Н. СПЕРАНСКИЙ

ВЕДЬМЫ И ВЕДЬМОВСТВО

ОЧЕРК ПО ИСТОРИИ ЦЕРКВИ И ШКОЛЫ В ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЕ

В тот век, который еще так недавно был для нас только прошлым, для всякого образованного европейца казалось не подлежащей спору истиной, что у рода людского нет более опасного, более лютого врага, нежели суеверие. Свободу души от суеверия XVIII столетие провозглашало необходимейшим залогом всякой другой свободы, современники Вольтера ставили ее главной приметой «просвещения», в непримиримой борьбе с суеверием они усматривали первый долг всякого «друга человечества» и ко всему, что напоминало об эпохе наиболее пышного цвета суеверных представлений, о средних веках, они относились или с презрительной брезгливостью, или со страстной ненавистью.

Но «круговая теория» исторического движения недаром соблазняла столько наклонных к философскому созерцанию голов… «Суеверие – поэзия жизни», – со вздохом сказало устами Гете поколение, явившееся на смену поборникам просветительной философии XVIII века; и эта легкая грусть, все разрастаясь и разрастаясь, к началу нашего молодого столетия среди самых передовых, самых утонченных кругов европейского общества перешла в горький плач по поводу утраты такого драгоценного источника красоты и полноты жизни. «Передовые из передовых» идут при этом и много дальше чисто эстетических воздыханий. Всякий, кто следит за модными направлениями в умственной жизни европейской интеллигенции, сам знает, конечно, какие гимны средневековому суеверию поют иные из новоявленных «малых пророков», пришедших в мир, чтобы освободить его от рабского служения «кумиру эпохи просвещения – головному мозгу», и на какие отчаянные попытки пускаются они, стремясь вернуть в наше миросозерцание то, что так беспощадно было из него вычеркнуто торжеством рационализма.

Очень характерным образом при этой погоне за возвращением на землю чудес, без которых многим кажется на ней так скучно, особенно посчастливилось демонологии. Бесчисленные средневековые «Acta Sanctorum» и в наши дни мало в ком возбуждают интерес вне круга присяжных ученых, отыскивающих там культурно-исторический материал; но объемистые трактаты, где демонологи XV и XVI веков с мельчайшими подробностями изобразили гнусные деяния дьявола и верных его прислужниц, ведьм, в последние десятилетия все чаше и чаще стали переселяться из пыльных лавок антиквариев на рабочие столы людей, гоняющихся за последним словом современности, и литераторы с громкими именами советуют своим читателям на этих трудах освежать свою душу от «научной прозы», в них искать отправных точек для замены «плоского» рационалистического миросозерцания чем-нибудь более глубоким. Имена таких классиков демонологии, как Шпренгер, Боден или Дельрио, встречаются теперь не только в специальных сочинениях, но и на страницах покупаемых нарасхват повестей и романов, и кто открыто скажет, что не имеет достодолжного понятия о «черной мессе», тот в наши дни рискует для многих оказаться безнадежно отсталым человеком.

От всего этого, конечно, можно было бы и просто отвернуться, равнодушно пожав плечами. Вопреки славному Вико, жизнь человечества в действительности не идет по кругу, и все новейшие ее глубокие течения нисколько не обещают в обозримом будущем повторного торжества идей, дорогих сердцу современных поклонников средневекового духовного уклада. Притом же, при ближайшем знакомстве эпохи, не ведавшие нашей скучной науки, очень теряют в своем поэтическом очаровании: давно уже замечено, что «анимистическое» миросозерцание кажется нам поэтичным лишь потому, что мы успели из него вырасти; для тех же, кто в нем жил, оно представляло худшую прозу, чем для нас представляет наша наука, и, наконец, раз наши глаза рассмотрят, что фантастическое видение, явившееся нам при лунном свете, на деле оказывается лишь белой простыней, то мы их можем щурить как угодно: они упорно свидетельствуют, что это не более как простыня. Если же иным из пламенных адептов модной демонологии ценой геройских усилий и удается иногда добиться, что демоны действительно к ним снова слетаются, то этих «магов» постигает общая участь всех, кто когда-нибудь связывался с нечистой силой, известно, что по странной непоследовательности демоны искони сами заботились об очищении земли от тех, кто призывал их имя, и в положенный срок уносили своих поклонников в преисподнюю, которая теперь сменяется или по крайней мере предваряется психиатрической больницей.

Но раз внимание широких кругов читающей публики снова привлечено к тем ведьмам, которыми бредило западноевропейское человечество не далее как два с половиной века тому назад, раз чудовищные истории, рассказанные на страницах «Молота ведьм», снова ей сообщаются и в прозаической, и в стихотворной форме, то можно вполне законно воспользоваться этим случаем для того, чтобы предложить ей познакомиться и с результатами новейших научных исследований по этому вопросу.

Спешу, однако, оговориться. Как ни ярко совмещает подобное знакомство умственную и нравственную физиономию современных любителей демонологической литературы, но вовсе не в этом заключается его серьезная, его истинная ценность. Тот мрачный эпизод культурной истории Европы, который так неразрывно связан с зловещими именами Шпренгера, Бодена и Дельрио, действительно гораздо менее известен вне тесных ученых сфер, чем он того заслуживает по внутреннему своему значению. И любопытно заметить, что мы имеем здесь дело не с простой случайностью. Как ни парадоксально может это прозвучать, но если в общих изложениях хода культурного развития Европы почти никогда не оказывается места для рассказа об ужасных процессах ведьм, являющихся самым грязным, самым смрадным пятном на всей европейской цивилизации, то виновато в этом то самое обстоятельство, которое, с другой стороны, и придает им особенно глубокий научный интерес.

В самом деле, в какую эпоху своего существования европейское общество всего острее бредило дьяволом и ведьмами и всего больше трепетало перед этими заклятыми врагами христианского имени? Мне кажется, я не ошибусь, если предположу, что большинство образованных людей, не обладающих в истории профессиональными познаниями, почти не колеблясь ответит на такой вопрос: конечно, в средние века. И между тем ответ этот далек от истины. С дьяволом средние века, положим, были всегда знакомы очень близко. Но «гнусное сообщество ведьм» с их шабашами и черной мессой глубине средних веков совсем еще не было известно. Оно открыто было только под самый их конец, на пороге нового времени, и наиболее сведущие в деле люди, те самые монахи, которые в XV столетии впервые изобличили ведьм, сами свидетельствовали, что ранее христианский мир никогда не видывал подобных ужасов. Они вполне определенно утверждали, что ведьмы явились и размножились уже на их глазах, и в этой новой язве на «глубоко состарившемся мире» они усматривали неложный признак близившегося пришествия антихриста.

Итак, самое дикое, самое нелепое из всех известных суеверий, наряду с которым этнографы находят возможным ставить разве лишь некоторые поверья негров Центральной Африки, заполонило воображение культурных европейских народов вовсе не в самое худшее их время. Умственно темные их поколения понятия не имели о том, что представляет собою истинное «ведовство». «Открытие» ведьм, относится к эпохе, законно окрещенной – конечно, не за это – громким именем эпохи великих открытий. Первые костры, зажженные для кары «чертовых жен», бросили свой кровавый отблеск на небо, на котором занималась уже заря Возрождения, и классическим периодом организованных судебных убийств, именовавшихся «процессами ведьм», являются века, которые, вопреки мрачному пророчеству Шпренгера и других его собратьев, принесли «состарившемуся миру» не пришествие антихриста, а небывалый расцвет духовного творчества – века, которые в истории совершенно законно характеризуются по таким их чертам, как гуманизм, как реформация, как зарождение естественных наук. И как не остановиться в недоумении перед такою антитезой. Когда солнце ходило еще кругом земли, земля была чиста от ведьм, и старым женщинам предоставлялось спокойно умирать у себя в постели. Но среди дошедших до нас от Кеплера бумаг сохранилась его записка в суд, где он отстаивает свою старуху мать от обвинения в ведовстве, причем славный астро-

ном ни единым словом не возражает против возможности подобных обвинений. Что думал он об этом в самом деле, мы этого не знаем. Но, как и всем его современникам, ему твердо было известно, что, попробуй он поставить защиту на такую почву, и ему самому пришлось бы отправляться вместе с матерью в застенок. «Кто говорит, что ведьм не существует, того нельзя не заподозревать самого в принадлежности к их сообществу» – этим принципом руководствовались немецкие суды в ту пору, когда Кеплер открывал свои знаменитые законы движения светил.

Эта поразительная «несвоевременность» процессов ведьм – если можно так выразиться – этот резкий диссонанс между ними и общим колоритом тех столетий, на которые падает мрачная их тень, и объясняет нам ближайшим образом, почему общеисторические труды о них почти не поминают. Когда приходится рисовать широкие культурные картины, где главными фигурами являются такие лица, как Колумб и Васко да Гама, как Гуттенберг, как Леонардо да Винчи, Рафаэль и Микеланджело, как Эразм и Гуттен, как Лютер, Цвингли и Кальвин, как Коперник, Кеплер и Галилей, как Бэкон и Шекспир, то на их фоне, действительно, не сразу отыскивается место для передачи тех сцен дикого бреда, каким является борьба европейского общества с «прислужницами дьявола». А раньше, в те эпохи, с умственной жизнью которых процессы ведьм могли бы, по-видимому, свободно гармонировать, сама история не позволяет о них распространяться, ибо тогда она еще действительно ничего подобного не знала. Но эта же «несвоевременность» процессов ведьм, как я уже заметил, и придает им, с другой стороны, чрезвычайный интерес. Как же, в самом деле, разрешается такая аномалия, которая становится еще загадочнее, если мы примем во внимание, что и в XV-XVII веках процессы ведьм являлись принадлежностью лишь передовых стран христианского мира: задержанный в своем развитии Восток Европы, Россия и Балканские государства, и в ту пору оставались свободны от этих ужасов. Что ж здесь такое перед нами? Какая-нибудь особенно прихотливая игра исторических случайностей? Или тут есть своя закономерность, раскрытие которой может показать, что наши обычные представления о ходе «прогресса цивилизации» носят чрезмерно упрощенный, прямолинейный, схематический характер, и в частности, что дело распространения народного образования в Европе далеко не всегда сопровождалось лишь благодетельными последствиями для народа что у него оказывается и своя черная изнанка?

В такой общей связи и будет проведен настоящий очерк.[1] Но, прежде чем приступить к анализу явления, я должен буду, в силу указанных уже мною условий,[2] дать хотя бы сжатое описание самих процессов ведьм, я должен буду сделать хотя бы краткий пересказ «этой бесконечной драмы, исполненной сценами таких несказанных, невыразимых, безмерных мук, терзаний и отчаяния со стороны гонимых и такого суеверия, тупости и зверства со стороны гонителей, что с этим по жестокости ничто не может сравниться в летописях европейских наций».

Преследованием ведьм, смотря по времени и по стране, занимались различные органы судебной власти. В раннюю свою пору, в XV столетии, такого рода процессы велись почти исключительно пред космополитическими трибуналами римской инквизиции. В Италии и в Испании инквизиция сумела удержать их за собой и до самого конца. Что касается прочих стран, то после реформации не только в протестантских, но и в оставшихся католическими государствах они почти везде перешли в руки светских судов, ведавших уголовными делами. Но разница эта в данном случае – что уже само по себе заслуживает внимания – не играет сколько-нибудь видной роли. Картины гонения на ведьм сразу нас поражают и необыкновенно дикой игрой фантазии, с которой здесь приходится встречаться, и необыкновенной своею монотонностью. Откуда бы ни шли относящиеся к ним памятники, мы не находим на них почти никакой местной окраски. В церковных и в светских, в католических и в протестантских судах процессы ведьм протекали совершенно одинаковым порядком и приводили к одним и тем же результатам. Поэтому, чтобы составить себе вполне достаточное понятие об этом поразительном эпизоде из области отправления человеческого правосудия, довольно заглянуть в уголовную хронику любой из западноевропейских стран. Удобнее всего нам будет взять Германию, так как ее архивы дают тут и особенно богатый, и, главное, прекрасно разработанный материал. Итак, посмотрим, что представляли собой процессы ведьм в Германии в ту пору, когда они являлись обыденной принадлежностью немецкой жизни, т. е. в конце XVI и в начале XVII века.

Общий судебный строй Германии в указанный период, как это нам необходимо следует заметить, характеризуется следующими двумя существенными чертами. То было время, когда старый устный и гласный суд шеффе-нов, руководившийся в своих приговорах непосредственно народным правовым сознанием, был окончательно вытеснен новыми коронными судами, которые составлялись из ученых юристов, обязанных сообразоваться исключительно с формальным, писаным законодательством, и не терпели никакого участия «необразованного» общества в деле отправления правосудия. И, с другой стороны, то было время, когда центральная правительственная власть, не полагаясь на компетентность местных судебных учреждений, особенно ревниво следила за каждым их шагом, что выражалось в широком развитии так называемой «пересылки актов». В крупных процессах местные суды по первому требованию сторон, иногда же и помимо него, обязаны были пересылать все относящиеся к делу документы на заключение в высшую инстанцию, которой являлись или особые правительственные «придворные» комиссии, чаще же всего юридические факультеты при Университетах. Дела о ведьмах – наряду с делами о ересях, об оскорблении Величества, о государственной измене, о разбоях на море и на больших дорогах и о фальшивомонетчиках – причислялись к разряду «особо важных», и потому подобная «пересылка актов» при них была почти что общим правилом. Указанные высшие инстанции с крайней заботливостью следили за процессами такого рода – факт, значение которого для нашего вопроса, я думаю, может считаться очевидным.

Чего же требовалось по закону, чтобы дело о «ведовстве» могло начаться? На этот счет первые юридические авторитеты той эпохи давали судьям такие наставления. В подобных случаях, говорили они, суд при оценке приносимой ему жалобы и собранных по ее поводу свидетельских показаний отнюдь не должен искать вполне убедительных доказательств вины оговоренного лица: с него должно быть довольно, если представленные ему факты не лишены правдоподобия. Conjecturae, verisimilitudines in tali casu vim plenae probationis obtinent. А где проходила для той эпохи граница правдоподобия в этой области, о том дают нам точные сведения сохранившиеся во множестве протоколы судебных следствий по ведовским делам. «Дурно ославленная старуха, поссорившись с соседом, посулила ему, что так ему это не пройдет, и у соседа вскоре пала скотина» – достаточный повод для возбуждения против старухи судебного преследования. «Две дурно ослав-ленные старухи после сильного градобития между собою толковали: Да это, может, еще не последний град; может, будет и еще хуже» – следователь считает необходимым заключить старух в тюрьму. «Оговоренная женщина дала одному мужику поесть пирога, и у того от ее пирога заболел живот. Другой мужик ее мешком вздумал было подбить себе штаны и вскоре повредил себе коленку. У третьего после ссоры с ней заболел вол» – стечение такого рода обстоятельств делает для суда вину более чем правдоподобною. Примеры эти взятые из сотен и представляют собой самые заурядные поводы к началу ведовских процессов.

Не следует, конечно, думать, чтобы и в те времена всякий подобный оговор немедленно признавался достаточным поводом для поднятия судебного дела. В спокойные годы, когда бред ведьмами лишь тлел под пеплом, суды нередко оставляли такие жалобы без всякого внимания, и в хрониках нам сохранились даже примеры того, как власти вырывали из рук толпы несчастных, над которыми она из-за подобных подозрений готова уже была учинить варварскую расправу. Но стоило только страху пред ведьмами раз вспыхнуть в данной местности сильнее, и те же самые суды оказывались способны придавать полный вес таким же и даже еще менее осязательным уликам. В каченстве характерного ооразчика я приведу историю возникновения одного очень крупного процесса, который на исходе XVI века настолько прославил «юстицию» баварского округа Шонгау, что ее служители предлагали даже правительству увековечить память об этом постановкой в самом Шонгау или в его окрестностях высеченной из камня колонны.

У крепостного мужика Штейнгаденского монастыря, лежавшего в соседстве с Шонгау, в доме случилось сразу два несчастья – умер ребенок и тут же подохла свинья. Подозревая, что вышло это неспроста, мужик пошел в соседнее местечко Кауфбейрен, чтобы посоветоваться с тамошним палачом. Надо заметить, что, по всеобщему убеждению того времени, никто не мог так хорошо распознавать ведьм, как палачи, которым случалось неоднократно их пытать. Вернувшись после разговора с палачом домой, мужик подал в суд жалобу на одну из крестьянок, некую Гейгер, обвиняя ее в том, что это она своими чарами извела у него младенца и скотину. Судья арестовал было оговоренную женщину, но, нашедши обвинение недостаточно доказанным, вскоре опять отпустил ее на свободу, и после этого двенадцать лет в округе не было никаких толков о ведьмах. Но в 1587-м году на ту же Гейгер была подана новая жалоба – на этот раз со стороны местного живодера, который обвинял ее, что она извела у него двух коней, – и Гейгер снова была взята в тюрьму. При этом судья впал в колебание. Сам он был склонен теперь начать процесс, но очень влиятельное в округе лицо, штейн-гаденский прелат, усиленно советовал ему опять направить дело к прекращению. Тогда судья «переслал акты» в Мюнхен Придворному совету и получил оттуда такое указание: «оговоренную женщину следует попытать, но не накрепко». Вопреки общему правилу, подсудимая устояла против пытки и была снова выпущена на свободу. Но дело это взволновало всю округу, и отовсюду стали слышаться голоса, что если скотские падежи так донимают народ, то виновата в этом «все более и более распространяющаяся ужасная и гнусная язва ведовства». Так как подобные толки шли не прекращаясь, то в дело вмешался, наконец, сам герцог Фердинанд, к владениям которого принадлежало Шонгау. По его приказанию в 1589 году наряжен был строжайший сыск о ведьмах – и ведьмы отыскались в великом множестве. Три года у суда в Шонгау не было досуга для разбора всех прочих дел, и, наконец, больше шести десятков подсудимых отправлены были на костер. При этом свидетельские показания отнюдь не отличались какой-нибудь особой убедительностью. «Старуха такая-то замечена в том, что подбирала конский помет – наверное, чтобы околдовать хозяина этого коня». «Старуху такую-то соседи видели во время сильной грозы стоявшей у себя на дворе» и т. д., и т. д. Однако если раньше суд в подобных случаях был еще способен колебаться, то теперь за всеми этими показаниями признавалась полная убедительность. Надо заметить, что ради осторожности герцог пересылал все акты на рассмотрение Ингольштадтского юридического факультета, и тот нашел, что дело по всем пунктам было проведено совершенно правильно.

Чтобы дать почувствовать, какая атмосфера водворялась в тех местностях, где шел подобный сыск о ведьмах, я приведу еще один отрывок из подлинных следственных актов. Баварское местечко Вемдинг в начале XVII столетия оказалось очень неблагополучно в отношении ведовства. В 1609 году стараниями юстиции оно раз было уже очищено от ведьм и ведунов; но к 1630 году обыватели снова не знали, куда от них деваться. Тогда высшие власти отправили в Вемдинг особого комиссара, чтобы произвести на этот счет подробное дознание. Комиссар Шмид привел к присяге и допросил по этому поводу целых семьдесят пять свидетелей, и у всех почти нашлось, что ему порассказать. Такого-то соседа обыватели заподозревали в сношениях с нечистым потому, что у него «уж очень подходящий для этого цвет лица»; другого потому, что он все ходит скучный; третьего потому, что у него в доме постоянно случаются несчастия и дети хворают какими-то странными болезнями; четвертого, напротив, потому, что все ему уж чересчур удается, и он богатеет, тогда как другие люди так же работают, а ничего нажить не могут. В одной женщине отмечали, как очень подозрительную вещь, что прежде она была веселого нрава, а после казни одной ее приятельницы, сожженной за ведовство, она сразу совсем притихла; в другой – что она приходит в ужас, когда ребята на улице показывают на нее пальцами. Один вводил своих соседей в соблазн тем, что никогда в жизни не носил четок; другой, напротив, казался подозрительным, несмотря на то, что он очень прилежно посещал церковь: «кабы в церкви было дело! в церковь-то ходят все ведьмы». Про одного соседа следователю передавали, как он раз оттрепал мальчишку, и тот сейчас же начал тяжело хворать. Про одну соседку рассказывали, что она от четырех дрянных коровенок ухитряется делать необыкновенные скопы масла, каких спроста не сделаешь ни под каким видом. И все подобные деревенские россказни следователи заносили в свои протоколы с примерной тщательностью и с полным убеждением в важности собираемого таким путем судебного материала. И население, откуда шли такие оговоры, тоже не сомневалось, что с следственными расспросами по этим делам отнюдь нельзя шутить. Усердно занимаясь доносами на соседей, оно все поголовно жило в такое время под гнетом страха, который живо изображается нам в одном современном гонениям на ведьм «листке». «Во многих местах дело дошло до того, что богобоязненные христиане перестают ходить на богослужение, прячут свои четки и всячески остерегаются проявлять свое благочестие, чтобы не показаться набожнее других, ибо кто этого не остерегается, на того взводится обвинение в ведовстве. Дьявол, так говорит невежественная, грубая толпа, учит своих подручных и приятельниц, чтобы они казались благочестивыми, принимали причастие, а потом прятали гостию за пазуху и всячески ее оскверняли. Он будто бы их учит, чтобы они ходили в церковь, но за обедней и за проповедью говорили про себя: поп, ты лжешь; все, что ты делаешь и говоришь, все ложь, ибо нет бога, кроме моего бога сатаны. И в некоторых местах сами священники не смеют совершать таинство Пресуществления каждый день. Если же они это и делают, то потихоньку, так как иначе их тоже легко заподозрят в ведовстве. Нет бреда злее и нет бреда распространеннее и позорнее, чем этот бред ведьмами, чем этот страх и трепет перед ними».

Итак, коротко говоря, если в периоды затишья такого бреда суд не оказывался совсем глух к голосу здравого смысла, то раз страх перед ведьмами почему бы то ни было Разгорался, в тюрьму по обвинению в ведовстве могло привести человека решительно все. В такую пору надобно было стараться об одном – чтобы ничем не привлекать на себя внимания соседей, иначе ничего не стоило быть взятым на допрос. Причины же панического страха при мысли о такой возможности станут нам ясны, когда мы познакомимся с тем, в чем заключалась сущность обвинения в ведовстве; и в каких формах шел «ведовской процесс».

Чтобы получить ответ на первый из поставленных нами вопросов, довольно взять в руки любое из тех официальных «Наставлений к допросу ведьм», которыми заботливо были снабжены в XVI и XVII веках суды различных германских государств. Одно из них, входящее в состав Ба-денского «Земского Уложения» 1588 года, я здесь и приведу в довольно подробных выдержках.

Приступая к допросу подсудимой, судья, согласно Наставлению, должен был прежде всего осведомиться, не доводилось ли ей слыхать про ведьм и их «искусство», и если доводилось, то не разузнавала ли она из женского любопытства о том, как собственно ведьмы умудряются производить свои чарованья.

«Когда подсудимая в этом сознается, – продолжает Наставление, – то надобно далее предлагать ей следующие вопросы:

Не делала ли и она сама каких-нибудь таких штучек, хотя бы самых пустячных – не вынимала ли, например, молока у коров, не напускала ли гусениц или тумана и т. п.? Также, у кого и при каких обстоятельствах удалось ей этому выучиться? С какого времени и как долго она этим занимается и к каким прибегает средствам? Как обстоит дело насчет союза с нечистым? Было ли тут простое обещание, или оно скреплено было клятвой? И как эта клятва звучала?

Отреклась ли она от Бога и в каких словах? В чьем присутствии, с какими церемониями, на каком месте, в какое время и с подписью или без оной? Получил ли от нее нечистый письменное обязательство? Писано оно было кровью – и какой кровью – или чернилами? Когда он к ней явился? Пожелал ли он брака с ней или простого распутства? Как он звался? Как он был одет, и особенно какие у него были ноги? Не заметила ли она и не знает ли в нем каких-нибудь особых чертовских примет?

Дале следует ряд детальных цинических расспросов о том, как бес и подсудимая вели себя на брачном ложе, после чего Наставление продолжает:

Вредила ли она в силу своей клятвы людям и кому именно? Ядом? Прикосновением, заклятиями, мазями? Сколько она до смерти извела мужчин, женщин, детей? Сколько она лишь ис-

портила? Сколько беременных женщин? Сколько скотины? Сколько она напустила туманов и подобных вещей? Как собственно она это производила и что для этого пускала в ход?

Умеет ли она также летать по воздуху и на чем она летала? Как она это устраивает? Как часто она летает? Куда случалось ей летать в разное время? Кто из других людей, которые находятся еще в живых, бывал на ихних сборищах?

Умеет ли она также скидываться каким-нибудь животным и с помощью каких средств?

Давно ли праздновала она свадьбу со своим любовником? Как свадьба эта была устроена, кто на ней был и что там подавались за кушанья? Особенно, какие были мясные блюда, откуда было взято мясо, кто его принес, какой у него был вид и вкус, было оно кисло или сладко? Также, было ли у нее на свадьбе и вино, и откуда она его добыла? Был ли и музыкант? И кто он был – человек или бес? Каков был он из себя? Сидел он па земле, или на дереве, или стоял? Также, какие на помянутом собрании были их замыслы и когда у них решено было собраться снова? Где они ночной порой учиняли свои пирушки – в поле, в лесу или в погребах, и кто и когда на них бывал?

Сколько малых детей сведено при ее участии? Где они были добыты? Также, у кого были они взяты? Или они были вырыты па кладбище? Как они их готовили – жарили или варили? Также, на что пошла головка, ножки и ручки? Добывали ли они из таких детей тоже и сало, и на что оно им? Не требуется ли детское сало, чтобы поднимать бури? Сколько родильниц помогла она извести? Как это делалось и кто еще был при этом? Или не помогала ли она выкапывать родильниц на кладбище, и на что им это надобно? Также, кто в этом участвовал и долго ли они это варили? Не выкапывали ли они также выкидышей и что они с ними делали?

Насчет мази. Раз она летала, то с помощью чего? Как мазь эта готовится и какого она цвета? Также, умеет ли она сама ее приготовлять? Далее, всякий раз, как им понадобится человеческое сало, они необходимо совершают столько же убийств; и так как они вытапливают или вываривают сало, то их надобно спрашивать: что они сделали с вареным или жареным человеческим мясом? Для мазей им всегда необходимо человеческое сало из мертвых или из живых людей. Туда идет еще человеческая кровь, папоротниковое семя и т. п., но сало непременно туда входит, тогда как другие вещи иногда и опускаются. При этом от мертвых людей оно идет для причинения смерти людям и скотине, а от живых для полетов, для бурь, для того, чтобы делаться невидимкой и т. п.

Сколько с ее участием напущено было бурь, морозов, туманов? Сколько времени это продолжалось и какой был в каждом случае вред? И как это делается, и кто в этом участвовал? Был ли ее любовник при ней на допросе или не приходил ли к ней в тюрьму?

Доставала ли она также освященные гостии и у кого? Что она с ними делала? Являлась ли она также к причастию и потребляла ли его как следует?

Как они добывают уродов, которых подкидывают в колыбели вместо настоящих младенцев, и кто им дает их? Также, как она вынимала у коров молоко и превращала в кровь? И как им можно от этого опять помочь? Может ли она также пустить вино или молоко из ивы?

Также как она делала мужчин неспособными к брачному сожитию? Какими средствами? И чем им можно опять помочь? Точно так же, как она молодых и старых людей лишала потомства, и как им можно опять помочь?…»

Итак, западноевропейская ведьма XV-XVII веков, образ которой встает здесь перед нами во всех своих омерзительных подробностях, это не простая колдунья, каких знавали все времена и все народы. Род чародеев и чародеек, говорит по этому поводу один из ученейших современников процессов ведьм, аббат Тритемий, делится на четыре главных вида. Одни в своих преступных деяниях пользуются таинственными естественными средствами, как яды и т. п.; другие знают магические слова, заклятия и знаки; третьи, как люди, занимающиеся некромантией, зовут себе на помощь нечистую силу, но не предаются ей вполне; и наконец четвертый вид образуют настоящие «ведуны и ведьмы», которые формально отрекаются от Бога и признают своим повелителем сатану, предаваясь ему при этом не только душою, но и телом, и получая от него уменье творить деяния, которые не под силу другого порядка колдунам. При этом, как мы видели, ведуны и ведьмы в отличие от обыкновенных колдунов и колдуний действуют не порознь, а скопом: они образуют преступное сообщество, периодически собирающееся на ужасные шабаши с их людоедскими оргиями, возможность к чему дает им так резко отличающая их от прочих смертных способность переноситься с невероятной быстротой через громадные воздушные пространства. И самое колдовство этой «чертовой шайки» носит особый характер. Тогда как другие чародеи по воле могут направлять свою таинственную силу во вред или на благо людям – могут, например, напускать и могут излечивать болезни, – ведьмы и ведуны творят лишь исключительно зловредные деяния. Они обязаны к тому своим договором с нечистым, и в некоторых из упомянутых нами «Наставлений» прямо предписывается спрашивать у подсудимых, «не бьет ли их дьявол, когда они лениво относятся к возложенной на них работе и мало причиняют вреда людям». Отметим, наконец, как харак-терную особенность «ведовства», что среди преданных ему лиц, по убеждению современников, число мужчин было совершенно ничтожно сравнительно с числом женщин. Поэтому все соответственные «Наставления» и трактуют исключительно о том, каким порядком надобно допрашивать ведьм, совсем пренебрегая ведунами.

Виновность подсудимого по действовавшему в Германии XVI-XVII столетий Имперскому уголовному кодексу могла быть установлена двумя путями: или на основании собственного сознания подсудимого, или на основании свидетельств по крайней мере двух достоверных очевидцев. На основании же косвенных улик, как бы они в совокупности ни были убедительны, суд не имел права постановлять обвинительный приговор. Но при отсутствии достаточных для обвинения свидетельских показаний и при упорном запирательстве обвиняемого имевшиеся против него косвенные улики могли вести к тому, что суд постановлял вырвать у подсудимого сознание силою пытки. Зная, однако, какое ужасное орудие давалось этим в руки судебной власти, Имперский кодекс обставлял применение пытки целым рядом предосторожностей. Он предъявлял очень высокие требования к тем показаниям, которые суд мог принимать в качестве «улик»; он разрешал приступать к пытке только тогда, когда на основании подобных «убедительных улик» виновность подсудимого являлась уже «доказанной более чем наполовину»; он, наконец, воспрещал чрезмерно затягивать пытку – по практике большинства тогдашних судов пытка в обычных уголовных делах не Должна была длиться более часа – и всякого, выдержавшего пытку без признания, приказывал немедленно считать оправданным. Пытка могла повторяться только в том случае, если признавшийся было подсудимый брал свое показание назад или же если в деле открывались совершенно новые факты, достаточные для коренного пересмот-ра всего процесса. Но вырванному пыткой показанию суд тоже не должен был сразу давать полной веры. Он был обязан установить согласие всех показанных обстоятельств с истиной, и только если подобное дополнитель-! ное следствие подтверждало рассказанные подсудимым на пытке факты, суд мог приступать к постановлению приговора.

Юристам XVI и XVII века было, однако, совершенно ясно, что при строгом применении к «ведовским делам» всех этих законом установленных предосторожностей ус-' пешное преследование ведьме стало бы почти полной невозможностью. Действительно, по самому характеру Texi преступлений, в которых обвинялись ведьмы, разборчиво относившийся к свидетельским показаниям суд почти ни одной ведьмы не мог бы не только прямо осудить, но и подвергнуть пытке, так как соседские россказни в роде тех, какие мы приводили раньше, совсем не подходили под определение, дававшееся Имперским кодексом понятию indicium (косвенная улика), а ничего более осязательного в руках суда при этом обычно не оказывалось. Из этого затруднения юристы выходили, относя ведовские дела в категорию так называемых delicta excepta, существование которой обусловливалось тем возмутительным с нашей современной точки зрения принципом, что исключительная тягость предполагаемого, возможного преступления вполне позволяет суду и при отыскивании доказательств вины прибегать к исключительным мерам. «В делах о ведьмах, – так рассуждал по этому предмету влиятельнейший из немецких криминалистов XVII века, знаменитый Бенедикт Карпцов, – в виду того, что преступления эти крайне тяжки и опасны, должно считать достаточным основанием для применения пытки всякое подозрение и всякую косвенную улику, ибо преступления эти совершаются потаенно и мало оставляют по себе следов. По этим вредным и отвратительным преступлениям, при коих отыскивание доказательств очень трудно и кои совершаются таинственными путями, так что на тысячу преступников разве один может быть судим и подвергнут заслуженной каре, совершенно не следует боязливо и добросовестно сообразоваться с установленными правилами судопроизводства. Пытка может быть повторяема неоднократно, так как при более тяжких преступлениях надо прибегать и к I сильным средствам. Судья тем более в праве пускать против ведьм в ход особенно жестокую пытку, что при них всегда состоит дьявол, помогающий им выдерживать мучения».

Согласно этому и «Наставления к допросу ведьм» указывали судьям, что при таких делах им надо больше всего рассчитывать на палача. «Служители Божественной юстиции, – так выражается по этому поводу одно из подобных Наставлений, – могут рассчитывать на желаннейшие ответы, когда явится мастер Ой-ой, Ванечка-щекотун, и пощекочет стакнувшихся чертовых женок чистенько и аккуратненько по всем правилам искусства тисочками на ручки и на ножки, лестницей и козлом».

Итак, к «пристрастному допросу» предполагаемой ведьмы суд, в сущности, мог приступать, когда ему заблагорассудится, и если некоторые из судей предпочитали сначала пробовать более мягкие средства, как продолжительное тюремное заключение или лишение подсудимой сна и пищи, то более стремительные нередко обращались за содействием палача по первому же доносу, раз обвиняемая производила на них неблагоприятное впечатление. А подозрительным для опытного судьи при этом могло казаться все. «Если обвиняемая вела дурной образ жизни, – так описывает современные ему судебные порядки известный автор Cautio criminalis иезуит Шпе, безвременно поседевший от ужасов, свидетелем которых он был в качестве духовника готовившихся к смерти ведьм, – то, разумеется, это доказательство ее связи с дьяволом; если же она была благочестива и вела себя примерно, то ясно, что она притворялась, дабы своим благочестием отвлечь от себя подозрение в связи с дьяволом и в ночных путешествиях на шабаш. Затем, как она себя держит на допросе. Если она обнаруживает страх, то ясно, что она виновна: совесть ее выдает. Если же она, уверенная в своей невиновности, держит себя спокойно, то нет сомнений, что она виновна, ибо, по мнению судей, ведьмам свойственно лгать с наглым спокойствием. Если она защищается и оправдывается против взводимых на нее обвинений, это свидетельствует о ее виновности; если же в страхе и отчаянии от чудовищности взводимых на нее поклепов она падает духом и молчит, это уже прямое доказательство ее преступности». Особенно пагубной оказывалась для подсудимых попытка к бегству при слухе об угрожающем аресте: в этом суд видел всегда крайне тяжелую косвенную улику, вполне достаточную для того, чтобы немедленно отправить захваченную беглянку в застенок.

Самая пытка рассматривалась при этом как род единоборства между «Божественной юстицией» и «отцом всякой лжи» дьяволом. В те времена, когда процессы ведьм в Германии находились еще в руках инквизиции, судьи-монахи охотно прибегали при этом поединке к чисто духовным средствам. Они служили перед началом пытки мессу за ее успех, они поили подсудимых на тощий желудок святой водой, чтобы дьявол на пытке не мог связать им язык, они обвертывали подсудимых по голому телу лентой «длиною в рост Спасителя», где были начертаны семь слов Спасителя, произнесенные на кресте; лента эта, по их уверению, отягощала виновных хуже всяких цепей; в случае, если подсудимая выдерживала все мучения без стона и без капли слез, они читали особо составленные на этот случай заклинания и т. п.'. Светским, в особенности протестантским судам к подобным мерам, конечно, уже не полагалось прибегать. Зато они с особой тщательностью принимали другую меру предосторожности и неукоснительно приказывали палачу перед началом допроса сбривать у подсудимой все волосы на теле, чтобы она нигде не могла запрятать какого-нибудь микроскопического амулета, способного сделать ее нечувствительной к страданиям. Другой столь же обыкновенной предварительной операцией было отыскивание на теле подсудимой «ведовской печати», т. е. знака, которым пометил ведьму дьявол немедленно по заключении с ней договора. Печатью этой признавалось любое пятнышко на коже, которое оказывалось нечувствительным к уколу. Раз такая печать была отыскана, у судей не оставалось уже сомнений в виновности подсудимой, и пытка должна была только вырвать у нее подробное описание ее злодейств. Но если, несмотря на все старания палача, подобной метины не находилось, то это все же не останавливало пытки; она лишь изменяла свою ближайшую задачу.

Однако даже при соблюдении всех опытом указанных предосторожностей и при содействии вполне прошедшего

1 «Заклинаю тебя горькими слезами, кои пролиты были Спасителем на кресте, пролиты были Матерью Его над Его ранами и пролиты были всеми святыми и избранниками Божиими на этом свете – если ты невинна, пусть у тебя льются слезы, если же ты виновна, то пусть совсем не льются. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь».

свою науку палача «выпытать» у запирающихся «чертовых женок» «желанные ответы» часто оказывалось делом очень нелегким. «Легче дрова колоть, чем вести дела об этих ужасных женщинах», – так восклицал один баварский судья XVII века. Действительно, дошедшие до нас судебные протоколы показывают, что иные из обвиняемых проявляли поразительную силу сопротивления. Пытку мало-помалу поднимали с низших ее степеней, которые именовались «человечными», до высших, которые сам суд не мог не признавать бесчеловечными, а подсудимые все не сознавались, или, сознавшись, немедленно по прекращении пытки брали свои показания назад. Пытку повторяли один раз за другим – высшее записанное число доходит до 53, – а подсудимые упорно продолжали твердить о своей невинности, и многие умирали в застенке, не сказав того, чего от них требовали судьи. Тут действовал не один страх казни, являвшейся неизбежным последствием признания. Напротив, для многих, кто раз побывал на пытке, как это свидетельствует тот же Шпе, и как этому всякий охотно поверит, она казалась «ужаснее десяти смертей, если бы это было возможно». Но, кроме естественного отвращения к тому, чтобы взвести на себя все ужасы, которые перечислялись в «Наставлениях», иных из подсудимых поддерживала в этой отчаянной борьбе боязнь навеки погубить свою душу. Солгать перед судом, в особенности же оболгать невинных, назвав упорно требуемые имена сообщниц, это являлось в их собственных глазах смертельным грехом, и мысль об аде давала этим несчастным силу упорно переносить самые адские мучения. «Я невинна, Господи Иисусе, не оставь меня, помоги мне в моих муках… Господин судья, об одном молю Вас, осудите меня невинною. О Боже, я этого не делала; если бы я это делала, я бы охотно созналась. Осудите меня невинной. Я охотно умру…» Такими раздирающими воплями оглашались тогда застенки. Наконец, нередко упоминаемые в протоколах случаи, что подсудимые выносили пытку, не меняясь в лице и не издавая ни звука, «хотя в них били, как в шубу», должны быть относимы насчет состояния так называемой «истерической анестезии» – предположение, которое приходится признать более чем вероятным ввиду несомненного присутствия среди мнимых ведьм множества нервнобольных женщин.

Но для суда все это имело лишь одно объяснение; все это были козни дьявола, над которыми необходимо было восторжествовать искусным ведением допроса из-под пытки. Присутствие дьявола в застенке действительно чудилось судьям постоянно. Послушаем опять того же Шпе. «Если несчастная женщина на пытке от нестерпимых мук дико вращает глазами, для судей это значит, что она ищет глазами своего дьявола; если же она с неподвижными глазами остается напряженной, это значит, что она видит своего дьявола и смотрит на него. Если она находит в себе силу переносить ужасы пытки, это значит, что дьявол ее поддерживает и что ее необходимо терзать еще сильнее. Если она не выдерживает и под пыткой испускает дух, это значит, что дьявол ее умертвил, дабы она не сделала признаний и не открыла тайны». И так рассуждали не какие-нибудь дикари, а во многих отношениях действительно образованные юристы XVII века. Имя помянутого уже нами Бенедикта Карпцова недаром до сих пор славится в летописях германской юриспруденции, что не мешает ему оставаться автором такого рода резолюций на пересылавшиеся ему акты: «Так как из актов явствует, что дьявол так прихватил Маргариту Шпарвиц, что она, не пробыв и получаса растянутой на лестнице, с отчаянным криком испустила дух и свесила голову, откуда видно было, что дьявол умертвил ее изнутри ее тела, и так как нельзя не заключить, что с ней дело обстояло неладно также из того обстоятельства, что она ничего не отвечала во время пытки, то мертвое ее тело согласно справедливости должно быть закопано живодерами между виселиц».

Страшно подумать о том, что при таких условиях творилось в застенках, где обвиняемые по пунктам должны были отвечать на все включенные в «Наставления» вопросы. «В юности моей, – так писал об этом в начале XVII века один из очевидцев, протестантский пастор Мейфарт, – мне приходилось присутствовать при этих допросах. Что же это за ужас! О дорогие братья во Христе, я видел, как палачи и мучители приводили чудно созданное человеческое тело, на красоту которого радуются сами ангелы, в такой позорный вид, что, вероятно, самим чертям становилось завидно, как это могут находиться люди, которые в таком благородном искусстве затмевают адских духов. Я видел, как палачи мозжат стройное человеческое тело, как

они расшатывают его во всех суставах, как они заставляют глаза вылезать из орбит, вывертывают стопы из голеней, плечи из лопаток, как они то вздувают жилы, то заставляют их спадаться, как они то вздергивают человека на воздухе, то с размаху швыряют его об пол, как они свертывают его кольцом и скрючивают в три погибели. Я видел, как палачи работали плетьми, как они секли розгами, дробили кости тисками, навешивали гири, кололи иглами, перекручивали веревками, жгли серой, поливали маслом, палили факелами. Да, я свидетель всему этому позору и должен громко об этом вопиять. Дива достойно, как это столько факультетов, столько коллегий при университетах, при высших правительственных учреждениях и при судах с такою легкостью дают свои заключения, что подсудимого надо подвергнуть пытке. Следовало бы постановить, чтобы никто – будь он там доктор, лиценциат или магистр – не допускался к даче подобных заключений, раз сам он не посмотрел на все это собственными глазами… Тут идут в дело стулья и люльки из гвоздей; да не могу я всего этого припоминать, так все это ужасно, гнусно и достойно проклятия… Велико здесь твое долготерпение, Господи Иисусе!»

«Господь по неизмеримой своей благости, – так возражали на подобные протесты авторитеты в роде Дельрио и Бинсфельда, – сам никогда не попустит, чтобы при искоренении ведьм легко могли страдать невинные». И долговременный судебный опыт показывал, что они правы. В конце концов из тех, кто раз переступал порог застенка, никто почти не оказывался невинным, и благодаря усердному содействию заплечных мастеров «служители Божественной Юстиции» развязывали, наконец, связанный дьяволом язык, который и выговаривал все «желанные для правосудия ответы».

С тем, как звучали подобные ответы, нас лучше всего познакомят несколько характерных выдержек из подлинных отчетов о ведовских делах.

В 1597 году в имперском городе Гельнгауэне попала на Допрос 69-летняя вдова поденщика Клара Гейслер. Ее оговорила одна из ранее казненных ведьм: «Клара-де распутница, она сразу живет с тремя чертями, вырыла из могил сотни невинных младенцев и извела много народа». На суде Клара добром ни в чем не пожелала сознаться. Тогда ей ущемили пальцы в тиски и начали ставить различные вопросы; но «дьявол навел на нее упорство, и она крепко стояла на своем». Однако когда ей стали «мозжить ноги и надавили посильнее», то она «жалостно завопила, что все, о чем ее допрашивают, сущая правда: она пьет кровь детей, которых ворует, когда летает по ночам; она их извела душ шестьдесят; она назвала и еще ведьм около двадцати, которые бывали у них на танцах; покойного старшины жена, показала она, распоряжается и вылетами, и пирушками; она призналась также, что при ней всегда находится черт в виде кошки; с ним вместе она, тоже скинувшись кошкой, ночью бегает по крышам и получает от него утехи». Но как только пытку прекратили, она сейчас же все взяла назад: «Все это-де сказала она от муки, все это выдумка, где нет ни слова правды». «Ради Бога и ради Господа нашего Иисуса Христа, молила она, должны они пожалеть ее; женщина она хворая, и от болезней у ней и в голове часто бывает неладно». «И про других, кого она оговорила, она тоже ничего такого не знает: сказала она лишь то, что про них толкуют в народе; и их она просила пощадить». Тогда «высокопочтенные следователи» решили, что «преступницу надо покамест заключить в тюрьму и не давать ей есть, чтобы посмотреть, как ее будет кормить ее любовник-дьявол», а что тем временем «надо будет взять на допрос кое-кого из оговоренных ею злодеек и поспрашивать их добром или с пристрастием». Когда же одна из новых подсудимых порассказала о Кларе Гейслер такие дела, «которые оказывались гораздо страшнее и бесчеловечнее того, что та сама о себе показала из-под пытки», то и Клару снова взяли в застенок. Прихваченная тисками сразу за руки и за ноги, она было сказала «да» на все предложенные ей новые вопросы, но без тисков она опять от всего отреклась и «впала в такое безумство, что стала звать судей и палачей к ответу перед Судом Господним». Понадобилась третья пытка, которая длилась несколько часов и производилась «накрепко», чтобы преступница, наконец, созналась вполне. «Я более 40 лет распутничала со множеством чертей, которые являлись ко мне в виде кошек и собак, а то и в виде червяков и блох. Я погубила жалкой смертью более 240 человек, старых и молодых; я родила от своих чертей 17 душ детей, всех их убила, съела их мясо и выпила их кровь. За 30 или 40 лет я много раз в широкой округе поднимала бури и девять раз сводила огонь на дома. Я хотела было спалить дотла и весь наш город, но демон, который зовется Бурсиан, мне не велел, говоря, что он еще много женщин сумеет тут обратить в ведьм и заставить служить себе, как Богу». К концу пытки она стала бледнеть и слабеть, когда же ее освободили, она упала бездыханным трупом. «Дьявол, – так говорит судебный отчет, – не захотел, чтобы она еще что-нибудь выдала, и ради того свернул ей шею». Труп ее был сожжен. Процесс этот был предан широкой гласности, так как на нем впервые «из достоверного показания самой ведьмы выяснилось, что дьявол может являться и действовать также в образе блохи или червя». Помимо же этого, в показаниях Клары Гейслер для современников не было ничего удивительного. Действительно, точь-в-точь такие же рассказы со страшным однообразием наполняют бесчисленное множество дошедших до нас отчетов о процессах.

В 1616 году, по приказанию вюртембергского герцогского правительства, суд принялся усиленно заботиться об очищении страны от ведьм. Схватив одну женщину из Сересгейма, которая прозывалась «матерью всех ведьм», он выпытал из нее такие показания: «Я с незапамятного времени сделалась ведьмой. Я извела сотни четыре детей, в том числе и троих из собственных. Все они были потом вырыты из могил, сварены и частью съедены, частью же пущены на мази и на другие волшебные снадобья. Косточки ног пошли на дудки. У собственного родного сына я извела жену и двоих детей; обоих своих мужей я много лет изводила и под конец погубила насмерть. С чертом распутничала я бесконечно. За 40 лет я навела бесчисленное множество пагубных бурь на протяжении многих миль вдоль Гейхельбергских гор. На этих горах пять раз в году бывает шабаш. Туда собирается до двух с половиною тысяч всякого люда: бедных, богатых, молодых и старых, кое-кто и очень знатного рода». Она говорила также: «Не будь нас, ведьм, подданным вюртембергским всегда бы можно было пить вино вместо воды, да и посуда у них была бы Уж не глиняная, а серебряная». Она объяснила, что если столько женщин поддаются такому соблазну, то виноваты пьяницы-мужья, которые их колотят. Она указала судьям и приметы, по которым ведьм можно узнавать. Суд сумел воспользоваться ее указаниями, и следом за «матерью ведьм» было сожжено множество других женщин.

Одну очень обычную подробность – осквернение гостии – дает нам такое показание, извлеченное Янсеном из франконских архивов. «Я, – так призналась подсудимая после целого ряда жестоких пыток, – вырыла и сварила 16 детей. Из сала их я приготовила волшебную мазь и намазала ею между прочим троих собственных детей, чтобы их искалечить. Я постоянно вылетала в трубу на танцы, где музыкант, сидя на липе между ветвей, высвистывает на дудочке танец: Pfeilen wir den Firlefanz, den Burlebanz. Таких собраний бывает четыре в году. На прошлой неделе в четверг, явившись к св. причастию, я вынула гостию изо рта и сунула ее к себе за пазуху. Попав потом в тюрьму, я дала ее пришедшему ко мне демону Бурсерану, и тот принялся ее так колоть, что полилась кровь. Потом он надругался над ней так скверно, как только можно».

