Прошито насквозь. Прага и Будапешт. 1970

Александра Флид

© Александра Флид, 2015

© Ольга Флид, фотографии, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1970. Прага

По-настоящему красивые женщины редко привлекают внимание. Для того чтобы заметить истинную красоту нужно приглядываться, наблюдать, делать выводы – прилагать усилия. Большинство людей ленивы. Им нравится брать то, что лежит на поверхности. Адам не относил себя к их числу, но при этом все равно не мог назвать себя счастливым. Некоторым вполне хватает того, что можно схватить после первого взгляда, а ему требовалось значительно больше. Может, не стоило быть таким вдумчивым? В пятьдесят лет у прочих людей уже не только дети, но еще и внуки имеются. У него не было даже жены.

Если он так умен и рассудителен, то почему же одинок? Он улыбнулся и поправил фартук. Не время думать и раскисать.

В ресторане «Гортензия» начинался новый рабочий день, и у шеф-повара было полно дел помимо размышлений о своей холостяцкой жизни.

Как и множество других ресторанов, «Гортензия» не имела никаких «звезд», и никто даже не обсуждал этот вопрос. Здесь все было куда проще, чем в более престижных районах – рестораны различались лишь по качеству блюд, которые в них подавали. При этом сервис был вторичен, хотя официанты всегда оставались обходительными и вежливыми. Туристов в городе хватало, приходилось соблюдать какие-то рамки. Для Адама туристы существовали в лице белых кусочков бумаги, висевших на перекладине и содержавших информацию о заказах. Они менялись, появлялись вновь, убирались прочь с глаз или даже терялись в особо сложные дни, но все были на одно лицо.

Впрочем, очень редко случалось и так, что какие-то особо любознательные и эмоциональные туристы обретали настоящие лица и врезались в его память на долгие недели. Эти люди просили официанта пригласить шеф-повара, чтобы выразить благодарность, либо высказать претензии. Вне зависимости от случая Адам запоминал их надолго – или от приятных или от негативных впечатлений.

Сегодня был как раз такой день – новенькая девушка на модных здоровенных платформах подплыла к его столику и сообщила, что клиенты за седьмым столиком просят шефа.

Адам вздохнул и, не сказав ни слова, зашагал за ней. Никто и никогда не считал своим долгом сообщить ему, что именно хотят сказать ему клиенты, а потому каждый раз, выбираясь в зал ресторана, он испытывал волнение и даже страх.

– Лангоше просто на высоте! – Навстречу ему сходу поднялся мужчина с длинной челкой и такими же солидными усами. В руках он держал солнечные очки в толстой оправе, и весь его вид говорил о том, что его слова были вполне искренними. – Замечательная работа, – энергично пожимая руку Адама, улыбнулся он. – Мне все очень понравилось, да и моей супруге тоже.

Судя по акценту, приехал щедрый клиент откуда-то с юга Франции. Насколько Адам успел понять, толк в хорошей еде французы знали, а потому эту похвалу можно было расценивать как настоящий комплимент от знающего человека.

– Благодарю вас за то, что оценили мой скромный труд, я всегда рад угодить, – вежливо улыбнулся он в ответ.

– Мы здесь пробудем еще неделю, и надеюсь, что нам удастся встретиться вновь, – с надеждой сказал мужчина.

Опыт подсказывал Адаму, что больше он этого человека не увидит – уж больно много ресторанов и кафе подавали лангоше в самых разных вариациях. Если уж туристы приехали на ограниченный срок, целесообразнее посетить как можно больше заведений и попробовать как можно больше блюд.

Он кивал, стараясь не отвлекаться и внимательно слушать. Впрочем, это было довольно сложно – слева, за соседним столиком, спиной к ним сидела черноволосая женщина. Одна.

Таких вот безликих дамочек Адам повидал немало, но его внимание привлекли ее туфли, а потом и ноги. Полные, но изящные голени, тонкие лодыжки, маленькие ступни с высоким подъемом в простых черных лодочках – скромно, но со вкусом. Мягко, но лаконично. Он опустил голову, мельком бросая взгляды на ноги незнакомки. Судя по непроглядной черноте волос, ей было меньше пятидесяти, либо она просто использовала хорошую краску. Волнистые пряди струились вдоль спины, и она сидела, положив один локоть на стол – не совсем прилично. С другой стороны, ей было просто не для кого изображать светскую львицу – она ведь пришла совсем одна.

Нет, осанка не обманет – она еще довольно молода. Расправленные плечи, прямая спина, немного отставленные локти – без напряжения, естественно, легко и свободно. Лет сорок, не больше.

Почему не меньше? Нет желания нравиться окружающим. Нет модной одежды в крупную клетку, расклешенных брюк или туго завитых локонов. Ничего примечательного и модного. Она уже не в том возрасте, когда гоняются за популярностью.

Он еще раз поблагодарил душевного француза и его очаровательную супругу, а затем скрылся за дверями кухни. Вечер только начинался, работы было еще много.

Женщина пришла и на следующий день – она была в том же сером платье и в тех же лодочках. Адам смотрел на нее через стеклянные вставки в дверях, и за этим делом его поймала старшая официантка.

– Она заказала луковый суп и фисташковое пирожное на десерт. Пьет почему-то токайское. Ехала бы в Будапешт, если нравится сладкое вино, правда?

Он повернулся и встретился глазами с Аликой. Им довелось проработать бок о бок почти три года, и за это время они почти никогда не говорили о чем-то кроме работы. Он знал, что уАлики неудачный брак, который держится на постоянных разлуках – в перерывах между длительными командировками ее муж просто не успевал дойти до точки нагрева и исколотить ее до синяков, как это бывало прежде. Ему было искренне жаль ее, но он не мог давать ей советы, и коль скоро Алика решила убить свою молодую жизнь на неуравновешенного и уже нелюбимого супруга, то это было ее право. Сейчас ведь все отстаивают свои права.

– Ты о женщине за пятнадцатым столиком? – уточнил он.

– Да, о ней. Ты же на нее смотришь, верно?

– Ну, да. Она ведь не в первый раз приходит?

– Сегодня уже третий раз, как она здесь. Тихая, неразговорчивая. Приходит одна, уходит тоже одна. Хотя к ней часто подсаживаются, но надолго не задерживается никто. Тяжело поверить, что за таким милым лицом скрывается хамская душа, но скорее всего это так – иначе с чего бы мужчинам так шарахаться.

Адам улыбнулся:

– Я должен вернуться на кухню. Спасибо, что поделилась.

Женщина пришла и на третий день – он увидел, как она уходила. Темно-зеленое платье до колен, туфли древесного цвета на невысоком каблуке, волосы собраны в конский хвост. И все же это была она.

На четвертый день он уже ждал ее прихода, и, решив, что ему просто необходимо с ней познакомиться, позаботился об ее заказе особым образом. Адам не был виртуозом общения с дамами, но ему всегда хватало изобретательности. Сегодня фокусом было серебряное кольцо, наскоро снятое с мизинца и промытое под кипятком. Луковый суп украсился новым ингредиентом, но никто этого не заметил – шеф, который должен был пропускать каждую тарелку через жесткий контроль, сам стал автором этой мини-диверсии. Поднос загрузили на тележку, и он спрятал руки в карманы, не зная, чем еще себя занять в образовавшееся некстати окно между заказами. Он не дергался и не винил себя за глупость – просто стал ждать, что произойдет.

Незнакомка промолчала. Она не могла проглотить кольцо и не могла его не заметить. Разве что она передумала есть суп или попробовала всего пару ложек. А вдруг она не добралась до кольца? Только в дурацких сказках подкидывают кольца в посуду, чтобы добраться до желанного человека. Да и то, это скорее прерогатива женщин. Адам даже рассмеялся. Всего лишь черные лодочки и стройные ноги. Чего убиваться?

Алика подошла к нему через два часа.

– Та женщина ушла. Она передала записку, поскольку, не говорит по-чешски. Я сказала ей, что мы все знаем английский, но она была непреклонна. И еще она склеила края записки, как будто всем так интересно, что она там написала. Надеюсь, завтра она не придет.

Он поблагодарил ее, отметив про себя, что незнакомка не зря склеила края записки при помощи нескольких размятых рисинок, вынутых из гарнира. Достаточно изобретательно, особенно когда вокруг столько любопытных людей.

Уже в автобусе, размыкая края и стараясь не повредить их – ему это казалось очень важным – Адам со страхом подумал, что она могла бы и вернуть кольцо. Нет, внутри ничего не было, он ведь прощупывал записку весь остаток дня и точно знал, что этот импровизированный конверт пуст, но даже от мысли, что она могла пренебречь его подарком (подарком?), ему стало неприятно и даже боязно.

«Знаю, что вы наверняка понимаете английский. Я неплохо говорю по-чешски, но мне не хотелось отвлекать вас от работы. И, кроме того, что я могу сказать вам? При людях это было бы неприлично и неудобно. Хочется, чтобы вы отправили кольцо по ошибке, но, очевидно, вы сделали это намеренно. Я оставлю его себе. Скорее всего, вы больше меня не увидите.

Я не очень вежлива с людьми, и, возможно, поступаю просто некрасиво, но сейчас так будет лучше. Спасибо вам. Я заметила, что вы хороший человек еще в прошлый раз, когда супруги, приехавшие с юга Франции, выражали вам свою благодарность. Не губите на меня свою жизнь».

Записка ничем не пахла, а чернила были обыкновенными синими. Никаких признаков. Адам подумал о том, что эта женщина действительно держала контроль полностью в своих руках – только от ее прихотей зависело, увидит он ее еще раз или нет. И теперь чаша весов клонилась в сторону отрицательного ответа.

Нет, никогда больше он ее не увидит.

А что, в сущности, он терял? Ничего. Он не знал ее, он даже не успел как следует разглядеть ее лицо. Да, большие черные глаза с длинными ресницами. Да, розовые губы, которых явно не касалась помада. Да, ровный, чуть вздернутый нос. Не самая красивая женщина, из тех, кто ему доводилось видеть, но и не уродливая. Средняя по всем показателям, если оценивать холодно и трезво, только загвоздка таилась в том, что ни о какой трезвости речи не было.

«Не губите на меня свою жизнь».

Можно подумать, что она сбежавшая из тюрьмы рецидивистка или опустившаяся женщина.

Адам знал многих «непристойных» женщин, поскольку связывался с ними по мере необходимости. Среди них были весьма достойные люди, с которыми ему удалось сохранить дружеские отношения. Они умели слушать и держать язык за зубами. И они никогда не давали советов, а значит, совершали гораздо меньше ошибок, чем все его остальные знакомые.

Но эта женщина…

На следующий день он решил, что должен обязательно попытаться найти ее. Это было непросто, поскольку он вообще никогда ничем подобным не занимался. Хуже было еще и от того, что время было строго ограниченно – большинство туристов приезжали на пару недель, а незнакомка была в этом ресторане уже трижды, и кто знает, где еще она успела побывать до этого. Адам думал о ней целыми днями, узнавал, из каких районов чаще всего приходят клиенты, и следил за залом. Лишь одна Алика знала, отчего он вдруг так переполошился, но стоило отдать ей должное – она никому ничего не сказала.

Только через неделю утром она прошла мимо него и мельком провела ладонью по его плечу, обращая на себя его внимание. Адам послушно проследовал за ней в зал, надеясь увидеть черноволосую женщину в сером платье. Да вообще, в каком угодно платье и пусть даже с перекрашенными волосами. Все равно, только бы это была она.

– Эта дама живет на верхнем этаже дома, в котором мы работаем, – сообщила Алика. – И я бы не была так щедра, если бы не думала, что тебе уже давно пора обзавестись подругой.

Адам так и застыл на месте.

– Откуда ты это знаешь?

– Она пьет кофе в кафе через дорогу. Вон там, – она указала за окно. – Каждое утро, очень дисциплинированно. Она действительно приезжая, но не туристка. Туристы ходят, где попало или следуют гуськом за экскурсоводом, а она ведет себя так, словно живет здесь и даже где-то работает. У нее режим. И она знает о тебе достаточно, чтобы понять, что ты не сможешь найти ее, даже при условии, что живет она здесь же.

– Спасибо, – глядя, как завороженный, на двери указанного кафе, поблагодарил ее он.

Вечером он последним вышел из кухни и остался во дворе, глядя на ровные ряды красивых окон, обрамленных резными и лепными завитками. Кирпичная кладка под слоем фасадной отделки, толстые деревянные рамы – все казалось необычным, хотя все то же самое он видел последние несколько лет, с тех пор как устроился сюда на работу.

Перед домом была небольшая беседка, где он и обосновался, желая догадаться, за каким из окон проводит вечер таинственная женщина с его серебряным кольцом. Конечно, за один раз угадать не удалось.

Целую неделю, не теряя ни дня, он просиживал часами в пустой беседке, понимая, что, скорее всего, ее окна не относились к тем, что были освещены электрическими лампочками. Она была из тех, кого называли добропорядочными женщинами, а таким полагалось укладываться в постель до полуночи. Ресторан закрывался во втором часу ночи – так уж получалось. Рабочее утро у них начиналось после десяти часов, и неудивительно, что незнакомка без страха завтракала в кафе напротив – все равно двери ресторана были закрытыми, и снаружи он казался еще спящим.

За семь дней ночные бдения у дома вошли в привычку. В другое время, осознав тщетность всех попыток, он бросил бы свои ожидания и занялся чем-то другим, но ему странным образом нравилось приходить во двор и сидеть в темноте. Он даже стал нарочно брать с собой теплую одежду, спасаясь от ночного холода. Один раз во время его стражи пошел дождь, и он возблагодарил неизвестных строителей за прочную крышу, возведенную над беседкой.

Адам пришел сюда в восьмой раз, почти не задумываясь о том, что его старания остаются безрезультатными. Она была где-то здесь. Та, что не давала ему покоя.

К его удивлению, беседка была уже занята – какая-то неясная фигура сидела на скамейке. Было довольно темно, и света из соседних окон не хватало, чтобы разглядеть сидящего человека внимательнее, но красивая осанка говорила сама за себя.

