов М. Указ. соч. Вып. II. С. 12.

881

ГИМ. Чудовское собр., № 21/323. Сборник житий святых, в 4°, полууставом XVI в., листы 184–185 об. Чудеса были написаны в 1547 г.

882

См. подробнее: Тихомиров M. Н. Город Дмитров. Дмитров, 1925. С. 31–82; Он же. Население Дмитрова в XVII и начале XVIII века // Московский краевед. М., 1927. Вып. I. С. 20–39.

883

Шумаков С. Сотницы, грамоты и записи // Чтения ОИДР. 1902. Кн. 2. № 45. С. 147. Выпись из писцовых книг 1562 г.

884

Шумаков С. Обзор грамот Коллегии экономии. Вып. 3 // Чтения ОИДР. 1902. Кн. 3. С. 10.

885

Акты гражданской расправы. Т. I. № 43. С. 44–45. Грамота дана 9 февраля 7042 г., когда дмитровский князь Юрий Иванович был уже в тюрьме.

886

ААЭ. Т. I. № 223. С. 213.

887

В сказании о построении собора о Воронцове сказано в таких многозначащих словах: «Бе убо некый купец христолюбив сый имя ему Михаиле, кипящей именем доволно, служаще же благоверному князю Еоргию Ивановичу, князь же любя его почиташе» (ГИМ. Епархиальное собр., № 407/648. Сборник, в лист, полууставом 1548 г., л. 142–143 об.). Рукопись была написана по распоряжению «Олены Ивановы Васильевы жены Михайловича Воронцова» ее человеком Гаврилкой Даниловым, «замышлением государыни нашей Олены». Позже сборник принадлежал князю Дмитрию Оболенскому Немову. В сказании сильно отразилась феодальная идеология, выдвигавшая на первый план удельных князей.

888

Голубинский Е. Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Троицкая лавра. М., 1909.

889

Арсений. Доклады, грамоты и другие акты Троицкого Сергиева монастыря о служках // Чтения ОИДР 1867. Кн. 3.

890

ААЭ. Т. I. № 363. С. 445–448.

891

ПК. I. С. 82–83.

892

АСЭИ. Т. I. № 649. С. 566–566.

893

АСЭИ. Т. I. № 649. С. 568.

894

ПК. I. С. 841; Дьяконов M. Указ. соч. Вып. II. С. 12; Шумаков С. Обзор грамот Коллегии экономии. Вып. 4. С. 806, 1048, 1094 и др.

895

Смирнова Е. Реки и озера Московской области. М., 1958. С. 14–15.

896

ГБЛ. Рукоп. отд. Ф. 28, № 117 (1561). Сотная Коломенского уезда Высоцкой волости «лета 7069» (1561 г.).

897

АСЭИ. Т. I. № 603, 604. С. 500–503.

898

ПК. I. С. 533.

899

Материалы для истории церквей Калужской епархии, вып. I. Тарусская десятина // Калужская старина / Под ред. И. Ф. Цветкова и В. М. Кашкарова. Калуга, 1904. Т. 4. С. 1.

900

Рождественский В. А. Историческое описание Серпуховского Владычного общежительного девичьего монастыря. М., 1866. С. 122, 128. Грамота написана на большом листе. Воевода Богдан был сыном Александра Лапушняна. Свергнутый после четырехлетнего царствования в 1572 г., Богдан бежал в Россию.

901

Эта сотная хранилась в архиве Серпуховской городской управы и опубликована в кн.: Симеон П. Ф. История Серпухова. М., 1880. С. 311–334. Где теперь находится этот документ, неизвестно. Сотная выписана Симсоном очень старательно, но, по—видимому, не всегда без ошибок. Так, вместо «зелейной» напечатано «зеленый», вместо «сумеж» – «сумес» и др.

902

Симеон П. Ф. Указ. соч. С. 138.

903

Берем подсчеты П. Симсона, данные им в «Истории Серпухова», с. 153–154.

904

Чечулин Н. Д. Указ. соч. С. 199.

905

Герберштейн С. Указ. соч. С. 108.

906

Бахрушин С. В. Указ. соч. Т. 1. С. 56.

907

Количество ремесленников указано по П. Ф. Симсону; у Чечулина есть небольшие отличия в подсчете.

908

Симеон П. Ф. Указ. соч. С. 248–276. Список имен и фамилий составлен по сотной князя Фуникова.

909

Рождеетвенекий В. А. Историческое описание Серпуховского Владычного общежительного девичьего монастыря. Василием Шуйским был подарен в монастырь образ царевича Дмитрия со следующей любопытной надписью на нем: «В лето 7115–го [1607] июня в 22 поставлен бысть сий святый образ святаго великомученика царевича Димитрия во Владычне монастыре в церкви пречистыя Богородица честнаго и славнаго ея введения, повелением благо—честиваго и христолюбиваго царя и великаго князя Василия Ивановича всея Руси вины ради сицевыя. В то убо время бысть междоусобица попущающу Богу, а врагу действующу грех ради наших, понеже люди завистию побеждаеми и гордостию. Воста бо Сверная страна на Московское государство корыстей ради великих, научени бесовскими лестьми. И крови пролишася тогда яко воды на землю. И Божиею милостию и молитвами святаго царевича Димитрия бысть победа велия на богопротивныя тыя люди и лютыя разбойникы и пришествием святаго сего образа с Москвы в Серпухов июня в 5 день на память святаго мученика Дорофия епископа Тирьского». (Там же. С. 36).

910

Срезневский И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1893. Т. I. С. 1258.

911

ПСРЛ. Т. XX. С. 403, 411.

912

ПК. I. С. 291–335. Описание Коломны и далее дается по этому источнику со ссылками на дополнительные материалы.

913

Замет – дощатый забор, в котором доски вкладываются в прясла столбов.

914

Чечулин Н. Д. Указ. соч. С. 156 и сл.

915

ПК. I. С. 309, примечание.

916

Кочин Г. Е. Материалы для терминологического словаря древней России / Под ред. Б. Д. Грекова. М.; Л., 1937. Известь «мазаше лопатками железными» (ПСРЛ. Т. XXII. С. 302).

917

Чечулин Н. Д. Указ. соч. С. 156.

918

Кучкин В. А. Жалованная грамота 1538 г. на две слободки в Коломне // Археографический ежегодник за 1959 г. С. 340–343.

919

Н. Д. Чечулин (Указ. соч. С. 156) насчитывает 136 ямских охотников, но оснований для своих расчетов не дает, поэтому придерживаемся подсчетов писцовой книги.

920

Несмотря на свое название, Девичий монастырь был мужским. «Поле Девиче» в Коломне упоминается в Сказании о Мамаевом побоище. В XIV столетии оно находилось вне кремля.

921

Чечулин Н. Д. Указ. соч. С. 167.

922

Попытку охарактеризовать хозяйство в Коломне XVI в. сделала О. П. Булич в книге «Коломна. Пути исторического развития города. Общий очерк» (М., 1928). К сожалению, выводы о хозяйстве Коломны сделаны в этой книге так суммарно и небрежно, что они ничего не прибавляют к итогам Чечулина. Точный подсчет количества дворов затруднителен ввиду особенностей писцовых книг, но и он не изменит представления о Коломне как о городе.

923

Чечулин Н. Д. Указ. соч. С. 175.

924

Платонов С. Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М., 1937. С. 35.