«Я самолично был свидетелем, – говорит про подобные показания тот же Мейфарт, – как мучили на пытке старух, у которых меньше оставалось разума, чем у малых детей, и как они показывали такие сумасшедшие вещи, которым даже в горячечном бреду другому не могли прийти бы в голову… И они должны были за это идти на смерть». «Чего только не делают обезумевшие люди! Можно найти старух, которые обвиняют молодых женщин, что те из шеи рожали ребят ростом с мизинец. Я правду говорю: я сам раз слышал, как одна старуха твердо стояла на подобном нелепейшем, идиотском показании. Я мог бы из собственного опыта порассказать немало вещей и еще невероятнее и ужаснее, если бы перо не отказывалось их передавать». Тюрьма и пытка, продолжает Мейфарт, как будто обливают подсудимых какою-то водой безумия, так что они показывают, не запнувшись, решительно ни с чем несообразные вещи. «Один мужик показывал, что он танцевал в воздухе с Иродиадой и летал по воздуху с Пилатом». «Другие признавались, что они в одно мгновение ока перелетали в Испанию, во Францию, в Грецию, в Персию и там пировали в императорских, королевских и княжеских палатах. Другие еще рассказывали, что они через такие маленькие щелочки, куда и мыши не пролезть, забирались в погреба и там угощались вином или что они скидывались кошками, совами и воронами». «И с этими-то нелепыми, язычески-сказочными вещами, – заключает Мейфарт, -так носятся разбирающие дела о ведьмах судьи».

Приведенные выше документы дают ответ и на вопрос, почему казни ведьм по общему правилу носили массовый характер. Ведьма считалась членом преступной шайки. Она являлась непременной посетительницей ужасных шабашей. Понятно, что суд не мог не интересоваться, кого же подсудимые еще встречали на таких собраниях, и с крайнею настойчивостью допытывался у них об этом. Правда, по общим уголовным законоположениям той эпохи, оговор обвиненным других лиц в сообщничестве не принимался не только за настоящее свидетельство, но даже за «улику», достаточную для привлечения оговоренного к пристрастному допросу. Суд должен был искать против оговоренного других улик; если же их не находилось, то он обязан был оставить оговоренного в покое. Но, как мы видели, «в виду исключительной тягости преступления» судебная практика выработала для процессов ведьм совсем особые нормы, и привлечение к суду на основании оговора из-под пытки, с которым встретились на помянутых нами процессах в Гельнгауэне и Вюртемберге, представляло собой общий порядок при всех таких делах. Оговор одним лицом и тут, впрочем, не признавался еще сам по себе достаточным основанием, чтобы сразу взять оговоренного в застенок. Но если против человека оказывались еще другие подозрения, или если две подсудимых согласно показывали на одно и то же лицо, то суд имел полное право считать вину полудоказанной и требовать у оговоренных полного сознания при помощи известных нам средств. Не много пользы приносило обвиняемым и безусловное требование Имперского кодекса, чтобы сделанные подсудимым признания, особенно если они были у него вырваны пыткой, строжайше сверялись с наличностью объективно установленных обстоятельств и в случае противоречия больше не принимались судом в расчет. Во множестве процессов свидетели показывали суду, что в то число, когда подсудимая, по собственному своему признанию, якобы распутничала на шабаше, она в действительности всю ночь спала спокойно рядом с мужем на супружеской постели. Но для суда это еще не являлось Доказанным алиби. Всякому сведущему в деле человеку твер-До было известно, что такое противоречие может иметь два объяснения. Во-первых, при страшной быстроте своего передвижения ведьма могла с вечера слетать на шабаш так скоро, что никто и не успел заметить ее отсутствия. Но если даже случайно кто-нибудь в доме не спал всю ночь и утверждал, что подсудимая даже на четверть часа никуда из дому не отлучалась, то и на это у суда был готовый ответ. Ясно, что дьявол, покрывая свою сообщницу, скинулся ею и в ее образе спал рядом с ее мужем все время, пока она летала. Такой способностью дьявола принимать свободно любой образ легко объяснялись для суда и разные другие мудреные с виду вещи. Не раз случалось, что подсудимая точно указывала, какого из соседских младенцев ведьмы вырыли из могилы на лакомство, на дудки и на мази, и что по вскрытии могилы там находился никем нетронутый труп указанного ребенка. Но суд и в этом случае находил возможным признавать, что дело тут в ludificatio daemonum, что дьявол и суду, и всем присутствующим просто отводит глаза, скинувшись полуразложившимся трупом. В таких условиях стоило раз начаться сыску о ведьмах, и процессы шли один за другим нескончаемой чередою. Правда, не от всякой подсудимой, как мы уже заметили, было легко добиться «имен сообщниц». По прирожденной совестливости или из страха взять перед верной смертью на душу тяжкий грех, многие отговаривались или тем, что на шабаше все ведьмы бывают в масках, или что там у них никогда не бывало никого знакомых, или же они называли имена умерших лиц. Но для суда все эти отговорки были слишком хорошо известной дьявольской уловкой, и пытка, наконец, сламывала такое сатанинское упорство. Другие же подсудимые и сами охотно шли суду навстречу. С целью, возможно, запутать и растянуть процесс или просто в бешенстве от мук, которые им приходилось принимать от руки правосудия, многие оговаривали всех, кого только могли припомнить, и называли имена десятками. При этом, раз подсудимых было хотя бы две, совпадение оговоров на некоторых лицах оказывалось вещью почти неизбежной, даже если суд и не помогал тут, напоминая обвиняемым имена казавшихся ему особенно подозрительными женщин. На новой пытке назывались новые имена, и при таком порядке, по справедливому замечанию Рицлера, надобно удивляться не тому, с какою быстротой могли плодиться подобные процессы, а тому, как они могли наконец останавливаться.

О числе жертв, которые способна оказывалась уносить раздуваемая такими оговорами травля ведьм, и о характере, который она принимала в различных случаях, нам могут дать понятие отрывки из некоторых современных описываемым событиям хроник и Hexenzeitungen.

«В 1589 году, – повествует нам хроника Иоахима Шит-рунка, – в Вестфалии в Оснабрюке спалили 133 души из колдовского отродья. А вышло это так. На Блоксберг собралось из разных стран до 8.000 чародеев: тут были и старые, и молодые, богатые и бедные. После собрания все это скопище разбрелось по 14 погребам в Нордгейме, Ос-тероде, Ганновере и Оснабрюке и начисто вытянуло около пяти возов вина. Две ведьмы в Оснабрюке совсем перепились и заснули в погребе, где работник их утром и застал. Работник сейчас же сказал об этом хозяину, хозяин побежал к бургомистру (надо заметить, что тогдашний бургомистр Гаммахер, воспитанник Эрфуртского и Виттенбер-гского университетов, и раньше проявлял большую ревность по очищению города от ведьм), и бургомистр сам скрутил спящих и отправил их на строгий допрос. Они тотчас же выдали еще 92 женщины в городе и 73 в сельской округе, и было дознано, что они все своим колдовством и снадобьями погубили далеко за триста человек, что они покалечили 64 человека и очень многих заставили от любви сойти с ума. В городе потом сразу спалили 133 колдуньи, но трех из них, самых красивых, дьявол живыми унес в воздух, прежде чем они попали на костер». В общем стараниями ревностного бургомистра в Оснабрюке за шесть лет было сожжено свыше 400 ведьм, при сравнительно очень небольшом населении.

В 1616 году, читаем мы в одном франконском «Листке о ведьмах», в вюрцбургском городке Герольцгофене один поденщик у себя в погребе ночью накрыл четырех старух и отправил их в суд. На суде они признались, что они ведьмы, и дали такое показание: «Во всем Герольцгофен-ском судебном округе, – говорили они, – вряд ли найдется человек 60 старше семилетнего возраста, которые не были бы совсем причастны к колдовству». По их указанию было арестовано сначала еще три женщины. За этими тремя последовало новых пять, потом еще десять, потом было арестовано еще 14 человек, в том числе трое мужчин. Все заподозренные кончили на костре. Затем сразу забрано было 26 человек, которых всех постигла та же участь. Так как людей, вина которых стала почти несомненной вследствие совпадения нескольких оговоров, оказалось после этого несчетное количество, то в дело вмешался сам князь-епископ и издал указ такого рода: «Отныне должны местные власти еженедельно по вторникам, кроме дней великих праздников, учинять сожжение ведьм. Каждый раз их надо ставить на костер и сжигать душ 25 или 20 и никак уже не меньше чем 15». Но дело не ограничилось Геролыдгофеном. Епископ потребовал, чтобы очищены были от ведьм все его владения. Для этого в Герольц-гофен были приглашены блюстители правосудия из других мест. «Там им было строжайше наказано приступить к сожжению ведьм и вручены списки всех, которых удалось обнаружить». В самом Герольцгофене при этом за два года| сожжено было 187 человек. Но и другие суды не остались глухи к внушению епископа, как можно судить по записям в домашней хронике одного семейства из небольшого вюрцбургского городка Цейль. «В сем 1616 году на Иванов день начали забирать колдуний или ведьм, и первою попалась Елисавета Букелева, Ивана Букеля жена. 26 ноября у нас в Цейле сожгли девять цейльских женщин как ведьм: то было первое паденье. – В сем 1617 году 6-го марта, устроили второе паденье колдуний: их на костер поставили четыре души. 13-го апреля сожгли Анну Рютзо-ву, Ивана Вейера хозяйку, которая удавилась в тюрьме из-за своего колдовства. 26-го июня опять сожгли одного кол-дуна и трех колдуний. 7-го августа одна ведьма или колдунья умерла в тюрьме: ее тоже сожгли. 22-го августа у нас в Цейле еще сожгли 11 чертовок, которых отправил на тот свет новый палач Эндрессен из Эльтмана. 27-го сентября опять сожгли одну старую ведьму, которая от крепкой пытки умерла в тюрьме. 4-го октября опять сожгли девять колдунов. 16-го декабря опять сожгли у нас 6 кол-дунов».

Нередко такие процессы растягивались на многие и многие годы. «Зимой 1572 года, – повествует хроника маленького эльзасского городка Танна, – здесь для нача-ла сожгли четырех так называемых ведьм, и эти экзекуции длились до 1620 года, так что за 40 лет только у нас частью из самого города, частью из прилегающих деревень забрали пытали, казнили и сожгли около 152 человек. Мужчин из них было всего душ восемь. Померли осужденные частью с покаянием, а частью без покаяния. В это же самое время такие же экзекуции шли повсюду. В Эльзасе, Швабии и в Брейсгау таких преступниц сожжено было до 800. Дело шло так, что чем больше палили подобных ведьм или колдуний, тем больше их являлось, словно бы они зарождались в этом пепле».

При особо неблагоприятном стечении обстоятельств – когда народная фантазия под влиянием различных бедствий была особенно раздражительна, а слабость правителей допускала крупные злоупотребления в судебном ведомстве – такого рода процессы приобретали иногда прямо характер общественной катастрофы и оказывались способными опустошать целые территории. Так было, например, в Трире в конце XVI века. «Так как в народе, – пишет очевидец этих событий Иоанн Линден, каноник от св. Симеона в Трире, – упорно ходили слухи, что несколько лет подряд посещавшие страну неурожаи вызваны дьявольской злобою ведьм и колдунов, то все архиепископство поднялось на искоренение ведьм. Это гонение на ведьм раздувалось кое-кем из служащих лиц, которые надеялись при этом добыть себе денег и всякого добра. По всему архиепископству суды, следователи, пристава, заседатели, судьи и палачи осаждались толпами доносчиков из городов и деревень, и по их указаниям множество народа обоего пола притягивалось к допросу и часто предавалось смерти на костре. Ибо редкий из обвиненных от нее ускользал. Даже само городское трирское управление не осталось пощаженным; сам городской шультгейс с двумя бургомистрами и несколькими советниками и заседателями были обращены в пепел; эта же участь постигла нескольких каноников, приходских священников и сельских благочинных. Наконец ярость народа и ослепление судей, алкавших крови и добычи, поднялись так высоко, что не осталось в стране почти никого, на кого бы не падало подозрение в ведовстве. А тем временем нотариусы, протоколисты и.трактирщики наживали большие деньги. Палач как важный барин разъезжал повсюду на статном коне, одетый в золото и серебро. Жена его своею пышностью соперничала с знатными дамами. Дети казненных покидали родину. Имения их шли с молотка. Поля и виноград-ники оказывалось некому обрабатывать, и они ничего не родили. Чума никогда не свирепствовала так в нашем ар-хиепископстве, и неприятели в нем не хозяйничали ни-когда так жестоко, как его безмерное выслеживание и го-нение. И между тем по многому можно было видеть, что виноваты вовсе не все из осужденных. Преследование это длилось несколько лет подряд, и суды хвастались друг пе-ред другом количеством костров, которые они сложили, и| числом спаленных ими жертв. Наконец, когда, несмотря на беспощадные казни, зло все-таки оказывалось неискоренимым, а подданные разорялись, то были изданы осо-бые законы насчет следствия, следователей и их вознаг-раждения из имущества обвиненных. И после этого, как на войне, когда выходят деньги, пыл гонителей ведьм вдруг окончательно потух».

Приведенных примеров, мне кажется, достаточно для общей характеристики хода таких процессов. Статистики же жертв здесь нет и по состоянию источников совсем на может быть. Но впечатление, которое очень осторожные исследователи выносят от знакомства с сохранившимися в памятниках цифрами, сводятся к тому, что для Герма-нии тут дело идет во всяком случае о многих десятках, всей же Европы о многих и многих сотнях тысяч.

Нам остается помянуть про самые казни ведьм. Карой за ведовство, как мы уже видели, всегда являлся костер. Но в этой каре тоже были свои степени. Признавшаяся сразу, не взявшая назад своих показаний и выразившая раскаяние преступница получала в виде милости напут-ствие Св. Дарами и смягчение казни: вместо того чтобы жарить ее на медленном огне, палач сначала отрубал ей голову или душил, и только труп ее предавался сожжен нию. Упорное же запирательство и нераскаянность кара-лись сожжением заживо. В XVII столетии, впрочем, в большинстве немецких судов взял верх обычай только особенно ужасных и совершенно нераскаявшихся преступниц отправлять на костер живыми. Мотивы к подобному изме-нению судебной практики при этом излагались так: христиански кроткие и боголюбивые власти предержащие приняли во внимание, что если всех чародеек жечь живыми, то многие из них от ожесточения или малодушия могут впадать в великий грех отчаяния и вместе с тем (чего избави Боже) переселятся из одного огня в другой». Очень сочувственно относятся к «покаявшимся» ведьмам и некоторые протоколы относительно исполнения над ними судебного приговора: Deus ter maximus faxut, ut haec mors, quam patienter et fortiter sustinuit, sit ipsu vita, et quidem beata et aeterna.

Но собиравшийся на эти казни тысячами народ не проявлял столь христианских чувств. То зрелище, которое представляла собой городская площадь во время казни ведьм, ярко рисует нам один из протестантских проповедников XVI века. «Толпа стоит и смотрит, как на телеге живодера везут ведьм и колдунов на место казни; все члены у них часто истерзаны от пыток, груди висят в клочьях; у одной переломаны руки, у другой голени перебиты, как у разбойников на кресте; они не могут ни стоять, ни идти, так как ноги их размозжены тисками. Вот палачи привязывают их к столбам, обложенным дровами. Они жалостно стонут и воют из-за своих мучений. Одна громким голосом вопиет к Богу и Божьей справедливости, другая, напротив, призывает дьявола и перед лицом смерти клянется и богохульствует. А толпа, где собрались и важные особы, и беднота, и молодежь, и старики, глядит на это все, нередко насмехаясь и осыпая руганью несчастных осужденных. Ну, как же полагаешь ты, христолюбивый читатель? Кто же всем этим заправляет? Кто радуется, глядя на все эти мучения и стоны, и на глазеющий народ, из которого иным, конечно, скоро придется самим отправляться на такое же жаркое? Не кажется тебе, что это дьявол?»

Так объяснял гонение на ведьм и один из самых ранних противников его в ученом мире – знаменитый доктор Вейер. Козни нечистого, писал он, вовсе не в том заключаются, как из-под пытки рассказывают об этом мнимые ведьмы. Истинно адское коварство этого исконного человекоубийцы состоит в том, что он убедил людей, будто все эти судебные признания не бред, а правда, и этим подвинул людей на мучительства, мера которых не может быть превзойдена.

На этом мы и расстанемся с необходимым описанием того, чем были в жизни Западной Европы так называемые «процессы ведьм».

Переходя к анализу условий, вызвавших к жизни описанные «процессы ведьм», я не стану вдаваться в утомительный разбор тех пестрых мнений, которые в различное время высказывались по этому поводу в специальной ли-тературе. Поскольку это необходимо, критическая их оценка будет произведена попутно, по мере развития положительных выводов предлагаемого очерка. Но предварительно я все же считаю нужным ответить на один принципиального характера вопрос, который, как мне кажется, неиз бежно должен возникнуть в голове у многих и многих тех, кто остановит свое внимание на развернувшейся пред нашими глазами картине и задумается над внутренним eе смыслом.

Правдоподобно ли, чтобы процессы ведьм на самом деле проистекали только из тех причин, на которые, по-видимому, указывают приведенные отрывки из современ-ных им памятников? Можно ли допустить, чтобы люди на протяжении двух веков так бесчеловечно терзали и губили тысячи себе подобных только в силу господства известно-го комплекса ложных представлений? И не найдется ли основания полагать, что в данном случае – как во множе-стве других – вера в несуществующее служила только при-крытием очень реальных, осязательных интересов какого-нибудь общественного класса или отдельной влиятельной группы лиц?

В ответ на эти вполне законные сомнения отметим прежде всего, что в большинстве случаев гонения на ведьм бесспорно осложнялись игрою множества низких страс-тей и корыстных расчетов людей, пользовавшихся трепе-том общества перед «адским сообществом ведьм» лишь как орудием. Мы видели уже, что трирский летописец, оста-вивший нам описание одного из самых жестоких гоне-ний, сам в значительной мере объяснял эти прискорбные события алчностью влиятельных правительственных лиц, и подобные жалобы на судей, «открывших новую алхи-мию, при помощи которой они добывают золото и сереб-ро из человеческой крови», отнюдь не являются редкос-тью в ту эпоху. В маленьких германских «территориях» и сами носители верховной власти подчас не прочь были смотреть на «очищение страны от ведьм» как на средство пополнить в то же время путем конфискации имущества осужденных вечно нуждавшуюся в деньгах княжескую казну. По крайней мере поставленные ими служители Божественной юстиции не стеснялись обращаться иногда к своим монархам с такого рода предложениями. «У нас, – писал в 1661 году линдгеймский амтман своему высокородному повелителю, – снова стало замечаться ведовство, чем население очень встревожено. И обыватели говорят, что если только их государю угодно будет попалить ведьм, то они охотно возьмут на себя расходы на дрова, равно как и прочие издержки. И государь тут мог бы выручить столько, что этого бы хватило на перестройку моста и церкви. Да, сверх того, еще осталось бы денег, так что государевым служителям можно было бы дать прибавку к жалованью, ибо, по-видимому, этой язвой заражены целые семьи и притом такие, с которых есть что взять». Строгое требование закона, чтобы во избежание возможной мести со стороны адской силы суд ни под каким видом не открывал обвиняемым в ведовстве имен показывавших на них свидетелей, делало затем из каждого следствия по ведовским делам очень удобное средство для сведения всевозможных личных счетов. Муж, желавший отделаться от постылой жены, жена, приревновавшая мужа к разлучнице, родственники, соскучившиеся долго ждать наследства, протестантский пастор или католический ксендз, косо смотревшие на присутствие среди их паствы лиц иной веры, не признававших их авторитета, и вообще всякий человек, которому вместе с другим на свете казалось тесно, – все поддавались нередко искушению избавиться от неудобных для них людей при помощи столь безопасного и столь действенного орудия, как тайный донос в «ведовскую комиссию». «О чародействе, – писал в 1589 году в своей памятной книге кельнский думский советник Вейнсберг, – я по своему разумению судить не берусь; да и люди, как я слышу, толкуют об этом по-разному. Одни совсем этому не верят, считают фантазией, воображением, безумством, басней, негодной выдумкой. Другие, ученые и неученые, этому верят, основываются на Св. Писании, и написали и напечатали об этом много книг. Богу одному, думаю я, это вполне известно. Но от старух и от ненавистных лю-дей нельзя скорее и проще отделываться, чем таким путем и порядком». Закон, положим, предусматривал подобную опасность и воспрещал судам придавать какое-нибудь значение показаниям, исходившим от «смертельного врага»

оговоренного лица. Но, как мы уже говорили, не одни открытые, «смертельные» враги оказывались способны на попытку своими оговорами довести человека до застенка, откуда не было другого хода, как на костер, «Доносам нет конца, – с отчаянием восклицал один из видных протестантских пасторов в конце XVI века. – Мне самому зятья клевещут на тещ, жены на мужей, мужья на жен…»

Но, сделав эту оговорку, мы должны будем затем решительно отстранить всякую возможность подобного мелкоматериалистического толкования причин исследуемого нами явления. В истории двухвекового жестокого гонения на ведьм мы тщетно стали бы искать какого бы то ни было отзвука борьбы классовых интересов, которая по известной формуле служит ключом к уразумению всей истории человечества. Преследование ведьм выхватывало свои жертвы отнюдь не из каких-нибудь определенных общественных слоев: все классы общества от царствующих домов до бездомных нищих бродяг платили свою дань этому безумству. Правда, не на всех сословиях оно при этом одинаково тяжко отзывалось, но главною своей тяжестью оно, опять-таки, падало неизменно на самые обездоленные, забитые, задавленные человеческие существа, гибель которых отнюдь не могла составлять интереса какого бы то ни было социального класса, – на старых женщин, принадлежавших к низам общества. Подавляющее преобладание среди казненных ведьм нищих, уродливых, болезненных старух сами гонители их объясняли тем, что эти «твари» только от дьяволов на шабаше и могли получать удовлетворение снедавшего их стремления к «сладкому житью». Но как бы это обстоятельство в действительности ни объяснялось, оно служит достаточно убедительным свидетельством, что не классовый эгоизм зажигал те костры, на которых жарилась живою «бесовская челядь». Ошибочно было бы придавать преувеличенное значение и несовершенствам старого судоустройства, нередко делавшим жизнь и имущество подсудимых легкой добычей судейской алчности. Помимо того же обстоятельства, которое мы только что отметили, помимо полной нищеты большинства подсудимых против этого решительно говорит общая картина хода гонения на ведьм в различных странах Западной Европы. Как мы уже имели случай заметить раньше, процессы ведьм были равно известны странам с самым различным судоустройством. Ведьм одинаково отправляли на костер как трибуналы испанской и итальянской инквизиции, так и коронные суды Германии, так и присяжные, судившие подобные дела в Шотландии и в Англии. И, взяв историю отдельных стран, мы видим, что периоды злейших гонений отнюдь не совпадают для них с периодами, когда распущенность и слабость государственной власти легко позволяла судам превращаться в гнездилище черной неправды. Знаменитый Максимилиан I Баварский, душа католической Лиги в эпоху Тридцатилетней войны, во многих отношениях являлся идеалом абсолютного монарха, желающего быть для подданных Земным Провидением. Все беспристрастные историки единодушно отдают великую честь широкому государственному уму, несокрушимой воли, нечеловеческой энергии и высокому понятию о долге, которыми обладал этот коронованный питомец иезуитов. Правда в судах всегда составляла предмет его неусыпных забот. И тем не менее как раз его правление является в Баварии временем едва ли не самой ожесточенной борьбы судебной власти против «ведовства», причем придворный совет Максимилиана не только не сдерживал, но всячески поощрял рвение местных органов администрации. И в Англии правление фанатических протестантских сектантов в эпоху Республики и Протектората можно упрекать в чем угодно, но не в распущенности и низком своекорыстии. И тем не менее за этот сравнительно короткий период, по вычислениям некоторых историков, в ней было истреблено больше ведьм, чем за все предшествующее и последующее время, на которое распространяются подобные процессы.

Едва ли может подлежать спору, что в процессах ведьм мы имеем перед собой один из самых ярких, резких примеров того, какую роль в жизни общества способны играть «идеи» даже тогда, когда они, как здесь, оказываются сотканными из чисто фантастических, чуждых всякой реальности элементов. Конечно, с широкой точки зрения и в этих процессах нетрудно обнаружить материалистическую подкладку. Страстная ненависть к ведьмам, так глу-боко охватившая западноевропейское общество XV- XVII веков, направлена была в сущности не столько против оскорбительниц Божьего величия, беспощадно надругивав-шихся над всем, в чем церковь заповедала видеть высшую святыню, сколько против опаснейших колдуний, грозивших ежеминутно жизни, здоровью и имуществу своих ближних. Людские и скотские повальные болезни, неурожаи от ливней или засухи, повторные градобития и тому подобные несчастья, обрушивавшиеся на какую-нибудь округу, – вот что служило наиболее частой причиной обо-стрения бреда ведьмами, и мероприятия ревностных пра-вителей по очищению своей страны от ведьм могут, если угодно, быть относимы не столько в область их церковной, сколько в область их экономической политики и забот об охранении общественного здравия. «Благодаря вашей примерной строгости, – так писали герцогу Фердинанду руководители известного нам шонгауского процес-са, стоившего жизни шести с лишним десяткам несчастных подданных этого князя, – вот уже три года, как ни людям, ни скотине не приходится страдать от порчи, и хлебушко снова стал хорошо родить и убирается без всякой помехи». Но ясно, что подобное указание само по себе еще нисколько не помогает нам ответить на стоящий пе-ред нами вопрос. Оно нисколько не помогает нам понять, каким образом Западная Европа в XV-XVII столетиях могла стать театром описанных нами безумно жестоких дея-ний. Забота о сохранении жизни, здоровья и имущества присуща всякому человеческому обществу на всех стадиях его развития, и если сказывающийся тут вполне нормальный инстинкт самосохранения мог в данный исторический период толкать людей на столь ненормальные, столь исключительные поступки, то ключ к этому, очевидно, надо искать в мире «идей», в мире представлений, при смене которых неизбежно изменяются и действия общества, хотя бы стимулирующие волю желания и окружающие общество внешние условия все время оставались без перемен.

Согласно этому объяснить происхождение «процессов ведьм» значит объяснить, в каких условиях в Европе родилась вера в реальное существование описанного нами «ведовского сообщества» и каким образом она успела заполонить правящие классы европейского общества, имевшие возможность направить на борьбу с этим ужасным призраком организованную общественную силу. К этой задаче мы теперь и обратимся.

II

Процессы ведьм по местному своему распространению замкнуты в строго определенные границы. Они встречаются без всякого изъятия у всех народов, которые в средние века образовали единую культурную семью, связанную общей принадлежностью к римско-католической церкви, и только у них одних. Не говоря уже о нехристианских странах, страны, входящие в состав греко-восточной церкви, как мы уже заметили, также остались свободны от этой язвы. Восточная церковь в свое время знала, правда, преследование колдунов, но борьба с «ведовством» никогда не приводила в движение органы ее власти. Итак, в особых условиях духовного развития данной группы народов и надобно искать корни интересующего нас явления.

В течение всех средних веков главной наставницей молодых западноевропейских обществ была церковь, которая являлась хранительницей не только заветов христианства, но и остатков римской языческой цивилизации. Каковы же были собственные взгляды этой церкви в кругу занимающих нас представлений, когда после гибели Западной Римской империи она приступила к своей культурной миссии? Что здесь оставил после себя языческий Рим, и как его воззрения переработаны были представителями новой религии?

На это приходится ответить, что в данной области наследство классической древности было далеко не завидно. Известен глубоко односторонний характер развития теоретической мысли в античном мире. В лучшую свою пору античная наука главнейшие усилия сосредоточила на изучении духовной природы человека и строя человеческого общежития, и здесь она достигла тех поразительных успехов, которые прославили ее на долгие века; но в изучении «уставов естества», в попытках уразуметь законы внешнего мира она была далеко не так счастлива. Попав с первых шагов на ложную дорогу, стремясь к разрешению интересовавших ее загадок мироздания чисто спекулятивным методом, она растратила множество энергии на совершенно непроизводительные системы общей «натур философии». Когда же, воспитавшись, она стала было выходить на верный путь, то, в силу общих исторических условий, дни ее оказались уже сочтены. Таким образом, из всей великой области человеческого ведения, которую мы обозначаем словом «точные науки», на сколько-нибудь значительную высоту в древнем мире успели подняться лишь математика и астрономия с математическою географией. Что же касается «естественных наук» в более узком смысле, – наук, душой которых служит опыт, – то древность только блеснула здесь отдельными открытиями, свидетельствующими о необычайной одаренности греческого ума, но не смогла выработать стройной системы знания. Чтобы с ясностью себе представить, какими детскими глазами смотрел античный мир на окружающую его природу, надобно взять Плиниеву Historia Natnralis, эту естественно-историческую энциклопедию I века по Р. X. Здесь этот по-своему высокообразованный писатель, бывший притом же страстным любителем естественно-исторического познания, на каждом шагу рассказывает про природу басни, наивность которых прямо ставит нас в тупик. Зная их чаще всего по средневековым пересказам, мы так обыкновенно к ним и Относимся. Мы их привыкли представлять как характерные порождения «умственной тьмы» средних веков, и нам бывает странно убеждаться, что средние века их только повторяли со слов той же античной древности: до такой степени подобный лепет для нас, по нашим умственным привычкам, кажется несовместимым со сколько-нибудь высокой степенью общего культурного развития.

Известен далее еще более односторонний характер классической общеобразовательной школы – этой отдаленной прародительницы современной классической гимназии. Школа эта возникла и отлилась в твердые формы еще в ту пору, когда в свободных античных республиках весь строй их политических и судебных учреждений делал для гражданина искусство владеть словом первым залогом за-виднейших успехов на жизненном пути. Развитие в своих питомцах «красноречия» школа эта и ставила искони своею главной задачей, и ей она осталась верна до последнего часа, пронеся культ красноречия через такие эпохи, в которые ораторский талант давно уж не являлся действительно первостепенной общественной силой. Само собой разумеется при этом, что ради достижения своей верховной цели она должна была усиленно занимать учеников чтением и анализом замечательных памятников изящной речи, а также упражнениями в формальной логике. Зато далее этого она уж не считала нужным куда-нибудь идти. Наука, сколько ее было в древнем мире, входила лишь в некоторые системы философии, а философия хотя и обладала тоже своими школами, но привлекала к себе немногих. Масса же школьно-образованного греческого и римского общества времен империи могла лишь повторять вслед за одним из славнейших педагогов своего времени, Либанием: «Если мы утеряем красноречие, то в чем же будет наше отличие от варваров?»

У этой школы красноречия были, конечно, свои точки соприкосновения с вопросами, которыми занимались люди науки. При чтении поэтов, как Гомер, Гесиод или Вергилий, где воплощалось традиционное греческое и римское миросозерцание, «грамматикам», подготовлявшим учебный материал для «ритора», полагалось толковать авторов, т. е. касаться и реальной стороны изучаемых произведений. Грамматик говорил с детьми и о космографии, и о религии, и о морали: он давал им энциклопедическое образование. Но было бы напрасно думать, чтобы эти скромные труженики, главная доля внимания которых была занята тайнами изящного выговора слов и музыкального произношения стиха, сами имели достаточное понятие о том, как рассуждали об относящихся сюда вопросах те или другие представители научного мышления. Scholasticus est: quo genero hominum nihil aut sincerius, aut simplicius, aut melius (он школьный преподаватель: а нет более искренних, более наивных и более добронравных существ, чем эти люди) – так отзывался о них Плиний. И эти «схоластики» толковали детям поэтов, не мудрствуя лукаво. В их руках школа являлась опорой традиционного миросозерцания, а отнюдь не орудием эмансипации разума от старых предрассудков. «Все эти сказки и басни, – так говорит о действии школы в данном отношении сторонник христианства в известном диалоге Минуция Феликса «Октавий», – мы перенимаем от наших необразованных родителей. Но, что еще важнее, мы потом сами трудимся над тем, чтобы сделать их своим достоянием во время школьных занятий, особенно при чтении поэтов, которые своим влиянием наносят величайший ущерб истине».

Итак, античный мир никогда не был богат познанием Реальных сил природы, и те скромные сведения, какими он обладал тут, никогда не были уделом сколько-нибудь широких кругов древнего общества. В таких условиях общество это даже в высших слоях – как то не раз уже указывалось историками его культуры – должно было являться легкой добычей для всевозможных видов суеверия. Но уже беглый взгляд на его многовековую историю сразу показывает, что в разные эпохи та сила, с которой суеверные представления давили на личную и общественную жизнь в древнем мире, была очень различна и что при этом «кривая» подобных колебаний отнюдь не совпадает с «кривой» развития естественных наук. Действительно, если! взять Грецию V и IV веков до Р. X., то мы находим в ней науку о природе еще в пеленках. Припомним, что даже такой ум, как Сократ, считал стремление создать ее почти что чистой утопией. И тем не менее, знакомясь из Фуки-дида с афинским обществом времени Пелопонесской войны, мы склонны забывать, что этих греков от нас отделяет больше чем два тысячелетия; по способу мыслить и дей- j ствовать они нам представляются нашими современниками. Напомню знаменитую погребальную речь, вложенную Фукидидом в уста Периклу, в которой характеризуется афинское общежитие и объясняются причины его необычайного процветания. Где автор ищет этих причин? Как чужда ему мысль сказать, что перевесом своим над всеми прочими соперничающими городами Афины прежде всего обязаны особой силе родных богов! И автор этот – один из множества тех граждан, от лица которых его Пе-| рикл говорил: "Мы увлекаемся прекрасным в разумных пределах и занимаемся научным созерцанием не в ущерб деятельным способностям.". Греция того времени знала, конечно, и свои Лурды, как знает их современная просвещенная Франция. Она отнюдь не была свободна и от язвы вольнопрактикующих кудесников, туземных и забредавших в нее с Востока. Но тон ее умственной жизни давался теми людьми, для которых слова «маг» и «кудесник» были синонимами шарлатана.

Но если обратиться к литературе II века по Р. X., когда наука гордилась уже именами Аристотеля и Архимеда, Эвклида и Аполлония, Гиппарха и Птоломея, то, вчиты-ваясь в нее, мы постепенно погружаемся в ту атмосферу, которую обычно принято именовать средневековой. Трепет перед чудесным и в то же время жажда его и безграничная в него вера – таков идущий от нее удушливо-тяжелый запах. Им сильно веет даже от трудов таких светил тогдашней мысли, как Плутарх, как Эпиктет или как Марк Аврелий. Когда ж берешь литературные произведения, которые ходили по рукам в широких кругах образованного общества той эпохи, то останавливаешься в окончательном недоумении перед вопросом, как за почтенное число столетий, протекших со времени Фукидида и Аристотеля, умственный уровень верхних слоев древнего мира, вместо того, чтобы подняться, успел упасть так глубоко? В одном из своих диалогов Лукиан изображает нам собрание профессоров философии в доме богатого их мецената, где гости и хозяин усердно угощают друг друга рассказами о чудесах, свидетелями которых они якобы были в жизни. Тут есть волшебники, которые ходят по водам, как по суше, которые носятся по воздуху, силой своих заклинаний сводят месяц с неба или приказывают всем гадам определенного умения предстать перед их очи и потом сразу одним дыханием своих уст обращают их в пепел; тут есть явление гигантской огненной Гекаты, давшее рассказчику случай заглянуть в мрачные области Аида; тут есть изгнание бесов из человека и из занятых ими зданий – одним словом, диалог этот представляет сборник историй, вполне соперничающих по своей таинственности с теми, какими позже упивались читатели Logonda Aurea генуэзского епископа Иакова. Конечно, можно было бы предположить, что Лукиан преувеличивает степень суеверности своих ученых собратьев, что он рисует на них карикатуры. Но собственные писания некоторых из них свидетельствуют о противном: по фантастичности они в иных случаях оставляют за собой самые невероятные анекдоты Лукиана. Разве не прямо в глубину средних веков нас переносит следующий духовно-назидательный рассказ благочестивого Лукиано-ва современника Элиана? Один бойцовый петух в Танагре был тяжело ранен в ногу. «Движимый, без сомнения, тай-ным внушением самого бога (Асклепия), хромая, он идет к его святилищу. То было утро, когда пелся Асклепию пэан. Петух становится в ряды хористов, он занимает между ними место словно по указанию самого регента; и вот он принимается со всеусердием петь следом за другими, причем ведет свой голос, не сбиваясь с такта… Стоя на одной ноге, он протягивает другую, которая была подбита, как будто показывая ее богу и обращаясь к нему за помощью… Он] воспевал Целителя изо всех сил и умолял послать ему здо-ровье… Асклепий внял ему, и наш петух еще раньше пси лудня стал выступать на обеих ногах, хлопая крыльями, делая крупные шаги, подняв высоко голову и потрясая гребешком, как гордый гоплит; так он являл собой свидетельство, что божественное попечение Асклепия прости-рается даже на животных». И разве не средневековым] настроением проникнута картина жизни чрезмерно «бо-гобоязненных» людей, которую оставил нам Плутарх.

Такие богобоязненные люди молятся пред образками богов из камня, бронзы или глины, целый день ходят с лавровой веточкой во рту, утром, вымыв тщательно руки, кропят себя свя-той водой, через короткие промежутки времени производят очищение всего своего дома, зовут к себе знахарок, которые окуривают их серой и спрыскивают водой из трех ключей, налитой на бобы и соль; при всяком сне они бегут к снотолкователям, чтобы узнать, каким богам или богиням им следует по этому случаю молиться, каждый месяц ходят с женой – или когда той что-нибудь мешает, то с нянькой – и с детьми к орфеотелестам, чтобы себя святить. Когда у такого богобоязненного человека мышь прогрызет мешок с мукой, он спрашивает истолкователя,;] что ему делать, и если тот посоветует ему заштопать мешок, то он все же вместо этого решает принести жертву; если, завязывая сандалии, он вдруг порвет ремень, то он трясется от страха и не знает, куда ему деваться. Когда его постигает самое маленькое несчастие, то он садится и стонет, что он стал ненавистен богам, что боги его карают; он не пытается бороться с постигшей его бедой, чтобы не стать мятежником, отказывающимся претерпеть удары наказующей руки; он не пускает к себе друзей, пришед-ших навестить его («оставь меня, ненавистного богам и духам человека, нести заслуженное наказание»); он, облачившись во вретище, сидит на улице перед своим домом или, перепоясав-шись грязною ветошкой, нагой валяется в навозе, исповедуясь в своих великих и малых прегрешениях, что он поел и выпил того, чего не полагалось бы, или что он ходил дорогой, на которой гений не хотел его видеть; если же он решается остаться дома, то он зовет к себе старух, которые обвешивают его всякими амуле-тами. Если безбожники смеются над празднествами, освящени-ями и оргиазмами, то эти люди бледнеют, возлагая на голову праздничный венок, приносят жертву со страхом, дрожащим голосом выговаривают молитвы и трепетными руками курят фимиам. Им нет покоя и во сне; им снятся муки места, уготованного для нечестивых, и в трепете они бросаются к кудесни-кам и шарлатанам, которые мажут их навозом, велят сидеть на земле или окунаться в море и т. д.

Подобные уродливые проявления религиозности встречались, конечно, в истории Греции и раньше. Еще Платон жаловался, что некоторые из современников его позволяют себя морочить различным «искупителям душ». Но, повторяю, глубокая разница между эпохою Платона и Плутарха состоит в том, что для Платона и образованных современников Платона все это было шарлатанство, а для Плутарха и образованных современников Плутарха это являлось лишь некоторым преувеличением той самой «богобоязненности», которая наполняла и их сердца. По духу, которым полны их собственные произведения, мы видим, что для них родственнее было такое благочестие, нежели благочестие Платона.

Итак, изложенное нами выше обычное объяснение, почему утонченное греко-римское общество времен империи могло являться вместе с тем гнездилищем дикого суеверия, – ссылка на крайнюю односторонность античной умственной культуры, – при всей своей справедливости требует некоторых ограничений. Та же классическая древность дает нам и наглядные примеры, как при известных благоприятных обстоятельствах уже одно чисто эмпирическое познание закономерности естественных явлений – то самое познание, без которого человек не может бросить первой горсти зерна в землю с надеждой вернуть ее с лихвой обратно, – оказывается способно служить уму достаточной опорой для полного разрыва с первобытным «анимистическим» миросозерцанием и для освобождения души от страха перед таинственными «нездешними» силами. И в интересах дальнейшего нашего изложения нам следует дать себе хотя бы самый общий отчет в том, чем обусловливалась эта относительная свобода от суеверия, которая так выгодно отличает древнее греческое общество и римское общество конца республики от образованных по риторической программе на греческий же лад римских граждан времен империи.

Автор одного из самых талантливых очерков по исто-Рии образования в античном мире, датский профессор Уссинг, заканчивает свою работу такого рода общим положением: «Внутренняя сущность классической древности заключается в ее свободе. Как только свобода эта была утеряна, античный мир сейчас же стал опускаться все ниже и ниже. Богатство его жизненным содержанием улетучивается, оставляя после себя пустые формы; его культура вырождается в варварство. Оттого-то мы и находим, что общее образование, доставшееся средним векам в наследство от греко-римской древности, совсем не дорогого стоило». К этому замечанию и мы вполне можем примкнуть с точки зрения нашего вопроса.

«Истинное образование римского гражданина, – говорит Цицерон, – издревле снискивалось не в учебных заведениях: форум был его школой, опыт – его наставником». В такой же школе и у того же наставника учился главным образом и греческий "политис" в цветущее время греческих республик. И когда школы эти волею судеб были закрыты, оставив после себя одни «училища красноречия»,| по основному смыслу своему имевшие сначала служебный, приготовительный, характер, то общее духовное раз-витие древних граждан от этого, конечно, не могло не пострадать. Особый же ущерб потерпели при этом именно те его стороны, которые всего важнее для успешной борьбы души против господства фантомов, порождаемых суеверной фантазией, – сила характера и крепкий крити-ческий склад ума. Известно, в самом деле, каким могучим союзником суеверия является общее легковерие – отсут-ствие привычки строго различать в чужих рассказах исти-ну от намеренной или ненамеренной лжи. Известно далее и то, каким лекарством против легковерия, какой школой критики служит широкая практическая деятельность, где всякая ошибка в рассуждении дает себя так осязательно, так горько чувствовать и где неисправимо легковерные,; натуры в конце концов совсем выбрасываются жизнью за борт. А школа, которую проходили в этом направлении полноправные греческие или римские граждане, была oco-бенно требовательна и строга. От трезвости и ясности их взгляда на окружавшую действительность зависел не только личный успех или неуспех в жизни каждого из них; от этого нередко зависела судьба целого общежития, и общежитие не давало пощады тем, кто в трудную минуту волей или неволей сбивал его на ложную дорогу. Но сила, с которою может овладевать душою суеверие, вовсе не обусловливается лишь состоянием мыслительной способности человека. Не входя в более подробный анализ различных элементов суеверия, я только напомню здесь находящийся у всех перед глазами факт, что при известном складе натуры, при неустойчивости общей нервной организации, даже люди, облеченные во всеоружие современной науки, вполне усвоившие себе и результаты ее, и методы, все же оказываются способны платить тяжелую дань грубо суеверным ощущениям и инстинктам. Поэтому, указывая условия, в которых античный мир на время успел было поколебать в своей среде господство суеверия, я и упомянул на первом месте развитие силы характера, являющееся такой яркой чертой духовного склада античных общежитий в счастливую их пору. Даже в период детской, наивной, нерассуж-давшей веры ни грек, ни римлянин не трепетали рабски пред своими божествами. Когда же вопрос о сверхъестественном сделался в Греции объектом размышления, то грек так рано начал ставить все неземное как можно дальше от земли, не только уступая доводам воспитанного здоровой жизненной деятельностью рассудка: его влекло на тот же путь и свойственное всякой крепкой натуре желание чувствовать себя вполне свободным человеком. Эта моральная подкладка рано сказавшегося в Греции «свободомыслия» в эпоху полного расцвета греческой философии дает себя всего яснее чувствовать в самой последовательной из рационалистических ее систем – в системе Эпикура. Учение Эпикура о полном невмешательстве вечных, блаженных и всесовершенных богов в жизнь мироздания и в судьбу людей проистекало не из того, чтобы он особенно глубоко проник в действительную разгадку тайн окружающей нас природы. Оно подсказывалось ему всего сильнее взглядом его на личное совершенство и на пути к возможному на земле счастью. Страх был для Эпикура злейшим врагом человеческой души. Освобождение души от страха он обещал, как высшую награду, всем, кто усвоит его учение. А так как верить в близость сверхъестественного и не испытывать при ощущении этой близости страха является для человека вещью немыслимой, то освобождение души от подобной веры и выступало в доктрине Эпикура на первый план. Так и звучит известная апология эпикуреизма, написанная Лукианом, когда один из современных ему носителей нового духа, некий «пророк» Александр, публично сжег в Пафлагонии главное из сочинений Эпикура за отъявленное его «безбожие». «Презренные гонители не понимали, источником какого блага служит эта книга для тех, кто ее читает, – какую она дает им тишину и спокойствие, какую свободу, насколько она успешно разгоняет страхи, видения, знамения, тщетные мечты и неисполнимые желания, как содействует она торжеству разума и истины, как очищает душу». Подобными же свойствами ума и характера обусловливалась притягательность греческих рационалистических доктрин и для многих римлян, когда римское общество в конце республики тоже начало размышлять о философских вопросах. «Человечество, – писал Лукреций, – влачило постыдное существование, пока с неба метала на него свои грозные взоры религия. Но явился Эпикур, дерзнувший наследовать умом все заповеданные области, – и мир освободился от векового трепета».

Quare Religio pedibus subiecta vicissim Obteritur: nos exaequat victoria caelo (Поверженная в прах религия теперь попирается ногами: победа нас самих поднимает на небо. – Сравни у Вергилия: Felix qui potuit rerum cognoscere causas Atque metus omnes et inexorabile fatum Subiecit pedibus strepitumque Acherontis avari. (Блажен, кто смог постичь причинную связь явлений и попрал всякие страхи перед неумолимым роком и плеском волн жадного Ахерона.))

Но ко II веку по Р. X. об этой Цицероновой школе жизни в Греции и в самом Риме почти что не осталось уже помина. В тяжких превратностях исторических судеб свободолюбивый и гордый древний эллин успел к тому времени обратиться в пронырливого и подобострастного грека, фигура которого так рисуется у Ювенала:

Grammaticus, rhetor, geometres, pictor, aliptes, Augur, schoenobates, medicus, magus: omnia novit Graeculus esuriens: in caelum, iusseris, ibit. (Грамматик, ритор, геометр, живописец, массажист, авгур, канатный плясун, медик, маг – на все руки мастер голодный грек: если прикажешь, он полезет на самое небо).

Про римлян тоже сказано было уже грозное слово: (Populus)… qui dabat olim Imperium, fasces, legiones, ornnia nunc se Continet atque duas tantum res anxius optat Panem et circenses…' (Народ, который некогда давал гражданскую и воинскую власть, легионы, все, одним словом, теперь стал смирен и с замиранием сердца просит лишь двух вещей – хлеба и зрелищ).

Да, сверх того, отнюдь нельзя упускать из виду, что ряды «греко-римского образованного общества» в расцвет империи совсем не состояли только из римлян и греков. Римские граждане этой эпохи представляют собой пеструю смесь различных западных и восточных национальностей, многие из которых раньше совсем не поднимались на сколько-нибудь высокую степень духовной культуры или прошли совершенно особый цикл религиозного развития. Все эти кельты и германцы, египтяне и сирийцы в римской тоге стремились, правда, с большим усердием ассимилировать себе внешние формы греко-римской цивилизации; но это не мешало им смотреть на мир глазами своей родины. И в тех глубоко нездоровых социальных и политических условиях, в которых жило это объединенное империей космополитическое общество, победа осталась не за эллинским духом. Рим, сделавшись столицей мира, стал в то же время торжищем всемирного суеверия, где древняя просветительная философия уже не находила себе места. Вне породивших его условий античное свободомыслие, вооруженное почти единственно элементарным здравым смыслом, оказалось не в силах продолжать сколько-нибудь успешную борьбу с враждебными ему течениями. В IV веке «богобоязненные» люди уже поздравляют человечество, что милостью неба скептические сочинения Эпикура и Пиррона пропали без следа. На место их теперь становится так называемый неоплатонизм ямблихов-ского толка, где ранее добытое греческой философскою мыслью высокое понятие о божестве мирится с бесчисленными политеистическими культами империи через «демоническую» теорию. Придав гораздо более грубую форму старинному платоновскому учению о демонах и пропитав его элементами, заимствованными из религий мистического и фантастического востока, теория эта наполняет мироздание посредствующими между божеством и человеком существами, их объявляет истинными свершителями чудес, приписывавшихся народной верою богам, и с головой уходит в изыскание путей для сообщения с этим сверхъестественным миром и подчинения его воле человека. Для нее мало-помалу волшебник и совершенный в своей науке философ сливаются в одном лице. И неоплатонической философии платили тяжкую дань самые видные умы среди кончавшего свой век языческого общества. Последний коронованный язычник Юлиан был ревностнейшим демонослужителем (daemonicola) в духе и силе наставника своего Ямблиха. Стоит прочесть панегирик Юлиану, составленный известным уже нам ритором Либанием.

Ему приятнее, когда к нему обращаются с титулом «жрец», чем с титулом «император», и звание жреца он носит с полным правом. Ибо насколько своим искусством править он затмевает других венценосцев, настолько глубиной своих познаний в делах священных он превосходит других жрецов: я говорю при этом не о современных нам невеждах, я говорю о просвещенных жрецах древнего Египта. Он не довольствуется жертвоприношениями изредка, по установленным празднествам; но, убежденный в истине правила, что к богам надо обращаться пред всяким предприятием и пред началом всякой речи, он каждый день приносит жертвы, которые другие приносят лишь каждый месяц. Кровью жертв приветствует он солнце при восходе, и кровь их снова льется вечером в честь его захода. Затем другие жертвы закалываются в честь демонов ночи… И, что еще прекраснее, во время жертвоприношений он не сидит спокойно на высоком троне среди своих телохранителей, блистающих золотом щитов, он не чужими руками служит своим богам; нет, он сам принимает участие в обрядах, он сам вступает в ряды служителей алтаря, он носит дрова, он берет в руки нож, он вскрывает сердце приносимых на алтарь птиц, он обладает искусством читать судьбу по внутренностям жертв.