В такую удачу было трудно поверить, и Адам остановился поодаль, не решаясь подойти ближе. Конечно, он думал, что в какую-нибудь ночь наткнется здесь на целующуюся парочку или компанию молодых людей, страдающих коллективной бессонницей. Однако беседка стояла посреди двора, на той стороне, где было много окон, и это спасало его от нежелательного соседства. В конце концов, он пришел к выводу, что выйти и усесться на скамейку посреди ночи может только человек, преследующий какую-то цель. Человек вроде него.

– Что же вы встали? Подойдите-ка поближе, – мягкий голос разлился теплыми волнами в сыроватом воздухе. – Вы ведь так хотели поговорить со мной. Я умею ценить такие поступки.

Адам подошел к ней и осторожно опустился на другой край скамьи.

– Я не хотел вас тревожить. Не думал, что вы заметите.

– Да уж как не заметить. – В ее голосе зазвучала улыбка. – Обычно я смотрю в окно, которое выходит на другую сторону – туда, где проходит дорога. Люблю смотреть на свет автомобильных фар. Смена огоньков, отблески на асфальте. В дождь даже капли начинают блестеть и прорисовываться четче. Красиво. Но два дня назад я пропустила это зрелище – смотрела в окно на этой стороне. И вообще, целую неделю смотрю только сюда. Все вы.

Значит, она не спит допоздна.

– Чего вам надо?

Он честно ответил:

– Я сам еще этого не знаю. Просто приглянулись ваши ноги.

– Я слишком стара для таких разговоров. Мне сорок два.

– А мне пятьдесят, и что?

Она повернулась к нему. В желтом свете многоглазого дома черты ее лица казались размытыми и нереальными, но Адам понял, что отныне будет видеть ее по ночам или даже во время работы.

– Мы не так уж стары, правда? – она улыбнулась. – Но и не молоды. Хороший возраст. Только вот начинать что-то заново уже поздновато, а заканчивать еще не время. И что делать, если вдруг лишился всего? Я пока что еще не решила. Плаваю в мутной воде, да и только. Вряд ли от меня будет толк, так что простите – лучше вам перестать за мной ходить.

Он потянулся к карману за сигаретой и выудил наполовину опустошенную пачку.

– А какой толк мне от вас нужен? – спросил он. – Любопытно, что вы под этим подразумеваете. Простите, что так прямо, так ведь и вы тоже не юлите, а говорите все как есть.

Она улыбнулась – не открыто, а как-то стянуто и грустно.

– Мало ли. Ни для тела, ни для души я ничего отдать не могу. Но, тем не менее, я думаю, что раз уж вы не уходите, нам стоит подняться ко мне домой. Я тут сняла квартиру на полгода – недорого и надежно.

Полгода. Интересно, сколько недель прошло с тех пор, как она переехала в эту квартиру? И куда (в какую страну, в какой город?) она собирается вернуться после того, как пройдут эти месяцы?

Подъезд с широкими лестничными площадками, красивыми лестницами и высокими потолками был безнадежно испорчен мелким мусором и старыми надписями, которые никто не собирался стирать. В тусклом электрическом свете они казались аляпистыми и бесформенными, их контуры сливались и наползали друг на друга. В своем черном пальто и уже знакомых туфлях древесного цвета женщина казалась здесь существом из иного мира. Она поднималась очень тихо – при каждом шаге ее каблуки оставались навесу, она наступала лишь на носочки, и поэтому двигалась почти бесшумно. Адам наблюдал за равномерными движениями ее ног, и ему было страшно, что она не сможет удержаться, если вдруг наступит самым кончиком носка и соскользнет вниз. Разумеется, для такого случая здесь был он – сегодня он подстраховывал ее и не позволил бы ей скатиться вниз по лестнице. Но что если она упадет в другой день, когда будет одна?

Они поднялись на третий этаж, и она вынула ключи из кармана.

Квартира состояла из двух просторных комнат, совмещенного санузла и балкона. Кухни не было, но этот вопрос был решен при помощи дачной плитки на две конфорки, размещенной у окна.

Она скинула пальто на одно из кресел и осталась в темно-синем клетчатом платье.

– Вы у меня дома, и имеете право знать, как меня зовут, – улыбнулась она, подхватывая со стола турку и скрываясь за дверью ванной. Уже оттуда она сообщила: – Меня зовут Ева. И учитывая, что ваше имя Адам, мы не самая лучшая пара. От нашего знакомства никакого добра уж точно ждать не стоит.

– Формальности, религиозность, суеверия. Вы не походите на женщину, которую могут остановить пустые предрассудки и совпадения.

Она вернулась, оставив свет зажженным, а дверь приоткрытой – через зазор между краем двери и косяком можно было разглядеть белое полотенце, висевшее на крючке у порога.

– Идите мыть руки, – сказала она, возвращаясь к плите.

Когда он выполнил ее инструкции и прошел в комнату, обнаружил, что свет погас. Желая понять, не отключили ли электричество, он оглянулся и понял, что в ванной свет все еще горел.

– Лампа перегорела? – спросил он.

Ева, которая стояла у балконного окна и смотрела вниз, повернулась к нему и покачала головой:

– Будем пить кофе. Я люблю делать это в темноте. – Она подтолкнула коленом стоявший рядом стул: – Идите сюда, присаживайтесь. Вы любите с сахаром?

Адам прошел через комнату, вышел на балкон, уселся на указанное место и вздохнул:

– Не поздновато пить кофе? Тонизирующий напиток как-никак.

– А вы собираетесь спать? – удивилась она. – Я постелю вам в зале, все в порядке. Просто хочу постоять здесь, полюбоваться дорогой. Вы теперь в безопасности и в тепле, так что я могу расслабиться. Ваши бессменные бдения во дворе не позволяли мне наслаждаться жизнью в полной мере. А я приехала сюда получать удовольствие от жизни, или, по крайней мере, чтобы научиться это делать.

– Нет, спать я не собираюсь, мне хотелось бы побыть с вами.

Ева вручила ему чашку:

– Если нужен сахар, добавьте сами.

Она поставила на узкий подоконник сахарницу с ложкой.

– Я, пожалуй, воздержусь.

– Правильно.

Если это значило получать удовольствие от жизни, то Адам ничего в этом не понимал. Кофе был вкусным, дорога внизу светилась желтоватыми огоньками проезжавших автомобилей, а воцарившаяся в квартире темнота поглощала звуки и создавала иллюзию полной изоляции от внешнего мира, за которым можно было сколько угодно наблюдать через тонкое стекло. Его разум понимал и фиксировал все эти детали, но он не мог почувствовать всей прелести тихого вечера, потому что был слишком занят ее присутствием.

Все было идеально, но он не мог сосредоточиться ни на чем кроме аромата ее духов. Вероятно, она воспользовалась ими еще утром. В течение дня основные компоненты выветрились и потеряли свою яркость, но оставшийся отголосок был приятным и нежным, как раз таким, каким он и представлял его, думая о ней все эти дни.

Пить кофе в темноте и смотреть на дорогу. Интересное занятие для одинокой женщины с привлекательной внешностью и приятным голосом. У нее была куча разных перспектив, но она не собиралась открывать их – ей было достаточно утонуть в обычных ощущениях, проверив всю их глубину и терпкость. Она старалась поймать и почувствовать то, что ускользало за повседневностью и рутиной. Все то, что люди делают автоматически, Ева пыталась совершать осознанно и получать от этого удовольствие. Ей были необходимы впечатления, но она не могла себе их позволить в классическом смысле – отправиться навстречу приключениям, завести новые отношения, попробовать наркотики или освоить новый вид спорта. По каким-то причинам она замкнулась в этой квартирке, создав для себя зону комфорта и безопасности.

Кофе закончился. Они постояли еще примерно полчаса, а потом она вздрогнула, словно вспомнив что-то важное.

– Вы не возражаете, если я уложу вас на диване? Просто мы еще не настолько знакомы, чтобы ночевать в одной кровати.

– Нет, я не возражаю.

Она кивнула и двинулась к гостиной. Переступила через довольно высокий порог, прошла к шкафу, вынула постельное белье и застелила сложенный диван, сменила подушки и разровняла одеяло поверх белой простыни. И все это в полумраке. Вероятно, она часто ходила по темной квартире, не зажигая свет.

– Можете лечь спать прямо сейчас, а можете сходить в душ – там под зеркалом стоит тумбочка, в которой я храню полотенца. И еще у меня есть мужская пижама.

Хотелось спросить, откуда у нее мужская пижама и с чего вдруг такая щедрость, но Адам удержался. Достаточно было того, что она впустила его в свой дом. Объяснения были уже непозволительной вольностью.

– В душ я мог бы сходить после вас, – пожал плечами он.

Ему не хотелось, чтобы она вставала в уже мокрую и хранящую чужие следы ванну, касалась своей кожей оставшейся после него воды и возможно, ощущала оставленные им запахи.

– Я не люблю, когда меня ждут, – сказала она.

– Я привык ждать. И к тому же, я бы не хотел вас задерживать. Уже поздно.

Удержавшись от дальнейших возражений, Ева проскользнула в ванную и закрыла за собой дверь на щеколду.

Адам уселся на пол – прямо на ковер. Почему-то ему не хотелось касаться свежих простыней до того, как он сходит в душ и смоет с себя кухонный дым и запах разогретого масла. Он прислонился спиной к одному из кресел и стал слушать звуки воды, доносившиеся из-за двери. Это волновало почти так же, как и шлейф духов – глухой звук пробирался под кожу и пробуждал такие нервные окончания, о существовании которых Адам и не догадывался. Он решил, что мог бы слушать этот звук бесконечно, но Ева придерживалась иных планов – она быстро завершила все свои водные процедуры и вышла из ванной. На ней была мужская пижама – ответ на вопрос. Она носила только мужские пижамы и собиралась дать ему одну из своих.

– Ваша очередь, – напомнила ему она, заметив его неподвижность.

– Спасибо, – поблагодарил ее он, поднимаясь с пола.

Всего одна зубная щетка в идеально чистом стеклянном стакане. Зеркало без пятен и следов высохших капель. Бледно-голубой кафель в мелкой росе брызг, оставшихся после душа. И сладко пахнущий пар. Натренированным обонянием Адам быстро определил источник аромата – мокрое мыло в особой мыльнице пахло иначе, чем то, что лежало в основной. Он открыл воду, чтобы смыть оставшиеся в ванне капли и не думать о том, что соприкасается с водой, стекавшей по ее телу. Если думать об этом, можно совсем увлечься и натворить дел, за которые потом будет стыдно.

Утром он проснулся в замершей тишине, за которой скрывалось присутствие другого человека. С ним такого не случалось уже много лет, с тех самых пор, как он страдал от недостатка личного пространства и преизбытка чужих тел. Тогда другие люди теснили его со всех сторон, не оставляя ни на минуту. Это было страшное время, когда каждый из них был бы рад остаться наедине с собой, но никто не мог себе этого позволить. И в то же время все они были страшно одиноки.

Прошло уже двадцать пять лет – ровно половина его жизни. Каждое утро этих двадцати пяти лет он просыпался один, не замечая, как это защищенное личное пространство, которое он так оберегал от других людей, стало давить на него. Он устал от своей отстраненности и от того, что рядом никогда нет другого человека, но в то же время не мог подпустить к себе кого-то достаточно близко, чтобы разделить с ним утреннюю тишину.

Ева ворвалась в его утро нечаянно. В конце концов, он ведь и сам напрашивался на эту встречу. Только вот, отправляясь вчера в ее двор, Адам и думать не смел, что на следующий день проснется в ее гостиной.

Шорох у изголовья сообщил ему, что хозяйка квартиры уже проснулась.

– Почему так рано? – стоя над ним в уже знакомой пижаме и глядя сверху вниз своими карими глазами, поинтересовалась она. – Мог бы еще поспать. Тебе удалось хотя бы отдохнуть?

Он поднялся и повернулся к ней – ее изображение описало невидимую дугу и перевернулось в нормальное состояние. Распущенные волосы, расстегнутая пуговица под воротником, отсутствие макияжа и слабый запах туалетного мыла – того самого, что лежало в отдельной мыльнице.

– Да, я прекрасно провел ночь. Спасибо тебе.

Она улыбнулась – на ее щеках показались ямочки.

– Почему-то мне кажется, что такие слова принято говорить при других обстоятельствах. Но тебе виднее. В любом случае, обычно я не такая похабная, так что ты не думай, будто я всегда занята только пошлостями. Просто вырвалось.

– Я и не думал, – он улыбнулся в ответ и провел рукой по волосам. – Я не хотел доставлять тебе неудобства, прости меня, пожалуйста.

– Какие неудобства? Мне удобно, – сказала она.

Ева подошла к креслу, взяла подушку и уселась, прижав ее к себе и подтянув наверх ноги.

– Еще очень рано – семь часов. Подождешь с завтраком? Во сколько ты завтракаешь?

Ее голос звучал немного хрипло, и щеки были раскрасневшимися со сна – она и сама проснулась совсем недавно.

– Я завтракаю уже на работе. Прихожу, готовлю что-нибудь и читаю газеты.

Она опустила голову и пробубнила:

– Я ждала тебя всю ночь. Думала, ты непременно придешь ко мне, раз уж мы добрались до этой точки. В три часа я поднялась с постели и пришла сюда, чтобы только услышать твое сопение. Ты спал, как младенец.

Адам спрятал улыбку за сжатыми губами.

– Не для этого я тебя искал.

– А для чего? Давай, скажи правду. Я не обижусь, я ведь взрослая женщина, была замужем, у меня было двое детей. Теперь ничего не осталось, но это не значит, что я все забыла. Мне многое знакомо, и потому меня, как и любую женщину, перескочившую за сороковой десяток, сложно удивить. Говори.