925

Акты XIII–XVII вв., представленные в Разрядный приказ представителями служилых фамилий после отмены местничества / Собрал и издал Александр Юшков. Ч. 1. 1257–1613 гг. М., 1898. С. 166.

926

ПК. II. С. 1299–1307.

927

Акты гражданской расправы. Т. I. № 57. «Шатцкие слуги» – это, вероятно, служилые люди из города Шацка.

928

Там же.

929

Научно—популярная статья написана в связи с вскрытием в Архангельском соборе Московского Кремля гробниц Ивана IV и его сыновей. Опубликована в газетах «Известия», 20 июля 1963 г. и «Неделя», 1963, № 29. Перепечатана в кн.: Тихомиров M. Н. Российское государство XV–XVII вв. М., 1973. Воспроизводится по этому изданию. – Прим. ред.

930

См.: Герасимов M. М. Документальный портрет Ивана Грозного // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института археологии АН СССР. М., 1965. Вып. 100. – Прим. ред.

931

Научно—популярная статья воспроизводится по изданию: Наука и жизнь. 1969. № 1. С. 116–121. – Прим. ред.

932

Статья была опубликована в учебном пособии для высшей школы: Соборное уложение 1649 года. М.: МГУ, 1951. Перепечатана в кн.: Тихомиров M. Н. Классовая борьба в России XVII в. М.: Наука, 1969. Воспроизводится по последнему изданию. – Прим. ред.

933

Судебники XV–XVI веков / Под общ. ред. акад. Б. Д. Грекова. М.; Л., 1952.

934

Дьяконов M. А. Очерки общественного и государственного строя древней Руси. М.; Л., 1926. С. 174 (далее – Дьяконов).

935

Смирнов П. П. Челобитные дворян и детей боярских всех городов в первой половине XVII в. // Чтения ОИДР. 1916. Кн. 3. Раздел I. С. 1—73.

936

СГГД. Т. III. № 113. С. 390.

937

См.: Новосельский А. А. Исследования по истории эпохи феодализма: Научное наследие. М., 1994. – Прим. ред.

938

См.: Поршнев Б. Ф. Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623–1648). М.;Л., 1948. – Прим. ред.

939

Якубов К. Россия и Швеция в первой половине XVII в. // Чтения ОИДР. 1898. Кн. 1. С. 470 (далее – Якубов).

940

Платонов С. Ф. Московские волнения 1648 г. // Сочинения. Т. I. СПб., 1912. С. 69–74.

941

Городские восстания в Московском государстве XVII века. М.; Л., 1936. С. 53–56 (далее – Городские восстания).

942

По сказанию об обретении мощей Кирилла Новоезерского, «бысть убо во царствующем граде Москве велие междоусобное смятение в людех, и начаша московстии народи видети некую крамолу царского синклита на боярина именем Бориса по реклу Морозова» (ГБЛ. Собрание Ундольского, № 5327, л. 98 об.).

943

Смирнов П. П. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII века. М.; Л., 1948. Т. II. С. 150—1157 (далее – Смирнов П. П. Посадские люди).

944

Воссоединение Украины с Россией: Документы и материалы в трех томах. Т. I. 1648–1661 гг. М., 1953. С. 32–34, 54, 57.

945

Каciменко О. К. Росiйсько—украинськi взаемовiдносини 1648 – початку 1661 р. Киiв, 1955. С. 84–89.

946

Городские восстания. С. 93 и сл., в особенности с. 99 и 107 (о немцах).

947

Новицкий Г. А. Восстание в Курске в 1648 г. // Историк—марксист. 1934. №. 6 (40). С. 24–36.

948

В отличие от новоприборных, или новописных, «старые стрельцы» получали более высокие оклады.

949

Чистякова Е. В. Воронеж в середине XVII века и восстание 1648 года. Воронеж, 1963.

950

Бахрушин С. В. Московское восстание 1648 года // Научные труды. М., 1954. Т. II. С. 78.

951

Срезневский И. И. Материалы для Словаря древнерусского языка. СПб., 1893. T. I. Стб. 972–974. См. также: Новый летописец по списку Оболенского. М., 1855. С. 127.

952

Смирнов П. П. Посадские люди. T. II. С. 138.

953

Там же. С. 76; Городские восстания. С. 73–79.

954

Тихомиров М. Н. Новгородский хронограф XVII в. // Новгородский исторический сбор 23 ник. Новгород, 1940. Вып. 7. С. 80.

955

ГИМ. Музейное собрание, № 1150. «Хронограф», в лист, начала XVIII в. В нем говорится о том, что после женитьбы боярина Морозова на царицыной сестре «вознесесь болярин той Борис Иванович Морозов и сотвори себе ризу багряну, подобну царстей багряницы, токмо различие учини от царския багряницы: на оплечии своем у тоя ризы, яко на стихаре дияконь—стем, учини четвероуголно высажено жемчюгом и камением драгим, яко оплечие стихаря диа—конского, кругом же тоя ризы по полам и по подолу жемчугом же высажено. И восхоте быти, яко Иосиф во Египте, и не бысть, но народнаго ради волнения» (л. 529 об. – 530).

956

ГИМ. Собрание Вахрамеева, № 123, л. 494.

957

ГИМ. Синодальное собрание, № 293, под 7156 г.

958

Смирнов П. П. Посадские люди. Т. II. С. 191–196.

959

Якубов. С. 426–428.

960

Смирнов П. П. Посадские люди. T. II. С. 205–206.

961

Якубов. С. 424.

962

Там же. С. 421–429.

963

Бенеманский М. Закон градский. М., 1917. С. 184–223.

964

Смирнов П. П. Посадские люди. Т. II. С. 293–294; см. также: Дьяконов. С. 179–187.

965

О языке Уложения см.: Черных П. Я. Язык Уложения 1649 года. М., 1963.

966

История СССР. Т. I. С древнейших времен до конца XVIII века. М., 1939. С. 469.

967

Лекционный курс был прочитан М. Н. Тихомировым в октябре—ноябре 1956 г. для студентов 4 курса кафедр истории СССР и источниковедения истории СССР исторического факультета Московского университета. Курс был застенографирован, и М. Н. Тихомиров предполагал в дальнейшем обработать его и подготовить к печати в качестве учебного пособия, однако сделать этого не смог, лишь несколько страниц стенограммы имеют авторскую правку. Курс опубликован в кн.: Тихомиров M. Н. Российское государство XV–XVII вв. М.: Наука, 1973. Воспроизводится по этому изданию. Редколлегия издания произвела редактирование стенограммы, используя студенческие записи, и снабдила текст примечаниями. – Прим. ред.

968

Здесь кончается правка, сделанная рукой М. Н. Тихомирова. – Прим. ред.

969

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. / Подгот. к печати Л. В. Черепнин. М.; Л., 1950.

970

Новый Летописец, составленный в царствование Михаила Федоровича: Издан по списку князя Оболенского. М., 1853. С. 188.

971

Акты писцового дела: Материалы для истории кадастра и прямого обложения в Московском государстве / Изд. С. Б. Веселовский. М., 1913. Т. I. С. 451.

972

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. 4–е изд. СПб., 1906.

973

Там же. С. II.

974

Там же. С. XXII.

975

Там же. С. 108.

976

Чернов А. В. К истории Поместного приказа // Труды МГИАИ. М., 1957. Т. 9. С. 223–224.

977

Извлечение из годовой сметной книги // Сборник Московского архива Министерства юстиции. М., 1914. Т. VI, кн. 2. С. 125, № 25.