Кому при этом не вспомнится невольно и приведенный нами ранее Либаниев панегирик своей риторике: «Если бы не красноречие, то чем бы отличались мы от варваров?»

Как бы ни относиться, однако, к проведенной нами параллели и как бы ни представлять себе влияния, действовавшие понижающе на тон умственной жизни Римской империи, но самый факт стоит вне спора: умственная культура римского общества во всех его слоях являла собою перед падением язычества очень неутешительную картину. Трудящиеся земледельческие классы, приниженные обитатели деревни, не видавшие никакой школы и никакой «системы народного образования», жили детьми природы: почтенный по древности своей культ священных деревьев нисколько не являлся редкостью в империи; наряду с ним процветал культ межевых знаков. Но если даже земледельцы молились олимпийцам, то для них «благочестие» все же имело главный смысл, как средство привлекать в должном количестве и свет, и дождь на свои сады и нивы. Что касается правящих классов общества, сосредоточивавшихся в бесчисленных городах и городках, которыми «всемирный город» покрыл лицо империи, то «сливки интеллигенции» больше всего похожи были тогда по своему духу на современных нам «спиритов» и «теософов». «Я ничего не считаю невозможным», – заявлял один из ранних вожаков интеллигенции по этому пути, известный писатель II века Апулей. Так рассуждали тогда и многие другие. Кружки знатного общества, увлекавшиеся модным в те времена таинственным культом египетской Изиды, не находили, например, ничего невероятного в событии, свидетелем которому оказался воздвигнутый на Марсовом поле храм Изиды, где однажды серебряная змея богини при нарушении одною из римских дам устава о супружеском воздержании многозначительно покачала головой. Такие вещи могли казаться глупостью только «непосвященным» людям вроде сатирика Ювенала, который сохранил для нас память об этом. А «посвященным», особенно если они сподобились окунуться в самый источник мистической мудрости, в мистерии востока, оставалось лишь скорбеть о духовной ограниченности подобных рационалистов. Для них та магия, на которую профаны вообще смотрели издревле очень косо, являлась высшей из всех наук, способной сделать человека действительным «царем вселенной». Наконец, масса городского общества довольствовалась тем миросозерцанием, которое она выносила из школы или которым она заимствовалась у побывавших в школе людей. Нельзя сказать, чтобы она верила всякому слову о богах в заученных ею наизусть на школьной скамье поэтах – ее никто к тому и не обязывал, ибо античная религия не знала «догмы», – но в общем было бы напрасно думать, чтобы она читала греческих трагиков или Вергилиеву Энеиду нашими глазами. Довольно здесь напомнить, что даже христианские философы, как Августин, считали истиной рассказ о жертвоприношении Ифигении в Авлиде с чудесною заменой ее ланью, и в спорах о деятельности богов в природе ссылки на поэтов являлись самым обычным доводом. Ранее пробудившийся скептицизм, правда, не вымирал совсем в римском языческом обществе до самого его конца. Но так как он обычно соединялся с общим индифферентизмом, так как насмешники типа Лукиана, смеявшиеся зараз и над поэтами, и над философами, и над геометрическими или астрономическими умозрениями, на место осмеянных теорий не ставили ровно ничего, то и влияние их шло не глубоко. Притом же в эпоху торжества неоплатонизма скептикам приходилось держаться осторожно. Если старинный принцип римской религиозной политики гласил Deorum iniuriae diis curae («Оскорбления богов – богам забота»; иначе говоря, боги не нуждаются в помощи людей, чтобы карать тех, кто осмелится их оскорбить), то спириты ямблиховского направления учили, что «с теми, кто спрашивает, есть ли боги, и в этом сомневается, не следует разговаривать как с людьми: их надо травить, как хищных зверей». Зато после создания Пантеона, собравшего под одной кровлей все прежде враждовавшие между собой божества, терпимости римского общества к выбору культа не было уже пределов. Оно охотно допустило бы в свой Пантеон и того Бога, которому молились евреи и христиане. И только упорное утверждение его поклонников, что наряду с ним не может быть места другим богам, что все другие боги суть лишь «глаголемые бози», заставляло римское общество гнать иудеев и христиан, как атеистов (Очень характерно, что термин аЭгсх; в юридическом языке империи прилагался исключительно к иудеям и христианам, не распространяясь на религиозных скептиков). Помимо же этого всякий римский гражданин в религиозной области был почти безгранично свободен. Он, правда, не должен был забывать почтения к римским богам, издревле покровительствовавшим государству; но боги эти не были ревнивы и не мешали никому ходить к каким угодно другим алтарям и приносить свои мольбы и свои жертвы зараз какому угодно количеству небожителей. Соперничество между языческими религиями сводилось теперь лишь к тому, что они друг перед другом превозносились своею силою – количеством и качеством чудес, которые числились за их богами. И в этой конкуренции литература наводняется якобы безусловно достоверными рассказами, немало способствовавшими тому, что религиозная жизнь римского общества принимает характер, который один из знатоков этого периода описывает нам такими чертами: «С III столетия по Р. X. вся римская религиозная жизнь поглощена была верою в чудеса. Людская мысль и вера чувствовала себя в мире чудесного, как в своей истинной стихии. Чем более разительный характер носила приходившая новая весть, тем скорее и охотнее общество соглашалось ее слушать. О самой скромной критике не было более и речи, легковерие у образованных римлян переходило всякие границы, и как среди обманутых, так и среди самих обманщиков бесчисленное множество людей теряло окончательно способность отличать правду от неправды. Гигантская сеть суеверия, сплетенная соединенными усилиями запада и востока, покрыла собой всю Римскую империю. Мир никогда не видывал общества, которое при всей своей образованности и утонченности до такой степени жило бы в сфере сверхъестественного». (Th. Trede, Wunderglaube im Heidentum, S. 57.)

Но правящие классы римского общества, римские граждане, все же, как мы заметили, были действительно «гражданами», т. е. горожанами – и в городских условиях не все виды суеверия находили для своего питания одинаково благоприятную почву. Таким образом, если мы, обращаясь к ближайшей нашей теме, возьмем отдельные фантастические представления, из которых впоследствии соткался отвратительный образ ведьмы, и проследим их отражение в римской литературе и в жизни, то мы получим следующие результаты.

Если бы образованному римлянину последних веков империи пришлось встретиться с рассказами о ведьмах, то он не нашел бы здесь почти ничего такого, о чем бы ему и раньше не случалось слыхать и читывать множество раз. Ведьмы – колдуньи, изводящие своими чарами людей и животных, напускающие бури и град, вынимающие при помощи заклинаний молоко у коров и т. п., – но кто же в Римской империи не видывал своими глазами колдунов? Деревня издревле трепетала перед arioli, умевшими наводить и отводить тучи, а в городах в языческое время империи профессия магов была представлена так серьезно и разнообразно, что добрые люди не знали, куда деваться от всех этих халдеев «математиков» и прочих «лиходеев» (malefici) – общее имя, которым окрестил римский народ всякого рода «волхвов», хотя бы они занимались и разрешенными магическими искусствами. И тот, кто юность свою провел в риторической школе, кто читывал сатиры и эподы Горация или Луканову «Фарсалию», тому вся кухня ведьм, как она описывается, например, в шекспировском Макбете, показалась бы вещью совсем не новой. Он мог бы даже заподозрить – и не без основания, – что главные рецепты этой адской кухни достались ведьмам по наследству от той же Горациевой Канидии или Лукановой Эрих-то, на очаге которых мы уже встречаем и «кости мертвых, отбитые у голодной собаки», и младенцев, вырванных из утробы матери, и «перья совы, напоенные кровью жабы», и позвонки гиены, и змей с ехиднами, и растения, собранные на могилах, и т. д., и т. д.

Но ведьмы изводили людей не только чарами, как Ка-нидия или Эрихто: ведьмы способны были превращаться в зверей и в этом виде нападать на свои жертвы. И тут, однако, не было бы ничего нового для знавшего свою литературу римлянина. Не говоря уже о том, что превращением людей в зверей, в растения и даже в звезды издревле любила заниматься фантазия поэтов – припомним хотя бы одни Овидиевы метаморфозы – даже у более положительных писателей, как у Варрона, «мужа дивной учености», он мог найти сообщения вроде рассказа об аркадцах, «которые, влекомые роком, переплывали некое озеро, превращались там в волков и жили вместе с подобными же зверями в пустыне той страны». Варрон передавал далее и то, что «если они потом не ели человеческого мяса, то через девять лет, переплывши обратно то же озеро, снова превращались в людей». Варрон приводил даже по имени некоего Деменета, «который будто бы, отведав жертвы, которую аркадцы приносили обыкновенно своему богу Ли-кею, закалывая мальчика, превратился в волка и, принявши снова на десятом году человеческий образ, упражнялся в кулачном бою и остался победителем на Олимпийских играх». В известном же произведении Петрония «Пир у Тримальхиона» всякий мог уже найти и эпизод, который на разные лады бесчисленное число раз повторялся в позднейших сказаниях о ведьмах. Некто Ницерос повествует там об удивительнейшем происшествии, случившемся на собственных его глазах. Пустившись ночью на соседскую виллу, чтобы навестить свою возлюбленную, он прихватил с собой гостившего в их доме силача-солдата. Но, когда путь подвел их к могильным памятникам, спутник Ни-цероса остановился, разделся донага и вдруг, скинувшись волком, с воем исчез в лесу. Еле живой от страха, Ницерос добрался до своей знакомой и от нее услышал: «Как жаль, что ты не пришел чуточку пораньше, а то ты бы нам помог. К нам в виллу ворвался волк и, как мясник, принялся резать стадо. Ну, да хоть он и спасся, а все же ему досталось: наш раб дротиком угодил ему в шею». Ницерос опрометью бросился домой. Там, где должна была остаться солдатова одежда, он не увидел ничего, кроме следов крови; дома же он нашел гостя в постели и около него медика, перевязывавшего ему рану на шее.

Полеты ведьм на каннибальские их оргии и на распутство? Что боги могут носить людей по воздуху, не стесняясь «тяжелою природой» человеческого тела, знал всякий, кто читывал Гомера или кто видел на сцене Ифигению. И кто ж не слыхивал про Персея с его Пегасом? Но и помимо этого, уже всякая римская и греческая нянька умела порассказать детям о страшных стригах или ламиях, которые летают по ночам и таскают детей из колыбелей или тихонько выедают внутренности у спящих мирным сном людей, набивая их вместо того всякою трухою. Природа этих стриг была, правда, не очень ясна. Так, рационалистически настроенный Плиний считал их просто за особую породу птиц и только затруднялся, к какому собственно их надо относить семейству. Неисправимый скептик Лу-киан шел еще дальше и видел в них лишь «буку», которого и надобно оставить нянькам. Но очень основательные писатели, как Фест, решали дело в том смысле, что стриги – это «лиходейки», скидывающиеся чем-то в роде птиц. Овидий же и Апулей рассказывали о женщинах, которые летают по ночам не как вампиры, а просто для любовных похождений. Характерно при этом, что поминаемые Апулеем такого рода фессалийские колдуньи свои полеты совершают точь-в-точь как ведьмы – при помощи волшебной мази.

Ведьмы, однако, распутничали не с людьми: любовниками их являлись демоны. И этому рассказу римские граждане нисколько бы не удивились. Свидетельством тому, что бессмертные обитатели нездешнего мира могут вступать в любовные сношения со смертными обитателями земли, являлось все «поэтическое» или «театральное» богословие. Сам Рим разве не признавал своего основателя сыном Марса и дочери царя Нумитора? И в свое очень просвещенное время Юлий Цезарь, не веря, конечно, тут ни слову, мог смело говорить на форуме пред всем народом в надгробном слове тетке: «Род моей тетки с материнской стороны идет от царя Анка Марция, со стороны же отцовской мы состоим в родстве с бессмертными богами: ибо прародительницей нас, Юлиев, является Венера». И народ слушал это, не удивляясь. Сидели же еще во времена Сенеки в Капитолии «такие женщины, которые считали себя любовницами Юпитера, не опасаясь даже и Юноны, обладающей, если верить поэтам, весьма сердитым взглядом». А население греческих и римских вод и лесов – все эти сатиры и фавны, наяды и дриады – разве они ухаживали только друг за другом? Разве юным красавцам и красавицам в лесной глуши не приходилось их очень опасаться? Да и в своих домах с запертыми дверями разве спящим не приходилось терпеть от посягательств каких-то духов, именовавшихся инкубами, ночное посещение которых сопровождалось таким тяжелым состоянием сладострастного кошмара? Те же из образованных римлян, которым приходилось беседовать с бродившими по всей империи кудесниками и прорицателями из Сирии и Иудеи, знакомы были и с проделками обитающих на востоке Ши и lilituv, этих ночных мужчин и женщин, издевавшихся даже над самыми строгими аскетами. «Здравствуй, пророк, как| поживают твои детки?» – насмешливо спрашивает такой дух встретившегося с ним великого пророка. «Какие дети? Я в жизни не знал женщины». – «Так что же из того? Как будто я не пользовалась твоим сном и не родила тебе потомство?» Подобными сказаниями полон был восток империи: к ним с любопытством прислушивался и ее запад. Итак, все те отдельные фантастические представления, которые слиты в образе ведьмы, были вполне знакомы в той или иной форме и окраске и римскому обществу времен империи. Но если мы обратимся к вопросу о степени их интенсивности, об их влиянии на жизнь, то мы увидим, что на различные их группы общество это реагировало очень различно. Вера в действительность колдовства в том виде, как его практиковали особы вроде Горациевой Канидии или Нероновой сотрудницы Локусты, бесспорно являлась принадлежностью чуть не всего римского общества поголовно – от деревенской лачужки до императорского дворца. Больше всего, положим, римляне опасались в колдовской науке того, чего в ней и нельзя было не опасаться: уменья колдунов варить наговорные зелья, готовить pocula, сила которых лежала, конечно, не в одних наговорах. Недаром римский юридический язык злостное колдовство во всех его видах обозначает одним термином veneficium (venenum – яд). Но римляне, несомненно, придавали серьезное значение и многим другим приемам «оперативной магии». Желая погубить Германика, рассказывает нам Тацит, враги его зарывали в его жилище кости и пепел, добытые с кладбищ, надгробные пластинки с его именем, формулы заклинаний «и вообще пускали в ход те средства, которыми, по мнению людей, душа обрекается в жертву подземным божествам». И римские могилы являются убедительнейшим свидетельством, как широко распространен был этот вид суеверия у римлян: новейшие итальянские раскопки открыли в них богатое собрание писем, которые потихоньку подкидывались в гроб покойникам для передачи властям подземного мира. Одни из них содержат в себе проклятия врагам – нередко с чрезвычайно точным обозначением всех частей тела, которые проклинаются, и всех болезней, которыми боги по просьбе пишущего должны поразить указываемое лицо (причем во избежание смешения иногда прибавлялся и его адрес: так, некий Виктор, погребенный на Via Appia, должен был обратить внимание Плутона, «царя всех мертвых и повелителя подземного мира», на проклятого «булочника Пре-зетиция, сына Азеллы, торгующего в Риме в IX квартале», и т. п). Другие из таких посланий содержат в себе, напротив, просьбы, чтобы боги не слушали проклятий, посланных от такого-то или такой-то. Римляне трепетали и «лигатур» – трепетали операций, творившихся над восковым или свинцовым изображением лица, которое колдун хотел или погубить, или воспламенить любовною страстью, или лишить рассудка и т. п. Господствующий и сейчас в Италии страх перед «дурным глазом» тоже в достаточной мере смущал тогда сердца людей (fascinatio). Наконец, поминаемое бл. Августином обычное рассуждение черни «Нет дождя – виноваты христиане» и крики, с которыми она в подобных случаях обращалась к правителям, Tolle magos, tolle sacrilegos1, показывают нам, как крепка была вера в возможность волшебного влияния на погоду. Конечно, не все тут верили всему, и в римском обществе, несомненно, никогда не переводились люди, которые и ничему почти из этого не верили. Но сила этих представлений была вполне достаточна, чтобы приводить в движение те органы, которые общество выработало для своей защиты от преступных членов, чтобы оставить след в законодательстве и в памятниках судебной римской деятельности.

Уже во времена республики за все помянутые нами виды колдовства закон назначал тяжкие кары, до смертной казни включительно. Империя же сочла нужным еще возвысить их меру: по римской судебной практике третьего века по Р. X. за изведение человеческой жизни при содействии колдуна знатным особам рубили голову, обыкновенных граждан распинали или кидали в цирк на растерзание зверям, самого же участвовавшего в преступлении колдуна сжигали живого. Суд римский не отказывался также разбирать процессы вроде процесса писателя Апулея, который обвинялся в том, что при женитьбе его на богатой молодой вдове дело было нечисто: что он своим успехом обязан был ворожбе. Сенека мог смеяться над верой, будто колдуны способны поднимать бури, он мог называть это давно отжившей свой век глупостью; и тем не менее он же сообщает нам, как римские декурионы его времени подвергли взысканию полевых сторожей за то, что те не уберегли своего участка от заклинателей, навлекших градобитие на некоторые поля.

(Нередко также эта пагубная фессалиянка на погребении родных припадала к дорогому трупу и, в поцелуе прильнув к голове устами, грызла ее; зубами она разжимала сомкнутые уста; укусив кончик языка, висевшего в сухой гортани, она нашептывала свои тайны на холодные губы и так передавала нечестивые вести теням Стикса.) 1 Истреби колдунов, истреби безбожников.

Но если мы обратимся к представлениям о «стригах» и всякого рода других оборотнях, о летающих колдуньях или о любовной связи между людьми и неземными существами, то мы увидим, что римскому легковерию были свои границы. Как бы ни были живы подобные образы в невежественных классах – Плиний нам сообщает, например, что вера в оборотней при нем была чрезвычайно сильна среди простонародья, – в общем городской воздух был, очевидно, губителен для этих порождений народной фантазии. Няньки могли сколько угодно пугать детей рассказами про стриг, Варрон мог повествовать взрослым про аркадскую ликантропию, Апулей мог щекотать нервы своих читателей чудесными похождениями фессалийских волшебниц, хватавших даже месяц и звезды с неба, Фило-страт по особой просьбе самой императрицы Юлии Домны, супруги Септимы Севера, мог составлять житие Аполлония Тианского с ужасными рассказами о сладострастных вампирах, являющихся в образе красавиц; но городской базилике, где творился суд, все эти чудища оставались незнакомы. По крайней мере, до нас не дошло ни одной относящейся сюда строки в законах и ни одного намека на то, чтобы римскому суду приходилось в каком бы то ни было виде считаться с указанными представлениями, хотя бы даже в виде репрессий, могших вызывать случаи народного самоуправства. Что же касается любовных отношений между людьми и небожителями, то римскому суду не приходилось даже разбирать, возможны они или невозможны; если бы они были и возможны, они все же его нисколько не касались. Те женщины, любовницы Юпитера, о которых упоминает Сенека, могли бояться только громов Юноны: по римскому праву, закон нисколько не имел поводов интересоваться какими бы то ни было любовными похождениями свободных женщин и разбирать, с кем они состоят в связи. А «театральное богословие» не позволяло видеть тут и оскорбления для отца богов. Впрочем, и все образованное общество не слишком увлекалось подобными рассказами. По крайней мере ни у одного из языческих писателей мы не находим попытки пролить какой-нибудь свет на это дело и разобрать физиологию такого рода смешанных браков. Какое тело у олимпийцев, какое у него строение, какие его свойства – над этими вопросами никто в языческой древности серьезно не задумывался. Кто верил в олимпийцев и в божественное происхождение Ромула, тот верил не размышляя. У тех же, кто размышлял о природе божества, подобные вопросы совсем не поднимались.

Таковы были представления о волшебниках и волшебстве в римской культуре, когда в IV в. культура эта из языческой окончательно обратилась в христианскую, когда церковная христианская организация была, наконец, объявлена самим государством единственною законной руководительницей духовной жизни общества и была призвана следить не только за нравственным поведением граждан, но и за правильностью их образа мыслей по всем соприкасающимся с религией вопросам. Какое же положение заняла в интересующей нас области эта новая мировая сила, которой было суждено явиться свидетельницей гибели империи на западе Европы и стать ее душеприказчицей?

На это следует ответить так. Вопрос о волшебстве для церкви не находился в сколько-нибудь близкой связи с основными истинами христианской религии, и потому, работая над установлением своей догмы, она не имела причин его касаться. Как известно, ни один из Вселенских Соборов не уделил ему никакой доли своего внимания. Для церкви, несомненно, всякое обращение к волшебству являлось грехом – и одним из самых тяжких грехов, какие мог совершить истинный христианин, – грехом, граничившим с отпадением от веры. Но так как греховность всякого деяния для христиан искони определялась намерением человека, то, налагая за всякую попытку волхвовать строгие кары, церковь все же не имела при этом повода высказываться «учительно» о вере в реальность колдовства. Таким образом, все, что дошло до позднейших времен от древней церкви в этой области, представляет собой лишь мнения отдельных христианских писателей, и мнения эти, естественно, носят на себе печать своего века. Не надо забывать, что в умственном отношении римские христиане и римские язычники были детьми одной и той же цивилизации. И христианские писатели не ведали другой общеобразовательной школы, кроме все тех же «училищ красноречия», которые для всей эпохи представлялись единственно мыслимым путем к более тонкой умственной культуре – настолько, что даже после окончательного своего торжества церковь не нашла возможным ничего изменить в их строе. А кто из христиан хотел подняться выше, кто задавался целью усвоить себе приемы философского мышления о вещах, тот им учился опять-таки у тех же языческих философов, которые, как мы сказали, с III века ушли с головой в демонологию. Конечно, христианин на все, что он читал под руководством «грамматика», «ритора» и «философа», глядел своими собственными глазами. Так, признавая вместе с веком, что Апулеево или Ямблихово учение о демонах, как о свершителях чудес, представляет собой самую правильную из систем языческого «физического богословия», христианин отводил существам такого рода совсем не то место в мироздании, какое отводила им философия. Тогда как философия видела в демонах служителей богов, которым эти владыки мира поручают творить на земле свою волю, христианин, низводя и самих языческих богов на степень демонов, всем им отказывал в малейшей искре божественного начала. Для него не было сомнений, что если демоны с их чудесами и представляют собой мировую реальность, то с точки зрения религии они могут являться лишь теми падшими, преступными, лживыми, злыми ангелами, о которых упоминает Библия. И точно так же, заучивая в школе красноречия поэтов, которые все были преисполнены сказаниями о чудесах богов и подвигах героев, христианин относился к ним, конечно, с гораздо большей критикою, чем язычник. Если и образованные язычники никогда не считали возможным верить всему, что говорила о богах их школьная литература, то христианин, не связанный пиететом к национальной религии, гораздо большее количество сказаний о богах прямо отбрасывал в область «нелепых, неискусно выдуманных сказок»; известно, какою популярностью у христианских писателей пользовалось рационалистическое объяснение мифологии, созданное Эвгемером. И тем не менее, старая языческая демонология успела проникнуть в молодое христианское миросозерцание, приняв только гораздо более мрачную окраску. Прав был бл. Августин, когда он с горечью говорил о том, какое действие на ум производит риторическая школа, «где опьяненные вином поэтической лжи наставники им же упаивают учеников», и как бывает трудно даже в ковчеге церкви освободить душу от впитанных еще на школьной скамье ложных понятий и предрассудков. Он сам в своем учении о демонах и волшебстве служит тому одним из наиболее убедительных примеров.

Со взглядами Августина в этой области нам надобно познакомиться поближе ввиду того исключительного влияния, которое вообще оказал этот мыслитель на все позднейшее развитие римско-католического мировоззрения. Не даром римская церковь празднует и поныне день обращения Августина в христианство наряду с днем обращения ап. Павла. Но нам при этом нет необходимости поднимать данный вопрос во всем его объеме. Несколько выдержек из главного Августинова труда «О граде Божием, против язычников», взятые в неприкосновенности подлинника, при которой от них веет эпохой, будут вполне достаточны для наших целей.

В своей защите христианства против нападок со стороны языческих писателей Августин находил возможным считаться лишь с теми из язычников, «которые веруют и в Бога, сотворившего мир, и в богов, коих он сотворил и через коих управляет миром, и, наконец, в свершителей чудес добровольных или вынужденных каким-нибудь культом или обрядом» (т. е. в демонов). Со скептиками, с полными материалистами философия перестала уже разговаривать задолго до Августина. Однако даже со стороны такого рода спиритуалистов христианству приходилось наталкиваться на рационалистические возражения. Христианство, говорили образованные язычники, с которыми состязался Августин, учит вещам прямо противным разуму. Таково, например, учение о вечном огне, в котором после Страшного суда будут мучиться тела грешников. «Разум не допускает, чтобы плоть горела и не уничтожалась, страдала и не умирала… Когда хотите, чтобы мы этому верили, объясните нам каждый пункт в отдельности».

Так – отвечает Августин: но это рассуждение к чему же нас приводит? Все то, чего наш разум не в силах объяснить, того и не существует? «Пусть же сами эти великие разумники дадут объяснение тем весьма многим удивительным явлениям, которые мы или можем видеть, или даже видим. Если они поймут, что объяснить такие явления человек не в состоянии, то должны будут признаться, что если что-нибудь не может быть объяснено, это не служит еще доказательством, что его не было или не будет: ибо и теперь есть явления, которых также объяснить мы не можем».

Затем Августин приводит из самых достоверных писателей, главным образом из Плиния, длинный ряд такого рода удивительных и непостижимых фактов.

В Сицилии есть агригентская соль: если, говорят, приблизить ее к огню, она делается жидкою, как в воде, а если приблизить к воде, трещит, как в огне. В Гарамантах есть один источник, который днем бывает таким холодным, что из него нельзя пить, а ночью таким горячим, что к нему нельзя прикоснуться. В Эпире есть другого рода источник, в котором горящие факелы тухнут, как и во всех других, но потухшие зажигаются, не как в других. Аркадийский камень асвестон так называется потому, что раз зажженный уже не может потухнуть… В Каппадокии кобыла иногда зачинает от ветра, и такие порождения живут не больше трех лет. Индийский остров Тилон тем отличается от других стран, что всякое растущее там дерево никогда не обнажается от своей листвы.

Августин далее приводит сам и возможное возражение на подобную аргументацию.

На это нам могут сказать: «Ничего этого нет, и ничему этому мы не верим; все, что говорится и пишется об этом, ложь»; и прибавят еще такие соображения: «Если этому следует верить, то верьте и вы тому, о чем сообщается также письменно, будто бы было или существует некое капище Венеры, а в нем подсвечник, а на подсвечнике лампада, горящая под открытым небом так, что ее не тушат ни буря, ни дождь; отчего, подобно камню тому, она называется «неугасимая лампа-да». Это нам могут сказать для того, чтобы затруднить нас ответом: если мы скажем, что этому не следует верить, то таким ответом ослабим свидетельства о вышеприведенных нами чудесных явлениях; а если согласимся, то тем самым признаем истинность языческих богов.

На это Августин отвечает следующим рассуждением, заслуживающим нашего полного внимания.

Во-первых, говорит он, мы не считаем необходимым верить всему, что содержится в истории народов, а верим, если хотим, только тому, что не противоречит книгам, которым мы, по нашему убеждению, должны верить (т. е. Св. Писанию).

Но, впрочем, что касается капища Венеры и неугасимой лампады, то в этом случае для нас не только нет ни малейшего затруднения, а даже открывается широкое поле. К этой неугасимой лампаде мы прибавим и многие другие чудеса, совершаемые людьми при помощи человеческого и магического, т. е. демонского искусства и самими демонами: если б мы захотели отрицать их, то стали бы в противоречие со свидетельством священных книг, которым мы веруем. Итак, в лампаде той устроено было человеческим искусством какое-нибудь приспособление из камня асвестона; или же то, чему в том храме удивлялись, производилось при помощи магического искусства; или, наконец, под именем Венеры находился тут какой-нибудь демон, чтобы пред людьми явилось и осталось это чудо. А к такой оседлости среди тварей, которых не они создали, а Бог, демоны приманиваются, смотря по своему различию, разными привлекательными для них не родами пищи, как животные, а знаками, как духи – знаками, которые соответствуют вкусу каждого из них, именно – разного рода камнями, травами, деревьями, животными, заклинаниями, обрядами. Приманкою служат для них и люди, но в этом случае демоны прежде сами обольщают людей какою-нибудь коварною хитростью, или отравляя их сердце тайным ядом, или прикрываясь ложною дружбою, и делают немногих из них своими учениками, которые уже являются учителями весьма многих. Ибо никто не мог знать, чего каждый из демонов желает, чего страшится, каким именем призывается, каким принуждается, раньше чем они сами этому научили: отсюда именно и явились магические искусства и мастера в них.

Следуя далее по своему «широкому полю», Августин не только допускает реальность всех тех видов колдовства, которые карались римским законодательством, но даже не останавливается пред допущением, что и в рассказах про оборотней может быть доля истины. Так как относящимся сюда Августиновым взглядам было суждено впоследствии занять видное место в процессах ведьм, то я приведу их в довольно пространном извлечении.

Рассказывая о том, как возникали культы ложных богов, Августин встречается с преданием о возникновении Диомедова храма на Диомедовом острове.

Так богом сделали Диомеда, который, говорят, в наказание, свыше ниспосланное, не возвратился к своим, а спутники его, как выдается это уже не за баснословную и поэтическую ложь, а за историческую истину, превращены были в птиц… Говорят, что существует даже храм его на Диомедовом острове, недалеко от горы Гаргана в Апулии, и те пернатые летают вокруг этого храма, живут там и выказывают такую удивительную услужливость, что набирают в нос воду и производят орошение, и если туда приходят греки или имеющие происхождение от греков, то они не только бывают спокойны, но и ласкаются к ним; а если видят чужестранцев, то взлетают им на головы и наносят такие тяжкие удары, что даже убивают.

Сопоставив с этим Гомеровский рассказ о превращении спутников Одиссея Цирцеею в животньх, а также известное нам свидетельство Варрона об аркадской ликант-ропии, Августин продолжает:

Читающие это, быть может, ожидают, что скажем мы об этом крайнем издевательстве демонов? А что нам сказать, кроме того, что нужно бежать из среды Вавилона?… Ведь если бы мы сказали, что этому не следует верить, то еще нашлись бы и теперь люди, которые стали бы уверять, что они нечто подобное или самым достоверным образом слышали, или даже испытали сами. Ибо и мы, бывши в Италии, слышали подобное об одной местности этой страны, где, говорили нам, женщины, содержащие постоялые дворы и обладающие такими скверными искусствами, дают нередко каким хотят и могут путешественникам в сыре нечто такое, отчего эти мгновенно превращаются в вьючных животных и таскают на себе какие-нибудь нужные тяжести и затем, по окончании работы, снова принимают прежний свой вид. При этом смысл их не делается животным, а остается разумным и человеческим, подобно тому, как Апулей в своем сочинении под заглавием «Золотой осел» рассказывает о себе действительный или вымышленный случай, будто он, приняв яд, сделался ослом, сохраняя человеческую душу.

Все это или ложно, или до такой степени необыкновенно, что по справедливости не заслуживает доверия. Однако нужно верить самым твердым образом, что Всемогущий Бог может сделать в наказание ли, или для сдерживания все, что захочет, а демоны по могуществу своей природы (ибо они – тварь ангельская, хотя по собственной своей вине и злая) могут делать только то, что попускает Он, советов Которого тайных много, а несправедливого ни одного. Но если демоны и делают нечто такое, о чем идет у нас речь, то, конечно, не новые творят природы, а изменяют по виду те, которые сотворены Истинным Богом; так что они кажутсяне тем, что они на самом деле. Итак, я никоим образом не верю, чтобы демоны, не говоря о душе, даже тело могли превращать своим искусством или силой в действительные члены и очертания животных. Но воображающий элемент человеческой души (phantasticum hominis)1, который и при размышлении, и в сновидениях принимает вид бесчисленного множества различных вещей и, не будучи телом, все же с удивительной скоростью принимает подобие телесных форм, когда телесные чувства бывают усыплены или притуплены, может каким-то непонятным образом являться чувствам других в телесной фигуре; так что самые тела людей находятся в другом месте, оставаясь, правда, живыми, но в состоянии усыпления чувств более тяжелом и глубоком, чем во время сна, а это phantasticum является чувству других, как бы истинное тело в образе какого-нибудь животного; да и себе самому человек при этом кажется таким; так, может ему казаться во сне, что он в подобном виде переносит тяжести; причем если эти тяжести суть тела истинные, то их переносят демоны, мороча людей, которые видят в этом случае с одной стороны истинные тела тяжестей, с другой – ложные тела вьючных животных. Так, некто по имени Престанций рассказывает о следующем случае с отцом его: тот съел у себя дома в сыре помянутый яд и лежал в своей постели, как бы спящий, но так, что его никоим образом не могли разбудить. Чрез несколько дней он как бы проснулся и рассказал снившееся будто бы ему тяжелые сны – именно будто он был ломовой лошадью и в числе других вьючных животных возил солдатский фураж, называемый ретинским, потому что он перевозился в Ретию. Оказалось впоследствии, что так и было в действительности, как он рассказывал, хотя ему все это представлялось его же сновидением. Другой рассказывал, что он ночью у себя дома, прежде чем лечь в постель, видел, будто к нему пришел один очень ему знакомый философ и объяснил ему нечто из философии Платона, чего прежде, когда он о том его просил, не хотел объяснить. И когда он спрашивал после философа, почему тот в его доме сделал то, что отказывался сделать у себя дома, когда его просили о том, философ отвечал: «Я этого не делал, но мне грезилось во сне, что я это сделал»… И в этом случае в фантастическом образе представилось бодрствующему то, что другой видел во сне.

Об этих вещах мы слышали не от кого-нибудь, кому поверить бы считали делом недостойным, но от таких рассказчиков, которые, по нашему мнению, не были лжецами. Мне кажется, что и то, что рассказывают люди и что занесено в книги, будто аркадские боги или, вернее, демоны, превращали людей в волков, и будто Цирцея своими заклятиями превратила спутников Улисса, могло произойти так, как объяснил я – если только оно действительно было. Что же касается Диомедовых птиц, то они, в виду того, что род их, как утверждают, продолжается преемственным выводом детей, по моему мнению, были не превращены из людей, а подставлены на место похищенных, как была подставлена лань на место Ифигении, дочери Агамемнона.

Наконец, Августин не отрицает и возможности любовных сношений между земными женщинами и духами.

Существует весьма распространенная молва, и многие утверждают, что испытали сами или слышали от тех, которые испытали и в правдивости которых невозможно сомневаться, что силь-ваны и фавны, которых в просторечии называют инкубонами, часто являлись сладострастными в отношении к женщинам, стремились вступать и вступали в связи с ними; уверяют также очень многие, и притом такие, что отрицать это представляется бесстыдством, будто некоторые демоны, которых галлы называют дузиями, весьма склонны к этой нечистоте и постоянно предаются ей. Тем не менее на основании этого я не решусь дать какого-нибудь определенного заключения относительно того, могуг ли какие-либо духи, имеющие тела из воздушной стихии (ибо и эта стихия, когда приводится в движение опахалом, подлежит чувству и осязанию телесному), испытывать такого рода похоть, чтобы вступать так или иначе в связь с женщинами, ощутительную для последних.

Итак, мы видим, что неоплатонические теории в христианской оболочке, как мы находим их у бл. Августина, бесспорно, открывали для блужданий человеческого ума очень широкое поле, со многих точек которого жизнь представлялась в крайне своеобразном преломлении. Но исходить его из конца в конец суждено было уже не римскому обществу, при Августине доживавшему свои последние годы. Труд Августина «О граде Божием», откуда заимствованы изложенные выше взгляды, был им предпринят, как известно, под ошеломляющим впечатлением, которое произвел на весь тогдашний образованный мир разгром Рима Аларихом – событие, явившееся предвестником конечной гибели древней Римской империи и наступления средних веков, где римской осталась только церковь. К деятельности римской церкви в средние века, поскольку она связана с нашим вопросом, мы теперь и должны обратиться.

III

История обращения в христианство германских племен, принявших новую религию из рук Рима, шла в разных случаях различными путями. Так, франки, успевши растерять за время странствий религиозные заветы предков, с крайнею легкостью сменили свою старую веру на веру побежденных ими римлян; напротив, саксы, крепко сидевшие на родной почве, сделались христианами лишь после отчаянного сопротивления, уступая гнету железной руки такого властителя, как Карл Великий. Но при всем внешнем разнообразии условий, в которых отдельные германские народы входили или вводились в лоно церкви, с внутренней стороны все они после крещения оказывались в одном и том же отношении к новой своей религии. Тогда как принятие христианства римским императором было закономерным результатом духовной эволюции римского общества, заключительным актом долгого исторического процесса, крещение германских вождей – будь то насильственное крещение Видукинда и его саксов или вполне добровольное крещение Хлодвига и его франков – являлось по общему правилу не заключительным, а начальным актом в замене среди данного племени языческого миросозерцания христианским. «Не религиозное движение, – так пишет относительно франков своим компетентным пером Гаук, – открыло христианству доступ к франкам, и христианство в сравнительно короткое время стало у них господствующей религией без сколько-нибудь чувствительной реакции на это со стороны народа. Тех резких сотрясений, которыми обычно сопровождается замена старой национальной религии чуждою, новою, тут не оказывается и следа: история обращения франков в христианство не ведает мучеников ни за христианскую, ни за языческую веру. Насколько можно судить, старое было покинуто и новое принято без малейшей боли в сердце. Это становится понятным лишь при условии, что в эпоху такого перехода религиозный элемент в жизни народа стоял вообще далеко не на первом плане. Так это у франков действительно и было. Но если это обстоятельство облегчило вступление их в христианскую церковь, исключив религиозную оппозицию такому шагу, то оно же в соответственной мере должно было затруднить работу церкви над народом, который отныне становился христианским». И франки при этом не представляют какого-нибудь исключения. Как очень характерный пример я приведу еще историю принятия христианства одною ветвью бургундов, живших тогда на Рейне. Стране, занимаемой ими, грозили гунны. Тогда, «рассудив, что Бог римлян крепко помогает боящимся Его, они по общему согласию решили уверовать во Христа. И, обратившись к епископу одного из галльских городов, они просили у него христианского крещения. Тот же семь дней готовил их постом, проповедуя им веру, а на восьмой отпустил их, дав крещение». Бур-гунды, уповая твердо на Бога римлян, с успехом отразили после того гуннский набег; но понадобились многие и многие века, чтобы та вера, которая преподана была этим бургундам в одну неделю, успела хотя частью перейти в действительное достояние их потомков.

Итак, принятие германскими племенами христианства на первых порах сводилось лишь к тому, что церкви, т. е. ее иерархии, членам ее духовно-воспитательной организации, отныне предоставлялась полная свобода путем наставления и внешних дисциплинарных мер обращать новую свою паству в истинных христиан. Опираясь на руку светской власти, церковь могла теперь прививать этим крещеным язычникам новые формы богопочитания, новую нравственность и новое общее миросозерцание, созданное на космополитической почве Римской империи духовными усилиями четырех столетий. Но эта трудная работа нигде еще не успела продвинуться сколько-нибудь далеко, когда окончательное распадение Римской империи на ряд варварских государств глубоко «варваризиро-вало» и самую иерархию, на которой лежала указанная задача. Действительно, империя, в лоне которой родилось и выросло христианство, была, как нам известно, по преимуществу страною городов. Вне городской общины ни грек, ни римлянин не представляли себе возможности культурного существования, и, покоряя отставшие в развитии народы Галлии, Испании или Германии, Рим «цивилизовал» их путем «урбанизации». Он не скупясь давал права римского фажданства свободным людям среди новых своих подданных, но под условием, чтобы они в самом деле заслуживали имени «граждан», чтобы они, покинув жизнь по деревням, сселялись вместе в городские центры. В этих бесчисленных городах и городках, которые при внутренней безопасности, долго царившей в пределах империи, успели связаться между собою сетью деловых и умственных сношений, и бился пульс римской культурной жизни. Но если римлянин в сущности признавал за человека лишь городского обитателя, то совершенно иначе относились к этому вторгнувшиеся в империю германские варвары. Город сначала интересовал их только как место, грабеж которого приносил после победы самую богатую добычу: на города долгое время и направлялась усиленно их разрушительная деятельность. Однако и потом, при окончательном разделе римской территории, когда уцелевшие от погрома города оказались в составе новых германских владений, завоеватели продолжали глядеть на них недружелюбно и избегали в них селиться: по выражению одного современника, они себя чувствовали в городских стенах как в стенах могильного склепа. Крушение старого правового порядка, отсутствие в новых германских государствах сколько-нибудь достаточных гарантий личной и имущественной безопасности в корне подрезало при этом и прежнюю торгово-промышленную деятельность городов, так что они становятся теперь лишь тенью того, чем были раньше. В германских государствах от римских городов сохранились почти что только имена. А вместе с городами исчезло с лица Западной Европы и развитое денежное хозяйство, и вообще сколько-нибудь далеко проведенное общественное разделение труда. Основой социальной структуры варварских государств в начале средних веков являются поместья, где население, живущее натуральным хозяйством, оказывается оторванным от прочего мира и прозябает из рода в род, стремясь во всем довлеть само себе. Из этих-то медвежьих углов, из замков полудиких баронов или из жавшихся робко под их охрану деревень, ранняя средневековая церковь и должна была извлекать хранителей христианских традиций – пастырей душ, которым надлежало обращать крещеных язычников в подлинных христиан. И лишнее, мне кажется, настаивать, что при таких условиях дело это могло идти лишь очень окольными путями.

В другом месте я имел случай с известною подробностью развивать эту тему. Здесь я напомню вкратце, к чему сводилось образование членов римско-католической иерархии за те пять-шесть столетий, которые в истории обозначаются именем «раннего средневековья».

Степень внешнего сходства и внутреннего различия между христианской церковью, восторжествовавшей над античным миром, и римско-католическою церковью, мирно владычествовавшей среди явившихся ему на смену варваров, довольно точно определится для нас, если мы перенесемся мыслью в храмы, где совершалось христианское богослужение. На первый взгляд нам может показаться, будто века не имели над римской церковью никакой силы: в IX и X столетиях, как и в IV или в V, стекавшиеся в храмы духовные ее сыны присутствовали при одинаковых обрядах, внимали тем же словам Писания и молитв, слушали те же церковные песнопения на том же латинском языке. Разница заключалась тут в одном, но зато очень существенном обстоятельстве. Тогда как во времена Константина Великого всякий пришедший в храм помолиться христианин до слова понимал все, что там читалось и пелось, во времена Карла Великого почти никто из собиравшихся в храмы «верных» не понимал ни одного из тех латинских слов, которые читал и пел священник; да и священник сам по большей части лишь смутно представлял, что собственно кроется за этими мудреными иностранными словами, которые он от лица паствы с таким усердием воссылал к Небу. «Молитвы за обедней надо хорошо понимать, а кто не может, тот по крайней мере должен знать их на память и отчетливо выговаривать. Евангелие и Послания надо уметь хорошо читать, и если бы вы могли передавать, по крайней мере, их дословный смысл!» вот требования от приходских священников, выше которых не дерзали идти в первую половину средних веков поборники духовного просвещения в лоне католицизма. К уменью механически читать латинские литургические книги, к уменью петь да к знанию пасхалии и святцев и сводилось тогда все школьное образование рядовых пастырей душ. Ut populus, sic sacerdos: народ нисколько не стремился понимать свое богослужение; без понимания совершал перед ним службы и его священник.

Само собою разумеется, однако, что если бы средневековая римская церковь позволила всем своим служителям упасть так низко по уровню образования, то она не смогла бы сохранить даже формального своего сходства со своею христианской предшественницей; она не сберегла бы ни сложной церковной обрядности, ни канонического законодательства, ни организации особой духовной власти. И, ясно сознавая это, руководители римской церкви всеми силами боролись за то, чтобы хоть в собственной среде сохранить остатки той школьной образованности, которая в старые времена составляла необходимую принадлежность всякого римского гражданина из обеспеченных классов и атмосферою которой так долго дышало христианство. Таким образом, спасая себя от конечного разложения, римская церковь спасла вместе с собой и хорошо известные нам античные «училища красноречия», или, по-средневековому, «тривиальные школы». Ее стараниями в самые темные времена среди новых европейских обществ не переводились совершенно люди, которые «по римскому завету» детство и юность свою проводили над изучением древних классиков – Гомера в латинском переводе, Вергилия, Горация, Овидия, Персия, Ювенала, Теренция, Лукана, – которые заглядывали в учебники риторики, составленные по Квинтилиану, и в руководства логики, писанные по Аристотелю. Особенно одаренных юношей церковная школа сажала иногда и за так называемый quadrivium, т. е. преподавала им начатки арифметики, геометрии, астрономии и теории музыки. Но в новых условиях своей жизни школы, «ведшиеся по старому римскому преданию», конечно, не могли давать тех же результатов, какие они давали на той почве, где они выросли. Довольно здесь напомнить, что в эпоху империи училища красноречия были школой родного языка или в романизованных странах школою языка, которым воспитанники с раннего детства дома учились владеть, как родным; между тем для юных франков и саксов, лангобардов и бургундов, садившихся за азбуку в какой-нибудь соборной или монастырской школе, латинский язык был мертвым языком, изучение которого при грубости тогдашней педагогики для многих представляло совершенно непреодолимые трудности. Являясь для германских детей чуждыми по языку, латинские классики были для них не менее чужды и по содержанию, так что о прежнем превращении школьной литературы в духовную собственность питомцев школы теперь нельзя было и мечтать. Преподаватели «грамматики» теперь считали задачу свою исполненной блестяще,

если ученики их долгими годами занятий приобретали, наконец, искусство сколько-нибудь сносно владеть литературной латинской речью. Не тем была в средние века и риторика, чем была она для Либания. И в римских школах многие воспитанники работали над ней в прикладных целях, стремясь овладеть прибыльным знанием тайн судебного красноречия. Средние же века сделали в этом направлении еще несколько крупных шагов вперед. Применяясь к умственной скудости питомцев, сводя запросы к ним до низшего уровня познаний, без которых церкви немыслимо было существовать, ранняя средневековая школа в риторическом классе не тратила много времени на Квинтилиана, а упражняла юношество главнейшим образом в так называемом dictamen prosaicum, т. е. в искусстве составлять письма, грамоты и вообще акты делового характера. К технике делового стиля при этом присовокуплялась и реальная сторона: дети читали сборники законов, заучивая важнейшие статьи наизусть. Развитию юридического мышления служила преимущественно и третья из свободных наук – диалектика. Что же касается помянутого нами quadrivium, то будет достаточно заметить, что арифметика сводилась к четырем действиям над целыми числами, что геометрия – там, где под именем ее не преподавалась крайне фантастическая география, – заключалась в чисто практических приемах вычисления площади треугольника, четырехугольника и круга и что астрономия уцелела почти лишь в том объеме, который необходим для установления календаря и переходящих праздников. Однако даже в подобном более чем скромном объеме науки эти считались в те времена доступными лишь немногим избранным. «При одной мысли о науках quadrivium'a, – писал св. Бонифаций, – у меня от страха спирается дыхание. Пред ними все науки trivium'a не более, как детская забава». Из редких вообще тогдашних школ только ничтожное количество обладало преподавателями столь головоломных дисциплин, и кто превосходил зараз все перечисленные septem artes liberates, всю эту septemplex sapientia, тот в глазах современников являлся чудом учености.

Но эти «клерикальные» школы, предназначавшиеся почти исключительно для подготовки будущих священно-и церковнослужителей, главнейшею своею задачею должны были; конечно, почитать наставление своих питомцев в истинах христианской веры, преподавание им Св. Писания с надлежащим богословским комментарием? Так это обычно и утверждается в общих культурно-исторических сочинениях: по ходячему взгляду вся школьная работа в средние века имела одну конечную цель – уразумение высшей из книг, Библии. Такое утверждение, однако, смешивая средневековую теорию с действительностью, представляет характер тогдашней школы в глубоко ложном свете. Все перечисленные нами предметы преподавания имели для римской церкви великую цену уже сами по себе – как бы она могла оставаться римской церковью без латинистов и без юристов? – и занятия ими при деревенской дубоватости учащихся, при крайней бедности школ необходимейшими пособиями и неумелости учителей требовали такого невероятного количества труда и времени, что о серьезном углублении в вопросы христианского богословия для подавляющего большинства учащихся не поднимала и вопроса. Школы раннего средневековья были, бесспорно, чисто церковными учреждениями – уже простое уменье читать и писать тогда признавалось за ars clericalis, – но столь же бесспорно и то, что грамотеи-клирики той эпохи были плохие богословы, что в общем они после долголетнего пребывания «под розгой наставника» все же глядели на мир Божий не глазами великих учителей древней церкви, а наивными глазами родной своей деревни. Клирик, создавший в IX веке известную поэму «Спаситель» (Heiiand), по школьному своему образованию стоял далеко выше среднего уровня своих собратьев. А много ли в его стихотворном пересказе евангельской истории осталось от Евангелия? Христос в изображении его – король, который окружен верными ленниками, который им дает награды, крепко стоит за них в бою и т. д., и т. д.