– Мне коротка твоя пижама, – вздохнул он, поправляя рукава. – Ну ладно, если ты ждешь ответа, я постараюсь тебе сказать честно. Понимаешь ли, меня очень сложно удивить или впечатлить. Я, конечно, бываю близок с женщинами. Обычно это происходит раз в неделю – у меня три давние знакомые, с которыми я вижусь по очереди и только по предварительной договоренности. Не завожу близких знакомств и стараюсь не привязываться. Все, что есть в моей жизни – даже секс – не приносит удовольствия. Я долго думал о причинах такой холодности, и, в конце концов, понял, что все дело в голове – моя голова когда-то очень сильно пострадала. Когда меня спрашивают, как я еще не утратил вкус к еде, я отвечаю, что не чувствую настоящего вкуса. Для меня кулинария как математика – есть только правильные ответы, которые можно вычислить при помощи точного рецепта, хороших или некачественных продуктов, дефектов плиты или ошибок при приготовлении. Поэтому я легко нахожу и исправляю недостатки, но не могу подняться выше обычного ресторанчика среднего уровня. Мне никогда не стать великим кулинаром, потому что я не чувствую еду. Достичь чего-то серьезного могут только те, кто способен ощущать, а я не ничего такого не испытываю. И это касается всего. Я не знаю, какой цвет мне нравится или не нравится – просто выбираю одежду и другие вещи наугад. У меня нет вкуса к жизни.

Ева слушала его очень внимательно и кивала, давая понять, что ей ясны его слова. Однако в ее взгляде он не встретил никакого отклика – ее глаза были похожи на темную воду, в которой невозможно ничего разглядеть. Что-то необычное и живое там было – в этом он не сомневался, но добраться до сути было невозможно. Только если она сама не решит впустить кого-то. В сорок два года для этого уже поздновато, так что надежды практически не было.

– Я все делаю по необходимости. Иногда мне кажется, что я живу только потому, что не могу умереть. Перевожу напрасно кислород и пищу, вот и все.

– А не пробовал убить себя? – спросила она, удивив его своей жестокой прямотой.

– Если ты думаешь, что я не боюсь смерти лишь потому, что не получаю удовольствия от жизни, ты ошибаешься. И если ты думаешь, что я ищу чего-то, ты тоже неправа. Вот только с твоим появлением что-то изменилось. Во мне пробудился интерес, который очень походит на жажду или голод. А вчера твои духи… ты ведь пользуешься парфюмерией?

– Конечно.

– Так вот, твои духи они сотворили со мной нечто странное. Вызвали слюноотделение, понимаешь? Хотелось стоять рядом с тобой и дышать так глубоко, как это только возможно. Без всяких на то причин.

– Это все кофе – он обостряет все чувства.

– Я пил кофе и до вчерашней ночи.

Она поднялась, и, не отпуская подушку, уселась рядом с ним, коснувшись его теплом своего тела.

– Я лечусь ощущениями и впечатлениями от обычной жизни. Пытаюсь исцелиться после того, как умерли мои дочери и муж – их лодка перевернулась, и они утонули. С тех пор я перепробовала много всего, но ничего не смогла найти. Я не молода и не стара – нужно как-то жить дальше, но каждый день я понимаю, что теряю цель, ради которой стоит стараться. Сейчас уже и не припомню, что и зачем я делала в прежней жизни.

Он поднял на нее взгляд.

– Ты смелая женщина, – сказал он. – Это правда.

– В Будапеште у меня остался дом, – продолжила она, положив руку поверх его ладони. – Я не была там уже целый год. Бродяжничаю по другим городам. Подумываю о том, чтобы продать его, но для этого пришлось бы вернуться туда, навести порядок, разобрать вещи… нет уж, пусть все пока остается, как есть. Детская комната осталась такой же, как и при них – только пыль, наверное, села поверх игрушек. Так что никакая я не смелая, это уж точно. А сейчас я буду готовить неправильный завтрак, но ты не смей мне мешать.

Ева отложила подушку, поднялась с дивана и прошла к столу, на котором стояла плита. На тыльной стороне ладони осталось ощущение ее прикосновения – теплое и мягкое.

Она готовила луковые кольца в кляре, и все это время ни разу не попыталась оглянуться и посмотреть на него.

Кто ест жареные луковые кольца с утра пораньше? Кто запивает такой завтрак крепким чаем без сахара? Вопреки ожиданиям это было вкусно, хотя и довольно необычно.

В молчании невозможно найти ответы на некоторые вопросы – лишь начав говорить вслух, можно прощупать собственный разум и найти истинную причину всех своих поступков. Желательно говорить с кем-то живым, способным слушать и понимать, а не просто рассуждать с самим собой. Хотя, монологи без слушателей тоже иногда помогают – все люди говорят сами с собой, когда остаются в одиночестве, но мало кто в этом признается.

Адам пробовал говорить с собой всю прошедшую неделю – он даже нашептывал себе под нос, замерзая в той беседке и наблюдая за окнами. Такие разговоры ни к чему не привели. Только сейчас, когда Ева потребовала объяснений и вынудила его заговорить, он смог найти то самое зерно правды, которое крылось за его преследованиями, поисками и ожиданиями. Ева создавала в нем чувства и наполняла мир ощущениями. Убогий, серый мир, в котором даже изысканные блюда классифицировались только согласно правилам, начал оживать.

Простая еда казалась замечательной, слабые нотки легкого парфюма будили эмоции и фантазии, а кусочек туалетного мыла заполнял воображение образами и идеями. Запах нагретого масла, соприкоснувшегося с луком и жидким тестом, оказался очень приятным. Полнота сменила пустоту, и Адам понимал, что не хочет терять это чувство.

Они сидели на балконе, держали тарелки в руках, – стола здесь не было – а чашки с чаем покоились на том же узком подоконнике. Внизу оживал город, робкие сигналы автомобилей временами нарушали тишину. В доме напротив в редких окнах зашевелились занавески. Пижамные штаны болтались над щиколотками, а рукава рубашки пришлось закатать, чтобы они не казались отчаянно короткими. Они пользовались одной салфеткой на двоих – она лежала между их чашками.

Синеватый номер – расплывшиеся цифры – замер на его предплечье. Ева будто его и не замечала. Обычно ему приходилось прятать эту позорную татуировку под одеждой, и он поддерживал связь только с ограниченным кругом женщин только потому, что не хотел каждый раз объяснять и выслушивать одни и те же слова сочувствия. Временами он забывал о номере, да и не все окружающие, как оказалось, знали происхождение этих цифр. Но бывали дни, когда в транспорте или в магазине он натыкался на застывший взгляд – на его пути встречались достаточно просвещенные люди, которые помнили и знали больше, чем хотелось бы.

С Евой он не ощущал стыда – она сама рассказала ему о том, что с ней случилось, а номер открывал возможность ответить тем же, не растрачивая время на слова.

– Я приду к тебе вечером, – опустив тарелку прямо на пол возле ножек своего стула, сказала она. – Зайду в двенадцать часов. В это время город еще не спит, можно пройтись по улицам, если ты захочешь. Что сидеть на одном месте? Если ты будешь со мной, то мы уж точно не заблудимся. Я ведь не покидала Жижков с тех пор как приехала сюда и нашла квартиру. А говорят, что в Праге есть много мест, на которые стоит взглянуть.

– Не знаю, я их не видел.

– А сколько лет ты здесь живешь?

Он улыбнулся и опустил голову.

– Двадцать. И почти все это время работаю поваром.

– В этом ресторане?

– Этому ресторану всего пятнадцать лет.

– Вот как? А где еще ты работал?

Адам поднялся и отодвинул стул к стене.

– Скажу тебе, когда придешь ко мне. Буду очень ждать.

Она пришла, как и обещала – к двенадцати. Без страха миновала двери, прошла через зал и поздоровалась с проходившим мимо официантом, катившим впереди тележку с пустыми тарелками. С ним же она прошла до кухни и остановилась у порога, не зная, где ей лучше всего встать, чтобы не мешать.

К этому времени новые заказы уже почти не поступали – все стали собираться, снимать фартуки, договариваться об обратном пути. Многие ездили по двое или трое – делили сумму оплаты за такси и экономили лишние гроши. Никто не удивился ее появлению, хотя она явно выделялась здесь своей одеждой – серый плащ и выглядывавший подол бордового платья контрастировали с их по-медицински белыми халатами и привлекали внимание. Один из поваров – тот, что отвечал за тесто для кнедликов – предложил ей табурет и безопасное место вдали от разделочных столов и плит. Она поблагодарила его и стала ждать, закинув ногу на ногу и словно провоцируя Адама видом своих ног в черных лодочках и прозрачных колготках.

Адам остался и проводил уборщика. Все это время он наблюдал за ней, стараясь понять, как она чувствует себя в окружении незнакомых людей, каждый из которых явно страдал от любопытства.

Когда дверь за последним человеком закрылась, и они остались одни, она поднялась со стула и подошла к нему. Расстояние между ними сократилось до одной пяди, и аромат вчерашних духов пересилил все запахи, все еще наполнявшие кухню до самого потолка.

– Покажешь мне кухню? Где ты готовишь, что вообще делаешь – мне все интересно. Где проводишь больше всего времени?

Ее бесстрашие и непредсказуемость могли бы напугать его, если бы он чего-нибудь от нее ожидал. Но Адам относился к ней иначе, чем к другим – он не пытался просчитать ее поступки или понять мотивы. Он просто принимал ее и старался почувствовать все, что она открывала ему.

– Ты в красивом платье, которое я еще ни разу не видел.

Она потуже стянула узел пояса и усмехнулась:

– Успеешь еще. Я наряжалась для зеркала, так что задачи этого платья уже выполнены.

Невинная ложь сообщила ему то, что она хотела скрыть. Для себя она наряжалась в серые или незаметные платья. Сегодня она выбрала наряд для него, зная заранее, что он все заметит и оценит. И туфли – те самые, что привлекли его внимание в первый раз. И те духи, что волновали его прошлым вечером. Это было слишком очевидно, чтобы не заметить.

Может быть, она просто позволила ему осознать эту ложь, чтобы донести какую-то мысль?

Он отвел ее к маленькой плите, стоявшей в самом углу – над ней уже не было вытяжки, поскольку ею почти не пользовались.

– Это мое первое рабочее место на этой кухне. Я начал работать здесь, когда у зала был другой владелец – тогда ресторана еще не существовало. Мне доверяли фритюрницу и прочие несложные дела – только нужно было оставаться внимательным.

– Было тяжело? Весь день на ногах – даже не присесть.

– Больше всего изводил постоянный жар и запах масла, который пропитывал одежду насквозь. Я привык и к худшему, но решил не падать до прежнего уровня, а потому каждую ночь выстирывал форму – у меня не было смены. Сам тоже отмывался грубой мочалкой.

– Ненавидел все жареное?

– В первые месяцы да. Потом привык и перестал многое замечать. Мне было достаточно того, что здесь хорошо платили и не обижали.

– А что потом?

– Потом перешел в другой конец кухни – к тем столам. – Он взял ее за запястье и подвел к нужному месту. – Столы здесь были меньше, но выше. И как мы на них работали? До сих пор ума не приложу. Но я не жаловался – был рад получить повышение.

Рассказывая ей о своих путешествиях в пределах одной кухни, Адам вдруг понял, как много всего изменилось за это время. Менялось оборудование, менялись предметы мебели, инструменты. Уходили старые мастера, научившие его многому и относившиеся к нему как к младшему. На их место приходили новые – те, для кого он был едва ли не наставником. Ева все внимательно слушала и по временам улыбалась, когда находила в его рассказе что-то милое или забавное. Заодно он рассказывал ей какие-то детали своей биографии – мелочи, о которых давно следовало забыть. Они казались настолько незначительными и глупыми, что порой самому становилось неудобно, но Ева говорила, что именно они и способны о многом поведать. О том, о чем не говорят с малознакомыми людьми. Настоящую правду.

– Покажешь завтра, где работал до этого? – спросила она, когда он замолчал.

Согласиться было легко – ему только этого и хотелось.

– Конечно. А сейчас давай я тебе что-нибудь приготовлю, раз уж ты вышла из дома. Болтал целый час, нужно же принести хоть какую-то пользу.

– А есть из чего приготовить? – удивилась она.

– Конечно. Завтра с утра продержимся на старых запасах, а потом привезут свежее. Но пока что все это добро считается новым.

Она склонила голову набок и прикрыла глаза, словно сомневаясь или перебирая в голове множество вариантов. Затем открыла глаза и спросила:

– Что проще всего приготовить?

– Болоньез. Мы здесь не очень часто готовим итальянское – точнее, почти никогда, но этот соус временами заказывают. Он простой и вкусный.

– С чем его подают?

– Его нельзя представить без спагетти.

Она распустила пояс и скинула с плеч плащ, обнажая, наконец, прекрасное бордовое платье, которое все это время было надежно спрятано.

– Я возьму на себя лапшу – справиться с такой мелочью я точно сумею, – с готовностью предложила она. – К тому же, я люблю такую еду. И еще твой луковый суп тоже люблю.

– Ты можешь приходить хоть каждый день, и я буду готовить его специально для тебя.

Ева убрала волосы наверх и вынула из кармана деревянную спицу, от вида которой Адам невольно вздрогнул – показалось, будто он когда-то уже видел ее. Привычным и не менее знакомым движением она закрепила скрученные пряди и расправила плечи. Он сморгнул, прогоняя наваждение.

– Ты так красива, в это просто сложно поверить.

– Вовсе я не красива, – возразила она, и ее слова звучали вполне искренно.

Он не стал убеждать ее в верности своих слов.

Охранник не выгнал их только из уважения к статусу Адама – он был самым опытным поваром в ресторане, и его очень ценили. Они с Евой приготовили спагетти с болоньезом и уселись за самый высокий разделочный стол. Все верно – в ее присутствии все становилось другим. Ему показалось, что ничего вкуснее он еще никогда не готовил, хотя через его руки прошли сотни тысяч разных блюд – за десятилетия работы он наполнил немало тарелок для клиентов со всего мира.