978

Там же.

979

В настоящее время документы этих монастырей находятся в ЛОИИ СССР, ф. Антониево—Сийского монастыря (№ 5), ф. Николо—Карельского монастыря (коллекции 12, 47, 56, 115).

980

Акты хозяйства боярина Б. И. Морозова. М.; Л., 1940. Ч. I. С. 101.

981

Заметки земского дьячка второй половины XVII века // Исторический архив. 1939. Т. 2. С. 93—100.

982

Богословский M. М. Земское самоуправление на русском севере в XVII в. М., 1909. Ч. I. С. 300.

983

Записки приказных людей конца XVII века // ТОДРЛ. М.; Л., 1956. Т. XII.

984

Колесников И. Ф. Столбцы: (К методике работ по систематизации и описанию) // Архивное дело. 1939. № 2/50. С. 28.

985

ДДГ. № 1. С. 8.

986

ДДГ. № 5. С. 20.

987

ПСРЛ. Т. VI. С. 86.

988

Вахидов Сейид. Ярлык хана Сахиб—Гирея // Вестник научного общества татароведения. 1925. № 1–2. С. 29–37.

989

Крестьянская война под предводительством Степана Разина: Сб. документов. М., 1954.Т. I. С. 78.

990

Колесников И. Ф. Указ. соч. С. 28.

991

Там же. С. 44.

992

РИБ. Т. II. СПб., 1875. № 183. Стб. 764–766.

993

Колониальная политика Московского государства в Якутии XVII в. Л., 1936. С. 99.

994

Там же. С. 10.

995

Росписной список // Сборник Московского архива Министерства юстиции. М., 1914. Т. VI. Кн. 2. С. 40–53. № 9.

996

Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Т. I. С. 67–68.

997

Шмидт С. О. Челобитенный приказ в середине XVI столетия // Известия Академии наук СССР. Серия истории и философии. М., 1960. Т. VII. Вып. 5. С. 445–458.

998

Писцовые книги Углицкого уезда XVII в. / С предисловием и примечаниями М. А. Липинского // Временник Демидовского юридического лицея. Ярославль, 1886. Кн. 41. С. 1; продолжение книги: Там же. Ярославль, 1886–1887. Кн. 42–46.

999

См.: Тихомиров M. Н. Население Дмитрова в XVII и начале XVIII века // Тихомиров М. Н. Российское государство XV–XVII вв. М., 1973. С. 259–284.

1000

Акты писцового дела. Т. I. С. 23.

1001

См.: Проблемы источниковедения. М.; Л., 1936. Сб. 2.

1002

Багалей Д. И. Отзыв об исследовании И. Н. Миклашевского «К истории хозяйственного быта Московского государства, ч. 1. Заселение и сельское хозяйство южной окраины XVII в.» М., 1894 // Отчет о VI присуждении наград гр. Уварова. СПб., 1897.

1003

Яницкий Н. Ф. Экономический кризис в Новгородской области XVI в. (по писцовым книгам). Киев, 1915.

1004

Веселовский С. Б. Отзыв на книгу Ю. В. Готье «Замосковный край в XVII в. Опыт исследования по истории экономического быта Московской Руси». М., 1906 // ЖМНП. Новая серия, ч. XIII. 1908, февраль. С. 431.

1005

Чечулин Н. Д. Города Московского государства в XVI в. СПб., 1889.

1006

Ключевский В. О. Отзыв о исследовании Н. А. Рожкова «Сельское хозяйство Московской Руси в XVI в.» // Ключевский В. О. Сочинения. М., 1959. Т. VIII. С. 378–380.

1007

Таможенные книги Московского государства XVII в. // Под ред. А. И. Яковлева. М.; Л., 1950–1951. Т. I–III

1008

Сакович С. И. Из истории торговли и промышленности России конца XVII в. М., 1956.

1009

Книга ключей и Долговая книга Иосифо—Волоколамского монастыря XVI века. М.; Л., 1948.

1010

Буганов В. И. Разрядные книги последней четверти XV – начала XVII в. М., 1962.

1011

Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI в. СПб., 1888; и др. работы.

1012

Щепкин В. Н. Учебник русской палеографии. М., 1918; 2–е изд. М., 1967.

1013

Статья опубликована в журнале «Вопросы истории», 1947, № 9. Перепечатана в кн.: Тихомиров М. Н. Русская культура X–XVIII вв. М., 1968. С. 255–276. Воспроизводится по этому изданию. – Прим. ред.

1014

Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб., 1872. С. 438.

1015

Срезневский И. И. Сведения и заметки о малоизвестных и неизвестных памятниках. № XXXVI. СПб., 1876.

1016

Павлов А. С. Книги законные // Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук. Т. XXXVIII, № 3. С. 36.

1017

Миллер В. Ф. Очерки русской народной словесности. СПб., 1910. Т. II. С. 243.

1018

Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. Л., 1940. С. 128.

1019

ПСРЛ. Т. XX. С. 297.

1020

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 94.

1021

Тихомиров М. Н. Византия и Московская Русь // Исторический журнал. 1945. № 1–2.

1022

Например, рукопись ГИМ. Чудовское собр., № 260.

1023

Тихонравов Н. С. Древние жития Сергия Радонежского. М., 1892. С. 163.

1024

В Галате был погребен митрополит Пимен. См.: ПСРЛ. Т. XI. С. 39.

1025

Текст приведен по неизданному списку «Задонщины» XVI в. См.: ГИМ. Музейное собрание, № 2060; Шамбинаго С. К. Повести о Мамаевом побоище. СПб., 1906. С. 134.

1026

ПСРЛ. Т. XVIII. С. 95.

1027

Там же. С. 281.

1028

Горский А. В., Невоструев К. И. Описание рукописей Московской синодальной библиотеки. Отд. 1. № 25. С. 254.

1029

Библиотека иностранных писателей о России. СПб., 1836. Т. I (путешествие Контарини).

1030

ПСРЛ. Т. XVIII.

1031

Карамзин Н. М. История государства Российского. М., 1820. Т. IV. С. 333.

1032

ПСРЛ. Т. XIX. С. 23.

1033

ПСРЛ. Т. XXIV. С. 207.

1034

Карамзин Н. М. Указ. соч. Т. VI. Прим. 373.

1035

ЦГАДА. Турецкие дела, кн. 1, л. 191 об. (Отписка дьяка Третьяка Губина от сентября 1521 г.). Выписка доставлена мне Мухамедьяровым.

1036

Тихомиров M. Н. Исследование о «Русской Правде». М.; Л., 1941. С. 186.

1037

Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв. М.; Л., 1938.

1038

ПСРЛ. Т. VIII. С. 207.

1039

Герберштейн С. Записки о московитских делах. СПб., 1908. С. 251.

1040

Там же. С. 132.

1041

Тихомиров M. Начало московского книгопечатания // Ученые записки Московского университета. М., 1940. Вып. 41.

1042

Там же.

1043

Там же.

1044

Сперанский М. Н. История древней русской литературы. М., 1914. С. 516.

1045

ПСРЛ. Т. XII. С. 118.

1046

ПСРЛ. Т. XXIV. С. 194.

1047

Некрасов А. Очерки по истории древнерусского зодчества. М., 1936. С. 260.

1048

ПСРЛ. Т. VIII. С. 279.

1049

Рукопись ГИМ. Синодальное собрание, № 939, под 1532 годом // Исторические записки. Т. 13. С. 88. Подобную же запись читаем в летописце того же собрания, № 940.