Однако как ни опустился в начале средних веков культурный уровень римской иерархии, но она все же смогла остаться иерархией – она по-прежнему продолжала править духовной жизнью общества. Как бы ни малограмотен был школьник, который рукополагался в священнический сан, но с этого момента он становился ответственным за вечное спасение своих прихожан. Он принимал на себя долг бдительно следить за доброю их нравственностью, причем в главнейшую обязанность ему вменялась борьба с тремя важнейшими «каноническими» грехами: убийством, блудом и идолопоклонством – широкий термин, обнимавший, кроме действительного идолопоклонства, и всякие виды волшебства и суеверия.

А суеверием насыщена была вся атмосфера религиозной жизни раннего средневековья. Его довольно было, как мы видели, и в завоеванной варварами империи; но сила его господства в христианском мире стала совсем иною, когда быстрая перемена религии сразу превратила в суеверие все то, что так долго было для германцев их истинной верой. «Язычество как религия исчезло, но, низведенное на степень суеверия, оно продолжало существовать. Народ отрекся от старых своих богов, но не утратил веру в их власть и силу. Церковь учила проклинать их. Но народ не забывал про их могущество: в Мерзебургских Заклинаниях поминаются друг за другом Бальдер и Вотан, Зингунт и Зунна, Фрея и Волла: теперь, положим, их чурались, но это не мешало их бояться (Merseburger Zauberspriiche – памятник, сохранившийся в записи X века). Мало того, мы наблюдаем в эту пору введенные церковью церемонии, где боги языческие предавались поруганию. Не служит ли это признаком того, что известные симпатии к низверженным властителям мира все еще продолжали жить в народе? Вера в силу языческих богов слилась затем с церковным учением о сатане и демонах и в этом получила для себя самую крепкую опору. Тогда как латинская церковь требовала, чтобы принимающие крещение отрекались от дьявола, во франкской церкви это заменялось вопросом: «Отрекаешься ли ты от лихих духов (den Unholden)» – от всех вражеских сил, будь то демоны или боги. Дьявол, перед которым трепетал народ, теперь теряет всякое сходство с библейским искусителем: он превращается в чисто мифологическую фигуру…

«Наряду с языческими представлениями и, может быть, даже еще более цепко, нежели они, держались и языческие обычаи. Повседневная жизнь была опутана густой их сетью. Вера в рок вела к вере в приметы: о них спрашивали гадателей, но каждый и сам толковал различные случайности как знамения. В родстве с этим стояло деление Дней на счастливые и несчастные: особую важность при этом придавали фазам луны. Из страха перед темными силами родился страх перед волшебством, по воле направляющим действие этих сил к определенной цели. Как на Божьем суде читались особые молитвы и заклятья, чтобы предотвратить возможное перекрестное влияние волшебства, так точно волшебства опасались на каждом шагу и в обыденной жизни. Ему приписывались все беды, которые случались с человеком или его добром, с его скотиной и полями. С видимой непоследовательностью, но совершенно понятным образом люди, проклиная колдунов, стремились в то же время таким же волшебством предохранять себя от волшебства. Человек охранял свою жизнь, навешивая на себя амулеты; он оберегал свои нивы, ставя на них шесты с привязанными лоскутами бумаги; колокола получали крещение, чтобы звон их мог предотвращать град, и против засухи применялось одно совсем уже удивительное средство. Слово и песня, травы и камни, священнейшие и омерзительнейшие предметы – все шло в дело, чтобы околдовать окружающих. Особенно болезнь и смерть побуждали испытывать силу волшебства. Целебные травы собирались с нашептываниями. Чтобы вылечить больного ребенка, мать клала его на очаг или на крышу, а отец проползал через вырытый в земле ход, который он потом затыкал терновником. Дом, где лежал покойник, охраняли, сжигая хлебные зерна. И над самим покойником окружавшие пели заклинания; дикими шутками стремились они разогнать страх перед смертью» (A. Hauck, Kirchen-geschichte Deutschlands, II, 756-61).

Само собою разумеется, что в подобной атмосфере цвели пышным цветом и профессиональные занятия волшебством. Известный лионский епископ Агобард (IX век) рассказывает нам, что в его епархии «отведение бурь» составляло правильный и весьма доходный промысел, а съехавшиеся в 829-м году на Вормский Собор прелаты так говорили императору Людовику Благочестивому про распространенность колдовства в его империи:

К великому нашему прискорбию должны мы сообщить Вам, что в Вашей стране от времен язычества все еще остается множество опасных лиходеев, занимающихся волшебством, ворожбой, метаньем жеребьев, варкою зелья, снотолкованием и т. п., каковых Божеский закон предписывает наказывать нещадно. Не подлежит сомнению, что некоторые лица обоего пола с помощью нечистой силы любовными напитками и яствами лишают других рассудка. Эти люди своим колдовством наводят далее бури и град, предсказывают будущее, перетягивают от одних к другим зерно с поля, вынимают молоко у коров и вообще совершают бесчисленное множество подобного рода преступлений. Подобные лиходеи тем строже должны наказываться государем, чем дерзновеннее они осмеливаются таким путем служить дьяволу.

Все это церковь желала с корнем вырвать из среды вверенного ее духовным попечениям общества, и, надо ей отдать справедливость, она действительно потратила на борьбу против суеверия немало добросовестных усилий. Она преследовала виновных и на своем forum externum, т. е. перед епископским судом, и на своем forum internum, т. е. в исповедальне: она вменяла, как мы уже заметили, обличение «идолопоклонства» в одну из первых обязанностей своим пастырям душ. Она стремилась сделать своей сотрудницей и светскую власть. Духовенство склоняло государей покинуть старую германскую точку зрения, по которой колдовство являлось преступным лишь в меру реально причиненного им вреда, и усвоить законоположения позднейшего римского права, где всякое колдовство, хотя бы благодетельное, считалось подлежащим наказанию, как грех против религии. Но после наших предварительных замечаний, мне кажется, излишне будет доказывать, что эта борьба католической церкви с суеверием была совсем не тем, чем в наше время представляется подобная культурная задача. Для нас главнейший смысл такой борьбы заключается в распространении среди общества известной доли здравого скептицизма, и слово «суеверие» давно стало для нас синонимом вздорных бредней. Совсем иначе понимала свой термин superstitio средневековая церковь. Для нее «суеверие» представляло собой не пустую веру, а только запрещенную веру, преступное обращение к нездешним силам с нарушением преданности, которою христианин обязан Богу. Что же касается реальной возможности колдовских деяний, то в общем пастыри в ней так же мало сомневались, как их паства. Да и откуда было католической иерархии раннего средневековья черпать иные взгляды по этому предмету? «Поэты», которых ее служители в годы юности заучивали в школе, снискивая необходимую для латиниста copiam verborum, служили только источником прибавочной смуты в их умах, так как сказания о древних богах и героях эти дети деревни понимали вполне буквально. Как отражалась в их сознании хотя бы Энеида, нам ясно из того, что школа в конце концов самого ее автора провозгласила величайшим из древних магов. В отрывках из Св. Писания, с которыми школьники знакомились при изучении церковного обихода, их восприимчивое воображение тоже главным образом останавливалось на рассказах о библейских чудесах. Чудесно-фантастическим элементом насквозь пропитан был и тот род христианской литературы, который пользовался один сколько-нибудь значительным успехом среди немногочисленных клириков, не покидавших и после школы привычки заниматься чтением – я разумею Жития святых восточного и западного происхождения с знаменитым Житием Антония Великого во главе. И, наконец, немногие избранники, которые путем самостоятельного труда доходили до знакомства с истинным христианским богословием, при наличности в нем известного нам учения о демонах, тоже не видели себя вынужденными порывать связь с первобытным анимистическим миросозерцанием. Умственный облик тогдашней католической иерархии сразу встанет у нас перед глазами, если мы вспомним, что она сочла возможным передать представителям церкви руководство Божьими судами, что с ее разрешения клирики святили там кипяток, куда обвиняемый должен был опустить руку, с ее разрешения давали обвиняемым есть корки хлеба с написанными на них словами молитвы Господней и т. д. А что клирики делали из церковной обрядности самовольно, то часто переступало уже всякие границы, превращаясь с христианской точки зрения в подлинное кощунство. Во многих случаях борьба подобных клириков против колдунов, по давно сделанному замечанию, являлась не более как борьбой двух магий. Но, даже оставляя в стороне эту повседневную церковную действительность, считаясь лишь с намерениями верховных руководителей римской церкви, поскольку они выразились в церковном законодательстве, мы все же должны будем согласиться, что в данном случае иерархия оказывалась на той же интеллектуальной почве, как и паства. Таким образом, в своей борьбе против народных суеверии она имела в распоряжении одно лишь средство – угрозы и репрессию; а средство это по свидетельству многовекового опыта является в сфере духовной жизни орудием крайне ненадежным, и нас поэтому не может удивлять, что вопреки всем громам церкви на протяжении столетий все те же первобытные суеверия жили в народной массе, почти не ослабевая. Еще один писатель одиннадцатого века сделал характерное замечание, что суеверие в народе передается от отца к сыну, как бы законная составная часть родительского наследства.

Можно сказать даже больше. Можно с основанием утверждать, что в некоторых отношениях эта борьба ранней средневековой церкви против народного суеверия только способствовала росту зла, которое церковные власти стремились искоренить. Не развивая этой темы во всех подробностях, мы здесь отметим лишь влияние, производившееся той же католической исповедальней. Известен порядок совершения исповеди, который возобладал в средневековой католической церкви благодаря религиозной несостоятельности как паствы, так и множества пастырей. Отсутствие у католических священников сколько-нибудь достаточной подготовки для своего звания привело римскую церковь к тому, что она всех их вооружила, наконец, так называемыми Poenitentialia – исповедальными книгами, которые для различных областей составлены были в различное время наиболее опытными местными канонистами. Тут содержались подробные перечни грехов и указывалась каноническая мера наказания за них. В эти исповедальные книги вписаны были и те бесчисленные суеверия, которыми страдало тогдашнее общество во всех его слоях; они и служат нам главным источником знакомства с этой стороной духовной жизни раннего средневековья. Лучшие люди церкви сами видели, правда, опасность, крывшуюся во введении такого рода Poenitentialia, и предостерегали от нее духовников: они советовали не всех исповедников спрашивать обо всем, так как иначе исповедь сама может явиться источником соблазна. Но если и в других случаях духовники – насколько можно об этом теперь судить – плохо, по-видимому, считались с подобными предостережениями, то в грехе суеверия им было всего труднее ограничиваться собственными признаниями кающихся, так как невежественная масса творила множество суеверных деяний, даже не подозревая, что она этим подвергает душу свою опасности погибнуть. В мелких подробностях поэтому дознавался духовник у исповедника, не делал ли он того-то и того-то, не прибегал ли он для исполнения своих желаний к таким-то и таким волшебным средствам, причем вопросы его звучали полною верою в то, что эти преступные пути действительно для всякого открыты. И таким образом местные суеверия, местные приемы волшебства мало-помалу становились известны целым широким областям, где введено было то или другое Poenitentiale. He один человек уходил из исповедальни с головой, полной неслыханных прежде вещей, и с искушением в случае беды попробовать неизвестные ему раньше волшебные средства, сила которых косвенно свидетельствовалась самой же церковью. Конечно, в той же исповедальне человек слышал и про кары, грозящие за подобные проступки против веры, равно как и про то, что все эти грехи делают душу достоянием ада. Но как недостаточны были подобные угрозы, чтобы удерживать людей от искушения пробовать силу волшебства на деле, тому живым примером служат сами же клирики, которым поручено было искоренять эти изобретенные бесами магические искусства: к великому отчаянию церкви и соблазну верных в их собственной среде постоянно встречалось немало лиц, которые для целей волшебства упорно профанировали вверявшиеся им священные предметы, как миро, гостию или богослужебные книги, которые крестили назначенные для изведения врагов восковые куклы и т. п. Что же касается постоянного запугивания сатаной, как средства религиозного воспитания народа, то ясно, что в этой области духовной жизни оно могло вести лишь к самым бедственным последствиям. Всякая сила вызывает перед собою преклонение, а средневековый католицизм мало-помалу сделал из образа сатаны такую силу, которой в конце концов стала страшиться даже сама создавшая его римская церковь.

Но как ни суеверны были правящие церковные круги в первую, темную половину средних веков, однако суеверию их тоже находились свои пределы. По общему своему духовному развитию они стояли все же выше окружавшей их среды, и некоторые из верований опекаемого ими народа даже для них оказывались чересчур наивны. При этом для нас особенно знаменательным является тот факт, что к разряду подобных «языческих нелепостей» церковное законодательство данной эпохи без колебаний относило между прочим и веру в «стриг», в этих летающих по ночам женщин, – образ, с которым мы встречались уже в римскую эпоху и который еще в гораздо более сильной степени тревожил фантазию раннего средневековья.

Нам нет здесь надобности вдаваться в подробное рассмотрение вопроса, подавшего в свое время повод к оживленной полемике Зольдана (Soldan's Geschichte dcr Hexenprozesse до последнего времени являлась капитальнейшим трудом по нашему предмету, да и теперь не утеряла еще значения) против Якова Гримма, были ли эти «стриги», поминающиеся в законодательных памятниках с VII века, самостоятельным произведением германской фантазии или они достались средним векам по наследству от античной древности, через посредство духовенства, верившего всем сказкам латинской школьной литературы. Заметим только мимоходом, что новейшие исследователи решительно склоняются на сторону первого мнения – мнения Гримма. Имея свой глубокий корень в таком распространенном психическом феномене, как грезы о полете во время сна, представление о летающих по ночам людях в различных видах встречается у всех народов и, несомненно, существовало у германцев уже тогда, когда до слуха их не доходило еще ни слова из сходных греко-римских поверий. Если же средневековые стриги являются нам с латинским именем и вообще с античною окраской, если их предводительницей церковные памятники называют, например, римскую богиню луны Диану, то само по себе это ничему еще не служит доказательством. Известно, что церковные люди в средние века упорно занимались переводом туземных верований на язык школьной греко-римской мифологии и с важностью ученых разъясняли потом народу, что его Вотан не что иное, как тот же давно проклятый церковью демон Юпитер и т. п. Конечно, духовное просвещение германцев выигрывало немного от подобного знакомства с преданиями о латинских и греческих богах. Но несомненным представляется и то, что латинская оболочка многих средневековых суеверий, как они записаны в памятниках литературы, совсем еще не дает нам права утверждать, будто бы без латинской церкви средневековая фантазия должна была остаться от них свободной. По поводу происхождения веры в стриг Зольдан находит возможным говорить о заражении молодых германских обществ тем ядом суеверия, который выработался в разлагавшемся организме Римской империи. Нет спора: яд этот оказал глубоко тлетворное влияние на новую европейскую цивилизацию. Но пагубное его действие со всею силой сказалось позже, когда молодые европейские общества стали успешно создавать себе самостоятельную культуру. Что же касается элементарных, первобытных суеверий, то с этой стороны германцам вряд ли могло причинить много вреда столкновение с побежденным Римом: богато одаренные фантазией, они уже со своей далекой родины принесли неисчерпаемые их запасы.

Во всяком случае мы твердо знаем, что вера в стриг с различными их разновидностями царила в раннее средневековье среди народа совсем с иною силой, чем во времена Римской империи. Как мы про это говорили, в античном обществе стригами занимались больше поэты, юристы же не находили для себя повода ими интересоваться. Напротив, в средние века с верою в стриг серьезно приходилось считаться и светскому, и церковному законодательству.

Первое средневековое упоминание о стригах мы находим в Салической Правде, где говорится, что если кто обзовет свободнорожденную женщину стригой (stria) или если кто обзовет мужчину strioporcius (так называют, поясняет текст закона, того, кто якобы носит стригам котел, где они варят свое варево), то это должно наказываться как самое тяжкое оскорбление. Другое раннее упоминание о стригах встречаем мы в одном указе лангобардского короля Ротара от 643 года. Указ внушает подданным, что христиане не должны верить, будто есть женщины, которые выедают у живых людей внутренности, ибо это совершенно несбыточное дело, и что поэтому никто, паче же всего суд, не должен предавать подобных мнимых стриг смертной казни. На что способна была толкать народ такая вера в стриг-людоедок, показывает нам первый из Карловых Саксонских капитуляриев (около 787 года). «Если кто, – пишет Карл своим новообращенным подданным, – если кто, ослепленный дьяволом, по старому языческому поверью сочтет какого-нибудь мужчину или женщину за пожирающую людей стригу и в такой вере спалит их, даст их есть другим или сам будет есть их, то такого человека должно казнить смертью». Против того же поверья грозно вооружается далее один ирландский синод начала IX века. «Христианин, который верует в действительное существование ламий, или иначе стриг, и распускает про людей подобную молву, подлежит анафеме». Наряду со стригой-людоедкой, как можно заключать по некоторым не очень, впрочем, ясным церковным памятникам, где стриги причисляются к блудницам, средние века знали и Апулееву стригу, летающую по ночам не на каннибальские оргии, а на любовные похождения. Но, сверх того, народная фантазия крепко была заполонена и другими схожими образами, о которых дают нам очень любопытные сведения два крупных памятника церковного законодательства из X и XI столетий – «Две книги о церковной дисциплине», составленные аббатом Регино из Прюма около 906 года, и «Двадцать две книги постановлений», изданные около 1020 года одним из самых видных церковных деятелей того века, вормсским епископом Буркардом.

В первом из этих памятников среди других статей, заимствованных из разновременно обнародовавшихся законов против «суеверия», находится и знаменитый Canon Episcopi, которому впоследствии суждено было играть такую роль в «ведовской» литературе по вопросу о реальном существовании ведовской секты (Canon Episcopi, т. е. канон «Епископы» – обычное обозначение канонов по первому их слову). Канон этот носит название: «О женщинах, кои рассказывают, будто они ночною порой скачут с демонами», и гласит так:

Епископы и священники должны искоренить из своих приходов изобретенное дьяволом пагубное искусство гаданья и волшебства: кто из мужчин или женщин окажется виновным в подобных, преступлениях, того они должны, всячески опозорив, выгонять вон из своего прихода… Не должно также оставлять без внимания и того, что некоторые преступные женщины, совратившиеся вслед сатаны (1 Тимоф., 5, 15), становясь жертвами демонского мороченья, верят и утверждают, будто они ночною порой скачут на разных зверях с Дианой, языческой богиней, и с бесчисленным множеством других женщин и будто они проносятся таким образом в ночном безмолвии через необозримые пространства, повинуясь во всем велениям богини и являясь на службу по ее вызову в назначенные ночи. И пусть бы они одни пропадали в своем неверии, а то они увлекают на путь погибели и других. Ибо бесчисленное множество, вводимое в соблазн такою ложью, верит, что это правда, и вместе с тем отклоняется от истинной веры и возвращается к языческим заблуждениям, допуская, что есть какие-то божественные существа в мире, кроме Единого Бога. А потому священники в порученных им церквах со всяким тщанием должны проповедовать народу, что это сущая ложь и что подобные видения вселяются в душу маловерных силою не божественного, а злого духа… С кем же, конечно, не бывает, что в ночных грезах он будто покидает самого себя, и кто во сне не видывал того, чего не приходилось никогда видеть наяву. Но кто же может быть столь глуп и тупоумен, чтобы все подобное, что происходит с духом, относить и к телесному существованию… Итак, необходимо всем громогласно объявлять, что тот, кто верит чему-нибудь подобному, является отступником от веры; а кто не имеет правой веры в Бога, тот уж не чадо Божие, а чадо того, в кого он верит, сиречь дьявола.

Еще подробнее знакомят нас с разными видами веры в стриг Буркардовы «Постановления». Уже текст канона «Епископы», который вместе со всем сборником Регино был принят Буркардом в 10-ю книгу его компилятивного труда, содержит любопытную прибавку. Согласно ей царицей стриг в иных местах считалась не Диана, а Ироди-ада – эта средневековая Иродиада (Саломея), женский двойник Вечного Жида, осужденная за смерть Иоанна Крестителя вечно скитаться. Но, сверх 10-й книги, в «Постановлениях» стригами занимается и 19-я книга, куда Буркард поместил одно из руководств к совершению исповеди, которому неизвестный его автор придал заглавие Corrector. Из этого Corrector мы прежде всего узнаем, что поминаемых в Canon Episcopi женщин, скакавших по ночам с демонами, «народная глупость именовала striga holda». Будет ли это striga holda означать просто «добрая стрига», или это будет отзвуком того, что предводительницей подобных стриг в Германии считалась первоначально богиня Holda, потом лишь вытесненная Дианой, во всяком случае отсюда ясно, что сам народ не придавал подобной скачке на зверях какого-нибудь пагубного характера; Holda являлась для германцев милостивой богиней. Согласно этому и наш Corrector за подобный вид веры в стриг налагает сравнительно легкую, лишь годовую епитимию. Гораздо строже он относится к другим двум видам схожего суеверия, которые в нем описываются следующим образом:

Не верила ли ты тому, что многие совратившиеся вслед сатаны женщины выдают за истину, будто в безмолвной тишине ночи, упокоившись в постели с супругом на лоне твоем, ты способна, оставаясь телесною, выйти чрез запертые двери и проноситься с другими жертвами того же заблуждения через необозримые пространства, причем вы, якобы, можете без видимого оружия умерщвлять крещеных и искупленных кровью Спасителя людей, поедать их, сварив их мясо, затем, положив вместо сердца тряпку или кусок дерева или другое что-нибудь в таком роде, съеденных снова оживлять и пускать в жизнь. Если верила, то должна каяться на хлебе и на воде 40 дней, т. е. Великий пост с семью последующими годами.

Не верила ли ты тому, во что иные женщины нередко верят, будто ты с другими дьявольскими сосудами тоже в безмолвной тишине ночи чрез запертые двери можешь улетать в воздух под облака и там биться с другими, нанося им и получая от них раны? Если верила, то должна каяться три года по обычным дням.

Итак, мы видим, что грезы о ночных полетах, смешение которых с действительностью так строго осуждала церковь, носили очень пестрый характер и не сводились к одному бреду людоедством. Как то и ныне наблюдается у первобытных народов, детски наивная фантазия не знала вообще тогда резкой границы между миром духов и миром живых людей, и яркие сновидения на почве того или другого поверья постоянно делали многих участниками в приключениях обитателей воздушных сфер. Так, битвы стриг под облаками вряд ли случайно имеют столь близкое сходство с распространеннейшим в Германии поверьем о воздушном войске Дикого Охотника. Что же касается полетов «добрых стриг», то сравнительная мифология сближает их с полетами тех добрых фей, для которых западноевропейская деревня вопреки всем протестам церкви до глубины средних веков упорно накрывала в Рождественской ночи на улице так называемый tabulae fortunae, чтобы эти ночные гостьи за угощение приносили благополучие в дом ласкового хозяина. «Дамою Изобилия» (Dame Habondo) прямо называется во французских памятниках такая же царица стриг, как та, что у Регино именуется Дианой, и характерной приметой сопровождающих ее bonnes femmes поверье делает их склонность, забравшись в чужую кухню, хозяйничать там, словно у себя дома. Только церковная полемика, систематически отбрасывавшая все языческое в область демонического, мало-помалу придала всем этим разнообразным поверьям однообразную сатанинскую окраску – пока наконец дело не пришло к тому, что склонность к ночному угощению себя чужим вином для самой церкви стала представляться одной из главных примет «ведьмы».

Но нас от этого отделяют еще века. В темном XI столетии римская церковь, несколько путаясь в логике, но в общем совершенно вразумительно сама внушала народу, что сатанинскими добрые христиане должны считать не воздушные похождения живых людей, а веру, будто подобные похождения в действительности возможны. И этот взгляд не был, подобно некоторым иным из ранних проявлений средневекового рационализма, лишь достоянием отдельных исключительных умов среди тогдашних церковных деятелей. 10-я книга Буркардовых «Постановлений», куда внесен был Canon Episcopi, осуждавший веру в полеты с Дианой или Иродиадой, была принята Грацианом в составе его известного Декрета и вместе с тем получила обязательную силу для всех верных католиков.

Здесь мы должны, однако, сделать одну довольно важную оговорку. В эпоху Каролингов церковные соборы проклинали тех, кто распускает слухи, будто стриги в самом деле существуют. В эпоху Коперника и Кеплера та же церковь склонна была всякого человека, сомневавшегося в существовании стриг, самого заподозрить в принадлежности к их числу. Такая противоположность, конечно, поразительна, но ею не следует увлекаться, как увлекались многие историки нашего вопроса, которых она побуждала сильно преувеличивать степень просвещенности церковных и светских правителей в конце первого и в начале второго тысячелетия по Р. X., что спутывало в этих трудах и общую историческую перспективу. Источник их ошибки, как это ясно показал нам Гансен, заключался при этом в следующем. Одно и то же слово «стрига» в VII-XII и вXV-XVII веках связано было с существенно различными образами. Для эпохи, когда свирепствовали процессы ведьм, всякая стрига являлась непременно злой колдуньей: согласно этому «ведьма» в тогдашнем церковно-юридическом языке совершенно безразлично обозначалась то словом striga, то словом malefica. Женщины, летавшие по ночам, и напускали главным образом, по мнению столь компетентных судей, как авторы «Молота ведьм», и бури с градом, и болезни, и разные другие пагубы, которые нам уже приходилось перечислять. Напротив, в занимающую нас сейчас эпоху два эти представления – о колдовстве и о ночных полетах – жили еще совсем раздельно, как это явствует из памятников права, где вопрос о стригах соединяется еще иногда с вопросом о наказании блудниц, но никогда не смешивается с вопросом о мерах против колдовства. Между тем привычка, образовавшаяся на изучении позднейшей «ведовской» литературы, неизменно заставляла историков и в памятниках более раннего времени соединять со словом «стрига» полный образ ведьмы, благодаря чему общий смысл разбираемых нами сейчас указов против веры в стриг и получал у них не совсем правильное толкование. Так, Зольдан на основании приведенного нами выше Саксонского капитулярия 787-го года, где Карл Великий повелевал карать не стриг, пожиравших людей, а людей, пожиравших стриг, приходит к выводу, что уже в Карлову эпоху «германский дух готов был навсегда порвать с самою верою в волшебство», ибо «тут смерть грозит не волшебству, а вере в оное». На деле же капитулярий Карла нисколько не касался вопроса о реальности деяний, приписывавшихся настоящим колдунам, и все другие данные показывают, что в VIII веке германский дух был еще очень далек от разрыва с верою в их возможность. Припомним хотя бы приведенное нами выше обращение германских епископов к Карлову сыну, Людовику Благочестивому: в нем совершенно еще не слышно голоса скептицизма. Не много скептицизма отыщешь и в трудах таких корифеев тогдашней теоретической мысли, как Рабан Мавр или Гинкмар Реймский.

Правда, отдельные личности с светлой головой и крепким характером, пополняя великие недочеты теоретического своего образования в школе практической жизненной деятельности, довольно рано стали доходить до относительного свободомыслия в вопросе о возможных границах волшебства. Так, ранее помянутый уже нами лионский епископ Агобард, рассказав, что в его епархии «почти все жители, знатные и незнатные, горожане и мужики, молодые и старые, уверены, будто град и гром могут быть накликаны людьми», разражается против подобной мысли великим негодованием. «Несчастный мир подавленный такою глупостью, что христиане верят нелепейшим вещам, в какие раньше ни за что бы не поверили язычники, не ведавшие Творца вселенной». Так, Регино в помянутом нами сборнике наряду с верою в стриг столь же строго осуждает и веру в оборотней. «От истинной веры отпадают и те, кто полагает, будто какая-нибудь иная сила, кроме Божией, способна обратить живое существо из одного вида в другой высшего или низшего порядка». Так, Бур-кард, осуждая вместе с Агобардом веру в «наведение бурь» и вместе с Регино веру в оборотней, присовокупляет еще к тому же разряду недостойных христианина бредней веру в девушек-эльфов, увлекающих мужчин в свои объятия, и даже веру в то, будто кто-либо может силою чар господствовать над человеческой душой, обращая любовь в ненависть и ненависть в любовь. Но, помимо того, что в других случаях тот же Регино и тот же Буркард, как явствует из собственных их постановлений, сами верили в реальную силу колдовства, даже в помянутых вопросах они немного находили себе сторонников. Агобард мог доказывать от Св. Писания, что истинным владыкой над бурями и градом является один Господь; но это не мешало тому, что preces ad repellendam tempestatem (молитвы для ото-гнания бурь) оставались обычной составною частью католического требника. В иных местах священник выходил при этом за околицу деревни в сторону надвигавшейся тучи и читал свои заклинания над пылающим костром, куда бросалась издревле ненавистная демонам сера. И если Буркард в Вормсе запрещал своим духовным сынам верить, будто бы колдовством можно приворожить к себе человека, то про его современника и близкого соседа трир-ского епископа Поппо местная хроника (начала XII века) глубоко убежденным тоном рассказывает следующую историю. Однажды некая монахиня из монастыря Пфаль-цель близ Трира по просьбе Поппо вышила для него пару туфель, чтобы надевать при богослужении. Но монашенка эта тайно была влюблена в своего архиепископа, и, прежде чем отослать ему туфли, она их заворожила. Едва Поп-по успел их на себя надеть, как вдруг почувствовал, что в сердце его вспыхнула греховная страсть к этой женщине. В испуге и негодовании Поппо сейчас же сбросил с себя туфли и предложил надеть их одному из приближенных. Чары и на того произвели свое действие. Опыт был затем повторен с целым рядом других лиц из епископской свиты, и все подпадали под волшебное влияние туфель. Тогда Поппо изгнал виновную монахиню из монастыря и изменил весь прежний его устав в гораздо более суровом духе. Он действовал при этом в Пфальцеле с такою беспощадною строгостью, что счел даже потом необходимым ради успокоения совести предпринять паломничество в Святую Землю. И если в Грациановом Декрете санкционировался Canon Episcopi с его осуждением веры в стриг, то этот же Декрет в столь важном отделе, как вопрос о поводах к разводу, санкционировал и веру в реальную возможность одного из главнейших ведовских преступлений – в возможность чарами сделать человека неспособным быть мужем своей жены. Что же касается критического отношения раннего средневековья к стригам в том виде, как они тогда существовали, то само по себе это отнюдь еще не служит доказательством особой трезвости тогдашнего церковного миросозерцания. Из всех тех представлений, которые сплелись в образ ведьмы, возможность для живых людей летать по воздуху всегда наталкивалась на самый резкий протест со стороны простого здравого смысла: закон Ньютона таился в глубине здорового сознания за тысячи лет до своей научной формулировки. Смуту могли вносить здесь лишь собственные убежденные рассказы людей о совершавшихся ими якобы полетах; но эти россказни с крайней легкостью опровергались свидетельствами лиц, живших с такого рода ночными путешественниками под одной кровлей. И таким образом у нас нет никаких оснований удивляться тому, как раннее средневековье на низкой степени своего культурного развития могло относить все эти бредни в область сонной жизни. Истинною загадкой здесь остается то, как через тысячу лет после лангобардского короля Ротара духовные и светские правители в Западной Европе оказывались способны так сильно уступать этому своему отдаленному предшественнику в степени «просвещенности», когда дело шло о совершенно схожих бреднях.

Но если подобное отрицательное отношение к вере в стриг даже для раннего средневековья не может признаваться какой-нибудь аномалией, то несколько труднее объяснить другое явление, которое тоже бросается в глаза всякому, кто взглянет на изучаемую эпоху с точки зрения нашего вопроса. Действительно, за всю первую половину средних веков Западная Европа бесспорно погрязала в глубочайшем невежестве, при котором интеллектуальная основа трепета перед волшебством, привычка видеть всюду непосредственное вмешательство добрых и злых духов, оставалась в полной неприкосновенности во всех слоях тогдашнего общества. Привычка эта далее не только не сдерживалась, но развивалась самою общественною воспитательницею, католическою церковью, сделавшей из страха перед демонами главное орудие своей «социальной педагогики». В подобной атмосфере каждый считал необходимым вечно держаться настороже против опасностей, которыми отовсюду угрожало чужое чародейство. Зная все это, мы ждем, конечно, что данная эпоха окажется одной из худших в истории гонений на злых волшебников. И между тем на деле мы этого нисколько не находим. Отдельные случаи бесчеловечной расправы с людьми, заподозренными в колдовстве, мы, конечно, встречаем и в эту пору. О них не раз упоминает Григорий Турский, передавая историю кровавых распрей, терзавших королевский дом Меровингов. И позже в летописях нам попадаются то там, то сям известия вроде того, что «в 1128-м году, когда граф фландрский Дитрих Эльзасский исчах от непонятной болезни сердца и внутренностей, его приближенные схватили женщину, которая, по их предположению, напустила эту болезнь на графа, и сожгли ее живою», или что в том же году «гентские граждане выпустили из одной ворожеи кишки и, вырвав из трупа желудок, носили его по городу». Иногда к подобной расправе прилагали свою руку и установленные общественные власти. Из XI и XII столетий до нас дошло несколько фактов сожжения за колдовство по правильному судебному приговору. Но подобные известия за первую половину средних веков оказываются у нас все наперечет, и сколько бы мы при этом ни относили на счет крайней скудости наших источников, все же остается несомненным, что преследование колдунов нигде в Европе не играло в это время сколько-нибудь заметной роли в народной жизни. В приливе религиозной ревности «колдунов резали, как цыплят», по выражению Аммиана Марцеллина, иные из императоров IV и V века по Р. X., когда в Европе еще процветала римская культура. Колдуний тысячами кидала в пламя Европа XV и XVI веков, когда культура в ней снова успела возродиться. Но в промежутке, в ту пору, когда Европой правили «нечесаные неучи», она почти не обагряла своих рук колдовскою кровью.

Один из самых талантливых исследователей нашего предмета, не так давно скончавшийся Вильям Лекки, представил по этому поводу в своей «Истории рационализма» следующие соображения. Поразительно спокойное отношение к волшебству самого темного периода в истории умственного развития Европы он объясняет именно его темнотою. «На первый взгляд, – говорить он, – конечно, кажется совершенно непонятным, что в данный исторически период, когда суеверие было так могуче и разлито было так широко, казни за колдовство встречаются сравнительно редко. Никогда не бывало времени, когда человеческий ум был бы более преисполнен и затемнен сверхъестественными представлениями и когда мысль о власти и повсеместном присутствии бесов господствовала бы в столь неограниченных пределах. Тысячи случаев одержания бесами, изгнания их, чудес и появлений дьявола вечно обращались в общественной молве. Их принимали без малейшего сомнения, и они были самой обычной областью, в которой упражнялась фантазия. Но, как это ни кажется для нас теперь удивительным, при самой твердой вере в действительность подобных происшествий представления эти не вызывали никакого терроризма. Самый избыток суеверия и служил суеверию коррективом. Все верили, что сатана вечно грозит добрым христианам всякими опасностями; но точно так же все твердо верили, что крестного знамения, нескольких капель святой воды и т. п. совершенно достаточно, чтобы немедленно обратить его в постыдное бегство… Все представления об окружающих нас бесах, вся восприимчивость к чудесному, которые столь роковым образом действовали на фантазию в XV и в XVI веках, были уже тогда налицо. Но та безусловная вера, то безграничное и торжествующее легковерие, с которым люди относились к могуществу церковной обрядности, делали эти представления сравнительно безвредными. Будь общество немного менее суеверно, последствия его суеверия оказались бы гораздо более ужасными».

Отдавая полную справедливость остроумию такого психологического объяснения, мы все же должны будем, с одной стороны, значительно его видоизменить и, с другой, дополнить анализом юридической стороны дела. Действительно, далеко не ко всем бедам, грозившим от нечистой силы, народ в надежде на церковную обрядность относился с таким легким сердцем, как это представляет Лекки. Народ, например, твердо знал из опыта, что не всегда церковное заклятие может осилить бесов, сидящих в туче с градом, и относился потому к «наводчикам бурь» с ненавистью, о которой дает нам представление раньше помянутый уже нами трактат Агобарда «О бессмысленном мнении народа касательно града и грома». «Эти полуверные, – рассказывает там про свою паству Агобард, – чуть только заслышат гром, сейчас же говорят: «Вот он, наведенный ветер», и начинают проклинать, говоря: «Проклят язык, что его накликал. Чтоб ему отсохнуть! И давно надо было бы вырезать его!» И подобных стихийных бед, которые не отвращались ни человеческими усилиями, ни церковными молитвами, раннее средневековье испило полную чашу. По очень распространенному и очень поверхностному объяснению, процессы ведьм возникли именно в XV веке благодаря тем ужасам, которые пережила Европа в эпоху черной смерти и Столетней войны: расстроенное этим народное воображение стало везде искать следы сатанинских козней. Но если бы такое объяснение было достаточно, процессы ведьм неизбежно должны бы были возникнуть на много столетий раньше. Лютые голодовки и свирепая моровая язва в раннее средневековье были обычными гостями в различных областях Европы, а венгерские или норманские набеги и усобицы князей тоже не менее давали себя чувствовать народу, нежели шайки мародеров, грабившие Францию во время Столетней войны. Все это и тогда народ относил на счет нечистой силы, от всего этого церковь оказывалась неспособной его защитить, и если он все же не знал систематического преследования колдунов, то, очевидно, дело здесь заключалось не в одном его безграничном легковерии. Да и само это народное легковерие вовсе не до такой уж степени введено было тогда римскою церковью в желательное для нее русло. В борьбе с постигшим его несчастием человек, правда, прежде всего обычно прибегал к церковным средствам. Но если они оказывались безуспешны, то он не обинуясь обращался за помощью и к другой инстанции – к хранителям преданий старой языческой религии, знахарям и знахаркам, или же он шел покорно умолять того же колдуна, которому он был, по его мнению, обязан свалившейся на голову бедой.

Итак, не отрицая, что вера в великую власть церкви над духами немало способствовала тому спокойному отношению к волшебству, которое так поражает нас в раннем средневековье, мы все же с психологической стороны едва ли не главным источником подобного спокойствия должны, по-видимому, считать самую распространенность волшебства. Как современное общество гораздо болезненнее относится ко всякому убийце, нежели относилось общество тех времен, когда убийство было явлением совершенно заурядным и когда никто не выходил из дому, не перепоясавшись мечом, так и колдун в раннюю пору средних веков вовсе не наводил на окружающих такого безотчетного, панического ужаса, какой народ стал испытывать перед ним позже, когда занятия колдовством сделались сравнительной редкостью и загнаны были в подпольный мрак. Почти что всякий тогда немножко был причастен волшебству, и на особых искусников в этом деле злобствовал лишь тот, кто считал себя потерпевшим от их искусства, кто был уверен, что пострадал от их преступных покушений.

И тут мы переходим с чисто психологической на юридическую почву. Тут сам собою поднимается вопрос о том, какие же пути были тогда открыты законом человеку, чтобы бороться против подобных покушений, и как вообще была организована тогда общественная охрана личности или, иначе говоря, какой характер носило уголовное право Западной Европы в ту эпоху. Простая юридическая справка по этому предмету значительно поможет нам объяснить причины столь поражающего нас бездействия судебной власти в деле преследования колдовства.

В основе деятельности тогдашнего суда, как известно, лежала еще не государственная, а свойственная всем ранним периодам юридического развития частно-правовая точка зрения на преступления. Помимо того случая, когда лихого человека схватывали на месте преступления, суд собирался лишь по требованию частного обвинителя. Wo kein Klager, da kein Richter – таков был основной юридический принцип всей той эпохи. На частном обвинителе лежала и обязанность представить доказательства виновности лица, которое он оговорил, причем если он проигрывал дело, то ему грозила та же кара, какой в случае осуждения подвергся бы обвиняемый. Оговоренный оправдывался на суде или путем присяги с положенным числом так называемых соприсяжников, или же, по усмотрению судей, он подвергался особому испытанию огнем, водой и т. п., и тогда суд принимал форму Божьего суда. В этих условиях становится вполне понятным, почему в первую половину средних веков судам не часто приходилось вести процессы о колдовстве. Схватить колдуна или колдунью на месте преступления было, конечно, довольно мудреным делом. Преследовать их можно было, таким образом, лишь путем частного обвинения. Но если в припадке ярости «соседи» оказывались нередко способными обрушиться на заподозренного в злостном колдовстве «соседа» и учинить с ним варварскую расправу, то выступать отдельно с доносом, за который в случае неудачи можно было самому поплатиться жизнью, не много находилось охотников. Надо при этом еще заметить, что самый распространенный вид судебного испытания при обвинении в колдовстве носил очень благоприятный для подсудимых характер. Исходя из столь типичного для первобытной логики рассуждения, что люди, связавшиеся с бесплотными духами, сами должны проигрывать в весе сравнительно с обыкновенными смертными, суды раннего средневековья наиболее целесообразным приемом в такого рода процессах считали iudicium aquae frigidae. Подсудимого с связанными руками и ногами на веревке бросали в воду, и если он держался на поверхности воды, это являлось доказательством его вины, если же он тонул, это являлось свидетельством его невинности. А не тонуть в таких условиях человек мог почти что только по злой воле палача, державшего в руках другой конец веревки. С такою «пробой на холодную воду» мы встречаемся и на процессах ведьм в XVI столетии (Hexenbad), где она служила одним из способов получения нужных для перехода к пытке «улик». В ближайшем родстве с ней стоит другой также употребительный в XVI столетии прием – взвешивание на весах лиц, заподозренных в ведовстве. Суд предварительно определял на глаз, какой нормальный вес должен бы был иметь при своем росте подсудимый, и если тот вытягивал па весах меньше, то это обстоятельство считалось против него уликой. Лежащая в основе подобных проб идея была знакома еще Плинию. В своей «Естественной Истории» он рассказывает про колдовское племя тибийцев, жившее на Черном море: молва про них гласила, что они легче воды и в ней не тонут. У средневековых церковных писателей разумность iudicium aquae frigidae иногда обосновывается, впрочем, иначе. Так, Гинкмар Рейм-ский объяснял действительность испытания на воду тем, что после крещения Спасителя в Иордане вся вода на земле получила особую святость, благодаря чему она на судебном процессе и выталкивает из своего лона злодеев.

На колдунов, впрочем, как нам известно, была и другая управа – епископская юрисдикция. Колдовство представляло так называемое delictum mixti fori: преступника судила тут то светская, то церковная власть, смотря по тому, которая раньше налагала на него руку. Основной же юридический принцип церковного суда гласил, что римская церковь продолжает жить по римскому праву, а римское право предписывало вести дела о преступлениях религиозного характера путем не обвинительного, но следственного процесса. Таким образом, церковные власти и в ту эпоху вполне могли в преследовании колдовства развивать собственную инициативу. Но за время многовекового спокойного владычества своего над обществом, беспрекословно подчинявшимся ее духовному авторитету, римская церковь отвыкла туго натягивать бразды своего правления. В принципе требуя, чтобы и светская власть в делах религии руководилась римским правом, церковь на практике сама во многом подчинилась общему юридическому укладу окружавшей ее жизни и слабо занималась сыском в пределах собственной судебной компетенции. В ее судах привычный населению обвинительный процесс тоже успел взять верх над завещанной Римом формою следственного процесса. И, таким образом, мы здесь опять приходим к тому же выводу, что первобытность общества сама и представляла для него главную гарантию от тех опасностей, которыми чревато первобытное суеверие. Если суды раннего средневековья плохо оберегали личность от реальных преступлений, они по крайней мере не раздували мнимых страхов, под власть которых так легко подпадает всякое неразвитое общество.

Такой упорный, но в то же время мягкий, мирный характер носила вера в волшебство, когда в XII столетии ранее шедшая едва заметным ходом общественная эволюция Европы – как то нередко бывает с эволюционными процессами – вдруг на известной стадии приняла бурное, революционное течение. В несколько поколений неведомая раннему средневековью гостья, пытливая рассудочность, меняет до неузнаваемости весь умственный облик молодых европейских наций, а вместе с этим и отношение их к духовному наследию античной древности. Раньше оно хранилось в римской церкви почти лишь в качестве драгоценных реликвий. Теперь оно снова обращается в действительную жизненную силу, всасываясь в плоть и кровь новой европейской культуры. Но если, становясь на широкую точку зрения, с данной эпохи мы и должны начинать историю освобождения европейского духа от тяжкого рабства суеверию, то ближайшие последствия помянутого крутого перелома в ходе культурного развития Европы со многих сторон оказались совсем иными. Прежде чем пожать благие плоды нового умственного движения, духовная жизнь Европы должна была пройти чрез несказанно мучительный период, когда начавший уже неудержимо работать, но не восторжествовавший еще над верою в авторитеты разум сам для себя нередко был худшим из тиранов и, не найдя своих истинных путей, не разрывал, а лишь с неслыханною крепостью связывал сеть помрачавших человеческие головы ложных представлений. И трудно найти тут более характерный эпизод, нежели история возникновения процессов ведьм – безумство, которым Западная Европа обязана была именно этому промежуточному периоду в развитии теоретической, научной мысли.

IV

Чтобы оправдать данное выше общее положение, чтобы объяснить, каким образом подъем умственной деятельности в Европе мог повести к неслыханному обострению самого дикого из суеверий, я должен буду прежде всего бегло напомнить ход церковной истории в критическую для римского католицизма эпоху с XI по XIII век.

Церковная жизнь Западной Европы в раннее средневековье носит такой характер. Все общество во всех его слоях единодушно исповедует католическую веру и очень гордится своим безукоризненным православием. Чего-нибудь похожего на принципиальное неверие в нем нет и тени по той причине, что мир без Бога являлся для этой эпохи вещью, которую она прямо неспособна была себе представить. Но этой твердости религиозных убеждений строго соответствует их полная пассивность. Не говоря уже про народную массу, вера которой сводится в сущности к вере в таинственную силу церковных обрядов, такой пассивный характер носит и религиозная жизнь ее руководителей. Даже в кругу высшего духовенства и светских владетельных особ, где обсуждаются и вершатся возникающие вопросы церковной жизни, ни у кого нет мысли, чтобы в делах религии была какая-нибудь надобность в собственном рассуждении. «Наивно думать, – писал еще в XI веке один из богословов, – чтобы в завещанной нам от предков вере хоть что-нибудь осталось непредусмотренным». Таким же путем ведутся и редкие тогда занятия научным богословием. На техническом языке церковной истории эта пора в развитии западной богословской мысли определяется как период полного «традиционализма», когда все богословие держалось чисто «репродукционного метода». «В сознании крайней молодости самостоятельной германской культуры» самые ученые люди того времени, как Алкуин, как Рабан Мавр и др., сводили все толкование истин христианской веры к подбору текстов из Св. Писания и «сентенций», заимствованных у отцов древней церкви. Своих самостоятельных вопросов они при этом не решались поднимать, недружелюбно относясь к чрезмерной пытливости ума в области веры. Odit Dominus nimios scrutatores… (Чрезмерная пытливость не угодна Богу)

Но с достижением известной духовной возмужалости общество начинает утрачивать эту блаженную наивность веры. В истории его развития XI век можно сравнить с когда у молодого человеческого существа впервые пробуждается рефлексия с ее мучительными, неотступными вопросами. Душевное состояние множества мыслящих людей в Европе этого времени живо рисует нам «Книга об искушениях некоего монаха», вышедшая из-под пера одного видного немецкого богослова, Отло. Отло рано решил расстаться с миром и удалился в монашескую обитель. Но монастырь не дал ему душевного спокойствия. Напротив, тут, в стенах обители, за размышлением о божественных предметах и начались его внутренние терзания. Сомнения во всем обуревают его душу: он сомневается в себе, в Св. Писании и даже в самом бытии Божием. «Правильно ли поступил он, удалившись в монастырь? Может ли он надеяться, что обретет здесь Божескую благодать? В Св. Писании сказано: даже праведник едва спасается. Так не ограничено ли спасение немногими избранниками? Не напрасны ли поэтому все молитвы и усилия? Не показывает ли Св. Писание, что Бог поступает с людьми по полному своему произволению и что Он часто не приемлет тех, кто сам его ищет? Да правду ли говорит Св. Писание? И наконец существует ли Бог? Не представляется ли Писание умным, но глубоко нечестным людским измышлением? И разве содержание его не отделяется бездной от действительной жизни? И если правда, что существует Всемогущий Бог, то почему же все преисполнено до такой степени противоречиями и дисгармонией?» В своих муках Отло обращается к небу с такой молитвой: «О, если Ты существуешь, Всемогущий, и если Ты вездесущ, то молю Тебя, покажи мне, кто Ты и как велика Твоя сила, исторгнув меня из этих искушений, ибо долее переносить их я не в состоянии». (См. A. Hauck, Kirchengeschichte Deutschlands, IV, 80.) Не все, конечно, так болезненно реагировали на пробудившуюся рефлексию, как Отло. Типичной для XI века фигурой может, скорее, считаться приятель Отло, Генрих. Он тоже размышлял уже над учениями церкви и многое находил в них непонятным. Но, делясь с Отло поднимавшимися в его душе вопросами, он прибавлял: «Я нисколько не сомневаюсь в истине того, о чем я спрашиваю: я не могу только понять, каким образом это оказывается истиной». Зато, с другой стороны, многие, в ком пробудилась потребность осмыслить для себя свою веру, далеко не так успешно справлялись с неизбежными здесь соблазнами, как в конце концов успел с ними справиться Отло. В XI же веке Европа услыхала голос Беренга-ра Турского, который говорил: «Если мой разум, подобие Божие во мне, приходит в непримиримое столкновение с авторитетами, то я согласен лучше погибнуть, чем подчинить свой разум простому указанию на авторитеты». И голос этот не остался гласом вопиющего в пустыне. За этим первым «рационалистом» явился и ряд других, гораздо более решительных и дерзких. Гамма вопросов, пробегавших в душе Отло, через столетие превращается в гамму действительно исповедовавшихся еретиками мнений. Ев ропа, которая в течение ряда веков наслаждалась невозмутимым религиозным покоем, теперь знакомится со всеми видами религиозной критики, идущей в своих крайностях до отрицания Откровения и даже до отрицания самого бытия Божия.