Это вошло у них в привычку – гулять после работы по местам его прошлого. Ева была готова слушать его сколько угодно, но редко говорила о себе, ограничиваясь лишь тем, что уже рассказала в то утро. Иногда она приглашала его к себе, но они еще ни разу не были близки – прогулок, совместных завтраков и бесконечных бесед пока что было достаточно. Как она и заметила, у них было еще много времени, а нетерпеливость и горячность, свойственные юности, уже успели отойти в прошлое. Адам даже не был уверен в том, что когда-нибудь сумеет сделать первый шаг и преодолеть границу, за которой начинались романтические отношения. Ева была для него другом, спутницей, слушателем или собеседником, но любовницей он ее еще не видел даже в самых смелых фантазиях. Чем ближе он с ней знакомился, тем отчетливее понимал, что должен ценить все ее поступки и подарки – даже мимолетные взгляды и намеки. Он не мог требовать большего.

Ева выбирала платья для него. В ее жизни появилось нечто, придававшее ей смысл. И если бы это был обычный роман, то она не стала бы тратить силы и напрягаться, но ей казалось, что она могла бы помочь Адаму, а потому она продолжала прилагать усилия и встречаться с ним. Впервые за долгое время она чувствовала, что чего-то хочет – хочет увидеть его и ощутить все то, что переживает он, когда их взгляды встречаются. Она могла бы наблюдать за ним бесконечно – его восторг первооткрывателя помогал и ей видеть больше, чем обычно. Никто не смог бы сказать точно, кто из них получал больше пользы и радости от этих прогулок.

С тех пор, как не стало девочек, Ева замкнулась. Какое-то время она провела в полной изоляции, утратив человеческий облик и совершенно одичав. Потом начались дни возвращения – она выбиралась из дома, ходила в магазин и пыталась хотя бы походить на себя прежнюю. Внешне ей это удалось – на восстановление ушло примерно два месяца. Но после того как она перестала прятаться за стенами, Ева вдруг поняла, что не может жить в Будапеште – каждый парк, каждый мост, каждый перекресток напоминал ей о тех, кого она потеряла. Она утратила способность радоваться новому дню – жизнь в этом городе опротивела ей. Тогда было принято единственно верное решение – уехать и попытаться вернуть силы в другом месте.

Прага подошла идеально – здесь было много приезжих, и одинокие люди никого не удивляли. В районе Жижков ей удалось найти подходящую квартирку, и она перевезла сюда свой небольшой багаж, к которому в скором времени прибавились разные мелочи, купленные уже на местных рынках. Ее денег должно было хватить на ближайшие месяцы, а о дальнейшем Ева не задумывалась. По крайней мере, старалась не думать.

Поначалу все было хорошо, но позже она стала понимать, что одиночество не идет ей на пользу – тоска стала возвращаться. По утрам ей не хотелось вставать с постели, долгими вечерами она ворочалась с боку на бок, стараясь заснуть. Так она научилась смотреть на ночную дорогу с балкона и пить кофе после полуночи. Отсутствие режима позволяло ей спать по несколько часов днем и примерно столько же ночью – она больше не разделяла сутки на традиционные фазы активности.

Оставалась лишь единственная привычка, пережившая многие месяцы с момента катастрофы – Ева просыпалась в семь часов, словно ей все еще нужно было провожать детей в школу. Не желая оставаться в пустой квартире, она выходила и заказывала кофе в кафе, находившееся на первом этаже дома напротив.

С появлением Адама многое стало преображаться. Подаренное им серебряное кольцо лежало в ее сумочке – она всюду носила его с собой, но никогда не надевала на руку. Ему было хорошо рядом с ней, и она получала удовольствие, осознавая, что дарит тепло и радость такому достойному человеку. Он был вежливым и скромным. Одного этого было достаточно для того чтобы начать уважать его, но в ту ночь, когда она впервые пригласила его к себе, он показал ей еще более ценные качества – честность и сдержанность. Он был щедрым – отдавал всего себя и ничего не ждал взамен.

Понять, почему он остановился именно на ней, было невозможно, и Ева решила принять все, как есть – не искать объяснений и разгадок. Так было проще – она впустила его в свою жизнь, не расписывая планы наперед.

Ей хотелось сделать для него как можно больше, и она старалась отдать ему все, что только могла. Этого было слишком мало, но сейчас она была просто неспособна на нечто серьезное и глубокое. Прогулки, разговоры и редкие завтраки – она знала, что это самое меньшее из всего, в чем он нуждался.

А еще она знала, что со временем сможет все исправить. Чем больше времени она проводила рядом с ним, тем больше сил ощущала в себе.

Они забирали друг у друга боль и дарили взамен самое лучшее из всего, что могли найти. Никто из них не ощущал себя опустошенным или обманутым – их встречи были необходимы им обоим. Ева не верила в безгрешную любовь, и просто ждала момента, когда сможет переступить невидимую линию, за которой начиналась другая жизнь.

Ей и в голову не приходило сравнивать его со своим мужем. Она старалась не думать о прошлом, хотя это было практически невозможным. Впрочем, когда Адам бывал рядом с ней, многое казалось проще – Ева старалась дарить всю себя только ему, и в этом находила своеобразное спасение от воспоминаний и терзаний.

Именно поэтому разговор, который она завела одним пьяным вечером, оказался полной неожиданностью для нее самой.

– Ты знаешь, что самое сложное, когда переживаешь смерть тех, кого любишь?

Она намеренно не сказала «любил», поскольку для нее все оставалось реальным и живым даже через двадцать месяцев – ровно столько прошло с момента гибели детей.

– Что? – спросил он, глядя на то, как она наливает себе еще вина.

В Праге большинство предпочитает пить пиво, но Ева находила для себя магазинчики, в которых продавалось неплохое токайское – как напоминание о доме.

– Не сойти с ума от чувства вины. Конечно, я думаю о том, как им было больно и страшно – поверь, в первые месяцы я ни о чем другом и думать не могла. Именно тогда я загнала себя как зверя в клетку – засела в квартире и совершенно утратила человеческий облик. Не принимала ванну неделями, ела раз в два дня и лежала в постели сутками напролет. Я все пыталась представить, что они видели и чувствовали перед смертью. – Ева не совсем интеллигентно почесала нос и шмыгнула. – Ну, понимаешь, мне казалось – бред, конечно – что если я почувствую то же самое, то мне станет легче. И я раз за разом представляла – каково это, оказаться в холодной воде и пойти ко дну. Каково понять, что никто не придет на помощь? – Она закусила губу и выдержала паузу. – Это был ад кромешный, но еще не самое страшное. Потом все это как-то отошло на задний план, и меня стали вытаскивать из дома. Приходили друзья, приносили нормальную еду, выгоняли в магазин. Я одевалась как сомнамбула и делала все как автомат для газировки – только после толчка или пинка. Но потом пришло… осознание безвозвратности. Они ушли. Ничего нельзя изменить или исправить – все, точка в конце предложения. И если я когда-то обижала своих девочек – не нарочно, просто по глупости или из-за усталости или еще чего-нибудь… ты не представляешь, как это тяжело. Я вспоминала и лелеяла каждый такой момент. Когда Китти или Джола просили меня о чем-нибудь, а я забывала это сделать. Когда я отказывала им в просьбах. Когда не покупала игрушки. Когда кричала – срывалась из-за ссор с мужем, как последняя стерва. – Ева опустила голову и сморгнула слезы. – Я кляла себя за каждый такой случай. Меня некому простить, Адам. Я никогда не почувствую облегчение.

Он ничего не говорил – ему было просто нечего добавить. У него никогда не было семьи, и он избегал привязанностей, оставаясь холостым и одиноким. Доброжелательность – самое большее, что он мог себе позволить. С Евой все было иначе, и он никогда не мог этого объяснить или понять, но ему это было и не нужно. Вряд ли на Земле когда-нибудь родится человек, способный объяснить любовь.

В ту ночь они легли спать в одной постели – она впервые показала ему свою спальню. Конечно, они были слишком пьяны для того чтобы переступить последний рубеж, но, учитывая, что лежать рядом им прежде не доводилось, это уже само по себе было большим шагом вперед.

Наутро она проснулась от ощущения, что за ней наблюдают. Адам лежал, приподняв голову – он переложил подушку ближе к спинке кровати и взобрался повыше.

– Привет, Ева, – улыбнулся он.

– Привет, – хриплым спросонья голосом ответила она.

Она уселась, поправив вчерашнее платье, которое так и не сняла перед сном.

– Я безобразна, – констатировала она, глядя прямо перед собой. – Напилась, не приняла душ и завалилась в кровать во вчерашнем платье.

– Это не имеет значения, и ты прекрасно это знаешь, – с улыбкой уточнил он.

– Это не имеет значения для тебя, а для меня еще как имеет.

– Но если бы ты была одна, то тебе было бы безразлично, в чем ты легла. Со мной – все равно, что одна. Не стесняйся.

Ева немного помолчала, а потом опустила ресницы и полушепотом возразила:

– Именно с тобой я не одна. Рядом с другими одиночество только острее.

Последние слова заставили его вздрогнуть. Простая фраза пробудила в нем желание исповедаться перед ней, сделать то же, что и она вчера вечером. Опасаясь, что момент пройдет очень быстро, а он так ни на что и не решится, Адам сделал короткий вдох и торопливо заговорил, приподняв руку и показывая ей предплечье.

– Ты, конечно, знаешь, о чем говорит этот номер.

Она молча кивнула.

– Я был в концлагере. Прожил в нем два года – счастливец, которому удалось протянуть так долго. Не самый большой и не самый страшный лагерь – бывали и похуже, хотя вообще сложно поверить, что они чем-то различались. Но дело в том, что я в ту пору был еще очень молод. Для тела это было выгодно – организм не был изношен и оказался способным выдержать большую нагрузку, даже если она была почти смертельна. Для души наоборот – я не знал, как бороться с болью и мне не доводилось переживать особых потерь до того, как я угодил за колючую проволоку. Никакого опыта, никакой закалки. Я ничего не знал о жизни на дне, а то место, где мне довелось провести два года, находилось куда глубже этого самого дна.

Безысходность – первое, что ударило очень больно. Когда ты еще не до конца осознаешь все прелести своего положения, ты еще на что-то надеешься. Но проходит время, ты видишь, как умирают те, кто жил рядом с тобой, и до тебя начинает доходить простая истина – ты никогда отсюда не выйдешь. И номер на руке говорит об этом ярче всяких слов. Эта татуировка – настоящее клеймо. Как по действию, так и по определению. Как только ты полностью принимаешь эту идею – что жизнь в бараке никогда не закончится или закончится только одним-единственным способом, многое меняется. Ты сам меняешься. Все утрачивает смысл. В какой-то момент я перестал бороться, потому что мне хотелось лишь одного – поскорее отмучиться и рассчитаться. Повезло, что я был тугодумом – осознал это слишком поздно. Я не знаю, сколько прошло времени, но явно не очень много – может, месяц или два, прежде чем над головой стали летать бомбардировщики, в которых сидели не фашистские ребята. Для слухов нет границ – даже в полной изоляции все равно появляются сплетни, особенно если речь идет о войне. Поползли разговоры о том, что скоро все закончится. И чем жестче нас за это наказывали, тем легче в это верилось. Беда в том, что к тому времени я уже успел умереть – убить все свои надежды и стремления. Физически я все еще был жив, но другую свою половину сумел умертвить. На это ушло двадцать месяцев. На восстановление не хватило даже двадцати лет. Звучит очень тривиально, но так было до тех пор, пока не появилась ты.

Наслаждаться жизнью. Она уже забыла, каково это, а он никогда и не знал. Ей казалось, что такое обычно случается только в кино – чтобы два человека, которые были так нужны друг другу, вдруг встретились и смогли сблизиться. Адам в отличие от нее, не задавался никакими глубокими вопросами и не вникал в суть мироустройства – его интересовало лишь настоящее, то, что действительно имело значение.

Все вечера они проводили вдвоем, и она почти каждый день приходила к нему на работу. В ресторане к ней уже привыкли, и никто не удивлялся тому, что Адам предпочитал покидать кухню последним. Совместные ужины стали нормой – за последний месяц он успел показать ей почти половину блюд из меню и даже то, чего не было в общем списке. После этого они отправлялись к ней в квартиру, поскольку ехать к нему домой было уже слишком поздно. Иногда они готовили на ее импровизированной кухне – тогда было даже теплее и уютнее. Ева любила покупать продукты заранее – они вместе выбирали блюдо, он писал в ее блокноте все, что нужно, и она отправлялась на рынок с этим перечнем.

По дороге она часто заходила в магазины и покупала разные мелочи – заколки для волос, бигуди или что-нибудь из косметики. Ей хотелось выглядеть лучше, и она стала замечать собственные недостатки. Все, что до этого казалось нормальным – полинявшие носовые платки, отсутствие украшений и лака на ногтях – теперь стало важным. Еще приятнее было от того, что Адам замечал любую мелочь и обязательно хвалил ее приобретения.

Зима подбиралась тихо и незаметно, и они не замечали ее приближения, пока не выпал первый снег. Улицу украсила густая белая стена из крупных хлопьев – в воздухе повисли непрерывные гирлянды, тянувшиеся от самого неба до серого асфальта. Ева не могла остаться в доме – теперь, впервые за долгое время, она ощущала внутри жар, который в прошлом заставлял ее двигаться вперед и что-то менять. Это странное ощущение, когда необъяснимое желание горит и распирает изнутри, и ты сам не знаешь, чего именно хочешь, но знаешь точно, что не можешь усидеть на месте – это и есть настоящая жажда к жизни.

Наглядевшись на падающий снег, она отошла от окна, выбрала самую теплую одежду и вышла из квартиры, а потом спустилась в ресторан. Адам не ждал ее – он привык к тому, что днем Ева обычно предпочитала оставаться в своем гнездышке. Когда она пришла на кухню, он как раз дремал в своем кресле – у них наметился небольшой перерыв.

Ева остановилась на пороге, глядя на его опущенную голову и не зная, стоит ли его беспокоить. Все сомнения разрешила Алика – проходя мимо, она легко задела его плечо и сообщила:

– К тебе пришли, а ты все спишь.