1050

Исторические записки. Т. 13. С. 268.

1051

ГИМ. Синод. собр., № 485. Л. 509.

1052

Проблемы источниковедения. М., 1940. Т. III (о Вологодско—Пермской летописи).

1053

ПСРЛ. Т. VIII. С. 272.

1054

Записки имп. Археологического общества. СПб., 1865. Т. XI. С. 296–307.

1055

РИБ. Т. XIII. СПб., 1891. С. 694.

1056

Летопись о многих мятежах. 2–е изд. М., 1788. С. 266.

1057

Рейтенфельс Я. Сказание светлейшему герцогу Тосканскому Козьме III о Московии. М., 1906. С. 96–97.

1058

Соловьев С. М. История России. 2–е изд. СПб., б. г. Кн. III. Стб. 716.

1059

Белокуров С. А. О библиотеке московских государей. М., 1899.

1060

Буслаев Ф. И. Русская народная поэзия. СПб., 1861. Т. I. С. 518.

1061

В основу статьи положен доклад, который М. Н. Тихомиров готовил для заседания в ознаменование 600–летия со дня рождения великого русского художника. Статья впервые напечатана в журнале: Вопросы истории. 1961. № 1. Воспроизводится по изданию: Тихомиров M. Н. Русская культура X–XVIII вв. М., 1968. С. 206–225. – Прим. ред.

1062

Приселков M. Д. Троицкая летопись: Реконструкция текста. М.; Л., 1950. С. 466.

1063

ПСРЛ. Т. XXV. С. 237.

1064

ПСРЛ. Т. XI. С. 203. Известия Львовской (Т. XX. С. 225), Симеоновской (Т. XVIII. С. 154), Ермолинской (Т. XXIII. С. 141), Воскресенской (Т. VIII. С. 81), Софийской первой (Т. V. С. 257) и Софийской второй (Т. VI. С. 135) летописей с некоторыми незначительными отклонениями повторяют то же известие.

1065

Рогожский летописец // ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. 2–е изд. Пг., 1922. С. 181; Т. XVIII. С. 160.

1066

Рогожский летописец.

1067

АФЗХ. Ч. 1. С. 153.

1068

Приселков M. Д. Указ. соч. С. 459.

1069

ПСРЛ. Т. XXV. С. 233.

1070

Рогожский летописец. С. 154.

1071

Тихомиров М. Н. Средневековая Москва в XIV–XV веках. М., 1957. С. 73.

1072

Алпатов М. В. Андрей Рублев. М., 1959. С. 8–9.

1073

Выставка, посвященная шестисотлетнему юбилею Андрея Рублева. М., 1960. С. 45.

1074

Приселков M. Д. Указ. соч. С. 445; см. также: ПСРЛ. Т. XXV. С. 222. В издании Троицкой летописи после слова «иконник» неправильно поставлена точка.

1075

«Служба и житие Саввы» цитируются по московскому изданию: Службы и жития Сергия и Никона Радонежских, Саввы Сторожевского. М., 1646 (далее – Книга о Сергии).

1076

Русские летописи: По рукописи, принадлежавшей Н. П. Никифорову. М., 1897. С. 63.

1077

ПСРЛ. Т. XVII. С. 109.

1078

Cawarecki H. Cz. Gawdzik. Lublin. Warszawa, 1959. S. 33.

1079

Карийский Н. М. Русская надпись в Люблинском тюремном костеле // Известия Археологической комиссии. СПб., 1910. Вып. 35. С. 134. В скобки поставлены буквы, отсутствующие в надписи. Слово «мученика» в подлиннике дано под титлом.

1080

Это неверно. Е. Голубинский (Сергий Радонежский и созданная им Троицкая лавра. М., 1909. С. 178) прямо пишет, что о построении собора нет точных данных.

1081

Такое сообщение есть во многих житиях Сергия и Никона.

1082

Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб., 1817. Т. V. С. 568 (прим. 386). Е. Голубинский, не зная этой даты, дает неверные сведения о построении собора и смерти Никона (Голубинский Е. Указ. соч. С. 180).

1083

АСЭИ. Т. I. С. 25–51.

1084

«Нужно же и се нам есть помянути: и чюдно, како исполнися желание преподобного отца настоятеля Никона, умолени бо быша от него чюднии добродетелнии старци живописцы, Данил и Андрей предпомянутый, иже присно духовно братство и любовь к себе велику стяжавшее и яко украсиша подписанием церковь сию в конце своего богоугодного жития и блаженнаго, и тако к Господу отъидоша, во зрении друг со другом, в духовном союзе, яко же и зде пожиста и сие писание конечное в память свою оставиша, яко же всеми зрится» (Книга о Сергии. Л. 99 об. – 100).

1085

ПСРЛ. Т. VI. С. 138. «Но преподобный побежаем великим желанием, верою, и в сем пребывая неприложен, еже узрети своима очима церковь сврьшену и сим украшену, собирает скоро живописцы мужие изрядны велми, всех превосходящи, в добродетели сврьшени, Данил именем и Андрей, спостник его, и неких с ними, спешно бо сие творяше дело, яко несто прови—де духом въскоре духовных оных мужей и живописцев от жития сего и свое преставление, еже по мале и по совершении дела бысть. Но убо Богу помогающу скончати дело преподобнаго, абие касаются ему усердно и велми различными подписаньми чудных удобревши ту, могущее зрящих удивити всех и до ныне. Конечное се рукоделие и память себе преподобнии оставльше, посем мало нечто пребывшее, абие смиренный Андрей оставль сию жизнь ко Господу отъиде преже, таже последи и постник его Данило пречестный, от Бога добре поживша и в старости честнее благий конец прияша. Егда Данил телесного соуза разрешитися, абие видит возлюбле—наго ему преже отшедшаго Андрея в радости призывающа его. Данил же яко видя Андрея, его же желаше, велми радости исполнися и братии предстоящим ему исповедаше пришествие постника его, и тако в радости дух свой Господеви предасть».

1086

«И въскоре собра мужи живописцы в добродетелех совершенны, Данила именем и спо—стника его Андрея и прочих с ними, и абие делу касаются и зело различными подписанми удобрившее ту, яко могущю всех зрящих удивит, и яко совершившее вся, абие отходят во един от монастырей Богом спасаемого града Москвы, Андроников именуемы, и тамо церковь во имя всемилостивого Спаса такожде подписании украсившее, последнее рукописание на память себе оставиша. И мало пребыв смиренный Андрей, оставль сию жизнь ко Господу отъиде, таже и спостник его Даниил, оба добре пожиста и старости велице быста благии конец прияста. Егда бо хотящее Даниил телеснаго союза отрешитися, абие видит возлюбленнаго ему Андрея в радости призывающа его. Он же виде, его же желааше, зело радости исполнися, братиям же предстоящим, поведа им спостника своего пришествие, и абие предаде дух. Видеша же тамо сущая братия сих преставление и от сего разумно познаша, яко сего ради блаженный Никон ускори подписанми церковь святые Троици украсити, за еже разумети ему духовных онех мужа преставление тем же и благодарение велие воздаше ему» (Книга о Сергии. Л. 187 об.).

1087

«Житие» было написано митрополитом Киприаном не позже 1406 г.

1088

Тихонравов Н. С. Древние жития св. Сергия. М., 1892. Вып. 1. С. 62.

1089

Там же.

1090

Там же. С. 131.