Такое пробуждение рассудочности не ограничивается при этом лишь тесным кругом школьно-образованных людей. Светское общество, духовные потребности которого должна была удовлетворять римская церковь, тоже является к XII веку далеко не тем, чем оно было в ту пору, когда автор Heliand'a от его лица говорил: закон – это записанный мудрыми людьми обычай предков, а от обычаев своей страны никто не должен отступать ни в чем. Церковная паства в XII столетии не представляет уже собой, как прежде, разъединенно живших по замкам, хуторам и деревням баронов и вилланов. То было время величайшей ломки старозаветного уклада жизни, через какой когда-либо случалось проходить Европе. Это была Европа эпохи воссоздания городов и обратного перехода от натурального хозяйства к денежному, Европа эпохи крестовых походов и нового торгового и умственного сближения между Западом и Востоком. Прежняя застылость сменилась кипучей жизнью в этот «второй период великого переселения народов». Вилланы толпами покидали свои деревни, стремясь в свободную городскую атмосферу; рыцари армиями плавали за моря отчасти из религиозного рвения, отчасти из интереса к приключениям и к диковинным чужим странам; купцы с товарами бороздили из конца в колец весь известный тогда мир; и многое, что было захвачено этим водоворотом, оказывалось навсегда потерянным для наивной, спокойной веры «по заветам предков». В несколько поколений город перерабатывал вилланов из живших преданиями и фантазией детей природы в рассудочную, скептическую буржуазию; рыцарь нередко возвращался из Святой Земли с душой, полной всяких сравнений и раздумья; и купец, заводивший связи с восточными торговцами, быстро отвыкал видеть в некатолическом мире только «поганых». Таким образом, сама жизнь доводила теперь множество «простых людей» до психологической невозможности верить, не размышляя. От пастырей своих они при этом не получали по большей части никаких ответов на волновавшие их новые религиозные вопросы, так как у большинства священников едва хватало образования на то, чтобы сносно справляться с ритуалом. К тому же пастыри эти часто являлись для верующих худшим источником соблазна: нравы католической иерархии в это время действительно представляли из себя мало назидательного и находились в вопиющем противоречии с тем, что она сама проповедовала народу. Благодаря всему этому светское общество передовых стран Европы заметно ускользает из рук церкви. Из собственной его среды выходят «никем не призванные учителя», которые громят нещадно вековой уклад церковной жизни, и проповедь их падает на восприимчивую почву. «Обвинения, – так характеризует эту эпоху Рейтер, – что проповедуемые католическими священниками догматы являют собой людской вымысел, что обряды католического культа – грубое суеверие, что таинства – сатанинское наваждение, громкие речи про обманы жрецов, творящих якобы за мессой Тело Христово, развитие критического смысла при толковании Библии – все это неизбежно будило во множестве людей дремлющую сознательность, смущало пробудившуюся и давало пищу всяким сомнениям как в верхних, так и в низших общественных слоях тем более, что класс, против которого направлялись такие обвинения, сам по себе возбуждал недоброжелательство не только у еретиков, но и у правоверных». (Н. Reuter, Geschichte der religiosen Aufklarung im Mittelalter, I, 154.) Само собою разумеется, что католическая иерархия с своей стороны не оставалась спокойною свидетельницей такого рода возмущений против ее авторитета. С XI века Европа снова увидала гонения за веру; с XI века в ней снова запылали костры для нарушителей церковного единства. Но, несмотря на эти кары, число еретиков не убывало, и многие свидетели со вершавшегося в религиозной жизни переворота с печалью приходили к мысли, что спасительному владычеству римской церкви над католическим миром грозит скорый конец.

Мрачные опасения эти, однако, не сбылись. Традиционное церковное миросозерцание в XII столетии ни для кого еще не являлось вещью изжитой. Общество, в сущности, еще совсем не пробовало им жить, и для защиты его от той критики, на которую ум человеческий был тогда способен, у церкви в распоряжении имелась не одна репрессия. Чтобы овладеть брожением религиозной жизни в массах, чтобы обеспечить себе еще на несколько столетий господство над умственной жизнью Западной Европы, церкви довольно было самой серьезно передумать то, чему она привыкла механически учить других. Ей надо было лишь несколько поступиться староверческим принципом ubi deltas creditur, ratio non quaeritur1, и, сделав своевременно эту уступку, она сама мало-помалу совсем преобразилась. Из горнила испытаний, пережитых ею в XI-XII веках, римская церковь вышла могучее, чем когда-нибудь, с тремя крупными приобретениями, составившими главную основу ее позднейшего развития. Она обогатилась новою церковною наукой – схоластикой, которая на время успела обратить разум из врага в преданного служителя авторитета; она приобрела новую народно-воспитательную организацию. Нищенствующие монашеские ордена, которые успели – опять-таки на время – возвратить Риму утерянные было симпатии народных масс; и, наконец, она создала новый церковно-полицейский институт, – инквизицию, своими особыми средствами справлявшуюся с теми из отщепенцев, на кого не оказывали достаточного действия ни доводы рациональной теологии, ни нравственные увещания последователей Доминика и Франциска. Эти три силы, родство которых сказывается в том, что главными деятелями как в схоластической науке, так и в инквизиционных трибуналах оказывались члены тех же нищенствующих орденов, наложили глубокую свою печать на весь ход умственной жизни в Европе с ХШ до XVI века. Им римская церковь обязана была самыми славными своими триумфами. Но в их же совокупном дей-ствии кроется и объяснение того, почему в конце средних веков изучаемый нами вид суеверия – да и не он один – дал такие ядовитые плоды, каких мы не встречали в темное раннее средневековье.

Ввиду определяющего влияния, которое тут было оказано схоластикой, нам следует присмотреться к истории ее происхождения несколько поближе. Схоластика, т. е. «школьное» богословие – имя, которое она получила в отличие от старого «положительного» богословия, довольствовавшегося простыми тезисами, простою передачею сентенций Св. Писания и отцов церкви, – возникла в виде компромисса между принципом авторитета и рационалистическим течением XII века. Компромисс этот являлся неизбежностью, ибо при новом состоянии человеческого сознания уже самый принцип церковного авторитета, перед которым верующий должен был склонять свой разум, приходилось защищать от того же разума. На аргументы в пользу прав разума приходилось отвечать аргументом же, что «самый смысл веры требует подчинения всякого смысла вере»: Ratio autem fidei est omnem rationem humanam fidei postponere. В подобные пререкания церковь вступала, правда, неохотно, предпочитая в борьбе с последовательными рационалистами обращаться не столько к аргументам, сколько к таким могучим силам, как слепые консервативные инстинкты масс или мистическое восприятие религии более тонкими натурами. Зато разум успешно проникал в область религии через другие двери. Силою обстоятельств римская церковь скоро была вынуждена признать, что без его содействия она сама не в состоянии точно установить тот круг учений, который должен покрываться эгидой ее священного авторитета. Действительно, в XII столетии было уже затруднительно с прежнею строгостью охранять сентенций от всякого прикосновения к ним «диалектики». Еще в эпоху Беренгара правоверные богословы оказывались способны в защиту господствовавшего взгляда на Пресуществление сразу ссылаться на авторитет Августина, Иеронима и Амвросия, не замечая, что эти три великих учителя совсем по-разному рассуждали в данном вопросе. Но на той степени сознательности, с какою изучалось богословие в эпоху Абеляра, подобные «конт-роверсии» между авторитетами у всех вставали перед глазами. Абеляр первый предъявил длинный их перечень в своем знаменитом Sic et Non; но Абеляр сейчас же указал и путь, которым можно было выйти из подобных затруднений с наименьшим ущербом для принципа традиционализма. Разрешение подобных «контроверсий», писал он, найдется без труда, если за это дело возьмется логика, давая уразуметь, что у разных авторитетов одни и те же слова имеют разный смысл. В случае же встречи с непримиримыми противоречиями остается делать выбор между авторитетами, определяя сравнительный их вес. И правоверные богословы с радостью приняли этот метод, предложенный – неизвестно с какою искренностью – этим великим скептиком. С Петра Ломбардского, автора «Четырех книг сентенций» – труд, комментированием которого университеты прилежно занимались до самого конца средних веков, – логика получает полные права гражданства в ортодоксальном преподавании богословия. Высшею своей гордостью школа теперь считает неутомимый анализ входящих в сентенции понятий и тонкость «дистинк-ций», позволяющих уничтожать непримиримые на вид несогласия между авторитетами. Но, вынужденная вверить охрану церковного предания заботам университетских «диалектиков», церковь не могла оставаться совсем глухой и к той потребности, которая всего сильнее сказывалась именно у таких на логике воспитанных людей – к потребности дать философское освещение самому содержанию сентенций. Fides quaerit intellectual1, твердят школьные люди еще со времени Ансельма Кентерберийского, и церковь скрепя сердце соглашается снисходительно смотреть на подобные поиски. Таким образом, наряду с доказательствами истин веры от Писания и от авторитетов в систему школьного богословия мало-помалу вводятся и доказательства от разума, блестящие примеры которых дал в свое время тот же Абеляр. «Свет натурального разума» заимствуется при этом из древней философии, главнейшим образом из Аристотеля, который благодаря арабам к XIII веку становится хорошо известен Западной Европе и получает от восхищенной школы титул Praecursor Christi in naturalibus2. Известно опьяняющее действие подобных умозрений на только что проснувшуюся в школе склонность размышлять. «Никакое расстояние, – писал про Абеляра один из современников, – никакая высота гор, никакая глубина долин, никакая опасность на полных разбойниками дорогах не могут удержать путников, стекающихся к нему со всех концов мира». Известно и то, каким полезным союзником для церкви оказался этот «натуральный разум», к которому в эпоху Абеляра правоверие относилось еще с крайней подозрительностью. С гордостью церковь могла теперь говорить еретикам, что, восставая против ее учений, они отказываются не только от звания христиан, как ослушники священного авторитета, но даже от звания разумных существ, ибо истинный разум сам тре-. бует того же, чему учат Откровение и авторитеты. В таких условиях церковные власти освобождаются, наконец, от старого своего страха перед духом рационализма и сами благословляют состоявшийся на их глазах союз между auctoritas и ratio. Пользуясь этой свободой и упиваясь со страстью новым еще наслаждением мыслить, университетские богословы развивают теперь кипучую умственную деятельность и за XIII столетие превращают «рациональную теологию» в «царицу всех наук». Школа по-прежнему остается верна принципу, что fides praocedit rationi; но при Фоме Аквинском и Дунсе Скоте она уже не ограничивается с философской стороны простым подыскиванием разумных доводов в пользу незыблемо стоящих сентенций. Взяв эти рационалистически интерпретированные сентенции за аксиомы, она смело делает из них дальнейшие логические выводы и, пополняя от «натурального разума» неизбежные пробелы, она стремится таким путем создать вполне законченную систему миросозерцания. В руках великих схоластиков рациональная теология превращается в светоч, озаряющий все области, в которых только может идти работа человеческого ума. На суд этой науки немедленно по достижении ею зрелости был призван и вопрос о волшебстве со всеми входящими сюда представлениями.

Вопрос этот при выработке цельной научной системы миросозерцания необходимо подлежал коренному пересмотру, так как насчет него в различных кругах общества XII-XIII веков царило чрезвычайное разноречие. В самом деле, та резкая перемена в складе европейской жизни, о которой мы выше говорили, сказалась не только пробуждением рассудочности: она с не меньшей силой отозвалась и на работе народной фантазии. В эпоху, когда Европой овладела такая охота странствовать, – когда дороги были полны и путешествующими рыцарями, и бродячими клириками, и переезжавшими из страны в страну купцами, и переходившими из города в город ремесленниками, – принялся странствовать и тот запас созданий народного творчества, который веками накоплялся по разным уголкам крещеного и некрещеного мира. При этом встречи были неизбежны, и так же неизбежно было слияние местных поверий и легенд в картины невиданной прежде сложности и яркости. Особенно возбуждающим образом действовали здесь крестовые походы, открывшие в Европу доступ произведениям пылкой, цветистой фантазии Востока. Но свою лепту вносила тут и школа, которая с небывалым усердием читала теперь античную литературу и пускала в общий оборот чудесные рассказы из греко-римской мифологии. Само собою разумеется, что при той резко демонической окраске, которую носило еще в эту пору и западное, и восточное миросозерцание, крупная доля этой поэтической работы должна была достаться и на долю бесов. Особенно в кругах, тянувших к монастырям, где живо было «древнее благочествие», весь этот наивный лепет отовсюду собиравшихся народных сказок осмысливался в строго определенном направлении, и таким образом царство воздушных обитателей вслед за землею заиграло теперь новой, разнообразной жизнью.

Для роли школы характерен следующий рассказ известного писателя XII века Вальтера Мапа в его сборнике De nugis curialium. Maп в юности был студентом Парижского университета и говорит, что вопрос о греко-римских божествах служил предметом жестоких споров между школьниками, пока он не был решен бесповоротно не кем другим, как самим сатаной. Явившись па студенческий диспут, сатана заявил, что надо верить Августину и прочим отцам древней церкви, ибо Церера, Вакх, Пан, Приап, фавны, сатиры, сильваны, дриады, наяды и ореады все суть действительные бесы. И эта лекция сатаны в Парижском университете не пропала даром. Довольно приглядеться к собственным его портретам в готических соборах, чтобы без труда установить сходство с античною фигурой фавна.

Лучшим путеводителем по этому царству служит, бесспорно, Dialogus Miraculorum Цезария Гейстербахского – труд, выросший из уроков Закона Божия, которые автор ее, известный своими дарованиями и высокой нравственностью монах, по поручению духовного начальства давал монастырским послушникам. История литературы давно уже разложила Цезаревы рассказы на составные элементы; Гримм и его ученики давно уже определили, какие западные и восточные предания, поверья и легенды скрытно вдохновляли Цезария, когда он, беседуя с боголюбивы-ми юношами о христианских добродетелях и таинствах, сотнями рисовал на фоне католической догматики и этики поэтические волшебные картины. Мы тут находим и память о чудодейственной мантии Вотана – этом германском ковре-самолете, – и отзвуки гомеровской Одиссеи; перед нами оживают фигуры светлых эльфов и темной свиты карлика Альбериха; сказания о Диком Охотнике идут здесь наряду с малоазиатской легендой о Теофиле и т. д. Но все это скомпоновано у Цезария с большой стройностью и выдержано в христианском тоне. Насмешливые маленькие кобольды – старинное порождение германской фантазии – помогают Цезарию обличить грех тщеславия. Их трудно, конечно, не узнать в рассказе о событии в одной из майнцских церквей, где по молитве некоего святого мужа все богомольцы увидели, как на пышном шлейфе надменной щеголихи «сидели бесы, ростом не больше крысы, черные, как арапчата, хихикая, хлопая в ладоши и кувыркаясь, словно рыбки в неводе». Но нельзя не отдать справедливости и мастерству, с каким Цезарий воспользовался ими в своих духовно-назидательных целях. Германской мифологии известны были темные исполины, противники светлых Азов, загнанные своими победоносными соперниками в подземное царство. Образ такого исполина дьявол принимает у Цезария, когда речь заходит о людях, осмеливающихся сомневаться в существовании нечистой силы. Так, он явился по вызову чернокнижника дерзкому скептику, рыцарю Фалькенштейну – И рыцарь после этого остался навсегда без кровинки в лице. Поверье о Диком Охотнике связывается у Цезария с рассуждением о целибате клириков и облекается в следующий вид.

Сожительница одного священника на смертном одре своем убедительно просила, чтобы ей сшили новые крепкие башмаки, говоря: «В них меня пусть и похоронят, они мне будут очень нужны». Воля ее была исполнена. На следующую ночь после се похорон один рыцарь, ехавший с своим оруженосцем, задолго до рассвета при ярком лунном блеске вдруг услыхал раздирательный женский вопль. Пока путники дивились, что бы такое это было, вдруг к ним стремглав бежит какая-то женщина с криком: «Помогите, помогите!». Рыцарь сейчас же соскочил с коня и, очертив круг мечом, стал в нем и туда же ввел женщину, которую он тут успел признать. Одета была она в одну рубашку да в башмаки, о которых мы поминали. И вот издалека, наводя трепет, доносятся как будто звук охотничьего рога и голоса несущейся впереди гончей стаи. Когда при этих звуках женщина затрепетала, то рыцарь, узнав от нее, в чем дело, отдал коня оруженосцу, а сам па левую руку намотал ее косу, а в правую взял обнаженный меч. При приближении адского охотника женщина завопила рыцарю: «Пусти, я побегу, пусти, я побегу, вот он, вот он!» И так как рыцарь ее не выпускал, то несчастное создание начало неистово биться, пока не вырвалось, оставив на руке рыцаря волосы. Дьявол, догнав ее, схватил и перебросил на своего коня поперек: руки и голова висели на одну сторону, а ноги на другую. Так он немного спустя попался на дороге рыцарю, увозя свою добычу. Вернувшись утром к себе домой, рыцарь рассказал, что с ним было, и показал волосы. Но так как этому не соглашались верить, то вскрыта была могила женщины, и на трупе се действительно не оказалось волос. Случилось это в архиепископстве Майпцском.

Сказки про оборотней тоже нашли себе место в душеспасительных повествованиях Цезария. Дьявол у него скидывается и лошадью, и быком, и кошкой, и собакой, и медведем, и обезьяной, и вороном, и ястребом, и жабой. Но главные свои подвиги он все же производит под личиной человека. Смотря по своей цели он принимает в Цезариевых рассказах самый различный образ: то он является неуклюжим мужиком, то фронтовым солдатом, то арапом, то священником, то легкого поведения девицей и т. д. Впрочем, замечает по этому поводу Цезарий, чем бы он ни являлся, спины у него обыкновенно не бывает. Это известно твердо. Так говорила, между прочим, одна девушка, к которой повадился наведываться дьявол. Ей показалось странно, что он от нее всегда уходит, пятясь задом, и она его спросила, как это надо понимать. Licet corpora humana nobis assumamus, dorsa tamen non habemus (Хоть мы и принимаем человеческий вид, но спины у нас нет) – так объяснил свое поведение вежливый гость. Поясним, со своей стороны, и мы, что эту особенность строения Цезариев бес делит с германскими лешими, которые тоже внутри оказывались пусты, «как дерево с дуплом или как квашня».

С небожителями античной и германской мифологии Цезариевых бесов сближает их способность нисколько не стесняться «тяжелою природой человеческого тела». Как Вотановы служительницы, валькирии, переносили тела павших героев в светлую обитель Валгаллы, так бесы у Цезария постоянно подхватывают живых и мертвых грешников и увлекают в мрачную область ада. Мы выше уже встретились с рассказом о похищении дьяволом тела священнической любовницы. Точно так же дьявол на вороном коне возил живого ростовщика Готшалька в преисподнюю, чтобы показать заранее, где ему уготовано место. А вот рассказ, который для нас особенно интересен в связи с позднейшими воздушными путешествиями ведьм.

О женщине-колдунье, которую носили демоны

В Газельте, городе Утрехтской епархии, некая презренная женщина однажды, став на бочку и прыгнув с нее задом, так сказала: «Я прыгаю теперь из-под власти Божией под власть сатаны». Дьявол ее сейчас же подхватил, поднял на воздух и на глазах у многих как в городе, так и за городом, понес выше лесов туда, откуда она и до сего дня не вернулась.

Но бес подхватывает людей на воздух не только в тех случаях, когда он является орудием небесного правосудия. Тот дьявол, который в виде быка напал на звонаря из города Амеля, языком взбросил его себе на спину и уволок на зубцы башни в Изенбурге, сделал все это, чтобы страхом принудить этого благочестивого человека поклониться себе, как Богу. И дьявол в образе женщины, который обнял сёстского кабатчика Генриха Гемму, взвился с ним на воздух и так его там стиснул, что тот стал чахнуть и через год скончался, отнюдь не карал Генриха за грехи: напротив, он действовал из мести за то, что Генрих не поддался его соблазнам и не хотел отвечать на его любовь.

И здесь опять Цезариевы бесы выдают свое происхождение. Подобно языческим богам и полубожественным существам, они свободно вступают в любовные сношения с земными обитателями и даже производят от них потомство. Ut quid ergo exigis carnale coniugium, quod naturae tuae dignoscitur esse contrarium? – спрашивает в одном из Цеза-риевых рассказов девушка своего жениха, услышав от него признание, что он не кто иной, как дьявол. Tu tantum mihi consenti, отвечает тот, nihil aliud a te nisi copulae consensum require И целым рядом рассказов Цезарий подтверждает, что бес был прав, что он может быть женщине настоящим мужем и что мужчине он может быть настоящею женою. Само собой разумеется, однако, что тут не остается и следа от светлого тона, в котором мифология повествовала про земные привязанности богов и полубогов. Если кого Цезариев бес тут напоминает, то лишь того же безобразного и навязчивого фавна, с которым, как мы заметили, он схож и по портретам. Бес бесконечно похотлив, и, овладев раз женщиной, он не дает уж ей покоя. Все связи с ним кончаются для людей пагубно, если несчастная жертва беса вовремя не припадает к стопам церкви. Опасность грозит при этом и окружающим. У боннского священника Арнольда из прихода св. Ремигия, рассказывает Цезарий, была красавица дочка, которую он берег как зеницу ока и, уходя, всегда накрепко запирал в светелке «из-за молодых людей, особенно из-за боннских каноников». К скучавшей девушке пробрался бес в виде любезного кавалера и склонил ее на грех. Связь эта быстро извела несчастную: она стала сохнуть, расстраиваться умом и наконец во всем отцу призналась. Отец немедленно отправил ее подальше от дому, на другой берег Рейна. Бес, явившись и не найдя своей возлюбленной, набросился на самого священника: «Дрянной попишко, зачем ты увез у меня жену? Себе на горе ты это сделал!» При этом он так ударил бедного священника в грудь, что у того кровь хлынула горлом и он на третий день отдал Богу душу. Так переносил Цезарий на церковный фон старую мифологию с прибавкой кое-чего из той области нервной патологии, исследование которой доставило позднее такую славу Шарко и его школе.

Но, говоря про то искусство, с которым Цезарий комбинирует в своих рассказах самые разнородные элементы, мы отдаем лишь должную дань его художественному вкусу и вовсе не хотим сказать, чтобы Цезарий сознательно перерабатывал народные поверья в нужные для него формы. Напротив, главный интерес Dialogue Miraculorum в том и состоит, что для самого автора рассказы его являлись уже действительными событиями и притом не отдаленного, а недавнего прошлого. Рыцарь Гергард после многолетней безвестной отлучки вдруг возвращается на спине беса из дальней Индии домой в ту самую минуту, как верная его супруга принимает у себя нового жениха, которому она не может дольше отказывать в согласии на брак. История литературы, конечно, вправе видеть здесь лишь средневековый вариант гомеровского рассказа о Пенелопе. Но для Цезария все это произошло вовсе не так давно и совсем недалеко от Гейстербаха. «Внуки этого рыцаря до сих пор обитают в родном их городе Голенбах, и в городе редкий человек не знает этого происшествия». Так засвидетельствованы у Цезария и другие его рассказы. Про рыцаря Фалькенштейна Цезарий слышал от другого Цезария, прюмского аббата, у которого Фалькенштейн состоял в свое время на службе. Цезарий называет по имени и чернокнижника, вызвавшего к Фалькенштейну дьявола: то был маг Филипп, слава которого гремела тогда по всему Рейну. Про бесов на шлейфе майнцской щеголихи Цезарию рассказывал один почтенный майнцский обыватель. Иное же записано Цезарием и прямо со слов людей, которым самим пришлось побывать у черта в лапах. «Бог мне свидетель, – пишет Цезарий в предисловии, – в книге моей нет ни одного измышленного происшествия. Если же что на деле произошло не так, как у меня написано, то пусть за это отвечают те, кто мне это передавал». И все, что мы знаем о характере Цезария, заставляет нас верить искренности такого заявления. Кое-что, конечно, в Цеза-риевой книге все-таки надо относить на долю «благочестивого вымысла», который вовсе не считался предосудительною вещью среди монахов, делившихся с Цезарием известными им чудесами. Но роль вымысла при этом никак не следует преувеличивать. Дети деревни, в которой не иссяк еще тогда родник первобытного поэтического творчества, и в то же время прилежные чтецы бревиария, исполненного чудесными рассказами о пустынножителях Востока, Цезарий и его собратья сами для себя проводили границу истины и сказки, возможного и невозможного совсем не там, где мы ее сейчас проводим. Книга Цезария – отзвук стоустой монастырской молвы. А всякому известно, с какою быстротою в легковерной среде молвой создаются самые невероятные рассказы, причем сознательного обманщика напрасно было бы искать.

Среди легенд, которые путем такого коллективного творчества перерабатывались для современников Цезария в aliqua ex his, quae nostris temporibus miraculose gesta sunt et quotidie fiunt (Кое-что из того, что произошло чудесным образом в наши дни и ежедневно происходит), особого нашего внимания заслуживают еще рассказы о договорах с сатаной. Литературная история этой темы хорошо изучена. В конкретный образ подобный договор был облечен впервые восточною фантазией еще в V столетии по Р. X. Современное бл. Августину малоазиатское сказание о чудесах Василия Великого передает нам следующую легенду. Один раб влюбился в сенаторскую дочь. Чтобы достичь цели своих желаний, он обратился к заклинателю. Тот ночью привел его к заброшенной языческой могиле, куда был вызван и дьявол. Дьявол обещал рабу свое содействие при условии, что он письменно отречется от Христа и св. крещения и признает его, дьявола, своим истинным владыкою. С помощью нечистой силы раб после этого получил все, чего хотел. Но муки совести заставили его покаяться в своем грехе Василию Великому. Рассказ кончается сценой, как по горячей молитве святого грешник был прощен: грамота, содержавшая преступное отречение от Бога, упала с неба к ногам епископа, который тут же ее и уничтожил. На Западе особым успехом пользовалась другая, тоже греческая, версия этой легенды, где действие переносится во времена императора Юстиниана и где героем является несправедливо оклеветанный епископский эконом Теофил. Грешник спасается здесь прямым заступничеством Пресвятой Девы. В западной литературе сказание о Теофиле мы находим впервые у Павла Диакона (VIII век). Затем оно было переложено в стихи монахиней Росвитой и стало излюбленным сюжетом позднейших театральных представлений. При широкой своей начитанности Цезарий должен был, конечно, знать эту типичную легенду. Это, однако, нисколько не мешает ему с глубоким чувством передавать необычайно схожее происшествие, случившееся с одним человеком из окрестностей Флореффии в Люттихской епархии, «который должен еще и ныне здравствовать». Что же касается договоров с сатаной, кончающихся не так благополучно, то в Цезариевом кругу они считались самой обыкновенной вещью. В XIII столетии сатана сам уже навязывается людям со своими предложениями, и современникам Цезария вполне обстоятельно было известно, какие отношения между сторонами создаются подобным договором: это точнейший сколок с феодальной связи между сень-ером и его вассалом, при которой вассал обязывался преданностью сеньеру, а сеньер брал его под свою высокую защиту. Один аббат из Моримунды, рассказывает Цеза-рий, во дни своей юности был студентом в Париже. «Будучи туп умом и слаб памятью, так что ему донельзя трудно было что-нибудь понять или запомнить, он был для всех посмешищем и всеми почитался за идиота. От этого он начал приходить в смущение, и сердце его терзалось жестокою печалью. Однажды ему случилось прихворнуть, и вот к нему является сатана и говорит: Хочешь принести мне верноподданническую присягу, и я дам тебе знание всех наук. Услышав это, юноша затрепетал и на соблазны дьявола ответил: Отыди от меня, сатана: никогда не будешь ты мне властителем и не стану я твоим человеком». Как видим, обе стороны выражались совершенно определенными терминами феодального права. Цезариевым современникам случалось видывать и подлинные грамоты, где было писано подобное homagium. В городе Безансоне, как рассказывал Цезарию один монах очевидец, – появилось раз двое еретиков, которые совсем было склонили народ отпасть от церкви своими удивительными знамениями: они ходили по полу, усыпанному мукой, не оставляя никакого следа, они путешествовали по воде, как по суше, и выходили невредимыми из пламени. Народ стоял за них горой, и епископ безансонский, «муж добрый и ученый», совсем не знал, как ему с этими злодеями бороться. Тогда он призвал к себе одного из клириков, «великого искусника в чернокнижии», и приказал ему узнать у дьявола, что это за люди, откуда они явились и какой силой творят свои чудеса.

Клирик сказал: «Владыко, я давно отрекся от такого искусства». Епископ отвечал: «Ты видишь, в каком я положении. Мне придется или согласиться с их учением, или быть побиту камнями. Итак, я приказываю тебе с отпущением грехов, чтобы ты мне в этом повиновался». Повинуясь епископу, клирик вызвал дьявола и на вопрос того, зачем он призван, отвечал: «Я каюсь, что отступился от тебя. И так как впредь я обещаю тебе быть послушнее прежнего, то прошу тебя, скажи мне, что это за люди, что за учение их и какой силой они творят такие чудеса». Дьявол сказал: «Они мои, мною они посланы и проповедуют то, что я им вложил в уста». Клирик спросил: «Почему же ничто не может им причинить вреда, почему они в воде не тонут и в огне не горят?» На это демон ответствовал: «Грамотки мои, на которых написана их верноподданническая клятва, зашиты у них под мышкой, между телом и кожей. Их силою они творят чудеса; от этого ничто им и повредить не может». Клирик осведомился: «А если их оттуда удалить?» Дьявол ответил: «Тогда все будет, как у других людей». Выслушав это, клирик поблагодарил демона и сказал: «Теперь поди, я тебя после снова позову».

Узнав от клирика такую тайну, епископ стал действовать следующим образом. Он предложил народу, чтобы еретики при нем показали свои знамения, обещаясь уверовать, если увидит их чудеса воочию. На площади зажжен был костер. Но, прежде чем пустить на него еретиков, епископ пригласил их к себе, чтобы освидетельствовать, нет ли на них какого талисмана. Еретики охотно согласились подвергнуться такому освидетельствованию. Но предупрежденные епископом «ликторы» немедленно заглянули им под мышки, нащупали рубцы, взрезали их ножами и извлекли зашитые там грамоты. Тогда епископ вышел с еретиками к народу и предложил им становиться на костер. Те стали теперь отказываться; епископ же объяснил народу, в чем заключалась их хитрость, и предъявил снятые с них грамоты. Охваченный яростью народ тогда сам бросил в приготовленный огонь этих служителей дьявола.

Искусство «чернокнижия», о котором тут, как и во множестве других рассказов, с полною верою поминает Цезарий, тоже представляет собой характерное явление разбираемой нами эпохи. Как наряду с традиционным «положительным» богословием она увидела новое «рациональное» богословие, так наряду с традиционным волшебством теперь родилась или, вернее, возродилась «рациональная», ученая, систематическая магия. На быстрое ее развитие особенное влияние оказали опять-таки живые сношения западных стран с арабами и евреями в Испании, на юге Италии и в Палестине. От евреев Европа заимствовала Каббалу – это учением, выросшее из слияния Библии с античным неоплатонизмом и допускавшее возможность для человека являться повелителем мира стихийных духов. Арабы, со своей стороны, которые при фаталистической окраске ислама, не видели ничего преступного в гаданье, усиленно занимались в ту пору такими науками, как астрология, некромантия, геомантия и т. п. Римская Церковь равно проклинала и «оперативную», и «дивинаторную» магию. Но притягательная сила этих запретных дисциплин была настолько велика, что целые вереницы клириков даже из отдаленных местностей непрерывно тянулись в XIII столетии за Пиринеи в арабские и еврейские академии – особенно в пресловутый Толедский университет. Оттуда кое-кто из них приносил с собой и теоретические трактаты касательно истинного устройства мироздания, которые еще в XVI столетии оказывались способны кружить наклонные к мистицизму головы. Но большинство довольствовалось усвоением прикладной части еврейской Каббалы и арабской мантики, и, сливая ее затем с традиционными приемами западноевропейского волшебства, оно дарило соотечественников многочисленными Libri praestigiorum, imaginum et ligaturarum – «черными книгами», этими энциклопедиями мирового суеверия. Здесь содержалось подробное описание мира духов с точными указаниями, «чего какой демон желает, чего страшится, каким именем призывается, каким принуждается» – вопросы, которыми ученая магия стала заниматься еще во времена бл. Августина. Здесь объяснялся смысл «большого и малого круга», здесь содержалась далее и техника гаданья при помощи зеркал – вид волшебства, в основе которого лежало, по-видимому, знакомство с особенностями гипнотического состояния – при помощи мечей, иголок и шариков из слоновой кости, при помощи воды, огня и свинца, при помощи мертвых голов и т. п. Здесь были и снотолкование, и рецепты для приготовления любовных напитков, формулы наговоров и средства для открытия кладов и т. д., и т. д. Все это списывалось и изучалось в тех же монастырях и духовных школах, которые одни служили тогда рассадниками книжной премудрости, и все это с бродячими клириками, странствующими проповедниками-монахами и рассылавшимися по глухим приходам на пастырскую должность школьными недоучками мало-помалу разбредалось по лицу Западной Европы, проникая в самые глубокие общественные слои. Очень характерно то указание, которое содержат по этому поводу позднейшие исповедальные книги. При грехе суеверия, говорят они, не должно считаться оправданием то, что так часто приходится слышать от простых людей: «меня-де выучил этому один монах».

Die Zaubcrci ist Gott unwcrt.

Sic sagcn wohl: Mich hats gelchrt

Ein Monch, wic mocht's da bose scin?

Da sag'ich auf die Trcuc mcin,

Dass man solchen Monch oder Pfaffen

Also sollt strafen,

Dass sich Zchne sticssen daran,

Denn sie sind allesamt im Bann.

(Колдовство противно Господу. Знаю, что люди говорят: меня выучил этому один монах, так что ж здесь может быть дурного? Но честь мне в том порука – таких монахов и попов надо бы было так карать, чтобы со страха у людей зубы стучали, ибо они подлежать анафеме).

Так со своей стороны возмущался на это один из светских поэтов XIV века.

Как рисовались воображению добрых католиков деяния совершенного в своем искусстве чернокнижника, покажет нам отрывок из одной хроники XIII века. В город Мастрихт, повествует летописец Альберих, приехал однажды из Толедо некий тамошний магистр, чернокнижник, совершенно преданный дьяволу, и, сидя с клириками за столом, стал показывать им свою силу: при нем могли есть лишь те, кому он позволял, а других он тут же за столом погрузил в сон.

Тогда к нему пристало восемь легкомысленных клириков, прося, чтобы он им помог в достижении их желаний. Он им ответил, что этого не сделаешь без круга, и начертил огромный круг с таинственными знаками, куда и поместил всех восьмерых. Внутри того же круга с одной стороны он поставил три кресла и сказал клирикам, что там воссядут три евангельские волхва. Вне круга же он устроил высокое седалище и пышно убрал его цветами. Когда наступила полночь, он начал свои действия. Он ободрал одного кота и пополам разрубил двух голубок. Потом он вызвал тех трех демонов, которых он выдавал за волхвов, а следом за ними и могучего их князя, которого он именовал Эпаномон. Он сказал демонам, что пригласил их на малое угощение, чтобы они помогли присутствующим клирикам достичь своих желаний. Кота он дал трем демонам в кругу, и тс его в одно мгновение проглотили, голубок же он преподнес великому демону, который тоже их немедленно пожрал. У него с собой был хрустальный пузырек, и он заклятиями принудил великого демона стать крошечным и войти в пузырек, после чего воском запечатал пузырек, написав на печати альфу и омегу. Затем клирикам было предложено выразить свои желания. Один пожелал любви какой-то знатной женщины, и ему это было обещано. Другой сказал, что хочет быть в милости у герцога Брабантского, и получил на это обещание и т. д… После того в присутствии клириков магистр стал толковать со своими демонами о Христе и о всех христианах, говоря самые непозволительные вещи, чем были развращены и клирики. Из круга же он их не выпускал до солнечного восхода. Да и тогда, переступая круг, каждый должен был говорить: «Deus homo factus est, in hoc honore vivo»; иначе демоны его бы утащили. И выходило, что тот, кто побуждал клириков отрицать таинство воплощения, не мог их вывести в целости из круга без исповедания этого таинства. Тот, кто мне это передавал, говорил, что слышал все это от двоих или троих из этих самых клириков.

Но то же самое движение, которое так возбудило и обогатило народную фантазию в области сверхъестественного, имело и другие, ранее уже нами отмеченные последствия. Европейское общество времени крестовых походов не представляло из себя в умственном отношении чего-нибудь однородного, и чем выше поднималась в одних его слоях вера в чудесное, тем резче проявлял себя в других дух критики и трезвой рассудочности. Эпоха Цезария из Гейстербаха была вместе с тем эпохой Фридриха II Гоген-штауфена, при дворе которого ценились только те, кто умел смотреть на мир Божий собственными глазами, не доверяясь чужим о нем рассказам. Таким образом, если в руках одних древние авторы являлись только добавочным источником по демонологии, то у других занятия ими развивали чувство жизненной действительности и изощряли критический смысл; если одни возвращались из Святой Земли с запасом чудесных рассказов и новых реликвий, то у других те же путешествия убивали веру в какие бы то ни было чудеса и реликвии; если одни брали из арабско-еврейских высших школ «практическую Каббалу» и мантику, то другие оттуда же привозили любовь к точным наукам и такую философию, как философия Авер-роеса – этого отъявленного вольнодумца, которому кисть благочестивых средневековых художников отводила в аду место рядом с Магометом и Антихристом; и если одна часть общества в начале XIII столетия зачитывалась и заслушивалась книгами вроде Dialogus Miraculorum, то другая решительно относила все это душеполезное чтение в область сказок, с полною ясностью заявляя, что она выросла из анимистического миросозерцания. То, что мы наблюдали в развитии древней Греции и Рима, то повторяется теперь и в средние века. При самом скудном еще знании действительно управляющих природою законов, при детски произвольных о них догадках ум человеческий все же оказывается способен мыслить природу как царство строгой закономерности, где нет места сверхъестественному произволу. Демоны в том виде, как их описывал Цезарий, – пугало, созданное собственным людским воображением; ночные посещения женщин бесом – кошмар, зависящий от неправильного пищеварения; магия – отчасти пользование неисследованными, загадочными еще для нас естественными свойствами предметов, отчасти игра на силу внушения, в большей же своей части – самое бессовестное шарлатанство – подобные идеи в XIII веке вовсе уже не были особенною редкостью. «Хотя для всякого, кто созерцает истинную природу вещей, не может не казаться недопустимым или – чтобы назвать это своим именем – не может не казаться сказкой утверждение, будто бы яства или напитки способны пробуждать в душе любовь или ненависть, поскольку тут не влияет собственная глупость тех, кому они даются, но ввиду преступности намерения тех, кто занимается такими наговорами, ввиду того, что они все же желают повредить, хотя и не могут, мы не находим возможным оставлять их безнаказанными», – так объясняет смысл своих репрессивных мер против колдовства Фридрих II, свидетельствуя, что «просвещение» зародилось в Европе раньше, чем это часто принимают.

При такой смуте умов новая университетская наука, к приговорам которой охотно стала теперь прилагать свою печать римская церковь, необходимо должна была привлечь этот предмет к себе на суд, и она отдала ему, действительно, должное внимание. Начиная с Фомы Аквин-ского вопрос о демонах и колдовстве занял одно из почетных мест в круге проблем, над разрешением которых трудилась по схоластическому методу европейская теоретическая мысль.

С принципиальной стороны, правда, вопрос этот для университетской схоластики был прост. Она сразу приняла в нем вполне определенное положение, грудью став против современного ей натурализма с его отрицанием вмешательства волшебников и демонов в жизнь человека и природы. «Некоторые утверждают, – так высказался по этому поводу Фома Аквинский, решение которого остается для римской церкви в полной силе и по сие время, – будто бы никакого волшебства в мире не существует, кроме как в представлениях людей, относящих на его счет естественные явления, причины коих непонятны. Это, однако, противоречит авторитету святых мужей, которые говорят, что демоны с Божьего попущения имеют власть и над телом, и над воображением людей, почему с их помощью волшебники и могут производить некоторые знамения. Возникает же подобное мнение из корня неверия, ибо они не верят, чтобы демоны существовали где-нибудь, кроме народного воображения. Они толкуют, будто человек относит насчет демонов страхи, порождаемые собственной его головой, и так как при сильном возбуждении фантазии в чувствах являются те образы, о которых думает человек, то отсюда людям и кажется иногда, будто они видят демонов. Но истинная вера отвергает это, и мы, следуя ей, веруем, что демоны суть падшие с неба ангелы, что по тонкости своей природы они способны делать многое, чего мы не можем, и что есть люди, наводящие их на это, которые и называются лиходеями (malefici)».

Итак, отныне вера в реальную возможность волшебства признавалась обязательной для всякого послушного сына римско-католической церкви. Но перед схоластикой вместе с тем возникала другая, гораздо более сложная задача. Ей было необходимо выяснить отношение между научным и популярным взглядом на роль волшебства в мире, ей было необходимо определить, чему из бесчисленных рассказов про демонов и магов добрые католики имели право верить и что они должны были отметать как вещи, несогласные с требованиями руководимого верою ра зума. Мы видели уже, что в католической традиции насчет пределов влияния нечистой силы не было ничего твердо установленного. Агобард признавал возмутительной нелепостью мысль, будто волшебники способны вызывать бури – и, несмотря на это, множество священников заклинало демонов, сидящих в грозовых тучах; Буркард Ворм-ский осуждал веру в духов, увлекающих мужчин в свои объятия, – и это не мешало Цезарию рассказывать гейстербахским послушникам про любовные похождения демонов в образе женщин и т. д.

Такая неопределенность тяготила теперь умы, желавшие осмыслить для себя все, что совершается во вселенной. Очень характерной фигурой для этого переходного времени является Вильгельм Овернский, известный покровитель нищенствующих орденов, бывший профессором и затем епископом в Париже в первой половине XIII века. Он твердо верил в полную реальность демонов. «Не подлежит сомнению, что Аристотель заблуждался, не допуская существования злых духов». Он представлял себе их очень грубо. Он был способен, например, рассказывать, что «демоны особенно охотно живут по выгребным ямам и ненавидят отходников, как разрушителей своих храмов». Но вышколенная логически голова не позволяла ему при этом поддаваться очарованию живших в его невежественной пастве волшебных сказок, и он с презрением ученого отвергал множество из них как недостойный бред. Перед людьми разума и науки они не смеют распускать такие фантазии по слову премудрого: в глазах всех птиц напрасно расставляется сеть (Притч. 1, 17). И в то же время он чувствовал, что не имеет здесь настоящей почвы под ногами. Бесы, конечно, могут одержать человека изнутри (possessio). Но могут ли они его одержать и извне (obsessio) или совсем не могут? И если могут, то в каких условиях? «Насчет этого, – пишет он, – философия еще не постановила своего приговора, как вообще она не довела до полной ясности ни природы злых духов, ни сферы их злокозненных деяний». Над приведением обоих этих вопросов в должную ясность, над снабжением адептов рационализма в богословии необходимыми тут научными принципами схоластика и принялась теперь трудиться со всею свойственной ей настойчивостью и обстоятельностью – работа, которой хватило университетам на добрых два столетия.

«Пространное учение схоластики об ангелах и демонах, – пишет Гансен, – с одной стороны, черпавшее свой материал из пестрой смеси древнехристианских представлений, сводом которых служили труды мнимого Дионисия Ареопагита и Августина, с другой – стремившееся сблизить и согласить Платоново учение о духах с библейским учением об ангелах, представляет собой одно из самых удивительных скитаний человеческого ума по обширному и темному морю трансцендентализма. Когда теперь читаешь все эти бесконечные рассуждения, где светила средневековой науки с глубокомысленным видом и с претензией на полную достоверность стремятся установить, что добрый или злой ангел может и чего не может, чего желает и чего не желает, что знает и чего не знает, в чем властен и в чем невластен, где сравнивается сила добрых и злых духов и разбирается множество других подобных вопросов, то на читателя невольно нападает сомнение: да полно, принимали ли сами авторы все эти хитросплетения, вымученные дедукции серьезно? И неужели подобная борьба с нечеловеческими трудностями, которыми они же загромоздили эту область демонической механики и психологии, для них имела действительное значение? Ведь все же знаменитые схоластики являются признанными корифеями средневековой науки – науки, которая в свою основу полагала разум, которая даже отождествляла разум и внутреннюю сущность человека и лишь желала его просветлить и облагородить указаниями, почерпнутыми из Откровения. То были люди, обладавшие всем знанием своего века и стремившиеся слить его в цельную систему; то были люди, которые и сейчас для значительной части человечества являются светочами мысли и недостижимыми образцами и которые, таким образом, даже в наши дни играют довольно видную роль в духовной жизни. Но нет: для них этот отдел науки представлялся нисколько не менее серьезным, чем все другие. С сознанием глубочайшей важности своей задачи они пускали в ход свое отнюдь не заурядное остроумие, чтобы по методам античной философии делать вывод за выводом из догматов католической религии и скопившихся в патриотическую эпоху домыслов и рассказов. С полною убежденностью вели они свою Сизифову работу, стараясь путем тончайших логических дистинкций, путем неутомимого анализа и синтеза внести систему в тот бесформенный комплект различных представлений, который являла собой принятая без критики древнехристианская традиция в этой сфере, и результаты этого труда они провозглашали единственно законной, в религии почерпнутой системой миросозерцания… И если бы тут дело шло лишь о простой игре ума спекулятивными вопросами, тогда на это сейчас не стоило бы совсем тратить внимания. Но эта невоспитанность рассудка имела роковое влияние и на жизнь. Признавая такое философствование, такие фантастические комбинации из элементов покорно принятого на веру христианского предания за бесспорные научные данные, царившая над всем средневековая теология оперировала ими и в практической действительности. Точная формулировка положений богословской науки в значительной мере вызывалась потребностью правоверия резче отгородиться от несогласных с ним взглядов, как они проявлялись в ересях, пошедших боем с XI века на установленную церковь, и правоверие без колебаний делало из школьных теорий критерии для оценки жизненных фактов. Та поразительная смелость, с которой всемогущая, не контролируемая никакой другой духовной силой средневековая теология с молчаливого согласия церковной власти предлагала в руководство жизни свои выводы, часто не заключавшие в себе ни тени опытного элемента и покоившиеся всецело на предании, авторитете и самых шатких заключениях по аналогии, является одной из характернейших черт этой заносчивой средневековой культуры – и какой резкий контраст с ней представляет наша современная нерешительность и боязливость, когда дело заходит о том, чтобы воспользоваться научными данными для перемен в практическом миросозерцании или в правовом строе».