Адам вздрогнул и поднял еще сонное лицо.

– Привет, – улыбнулась Ева. – Я не знала, куда мне еще пойти. Ты на работе, я знаю, просто захотелось тебя увидеть.

Он вскочил с места и приблизился к ней, на ходу проверяя рукава и поправляя фартук.

– Ты же знаешь, я всегда рад тебе. У нас сейчас никого нет. Я думаю, что мы можем выйти на несколько минут.

Они вышли через заднюю дверь, не обращая внимания на любопытные и многозначительные взгляды других поваров.

Оказавшись на улице, Ева закрыла глаза и прижалась лицом к его плечу.

– Я не могу наслаждаться моментом, если я одна. Не представляю, как можно долго жить в одиночестве. Сегодня идет снег, и я так хорошо себя чувствую, но мне кажется, что это преступление – радоваться чему-то, если рядом никого нет.

Так было и прежде – когда у нее были девочки, она позволяла себе все, что угодно. Вкусная едва, красивая одежда, игры и праздники – все имело смысл, если она могла поделиться этим со своими дочками. Когда их не стало, она утратила желание получать удовольствие от жизни. Думая о том, чтобы сделать для себя что-то приятное, она ощущала себя воровкой или обманщицей.

Только теперь, выбежав из дома, чтобы оказаться рядом с Адамом, она поняла, как много он для нее значил.

– Просто побудем рядом? – поднимая глаза и с надеждой глядя на него, спросила она. – Совсем чуть-чуть, мне много не нужно.

Он обнял ее за плечи и ответил:

– Сегодня мы закрываемся пораньше – поставщик сказал, что у них проблемы с продуктами. Сейчас нас могут прервать, но вечером мы будем только вдвоем. Пойдем в хороший магазин, купим тебе теплое пальто и хорошее шерстяное платье. Что еще нужно? Я могу купить тебе что угодно. Ты наверняка не запаслась хорошей одеждой.

Она засмеялась:

– У нас в Будапеште тоже не очень теплая зима, и у меня есть подходящая одежда. Но если тебе хочется что-нибудь купить, я только рада.

– Хотя бы пройдемся. А то ты, наверное, совсем не гуляла в Праге по-настоящему, хотя живешь здесь уже долго, – предложил он.

Вероятно, он уже забыл о том, что прежде мысль о прогулках по городским достопримечательностям совсем не приводила его в восторг.

– Дома – это кирпичи, камни и стекла. Дороги – асфальт. Деревья – просто деревья. Все это не так важно, поверь.

Он усмехнулся:

– Вот покажу тебе вечером Тынский храм, и ты все обязательно поймешь. В темноте он не так красив, как при дневном свете, но все равно очень внушительный. Пожалуй, можно еще прокатиться до часов.

– До каких часов?

– Да наших, пражских часов с фигурками, картинками, календарем и много чем еще. Тебе они понравятся. Я, признаться честно, люблю часы – неважно, какие.

Еве было все равно, что он собирался ей показать. Снежный день открыл двери, за которыми она заперла свои желания и чувства. Время, что она упустила, предаваясь скорби и наказывая себя за смерть своих детей, осталось в прошлом. Уезжая в Прагу, она надеялась найти здесь покой, но встреча с Адамом подарила ей намного больше. То, что происходило между ними, больше походило на чудо.

Тынский храм высился готическими шпилями в темное небо. Подсветка окрашивала стены в желтоватый цвет, и храм казался особо зловещим. Ева стояла у самого фундамента и смотрела вверх, запрокинув голову. Небоскребы и телебашни, конечно, способны поразить воображение, но строгость и острота форм Тынского храма стерли все остальные впечатления, заполнив собой все пространство.

– Мне кажется, что выше уже невозможно ничего построить, – через некоторое время сказала она. – Этот храм просто задавил меня своей тяжестью.

– Тогда нам стоит уйти отсюда, пока мы еще живы? – посмеиваясь, предположил он.

– Нет, иногда такое бывает полезно – чтобы нашлось нечто, способное раздавить одним махом. Тогда все остальное уже не кажется таким важным.

Они обошли вокруг храма, делая остановки в некоторых местах и стараясь наглядеться на него вдоволь. Ева ничего не говорила, лишь сжимала его локоть и взволнованно дышала, а на ее губах мелькала едва заметная улыбка.

– Здесь очень красиво, – сказала она, когда они ехали обратно. – Я имею в виду, вообще в городе. Необычайный город. Ты давно здесь живешь?

Адам взял ее руку и поцеловал самые кончики пальцев, но промолчал. Они доехали до ее дома в полной тишине, и Ева даже подумала, что он не захочет подняться в ее квартиру – возможно, заданный вопрос был слишком грубым или пробудил неприятные воспоминания, которыми он не собирался с ней делиться. Они все еще были чужими людьми, и ничего друг другу не обещали.

Вопреки ее сомнениям, Адам согласился переночевать у нее – теперь такие ночи стали уже чем-то привычным. В ее шкафу появилась отдельная полка с его одеждой – она хранила у себя его рубашки, брюки и свитера, чтобы по утрам он мог переодеваться в новое.

Когда дверь за ними закрылась, и они оказались одни, он взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы.

– Пора бы уже начать жить, да? Пятьдесят лет позади, самое время одуматься и начать жить по-настоящему, иначе можно совсем опоздать, – оторвавшись от нее, сказал он.

Новое пальто соскользнуло по плечам и упало на пол. Обещанное шерстяное платье, которое они также купили в магазине этим вечером, осталось где-то на пороге между спальней и прихожей. Сбившееся дыхание, быстрые поцелуи, неточные прикосновения, краткие объятия – все это сменялось и сливалось в одно непонятное пятно ощущений, с которыми никто из них не был знаком до этого. Они привыкли упорядочивать и планировать каждое действие, и теперь лихорадочность и торопливость стали для них чем-то новым и волнующим. Еве казалось, что у нее болезненный жар, который обычно бывает при простуде или гриппе, ей не хватало воздуха, а сердце билось слишком быстро. Все то, что в другое время показалось бы неприятным или опасным, теперь приносило удовольствие, и Ева не сомневалась в том, что именно сейчас чувствует себя по-настоящему живой.

Потом, когда они отдыхали, лежа на смятых простынях, Адам заговорил.

– Я живу здесь с сорок шестого года. Мне предлагали быть свидетелем в Нюрнберге, но я решил, что с меня хватит этой военной грязи. Отказался и уехал подальше – так далеко, как только смог. По тем временам Прага казалась лучшим вариантом – здесь было сравнительно тихо, и я смог найти работу. Вначале лечился на водах, но, по чести признать, помогло не очень. Потом начал ту жизнь, которой жил до сих пор. Не сразу конечно. Вначале пристроился в закусочную. Дальше пошел менять места работы, пока не остановился здесь. Купил квартиру. Все как-то сложилось и улеглось.

– Но ведь ты не мог больше двадцати лет совсем ничем не увлекаться? Даже у меня были какие-то любимые занятия.

– Я любил заниматься сексом, – пожал плечами он. – Чисто физически это любят все.

– А не физически?

– Пожалуй, любил еще читать книги и смотреть кино – это помогает притвориться другим человеком. Особенно книги. Пока читаешь, как-то не думаешь о себе, а воображаешь себя героем сюжета. Не обязательно главным – просто выделяешь того, кто тебе близок, и на время влезаешь в чужую шкуру. Не всегда успешно, но всегда интересно поглядеть, куда тебя приведет автор. Есть еще кое-что из детства… иногда мне нравится зашивать дыры в обуви. Ну, знаешь, когда кожа отходит от подошвы по самому краю. Это было первым, чему меня научил отец.

Это было очень давно – еще до войны и лагеря. Адам и сам с трудом верил, что бывали такие славные времена, когда все казалось светлым и чистым, а будущее не предвещало беды. Он хотел стать сапожником, как и его отец. Как сложилась бы его жизнь, если бы не вмешались люди в форме? Адам привык гнать эти мысли прочь – то, что свершилось, нельзя изменить. То, чего никогда не было, уже не произойдет.

– Я старался делать это как можно реже. Мне от этого становилось больно, понимаешь? Жизнь до лагеря как-то поблекла и потерялась. Вроде бы, она должна была греть меня, но… я слишком много потерял. Из моей семьи никто не выжил в этой мясорубке, а все воспоминания неизбежно связаны с родителями, сестрами… Зашивать дырки в обуви – единственное, от чего я не смог отказаться.

Она положила голову ему на грудь. Ей все эти муки были знакомы – она сама переживала их каждый день.

Поэтому он понял причины ее бегства из Будапешта и не осуждал ее затворничество. Они походили друг на друга в своем одиночестве, и им не были нужны объяснения – все причины и так были известны.

– Старая привычка обращать внимание на обувь помогла мне найти тебя. Поэтому иногда я думаю, что, может быть, нашу жизнь кто-то планирует заранее.

Ева не нашлась с ответом и решила совсем ничего не говорить. Ей вдруг жутко захотелось рассказать ему настоящую правду о себе, но она не могла решиться на это. Было еще очень рано – у них оставалось два месяца, и она хотела провести их в полном спокойствии.

Адам считал, что ее муж умер вместе с девочками. Тогда ей казалось, что она поступила правильно, но теперь, чем ближе она сходилась с ним, тем отчетливее понимала, что не имела права обманывать его. С другой стороны она полагала, что их роман не продлится долго – ей в любом случае следовало вернуться в Будапешт, к прежним друзьям и родственникам. Там оставались вопросы, еще ожидавшие ответов.

Серый мир не взорвался красками в один момент – для того чтобы все предметы обрели яркий и привлекательный вид понадобилось несколько недель. Каждый раз, встречаясь с Евой, Адам открывал для себя что-нибудь новое из списка уже приевшихся вещей. Она предложила ему не тратить понапрасну время на раздумья, и просто показать ей по очереди все блюда из ресторанного меню, что оказалось мудрым решением. Он раздобыл для нее лишний экземпляр меню, и она вычеркивала каждую пройденную ими строку, делая пометки для самой себя. Когда большая часть пунктов оказалась за чернильными линиями, Адам понял, что стал иначе воспринимать обычную работу. То, что до сего момента казалось обычным дело или повседневностью, обрело смысл.

Знакомые улицы, памятники архитектуры, которые никогда не вызывали у него восторга, городские парки и сувенирные лавки – все это казалось другим. Менялась и Ева – она заметно потеплела к нему, стала чаще улыбаться и в ее голове каждый день появлялись новые идеи.

Правда иногда он начинал бояться, что ее веселость является лишь новой пеленой, за которой она научилась прятать свою грусть – временами ее взгляд возвращался к привычной настороженности и задумчивости.

Однажды, в один из таких моментов, Ева спросила его:

– Как ты думаешь, можно ли простить человека, который приручил другого, а потом просто оставил и уехал прочь? Я думаю, такому поступку нет оправдания.

– Я знаю, что ты собираешься поступить со мной так же, – ответил он, обнимая ее. – Ты ведь ничего не скрываешь от меня, а это уже совсем другое дело. Если бы ты клялась мне остаться здесь навсегда, то это было бы еще как плохо, но сейчас все честно – ты ничего не обещаешь.

– Мне не хочется уезжать. Ты нужен мне даже больше, чем я тебе. Хотя… причина даже в не в этом. Просто я хочу остаться с тобой. Жаль, что жизнь очень редко позволяет нам поступать так, как мы хотим.

– Тогда мы стали бы избалованными и трусливыми существами. Когда за каждый момент счастья приходится платить собственной кровью, начинаешь ценить даже самые небольшие радости. Если бы мы все получали даром, то никогда не стали бы теми, кто мы есть сейчас.

Он все еще думал о том, что мог бы отправиться вслед за ней – оставить работу и свою одинокую жизнь и купить билет в один конец. Единственное, что его останавливало – неизвестность. Они провели вместе достаточно времени, но он все еще не был уверен в том, что Ева будет рада увидеть его в Будапеште. Что если там все волшебство пропадет? Возможно, она хотела оставить его только в воспоминаниях – за дымкой прошлого все кажется идеальным. К чему портить то, что может навсегда сохраниться прекрасным и теплым?

– Знаешь, почему нам так хорошо? – лежа в постели рано утром, вновь спросила она.

– Почему?

– Потому что у нас нет проблем. Никаких трудностей. У нас всегда есть деньги, мы здоровы и полны сил. Мы только развлекаемся и занимаемся любовью. Это ненастоящая жизнь.

– А что такое настоящая жизнь? – с улыбкой поинтересовался он. – Почему-то мне кажется, что ты знаешь об этом гораздо больше меня.

Она вздохнула:

– Настоящая жизнь? Лучше о ней не думать. Она всегда полна проблем и разногласий. Поначалу думаешь, что ты выше этих глупостей. Бытовые неурядицы, мелкие неудачи… кажется, что ты можешь победить все. Но потом они начинают накапливаться. Болеют дети, денег не всегда хватает даже на самое необходимое, начинаются распри внутри семьи… иногда встревают родственники. И все считают, будто ты им что-то должен. В какой-то момент ты устаешь настолько, что с трудом тянешь эту поклажу, и стоит какой-то мелочи добавиться к общему грузу, как ты ломаешься наполовину и лежишь на обочине… разбитый и никому не нужный, а твою телегу никто не собирается везти за тебя. Что поделать? Собираешься, поднимаешься на ноги и начинаешь заново.

– Вдвоем с поклажей справиться проще, – заметил он.

Ева провела рукой по его груди и поцеловала в щеку.

– Ты прав – вдвоем проще. Но когда один начинает жульничать или лениться, второму становится еще сложнее. Обиду вытянуть почти невозможно. За обидой уже не видно привязанности или уважения. А потом все хорошее исчезает, как будто его и не было.

– И так всегда?

– Нет, отчего же. Не всегда. Только для этого нужно много сил и чтобы старались оба, а не один.

– Это и есть настоящая жизнь? Боль, кровь и потери?

– Да, я думаю, это и есть реальность. И мне страшно от того, что я привыкаю жить в нереальном мире. В том, что мы создали вместе.