1091

Историческое описание московского Спасо—Андроникова монастыря. М., 1862. С. 4–5 (прил.).

1092

Повести о Куликовской битве. М.; Л., 1959. С. 156.

1093

ГИМ. Барс. собр., № 974, в 4°. Синодик Андроньева монастыря. «Начальники обители сея Андронникова монастыря. Преподобноигумена Андроника. Преподобноигумена Савву. Игумена Александра. Игумена Ефрема. Игумена Исакия. Архимарита Иоанна. Архимарита Фадея» и т. д.

1094

ДДГ. С. 50.

1095

История русского искусства. М., 1955. Т. III. С. 70.

1096

Приселков M. Д. Указ. соч. С. 457.

1097

Тихонравов Н. С. Указ. соч. М., 1892. Вып. II. С. 65; см. также: ГИМ. Епарх. собр., № 387, в 1°. Л. 103.

1098

Статья впервые напечатана в журнале «Новый мир», 1960, № 1, перепечатана в кн.: Тихомиров М. Н. Русская культура X–XVIII вв. М., 1968. Текст публикуется по последнему изданию. Подробный обзор литературы о библиотеке Ивана IV вместе с реконструкцией ее состава см.: Библиотека Ивана Грозного: Реконструкция и библиографическое описание / Сост. Н. Н. Зарубин. Подгот. к печати А. А. Амосов под ред. С. О. Шмидта. Л., 1982. – Прим. ред.

1099

Белокуров С. А. О библиотеке московских государей в XVI столетии. М., 1898. – Прим. ред.

1100

См.: Стеллецкий И. Я. Мертвые книги в московском тайнике: Документальная история библиотеки Грозного. М., 1993. – Прим. ред.

1101

См.: Соболевский А. И. Библиотека московских государей в XVI столетии // Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук. СПб., 1910. Т. 88. № 3; Он же. Переводная литература Московской Руси XIV–XVII вв.: Библиографические материалы. СПб., 1903. – Прим. ред.

1102

Публикация записей на рукописях старейшего московского рукописного собрания с предисловием и комментариями М. Н. Тихомирова помещена в «Археографическом ежегоднике за 1958 год» (М., 1960). Печатается по этому изданию. – Прим. ред.

1103

В основу статьи положен доклад, сделанный М. Н. Тихомировым на заседании Отделения истории АН СССР. Статья опубликована в журнале «Вопросы истории», 1964, № 5, переиздана в кн.: Тихомиров M. Н. Русская культура X–XVIII вв. М., 1968. Печатается по последнему изданию. – Прим. ред.

1104

Более подробно о начальном этапе книгопечатания в России см. в сборнике «У истоков русского книгопечатания» (М., 1959).

1105

Каратаев И. Описание славяно—русских книг, напечатанных кирилловскими буквами. М., 1878; там же приведены послесловия к книгам.

1106

Леонид, архим. Евангелие, напечатанное в Москве в 1564–1568 гг. СПб., 1883.

1107

См.: Зернова А. С. Начало книгопечатания в Москве и на Украине. М., 1947; Протасъ—ева Т. Н. Первые издания московской печати в собраниях Государственного исторического музея. М., 1955; Тихомиров M. Н. Начало книгопечатания в России // У истоков русского книгопечатания. М., 1959. – Прим. ред.

1108

Тихомиров M. Н. Указ. соч.; см. также: Тихомиров M. Н. Русская культура X–XVIII вв. М., 1968. С. 313–316. – Прим. ред.

1109

См.: Тихомиров M. Н. Иван Грозный и Сербия // Тихомиров M. Н. Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М., 1969. – Прим. ред.

1110

См. статью В. Е. Румянцева в «Сборнике памятников, относящихся до книгопечатания в России». Вып. 1. М., 1872.

1111

Материалы по истории СССР. Т. II. Документы по истории XV–XVII вв. М., 1955. С.105.

1112

См.: Введенский А. А. Дом Строгановых в XVI–XVII вв. М., 1962. – Прим. ред.

1113

Работа представляет собой доклад на юбилейной научной сессии, посвященной 200–летию Московского университета, 9—13 мая 1955 г. Доклад был издан отдельной брошюрой и напечатан в юбилейном выпуске «Вестника Московского университета», 1955, № 4–5. Статья перепечатана в кн.: Тихомиров M. Н. Русская культура X–XVIII вв. М., 1968. С. 370–382. Публикуется по последнему изданию. – Прим. ред.

1114

Нечаев Н. В. К 250–летию первых указов Петра о школах // Советская педагогика. 1951. № 7. С. 31.

1115

Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия в первой четверти XVIII века. Преобразования Петра I. М., 1954. С. 664.

1116

Ломоносов M. В. Сочинения. М.; Л., 1948. Т. VIII. С. 125.

1117

История Москвы. М., 1953. Т. II. С. 483.

1118

Ученые записки Московского государственного университета. Юбилейная серия. Вып. L. М., 1940. С. 5–8.

1119

Ламанский В. И. Ломоносов и Петербургская Академия наук. Материалы к столетней памяти его 1765–1865 года, апреля 4 дня. М., 1865. С. 56–73.

1120

Там же. С. 54; Билярский П. Материалы для биографии Ломоносова. СПб., 1865. С. 361.

1121

Ламанский В. И. Указ. соч. С. 71; см. также: Ломоносов M. В. Избранные философские произведения. М., 1960. С. 545–562.

1122

Ламанский В. И. Указ. соч. С. 54.

1123

Пекарский П. П. История Академии наук. СПб., 1873. Т. II. С. 597–599.

1124

«В правительственный Сенат покорное доношение камергера и кавалера И. И. Шувалова» напечатано в издании «Речи и стихи, произнесенные в торжественном собрании имп. Московского университета июня 26 дня 1830 года». М., 1830; там же постановление Сената 19 июля 1754 г. и указ об основании университета 12 января 1755 г.; см. и Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ). Т. XIV. № 10346.

1125

Шевырев С. П. История императорского Московского университета, написанная к столетнему его юбилею. М., 1855. С. 7—20.

1126

Празднование двухсотлетней годовщины рождения М. В. Ломоносова Московским университетом. М., 1912. С. 26–33.

1127

Ученые записки Московского государственного университета. Юбилейная серия. Вып. L. С. 8.

1128

Васильчиков А. А. Семейство Разумовских: Исторический очерк. М., 1869. С. 176–179.

1129

Ламанский В. И. Указ. соч. С. 69.

1130

Ломоносов M. В. Сочинения. Т. VIII. С. 217.

1131

Ламанский В. И. Указ. соч. С. 41.

1132

Ломоносов М. В. Сочинения. Т. VIII. С. 172–174.

1133

Заслуги Ломоносова в деле создания Московского университета были справедливо отмечены издателями писем Ломоносова, вышедших под редакцией академика С. И. Вавилова. «Если юридическим основателем университета, – пишут они, – в силу своего особого положения при дворе императрицы был И. И. Шувалов, то фактическим инициатором и вдохновителем начинания был Ломоносов, которому принадлежит и разработка детальной программы будущего университета и всей его внутренней структуры и постановки дела преподавания» (Ломоносов M. В. Сочинения. Т. VIII. С. 111–112, вторая пагинация).

1134

Там же. С. 172–174.

1135

Русский архив. 1874. Кн. 1. С. 1453.

1136

Билярский П. Указ соч. С. 448.