Итоги этой напряженной работы, поскольку она входит в область нашего вопроса, могут быть вкратце представлены в следующем виде. Реальная возможность колдовства, как мы сказали, являлась для схоластиков вполне неопровержимой. Кроме авторитета святых отцов, они ссылались здесь на то, что противоположный взгляд идет наперекор и действующему праву, и общепринятому мнению и, наконец, опыту, почему он должен быть безусловно отвергнут. С другой стороны, в качестве людей науки – scientes et rationales – схоластики столь же безусловно соглашались, что «всякий, кто созерцает истинную природу вещей», имеет право отвергать вульгарные представления о колдовстве как нелепую сказку. Простонародное волшебство не знало никакой теории. Покоясь на ошибках первобытной логики, оно центр своей тяжести переносило на самые свои «операции», которым придавалось объективное значение. Так, в «лигатурах» – в действиях над восковым изображением человека – важнейшей вещью оказывалась для народа сама кукла; так, в разного рода колдовских варевах народная магия главнейшее значение придавала тем специям, которые туда входили, и т. п. Таких вещей схоластика нисколько не желала допускать. Все сверхъестественное в природе для нее могло вытекать только из одного источника – из вмешательства духов. Магия действует знаниями и силой злых духов – такова была здесь схоластическая аксиома. Эти бабенки творят такие вещи не по естественной своей силе и не с помощью предметов, которыми они пользуются, а силой демонов – это схоластика не уставала твердить на все лады. Но, отвергая вульгарное представление о колдовстве, схоластика с такой же решительностью отвергала и ученую магию, стремившуюся заставить духов творить волю человека. Вне силы Божией, учила она, нет силы, которая могла бы заставить духов себе служить, и если духи как будто повинуются иногда велениям волшебников, то это лишь иллюзия: в сущности они всегда помогают колдунам по своей доброй воле. Спрашивается, однако: какое у демонов может быть разумное основание предоставлять по временам свою силу и знания в распоряжение тех или иных потерянных людей? Или, иначе говоря, на чем же покоится действительная возможность колдовства? В ответ на это схоластики, примыкая к некоторым замечаниям бл. Августина и привлекая к делу неясный библейский текст: «мы заключили союз со смертью и с преисподнею сделали договоры» (Исайя, 28, 15), пускают в ход ранее уже нам встречавшееся представление о договорах с сатаной. Все те магические формулы, приемы и начертания вроде большого и малого круга, которыми полны были черные книги, по этому учению, имеют один смысл: их надо понимать, как условленные между демонами и волшебниками знаки, по которым адская сила является на вызов связавшихся с нею нечестивцев. Согласие же демонов оказывать свое содействие человеку всегда должно быть куплено, и покупается оно следующей ценой. Суть сатаны – гордыня. В гордыне он восстал против Господа, за что и был низвержен в преисподнюю. Но и после падения он не смирился. Ему мучительно видеть те почести, которые воздаются Богу земными творениями; ему хотелось бы, чтобы люди несли свое поклонение к его собственным ногам. Сатана – завистник божества или, по выражению того же бл. Августина, «божия обезьяна». Из-за своей гордыни он и вступает с людьми в сделки: кто отречется от Господа и признает своим истинным повелителем его, тому он, со своей стороны, берется помогать в достижении всех желаний. Таким образом, всякое колдовство непременной своей основой имеет договор с сатаной. Magi miracula faciunt per privatos contractus initi foederis cum daemonibus. Договор этот может быть ясно формулирован или может подразумеваться (pactum expressum и pactum implicitum): сатане достаточно, чтобы человек чего-нибудь у него попросил, ибо всякая обращенная к сатане просьба является изменой Богу. Но вне такого договора колдовство рационального объяснения иметь не может. Сатана обычно строго соблюдает обязательство помогать своим поклонникам. Делает это он, однако, вовсе не по добросовестности – такого качества ему, как отцу лжи, приписывать нельзя, – а по расчету. Начни дьявол вести себя иначе, это скоро бы огласилось, и он не мог бы никого склонить на договор с собой. В каком же виде сносятся демоны с земными своими поклонниками и вообще какой вид могут они принимать, когда хотят вмешаться в людские дела? Чтобы ответить на этот вопрос, схоластике прежде всего необходимо было тщательно исследовать истинный характер их собственной природы. Ранние схоластики, опять-таки примыкая к бл. Августину, полагали, что все духи, населяющие воздушные сферы, имеют свои особые тела очень тонкого эфирного строения, с той разницей между демонами и ангелами, что у демонов после падения тела сделались несколько грубее. На этом основании такие богословы, как выше помянутый нами Вильгельм, епископ парижский, сомнительно относились к рассказам, какими полон Dialogue Miraculorum, где бесы являются на каждом шагу в различных воплощениях. Тот же Вильгельм Парижский, однако, прибавлял, что хотя, по его разумению, бесам никак нельзя перевоплощаться и получать земное тело, но он с истинной радостью готов будет отказаться от своего взгляда, если ему приведут в пользу подобной возможности достаточные философские аргументы. И у схоластики классического периода в такого рода аргументах не оказалось недостатка. Развитие рациональной теологии прежде всего обнаружило неправильность прежней отправной точки в рассуждениях по этому предмету. Все корифеи схоластической науки признали, что по природе своей и ангелы, и демоны суть духи вполне бесплотные, что их субстанция подходит очень близко к субстанции человеческой души, отличаясь от нее лишь большей мощью. Наряду с этим схоластика в лице Фомы Аквинского решительно заявила, что было бы непростительной дерзостью толковать явления ангелов и демонов во плоти, засвидетельствованные таким количеством «авторитетных» писателей, иначе, как буквально. Каким же образом философский ум мог бы себе представить процесс подобного воплощения духов? Ответ Фомы Аквинского на данный вопрос связан с заимствованным схоластикой из древней философии взглядом на истинную природу всякого движения. Что дух способен двигать тело, тому живым примером являются все одушевленные существа. Что же и движет их, как не дух? Стоит лишь духу их покинуть, и они превращаются в неподвижную массу. Но и в неодушевленной природе конечным источником движения служит то же духовное начало. «Материя и дух» являлось для схоластики почти таким же противоположением, как наше «материя и сила». Движение всех «низших тел» на земле для Фомы Аквинского обусловливалось движением небесных светил; светила же, по его учению, двигались силою ангелов. Подобные движения в природе, конечно, строго закономерны: они идут по данным Создателем для естества уставам. Закономерность эта, однако, не препятствует тому, что человек, как существо духовное, по своей воле может производить известные перемещения неодушевленных элементов. И, признавая такую способность за человеком, почему бы мы должны были отказывать в ней бесплотным духам более могучего порядка? Значит, как ангелы, так и демоны, несомненно, должны обладать возможностью производить по своей воле известное движение в стихиях. Если же это так, то и вопрос об их явлениях во плоти решается без всякого труда. Плоть эту они созидают для себя, сгущая атмосферу – добрые ангелы в высших, особенно чистых ее слоях, злые же в нижних – и прибавляя кое-какие элементы из водяных паров и из земли. Физиология такого рода тел долгое время представляла одну из любимых тем, над которыми изощрялось схоластическое остроумие. Чтобы духи способны были из элементов «новые творить природы», этого схоластика не допускала. Образование органического вещества лежало для нее вне области, на которую могло простираться какое бы то ни было искусство, и плоть духов все же оказывалась лишь механическим агрегатом частиц. Но если подобные тела мало чем отличались от автоматов, то автоматы эти построены были по мнению схоластиков настолько совершенно, что внешним образом могли воспроизводить все главные функции действительного человеческого тела. Они могли и двигаться, и говорить, и есть, не обладая, однако, присущей лишь организмам способностью переваривать пищу. Точно так же обстояло с ними дело и в половой сфере. Схоластика не видела для науки никаких поводов отвергать все множество ходивших по свету рассказов о демонах в роли succubus и incubus. He только агрессивный Фома Аквинский, выражавший прямое негодование на скептицизм, который проявляли по этому поводу иные из его современников, но даже осторожный, наблюдательный Альберт Великий считал, что факты эти подтверждены вполне достаточными свидетельствами. Verissime legitur de incubis et succubis daemonibus, et vidimus personas cognitas ab eis et loca, in quibus vix unquam per noctem potest dormire vir, quin veniat ad eum daemon succubus. Что же касается «рационального» объяснения возможности такого рода происшествий, то оно, как мы видели, было под рукою. Схоластика не отрицала даже возможности того, что от подобных связей у женщин могут родиться дети. Конечно, говорила она, если искусственное тело демонов неспособно усваивать проглоченную для вида пищу, то оно тем паче неспособно воспроизводиться. Но здесь наука может принять другое объяснение. Дети, прижитые от демона какой-нибудь связавшеюся с ним женщиной, в сущности будут всегда детьми какого-нибудь связавшегося с тем же демоном мужчины. Демон же при своей быстроте и ловкости является тут передаточной инстанцией. Считая такую гипотезу наиболее удачной, схоластика предоставляла здесь на выбор и другие. Но тема эта, подробная разработка которой в схоластической философии развертывает во всем блеске столь характерный для схоластики «метафизический материализм», настолько отвратительна, что лучше с ней расстаться поскорее.

Итак, известная нам статья в Corrector Буркарда, где налагалось церковное покаяние за веру в любовные сношения с неземными женщинами, теперь оказывалась плодом простого недомыслия. И суд церковный отныне не колеблясь стал делать практические выводы из столь солидно обоснованных теорий. В 1274 году смежил навеки очи «ангел школы» Фома Аквинский; он не дожил всего лишь год, чтобы видеть, как один из верных его учеников впервые отправил на юге Франции живую женщину в огонь по обвинению в распутстве с демонами. Прошло еще немного времени, и целый орден храмовников оказался перед лицом папского и королевского суда виновным в такой же гнусности. Но подозрение в ней логически распространялось на всех, кто уличался в занятиях какими бы то ни было видами колдовства. В самом деле, раз всякое колдовство предполагало неизбежно заключение союза с сатаной, то как же было не предположить, что плотский союз легко мог являться увенчанием возникавшей на этой почве pestifera familiaritas – особенно если к услугам сатаны обращались люди, которым трудно было иначе удовлетворять свои любовные вожделения, например, уродливые старухи? Так эти представления о колдовстве, о любовных сношениях с духами и о договоре с сатаной, которыми народная фантазия играла порознь, усилиями систематизирующей науки мало-помалу были обращены в смыкающиеся звенья одной и той же неразрывной цепи.

Но возвратимся к нашему ближайшему предмету. Какие же услуги могут оказывать демоны верным своим поклонникам или, другими словами, где надо проводить границы волшебства? В этом вопросе схоластика рекомендует крайнюю осторожность, ибо, по ее наблюдениям, демоны, стремясь привлечь к себе возможно большее количество людей, постоянно обманывают их насчет своего действительного могущества. Им хочется, чтобы люди полагали, будто они способны творить такие же чудеса, как Бог. Но думать так и приписывать творению способности, принадлежащие одному Творцу, значит впадать в смертный грех. Смертным грехом является, например, часто внушаемое демонами мнение, будто они способны предсказывать будущее. Если бы это было верно, во что бы обратилось основное учение католической церкви о свободе воли? Полное знание будущего принадлежит одному Богу. Однако, продолжает схоластическая теория, угадывать кое-что, поскольку это служит наиболее вероятным выводом из данного положения вещей, способны даже люди, а тем паче такие существа, как демоны. Не надо забывать, что при своем сотворении они были одарены, в качестве ангелов, особенным умом и что за долгие века, протекшие с того момента, они успели скопить громадный опыт. Таким образом, в тех сферах, где явления определяются не свободной волей людей и ангелов, а правильной причинною зависимостью, демоны оказываются способны заглядывать далеко в будущее. Daemones subti-lissimi sunt in talium futurorum praecognitione, quae determinata in suis causis sunt. Отсюда вывод, что к «дивинаторной магии» наука не должна относиться с безусловным скептицизмом.

В кругу деяний, приписывавшихся молвой «оперативной магии», схоластика решительно брала под свое покровительство возможность для колдунов напускать психические и физические болезни. Прямого воздействия демонов на бессмертную человеческую душу схоластика, правда, не допускала – опять-таки в связи с учением о полной свободе воли. Но демонам, по ее взгляду, никак нельзя отказывать в способности проникать в тело и нарушать его физическое благосостояние, а чрез посредство телесных органов расстраивать и психические функции. В частности, «дьявольское наваждение», обманы демонами человеческих чувств являлись для нее вещью, стоящей вне сомнения, хотя изобразить механическую сторону подобного процесса схоластики считали задачей почти непреодолимой трудности. Так же благоприятны оказались выводы схоластической философии для тех, кто верил, что колдуны способны накликать бури. Классическое разрешение этого вопроса дал Фома Аквинский в своих «Комментариях» на книгу Иова.

Принимая во внимание, что сказанное бедствие было наведено сатаной, необходимо исповедовать, что с Божьего попущения демоны могут волновать воздух, поднимать ветры и вызывать падение небесного огня. Ибо хотя телесная материя не принимает формы ни по воле добрых, ни по воле злых ангелов, подчиняясь в этом лишь Творцу, но что касается передвижения, то телесное вещество создано, чтобы повиноваться веществу духовному (ad motum localem natura corporea nata est spirituali obedire), как это обнаруживается на человеке. В самом деле, по простому приказанию его воли члены его движутся, чтобы исполнить решенное волей. Итак, все, что может быть достигнуто простым передвижением, то по естественной своей силе могут творить не только добрые, но и злые духи, если не встретят со стороны Божества препятствий. Ветры же и дожди и другие воздушные явления могут происходить от простого движения растворенных земных и водяных паров, так что производить их своей естественной силой демоны вполне способны.

Если же демоны по своей естественной силе оказывались на это вполне способны, то как же можно было спорить, что наведение бурь и гроз, града и морозов должно было включаться в круг деяний, доступных колдовству? Негодование, которое в свое время высказывал по поводу такой веры Агобард, теперь оказывалось столь же неосновательным, как и гнев Буркарда на веру в любовные сношения с agrestes feminae.

Зато действительное существование оборотней схоластика решительно отказывалась допускать, несмотря на множество с виду вполне достоверных свидетельств. Глубокое философское исследование предмета вполне здесь подтверждало ранее уже вынесенный церковью приговор: «Кто думает, что какая-нибудь иная сила, кроме Божией, способна обратить одно живое существо в другое высшего или низшего порядка, тот, несомненно, отпал от веры и хуже, чем язычник». Такое превращение немыслимо без нарушения законов естества, т. е. является чудом, а подлинные чудеса доступны лишь Творцу и ангелам, когда Творец им это поручает. Приписывать чудеса демонам значит впадать в ересь, очень похожую на манихейство. Рассказы очевидцев про оборотней, согласно этому, относились схоластикой совсем в другую главу демонологии: здесь для нее дело шло, несомненно, о «дьявольском наваждении», о власти демонов над человеческими чувствами. Схоластике и здесь, однако, приходилось делать одну существенную оговорку. Чтобы библейский рассказ о магах фараона, обративших свои жезлы в змеев, мог тоже разъясняться ссылкой на иллюзии, это она считала неправдоподобным и прибегала здесь к другой теории, построенной еще бл. Августином, впоследствии же подробно развитой арабским философом Авиценной. Демоны, говорила схоластика, не будучи способны обращать одно существо в другое, могут, однако, делать очень похожие на это вещи. Змеи фараоновых волшебников, конечно, не сотворены были демонами, но все же можно полагать, что это были настоящие змеи. Разве не видим мы на каждом шагу, что в мясе, или в овощах, или в различных жидкостях при известных условиях как будто ниоткуда берутся черви или мухи? И разве мы не можем таким путем сами плодить червей и мух, давая в сущности только возможность развиваться невидимым для глаза, но несомненно ранее уже присутствовавшим их зародышам? Если же всякий человек способен производить подобных мелких гадов как бы из ничего, то почему же не допустить, что демоны при своем уме и богатстве опытом могут различать в природе зародыши всяческих существ и, создавая искусственно благоприятную для их развития среду, могут с крайней быстротой вызывать их к жизни, как они вызвали почти моментально к бытию помянутых в Исходе змеев. Смешивая же друг с другом различные известные им элементы тел или вводя в тело прибавочные элементы, они оказываются даже способны совершать и нечто похожее на превращение одного тела в другое. Таким образом, для схоластически образованного судьи народные обвинения против колдунов, что они напускают гусениц и мошку, не заключали в себе ничего бессмысленного, и суд теперь легко разбирался даже в гораздо более удивительных с виду фактах. На одном из процессов о колдовстве конца XIII века подсудимая, 56-летняя старуха показала ученому судье доминиканцу Гюго из Боньеля, что она много уже лет спит с демоном, что она раз родила от него чудище – верхняя половина как волк, нижняя как змея, – что она кормила свое порождение младенцами, которых похищала по ночам, но что через два года чудище куда-то без вести пропало. Раньше подобное показание, вероятно, было бы сочтено простым бредом. Но опытный схоластик, знакомый с учением о зачатии от incubus'oB и с теорией Авиценны, не усмотрел здесь, очевидно, ничего противного рассудку: старуха была передана им в руки светской власти, как уличенная преступница, и сожжена на площади в Тулузе.

Труднее всего достался схоластике вопрос о том, согласно ли с католицизмом мнение, что демоны способны своей силой носить тела людей по воздуху. Про веру в стриг схоластике при этом не приходилось распространяться. Canon Episcopi, где вера эта так резко осуждалась, был принят в действующий кодекс канонического права, и схоластика преклонялась перед его авторитетом. Однако, и помимо стриг, литература и молва полны были рассказов про воздушные путешествия то праведника на спине беса, то грешника в его когтях. Как же должна была смотреть на них наука?

В общем схоластика склонялась тут очень заметно в сторону отрицательного ответа. Правда, в самом представлении о том, что духи своей силой могут двигать земные тела, для нее не было ничего противоречащего рассудку. Ad motum localem natura corporea nata est spirituali obedire… Но духи при этом не могут нарушать предустановленных для тел законов. Между тем ясно, что человеческое тело отнюдь не предназначено природой для летанья. Отсюда вывод, что было бы неосторожно приписывать ангелам и демонам способность своею силой увлекать тела людей в воздушные пространства.

А книга пророка Даниила, где повествуется, как ангел, взявши пророка Аввакума за темя и подняв за волосы, в одно мгновение перенес его из Иудеи в Вавилон и поставил над рвом львиным? А евангельский рассказ об искушении Христа, читающийся в Вульгате так: Assumpsit eum diabolus in sanctam civitatem et statuit eum super pinnaculum templi? А многочисленные упоминания о «восхищениях» (raptus), которые встречаются в Св. Писании и в достоверных житиях святых? На этот счет Альберт Великий и Фома Аквинский предлагали такие объяснения. Текст, относящийся к Аввакуму, они не признавали необходимым понимать буквально. Они считали возможным допустить, что ангел нес Аввакума «в бурном оркане», который он поднял своею силой. И если даже допустить, что тут произошло превышение естественной ангельской силы, то ведь не надо забывать, что дело здесь идет о добром духе, которому могло быть поручено и совершение настоящего чуда. В истории искушения Христа, где дело идет уже не об ангеле, а о сатане, Альберт Великий и Фома Аквинский примыкали к древней экзегезе и заявляли, что, на их взгляд, тут лучше всего держаться Иоанна Златоуста, по мнению которого, Христос просто согласился последовать по земле за сатаной. Что касается «восхищений», то из упоминаемых Писанием случаев в двух – про Иезекииля и про Иоанна – прямо сказано, что они уносились с земли только душой. Апостол Павел сам говорит, что он не знает, был ли он восхищен с телом или без тела; так что на этом тексте тоже нельзя ничего строить. И, наконец, все достоверные случаи из житий святых допускают толкование при помощи Августиновой теории о полетах phantasticum.

Но далеко не все видные богословы XIII века столь сдержанно относились к вопросу о людских полетах, как Альберт Великий и Фома Аквинский. Такие авторитеты, как кардинал Гюго де Сен-Шер, решительно настаивали на необходимости вполне буквально понимать и рассказ про Аввакума, и текст Вульгаты, где говорится об искушении Христа. Особенно же горячо стояли за положительное решение данного вопроса те члены нищенствующих орденов, которым приходилось работать непосредственно в народной среде. Они указывали своим университетским собратьям, что факты похищения демонами живых людей повторяются постоянно, что они засвидетельствованы вполне надежно и что науке на это не следует закрывать глаза. «Такие случаи, – писал, например, доминиканец Фома из Шантемпре после тридцатилетней деятельности в качестве проповедника и исповедника, – такие случаи нередки и в наше время. Мне самому приходилось слыхать про женщин, которые, находясь с виду как будто в агонии, были похищаемы демонами, клавшими на их место подобия их тел. Подобия погребались за настоящие трупы, а женщин этих потом встречали среди живых людей». Ссылаясь на достовернейший источник, на показание очевидцев из францисканцев и доминиканцев, он далее рассказывал следующую историю. Дочь графа Шва-ненбурга в Германии каждую ночь была похищаема демонами часа на два. Один из ее братьев, вступивший в францисканский орден, однажды попробовал помешать такому похищению. Когда приблизился урочный час, он крепко стиснул ее в своих объятиях; но это было тщетно, и демоны вырвали сестру из рук брата-монаха. И зачем в этом

сомневаться, продолжал Фома, который сам учился богословию в Кельне и в Париже. Разве же не признает бл. Августин, что демон, называвшийся у язычников Дианой, действительно перенес Ифигению из Авлиды в Тавриду, оставив на ее месте лань? Ввиду крупного веса таких свидетельств и аргументов схоластика и не решалась произнести по вопросу о полетах окончательный приговор, ставя при нем отметку: нясно. А так как римский католицизм следовал правилу, завещанному бл. Августином: В необходимом – единство; и сомнительном – свобода, то Dialogus Miraculorum со всеми ею воздушными путешествиями свободно продолжал служить в монастырях самой употребительной книгой для чтения во время общих трапез.

Однако если бы все это была истина, если бы демоны действительно обладали такой естественною силой, то как же их союзники, волшебники, не оказываются несравненно могущественнее самых могущественных земных властителей? Как же волшебники с помощью демонов не приведут к своим ногам вселенную? На этот аргумент, к которому охотно обращались скептики вроде Агобарда, схоластика ответствовала спокойно: причина в том, что демоны могут творить деяния, на которые они способны, только в том случае, если на это воспоследует Божеское попущение, а попущение это дается им далеко не всегда. Но зачем думать, что оно хоть когда-нибудь имеет место? Как будто Провидение само не может покарать грешника или испытать праведника? И не согласнее ли с евангельским учением считать, что истинному христианину не должны быть страшны никакие чары? Опыт показывает, возражала на это схоластика, что чародейство существует и что его жертвами становятся не только дурные, но и добрые сыны церкви. Спрашивать же, зачем Провидение это попускает, значит, по слову Писания, стремиться plura sapere quam oporteat. Indicia Dei occulta sunt. Пути Господни неисповедимы.

Таковы были главнейшие результаты изысканий, произведенных схоластикою в области нашего вопроса. Возможность колдовства, в которой слишком поспешные умы готовы были уже признать лишь мнение неразвитой черни, теперь была проверена научным методом, поставлена на новые основы и в таком виде объявлена communis opinio theologorum. При трудностях, с которыми тогда была сопряжена популяризация науки, этот усвоенный схоластиками взгляд не стал, правда, вместе с тем и взглядом всех умственно расшевелившихся людей. Во многих кругах общества упорно сохранялась ранее уже сложившаяся привычка смеяться над рассказами о том, якобы бесы действительно отравляют земное существование добрых христиан. Припомним, что крайне скептически настроенный по отношению к бесам Roman de la Rose Жана де-Мена, этого «Вольтера и Рабле XIII века», сразу завоевал себе громкую известность и оставался любимейшим чтением французской буржуазии до самого конца средних веков. Но этот смех возбуждал в схоластиках приблизительно такое же чувство, с каким современное нам есте-ствоиспытание смотрит на недоверие невежественного люда к теориям вроде происхождения болезней от микроорганизмов: жалкое недомыслие, которое при случае может обращаться в прямую общественную опасность.

Для тона отношений между средневековою университетскою наукой и «натурализмом» нам стоит познакомиться со вступительной главой в трактате Герсона De erroribus circa artem magicam. Указанный трактат вырос из речи, которую этот знаменитый канцлер Парижского университета держал однажды к лиценциатам медицинского факультета на тему: врачу, исцелися сам.

В естественной философии является правдоподобным, согласно же истинам веры является несомненным, что демоны существуют. Такого взгляда держались самые возвышенные из философов: Гермес Трижды-Великий, Платон и все последователи его доктрины, Апулей, Порфирий и другие. Это нам ясно показывают собственные их труды, равно как труд Августина «О граде Божием». Тезис, что демоны существуют, на философской почве гораздо легче защищать, нежели противоположный, ибо при этом остаются неприкосновенными рассказы о чудесных происшествиях, которые передаются достоверными историками у всех решительно народов. Им всем противопоставлять упорное отрицание значит переходить в дерзости всякие границы и колебать основы человеческого общежития и гражданского союза, гак как той силой, которая людей соединяет, скрепляет и сливает в одно целое, служат взаимное доверие и готовность друг друга слушать. У христиан же отрицание демонов и того, что они могут творить в природе очень многое, представляет учение, которое осуждено как ошибочное, нечестивое и противное Св. Писанию. Итак, смеха достойны, но достойны и суровой кары те, кто издевается над богословами, лишь только они заводят речь о демонах и действиями демонов объясняют различные явления, как будто бы это было вещью баснословной. Проистекает же подобное заблуждение у некоторых образованных людей частью от недостатка веры, частью же от слабости и порчи рассудка. Душа их настолько занята чувственным, занята телом и заботами о нем или же ум их настолько погружен в изыскание частных, осязательных причин, что они оказываются совершенно не в состоянии разуметь вопросы об универсальном, о первых сущностях и о духовном, и теряют способность к тонкому, возвышенному мышлению. Платон еще сказал, что величайшим препятствием к познанию истины является такая склонность верить лишь чувствам, не возвышаясь над их свидетельством. Так же говорили и Цицерон, и Августин в труде «Об истинной религии», и Альберт Великий, и Вильгельм Парижский; этому учит нас и опыт.

Но схоластика не останавливалась на этом в своей полемике против натурализма. Даже столь благородный представитель ее, как Герсон, не стеснялся причислять тех, кто не верит в силу магии, к лику грубейших материалистов, отрицающих Божество и всякое духовное начало в мире.

Таковы были, – продолжает он, – в среде евреев саддукеи, которые, по свидетельству Иосифа и Иеронима, отрицали существование духов; таковы были некоторые философы от неприязни, как говорит Цицерон; таковы были эпикурейцы; таковы и все другие, кто избирает скотскую жизнь, кто не представляет себе ничего вне телесного и протяженного. От их лица говорят Экклезиаст и Премудрый в Книге Премудрости, глава 2-я. Глядя на них, подумаешь, что сами они от чьих-то заклятий сошли с ума. В себе самих не признают они рассудка, не признают духовных, сверхчувственных явлений: совсем как Навуходоносор, который воображал себя волом, или другие маньяки, из которых иным представляется, будто они петухи, другим – будто они коты и т. д. К числу их относился тот безумец, который рек в сердце своем: несть Бог, ибо если есть Бог, то он есть дух, если же нет ни одного духа, то нет и Бога.

Итак, не верить в демонов значит не верить в Бога. Не верить в демонов значит уподобляться тем «неправо умствующим», которым Книга Премудрости влагала в уста такие речи: «Жизнь наша – прохождение тени, и нет нам возврата от смерти; ибо положена печать, и никто не возвращается. Будем же наслаждаться настоящими благами и спешить пользоваться миром, как юностью. Увенчаемся цветами роз прежде, нежели они увяли. Будем притеснять бедняка-праведника, не пощадим вдовы и не постыдимся многолетних седин старца. Сила наша да будет законом правды…» Иначе говоря, тот, кто не верит в демонов, является для Герсона врагом всех Божеских и человеческих уставов.

При такой постановке дела в столь влиятельных кругах средневековому натурализму было гораздо благоразумнее не высказывать свои сомнения слишком открыто. И так как скептицизм не побуждает своих адептов искать пальм мученичества, то они и следовали голосу благоразумия. О них мы чаще узнаем из раздраженных нападок богословов, нежели из собственных их нападок на спиритов. К тому же последовательная критика общего схоластического миросозерцания была для них далеко не под силу. В распоряжений-ученых приверженцев союза между разумом и авторитетом стояла школа, обеспечивавшая непрерывную, всестороннюю разработку усвоенного ими порядка идей, тогда как свободомыслие при строгом отношении к нему церковной власти могло себя проявлять лишь изолированными вспышками. И, таким образом, когда светское общество к концу средних веков начало предъявлять со своей стороны запрос на ученое образование, то почерпать его оно сначала было принуждено из популярных обработок тех же «Итогов теологии». Отсюда и выносило оно ту картину мирового строя, которую с такою силой изобразил своей огненной кистью знаток подобной литературы, автор «Божественной комедии».

Так создалась интеллектуальная атмосфера, в которой могли возникнуть процессы ведьм. Теперь посмотрим, каким путем они действительно возникли.

Научные мечты Вильгельма, епископа парижского, к XV веку, как мы видели, сбылись вполне. Схоластика оправдала все возлагавшиеся на нее надежды и с ясностью раскрыла природу злых духов и способы вмешательства их в человеческую жизнь. Но при своем абстрактном, умозрительном характере «рациональная теология» главнейшим образом исследовала в этой области пределы мыслимых возможностей. Исследование же соответственной действительности падало не на школу. При свете новых научных данных этим предметом должен был заниматься церковный суд, на котором искони лежала обязанность охранять общество от «изобретенного дьяволом пагубного искусства волхвования».

Но в лоне воинствующего католицизма схоластической эпохи и суд церковный являлся уже не прежним миролюбивым и распущенным учреждением, каким он сделался в период безраздельного господства римской церкви над всей духовной жизнью Западной Европы. Для сколько-нибудь успешной борьбы против ересей, одолевавших ее с XII века, церкви нельзя было довольствоваться той формою процесса, которую она усвоила себе под давлением светских юридических порядков. В самом деле, мыслимо ли было допускать, чтобы еретики развивали свою преступную деятельность без всякой помехи, пока против них не выступит какой-нибудь добрый католик с частного жалобой? При этих обстоятельствах папская курия начинает настоятельно внушать епископам, что истинное право церкви есть римское право и что согласно этому власти церковные должны заниматься «инквизицией», должны сами отыскивать скрывающихся в обществе нарушителей Божеских законов. Вместе с тем курия обращается и к носителям светской власти с требованием, чтобы они, со своей стороны, оказывали всяческое содействие церковным следователям и приговаривали к смертной казни всех, кого церковный суд сочтет того достойным: церковь сама по-прежнему не проливала крови. Законность казней за веру подтверждалась опять-таки ссылкой на судебную практику Римской империи. Опыт, однако, скоро показал, что старый механизм епископского суда даже при восстановлении следственного процесса являлся ненадежным орудием в деле искоренения ересей. Суд этот вел свои процессы медленно, с широкою оглаской, позволявшей множеству виновных спасаться бегством, и часто с недостаточной энергией. Тогда римская курия, не отменяя епископской юрисдикции по делам веры, решила создать для их разбора еще особый судебно-полицейский орган – так называемых «папских следователей по делам о еретическом нечестии».

Принципы, положенные в основу нового учреждения, были те же, которыми и поныне руководятся абсолютные государства в борьбе со всякой считающейся ими опасной для себя тайной пропагандой: централизация, соединение сыска и суда в одних руках, тайный донос, тайное разбирательство, лишение подсудимого обычных судебных гарантий. На язык средневековой папской курии это именовалось «вести дела summarie, simplicitcr et de piano, absque advocatorum et iudiciorum strepitii et figura». Оправдывался такой упрощенный порядок «святостью» возложенной на инквизиторов обязанности (sanctum officium), и в средневековых условиях он принимал следующие формы.

«Папские инквизиторы» все свои полномочия получали непосредственно от папского престола и только перед ним обязаны были отчетом в своих действиях. При трудности и ответственности задачи инквизиторов их полагалось избирать с большою осторожностью, из людей, обладавших безупречной репутацией, жизненной опытностью и тонким богословским образованием; последнее являлось необходимейшей для инквизитора вещью, так как иначе он не мог бы строго различать виды ересей1 и срывать с заподозренных личину притворства. В условиях XIII века лица, соединявшая в себе такие качества, скорее всего отыскивались в составе только что возникших тогда нищенствующих орденов, доминиканцев и францисканцев. Держать в своих руках sanctum officium осталось привилегией этих орденов, особенно доминиканцев, и в последующее время. Прибыв в ту область, которую надлежало очистить от еретического яда, такого рода папский инквизитор прежде всего сзывал народ к себе на проповедь: присутствие на ней приносило 40-дневное отпущение грехов. На этой проповеди он в силу полученной от папы власти повелевал всем обитающим в данной округе духовным и светским людям, чтобы они в недельный срок указали ему лиц, на которых у них есть малейшее подозрение в отступничестве от веры, – которые превратно говорят о таинствах и церкви или вообще в своем поведении и нравах чем-нибудь отличаются от добрых католиков. От этой обязанности доносить не делалось ни для кого изъятий. От нее не освобождала никакая степень близости и родства: муж должен был доносить на жену и жена на мужа, родители должны были доносить на детей и дети на родителей. Доносчику обеспечивалась полная тайна его имени во избежание возможных репрессий и обещалась трехгодовая индульгенция. За укрывательство, напротив, грозило отлучение от церкви – кара, которая влекла тогда за собой очень тяжелые последствия. Доносы, продиктованные фанатизмом, ненавистью или страхом, обычно не заставляли себя ждать. Рассмотрев их, инквизитор приводил доносчиков к присяге и после этого, смотря по обстоятельствам, касательно одних из оговоренных наряжал дополнительное следствие, других же прямо привлекал в свой трибунал к ответу. Взяв подозрительное лицо под стражу, инквизитор вручал подсудимому в виде обвинительного акта выдержки из сделанных на него доносов и предлагал, не дознаваясь об именах доносчиков, давать свои объяснения по существу дела. В случае, если такие объяснения в глазах судьи оказывались недостаточными, он для раскрытия всей истины прибегал к понудительным мерам. Такими легальными понудительными мерами, назначенными к тому, чтобы сломить упорное отнекиванье подсудимых и нежелание назвать сообщников, служили тюремное заключение в тяжелых цепях, изнурение человека путем голода, жажды и бессонницы и наконец пытка в собственном смысле слова. При этом следует заметить, что в ту эпоху, когда вводилась инквизиция, другие европейские суды еще не знали пытки как узаконенного следственного приема. Если она иногда и применялась, то это рассматривалось обществом как грубая тирания, и церковь первая решительно воспрещала всем членам духовенства иметь малейшее касательство до пытки. Но изменившиеся обстоятельства заставили и церковь изменить свой взгляд на это средство. Ссылаясь на то, что в римском праве пытка была допущена по делам об оскорблении императора и что еретики вполне подходят под соответственные статьи римского кодекса как оскорбители Divinae Maicstatis, папская курия предписала инквизиторам не смущаться прежними ее запретами и применять пытку в борьбе с еретическим нечестием везде, где только от нее можно ждать для церкви пользы. Само собою разумеется, что инквизиция не заставила повторять такое разрешение два раза, и в скором времени допрос в застенке стал душой всего инквизиционного процесса.

Облеченные столь исключительными полномочиями, новые папские трибуналы своей единственной задачей должны были иметь борьбу против еретиков. Все прочие религиозные преступления и проступки по-прежнему оставались в ведении нормальных, т. е. епископских судов. Но еретичество как в популярных представлениях конца средних веков, так и в научных умозрениях оказывалось в столь близком родстве с преступными занятиями волшебством, что инквизиция не находила для себя никаких оснований, получив в руки донос на колдуна, признавать себя здесь некомпетентной и отсылать доносчика к агентам местного епископа. Это соединение в руках инквизиционных трибуналов сыска по колдовским и еретическим делам имеет, впрочем, для нас такую важность, что нам необходимо более подробно познакомиться с обстоятельствами, в которых оно осуществилось.

Известно, с какою легкостью религиозные сообщества, вынуждаемые силой гонения искать покрова тайны, делаются жертвой самой невероятной клеветы. Припомним здесь хотя бы те толки, которые в свое время ходили среди населения Римской империи про собиравшихся потихоньку в катакомбах христиан. Один из первых христианских апологетов, Минуций Феликс, сводит их в следующую ужасную картину.

Афиняне, – так говорит в диалоге «Октавий» язычник, нападающий на христиан, – изгнали из своего города некоего Протагора за то, что он рассуждал о богах слишком по-философски, не так, как подобает гражданину, и сожгли его произведения. А мы, мы будем терпеть, чтобы какая-то гнусная секта безнаказанно нападала на богов? Чтобы, собирая из подонков общества грубых и невежественных людей, в особенности женщин, которых свойственная их полу слабость позволяет так легко соблазнять, она их превращала в кощунственных заговорщиков и собирала на ночные собрания, где творятся ужасы? Эти люди, которые ищут тьмы и бегут света, которые ничего не говорят открыто и шепчутся только друг с другом, на что они способны?… Разврат составляет их религию. Они зовут друг друга

братьями и сестрами, придавая этим священным именем простому блуду вкус кровосмешения – так жаждут они подобных преступлений. Будь это неправда, об этом бы не толковали. Рассказывают также, что, по какому-то непостижимому суеверию, они обожают освященную голову осла: истинно достойная их религия… Церемония, которая совершается при допущении нового члена к их таинствам, не менее ужасна. Пред новичком кладут младенца, закатанного в тесто, чтобы скрыть от человека убийство, которое его заставляют совершить. По команде он должен несколько раз вонзить в такое тесто нож; кровь льется из-под каждого удара, они жадно ее сосут – и это преступление является залогом всеобщего молчания о тайне… Известно тоже, каковы их совместные трапезы. В праздничный день они все собираются вместе – мужчины, женщины, дети, братья, сестры, люди всякого возраста и пола. Наевшись и напившись вдоволь, когда от мяса и вина в них разгорится сладострастие, они бросают кусок собаке, привязанной к светильнику. Кусок этот бросается так, чтобы собака не могла его схватить иначе, как перепрыгнув через пламя и опрокинув его. Освободившись таким путем от единственного свидетеля своих преступлений, они предаются ужаснейшему свальному греху.

И эти дикие россказни повторялись даже среди образованных язычников с крайним упорством: Афиногор, Юстин и Татиан должны были точно так же защищать христиан против взводившихся на них обвинений в безбожии, в кровосмешении и в людоедстве.

Ту участь, которую своевременно претерпевали христиане среди римских язычников, пришлось испытать и еретикам в среде римских католиков. Главным противником римского католицизма с XI по XIII столетие являлось еретическое учение катаров. Катары были дуалисты, глядевшие на весь материальный мир как на царство духа тьмы, который хитростью заточил туда искры божества – бессмертные человеческие души. В сознании массы правоверных католиков это преломлялось в том виде, что катары истинным своим повелителем признавали не Бога, а сатану. Считая плоть нечистой, катары отвергали святость брака. Полное человеческое совершенство для них лежало в строжайшем целомудрии. Отсюда вывод массы, что катары, презирая брак, проповедуют распутство. В несложной обрядности катаров на первом месте стояло духовное крещение (consolamentum), переводившее человека из разряда ищущих в разряд «совершенных». На голову вновь принимаемого члена один из старших «совершенных» в молитвенном собрании возлагал руки, затем над ним читалась первая глава Евангелия от Иоанна, после чего ему давался поцелуй мира. В воображении правоверных католиков этим поцелуем всякий вступавший в секту катаров обменивался с самим сатаной: для них это был тот самый поцелуй, которым во многих местностях Европы принято было скреплять homagium – известный уже нам термин для присяги, делавшей ленника «человеком» нового господина. Отвергая все католические таинства, катары удержали, однако, обряд благословения хлебов. Такой благословенный хлеб они брали с собой, пускаясь в дорогу. Им они всячески старались снабжать во время гонения братьев, которым приходилось бежать на далекую чужбину. Существовало даже мнение, что если брату приходится умирать, не сподобившись принять духовного крещения, то этот хлеб может считаться заменою consolamentum. Хлеб этот в рассказах про катаров обращается в волшебный порошок, который катары носят при себе, употребляя вместо причастия: и кто его попробует, тот неизбежно впадает в ересь. О том же, как готовился подобный порошок, лучше всего послушать монаха Павла Шартрского, писавшего в конце XII века на основании свидетельств «очевидцев».

Ночью с фонарями в руках они собирались в доме одного из своих и наподобие литании выкликали имена демонов, пока вдруг демон не спускался к ним в виде какого-нибудь животного. Как только появлялось это видение, все светочи тушились, и каждый торопливо хватал первую под руку попавшуюся женщину, чтобы совершить с ней грех. Была то мать, или сестра, или монахиня – им это было не только все равно, но святость и монашество делали даже грех гораздо слаще. Младенец, явившийся на свет от такого непотребства, на восьмой день в их собрании и по языческому обычаю делался жертвой очистительного огня: разведя огромное пламя, они на нем опаливали ребенка. Пепел его собирался и сохранялся ими с таким же благоговением, с каким у христиан сохраняются Св. Дары, назначенные для напутствия отходящим из этой жизни. И в этом порошке была такая сила дьявольского обмана, что кто из этой секты его хотя бы раз попробовал немножко, тому уж невозможно было никогда возвратиться умом своим на путь истинной веры.

В первых рассказах про гнусности, которые творятся на шабашах еретиков – в «синагогах сатаны», как окрестило католическое правоверие молитвенные собрания катаров, – дьявол является еретикам еще в человеческом образе, в виде арапа или даже в образе ангела света. Но позже утвердилось мнение, что чаще всего дьявол при этом принимает образ черного кота, заставляя лобызать себя не в губы, а под хвост. Иначе средневековая наука, при незнакомстве с греческим языком, затруднялась объяснить самое название «катары» (от греческого – чистый). Катары зовутся так от кота: ибо, как говорят, они целуют в зад кота, в виде коего, как говорят, является им Люцифер, – так писал Doctor Universalis, профессор богословия в Парижском университете, схоластик Алан из Лилля. Явление сатаны в виде кота – опять-таки со слов очевидцев – не раз описывалось в литературе очень картинно. В урочный час еретики сбираются на шабаш в синагогу. К потолку синагоги прикреплена длинная веревка. Все ждут. И вот по этой веревке задом с поднятым хвостом спускается огромный черный кот. Это их божество, это их повелитель. Все бросаются лобызать его самым позорным образом. Затем огонь в синагоге потухает, и начинается неслыханная оргия. На ряду с образом кота сатана любил принимать также образ гигантской жабы. Тогда он требовал, чтобы его лобызали прямо в уста – и Вильгельм Парижский серьезно размышлял о том, почему свыше «попускаются» такие поцелуи.

Выработавшись сначала в применении к катарам, эта картина еретического шабаша делается затем шаблоном, который прилагался ко всем сектантам, нарушавшим спокойствие римской церкви. Когда же за дело взялась инквизиция, то поднялась и степень достоверности такого рода фактов. Из рассказов «очевидцев и бывших членов секты» они теперь превратились в судебные показания, записанные со слов виновных следователями, облеченными полным доверием папского престола. В Германии катары никогда не имели большой силы. В ней преобладали секты рационалистического характера вроде вальденсов, мечтавших о возрождении на земле чистой евангельской нравственности. И тем не менее первый германский инквизитор, Конрад из Марбурга, всякого обвиненного в ереси человека допрашивал насчет того, не давал ли он поцелуй мира жабе, коту или другим страшилищам. Ответы, которые удавалось вымучивать Конраду, мы узнаем из буллы папы Григория IX от 1233-го года, составленной на основании донесений германской инквизиции в Риме. Для курии являлось доказанным, что немецкие еретики в своих «школах» занимаются теми же гнусностями, которыми занимались катары в «синагогах». Булла Григория IX дает нам вообще одну из самых разработанных картин еретического шабаша. Приведенный впервые на шабаш новичок прежде всего лобызает дьявола в образе жабы. «Жаба эта всегда бывает достаточной величины: иногда с утку или с гуся, чаще же с целую печь». Затем навстречу новичку выходит мертвенно-бледный человек, с черными, как уголья, глазами, худой невероятно, одна кожа да кости. С ним тоже новичок обменивается поцелуем. Поцелуй этот холоден, как лед, и после него из сердца новичка сразу изглаживается всякая память об истинной вере. Затем собрание садится за пирушку. После пирушки из статуи, «которая всегда стоит в еретических школах», поднимается черный кот. Но к целованию кота допускаются лишь «совершенные». Прочие же еретики только склоняют перед котом головы, прося его о милости и обещая ему повиновение. За обожанием кота следует неизбежная оргия в кромешной тьме. Тьма эта рассеивается от нового явления дьявола. На этот раз он принимает до пояса вид человека, от которого исходит ослепительное сияние, ниже же пояса он остается, однако, шершав, как кот. Он благодарит «мастера», представившего пред его очи новичка, за верную службу и так далее. А в жизни, прибавляет булла, эти гнусные люди прикидываются добрыми католиками. Каждый год на Пасху они тоже являются к причастию. Но они не потребляют гостию, а принеся ее во рту домой, выплевывают в помойную яму, позоря своего Спасителя. Сходный шаблон был принят инквизицией и на процессе ордена храмовников. Этим еретикам тоже пришлось признаться, что они плюют на крест, поклоняются дьяволу в виде идола или в виде кота и предаются разнузданному разврату. Оргии у храмовников носили, впрочем, еще более сатанинский характер, чем у других еретиков. Место женщин у этих рыцарей-монахов заступали демоны-succubus'ы.

Каким же образом на свете отыскивались люди, способные вступать в такие отвратительные сообщества? Для добрых католиков казалось несомненным, что дело не могло тут обходиться без колдовства. Первое же гонение на катаров в начале XI века родило легенду об их волшебном порошке, заставлявшем забывать истинную веру. Известные нам безансонские еретики, у которых под мышкой был зашит договор с сатаной, совращали народ своими знамениями. Мы видели, как они пользовались характерной для всех колдунов потерей в удельном весе. Они кружили добрым католикам головы, ходя по воде как по суше и не оставляя следов на полу, усыпанном мукою. Огонь оказывался бессилен против еретиков не в одном Безан-соне. В других местах тоже записаны были случаи, когда еретик не горел на костре, пока к костру не выносили Св. Даров. Приведенный у нас выше рассказ монаха Альбери-ха про подвиги толедского чернокнижника в Мастрихте тоже стоит в прямой связи с историей распространения ересей. От этих восьми клириков, развращенных чернокнижием, и пошла, по словам Альбериха, секта люцифе-ран. Вообще у монахов-летописцев было что порассказать про гнусную дружбу демонов с еретиками. В 1233 году, заносит в свою хронику тот же Альберих, в Германии сожжено было несчетное множество еретиков, причем одна особенно дорогая сердцу Люцифера дружка с костра была подхвачена демонами и исчезла без следа. Он же передает нам еще более поразительный случай, обнаружившийся на большом процессе, который инквизиция вела в 1239 году против катаров в окрестностях Шалона на Марне. Некая еретичка показала там суду, как она однажды в страстную пятницу демонами перенесена была в Милан, чтобы прислуживать за трапезой тамошним катарам. А чтобы муж не заметил ее отсутствия, один из демонов скинулся ею и остался дома рядом с мужем… Одним словом, к тому времени, как инквизиция выступила на сцену, популярное мышление не знало уже строгого различия между еретиком и колдуном: все это были люди, связавшиеся с нечистой силой.

Несколько иначе подступали к вопросу те исключительные знатоки веры, те бывшие слушатели богословских факультетов, которые наполняли трибуналы инквизиции. Они не зачисляли всех еретиков в категорию колдунов; зато во всяком колдовстве они видели нечто еретическое, что делало такие преступления подсудными sancto officio. В самом деле, наука твердо установила, что колдовать возможно лишь силой демонов, что всякое колдовство предполагает договор с сатаной и отречение от Бога. Каждый колдун, следовательно, мог рассматриваться как отщепенец от церкви. А вверенное инквизиции negotium fidei в том и заключалось, чтобы вернуть церкви полное единство. Значит, если инквизитор того хотел, он мог в своих проповедях обязывать население доносом не только на катаров или на вальденсов, но и на всех invocatores daemo-num, на всех, кто «заключает с демонами открытые или молчаливые договоры».

Так понимали свои полномочия первые деятели инквизиции и так они учили своих преемников. Заметим, что в руках высокообразованных людей, какими были папские следователи, Ars inquirendi haereticos скоро приняло ученый, систематический характер. Различные Summa de officio inquisitionis, Practica inquisitioinis, Directorium inquisi-torum и так далее, где обобщался судебный опыт ряда инквизиционных трибуналов, к концу средних веков представляли из себя особый отдел юридической литературы, и уже самая ранняя из них содержит в себе Interrogatoria ad sortilegos, divinos et invocatores daemonum. В этом отделе, посвященном колдовству, мы находим все содержание «черных книг», вращавшихся в обществе XIII века. Знакомство с бесчисленными видами гаданья и оперативной магии входило непременным составным элементом в образование совершенного инквизитора.

Но оказалось, что инквизиторы тут поторопились. Дела о колдовстве были известны римской церкви как нельзя лучше, когда она еще не ведала никаких еретиков. Дела эти всегда разбирались епископским судом, и некоторые из епископов, по-видимому, совсем не склонны были допускать вмешательства новых папских агентов и в эту область. По крайней мере, мы находим, что в 1260 году папа Александр IV счел нужным обратиться к инквизиторам с таким предостережением: «Порученное вам дело веры, – писал им папа, – настолько важно, что вам не следует отвлекаться от него преследованием другого рода преступлений. Поэтому дела о гаданье и колдовстве надобно вести инквизиционным порядком только в тех случаях, когда они определенно отзываются ересью; во всех же прочих случаях их надо оставлять за учрежденными для того ранее судами».

Принцип был выставлен. Но надобно было еще найти конкретные формулы, соответствующие принципу, надобно было установить признаки колдовских деяний, которые haeresim sapiunt manifeste. У корифеев схоластики на это не отыскивалось прямых ответов. В своем абстрактно-философском порядке идей они не имели повода касаться этого вопроса, который получил теперь такую практическую важность, они не имели повода точно анализировать соотношение между ересью и колдовством. Таким образом, ученые-канонисты здесь были предоставлены собственным силам.

Одной из самых удачных попыток решить вопрос долгое время почиталась записка, составленная в начале XIV века знаменитым болонским юристом Ольдрадо да Понте для папских комиссаров, которым было поручено заняться делом некоего Иоанна из Партимаха. Этого Иоанна схватила инквизиция за то, что он, добиваясь благосклонности одной дамы, дал выпить ей заговорного зелья. Иоанн, пользуясь своими связями, подал в Рим жалобу, доказывая свою неподсудность инквизиционному трибуналу. Папа поручил рассмотреть основательность претензии двум епископам, которые, со своей стороны, и консультировали Ольдрадо. Ольдрадо вел рассуждение таким путем. Он исходил из определения ереси, составленного еще бл. Августином и принятого в так называемый Декрет: haereticus est, qui falsas vel novas opiniones gignit vel sequitur1. Согласно этому существенными признаками ереси для него являлись, с одной стороны, error in ratione2, с другой – pertinacia in voluntate3. Итак, не всякое обращение к демонам должно признаваться «пахнущим ересью» и подсудным инквизиции. Тут дело зависит, во-первых, от того, о чем человек демонов просит. Так, спрашивать демонов о будущем, конечно, ересь, ибо знание будущего принадлежит одному Богу, и вопрошающий приписывает

1 Еретик тот, кто создает или усваивает ложные или новые мнения.

2 Заблуждение разума.