Адам обнял ее крепче и коснулся губами ее волос:

– Не подумай, будто я хочу оспорить твое мнение, но мне кажется, что такого добра у нас было достаточно и до того, как мы встретились. Может быть, настало время отдохнуть?

– Хотелось бы верить, – по-своему согласилась она.

Весной Ева уехала в Будапешт. Они не прощались и не устраивали специальных встреч или проводов.

Адам пришел к ней рано утром, и они весь день собирали вещи. После того, как все чемоданы были заполнены и расставлены возле двери, они принялись отмывать квартиру – протерли все дверные косяки и сами двери, пробежались по оконным рамам, помыли зеркала и натерли пол.

Оставалось еще немного времени, и они легли в спальне на пустую кровать без простыней и подушек. Ева смотрела в потолок и старалась не думать о том, что может больше никогда не вернуться. Она не давала обещаний, но собиралась приехать в Прагу через несколько недель – после того, как завершит все дела и развяжет оставшиеся узлы.

Последнее слово оставалось за обстоятельствами – как обычно. Обстоятельствам не важны человеческие желания – им чуждо сострадание и понимание. Ева отлично осознавала, что шансов встретиться с Адамом вновь не так уж и много – зная о том, что ее ожидает дома, она не решалась заговорить с ним о своих планах.

Холодный ветер пробирался под плащ, и она зябко ежилась, стоя под еще голыми ветками каштанов и без конца поправляя на шее шелковый платок. Адам доехал с ней до аэропорта, но она запретила ему идти дальше вместе с другими провожающими. По каким-то причинам Ева боялась увидеть его, стоящим внизу и машущим ей рукой. Перед самыми дверями она остановилась и крепко обняла его.

– Ну вот, а часы я тебе так и не показал, – вздохнул он, почему-то вспомнив о пражских курантах.

Она сжала его еще крепче и почти всхлипнула.

– Я люблю тебя, – сказала она. – Ты лучший человек в мире.

Он поцеловал ее и вложил в карман ее плаща листок со своим адресом.

Будапешт встретил ее дождем и ветром – ей даже на миг показалось, что она никуда и не уезжала. Ева остановилась у перил, радуясь тому, что никто не приехал ее встречать. Она была бы рада увидеть друзей, но сейчас ей вряд ли удалось бы ответить на все их вопросы или поддержать оживленную беседу.

Ехать нужно было через весь город – от аэропорта до Третьего района было довольно далеко. К тому же, маршрут лежал через Дунай. До родной Буды было далеко, и Ева заняла свободное такси, заплатив сразу за все места, чтобы водитель не вздумал брать попутчиков. Она редко бывала в Пеште, и эта часть города меньше всего напоминала ей о прошлом. Однако когда они подъехали к мосту, она закрыла глаза и сидела не шевелясь до тех пор, пока не почувствовала, что автомобиль выехал на новую дорогу. Смотреть на темную воду она так и не научилась.

Ева не сообщила Матьясу когда собирается приехать, но он точно знал, что она должна вернуться. Несмотря на это, дом по-прежнему пустовал – комнаты были покрыты слоем вязкой пыли, а наглухо заколоченные окна скрывались за тяжелыми задвинутыми занавесками. Не оглядываясь на дверь детской, Ева прошла в гостиную и открыла створки самого большого окна настежь. Когда-нибудь эта встреча должна была состояться.

Матьяс работал в налоговой конторе, а до выходных было еще три дня. Ева с трудом смогла дождаться вечера, чтобы позвонить ему – тянуть с разговором было нельзя. Она мудро полагала, что приступить к распутыванию паутины лучше как можно раньше.

Холодные пальцы едва могли удержать трубку, и она зажала ее между ухом и плечом, помешивая кофе и стараясь дышать глубоко и размеренно.

– Слушаю, – раздался сердитый голос. Знакомые интонации.

– Это я, Ева, – сразу же сказала она. – Я вернулась в город.

– Поздравляю, – все так же недовольно ответил он. – Набралась там храбрости?

– Думаю, да.

– И что теперь?

– Надо бы встретиться.

– Я сейчас не могу.

– А завтра?

– В полдень… нет, в обед. Жди меня у конторы, я выйду к тебе, и мы пойдем куда-нибудь. В какое-нибудь кафе.

– Хорошо.

Беда разделила их и без того ненадежный союз. Ева никогда не любила Матьяса, но он нравился ее матери. Женщина, которая всю жизнь работала портнихой и растила ребенка без отца, не могла представить, что ее единственная дочь будет одинока. Она вынудила ее начать встречаться с Матьясом, и после одной из совместных поездок на природу, Ева вернулась беременной. Китти родилась через полгода после свадьбы, и Ева полагала, что семья мужа презирала ее за то, что она посмела натянуть белое платье на свой растущий живот. Родители Матьяса открыто унижали ее, и не скрывали того, что терпят ее лишь из-за сына.

В том, что их брак потерпел крах еще задолго до настоящей катастрофы, была и ее вина – она не старалась полюбить своего мужа по-настоящему. Китти, а затем и Джола стали забирать все ее внимание, и именно им она отдавала свою любовь. Она была настолько безразлична к Матьясу, что даже не знала, любил ли он ее когда-нибудь или нет. Возможно, для него эти отношения были таким же бременем, как и для нее.

Теперь он жил на съемной квартире, а она готовилась провести первую ночь в доме, еще хранившем воспоминания о дочерях.

Утром она встала, пересчитала деньги и отправилась гулять по улицам. Теперь ее прельщал Пешт, до которого она решила добраться на метро – сидеть в такси с закрытыми глазами оказалось слишком странно.

Она бродила по старым и новым улицам, заглядывала в магазины и останавливалась на площадях, замечая, что постоянно думает о том, как было бы здорово оказаться здесь с Адамом и послушать, что он скажет. Ей не хватало его, и она была готова бросить все, чтобы сейчас же улететь обратно в Прагу.

К часу дня она уже стояла в условленном месте, но Матьяс появился только через пятнадцать минут. Когда же они, наконец, встретились, ни один из них не захотел обнять другого или хотя бы протянуть руку. Он лишь кивнул ей в сторону ближайшего кафе и, не оглядываясь, зашагал по тротуару.

– Успокоилась? Нашла то, что искала? – заняв место за столиком, спросил он.

Ева с грустью посмотрела в окно – снова начинался дождь, и она вдруг представила, что напротив нее сидит вовсе не Матьяс, а Адам. Картинка была настолько четкой, что ей даже показалось, будто такое уже было – они с Адамом в кафе, а за окном идет дождь и гудят машины.

– Что с тобой? Ты меня слышала? – немного раздраженно спросил Матьяс. – Теперь ты скажешь, что хочешь развода, верно?

– Я лишь повторю то, что говорила много раз.

Он качнул головой и снял с носа очки. Его каштановые волосы сильно отросли, хотя он и так стригся не слишком коротко, отдавая должное моде.

– А попробовать заново?

– Нет, Матьяс, ты же знаешь, что этого не будет.

Он развел ладонями:

– Почему? Ты меня не любишь, и я тебя не люблю – снова будем говорить об этом?

Она сделала глубокий вдох и кивнула:

– Можно и об этом.

– Слушай, ты сказала, что не можешь больше меня видеть, и я съехал на квартиру. Ты сказала, что хочешь побыть в другом месте, и я не возражал. Ты удрала в Прагу, и я даже не писал тебе писем и никак не пытался связаться с тобой. Что еще тебе надо? Неужели полугода оказалось мало для того, чтобы понять, что вся твоя жизнь проходит здесь?

– Ты говорил, что девочки умерли из-за меня, – напомнила ему она.

– А мы можем не вспоминать сейчас о девочках? – ощетинился он.

Ева подняла брови и улыбнулась:

– Я не могу забыть своих детей.

– Эти дети тянут тебя назад, а я хочу освободить нас обоих.

– То, что ты говорил…

Он хлопнул по столешнице:

– Опять ты об этом. Я был не в себе.

– А сейчас в себе?

– Полагаю, да.

– Тогда почему мы не можем поговорить о них?

– Потому что я не вижу в этом смысла. Я любил их не меньше, чем ты, и мне больно вспоминать о детях, которых мы потеряли.

– Как же ты собираешься жить со мной, если мы даже не можем разделить это горе? Твоя семья ненавидит меня, ты сам считаешь, что я виновата во всем – я вижу, что ты до сих пор так думаешь, и не пытайся убедить меня в обратном – как же мы сможем удержаться вдвоем?

С Адамом было проще – с ним она могла говорить о своих дочерях сколько угодно. Однако чаще всего слова были и не нужны – в общем молчании крылось больше понимания, чем в долгих беседах.

– Я не дам тебе развод. Делай что хочешь.

Она отвернулась к окну.

– У тебя была женщина, пока меня не было в городе? – спросила она. – Все в порядке, я не стану тебя обвинять.

Матьяс не ответил. У него случались романы даже в то время, когда в их семье с виду все было в порядке.

– У меня были женщины, пока ты была здесь. Когда ты уехала, я понял, что буду ждать тебя, сколько потребуется.

– Я не буду жить с тобой после всего, что с нами произошло. Я говорю, как последняя стерва, но зато это правда. Честная мегера лучше, чем лживая кошечка, не правда ли?

Он пожал плечами и кивнул официанту, который принес их заказ.

– Мы поговорим об этом позже – дома. Сегодня я перееду домой.

Устраивать сцены на людях Ева не умела. Она вообще редко говорила о том, что ей не нравилось или раздражало ее. Такая скрытность быстро стала привычной для Адама, но Матьяс жутко злился, когда видел ее задумчивой или грустной и не мог понять причину. Чаще всего эти причины лежали на поверхности, но ему все равно было слишком сложно их заметить.

Вечером, когда он постучался в дверь, Ева ждала его уже с чемоданами, которые благоразумно не распаковывала еще с того времени, как приехала домой.

– Уходишь. Опять? – иронично уточнил он. – Может, хватит бегать от меня?

– Если ты не поймешь, что значит «нет», мне придется бегать еще очень долго.

Он бросил сумку у порога, рядом с ее багажом, и прошел в гостиную.

– Так, давай поговорим нормально. У тебя есть возражения, правда? Ты меня никогда не любила. Ты считаешь, что не виновата в смерти детей. Ты не хочешь бороться, а хочешь просто улепетнуть и где-то строить что-то новое, наплевав на старое. Я для тебя теперь старое?

– Ну, хотя бы в одном ты прав – я тебя никогда не любила.

– Брось, ты сказала это, только потому, что была зла на меня за то, что я обвинил тебя. Ты лишь хотела побольнее меня уколоть. Я все понял и не злюсь на тебя за это.

Ева опустилась в кресло и опустила голову. Матьяс вынуждал ее говорить слова, которые она всеми силами старалась оставить при себе.

– Пока ты рядом со мной, я буду чувствовать вину. Я уехала в Прагу, и поняла, что могу жить дальше, а с тобой все возвращается обратно. Я не могу позволить себе быть счастливой после того, как ты обвинил меня. Достаточно было и того, что я сама считала себя виноватой. Но разве это справедливо? Когда Китти и Джола болели корью, я осталась с ними, а тебя рядом не было – твои родители боялись, что ты заразишься, и забрали тебя к себе. Я осталась одна, а ведь ты мог бы хотя бы приходить и оставлять у двери сумку с продуктами – нам было так нужно молоко, и я ходила за ним сама, оставляя девочек, у которых был сильный жар. Если бы кто-то из них умер тогда, то я никогда не посмела бы обвинить тебя в этом. Но стоило мне отпустить их в поход, как ты сразу же нашел эти слова! Сколько детей по всему миру отправляются в походы с ребятами из школы, и возвращаются обратно? Если бы я знала, что они не вернутся, думаешь, я бы отправила их туда?

Повисла тяжелая и неприятная тишина. Ева всегда стеснялась своих срывов, поскольку после них она чувствовала себя полной идиоткой или избалованной истеричкой.

Матьяс тяжело вздохнул, сел на пол у ее ног и положил ладони на ее колени.

– Просто оставь это в прошлом. Давай просто забудем.

Если бы не желание вернуться к Адаму, она, наверное, поддалась бы этим уговорам. Однако сейчас Ева поднялась и сбросила с себя его руки. Прежде таких доверительных жестов было достаточно, но теперь все изменилось, и Матьяс сразу же это заметил.

– Ты стала другой, и не смей лгать, что дело лишь во мне, – сказал он ей в след, когда она выходила из гостиной.

Матьяс не говорил с ней на следующее утро, и она не пыталась завести беседу первой. Она вдруг поняла, что перестала ощущать себя обязанной ублажать его во всем и расплачиваться тем самым за свою нелюбовь. Раньше она терпеливо сносила все его капризы и придирки, часто просила прощения, а теперь ей стало все равно. Если он хотел наказать ее своим обиженным молчанием, то она не собиралась помогать ему в этом.

Весь день Ева думала о том, что должна снять комнату в отеле, поскольку она не шутила, когда говорила, что не собирается больше с ним жить. Однако если бы она уехала сейчас, то позже ей пришлось бы самой связываться с ним и договариваться о встрече – для развода это было необходимо. Она не могла прислать ему бумаги почтой и просто поставить его перед фактом – Матьяс не собирался давать ей развод, и прежде чем подавать бумаги в суд ей следовало убедить его в том, что расставание необходимо. В тот вечер молчание продолжалось, и Ева легла спать без ужина – вдали от Праги еда утратила привлекательность.

Неделя тяжелой тишины и напряженного соседства вылилась в скандал – ровно через семь дней Матьяс не выдержал.

Он выломал дверь в занятую ею спальню прямо посреди ночи.

– Ты нашла там себе другого?! – с порога крикнул он. – И сейчас просто придумываешь чертовы отговорки, верно? Я звонил твоей матери, Ева. Она сказала, что ты не можешь уйти от меня, ей твои планы кажутся бестолковыми. Подумай о том, что она уже слишком старая для таких новостей. Подумай о том, сколько сил она приложила, чтобы…

– Не прикрывайся моей матерью! – крикнула Ева, вскакивая с кровати. – Не смей даже говорить о ней, понял?