1137

Ломоносов М. В. Сочинения. М.; Л., 1952. Т. VI. С. 383 и др.; Кафенгауз Б. Б. Незавершенный труд М. В. Ломоносова // Доклады и сообщения Института истории АН СССР. М., 1954. Т. 3. С. 136.

1138

Ломоносов М. В. Сочинения. Т. VIII. С. 221.

1139

Ломоносов М. В. Сочинения. Т. VIII. С. 187.

1140

Ломоносов M. В. Собрание разных сочинений его. СПб., 1803. С. XIV.

1141

Статья опубликована в журнале «Вопросы истории», 1958, № 8. Перепечатана в кн.: Тихомиров М. Н. Российское государство XV–XVII вв. М.: Наука, 1973. Воспроизводится по этому сборнику. – Прим. ред. Издание сочинений В. О. Ключевского в 8 томах было осуществлено в 1957–1959 гг. Госполитиздатом под общим наблюдением М. Н. Тихомирова. В комментариях к 6–му тому (специальные курсы) М. Н. Тихомировым написано послесловие, где он дает оценку лекций В. О. Ключевского по источниковедению, терминологии и др. – Прим. ред.

1142

Древнерусские жития святых, как исторический источник. Исследование В. Ключевского. Издание К. Солдатенкова. М., 1871.

1143

Опыты и исследования: Первый сборник статей В. Ключевского. Издание второе (без обозначения места и года издания).

1144

Бестужев—Рюмин К. Русская история. Т. I. Издание Д. Е. Кожанчикова. СПб., 1872. С. 11.

1145

Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. III. С. 239–240.

1146

Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. I. С. 272.

1147

Там же. С. 313.

1148

Там же. Ч. II. С. 390.

1149

Там же. Ч. III. С. 47.

1150

Там же. Ч. I. С. 19.

1151

Там же.

1152

Рецензия опубликована в журнале «Вопросы истории», 1946, № 2. Перепечатана в кн.: Тихомиров M. Н. Русская культура X–XVIII вв. М.: Наука, 1968. С. 276–280. Публикуется по последнему изданию. Изучение миниатюр древнерусских рукописей стало одной из важных сторон научной деятельности известного русского историка и археолога члена—корреспондента АН СССР Артемия Владимировича Арциховского (1902–1978). – Прим. ред.

1153

Машинопись с авторской правкой относится к 1956 г., сохранилась в личном фонде академика М. Н. Тихомирова в Архиве РАН (Ф. 693. Оп. 3. Д. 50). Опубликована С. О. Шмидтом в «Археографическом ежегоднике за 1989 год» (М., 1990). Воспроизводится по этому изданию. – Прим. ред.

1154

Первая часть находящихся в Архиве РАН (Ф. 693. Оп. 2. Д. 40. Л. 1—45) воспоминаний М. Н. Тихомирова, над которыми историк работал в начале 1960–х гг., опубликована в кн.: Московский архив. Историко—краеведческий альманах Московского городского объединения архивов. М.: Мосгорархив, 1996. (Серия: Москва и москвичи). Публикация подготовлена С. О. Шмидтом. Воспроизводится по тексту публикации. – Прим. ред.

1155

Глава воспоминаний М. Н. Тихомирова, сохранившихся в его личном архивном фонде (Архив РАН. Ф. 693. Оп. 2. Д. 39. Л. 301–316). Опубликована С. О. Шмидтом в «Археографическом ежегоднике за 1997 год» (М., 1997). Воспроизводится по этому изданию. – Прим. ред.

1156

По словам самого М. Н. Тихомирова, С. В. Бахрушин – его «определяющий учитель» в Московском университете. Видимо, характеризуя так в данном тексте Бахрушина, М. Н. Тихомиров не во всем прав: его дипломное сочинение о Псковском восстании 1650 г. Бахрушин сумел опубликовать по своей инициативе в 1919 г., даже без ведома автора, тогда, когда тот выехал на несколько лет из Москвы. – Прим. ред.

1157

К. М. Асафов скончался в 1930 г. О работе его по выявлению и сбору записей на книгах старой печати XVI–XVII вв. см.: Археографический ежегодник за 1961 год. М., 1962. С. 276. – Прим. ред.

1158

См.: Тихомиров M. Н. Краткие заметки о летописных произведениях в рукописных собраниях Москвы. М., 1962. – Прим. ред.

1159

Пресняков Александр Евгеньевич (1870–1929) – историк, член—корреспондент АН СССР. Автор либо ошибочно назвал его академиком, либо он имел в виду председателя Археографической комиссии академика Сергея Федоровича Платонова (что более вероятно, так как Пресняков долго и тяжело болел, и материалы для публикации в Летописях занятий Археографической комиссии отбирал С. Ф. Платонов и ученый секретарь комиссии А. И. Андреев). – Прим. ред.

1160

Андреев Александр Игнатьевич (1887–1959) – историк. – Прим. ред.

1161

О так называемом Академическом деле 1929–1930 гг., главным обвиняемым в котором был академик Сергей Федорович Платонов (1860–1933), см.: Академическое дело 1929–1930 гг.: Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. Вып. 1. Дело по обвинению академика С. Ф. Платонова. СПб., 1993. – Прим. ред.

1162

См.: Панеях В. М. М. Н. Тихомиров в «Академическом деле» 1930 г. // Археографический ежегодник за 1993 год. М., 1995. С. 36–39. – Прим. ред.

1163

См.: Ржига В. Ф. Очерки по истории быта домонгольской Руси // Труды ГИМ. М., 1929. Вып. 5. – Прим. ред.

1164

См.: Попов Н. П. Памятники литературы стригольников // Исторические записки. М., 1940. Т. 7. С. 34–58. – Прим. ред.

1165

Об Александре Дионисьевиче Сидельникове (1888–1934) см.: Ашнин Ф. M., Алпатов В. M. «Дело славистов», 30–е годы. М., 1994. Там же см. и о В. Ф. Ржиге. – Прим. ред.

1166

Тихомиров М. Н. К вопросу о выписи о втором браке царя Василия III // Сборник статей в честь академика Алексея Ивановича Соболевского. Л., 1928. С. 91–84; Перепечатано в кн.: Тихомиров М. Н. Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М., 1969. С. 78–82. – Прим. ред.

1167

В указатель внесены имена исторических лиц, не включены имена литературных и мифологических персонажей, титульные и календарные упоминания святых. Архиеп. – архиепископ; вел. – великий; еп. – епископ; кн. – князь, княгиня; м—рь – монастырь; с. – село; св. – святой.