3 Упорство воли.

таким образом демону божеские свойства. Но обращаться к демонам за тем, зачем к ним обратился Иоанн, отнюдь не может признаваться еретическим деянием. Иоанн хотел при помощи дьявола соблазнить добродетельную женщину. Конечно, это тяжкий грех; но заблуждения тут нет, так как качество искусителя и по церковному учению является одним из главных качеств дьявола: «искусителем» прямо называет сатану Св. Писание. С другой стороны, продолжал Ольдрадо, необходимо различать, в какой форме обращался человек за содействием к демонам. Если он – как то было в случае Иоанна – пытался им приказать, то тут опять-таки нет «вкуса ереси». Но трудно не считать ересью, если человек при этом пред демонами унижался и воздавал им почести, которые приличествуют лишь Богу или святым.

Папские комиссары признали доводы Ольдрадо убедительными и объявили Иоанна не подлежащим инквизиционному суду. Инквизиция, со своей стороны, тоже не стала пускаться в принципиальные препирательства с Ольдрадо. Она лишь твердо стояла на одном: что она может всех виноватых в занятиях волшебством брать к себе на допросы и что ей самой должно быть предоставлено выяснение того, какие формы принимало в различных случаях invocatio daemonum, был ли тут ясно выраженный или молчаливый договор, и как поступки колдуна относились к культу «латрии» или «дулии». И в этом ей со стороны римской курии не было отказа. Мало того: многие из преемников Александра IV сами поощряли инквизицию без всякого стеснения выслеживать и судить колдунов известным нам упрощенным порядком, ссылаясь на то, что иначе от волшебства скоро совсем не станет никому житья: так быстро умножалось, по их мнению, число людей, которые «заключали союз со смертью и с преисподнею делали договор».

Воздавать божеские почести демонам, крестить восковые фигуры и тому подобное – все это тяжкие грехи, весьма умножающиеся в новое время. (По средневековому взгляду, действия над восковой фигурой человека только в том случае могли отзываться на человеке, если такая фигура была предварительно окрещена священником как живой младенец.) – эти характерные для XIV века жалобы заслуживают нашею полного внимания. Стала ли Западная Европа к этому времени действительно колдовать сильнее, чем она колдовала прежде, на это источники наши не позволяют нам дать ответа. Во всяком случае, и в раннее средневековье Европа была с колдовством достаточно знакома. Но несомненно, что в XIV веке она сильнее трепещет перед колдовством, чем трепетала раньше. С одной стороны, самое колдовство принимает в ней гораздо более мрачный, сатанинский характер. Научная разработка вопроса о волшебстве в высшей школе успела принести свои плоды. Через монахов-проповедников, служивших посредниками между университетами и народной массой, «теория договора» стала знакома самым глухим местностям Европы и вызвала соответственный прогресс в практике волшебства. «Продажа души черту» из области легенд теперь переходит в очень распространенную операцию. Мы знаем, как разросся образ сатаны к XIV веку – довольно вспомнить Данте или фрески на кладбище в Пизе, – и сила эта манила к себе всех, чье сердце снедалось отчаянием, гневом, злобой или страстью. Принесение сатане жертв – от черной бабочки до некрещеного младенца, – вызовы сатаны, черная месса, подписка кровью верноподданнической присяги, дикие преступления с целью снискать особую благосклонность ада – на все это в конце средних веков действительно пускались отчаянные головы. С другой стороны, те же успехи богословской науки, равно как общее накопление опыта, сильно ослабили прежнюю спасительную веру в меры, которые своевременно выработала католическая церковь для ограждения своих чад от козней нечистой силы. Уже Фома Аквинский признает, что церковные заклятия одолевают демонов не при всякой «телесной порче». Но он высказывает еще убеждение, что «экзорцизм» не может оставаться бессильным, если он применяется именно к тому случаю, для которого он был с самого начала предназначен. Позднее же схоластика делает и дальнейшие уступки очевидности. «Опыт показывает, – говорят доктора богословия в XIV веке, – что с попущения Божия демоны иногда не отступают ни перед какими заклятиями и экзорцизмами. В подобных случаях снять порчу может собственно лишь тот колдун, который ее напустил, или связавшийся с теми же демонами его товарищ. Но обращаться к колдуну за чем бы то ни было, хотя бы за избавлением от его же чар, значит впадать в смертельный грех».

При таких обстоятельствах обществу оставался один путь. Оно должно было усиленно бороться против колдунов земными средствами, оно должно было рукою правосудия нещадно вырывать подобных «лиходеев» из своей среды. А рука правосудия в конце средних веков ложилась на всех, кто приходил с ним в столкновение, с иною тяжестью, чем в раннее средневековье.

Exempla trahunt. Следственный процесс с судебной пыткою недолго оставался исключительной принадлежностью главной носительницы средневековой культуры, римской церкви. «Легисты», наполнившие в эпоху процветания университетов советы государей, скоро вывели на ту же дорогу и светский суд. С конца XIII века одно европейское государство за другим переходит от старого обвинительного процесса к сыску, делая из застенка необходимую принадлежность следственной камеры, и вместе с этим в истории Европы открывается период, «когда суды являлись худшей угрозой для свободы, чести и счастья граждан, нежели всякий деспотический произвол» (Вех-тер).

Наука именем религии осуждает малейшее сомнение в существовании колдовства. Папский престол мечет против колдунов буллы, объявляя отлученными от церкви ipso facto «всех, кто приносит демонам жертвы и поклоняется им, кто замыкает демонов в кольца, зеркала и пузырьки, кто вопрошает демонов о будущем, просит у них содействия и за столь гнусные вещи платит им гнусным холопством». Общество в страхе всюду видит колдунов и усердно на них доносит. Суды с помощью пытки почти у всякого оговоренного вырывают признание в вине. Количество процессов все растет. Каждый процесс является новым подтверждением правоты науки и папского престола. Каждый процесс все больше раскрывает глаза людям на те опасности, которыми постоянно грозит им нечистая сила. Как же могли бы они в такую пору не толковать о том, что «новое время кишит колдунами» и как бы они стали отказываться в борьбе против колдовства от услуг такого учреждения, как инквизиция, блестяще доказавшая совершенство своей организации на победоносной борьбе с еретиками? Церковь могла бы с полной целесообразностью постановить, чтобы те, кто занимается подобными вещами, даже в том случае, если при этом не оказывается заблуждения разума, карались бы как еретики, раз тут имеет место договор с дьяволом. И следовало бы тяжестью такой кары отпугивать от этого людей – такие пожелания раздавались из среды самого общества, и в этом духе составлен был целый ряд папских булл на протяжении XIV и XV веков.

К чему же, однако, нам останавливаться с исключительным вниманием на папской инквизиции? Разве же инквизиционный процесс с пыткой не стал теперь преобладающей формой уголовного правосудия в Европе? И разве одной этой перемены в европейском судоустройстве не достаточно, чтобы объяснить, как могли в конце средних веков увидеть свет истинные процессы ведьм? Почему нам не присоединиться просто к давно высказанному положению, по которому «процессы ведьм являются законным чадом юриспруденции»? Может быть, правы католические историки, говоря, что мир обязан был появлением веры в ведьм не богословам, а юристам? Все элементы бреда ведьмами, все эти бесчисленные рассказы про оборотней и стриг и т. п., вопреки просветительным стараниям церкви, упорно жили в невежественной народной массе. Известные печальные события XIV века с черною смертью во главе придали работе народной фантазии особенно болезненную, мрачную окраску. А тут явилась пытка – способ дознания, который часто даже самого добросовестного судью лишал возможности отличить болезненный бред от истины. Зачем же трогать здесь схоластику? Зачем искать нужного объяснения в каких-то дебрях, когда оно у всех перед глазами?

«Рациональная юриспруденция» конца средних веков, родная сестра «рациональной теологии», конечно, делит с ней ответственность за появление процессов ведьм. Культура умиравшей Римской империи заразила юность европейской науки не только спиритизмом. Оттуда же заимствована была наукой идея государства, обладающего правом во имя общего блага творить любое насилие над отдельной личностью. И спора нет, что если бы пытка к началу новой истории не стала обычной принадлежностью ученого суда, то европейская цивилизация осталась бы чиста от смрадного пятна гонения на ведьм. Но факты неоспоримо свидетельствуют и о том, что одна ссылка на пытку еще ничего не объясняет нам в происхождении процессов о ведовстве. Только в руках судьи-схоластика, приученного школой чураться эмпиризма и материализма, пытка оказалась способной переработать все относящиеся сюда бессвязные народные представления в одну цельную, потрясающую картину.

Действительно, разве в самой Римской империи все элементы позднейшего бреда ведьмами не находились уж налицо? И разве империя, особенно в христианскую свою пору, стеснялась при допросе колдунов прибегать к жесточайшим формам пытки? Драконовским духом дышат указы императора Констанция о мерах для конечного искоренения волшебства в христианском мире. Библия говорит: «Чародеев не оставляй в живых», – твердили Констанцию окружавшие его ариане, и император поступал по соответствию. Всякий вид волшебства, хотя бы самый невинный, как амулеты против какой-нибудь болезни, теперь карался смертью. Что же касается вредоносных магов, «которые преступно распоряжаются стихиями и губят своих ближних», то в борьбе с ними Констанций не останавливался ни перед какими жестокостями. Он повелевал судам хватать заподозренных в подобных преступлениях лиц по первому доносу, пытать их накрепко и в случае скорого признания кидать зверям или распинать на кресте, а в случае упорного запирательства рвать у них железными крючьями мясо с костей. И тем не менее до самого конца Римской империи колдуны все же оставались простыми колдунами. Они не стали «сектой», не стали распутничать с нечистым, не полетели никуда на шабаш. По временам, как при самом Констанции или при Валенсе, им приходилось очень плохо. Но то были отдельные вспышки деспотических жестокостей, и в общем Римская империя не может указать ничего подобного позднейшему двухвековому преследованию ведьм. Те же условия находим мы и в средневековой Византии. И там душа народной массы кишела суеверием; и там колдун, попав на суд, не избегал рук заплечных мастеров; и все это не привело, однако, Византию к знакомству с «ведовством». Но самым убедительным доказательством здесь представляются, конечно, непосредственные наблюдения над ходом различных колдовских процессов на том же западе Европы в XIV веке.

Дела о колдовстве в разных местах шли тогда очень различным порядком. В отсталых странах и светский, и епископальный суд еще придерживались старого «обвинительного» процесса. Наряду с этим другие страны и в светских, и в епископальных трибуналах усвоили уже следственный процесс с пыткой. Наконец, колдунами занимался также суд инквизиции, особенности которого нам известны. Ход дел, которые велись старым обвинительным порядком, нас возвращает к раннему средневековью: процессы редки, кары мягки, донос является рискованною вещью. Много жестче действуют светские и епископальные суды, которые успели уже обзавестись застенком. Число процессов возрастает, исход их обыкновенно бывает неблагоприятен для обвиняемых, общество заметно привыкает пользоваться обвинением в колдовстве, как средством мести. Но тем не менее и в светских, и в большинстве епископальных судов ходячие представления о колдовстве за это время не обогащаются никакими новыми чертами. Пред нами тут однообразной вереницей проходят люди, обвинявшиеся в том, что под влиянием страсти, ревности или злобы они готовили все те же наговорные зелья, восковые куклы, амулеты и т. д. Нигде в указанных судах процессы эти не проявляют также наклонности принимать массовый характер. На скамье подсудимых являются отдельные лица или небольшие группы соумышленников, оправданием или обвинением которых все и кончается. Зато процессы, которые велись епископами из нищенствующих монахов и еще более процессы папской инквизиции в том же XIV веке – даже до черной смерти – явственно начинают менять свою окраску, заставляя нас чувствовать близость настоящих процессов ведьм.

Действительно, чем чаще дела о колдовстве попадают в руки судей-демонологов, знакомых со всеми установленными наукой возможностями в этой сфере, тем омерзительнее становятся фигуры колдунов. Если бы колдуны занимались лишь тем, за что их прежде обвиняли! А то схваченная в Новаре инквизицией чертовка, которая там извела столько детей, призналась, что, заключая с адом договор, она топтала крест ногами и на коленях молилась сатане. Или взять «дьявольское гнездо», накрытое в Ирландии францисканцем Рихардом Ледредом, епископом Оссорийским, в 1324 году. Их было там 12 душ – семь женщин и пять мужчин, из них один духовный, и все они оказались на суде ужасными Еретическими колдунами, занимавшимися разными видами колдовства, которые отзывались различными ересями. Душой компании была знатная дама Алиса Кителер, «волшебница, по силе равнявшаяся самым могучим волшебникам Англии и даже всего мира». Весь этот скоп отрекся от Христа и церкви, ругался над таинствами, по ночам на перекрестках приносил дьяволу жертвы, и дьявол сам являлся к ним то как арап, то как черная собака, то как кот. Но как бы он ни являлся, они безбожно с ним распутничали. Звался их главный дьявол Robinus filius artis. Он частенько жаловал и на дом к своей возлюбленной, госпоже Алисе, когда один, когда с приятелями. Что они там творили -это перо отказывается передавать. В черепе обезглавленного преступника из мозга некрещеного младенца с прибавкой трав и всякой несказанной мерзости варили эти колдуны свои зелья, от которых плохо приходилось добрым христианам. Сама Алиса всех четырех своих мужей отправила с помощью ада на тот свет. Алиса, правда, ускользнула от рук епископа, убежав в Англию. Но кое-кому из гнусных ее сообщников пришлось отправиться по заслугам на костер. Прежде всего была брошена в огонь горничная Алисы, Петронилла: То была первая еретическая колдунья из всех, кои когда-либо были сожжены в Ирландии, так кончает свой рассказ о ней хроника XIV века. Итак, оказывалось, что «еретические колдуны», эта вновь установленная колдовская разновидность, по местам собиралась на такие же шабаши, как и настоящие сектанты. Чаще всего с этим приходилось встречаться южнофранцузской инквизиции, работавшей в стране, особенно зараженной ересями, и в инквизиционные архивы для справок грядущим инквизиторам были занесены на этот счет действительно поразительные факты. Так, в 1335 году на большом процессе в Тулузе, где колдуны судились вместе с еретиками, инквизитору Пьеру Гюи пришлось выслушать от двух «еретических колдуний» признание такого рода. Уже 20 лет тому назад, говорили они, был ими заключен страшный договор с адом. Было то ночью, на перекрестке, и сатана явился тут в виде пламени. После этого каждую субботу они стали впадать в волшебный сон и улетать на шабаш. На шабаше, где сатана принимал поклонение в виде гигантского козла, конечно, шла обычная оргия – распутство участников между собой и с сатаной. Из угощенья же особым лакомством являлось мясо младенцев, стащенных ночью. Но этот шабаш был в то же время и своего рода «школой». Сатана тут преподавал все тайны колдовского искусства: как поднимать бури, как напускать болезни и т. д. Все это взятые инквизитором колдуньи показали из-под пытки. Добром же они не захотели этих показаний подтвердить. Одна из них прямо стала объяснять, что она женщина больная и что подобные видения мучили ее ночью, как кошмар, и даже иногда днем, как галлюцинации. В виду необыкновенности дела инквизитор пригласил на совет нескольких «мудрых и ученых мужей». В результате совещания отговорки колдуний были признаны дьявольской хитростью, и подсудимые были отданы в руки светской власти, которая и озаботилась их сожженьем.

Над этим показанием «мудрым и ученым мужам» действительно приходилось задуматься. Рассказ тулузских колдуний об их полетах на шабаш, где они пожирали младенцев, очень напоминал народное поверье о стригах-людоедках, а эти бредни были давно уже осуждены церковью, и предписание сажать за них на хлеб и на воду с тех пор неоднократно церковью подтверждалось. Так относились к делу руководства по церковной дисциплине, так относились и люди науки.

Иные утверждают, что некая царица ночи, или Иродиада, устраивает ночные сборища для пира и для службы, где по заслугам она одних наказывает, другим же расточает похвалы. Туда же, говорят они, ламиями приносятся младенцы, и одних сборище немедленно рвет на куски и пожирает, других же председательница милует и возвращает в колыбели. Кто может быть, однако, так слеп, чтобы не видеть, что это злостное издевательство демонов над человеческими чувствами? Недаром это случается лишь с бедными женщинами да с глупыми, слабыми в вере мужчинами. Если же с человеком, страдающим подобным ослеплением, потолковать покрепче и раскрыть ему глаза, то злой дух с легкостью побеждается и отгоняется. Лучшее лекарство против подобной болезни – иметь твердую веру, не слушать такой лжи и не обращать никакого внимания на все эти прискорбные глупости.

Против такого рассуждения, представленного в свое время Иоанном Солсберийским, никто из образованных людей с тех пор не считал возможным спорить, и сама инквизиция неукоснительно предлагала нетвердым в вере людям вопрос, не прегрешали ли они также и против Canon Episcopi. Но, с другой стороны, колдуньи не поминали никакой царицы ночи. То, что они описывали, почти во всем сходилось с обыкновенной картиной шабаша еретиков. А еретические шабаши самой же инквизицией были доказаны документально. Пьер Гюи и его консультанты решили вопрос в том смысле, что показаниям колдуний надо дать веру. Но дело по существу во всяком случае оставалось темным. Народное воображение сильно занято было теперь картиной шабаша, и инквизиторы имели в руках факты, что некоторые негодяи готовы были отречься от Христа только затем, чтобы попасть на сатанинские вакханалии. Так, в Каркассоне в 1352 году семь человек признались инквизитору, что они в духе обожали козла, надеясь быть взятыми на шабаш, но по маловерию не могли этого достигнуть. Но кого брал действительно сатана на шабаши, как туда можно было попадать и, в частности, насколько усердно шабаши посещались «еретическими колдунами», – насчет всего этого инквизиция не делала еще никаких заключений, не обладая в достаточном количестве нужным судебным материалом.

Та медленность, с которой разъяснялись эти вопросы, та медленность, с которой инквизиция доходила до представления о ведунах и ведьмах, как особой «секте», в значительной мере обусловливалась тем, что инквизиционным трибуналам долгое время приходилось работать в крайне неблагоприятных условиях. Нам теперь ясно, как выросли позднейшие сказания о ведьмах. Мы видим, что тут слились три различных элемента – вера в колдовство, вера в ужасные еретические шабаши и вера в летающих по ночам то кровожадных, то распутных, то просто падких до угощения женщин. Вера в летающих по воздуху людей играла при этом первостепенно важную роль Стоило выдернуть из ткани эту нить, и от учения о «секте ведьм» ничего не оставалось. Разбросанных по свету «еретических колдунов» возможно было слить в одно сообщество наподобие катаров и вальденсов лишь при одном условии, что для них открыты не только земные, но и воздушные пути. Иначе все оговоры со стороны сообщников – главный источник питания для процессов ведьм – неизменно бы разбивались о доказательства материальной невозможности для указанных лиц находиться в данное время на данном месте. Но если в Европе XIV-XV веков было немало местностей, где «стриги» занимали народную фантазию с такой же силой, как при Буркарде Ворм-ском или при Иоанне Солсберийском, то в общем местности эти совсем не совпадали с теми, где приходилось вести свою работу инквизиции. Те области Европы, где живо было первобытное миросозерцание, не ведали у себя и язвы ересей и не нуждались в заботах инквизиционных трибуналов. Ереси были порождением передовых стран с сильно развитой городской культурой, как южная Франция и северная Италия. Из горожан главным образом состояли ряды катаров, которых современники нередко обозначали просто названием ткачи. Города составляли точно так же и главную арену деятельности вальденсов и ломбардских бедных. Но, разрушая наивность веры, толкая людей на путь рационализма, городская атмосфера, естественно, разрушала вместе с тем и наивность суеверий. Как это было в Римской империи, так это было и в средние века. Стригам и оборотням в городских стенах не находилось нужного простора.

В Европе XIV-XV веков были, однако, две страны, которые совмещали в себе не совмещавшиеся в других местах условия – крайнюю умственную отсталость населения и изобилие в его среде еретиков. Странами этими являлись Альпы и Пиринеи. Центрально расположенным Альпам и принадлежит печальная честь считаться истинной колыбелью «процессов ведьм».

Разбросанные по недоступым горным высям и долинам, почти оторванные от прочего мира, среди грозной природы, могуче действовавшей на фантазию, альпийские охотники и пастухи являлись в ту эпоху, быть может, самыми верными хранителями запаса первобытных общеевропейских поверий. «Альпы кишат суеверием», – писал в начале XV века доминиканец Нидер, и современник его тирольский судья Винтлер в своей поэме «Цветы добродетели» при описании альпийских суеверий нашел материала почти на тысячу стихов. С особенною силой держалась в Альпах вера в домовых, которые по ночам вступают в любовные сношения с людьми, и в ночные полеты, причем для этого нетрудно указать и физиологические причины. Так называемое Alpdrucken и яркий до галлюцинаций бред летаньем до сих пор остаются, наравне с кретинизмом, особенно характерными для Альп болезнями. К вере в полеты Винтлер возвращается неоднократно. «Многие мажут салом кадушки, чтобы летать по воздуху». «Многие так проворны, что в одну минуту пролетают сотни миль». «Иные ездят по воздуху на телятах и на козлах, на камнях и на палках». Для правильного освещения вопроса заметим здесь, что образованный судья-поэт сам все это относил в область болезненного бреда. Он был неважный богослов: он, например, не верил, чтобы колдуньи были способны накликать бури. Но тут он толковал строго согласно с Canon Episcopi. «Ни один человек не летает, но иным грезится, будто они летают. Это мы знаем по злым, нечистым людям: они летают, а сами остаются дома, как это подтверждается несомненными свидетельствами. Их тело не трогается с места, они уносятся только душой, грезя, будто они и в самом деле улетали. Так их опутывает сатана, чтобы они ему тем крепче верили. Ибо кто предается сатане, тому грезится, будто он все время летает».

Но эти Альпы, столь густо населенные всякими призраками, лежали в непосредственном соседстве с Ломбардией и Провансом, главными центрами ранней средневековой культуры, главными очагами ересей, главным театром подвигов инквизиции. Через Альпы перекочевывали еретики из южной Франции в северную Италию, и та же недоступность, которая так пагубно отзывалась на умственности коренного населения, делала из альпийских долин естественное убежище для катаров и вальденсов, когда на родине гонение вспыхивало с особой силой. Сюда они спасались, чтобы переждать, пока церковные громы стихнут, здесь они оставались нередко и на прочное жительство. В Альпах до сих пор еще существуют общины вальденсов. Само собою разумеется, однако, что инквизиция неспособна была глядеть на это сложа руки. Ее французские и итальянские деятели вслед за еретиками тоже узнали дороги в Швейцарию и Савойю. В XV веке с одной стороны Альп Турин и Комо, с другой Женева и Лозанна снабжаются постоянными инквизиционными трибуналами, которые по твердо установившемуся к тому времени порядку за сыском о еретиках не забывают осведомляться у населения и про людей, замеченных в преступных занятиях волшебством. Те и другие представлены были на этом новом поприще инквизиционной деятельности очень богато и разнообразно, и здесь наконец инквизиции удалось довести до полной ясности то, что только чуялось ей в самой Италии и Франции. Здесь для нее впервые стало несомненным, что некоторые из «еретических колдунов», подобно настоящим еретикам, образовали особое сообщество, держащее свои шабаши и занимающееся преступной пропагандой.

Haerotici fascmarii, stregones, strigae haereticae, strigimagae, или же Gazarii (простонародное швейцарское искажение имени катары) в Waudenses (pays de Vaud) – такими пестрыми названиями, дававшимися по различным приметам, обозначает инквизиция этих новых еретиков, которых она принялась усиленно жечь с первых десятилетий XV века. При этом новые Waudenses сначала строго различаются от старых Valdenses или лионских бедных, близко знакомых инквизиции с XIII века. С течением времени, однако, различие между ними мало-помалу исчезает. Факты показывают инквизиции, что в колдовской стране вальденсы сами превратились в завзятых колдунов, и таким образом латинское название Valdensis наряду с французским Vaudois становится господствующим обозначением для членов вновь открытой секты. О точности названия здесь инквизиции не приходилось, впрочем, особенно заботиться, так как этих еретиков никак нельзя было смешать с другими. Их главною особенностью служила способность летать по воздуху, которой они пользовались, чтобы собираться на свои шабаши из самых отдаленных друг от друга мест. Заблуждения газариев или тех, что ездят, как доказано, на метлах или на палках – таково заглавие одного из первых трактатов, где сохранилось описание новой ереси. Что же касается гнусностей, которые проделывались этими вальден-сами или летучими колдунами, на своих шабашах, то они затмевали все известное про ранее бывавших еретиков.

Сама инквизиция сразу обеспокоилась сделанным в Швейцарии открытием и принялась искать следов новой секты по другим местам, – конечно, с отличавшим всегда подобные поиски успехом. По Роне вверх поднялась инквизиция из Франции в Швейцарию; по Роне вниз стали спускаться процессы против Valdenses ydolatiae из Швейцарии во Францию. В 1433 году мы встречаем уже большой процесс такого рода в Лионе, и скоро слово Vauderie или Vaudoisie стало знакомо всей Франции, сначала ее югу, а затем и северу. Avoir ete en Vauderie на языке французских памятников XV века значит «летать на шабаш». Однако инквизиция несколько запоздала со своим открытием. В глухих альпийских местностях она, положим, могла жечь летучих колдунов десятками. Ей удалось там скоро поставить и светскую власть на свою точку зрения. Автономные крестьянские общины в Валлисе под руководством сионского епископа уже в 30-х годах XV века жгли своих ведьм с примерным усердием. Но когда инквизиция объявила свою новость таким странам, как коренная Франция и Германия, она столкнулась там с враждебным недоверием. То была середина XV века, когда старый престиж римского престола и его главных агентов, нищенствующих монахов, успел уже померкнуть. Европа видела Magnum Scandalum Ecclesiae, Европа пережила соборное движение, и, чтобы не выпустить окончательно национальные церкви из-под своего влияния, Риму приходилось идти на всякие сделки со светским государством, которое теперь высоко подняло голову и взяло инквизицию под строгий свой надзор. Вместе с этим давно таившийся в обществе дух критики стал заявлять о себе с неслыханною дерзостью. Монахи-проповедники привыкли запугивать народ чертями. Насмешливая буржуазия теперь на это замечала, что ад и черти похожи на сказки, сочиненные духовенством, чтобы с удобством переводить в свой карман чужие деньги. Но и среди самого духовенства новые инквизиционные процессы наткнулись на протесты. Приходское католическое духовенство в своей массе до самого конца средних веков не пользовалось благами высшего богословского образования и само, по-видимому, успело отчасти заразиться разъедавшим светское мышление ядом эмпиризма. А тут еще присоединялась та ненависть, которую оно издревле питало к нищенствующим орденам, вырывавшим у него из рук и влияние, и доходы. Таким образом, инквизиции приходилось являться свидетельницей, как «пагубные, неученые проповедники» осмеливались говорить своей пастве: «Ты не должен верить, будто в самом деле есть такие колдуньи, что в просторечии зовутся ведьмами, и будто от них бывает вред людям, скотине и плодам земным чрез бури. Все это бывает от других причин, нам непонятных, или с попущения Божия через демонов, но никоим образом не через колдуний». Но, что для инквизиции было особенно прискорбно, подобные ее речи можно было слышать и от иных людей, стоявших на очень высокой ступени образованности. «Я знаю, – так писал об этом один из убежденнейших гонителей ведовства, – что много есть людей, обладающих великой репутацией, ученостью и познаниями, которые считают этих несчастных заслуживающими не столько кары, сколько сострадания, и полагают, что так называемая ими меланхолия и галлюцинации подобных женщин требуют успокоительного питья и молитв, а вовсе не пламени костра». Подобных скептиков надобно было переубедить. Надобно было раскрыть самому обществу глаза на весь объем грозившей ему опасности. Для этого же надо было предъявить ему материалы, скопившиеся в архивах инквизиции. Иначе, как признавали сами инквизиторы, общество было, конечно, в праве относиться подозрительно к законности новых процессов. Дело это, говорили они, бесспорно, совсем особого рода (haec materia valde singularis est). Для профанов все тут представляется совершенно невероятным. А для того, кто приобрел тут опыт, напротив, всякое сомнение кажется безумием и всякая попытка остановить карающую руку правосудия тяжким грехом против рода человеческого.

При таких обстоятельствах в середине XV столетия возникает особый отдел богословской литературы, посвященный задаче исцелить общество от недоверия, с которым оно отнеслось к тому, что говорила инквизиция de possibilitate et etiam de realitate et veritate своего нового открытия. Самые ранние из дошедших до нас ее образчиков относятся к 1450 году. Ими являются помянутый уже анонимный трактат Errores gazariorum seu illorum qui scobam vel baculim equitare probantur и сочинение каркассонского инквизитора профессора Иоанна Винети "Tractatus contra daemonum invocatores. Лучший знаток этой литературы Ган-сен указывает далее добрый десяток различных авторов – французов, итальянцев, испанцев и немцев, – издавших более или менее объемистые труды по этому предмету еще до появления в 1487 году знаменитого Malleus Maleficarum, успевшего затмить все сходные работы настолько, что с него долгое время принято было начинать всю историю преследования ведьм. Однако, несмотря на быстро приобретенный великий вес, «Молот ведьм» не разбил окончательно предъявлявшихся скептиками возражений, и доминиканские богословы употребили еще около пятидесяти лет, чтобы распутать все софизмы, на которые пускались противники инквизиционных взглядов. Таким образом, в общем на выработку строго научного представления о ведьмах понадобилось почти что целое столетие экспериментов в застенке и размышления над ними по монашеским кельям.

В главных своих чертах, однако, картина новой опасности, которою неистощимый в своих кознях ад угрожал «успевшему состариться миру», была уже твердой рукой начертана в самых ранних из упомянутых нами трактатов. Почти на наших глазах, – так повествовали всему католическому миру их авторы, – с Божьего попущения возникло неслыханное по своей гнусности и разрастающееся со страшной быстротой новое еретическое сообщество (insolita quaedam haeretica pravitas). Основано оно не так, как все другие секты, преступными людьми, но непосредственно сатаною, которому Бог дал на это власть ввиду того, что свет никогда еще не утопал до такой степени в грехах и беззаконии. Секта эта губит людей не только ядом превратного учения. Нет, она изводит добрых христиан всеми теми бедствиями, какие способна накликать на людей и на людское добро черная магия. Члены ее – злейшие из когда-либо виданных колдунов, в распоряжение которых ад предоставляет все свое искусство и силу. Что касается подходящего имени для этой новой секты, то инквизи-ция, как мы упомянули, долго его искала, пока наконец не решила, что этих опаснейших из всех «лиходеев» удобнее всего просто обозначать именем malefici и maleficae, ибо сравнительно с ними все прочие «лиходеи и лиходейки» теряли всякое значение. Во Франции они долго звались Vaudois, пока и там это не вытеснено было старым, общим названием колдунов – sorciers. В Италии народ стал обозначать новых еретиков словом stregones и stregulae. Германия их окрестила именем Нехеп и Hexenmeister. Мы со своей стороны будем их обозначать словами «ведуны» и «ведьмы».

Эти еретики, как и все прочие, периодически собираются на шабаши. Кому близко, тот приходит туда пешком; а дальние силою демонов приносятся по воздуху. За-чем это? Ответ здесь прост. Сатана остался сатаной. Сердце его по-прежнему гложет ненасытная гордыня, и он не может утешиться, что кончились языческие времена, когда ему по всей земле открыто приносилось поклонение на алтарях и в храмах. Открытое служение сатане при бдительности и строгости властей в христианском мире стало невозможно. И вот он пустился на такую новую хитрость, устраивая с помощью ее многолюднейшие собрания своих поклонников. Самое путешествие на шабаш описывается у инквизиторов с необычайной живостью и наглядностью. Заманивают людей в секту, рассказывают они, иногда сами демоны; но чаще человек же развращает человека. Воспользовавшись подходящим настроением, соблазнитель рассказывает своей жертве, что у него можно выучиться, как жить, не зная отказа ни в каком желании. Для этого надобно только посетить одно потайное собрание, где встретишь отличное общество и где к тому же насмотришься всяких диковинок. Получив согласие, соблазнитель дает своему новому ученику небольшую палочку, которую удобно взять между ног, и мазь, завернутую в тряпочку или в кусок бумаги. В такой-то день и час, говорит он, я за тобой зайду и тебя кликну; если же меня самого что-нибудь задержит, я пошлю за тобой одного своего приятеля. Приятелем этим, поясняют наши трактаты, всегда оказывается демон. У каждого такого еретика имеется daemon familiaris, заступающий место ангела-хранителя. В урочный час наставник с демоном являются к неофиту. Берутся палочки, намазываются мазью, и воздушные путешественники, согнувшись, выскальзывают через окошко или через печную трубу в поднебесную высь.

В трубу, конечно, взрослому человеку не пролезть. Но путешественники недаром при этом приговаривают что-нибудь вроде Va de par Ie dyable, va или Sathan, n'oublye pas ta mamie. Дьявол с непостижимой, неуловимой для глаза быстротой раздвигает и снова сдвигает кирпичи в трубе – Ибо демон дивный искусник. Летящие взвиваются высоко. Путь их пролегает «через нижние слои средней атмосферы». Там уже очень холодно, и от ужасной скорости движения больно бывает и сердцу, и груди, и глазам, хотя дьявол и устраивает разные приспособления, чтобы прикрыть и заслонить несущихся на шабаш. Сами они лишь смутно различают те местности, над которыми им приходится пролетать. Новичку строго-настрого наказывается, чтобы он не поминал Бога и святых и не осенял себя знамением креста: иначе падение неизбежно. «Достигнув места, они там занимаются тем, что изложено в следующей главе; по окончании же всего они снова берут намазанные палочки и ворочаются куда хотят или куда хочет демон. И на всем пути туда и назад они держат палочки между ног. И заметь, читатель, что при первом полете нередко демон всю дорогу несет их, оставаясь видим; в других же случаях обыкновенно он носит их, не принимая видимого образа; бывает также, что одной палочки оказывается довольно для двоих, и чаще всего наставник и ученик вместе летают на собрание и с собрания».

Самая картина шабаша в основе ничем не отличается от той, которую удалось установить Пьеру Гюи еще в начале XIV века. Мы тут находим те же составные части: обожание сатаны и надругательство над христианской верой, оргию с обязательным пожиранием младенцев и «школу» с проповедью сатаны о том, как члены секты должны себя вести в жизни, и с наставлением в колдовском искусстве. Но полтора века прошли для инквизиции не даром. То, что прежде только неясно намечалось, теперь ей стало известно с мельчайшими подробностями, и, главное, теперь все это было тонко продумано с богословской точки зрения. Вот старая ведьма представляет только что соблазненную ею юницу пред очи председателя собрания. Если та из бедных, из низшего сословия, то этот «отец гордыни» почти не хочет с ней и говорить. Глухим, отрывистым голосом, похожим на собачий лай, он заявляет, что от такой дряни нельзя ждать никакого толку для секты: никогда не сумеет она совершить великого злодейства, не будет от нее достаточно бедствий для христианского мира. Наставница ходатайствует за неофитку, и сатана приказывает, наконец, вновь приведенной отречься от Христовой церкви. Та отрекается от Бога и Христа, от Пресвятой Девы и всех святых, от Таинств и от веры. Она дает клятвенное обещание ходить в церковь только для виду, только для виду позволять себя кропить святой водой, прибавляя каждый раз: sire, ne te desplaise, только для виду принимать причастие. За глазами же христиан она обязывается всячески осквернять и гостию, и святую воду. Затем на земле делается крест и принимаемая в секту топчет его ногами. Затем приносится освященная гостия, и принимаемая ее оскверняет. Et in contemptum praecipue magni magistri mundi, ut loquitur praesidens, denudat recepta sua posteriora et denudata coelo ostendit. После того такая неофитка молитвенно опускается на колени перед сатаной и приносит ему верноподданническую присягу (homagiurn): в знак крепостной зависимости она лобызает ему руку или ногу, вручая при этом какой-либо дар – зажженную свечу из черного воска или монету. Тогда «президент» поднимается, поворачиваясь к ней задом; и с непристойным поцелуем она навеки отдает ему душу, клянясь при этом никогда не признаваться в своем деянии на суде. «Вот почему члены этой секты так редко и то по страшному принуждению в этом сознаются. Демон же, как было и раньше помянуто, никогда не заключает договора, особенно pactum expressum, иначе, как с отдачей ему души, в залог чего он получает какую-нибудь частицу тела: палец, волосы, ногти или же чаще всего немного крови, ибо (как говорит Августин) демон любит пролитую человеческую кровь». Со своей стороны, демон дает вновь принятой или обещание исполнить какое-нибудь ее заветное желание, или дар совершать что-либо особенное. Ничего действительно особенного, т. е. чудесного, спешат прибавить излагаемые трактаты, демон, конечно, ни для кого сделать не может. Но, пользуясь людским невежеством, он выдает за чудеса те совершенно понятные вещи, которые он способен с Божьего попущения совершать по своему естественному уму и силе. Так, демон иногда дает своим поклонникам богатства. Но что же тут удивительного? Во-первых, он знает массу кладов; затем же он ужасный вор. Чего он только ни проделывает с Божьего попущения над бедным людом своими разбоями, ростовщичеством и всяким утонченным вымогательством! Жалуемые им милости демон тоже скрепляет каким-нибудь вещественным знаком – колечком или грамоткой, писанной на неведомом языке. С этим колечком или грамоткой связана та особая сила, которой обладает та или другая ведьма. Далее демон говорит неофитке «почти что проповедь» о том, что нет бессмертия души, нет и загробных мук, и, спустившись со своего высокого седалища, уводит ее с собой в кусты, чтобы она отдалась там ему и телом. Он с ней проделывает самое омерзительное непотребство – и новая ведьма наконец вполне готова. В некоторых рассказах сюда еще прибавляется, как дьявол кладет новой сектантке особую метину на коже: stigma diaboli или sigillum diabolicum.

С такой же педантической обстоятельностью излагают наши трактаты весь ход шабаша, осмысливая каждую его подробность. На шабаше проливается кровь младенцев и некоторые родители отдают на растерзание собственных своих детей. Совсем, как писано в псалме 105-м: «Приносили сыновей своих и дочерей своих в жертву бесам; проливали кровь невинную, кровь сыновей своих и дочерей своих, которых приносили в жертву идолам ханаанским». Какая же жертва, действительно, может быть приятнее демонам, нежели человеческая кровь? Ведьмы особенно усердно губили младенцев, не успевших получить крещение. Прежде всего, поясняют наши авторы, ведьмам таких младенцев губить и всего легче, ибо только крещение ставит человека под особую охрану божественной силы. А затем нетрудно видеть, в чем заключается при этом для ведьм особый интерес. Всякая неомытая крещением от первородного греха душа становится достоянием ада. Между тем светопреставление может наступить только тогда, когда число спасенных достигнет известного, предустановленного предела. И таким образом гибель некрещеных младенцев отодвигает для всех злодеев срок, когда им придется предстать за свои преступления на Страшный суд. Самые сильные волшебные средства готовились ведьмами по наущению сатаны таким путем. Ведьма, явившись на Пасхе к причастию, не проглатывала гостию, а, потихоньку выплюнув ее в руку, приносила домой и этой гостией кормила посаженную в горшочек жабу. Из жабы этой потом выпускалась кровь, сама же жаба обращалась в пепел. И эта жабья кровь и жабий пепел являлись могучим волшебным средством. Но как же? Разве рациональная теология не доказала, что в волшебстве сами предметы не имеют никакого значения, что волшебство совершается исключительно силою демонов? Конечно, так, отвечали инквизиторы: только невежды способны думать иначе. Но дьявол постоянно морочит колдунов, внушая им убеждение, будто они колдуют сами, силою волшебных предметов, и в данном случае смысл такого обмана совершенно ясен. Дьявол толкает этим людей на величайшее, на преступнейшее кощунство: гнуснейшему животному отдается высочайшая христианская святыня… Но я не буду повторять всех мерзостей, любовно передававшихся инквизиторами про ведьм и шабаш: quae hie papyrus ad longum capere non potest, sed neque omnia opus est aperire (Самое полное, самое цветистое из всех дошедших до нас описаний шабаша дают акты процесса, который испанская инквизиция вела в начале XVII века в Логроньо. Пространное извлечение из этих актов интересующиеся могут найти в книге Baissac, Les Grands Jours de la sorcellerie, chap. VI).

Наряду с описательным элементом, с рассказом о вещах, quae ex experientia pendent et practica, главнейшие из упомянутых трактатов все заключают в себе и теоретическую сторону – разбор вещей, quae cernunt rationem et scientiam. Иначе это не могло и быть. Для людей, получивших ученую степень на теологическом факультете, какими являлись инквизиторы, ничто не считалось доказанным, пока не было установлено, что тут нет никакого противоречия с схоластической «разумной верой». Таким образом, в «Молоте ведьм», например, разбор вопросов An sit catholicum credere в каждый из ужасов, рассказывавшихся про ведьм, занимает, пожалуй, больше места, нежели «практическая» сторона дела. В общем, конечно, задача эта не представляла для инквизиторов никаких трудностей. Они являлись тут только популяризаторами давнишних приобретений схоластической науки. Реальная возможность всех видов колдовства, приписывавшихся ведьмам, явления демонов во плоти, договор с дьяволом, распутство с дьяволом – все это, как мы видели, уже в XIII столетии стало comrnunis opinio theologorum. С тех пор в течение двух столетий все это догматически излагалось в университетах. Все это, с другой стороны, давно успело проникнуть и в действующее право римской церкви: об этом, как о вещах, не подлежащих спору, упоминали папы в целом ряде булл, и облеченное исключительным доверием папского престола Sanctum Officium к концу XV века успело уже препроводить на костер многие тысячи людей за колдовство и за распутство с дьяволом. Спорить против таких возможностей значило, несомненно, errare in intellectu, т. е. при легкости, с которой производило в еретики XV столетие, это значило впадать в ересь. Так это и понимали инквизиторы. Основной тезис «Молота ведьм» гласил: Не верить в деяния ведьм – величайшая ересь. Но в новом инквизиционном учении о ведьмах был, с точки зрения ортодоксальности, один чрезвычайно щекотливый пункт – настолько щекотливый, что некоторые ученые-монахи из соперничавших с доминиканцами орденов на этом основании пробовали самих же инквизиторов зачислить в разряд еретиков. Пункт этот представляли собой полеты ведьм на шабаши. Рассказы подсудимых о полетах инквизиторы признавали за реальность. Противники же их доказывали, что, рассуждая таким образом, инквизиторы впадают в противоречие с освященным веками авторитетом Canon Episcopi и, следовательно, являются пособниками дьявола в злейшем его обмане. При этом они ссылались и на то, что сам Фома Аквинский не допускал, будто бы по своей естественной силе бесы способны вообще носить по воздуху «не предназначенные для летанья тяжелые человеческие тела». Такого рода вещь переходила для него скорее в разряд чудес, а небо никогда не поручает творить чудеса бесам.

К указанным возражениям инквизиторы относились необычайно раздражительно, чувствуя, что они затрагивают жизненный нерв предпринятого ими дела. Сколько вреда, говорили они, натворило неправильное толкование поминаемого канона! Какую смелость придало оно еретикам, какую нерешительность внесло в суды, как подготовило оно пути для распространения нечестивой идолопоклоннической секты! Люди простые, не проходившие ни философии, ни богословия и не познавшие из словес святых отцов и докторов силу духовных субстанций над телами, пусть никогда не позволяют себе ссылаться на этот канон, если они не хотят погубить свою душу. Пусть они только помнят, что всякому, кто ставит инквизиции какие-нибудь помехи, церковь грозит за это отлучением. А сведущие в богословии люди пусть, сверх того, потрудятся понять, что Canon Episcopi представляет собой по отношению к полетам ведьм casum diversum et non adversum. В самом деле, эта статья церковного законодательства запрещает верить, будто есть женщины, которые по ночам на различных животных носятся в воздухе с богинею Дианой или, как говорят другие, с Иродиадой, – и вера эта, конечно, представляет сплошную ткань нелепостей. Дианы как богини вовсе нет. Что же касается Иродиады, то с какой стати эта проклятая злодейка могла бы получить попущение на вылеты из ада, где она предана вечным мукам? Далее, что это за звери, которые могут носиться по воздуху с необыкновенной быстротой? И как себе надобно представлять – в каком месте вселенной находятся те стойла, где эти летучие животные проводят день? Одним словом, все это, несомненно, бредни, все это дьявольское наваждение, как то и говорит Canon Episcopi. Но столь же несомненно, что к ведьмам все это не имеет никакого отношения. Помянутый канон не может рассматриваться как запрещение верить в ведьм по той простой причине, что в ту пору, когда он увидел свет, свет сам еще не видел ничего похожего на ведьм. Канон был издан несколько веков тому назад, а ведовское сообщество, как это можно предполагать с достаточными основаниями, возникло не ранее 1400 года. И ведьмы нисколько не похожи на тех женщин, о которых говорит канон. Ведьмы не знают никакой Дианы или Иродиады; с другой же стороны, о мнимых спутницах Дианы никто никогда не говорил, что они отрекались от Христа, поклонялись дьяволу и творили с ним непотребство. Про них никто не говорил также, что они занимались колдовством. И наконец, канон говорит лишь о женщинах, а в ведовском сообществе наряду с женщинами оказываются и мужчины: на шабаш слетаются не одни ведьмы, туда демоны приносят и ведунов. Ясно отсюда, что можно признавать реальными полеты ведьм, нисколько не нарушая авторитет декрета. Что же касается сомнительного отношения некоторых великих докторов к способности демонов носить по воздуху человеческие тела, то высказано оно было ими с оговорками. Они нисколько не отвергали, что восхищение Христа сатаной можно толковать и буквально. И долгий опыт церковного суда не позволяет сомневаться, что за демонами необходимо признавать такую силу. «Об этом, – говорят авторы «Молота ведьм», – имеются бесчисленные свидетельства людей, которым или самим приходилось летать таким путем, или случалось своими глазами видеть, как демоны подхватывали человека. Мы сами между Страсбургом и Кельном собрали довольно подобных случаев. И наконец, раз даже у простого народа подобные рассказы можно слышать каждый день, то что же тут тратить время на прибавочные аргументы? (Et quia publica fama de huiusmodi transvectionibus etiam apud vulgares continue volat, non expedit plura ad hoc probandum de his iusistere)». – Мы видим здесь, что доминиканские богословы твердо усвоили себе оба принципа, знакомые нам из приводившейся выше речи Герсона. Гордо глядя с высоты схоластической науки на презренный здравый смысл, не смеющий ни в чем отрешиться от непосредственного свидетельства чувств, они не забывали в то же время и положения, что всякий, кто отказывается верить тому, чему все верят, является врагом человеческого общежития, quam mutua fides et credulitas unius ad altemm consonat, coniungit agglutinatque'. Легковерие средневековых теологов – прямой результат той обработки, которую ум их получал в высшей школе, – не знало себе решительно никаких пределов. Авторы «Молота ведьм», Шпренгер и Инсти-торис, оба были профессорами университета, что не мешало им нисколько заносить в свои трактаты такого рода рассказы. Один из инквизиторов приехал в некий город, почти опустошенный жестокой моровой язвой. В народе говорили, что одна недавно похороненная женщина заглатывает свой саван и что мор не кончится, пока она его совсем не проглотит. По совету инквизитора бургомистр велел разрыть могилу, и оказалось, что действительно покойница заглотала почти половину савана. При виде этого бургомистр выхватил меч, снес трупу голову и вышвырнул ее далеко из могильной ямы. Мор после этого сразу прекратился. Инквизитор же, произведя дознание, убедился, что покойница послед-ние годы жизни занималась страшным колдовством. Надо заметить, впрочем, что в занимающей нас инквизиционной литературе трудно указать границу между легковерием авторов и сознательной «благочестивой ложью».

Инквизиторы не спорили, впрочем, что иногда путешествия на шабаш происходят только в воображении. Но даже в таких случаях, когда окружающие показывали, что они не спускали глаз с женщины, уверявшей, будто она летала на шабаш, и могут засвидетельствовать, что она в действительности все время оставалась на постели, инквизиционные трибуналы вовсе не склонны были оправдывать подсудимую. Разве же не сказал бл. Августин: Наслаждаться воображаемым преступлением – преступление?' Авторам «Молота» было притом же известно, что вовсе не следует противопоставлять друг другу женщин, участвующих в шабаше только воображением, и женщин, переносящихся туда телесно. «Ведьмы бывают на своих собраниях то так, то сяк – иногда только в воображении во время сна, иногда же реально. Если по какому-нибудь случаю они не желают перенестись туда телесно и тем не менее хотят знать, что делали их соучастницы, то они действуют следующим образом: призвав имя всех дьяволов, они ложатся на левый бок, и тогда у них изо рта поднимается зеленоватый пар, в котором они и видят во всех подробностях все, что там происходит. Если же они хотят перенестись телесно…» Но этот рецепт нам уже достаточно известен.