– Пусть она узнает о том, что ты ездила за границу за мужчинами, а не за утешением!

Ева запустила в него подушкой и спрыгнула на пол босыми ступнями.

– Зачем я тебе, Матьяс? Зачем тебе этот бесполезный брак? Никакой радости от него нет, ничего хорошего не осталось.

Он отбросил подушку, которую успел поймать еще до того, как она долетела до него, и быстрыми шагами приблизился к ней.

– Некоторые вещи невозможно объяснить, Ева, их бесполезно объяснять. Я просто не могу отпустить тебя, и к тому же, у тебя нет причин жаловаться и бросать меня.

– Ты не хочешь быть брошенным? Тогда подай на развод первым – назови любую причину, я все подтвержу, клянусь.

Матьяс схватил ее за плечи, и Ева отпрянула, почувствовав запах алкоголя.

– Кто этот мужчина? Молодой и богатый? Какой он?

– Он старше тебя и денег у него не так много.

– Так значит, все-таки у тебя есть мужчина?

Ева не видела смысла лгать. Завтра она должна была поговорить с матерью, и там она тоже собиралась сказать правду. Ее жизнь слишком долго выстраивалась чужими руками, пора было положить этому конец.

Матьяс прижался губами к ее виску и сжал руками ее плечи.

– В чем моя вина, Ева? – горячо прошептал он. – Только эти дурацкие слова? Только из-за пары слов ты решила найти другого? А с чего ты взяла, что он не будет таким же, как я?

– Пара слов? – она даже улыбнулась. – В то время, когда мы должны были поддерживать друг друга, ты решил сделать наоборот – добил меня своими обвинениями. Как я могу после этого положиться на тебя еще раз? Горе могло сблизить нас, и я так хотела понять тебя, попытаться пережить это вместе с тобой, но ты не просто оттолкнул меня – ты сбросил свой груз на мои плечи, а ведь я слабее, чем ты думаешь, Матьяс.

Именно его обвинения стали тогда последним камнем, и выбили из нее дух. После того, как вина обрушилась на нее ледяной глыбой, Ева сдалась и перестала бороться с горем, позволив ему проглотить себя целиком.

– С тем мужчиной у тебя всего несколько месяцев, а со мной – годы семейной жизни. Я сильнее, Ева.

– Его я люблю, а тебя нет, и мне все равно, кто из вас сильнее.

– Любишь? – он вдруг расхохотался. – Умела бы ты любить – я бы обязательно поверил тебе.

Разговор с мамой не получился – Ева старалась все ей объяснить, но так и не смогла сдвинуть дело с мертвой точки. Ей пришлось очень много говорить, и, поскольку она не любила этого делать, долгая беседа измотала ее окончательно. Она осталась на ночь и решила продолжить следующим утром.

На другой день после завтрака Ева сидела у ног своей матери, наблюдая за тем, как та быстро работает иглой, заполняя рисунок в пяльцах.

– У тебя есть мужчина?

– Да, – призналась Ева. – Я встретила его в Праге. Точнее, он сам меня нашел.

Мать недовольно нахмурилась:

– Зачем тебе было отвечать ему или разговаривать с ним? Все это из-за твоей легкомысленности. Матьяс ждал тебя как верный муж, а ты крутила роман за его спиной.

– Матьяс изменял мне и раньше.

– То, что было раньше, нужно забыть и смотреть вперед. Есть ты будешь постоянно оглядываться, то далеко не уйдешь. Попробуй восстановить то, что разрушила – ты потеряла детей, тебе многое простят. Но если ты начнешь капризничать и качать права сейчас, то потом можешь даже не рассчитывать на понимание. Подумай о других – обо мне, о Матьясе и его родителях. Ты сейчас думаешь только о себе, и тебе кажется, будто все должны плясать вокруг тебя. Так не бывает Ева. Никто не гоняется за пустыми мечтами, когда рядом есть надежный человек. Подумай, что будет, если ты приедешь в Прагу к этому своему мужчине, а он уже нашел себе другую? Ты ведь не знаешь, чем он там занимается.

– Мама, зачем ты так говоришь, – вздохнула Ева. – Я знаю, что он не предаст меня.

– Откуда ты это знаешь? Ты знакома с ним совсем недолго, и к тому же, разве ты обещала ему вернуться?

– Нет.

– Вот видишь. Он не ждет тебя и уже наверняка начал все заново с кем-то другим. А Матьяс здесь, и ты прожила с ним не один год, ты его знаешь, и знаешь, что он любит тебя. Не веди себя как девчонка – ты ведь уже не молодая. Не будь легкомысленной. Я всегда считала тебя смышленой, а сейчас готова разочароваться. Потом, обернувшись назад, ты захочешь вернуться, но уже не сможешь. Представь, как будет горько, если этот Адам бросит тебя, а Матьяс уже женится на другой. Обратной дороги после этого разрыва не будет. Неужели тебе не страшно?

Ева знала, что мать говорила правду – такое вполне могло произойти, и тогда она осталась бы ни с чем. Она вздохнула и опустила голову на колени этой мудрой женщины, так стремившейся ее защитить.

В последний раз он волновался так же сильно, когда Ева прислала ему записку, края которой были склеены размятыми рисинками. Белый конверт, появившийся в его почтовом ящике через месяц после ее отъезда, заставил его сердце биться намного чаще, и Адам долго не решался открыть его. Ему и в голову не приходило прощупывать конверт, и потому, содержимое послания подействовало на него как удар молота. Серебряное кольцо и ничего больше. Ни одной буквы – только адрес отправителя на лицевой стороне конверта и серебряное кольцо внутри.

Она вернула ему подарок, при помощи которого он впервые связался с ней. Она попрощалась с ним, не написав ни строчки, не попытавшись позвонить и поговорить напрямую.

Адам положил конверт на стол, не вынимая кольца, а потом вышел из квартиры и захлопнул дверь.

Наверное, она просто потеряла это кольцо. Наверное, она просто забыла его среди других вещей в суматохе сборов, когда паковала чемоданы и сортировала прочий хлам. Куда же оно могло пропасть? Ева сидела посреди квартиры и плакала навзрыд, как маленький капризный ребенок.

Холодный пол, голые стены, не застеленная кровать и разбросанные вещи. Это был его подарок, его самое первое и пока что единственное письмо, которое он ей подарил. Как же она могла так неосторожно его потерять? Она должна была носить его на руке или повесить на цепочку рядом с кулоном, в котором хранились фотографии Китти и Джолы.

Ева держалась весь последний месяц, она не плакала и не устраивала скандалов, хотя ей ежедневно приходилось выстаивать в боях с бывшими друзьями и Матьясом. Иногда к этому присоединялась мать, которая старалась усовестить ее или изобразить сердечный приступ, чтобы взять на шантаж.

Отвратительный вечер, когда она собралась и уехала в эту квартиру, отнял у нее последние крупицы энергии. Пропажа кольца стала тем, что вывело ее из равновесия окончательно.

Она сидела и обливалась слезами, не зная, как восполнить пустоту, раздувавшуюся внутри нее словно мыльный пузырь. Ей казалось, что эта эфемерная оболочка заполняет каждый уголок ее души, и если кто-то притронется к ней, то она просто лопнет и исчезнет вместе с этим пузырем. От нее ничего не останется – все силы и чувства вытянул Матьяс, который продолжал давить на нее и звонить ее матери.

Кольцо лежало в ее сумочке рядом с документами и деньгами, она носила его с собой всюду, ощущая присутствие Адама. В особо сложные времена Ева вынимала кольцо и сжимала его в ладони, напоминая себе о том, ради чего она настаивает на разводе.

Теперь кольца не было, остались только воспоминания.

Проплакавшись и выпив воды, она улеглась на пол и стала думать. Кольцо находилось во внутреннем кармане, и добраться до него было слишком сложно – вряд ли его могли украсть в транспорте. Да и если бы в ее сумочке побывал вор, вряд ли он остановился бы на одном кольце, но документы и деньги уцелели в полном составе. Она не могла потерять кольцо – только вместе с сумкой, что было невозможно, поскольку сумочка была на месте.

Ненавидя всей душой всякие таблицы и расчеты, Ева выдернула из ближайшей тетради двойной лист, и взяла в руки простой карандаш, чтобы начертить календарь событий и понять, когда именно кольцо пропало из кармана.

Она тщательно вспоминала и вписывала в расчерченные ячейки каждый случай, когда она вынимала кольцо и грелась мыслями об Адаме. Со стороны такое занятие могло бы показаться глупым и инфантильным, но сейчас ее было некому остановить, и Ева мало о чем задумывалась.

Через час она изгрызла карандаш до самого стержня и исписала половину листка. Через час она поняла, что кольцо было с ней еще два дня назад. Она сделала передышку – выпила кофе, поглядела на улицу и разобрала еще один чемодан, а потом взяла следующий листок и стала вспоминать, чем она занималась последние два дня и где она выпускала сумочку из рук.

Вывод напрашивался сам собой – либо кольцо вытащил Матьяс, либо это сделала ее мама. Отбросив точный расчет, Ева пришла к единственному решению – кольцо забрал Матьяс.

Она отложила все таблицы, открыла новый лист и стала писать письмо Адаму. Листок с адресом все еще лежал в кармане ее плаща, и она положила его перед собой, радуясь тому, что у нее осталось хоть что-то. Желание написать Адаму было против всех ее зароков – она не хотела тревожить его, пока не уладит все дела. Однако ждать больше было нельзя – внутри нее пробудилась тревога, словно он мог бы почувствовать, что она потеряла кольцо, и обидеться на нее за это. Она писала и писала, выводя чернилами все то, что могла сказать ему с глазу на глаз. Горькие сожаления поднимались в ее груди, и она кляла себя за то, что не говорила ему, как сильно любит его и как ценит каждую минуту, проведенную рядом с ним.

На следующее утро она отправилась на почту и прождала полчаса, стоя под дверью и ожидая, когда отделение откроет двери. Аккуратно выводя буквы и страшно волнуясь, она заполнила конверт и отдала его в руки служащей, не зная о том, что другое письмо уже опередило ее запоздалую исповедь.

Отпускать его не хотели. Адам пытался объясниться по-хорошему, но хозяин ресторана и слышать ничего не желал, так что, в конце концов, ему пришлось написать заявление на увольнение. Это немного остудило кипевшие страсти, и в результате ему дали отпуск на две недели, пригрозив, что если он не появится через четырнадцать дней, то заявление будет подписано и одобрено.

– Я проработал здесь столько лет, и за все это время ни разу не брал отпуск. Когда это было нужно, я работал в праздники и выходные. А теперь, когда я впервые о чем-то прошу, мне отказывают, – ворчал Адам, складывая фартук в конце последнего рабочего дня.

Алика, стоявшая рядом с ним и курившая в открытое окно, уже успела переодеться.

– Ты едешь к ней? – спросила она.

– Да.

– Тогда удачи тебе. Ты должен быть счастливым. Не знаю никого другого, кто был бы достойнее тебя.

Отправленное Евой письмо пришло в пустую квартиру – Адам успел сесть в поезд до того, как почтальон доставил послание по адресу. Он решил не писать и не отправлять телеграмму – ему хотелось увидеть ее, застать врасплох, не позволив сбежать или придумать объяснения.

Несколько часов в поезде пролетели незаметно – он не глядел в окно и не беседовал с соседями по купе. Все это время Адам вертел на кончике пальца то самое серебряное кольцо, которое собирался вернуть ей.

Пусть она выбросит его на свалку или даже переплавит во что-нибудь другое. Пусть передарит подруге или отдаст матери. Ему было все равно, что Ева с ним сделает, он лишь хотел, чтобы она сама распорядилась этим кольцом.

Поезд прибыл на вокзал в девять часов вечера. Адам взял такси и прочел водителю адрес прямо с конверта. Слишком поздно? Прекрасно – по крайней мере, она будет дома.

Будапешт оказался больше и красивее, чем он предполагал. С тех пор, как он поселился в Праге, ему не хотелось никуда выбираться, и он не выезжал за пределы своего города. В Чехословакии все было по-другому, и он привык к устоявшемуся укладу.

Улицы и дороги Будапешта были другими, а мост через широкий и искрившийся в темноте Дунай покорил его своей величественностью. Адам разглядывал улицы Буды, думая, что возможно, проезжает по улицам, по которым Ева ходила сегодня днем или бегала еще девчонкой. Он пытался представить ее ребенком. Проезжая мимо булочной, он воображал, что, будучи школьницей, она покупала там выпечку по дороге домой. Или относила свои туфельки к сапожнику, лавка которого осталась позади. Или сидела на стенах летнего кинотеатра, пролетевшего за окном.

Он уехал не слишком далеко от Праги, но ему казалось, что он открыл для себя новую планету. Мир оказался огромнее, чем он мог предполагать. Сознание, заключенное в ограниченное пространство лагеря, теперь вырвалось на волю, и Адам досадовал на себя за то, что так долго заставлял себя жить в тени собственных страхов и предрассудков. Тысячи других счастливцев, покинувших стены лагерей, продолжали жить и трудиться, как обычные люди. Пора бы и ему пересилить себя и позволить себе стать свободным.

Вся поэзия закончилась, когда таксист сообщил, что они прибыли на место. Третий район, где жила Ева, выглядел не слишком гостеприимно, но здесь было тихо и спокойно. Адам подошел к двери и постучался, решив не пользоваться звонком.

Дверь ему открыл Матьяс.

– Кто вы? – хмуря брови, спросил он.

– Я ищу Еву. Она живет здесь? Меня зовут Адам, я хотел бы с ней поговорить.

Матьяс даже сделал шаг назад, оглядывая Адама с ног до головы. По этому оценивающему и придирчивому взгляду Адам понял, что встретился с мужем Евы. Она говорила, что этот человек умер, и у него не было причин сомневаться в ее словах, но мужчина, открывший дверь, смотрел на него, как на соперника. Все было ясно без лишних вопросов.