Content

Михаил Николаевич Тихомиров
Труды по истории Москвы

C. О. Шмидт М. Н. Тихомиров – историк Москвы

I РАННЯЯ ИСТОРИЯ МОСКВЫ

НАЧАЛО МОСКВЫ

ОСНОВАНИЕ МОСКВЫ И ЮРИЙ ДОЛГОРУКИЙ

СКАЗАНИЯ О НАЧАЛЕ МОСКВЫ

II СРЕДНЕВЕКОВАЯ МОСКВА В XIV–XV ВЕКАХ

ПРЕДИСЛОВИЕ

РОСТ И ЗАСЕЛЕНИЕ ГОРОДСКОЙ ТЕРРИТОРИИ

ОБЩИЕ ОСОБЕННОСТИ ИЗУЧЕНИЯ МОСКОВСКОЙ ТОПОГРАФИИ

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ КРЕМЛЬ

МОСКОВСКИЙ ПОСАД И ОКРЕСТНОСТИ ГОРОДА В XII – Х III ВЕКАХ

СТРОИТЕЛЬСТВО КРЕМЛЯ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIV ВЕКА

ПЕРВЫЕ КАМЕННЫЕ ЗДАНИЯ В МОСКВЕ

РАСШИРЕНИЕ ПОСАДА И ОКРЕСТНЫЕ СЕЛА

МОСКОВСКАЯ ТОПОГРАФИЯ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIV ВЕКА

МОСКВА И ВЯТИЧИ

БЕЛОКАМЕННЫЙ КРЕМЛЬ

ТОПОГРАФИЯ КРЕМЛЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIV И В XV ВЕКЕ

НАЧАЛО ПЕРЕСТРОЙКИ КРЕМЛЯ ПРИ ИВАНЕ III

МОСКОВСКИЙ ПОСАД

ВЕЛИКИЙ ПОСАД

ПОДОЛ И ВЕЛИКАЯ УЛИЦА

ВАРЬСКАЯ УЛИЦА (ВАРВАРКА)

ИЛЬИНСКАЯ И ДРУГИЕ УЛИЦЫ

ЗАНЕГЛИМЕНЬЕ

ЗАМОСКВОРЕЧЬЕ

ЗАЯУЗЬЕ

ЗАСТРОЙКА И ПЛАН ГОРОДА

ЖИЛИЩА ГОРОЖАН

ПОДМОСКОВНЫЕ СЕЛА

ПРИМЕРНАЯ ЧИСЛЕННОСТЬ МОСКОВСКОГО НАСЕЛЕНИЯ

МОСКОВСКОЕ РЕМЕСЛО

МОСКВА – КРУПНЕЙШИЙ РЕМЕСЛЕННЫЙ ЦЕНТР

ПРОИЗВОДСТВО ОРУЖИЯ И КУЗНЕЧНОЕ ДЕЛО

ЮВЕЛИРНОЕ ДЕЛО

ПОЯСА

ДОРОГОЕ ШИТЬЕ

ИКОННОЕ ДЕЛО

КНИЖНОЕ ДЕЛО

ГОНЧАРНОЕ ПРОИЗВОДСТВО

КОЖЕВЕННОЕ ДЕЛО И ПОРТНОВСКОЕ МАСТЕРСТВО

КАМЕННОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО В МОСКВЕ И КАМЕНЩИКИ

ПЛОТНИЧЕСКОЕ ДЕЛО

МЯСНИКИ И ДРУГИЕ РЕМЕСЛЕННИКИ

ПЕРЕДОВОЙ ХАРАКТЕР МОСКОВСКОГО РЕМЕСЛА

МОСКОВСКОЕ РЕМЕСЛО XIV–XV ВЕКОВ В СВЕТЕ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ РАСКОПОК

РЕМЕСЛЕННОЕ НАСЕЛЕНИЕ МОСКВЫ, ЧЕРНЫЕ СОТНИ И СЛОБОДЫ

ЧЕРНЫЕ ЛЮДИ

ПОЛОЖЕНИЕ ЧЕРНЫХ ЛЮДЕЙ В МОСКВЕ И ЗАКЛАДНИЧЕСТВО

МОСКОВСКИЙ ПОДАТНОЙ И СУДЕБНЫЙ ОКРУГ

«МОСКОВСКАЯ РАТЬ»

СЕЛЬЧАНЕ И ХОЛОПЫ В ГОРОДЕ

МОСКОВСКИЕ ЧЕРНЫЕ СОТНИ

ВНУТРЕННЯЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ЧЕРНЫХ СОТЕН

ДВОРЦОВЫЕ СЛОБОДЫ

ПОЛОЖЕНИЕ РЕМЕСЛЕННИКОВ ДВОРЦОВЫХ СЛОБОД

КНЯЖЕСКИЕ, БОЯРСКИЕ И МОНАСТЫРСКИЕ СЛОБОДЫ

ХОЛОПЫ И ЗАВИСИМЫЕ ЛЮДИ

ЧИСЛЕНЫЕ ЛЮДИ И ОРДИНЦЫ

ТОРГОВЛЯ МОСКВЫ И МОСКОВСКОЕ КУПЕЧЕСТВО

МОСКВА – ОДИН ИЗ ЦЕНТРОВ МЕЖДУНАРОДНОГО ОБМЕНА

МОСКВА—РЕКА И ДОНСКОЙ ПУТЬ

СУРОЖ, ИЛИ СУДАК

РУССКИЕ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ

МОСКОВСКАЯ ТОРГОВЛЯ С ИТАЛЬЯНСКИМИ КОЛОНИЯМИ

ХАРАКТЕР МОСКОВСКОЙ ТОРГОВЛИ С ПРИЧЕРНОМОРЬЕМ

ВОЛЖСКИЙ ПУТЬ

ДМИТРОВ И ПУТИ НА СЕВЕР

ТОРГОВЛЯ С НОВГОРОДОМ

ТОРГОВЛЯ С ЗАПАДОМ

МОСКВА – ЦЕНТР СУХОПУТНЫХ ДОРОГ

МОСКВА КАК ОДИН ИЗ ЦЕНТРОВ ВНУТРЕННЕГО ОБМЕНА

МОСКОВСКИЙ ТОРГ

СРЕДНЕВЕКОВАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ТОРГОВЛИ

КРЕДИТ И РОСТОВЩИЧЕСТВО

МОСКОВСКОЕ КУПЕЧЕСТВО

ЕРМОЛИНЫ

ХОВРИНЫ—ГОЛОВИНЫ

КУПЕЧЕСКИЕ ОБЪЕДИНЕНИЯ В МОСКВЕ

ОБЩЕСТВЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ КУПЦОВ

МОСКОВСКОЕ БОЯРСТВО

БОЯРСКИЕ ВЛАДЕНИЯ В МОСКВЕ

ПРОИСХОЖДЕНИЕ МОСКОВСКОГО БОЯРСТВА

БОЯРСКИЕ ДВОРЫ

ВЕЛИКИЕ КНЯЗЬЯ И БОЯРЕ

ТЫСЯЦКИЕ

УПРАЗДНЕНИЕ ДОЛЖНОСТИ ТЫСЯЦКИХ

БОЛЬШИЕ НАМЕСТНИКИ

МЕЖДУКНЯЖЕСКАЯ ВОЙНА И ПЕРЕМЕНЫ В СОСТАВЕ МОСКОВСКОГО БОЯРСТВА

ОСОБОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ФЕОДАЛОВ В ГОРОДЕ

МИТРОПОЛИЧИЙ ДВОР, ЦЕРКВИ, МОНАСТЫРИ, ДУХОВЕНСТВО

МОСКОВСКИЕ КНЯЗЬЯ И ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ

МОСКОВСКАЯ МИТРОПОЛИЯ

МИТРОПОЛИЧИЙ ДВОР

МОНАСТЫРИ И МОНАШЕСТВО

ПРИХОДСКИЕ ЦЕРКВИ И ПРИХОДСКОЕ ДУХОВЕНСТВО

СОВМЕСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ МОСКВОЙ ВЕЛИКИМИ КНЯЗЬЯМИ И ИХ СОРОДИЧАМИ

МОСКОВСКИЕ КНЯЗЬЯ – «ТРЕТНИКИ»

ЧТО ТАКОЕ БЫЛИ ТРЕТИ

ТРЕТНОЕ ВЛАДЕНИЕ В XV СТОЛЕТИИ

КОНЕЦ ТРЕТНОГО ВЛАДЕНИЯ

ИНОСТРАНЦЫ В МОСКВЕ

ГРЕКИ

ИТАЛЬЯНЦЫ(ФРЯГИ)

СЕРБЫ И БОЛГАРЫ

АРМЯНЕ

ТАТАРЫ И НАРОДЫ ВОСТОКА

НЕМЦЫ И ДРУГИЕ ИНОСТРАНЦЫ

КЛАССОВАЯ БОРЬБА И ВОССТАНИЯ ЧЕРНЫХ ЛЮДЕЙ

КЛАССОВАЯ БОРЬБА В РУССКИХ ГОРОДАХ

ВОССТАНИЕ ЧЕРНЫХ ЛЮДЕЙ В 1382 ГОДУ

ТОХТАМЫШЕВО РАЗОРЕНИЕ В БЫЛИНАХ

МОСКОВСКИЕ ВОЛНЕНИЯ 1480 ГОДА

МОСКОВСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ И ЛИТЕРАТУРА

ГРАМОТНОСТЬ

МОСКОВСКАЯ ПИСЬМЕННОСТЬ

НАЧАЛО МОСКОВСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ПОВЕСТИ О ТОХТАМЫШЕВОМ РАЗОРЕНИИ

ХОЖДЕНИЕ ПИМЕНА

ПОВЕСТЬ О МИТЯЕ

СКАЗАНИЕ О КУЛИКОВСКОЙ БИТВЕ

ЗАДОНЩИНА

СКАЗАНИЯ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ

МИТРОПОЛИТ КИПРИАН И ПЕРЕДЕЛКИ СКАЗАНИЙ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ И ТОХТАМЫШЕВОМ РАЗОРЕНИИ

ПОВЕСТИ XV ВЕКА

ГОРОДСКИЕ БЕДСТВИЯ И ПРОИСШЕСТВИЯ

ГОРОДСКАЯ ХРОНИКА

МОСКОВСКИЕ СОБЫТИЯ НАЧАЛА XIV ВЕКА

ПОЖАРЫ

ВЕЛИКИЙ МОР

ЛИТОВЩИНЫ

МОСКВА И КУЛИКОВСКАЯ БИТВА

НАШЕСТВИЕ ЕДИГЕЯ

НОВЫЕ ПОЖАРЫ И НОВЫЙ ВЕЛИКИЙ МОР

МОСКВА В ПЕРИОД МЕЖДУКНЯЖЕСКОЙ БОРЬБЫ

СКОРАЯ ТАТАРЩИНА

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПРИЛОЖЕНИЕ

ДУХОВНОЕ ЗАВЕЩАНИЕ МИТРОПОЛИТА АЛЕКСЕЯ

III РОССИЯ В XVI СТОЛЕТИИ

МОСКВА – СТОЛИЦА ГОСУДАРСТВА

НАСЕЛЕНИЕ И ТЕРРИТОРИЯ МОСКВЫ

МОСКОВСКИЙ ПОСАД

КРЕМЛЬ

КИТАЙ—ГОРОД

БЕЛЫЙ И ЗЕМЛЯНОЙ ГОРОД

МОСКОВСКОЕ РЕМЕСЛО

МОСКОВСКИЙ ТОРГ

МОСКВА – ЦЕНТР ВОДНЫХ И СУХОПУТНЫХ ПУТЕЙ РОССИИ

МОСКВА – ЦЕНТР КНИЖНОСТИ И ОБРАЗОВАННОСТИ РОССИИ

ПОДМОСКОВЬЕ

МОСКОВСКИЙ КРАЙ

ОБЩИЙ ОБЗОР

ПАШНЯ И ЛЕС

ЗЕМЛЕДЕЛИЕ, САДОВОДСТВО И ОГОРОДНИЧЕСТВО

СКОТОВОДСТВО

РЫБНЫЕ И БОРТНЫЕ УГОДЬЯ

ДЕРЕВЕНСКИЕ ПОСЕЛЕНИЯ

ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЕ

КРЕСТЬЯНСКИЕ ПОВИННОСТИ

ЗАПАДНЫЕ УЕЗДЫ И ГОРОДА МОСКОВСКОГО КРАЯ

МОЖАЙСК

СЕВЕРНАЯ ОКРАИНА МОСКОВСКОГО КРАЯ

ДМИТРОВ

ТРОИЦКИЙ СЕРГИЕВ МОНАСТЫРЬ

ВОСТОЧНЫЕ ВОЛОСТИ МОСКОВСКОГО КРАЯ

ЮЖНАЯ ОКРАИНА МОСКОВСКОГО КРАЯ

СЕРПУХОВ

КОЛОМНА

КАШИРА

IV СОЦИАЛЬНО—ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ МОСКВЫ

ПОСЛЕДНИЕ ИЗ РОДА КАЛИТЫ

САМОЗВАНЩИНА

ДМИТРИЙ САМОЗВАНЕЦ

ТРАГЕДИЯ В УГЛИЧЕ

ГРИШКА ОТРЕПЬЕВ

ПОЯВЛЕНИЕ «ЦАРЕВИЧА»

КЕМ МОГ БЫТЬ САМОЗВАНЕЦ

РОЗЫСКИ В МОСКВЕ

СОБОРНОЕ УЛОЖЕНИЕ И ГОРОДСКИЕ ВОССТАНИЯ СЕРЕДИНЫ XVII ВЕКА

ПРИКАЗНОЕ ДЕЛОПРОИЗВОДСТВО В XVII ВЕКЕ

ЛЕКЦИЯ ПЕРВАЯ

ЛЕКЦИЯ ВТОРАЯ

ЛЕКЦИЯ ТРЕТЬЯ

ЛЕКЦИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

ЛЕКЦИЯ ПЯТАЯ

IV МОСКОВСКАЯ КУЛЬТУРА

МОСКВА И КУЛЬТУРНОЕ РАЗВИТИЕ РУССКОГО НАРОДА В XIV–XVII ВЕКАХ

АНДРЕЙ РУБЛЕВ И ЕГО ЭПОХА

О БИБЛИОТЕКЕ МОСКОВСКИХ ЦАРЕЙ (ЛЕГЕНДЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ)

ЗАПИСИ XIV–XVII ВЕКОВ НА РУКОПИСЯХ ЧУДОВА МОНАСТЫРЯ

XIV ВЕК

XV ВЕК

XVI ВЕК

XVII ВЕК

НАЧАЛО РУССКОГО КНИГОПЕЧАТАНИЯ

M. В. ЛОМОНОСОВ И ОСНОВАНИЕ ПЕРВОГО УНИВЕРСИТЕТА В РОССИИ

VI РЕЦЕНЗИИ

К ВЫХОДУ ПЕРВЫХ ТРЕХ ТОМОВ СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ В. О. КЛЮЧЕВСКОГО

ДРЕВНЕРУССКИЕ МИНИАТЮРЫ КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК (РЕЦЕНЗИЯ НА РАБОТУ А. В. АРЦИХОВСКОГО)

ЗАПИСКА О СОСТАВЛЕНИИ «МОСКОВСКОГО НЕКРОПОЛЯ»

VII ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

ДЕТСКИЕ ГОДЫ. МОСКВА И ПОДМОСКОВЬЕ

ДЕТСКИЕ ГОДЫ

МОСКВА И ПОДМОСКОВЬЕ

ИСТОРИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

Примечания