– Вы ее супруг?

– Значит, вот какой вы, Адам. Евы здесь нет, но я надеюсь, что вы поговорите со мной. Все-таки я еще ее муж, и имею право знать, с кем она мне изменила.

Адам кивнул и прошел в дом. Пришлось смириться с тем, что сегодня он с Евой встретиться не сможет.

Матьяс провел его в комнату, где расположился на диване и жестом пригласил Адама присоединиться.

– Ева хочет развода, – сообщил он. – Она больше меня не любит. Наверное, за это я должен сказать спасибо вам. Я прав?

– Я не знаю, – честно ответил Адам. – Правда, я не знаю.

– Вы были с ней близки? Занимались сексом? Спали вместе или просто спаривались и расходились? Или вообще жили в одной квартире?

К такой беседе следовало бы подготовиться заранее. Сейчас Адам не знал, что должен ответить. Да и стоило ли вообще что-то говорить?

– Ну же, отвечайте, я ведь ее законный супруг. Что такого вы делали с ней, что она готова бросить все и наплевать на всех ради вас? Кстати, то кольцо отправил я. Может быть, мы и разведемся, но пока мы еще связаны с ней, я предпочел бы, чтобы у нее было только мое кольцо. Другие она будет надевать, когда разведемся.

– Ева не надевала мое кольцо, она просто носила его с собой, – заметил Адам.

– Начхать. Никаких колец от чужих мужиков, пока мы еще муж и жена. Ну а вы зачем прикатили? Перепугались, что она вас оставила? Она не такая. Если решила что-то, то будет идти до конца, пока не помрет к чертовой матери. Чтобы с ней справиться нужно немало сил. Вы настолько сильны? Ты настолько силен, чтобы справиться с ней?

Адам расстегнул манжеты и две первые пуговицы под воротником рубашки, а затем вытащил из кармана пачку сигарет, которые купил еще на вокзале.

– Можно я закурю?

– Валяй, все равно я скоро продам эту мебель каким-нибудь алкоголикам.

Он закурил и прикрыл глаза, а потом сказал:

– Я не собираюсь с ней справляться, я хочу просто любить ее.

Рукав спал и собрался в складки у локтя, открывая предплечье, и Матьяс увидел синеватые цифры. Ему удалось сделать вид, что он ничего не заметил, но Адам уже понял, что часть его прошлого и здесь успела выскользнуть наружу.

– Любить… красивое слово, только вряд ли она позволит себя любить.

– Я могу любить и на расстоянии.

Матьяс протянул ему руку, и Адам без слов вынул еще одну сигарету, правильно истолковав этот жест. Теперь они дымили уже вдвоем.

– А какой толк от такой любви? Ты же зачем-то приехал в такую даль, а мог бы просто усесться со своим кольцом и любить ее на расстоянии, как ты говоришь. Это было бы проще.

Адам дернул подбородком и подался вперед, положив локти на расставленные колени.

Стоило ли объяснять этому незнакомому человеку, что он и так слишком во многом себе отказывал и старался стать кем-то другим почти всю жизнь? Он думал о том, что все еще находился в концлагере вплоть до встречи с Евой. Он сам запер себя в эту тюрьму, где продолжал страдать от вымышленной безысходности и изображать жертву чужих предубеждений, хотя на самом деле был своей собственной жертвой.

– Не стоит бояться жить, – сказал он после некоторого раздумья. – Моя жизнь полна упущенных возможностей, а винить некого – сам виноват. И сейчас, если бы я не приехал, то никогда не узнал бы, что Ева не отправляла мне то кольцо. Сидел бы в своей норе и страдал, думая, что она просто меня обманула и бросила. Чтобы любить открыто, нужна смелость.

– Так ты считаешь себя смелым?

– Нет, я только этому учусь. Хотя, с таким прошлым – он поднял руку и уже напрямую продемонстрировал номер – бояться особо нечего. Все плохое уже произошло. Была семья – мать, отец, сестры… их сгноили заживо, а пепел смешали с чужим прахом. Может, даже мыло из него сварили, я не знаю. Была жизнь – ее зачеркнули одной подписью. Было будущее – я от него сам отказался. А теперь есть любовь, и уж ее-то я так просто не отпущу.

Ева пыталась выяснить, как долго идет письмо из Будапешта в Прагу. По ее расчетам письмо должно было уже дойти. Оставалось еще столько же дней для ответа – если бы он только захотел написать ей что-нибудь.

Утром она позвонила Матьясу и назначила встречу. Он на удивление просто согласился и сказал, что будет ждать ее в том самом кафе, где они обедали после ее возвращения. Ева приняла душ, оделась, вышла из номера и поймала такси.

– Все еще развод? – устало спросил он, когда она уселась напротив него.

Им попался другой столик – на этот раз у стены.

– Развод, – кивнула она.

– Даже если ты и передумала, все равно не признаешься только из упрямства.

– Я не передумала.

– Черт с тобой. Хочешь развода, ты его получишь. Пойдем вместе в суд, все решим, расскажем, покажем. Приведем туда твоего убогого, чтобы он пожаловался на свою тяжелую судьбу. Вас пожалеют, и отпустят в Прагу, чтобы вы жили долго и счастливо, хотя насчет долго не могу ничего утверждать – по-моему, вы для этого староваты.

Ева задержала дыхание и плотно сомкнула губы, потому что ей захотелось закричать на него во весь голос или вообще поднять на ноги все кафе. Она сомкнула губы и мысленно досчитала до десяти, как поступала всякий раз, когда ей хотелось отругать девочек. Привычка из прошлой жизни сработала и сейчас – ей удалось немного успокоиться и прийти в себя.

– Ты его видел? Откуда ты знаешь о его прошлом?

Матьяс сделал маленький глоток кофе и опустил чашку, расплескав при этом почти половину содержимого.

– Он, как я понял, ничего и не скрывает. Ты поэтому его пожалела и полюбила? Потому что он обделенный, а ты можешь его осчастливить. Ради такого благого дела я согласен – если это его спасет, что же я буду вести себя как богач, отнявший овечку у Лазаря. Если по-другому никак, то я тебя отпущу.

За годы совместной жизни она поняла, что Матьяс часто говорил то, чего на самом деле не думал. У него был злой язык, и он довольно часто растрачивал слова впустую, причиняя окружающим боль. Позже, остыв и оценив ситуацию в полный рост, он начинал сожалеть о своих срывах, но даже после этого никогда не извинялся. Вот и сейчас, страдая от состоявшегося разрыва, он подсознательно старался причинить такую же боль ей. Ева знала, что потом он будет корить себя за это.

– Он здесь? – шепотом спросила она. – Он приехал?

– Разумеется. Захотел вернуть тебе кольцо, которое я ему отправил почтой.

Кольцо, почта, приезд Адама…

Ева сжала руки в кулаки и судорожно вздохнула.

– Где он остановился?

Матьяс обреченно улыбнулся и мотнул головой:

– Если у вас такая любовь, сами друг друга ищите. Тем более, я не знаю, где он остановился. Он еще в Будапеште, если не уехал.

Ева поблагодарила его за то, что он был с ней честен, а потом допила свой кофе и вышла за дверь. Слишком много новостей, причем не самых приятных. Матьяс выкрал ее кольцо и отправил почтой Адаму. Адам приехал сюда. Какого черта происходит?

Никогда прежде Адам не ощущал себя таким беспомощным. Один в чужом городе, совершенно не имеющий представления о том, куда идти и как начать поиски. Где она может поселиться? Он понимал, что денег у нее должно было остаться совсем немного – скорее всего, она нашла себе жилье попроще. Однако это никак ему не помогло – куда бы он ни шел, везде натыкался на один и тот же ответ. Никакой Евы они здесь не видели. Правда, пару раз встречались женщины с нужными именами, но от этого разочарование становилось еще более горьким.

Он вспоминал каждое слово, которое слышал от Евы, пытаясь припомнить хоть что-то, что помогло бы найти ее. Что она любила? Адам обходил парки и школы, подолгу ездил по городу, отдавая таксистам баснословные деньги. Каждый вечер он приходил к дому, в котором теперь жил только Матьяс, и ждал – может быть, она решила вернуться за какими-нибудь вещами или пришла поговорить с бывшим мужем. Он простаивал под окнами этого дома часами, вспоминая те ночи, когда делал то же самое в Праге. Иногда он замечал силуэт Матьяса – хозяин дома наблюдал за ним через окно, но не спешил помочь. Скорее всего, он и сам не знал, где сейчас Ева.

Она не могла воспользоваться телефонным справочником или обратиться к знакомым. Подать заявление в полицию? Это было бы глупо и оскорбительно. Однако, зная прекрасно, что едва ли Адама могли отпустить на долгий срок, Ева очень торопилась.

Будапешт слишком велик, и слишком многолюден. Сколько людей приезжает сюда каждый день? Десятки гостиниц и отелей, а еще есть хостелы – места, где можно остановиться за гроши. Среди этого множества лиц и дверей невозможно найти того, кто ей так нужен. Ева уселась на скамейку и сжала голову руками.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как она стала искать его, но никаких толковых идей у нее по-прежнему не было. Начала она с гостиниц, располагавшихся недалеко от аэропорта. Потом обошла и обзвонила из автомата гостиницы, находившиеся рядом с вокзалом. После этого принялась за отели, работавшие в том районе, где жила с Матьясом и детьми до этого. Она купила путеводитель и нашла все улицы, которые походили бы названиями на улицы Праги или были бы хоть как-то с ними связаны.

За два дня она потратила почти все последние деньги и выбилась из сил.

Нет, нет, нет и еще раз нет. Везде на нее сыпались отказы, а большинство портье смотрели на нее, как на полоумную. Остальные интересовались, все ли в порядке и не нужно ли вызвать полицию.

Ева открыла сумку, чтобы пересчитать оставшиеся деньги и решить, что делать дальше. Часы тикают, нужно придумать что-то как можно скорее, иначе можно совсем опоздать. Кто знает, что он мог подумать, когда получил кольцо? Станет ли он ждать в Будапеште так долго?

С каждым мгновением в ее душе умножались подозрения. Ей казалось, что он уехал, и больше никогда не вернется.

Часы тикают, их ход не остановить и не замедлить. Ева вытащила из кармана наручные часы, у которых на днях лопнул ремешок.

А ведь когда они были еще в Праге, он несколько раз предлагал ей посмотреть на куранты. Говорил, что они потрясающие, и что он так любит разные часы. Часы.

Ева выпрямилась, вытерла нос и облизнула соленые губы. В Будапеште нет известных курантов, но есть старые солнечные часы – их даже несколько. Об их существовании знают немногие, но те, кто увлекается часами, не упускают возможности полюбоваться ими. Она вытащила из сумки путеводитель и стала торопливо листать его, надеясь, что на этот раз ей повезет.

Поиски продолжались, только теперь Адам принялся за более внушительную часть города. Решив, что Ева не захотела оставаться в Буде, он направился в Пешт, еще толком не понимая, куда конкретно ему стоило пойти. Трехчасовые плутания, конечно, никуда не привели. Он остановился перед большими солнечными часами, глядя на них как завороженный и думая о том, что если не сделает перерыв, то, наверное, сойдет с ума. Часы он любил всегда – они делали жизнь организованной и упорядоченной. В лагере часов никогда не было, и его жизнью руководили другие люди – те, что давали сигналы к подъему, отбою или выезду на работы. Поэтому, даже сейчас, столько лет спустя, собственные часы давали ему чувство защищенности и полного контроля.

Он глядел на старую фреску, и ему казалось, что мир вокруг становится менее опасным и более понятным. Все еще можно исправить, нужно только продолжать идти вперед.

Ева методично объезжала все солнечные часы города – еще утром она составила план, в котором отметила все существующие памятники и образчики. Она глядела на фасад отлично сохранившегося дворца, украшенный планетами и стрелками. Она прождала целый час у скульптуры с Луной и звездами. Она стояла рядом со старинной аркой, в которой был очерчен простой полукруг, размеченный римскими цифрами. Время шло, и она боялась лишь одного – что разминется с Адамом или ошибется в выборе.

Подъезжая к площади Героев в Пеште, она вдруг подумала, что уже давно должна была сюда приехать. Здешние солнечные часы были огромными – это была фреска со стороной в четыре метра, изображавшая античных юношей и их мудрого учителя во время занятия по астрономии. Пражские куранты были украшены картинками и фигурками. По словам Адама, они считались настоящим произведением искусства, шедевром, которому не было равных в мире. Солнечные часы у площади Героев уступали пражским в оригинальности, но были утонченными и детально прорисованными. Они могли бы понравиться Адаму больше остальных.

Ева купила пару булочек и направилась к зданию гимназии, на стене которой и находились эти часы.

Адам услышал знакомые шаги, но не решился повернуться. Он слишком часто смущал людей в последнее время, и сейчас не хотел совершить очередную ошибку.

Женщина. Вне всяких сомнений, это были женские шаги – глухой стук каблуков по асфальту невозможно спутать с другим звуком. Через мгновение он почувствовал аромат знакомых духов, и с трудом удержался на ногах.

– Я купила нам булочек. Пора сделать перерыв и подкрепиться, тебе не кажется?

Он повернулся, чтобы либо убедиться в собственном безумии, либо встретиться с любимой женщиной. Теплые и мягкие руки сомкнулись на его шее, и Ева прижалась к нему всем телом.

– Матьяс дает мне развод. Я поеду с тобой в Прагу.

Адам прижал ее к себе и поцеловал эти дивные черные волосы, по которым так скучал все это время.

Когда первая волна схлынула, и они смогли оторваться друг от друга, он вынул из внутреннего кармана коробочку, в которую положил серебряное кольцо.

– Ты ведь теперь наденешь его на палец? – с надеждой спросил он.

Вместо ответа Ева протянула ему руку, и счастливо рассмеялась. Блестящий ободок соскользнул по ее пальцу и занял свое место, чтобы остаться там на долгие годы.

Content

Прошито насквозь. Прага и Будапешт. 1970
Александра Флид