С Canon Episcopi нашим трактатам приходилось считаться и по другому поводу. Кроме полетов женщин, этот канон строжайше осуждал и веру в оборотней; а между тем как собственные признания подсудимых, так и свидетельские показания, по-видимому, устанавливали неопровержимо, что множество своих злодейств ведьмы совершали, скинувшись кошкой или другими зверями. По ранам, нанесенным такому зверю, потом нередко удавалось открыть и настоящую виновницу смерти ребенка или другого преступления: тема известного Петрониева рассказа постоянно повторяется в инквизиционных актах. Из этого затруднения инквизиторы выходили при помощи таких догадок. Они прибегали к знакомой нам августиновской теории о путешествиях человеческого phantasticum и предлагали смотреть на дело таким образом. В виде адской кошки бродит собственно только phantasticum ведьмы; сама же она в это время остается погруженной в особенно глубокий сон, грезя, что бродит кошкой. Все злодеяния, которые она потом на себя взводит, в сущности совершает сопровождающий невидимо такую кошку дьявол: он душит младенцев в колыбели и т. п. Если же рана, нанесенная подобной призрачной кошке, потом оказывается на теле колдуньи, то здесь надобно видеть опять проделку того же дьявола. В ту самую минуту, как ведьме грезится, будто она получает рану, дьявол действительно наносит ее телу удар в соответственное место. Во всяком случае, рана на теле такой колдуньи служит судебным доказательством, и преступления, которые совершил оборотень, должны караться, как будто бы они были совершены самой колдуньей. Ответственной за действия является, конечно, не тело, а душа. Впоследствии, однако, в эпоху полного расцвета ведовских процессов теологи из лагеря инквизиции решились взглянуть на дело проще. Ссылаясь на то, что неудобный для них канон в конце концов не обладает догматическим значением, они позволили себе прямо заявить, что те, кто хочет верить в способность самих ведьм скидываться различными зверями, тот может держаться такого мнения, не рискуя погубить свою душу. Таким образом, мало-помалу почти что все народные суеверия взяты были под свою защиту богословами из доминиканцев, доказавших их полное согласие с католическою верой. Кое-что, впрочем, и они все-таки отвергали за несообразность. Так, разбираемые нами трактаты учат, что «ни под каким видом не следует верить современным идолопоклонникам, хотя бы они добровольно это заявляли, будто бы дьявольская сила позволяет им через запертые двери проникать в дома, чтобы умерщвлять детей, или в погреба для угощенья себя вином. Ибо не во власти демона сделать, чтобы два тела оказывались в одно и то же время на одном и том же месте». А дело тут просто в том, что дьявол морочит самих ведьм: он им отводит глаза и незаметно отпирает пред ними двери. И отрицательный и положительный тезис доказываются очень пространно с обычными ссылками на Св. Писание, а также на Фому Аквинского и Альберта Великого – эту красу доминиканских богословов.

Доказывая неприложимость старого церковного запрещения верить в летучих женщин к вопросу о существовании ведовской секты, авторы наши, как мы видели, ссылались, между прочим, на то, что в секте этой участвуют не одни женщины, но и мужчины. С другой стороны, они, однако, сами признавали, что в противоположность прочим еретическим сообществам в «колдовской ереси» мужчины оказывались в ничтожном меньшинстве. Таким образом Шпренгер и Инститорис прямо дают своему классическому труду название Malleus Maleticarum: Consequentor haeresis dicenda est non maleficorum, sed maleficarum, ut a potiori fiat denominatio.

Откуда вообще идет такое преобладание женщин среди людей, которым народное суеверие приписывало связь с нездешними силами? Почему у всех европейских народов, пока они верили в колдовство, речь чаще шла о знахарках и колдуньях, нежели о знахарях и колдунах? «При-. чины этого, – говорит Яков Гримм в своей «Германской мифологии», – мне кажется, надобно искать в целом ряде внешних и внутренних условий. Женщины, а не мужчины занимались собиранием медицинских трав и варкой их, как вообще они варили пищу. Их тонкие, мягкие руки лучше годились на то, чтобы готовить мази, ткать бинты, перевязывать раны. Им средние века приписывали особый дар чертить и читать буквы. Беспокойная жизнь мужчины была занята войной, охотой, земледелием и ремеслом: у женщин больше было досуга и нужного опыта, чтобы вникать в приемы волшебства. У женщин сильнее и впечатлительнее воображение: издревле в них чтился внутренний священный дар провидеть будущее. Женщины являлись жрицами и прорицательницами, и северные предание сохранили до наших дней иные славные имена. Точно так же сомнамбулизм и в наше время встречается по большей части среди женщин. Можно понять и то, почему волшебное искусство являлось преимущественно уделом старых женщин: умерши для любви и для труда, они могли всецело погружаться в тайны чародейства». В эпоху господства грубой силы, прибавим мы, у женщин было больше и поводов пробовать действительность наговорных средств. На этот путь толкала их сама физическая их слабость. Заметим, что, по данным уголовной статистики, яд и сейчас является преимущественно женским орудием сведения житейских счетов. Что же касается, в частности, бреда пожираемыми на шабашах младенцами, то он, естественно должен был производить особые опустошения среди тех «бабок», которые служили повитухами.

Но инквизиция по-своему смотрела на то, почему сети ее улавливали больше ведьм, нежели ведунов, и обстоятельное изложение ее взглядов в «Молоте ведьм» явилось добавочной причиной того, что в полный расцвет процессов о ведовстве жертвами их оказывались почти исключительно женщины. Суд, – так говорила устами Шпренгера и Инститориса средневековая монашеская премудрость, – конечно, по таким делам скорее должен давать ход доносу на женщину, чем на мужчину, ибо склонность к подобным преступлениям глубоко коренится в женской природе. В подтверждение этого Шпренгер с Инститорисом пишут настоящий обвинительный акт против дочерей Евы, которые всегда смущали душу людей, занятых умерщвлением плоти. «Из сокровищницы своей начитанности составители «Молота» трудолюбиво сносят на множестве страниц все, что только можно сказать против женщин. Помимо особенно богатого таким материалом Ветхого Завета, они заимствуют свое оружие у главных представителей аскетизма в древнехристианской литературе – у Иеронима, у Лактанция, у Златоуста, – привлекая, впрочем, сюда же и Катона, и Цицерона, и Сенеку, и, наконец, Сократа и Теофраста. Даже гомеровская Елена и сирены являются у них обвинительницами своего пола. «Если мы станем изучать историю, то увидим, что почти все царства на свете погибали из-за женщин». В доказательство этому приводятся Елена, Иезавель и Клеопатра. «Если бы не женская извращенность, мир был бы свободен от множества опасностей». «Женщина горьче смерти», – цитируют наши авторы из книги Иисуса Сираха… Женщины, по учению «Молота», далеко превосходят мужчин в суеверии, в мстительности, в тщеславии, в лживости, в страстности и в ненасытной чувственности. Не обладая физическою силою, они в дьяволе ищут себе помощника и вступают в секту ведьм, чтобы удовлетворять своей жажде мщения; будучи телом и душой слабее мужчин, они стремятся из зависти брать над мужчинами верх при помощи чародейства. Так как женщина по внутреннему своему ничтожеству всегда слабее в вере, чем мужчина, то она гораздо легче от нее и отрекается, на чем и строится вся секта ведьм. Главнейшая причина умножения ведьм – это вечные ссоры между замужними и незамужними женщинами из-за мужчин. Но ненасытное их сладострастие приводит и к тому, что ради удовлетворения своей похотливости они отдаются самим демонам». Правда, – говорит «Молот», – встречаются и мужчины, которые творят грех с «дьяволи-хами». Но между ними это сравнительная редкость – по особой Божией милости, ради того, чтобы не осквернять слишком глубоко пол, к которому принадлежало вочело-вечившееся Божество.

Жалобы пострадавших, признания самих виновных, собранные опытнейшими деятелями столь опытного трибунала, как инквизиция, поразительное совпадение в ответах различных ведьм на общие повсюду допросные пункты, доказанная несостоятельность всех априорных, псевдонаучных возражений – кто же будет после этого так дерзок, чтобы упорно сомневаться в реальном существовании ведьм? «Сомнения, – писали инквизиторы, – тут носят характер ереси. Они идут вразрез с смыслом Св. Писания и причиняют церкви несносный вред. Это тлетворное недоверие, лишая светскую руку способности разить, позволило ведьмам безнаказанно просуществовать столь долгие годы, отчего они и расплодились настолько, что теперь нет уже возможности их до конца искоренить». Итак, вместо того, чтобы чинить помехи инквизиции, пусть общество само поднимется с ней заодно на беспощадную борьбу с самыми заклятыми врагами Христова имени, каких когда-либо видел мир. Властям, которые проявят тут преступное бездействие, тяжко придется на Страшном суде, когда им надо будет держать ответ перед Всевышним: кровь всех несчастных жертв, погубленных адом по их нерадению, будет громко вопиять против них к небу. Венцы небесные, напротив, уготованы для тех, кто в меру своих сил поможет, церкви очистить мир от новой страшной язвы.

Но светский суд, привыкший судить только обыкновенных колдунов, конечно, окажется неискусен в делах такого рода. Поэтому инквизиторы считают необходимым поделиться с ожидаемыми светскими сотрудниками сокровищами своей опытности и преподать им подробные наставления насчет того, как надобно вести ведовские процессы, чтобы дьявольски лукавые преступники не ускользали от рук правосудия. В основу при этом полагается такое рассуждение. Конечно, ведуны и ведьмы суть еретики, т. е. подлежат ближайшим образом компетенции духовного суда. Однако, так как они являются вместе с тем опаснейшими колдунами, то светский суд, со своей стороны, тоже должен налагать на них руку. Но только процессы о них он должен вести не в обычной светской форме, а в форме еретического процесса, усвоив себе принцип От еретиков можно принимать обвинения против сообщников. При полной необыкновенности и глубокой таинственности этих совершенно исключительных дел обычная судебная процедура здесь ни к чему не может привести. Уликами являются здесь или собственное признание, или показания соучастников, которые здесь могут и должны являться и обвинителями, и свидетелями. Инквизиция свидетельствовала далее всем своим долговременным опытом, что признания и имена сообщников тут может вырывать лишь сила жесточайшей пытки: Исключительность этих дел требует и исключительных пыток. Отказаться здесь от такой пытки, – говорила она, – значило бы Потушить и похоронить все дело, значило бы сделать невозможным раскрытие злодеяний секты. Люди, которые восстают против подобной пытки, открыто помогают дьяволу, презирая заветы Бога Живого, и сами навлекают на себя великое подозрение в принадлежности к той же секте. Заступничества их нельзя объяснить себе иначе, как тем, что, боясь сами попасть на суд, они заранее против него протестуют. Добром тут никакой суд никогда не дойдет до истины, ибо – по признанию самих ведьм – они на шабаше связывают себя самою страшной клятвой не сознаваться в принадлежности к секте, в особенности же не выдавать сообщников. Немало можно привести примеров, когда «вальденцы» самих себя еще соглашались обличить без пытки, но на вопросы о сообщниках отвечали таким упорным отнекиваньем, которого не могла одолеть никакая пытка. Так верны остаются они на собственную свою погибель той клятве, которую приносят демону и единомышленникам. «Особенность этого рода судебных дел требует и особенных пыток также по той причине, что здесь ведется особенное состязание не столько против человека, сколько против демона, который имеет величайшую власть над этими еретиками, справедливо покинутыми Богом за то, что они несправедливо покинули Бога, своего Творца. Демон влагает в их уста и подсказывает ответы; демон говорить чрез них – как Дух Святой после своего сошествия в виде огненных языков глаголал через апостолов, когда те говорили перед царями и владыками земными». Но мы здесь можем остановиться. Как эти принципы, так и техника допроса ведьм, которую в назидание светским судьям подробно излагает «Молот», нам уже достаточно известны по описанию процессов ведьм в эпоху их полного разгара, в XVI и XVII столетиях. Старания, положенные папской инквизицией на выработку особых форм для совершенно «особенных» ведовских процессов, не пропали даром, и даже те страны, которые с XVI века стали жестоко клясть и пап и инквизицию, в преследовании ведьм строго остались верны принципам доминиканского «Молота», ибо всем было ясно, что отступить от них значило бы действительно extingucre et sepelire materiam istam… А вера в ведьм, раз появившись на свет, не так легко давала себя похоронить.

В своей известной «Истории немецкой общественной жизни на исходе средних веков» Бухвальд находил возможным дать «Молоту ведьм» такое толкование. Заметив, что многострадальный XV век вообще отличался наклонностью к психическим заболеванием, он предлагает и в авторах «Молота» видеть прежде всего психопатов. «Если мы хотим, – пишет он, – правильно понять доминиканцев, составивших эту ужасную книгу, то мы не должны упускать из виду, что бред ведьмами является одной из форм мании преследования. Между тем бесчисленное количество случаев, собранных врачебной практикой, свидетельствует, что именно подобные заболевания могут очень долгое время протекать почти незаметно; только тогда, когда болезнь окончательно обострится, становится ясно и то, что она влияла на поступки пациента еще в то время, когда он находился в обладании всеми своими правами и должностями. Но средние века проявляли исключительную беспомощность относительно случаев психического заболевания, перед которыми они становились совершенно в тупик. Ужасно видеть, как они обращались с умалишенными. Гамбург, который уже в 1375 году завел у себя так называемую Thorenkiste, т. е. особую тюрьму для сумасшедших, далеко обогнал в этом случае культуру остальной Германии. В других городах на умалишенных смотрели, как на обыкновенных преступников, и только в XV столетии при госпиталях стали тоже заводить карцеры для «непослушных больных». Спокойным сумасшедшим предоставлялось бродить на воле. Когда в какую-нибудь общину заходил такого рода душевнобольной из чужой округи, то его выводили за околицу и там заставляли поклясться, что он больше не вернется, угрожая в случае нарушения присяги вторично выгнать уже побоями и розгой. В 1451 году город Франкфурт одного сумасшедшего, который в своей болезни ругался на причастие, приказал высечь, а в 1490 году он даже пытал в тюрьме сумасшедшего Конца Фогеля, страдавшего вдобавок проказой. Между вменяемостью и невменяемостью эта эпоха не умела провести сколько-нибудь точной границы. Поэтому нельзя считать особенно удивительным, что помянутые доминиканцы, которые страдали только одной навязчивой идеей, в других же отношениях вполне обладали рассудком, не были признаны невменяемыми и что их труд, результат тяжелой душевной болезни, мог повлиять на законодательство».

Строки эти очень характерны для впечатления, которое испытывает всякий, кто начинает знакомиться со специальной «ведовской» литературой. Вся она неизбежно представляется современному читателю продуктом болезненного бреда. В соображениях Бухвальда есть также и положительная ценность: они нам помогают понять, откуда инквизиторы получали свои добровольные и «добросовестные» свидетельства о фактах совершенно чудовищной невероятности1. Но по существу дела догадку Бухвальда, конечно, приходится признать совершенно несостоятельной. Довольно принять в расчет тот факт, который не был известен Бухвальду, что «Молот ведьм» для своего времени не был нисколько оригинален. Он лишь подвел итоги тому, что ранее него уже внушалось обществу в течение почти сорока лет. «От своего разумения мы в труд наш внесли очень мало – почти что ничего», – так скромно заявляют сами творцы этого знаменитого произведения. В подобных же условиях было бы совершенным произволом допускать, будто все эти немцы и французы, итальянцы и испанцы, которые независимо друг от друга с таким упорством рисовали в своих трудах одни и те же ужасные картины, все были одинаково повреждены в своем уме тяжелою душевною болезнью. Конечно, этих упорных тружеников оккультизма, которые сумели внести систему в бессвязный простонародный бред давними пугалами человеческой фантазии, никто не согласится признать за здравомыслящих людей. Но если они являются для нас «скорбными главой», то этот вид расстройства все же входит не в ведение медицины, а в область истории образования. Если мир Божий мог так уродливо отражаться в их сознании, то виноваты тут были их же собственные труды, приложенные к тому, чтобы усвоить книжную премудрость, необходимую для совершенных инквизиторов. Dialogus Miraculorum, Bonum universale de apibus и Legenda Aurea за время монастырского новициата; схоластика с ее известными нам методами и выводами за время университетского ученья; Directoria Эймерика и других искоренителей всякого вольномыслия и в то же время всякого колдовства – вот умственная пища, которою годы и годы насыщали себя эти «собаки Господа» (Domini canes), оттачивая зубы на врагов церкви. Rabies theologica – вот и старинное название того недуга, к которому предрасполагала такая пища. Этой-то специфической болезни и обязана была Западная Европа своим знакомством с проклятой сектой ведьм. Этой-то rabies theologica и продиктован был Malleus Maleficarum – книга, где от каждого листа, от каждого корявого силлогизма пахнет кровью и жареным человеческим мясом.

VI

Оккультистская литература XV века, сводом которой являлся «Молот ведьм», могла гордиться высоким покровительством. Наряду с мотивированной «апробацией» Кельнекого богословского факультета, который держал в своих руках только что зародившуюся тогда в Германии книжную цензуру, ко всякому изданию «Молота» обычно прилагался текст буллы Summis desiderantes affectibus, данной в 1484-м году Шпренгеру и Инститорису папою Иннокентием VIII.

«Иннокентий, епископ, раб рабов Божиих, желая всеми силами души, чтобы при нем вера католическая процветала и возрастала более, нежели когда-либо, и чтобы всякое еретическое нечестие было далеко изгнано из пределов верных», обращался в этой булле к Германии с такого рода пастырским увещанием.

К великому прискорбию нашему, дошел до нас неложный слух, что в некоторых частях Верхней Германии, как-то: в провинциях, городах, землях, местностях и епархиях Майнцской, Кельнской, Трирской, Зальцбургской и Бременской округи, множество лиц обоего пола, забывая о собственном спасении и уклоняясь от католической веры, распутничают с демонами incubus'aми и succubus'aми и своими нашептываниями, чарова-ниями, заклинаниями и другими безбожными, суеверными, порочными, преступными деяниями губят и изводят младенцев во чреве матери, зачатие животных, урожай на полях, виноград на лозах и плоды на деревьях, равно как самих мужчин и женщин, домашнюю скотину и вообще всяких животных, а также виноградники, сады, луга, пастбища, нивы, хлеба и все земные произрастания; что они нещадно терзают как внутренними, так и наружными жестокими болезнями мужчин и женщин, домашнюю скотину и других животных; что они тем же мужчинам не позволяют производить, а женщинам зачинать детей и лишают мужей и жен способности исполнять свой супружеский долг; что, сверх того, они кощунственными устами отрекаются от самой веры, полученной при св. крещении, и что они по подстрекательству врага рода человеческого дерзают совершать и еще бесчисленное множество всякого рода несказанных злодейств и преступлений, вводя в опасность погибнуть свои души, оскорбляя Божеское величие и служа пагубным примером и соблазном для многого множества людей. И хотя возлюбленные сыны наши, Генрих Инститорис и Яков Шпренгер из ордена братьев проповедников, профессора богословия, были назначены и состоят в силу нашей апостольской грамоты следователями по делам о еретическом нечестии, первый – в вышесказанных частях Верхней Германии, обнимающих, как надо понимать, и провинции, и города, и земли, и епархии и другие такого рода местности, а второй – в некоторых областях вдоль Рейна, однако иные клирики и миряне в этих странах, не в меру высоко ставя свое разумение, нагло и упорно утверждают, что так как в наказной грамоте не поименованы точно и в отдельности ни такого рода вышесказанные провинции, города, земли, епархии и другие местности, ни лица в них, ни преступления такого рода, то все это сюда и не подходит и что поэтому вышепоименованным инквизиторам в вышесказанных провинциях, городах, епархиях, землях и местностях нельзя заниматься сыском и что их не должно допускать к наказанию, заключению в тюрьму и исправление помянутых лиц за вышесказанные злодейства и преступления. Благодаря этому в вышесказанных провинциях, городах, епархиях, землях и местностях подобные провинности и преступления и остаются безнаказанными, за что душам тех людей грозит очевидная опасность потерять вечное спасение.

Ввиду такого положения дел папа именем апостольского своего авторитета строжайше повелевал, чтобы посланным им инквизиторам никто не смел впредь чинить никаких помех. Он подтверждал, что инквизиторы по всем делам такого рода имеют право привлекать к себе на суд и подвергать заслуженной каре лиц всякого общественного положения, как бы оно ни было высоко; что они могут проповедовать народу во всех и каждой из приходских церквей Верхней Германии так часто, как им заблагорассудится, и что они вообще вольны принимать при исполнении своих обязанностей все меры, какие сочтут полезными. Папа затем обращайся к епископу Страсбургскому и поручал ему неумолимо карать ослушников, которые вновь начали бы тормозить дело инквизиции; в случае же сопротивления он должен был привлекать к содействию руку светской власти.

Булла эта издавна служит в специальной литературе предметом ожесточенных пререканий между писателями «свободомыслящего» и клерикального лагеря. Тогда как первые долгое время представляли ее чем-то вроде Великой Хартии процессов ведьм, сигналом к массовой их организации, которые упорно утверждают, что взгляд этот является характерным образчиком того, насколько партийное пристрастие способно искажать историю. По существу дела, говорят они, булла эта почти не имеет отношения к вопросу о том, следует ли верить в реальность «ведовства». Она отнюдь не носит какого-нибудь догматического характера. Она является чисто юридическим актом, решавшим спорный вопрос о пределах компетенции двух данных инквизиторов. Что касается приведенного в ней длинного перечня колдовских преступлений, то он составлен не от лица папы; по общему правилу, в основу всех подобных булл полагался вызвавший ее появление доклад местных агентов папского престола. И если даже допустить, что Иннокентий VIII сам вполне верил в действительность того, о чем ему писали Шпренгер и Инститорис, то все же толковать о том, будто бы папа склонил общественное мнение на сторону инквизиторов, «бросив на чашу весов всю тяжесть своего непогрешимого авторитета», значит лишь обнаруживать полное незнакомство с основами церковного католического учения о папской власти. Папа непогрешим, когда он говорит ex cathedra. В данном же случае Иннокентий VIII говорил несомненно extra cathe-dram. А несогласие с папой, когда он говорит extra cathe-dram, т. е. как простой смертный, на главу коего не изливается тогда «харизма непогрешимости», никогда не служило препятствием католику оставаться добрым сыном церкви. И надобно еще заметить, что самая опасная сторона учения «Молота ведьм», его теория, что колдуны могут слетаться на колдовские шабаши, в булле не помянута ни словом.

Приведенный нами традиционный взгляд, по которому папа Иннокентий VIII со своею буллой Summis desi-derantes должен считаться главным виновником варварского истребления такого множества ни в чем неповинных человеческих существ, конечно, страдает в высокой степени неточностью и преувеличением. Булла эта отнюдь не явилась «сигналом» к массовому гонению на ведьм. Как мы уже видели, задолго до ее выхода в свет инквизиция успела поставить на костер целые ведовские гекатомбы. И в отношении папского престола к борьбе, предпринятой инквизиторами против колдунов, булла Summis desideranteg также не представляла собою ничего нового. При более тщательном исследовании вопроса она оказывается только одним из целого ряда совершенно с ней сходных папских указов, которые мы и отметили в своем месте. Особая ее слава зависит лишь от того, что она увидела свет после изобретения Гутенбергом печатного станка. Рукописных предшественниц ее пришлось разыскивать в пыли архивов, тогда как эта булла, при помощи печати обойдя весь католический мир, осталась у всех в живой памяти. Наконец, булла, не высказываясь прямо насчет того, следует ли верить в полеты ведьм (к чему, надо заметить, у нее не было и повода, так как полеты сами по себе не составляли особого вида преступления), не отрезала добрым католикам возможности спорить против этого опаснейшего пункта в новом открытии папских инквизиторов. И этой возможностью действительно воспользовались некоторые из богословов и юристов, которые и после выхода в свет буллы поддерживали необходимость толковать все показания ведьм об их воздушных путешествиях на шабаш согласно Canon Episcopi, т. е. как простые иллюзии, вызываемые дьяволом. Но было бы ошибочно и умалять значение этой буллы до тех пределов, к которым желают свести его католические историки. В каком своем качестве папа Иннокентий требовал, чтобы никто не препятствовал его инквизиторам судить и карать ведьм, как им заблагорассудится, – говорил ли он это, как непогрешимый Summus Magister или как погрешимый Summus Rector, – этот вопрос имеет, конечно, большое значение для совести современных верующих католиков; но с исторической точки зрения он лишен всякого интереса. Средневековому обществу, когда папа обращался к нему со своими приказаниями, не полагалось вдаваться в такую критику, и сколько веса имел папский авторитет в XV столетии, столько его и оказывалось на стороне инквизиционной теории и практики ведовских процессов. «Допускать, что инквизиторы, карая столь жестоко ведьм, сами могут являться жертвами заблуждения, это что же значит? Это значит клеветнически обвинять саму римскую церковь в величайшей небрежности, хуже того, – в величайшей жестокости и беззаконии, ибо инквизиторы действуют лишь как делегаты римского первосвященника, к которому, главным образом, и относится все, что они делают, справедливо или несправедливо, особенно если это творится с его ведома. Поэтому если бы суд их был неправеден, то это являлось бы виной самого первосвященника, раз он молчит и позволяет им действовать». Так рассуждал относительно сомнений в существовании секты ведьм столь компетентный человек, как Де Спина, Magister Sacri Palatii в Риме; так неизбежно должна была рассуждать и масса общества. Авторы Malleus Maleficarum в виде предисловия при каждом его издании прилагали буллу Summis deside-rantes. Курия, с своей стороны, по поводу этого не заявляла ни малейшего неудовольствия. Могло ли при этом общество глядеть на «Молот ведьм» иначе, как на книгу, вполне отвечающую взглядам самого главы церкви?

Но как бы то ни было, какую бы долю мы ни приписывали тут булле папы Иннокентия VIII, созданный инквизиторами новый отдел теологическо-юридической литературы успел к началу XYI века проложить себе широкую дорогу в среду образованного общества. «Молот ведьм» отнюдь не предназначался для «простых людей». В приложенной к нему «апробации» кёльнских богословов прямо говорилось: «Трактат сей надлежит давать в руки лишь ученым ревнителям по вере, кои могут оттуда почерпнуть ряд здравых и зрелых советов насчет конечного истребления ведьм, а также богобоязненным и совестливым пастырям душ, наставления коих будут воспламенять потом и в сердцах паствы ненависть к столь пагубной ереси». Да никому, кроме глубоко посвященных в книжную премудрость людей, и не по силам было одолеть это обширное, тяжеловесное, насыщенное схоластическими тонкостями сочинение, написанное на варварской латыни. И, несмотря на это, к 20-м годам XVI века «Молот» выдержал в Германии, во Франции и в Италии по меньшей мере 13 изданий, что при ничтожной емкости тогдашнего книжного рынка свидетельствует о поразительном успехе книги. Купи и прочти: о деньгах не пожалеешь – стоит на обложке одного из немецких изданий «Молота», и ученые ревнители по вере, очевидно, не оставались глухи к такому приглашению.

Мы без труда обнаруживаем и в жизни следы влияния, произведенного на умы «Молотом» и примыкающей к нему литературой. Ведьмы в том виде, как их описывали инквизиторы, согласно выраженному в «Молоте» благочестивому желанию, становятся предметом бесед с церковной кафедры. Сам Гейлер из Кайзерсберга, краса немецких духовных ораторов конца средних веков, счел нужным посвятить ведьмам ряд проповедей, где он толкует о них в духе, о котором мы можем составить себе понятие по следующим небольшим отрывкам. Не надо думать, просвещает Гейлер людей, которые по скудости своего образования не имели никогда случая заглядывать в схоластические трактаты, чтобы ведьмы сами могли производить то, что они производят. Дело тут обстоит иначе.

Бес заключил с иными из людей договор и дал им слова и знаки. Стоит им сделать знак и произнести слово – и бес готов исполнить, чего они желают. Так что бес производит колдовские деяния в угоду ведьмам. Возьми пример, и ты это поймешь. Когда ведьма хочет навести бурю или град, она берет метлу, становится в ручей и метлой перекидывает воду себе через голову: так и выходит град. Однако от перебрасывания воды через голову и от слова град пойти не может. Но бес, лишь только он завидит такой знак и заслышит слово, там в воздухе и в ветре принимается ведьме помогать и поднимает бурю. Да, скажет иной, а я этому вовсе не верю. Я верю, что, стоит мне перекреститься, и нет мне до ведьм дела. Не могут они этого. Вот неразумные речи. Мы же своими глазами видим, что это в самом деле бывает. Конечно, не они это делают – это правда, – делают это не они, но бес в угоду им может это производить, раз он видит знак и слышит слово, которому он их научил…

Ну вот, ты спрашиваешь меня: как должен я об этом думать? Могут ли ведьмы иссушать коров и вынимать у них молоко, так что те не дают больше молока? И могут ли они доить молоко из топорища или из шила? Я говорю: да, с помощью беса они все это могут. Как же это выходит? В природе существует известный закон, что бес может вещественные предметы переносить с одного места на другое с помощью свойственной ему силы, полученной им от Всемогущего Бога. Так, бес способен большую скалу перенести, как перышко… Отсюда и выходит, что когда ведьма сядет на вилы, смажет их и скажет нужное слово, то она едет, куда хочет. Не в вилах тут, конечно, сила и не в мази: делает это бес, который везет ведьму на вилах, как только заприметит свое таинство и свой знак. Так же обстоит дело и с коровами. Молоко есть вещественный предмет, а, как мы сказали, бес с попущения Божия может любой вещественный предмет переправить с одного места на другое. Итак, бес может вынуть молоко из коровы, извлечь его из се тела и перенести в другое место, раз он завидит сделанный ведьмой знак. И когда ведьма воображает, будто она доит топорище, бес может в одно мгновение перенести туда молоко и лить ей в подойник. А так как он остается при этом невидим, то ведьма и думает, будто молоко бежит из дерева или из топорища.

Должным вниманием почтили «Молот ведьм» и светские юристы. Трудное это дело – ведьмы, писал в начале XVI века флорентийский юрист Павел Грилланд, особенно из-за вопроса о полетах. Доктора права по большей части думают, что они не переносятся телом, а являют собой лишь жертву дьявольского наваждения, как о том говорил Canon Episcopi. Теологи же доказывают противное, блестяще подтверждая свое мнение доводами от разума, ссылками на авторитеты и примерами. Сам, я, продолжает Грилланд, сначала долго держался первого мнения, но потом мой судейский опыт заставил меня уступить очевидности и признать, что ведьмы переносятся на шабаш телесно. И подобные обращения ранее сомневавшихся юристов в веру «Молота» оказываются в начале XVI века довольно частыми по всем европейским странам. Гох-штадтский ландфогт Ульрих Тенглер, автор чрезвычайно ценившегося в XVI веке судебного руководства Laienspiegel, в первом его издании не считал еще нужным преподавать светским судьям никаких указаний, как надо вести процессы ведьм. Но настояния сына, который был профессором богословия в Ингольштадте, заставили его потом изменить взгляд на дело, и во втором издании им была включена обширная глава «О ереси, гадании, чернокнижии, колдовстве, ведьмах и т. п.». Что ведьмы, писал при этом во введении Тенглер, производят град, напускают на людей и на животных болезни, летают по воздуху огромные концы, творят распутство с нечистыми духами и делают другие противохристианские вещи, «это по человеческому разуму трудно понять, трудно это постичь и трудно этому поверить. Потому у юристов в этом были сомнения и шли толки, не пустяки ли это? Но, продолжает он, недавно папские инквизиторы из опыта своего так обстоятельно раскрыли и обсудили все эти истории в разных латинских и немецких книгах, в особенности же в Malleus Maleficarum, что с ними приходится согласиться. И, подчиняясь такому авторитету, Тенглер прямо перенес в свой Laienspiegel все главные процессуальные указание «Молота ведьм». Таким же проводником в светское право инквизиторских взглядов на ведовство являлся далее знаменитый нидерландский юрист XVI века Тодок Дамгудер. Наконец, и германский Имперский уголовный кодекс, изданный при Карле V, несмотря на всю свою относительную осторожность в постановлениях о репрессии колдовства, все же заплатил дань если не «Молоту», то б\'ле Summis desiderantes, признав реальность и договора с дьяволом, и распутства с дьяволом.

Но «Молот ведьм» подействовал на голову не только церковным проповедникам и юристам. Среди литературных сторонников реальности всего, что в нем рассказывалось о ведьмах, мы находим и медиков, и даже некоторых из гуманистов, этих злейших врагов схоластики. Так, славный poeta laureatus Генрих Бебель почтил своим стихотворным предисловием сборник проповедей некоего тю-бингенского священника Плантша, где излагалась вся инквизиторская теория ведовства. Так, видный итальянский гуманист Пико де ла Мирандола (племянник знаменитого Пико) с большою похвалой отзывался о труде Шпренгера и Инститориса. В это же время ведьмы получают и воплощение свое в образах художественной фантазии. Ведьму рисует Альбрехт Дюрер, шабаш с различными вариациями неоднократно рисует Ганс Бальдунг Грин, и тема эта после них усердно разрабатывается, особенно в дешевой гравюре, назначенной для сбыта среди простонародья. Таким-то образом за первую четверть XVI столетия уродливая, зловещая фигура ведьмы становится вполне привычной всем слоям западноевропейского общества без всякого изъятия.

Нам остается еще, однако, осмыслить для себя один с виду загадочный факт, нашедший отражение в литературной судьбе «Молота ведьм». Немедленно по выходе своем в свет этот труд Шпренгера и Инститориса почтен был достодолжным вниманием: как мы сказали, к 1520 году он был по разным странам напечатан 13 раз. Но с третьего десятилетия XVI в. интерес к нему видимо ослабевает. Только в 1574 году он перепечатывается снова – и снова с большим успехом: к прежним 13 изданиям теперь до 1669 г. прибавляется еще 16. Только к концу XVI столетия у Шпренгера с Инститорисом появляются и достойные соперники. Из «классиков» ведовской литературы Боден выпустил свой труд (De magorum daemonomania seu detestando lamiarum ac magorum cum satana cominercio) в 1580 году, Бинсфельд (De confessionibus maleficarum et sagarum) в 1589 году, Ремигий (Daemonolatria) в 1595 г. и, наконец, Дельрио (Disquisitiones magicae) в 1599 году. Средина же XVI века была, напротив, ознаменована необычайным успехом труда доктора Вейера (De praestigiis daemonum et incantationibus ac veneficiis), где автор клеймил процессы ведьм, как гнусные судебные убийства. Такую же кривую описывает за XVI столетие и действительное гонение на ведьм. Поскольку наш, правда очень недостаточный, статистический материал позволяет нам делать тут выводы, к середине XVI века преследования ведьм значительно проигрывают в силе сравнительно с концом XV столетия. Зато к концу XVI века они мало-помалу снова разгораются с тем, чтобы достичь высшей напряженности в начале XVII столетия. Только тогда они становятся знакомы и странам, которые никогда не видывали у себя папских инквизиторов, таким как Англия, Шотландия и скандинавские государства; только тогда они становятся во всей Западной Европе явлением не исключительным, а совершенно обыденным; только тогда счет жертв приходится вести на тысячи. Шпренгер и Инститорис в XV столетии хвалились еще тем, что за пять лет сожгли в Германии целых 48 ведьм. В XVII столетии во многих небольших немецких территориях пять десятков ведьм нередко отправлялись на костер уже за один раз.

Итак, разгар процессов ведьм отделен от выхода в свет буллы Иннокентия VIII и Malleus Maleficarum более чем столетием, причем мы вовсе не видим перед собой правильного, постепенного усиления бреда. Напротив, он одно время как бы готовился потухнуть, вместо чего, однако, на деле ему суждено было разгореться с неслыханною силой. Основываясь на этом, католические историки, как Янсен и Дифенбах, и предлагают, со своей стороны, такое объяснение для тех безумно жестоких гонений, которыми ознаменованы были конец XVI и начало XVII веков. Для них папский престол и инквизиция оказываются здесь совершенно ни причем. Надо припомнить, говорят они, в какое время вышла булла Иннокентия VIII и «Молот ведьм». То была пора, когда не без вины самой же католической иерархии, которая тоже успела обмирщиться, авторитет папы и римских инквизиторов был вконец расшатан. То была пора, когда все образованное европейское общество бредило так называемым гуманизмом и в знак своей умственной зрелости нещадно издевалось над церковью и в частности над теми самыми монахами, которые держали в своих руках инквизицию. То была пора, когда в Европе подготовлялась катастрофа, обрушившаяся на нее в виде реформации. И кто же из людей, не ослепленных партийным пристрастием, поверит, будто бы протестантские трибуналы, которые в разгар процессов ведьм своей жестокостью далеко превосходили современную им инквизицию, действовали так под влиянием буллы, изданной одним из пап конца XV века? Кальвин на всех перекрестках провозглашал папу антихристом. Но тот же Кальвин в Женеве так расправлялся с мнимыми колдунами, как никогда не расправлялась инквизиция. И между тем, нам предлагают верить, будто Кальвин замуровывал живых женщин потому, что находился под влиянием буллы Summis desiderantes! Шотландия до перехода в кальвинизм не знала ничего похожего на массовое преследование ведьм. Нокс и его ученики, вскормленные в Женеве млеком Кальвиновой теологии, впервые заразили Шотландию этой язвой. И нам тем не менее предлагают верить, будто вина за это падает не на кальвинистов, а на доминиканцев, написавших сотнею лет раньше «Молот ведьм»! Нет, если первые века новой истории были запятнаны безумно жестоким гонением на ведьм, то виновато здесь было не то, что в эту эпоху осталось старого, а то, что в ней действительно было ново. Прославленное обновление религиозной жизни Западной Европы гуманизмом и протестантизмом, прославленная реформация – вот новый фактор, обостривший до последней степени исконный общечеловеческий страх перед колдовством. В начале XVI века Европа попробовала обойтись без тяготившей ее опеки римской церкви. И тут сказалось с полной ясностью, как благодетельна и как необходима была для европейского общества эта культурная опека. Вырвавшись на свободу, общество это быстро дичает, и, может быть, самым резким, самым характерным проявлением этого одичания служит именно невиданное в прежние времена развитие процессов ведьм.

В самом деле, – продолжают клерикальные историки, – средневековую католическую церковь принято упрекать, что она со своими обрядами, богомольями, чудотворными иконами, мощами и т. п. держала общество в рабстве суеверия, и в высшую заслугу гуманизму и реформации вменяют, что они помогли разбить эти вековые цепи. Не будем переходить на догматическую почву, не будем разбирать, почему и поныне римская церковь особое почитание таинств, святых, мощей, икон относит в область веры, а не суеверия. Посмотрим только на другую сторону. Взглянем на то, что реформация поставила на место этих народных «суеверий», взглянем на то, в какой мере враждебные католицизму силы в XVI столетии действительно содействовали народному «просвещению».

Протестантские писатели очень охотно повторяют слова Лютера, сказанные по поводу одного легендарного жития Иоанна Златоуста: «Вы смеетесь на такое вранье, и никто из вас не хочет ему верить. Но счастье ваше, молодые люди, что вам воссиял свет. А лет двадцать тому назад посмей кто-нибудь хоть слово в этой легенде объявить выдумкой, его бы обратили в пепел». Протестантам, во-первых, не следовало бы выдавать за факт простую полемическую выходку. Церковь католическая никогда не приравнивала легенд к догматам веры и никого не заставляла всякое слово в них считать за истину. Она только не позволяла дерзко над ними насмехаться. И если говорить о терпимости к критике, то разве можно сравнивать широкую толерантность церкви XV века с той узкой сектантской нетерпимостью к чужому мнению, которая воцарилась в Европе под влиянием реформационного духа. Чтобы убедиться в этом, довольно взглянуть на судьбу гуманизма: как он свободно развивался в эпоху церковного единства и как быстро раскол церковный обратил его в мертвое буквоедство. Но главное: если в протестантских странах теперь позволены были самые грубые издевки над тем, что целые века служило предметом народного почитания, то следует ли отсюда, чтобы протестантская паства стала менее суеверна, чем католическая? И на этот вопрос приходится ответить решительным «нет». Протестантизм нисколько не ослабил народного суеверия. Он только направил его в другое, гораздо более опасное русло. В светлые чудеса святых новая религия запрещала верить. Зато тем более пышным цветом распустилась в ее лоне вера в чудеса мрачного характера, особенно же мысль о непрерывном вмешательстве в людскую жизнь адской силы. Возьмем в самом деле народную литературу на родине протестантизма в Германии, как она сложилась к тому времени, когда реформация успела принести свои плоды, т. е. во второй половине XVI века. Что ж это за унылая картина! «Книги о святых, – пишет один из современников, – которые говорят нам о любви и милосердии Божием и наставляют нас в подвигах христианского милосердия, теперь совсем не в таком ходу и почете, как у старых добрых христиан. Всякий покупает себе теперь книжки, картины и стихи о дьяволе и о темных колдовских, дьявольских искусствах. Я сам знал одного портного, у которого было 10 или 50 такого рода книжек и листов, напечатанных за год или за два. И он еще хвалился своим собранием, как будто бы это было пристойное христианское дело держать у себя в доме такие срамные сказки о черте». «Уж много лет у нас печатается и продается без перерыва бесчисленное множество листов и книжек о ведьмах, чародеях и всякой бесовской нечисти, а также о чудесах и знамениях, которые якобы у нас случаются. Все это дикий вздор, которому раньше не поверил бы ни один разумный человек и которым теперь упиваются почти что все, старые и молодые, простые люди и высокопоставленные особы, считая все это за истинную правду. Мир ослабел в вере, зато как он окреп в суеверии, во всяких бреднях о черте, о привидениях и чудесных знамениях. Боже милостивый, чем же это может кончиться!» И наше собственное знакомство с дошедшими до нас остатками этой литературы, – говорит Янсен, – заставляет нас без оговорок подписаться под такою характеристикой. Когда читаешь эту литературу, то в голову невольно приходит известный диалог Лукиана «Любитель вранья», и вместе с Лукианом хочется воскликнуть: «Уж если вы не имеете никакого уважения к себе самим, то пожалели бы вы по крайней мере молодых людей и посовестились бы забивать их голову такими нелепыми, страшными сказками. Ведь, раз они овладеют детским воображением, они потом всю жизнь не будут давать людям покоя, заставляя их трепетать перед шорохом каждого листа и делая их жертвой всякого суеверия и страха перед духами».

Вот несколько образчиков этой умопомрачающей литературы из богатого собрания, помещенного Янсеном в его известной «Истории немецкого народа». Особый обширный ее отдел образуют трактаты о «знамениях». Знамений этих, с гордостью заявляют протестантские проповедники, небо никогда не являло столько, сколько оно являет с тех пор, как на земле снова воссиял свет истинного Евангелия. «Я думаю, – писал известный проповедник Мускулус в своем трактате «О Мезехе и Кедаре, о Гоге и Магоге» и т. д. (1577 г.), – что если бы собрать все чудесные знамения, записанные у всех историков от сотворения мира, то их не наберется столько – и столь разнообразных и странных, – сколько их огласилось у нас в печати за последние 10 лет». На первом месте по частоте стояли среди этих знамений рождения различных чудищ. В море и в реках вылавливались такие твари, которые не виданы были от века: рыбы с папскими головами, с монашескими капуцами и иезуитскими шапочками и т. п. Еще в начале реформации Тибр выбросил уродливое существо, в котором – по толкованию Меланхтона – Бог изобразил ужасы папства, дабы остеречь добрых христиан от римского антихриста и его челяди. Около того же времени у одной коровы во Фрейберге родился теленок с виду, как монах. Весь мир, писал по этому поводу Лютер, должен затрепетать перед таким страшным знамением. «Трепещут же люди, когда им случится увидать дьявола или привидение или услыхать таинственные стуки. А это ведь пустяки сравнительно с такою страстью, где сам Бог показывает свое откровение. Он ясно говорит этим теленком, сколь он враждебен монашеству. Паписты здесь, как в зеркале, должны увидать, чем они являются для Бога и за что их почитает небо». «Всякая беременная женщина, – писал один из верных Лютеровых учеников, – должна помышлять о своих грехах и каяться, ибо не может она знать, какой от нее будет плод и не появится ли от нее ради особой кары всех окружающих пороков и в немецкой земле какое-нибудь из тех творений, которые описаны и нарисованы в книжке Элуцидарии, находящейся у всех в руках». А в этом Элуцидарии, являвшемся тогда действительно одной из самых распространенных народных книг, повествовалось: «В стране Индии есть люди с песьими головами и разговаривают лаем; иные бывают там обоего пола – сразу мужчина и женщина; все они могут рожать детей, как женщины, и производить, как мужчины; правая грудь у них мужская, а левая женская… В стране Сицилии у иных такие уши, что покрывают все тело. – В Эфиопии у иных бывают рога, длинные носы и козьи ноги» и т. д. Но, видно, многие беременные женщины каялись плохо, так как «самые достоверные листки» в эпоху реформации сообщали случаи рождения в Германии чудищ, хуже описанных в Элуцидарии. В Бахарах, например, жена одного пьяницы родила в 1595 г. младенца с змеиным хвостом длиной в три локтя. Когда отец явился из шинка, чудище бросилось на него, как ястреб, и, обвившись кругом него, умертвило ядовитыми укусами. Известий же о том, как женщины рождали поросят, ослят или волчат и как, обратно, неразумные скоты рождали человеческие существа, нельзя было и перечесть. Небо следило тогда даже за нарядами и выражало свое неодобрение новым модам тем, что иные младенцы из чрева матери выходили уже, к ужасу людскому, в брыжжах и франтовских шароварах.

С таким же рвением раздувало протестантское духовенство народный страх перед кометами и другими необычайными небесными явлениями. Еще в XV столетии известный математик Иоганн Мюллер из Кенигсберга (Ре-гиомонтанус) сделал кометы предметом точных астрономических изысканий. Но протестантские пасторы XVI века не желали об этом слышать. Они считали своею священной обязанностью «разъяснять словом и писанием страшное значение комет, вливая этим спасительный ужас перед судом Божиим». «Иные говорят, – восклицал один из рьяных проповедников, – будто истолкованием комет должны заниматься не проповедники, а математики. Но мне до этих людей нет дела. Пусть они строят кислые рожи и всячески ругаются, как они выучились от отца своего дьявола: я не зарою данного мне от Бога таланта в землю». И всякое явление кометы сопровождалось запугиванием народа по всем церквам. «Труба гремит, лев рыкает, кто смеет не слушать». Особенными знамениями почтило протестантскую церковь небо, когда папа Григорий стал вводить свой исправленный календарь. Некоторые из протестантских проповедников сейчас же поняли, в чем дело. Затеяно это, поясняли они народу, «чтобы Христос спутался и не знал, когда собственно наступит срок второго пришествия, и чтобы папе не приходилось трепетать и можно было дольше на свободе безнаказанно продолжать свое живодерство, богохульство и всякое непотребство. Бог да покарает этого прохвоста». И чтобы удержать протестантов от принятия этого злостного календаря, который антихрист Григорий выпустил в свет, ища крови и гибели бедных евангелических христиан, месяц сам стал их предостерегать. Это видели в разных местах. Так, в одной деревне он снизошел на землю к людям и, грозно глядя, с кровавым ликом, несколько раз ясно выговорил: «Горе, горе, кровь, кровь, папа и иезуиты».

«Чтобы предохранить, по крайней мере, простых людей от свирепствующего безбожного эпикурейского неверия и влить в сердца их спасительный страх и трепет», иные из проповедников считали особенно пригодными рассказы о чудесах из царства мертвых, и в известиях о восстаниях мертвецов, призывавших людей к покаянию и обличавших их пороки, в протестантской литературе также не было недостатка.

«В Гоншоттене во Фландрии восстали однажды из могил три отвратительные мертвеца и стали призывать к покаянию. У одного из них тело как будто все было охвачено огнем. Другой скрежетал зубами и вопиял ужасным голосом: «Горе, горе безбожникам». Затем они исчезли, и могилы закрылись. А бургомистр и дума поторопились письменно запечатлеть память о столь великом, неслыханном и чудесном знамении и разослали весть по всем окрестным селениям и городам».

Но невозможно перечислить всех знамений, которыми запугивали протестантские проповедники народ, стремясь извлечь его из той бездны безнравственности, куда его столкнуло отрицание католического учения о спасительности добрых дел. (Напомню, что я передаю здесь лишь взгляды католических ученых.) В 1557 году вышел немецкий перевод написанного первоначально по-латыни трактата пастора Конрада Вольфарта: Gottes unergriindliche Wunderwerko in seltsamen Geschopfen, Missgeburten, in Erscheinungen an dem Himmel, auf der Erde, in den Wassern.

Фолиант этот должен был послужить «избранным для духовного упражнения и христианского размышления, а злым во обличение их неверия». «Хотя читатели, – так говорилось в предисловии, – встретят тут много таких вещей, о которые может преткнуться разум и которым неопытные люди с трудом согласятся поверить, как-то: что волы, змеи и собаки говорили, что деревья и горы переходили из одного вида в другой, что на бузине вырастал виноград, а на дубе хлеб, что женщина превращалась в мужчину, что море горело и в нем появлялись новые острова и т. п., но они должны перед этим смиренно склониться. Ибо все эти чудеса заимствованы из достоверных книг; некоторые же из них автор видел своими глазами или слышал от правдивых людей». «Человеческий рассудок, дорогой читатель, не должен стремиться слишком глубоко испытывать дела Творца: это я тебе настоятельно напоминаю. Ибо дела Божий чудны, велики и непостижимы, как то свидетельствует раб Божий Иов и как то неустанно восклицает пророк Давид в назидание и в пример всем верным».

А каким пышным цветом распустились в Западной Европе разные виды магии, когда европейское общество привыкло не стесняться церковными проклятиями против занятий ею. Какое несчетное количество «магических трактатов, а также маленьких книжек для простонародья» выбрасывал печатный станок на книжный рынок в середине XVI века. Мы тут находим руководства к таинственным искусствам, авторами которых объявляются Адам и Авель, Енох, Авраам и Соломон, ангел Рафаил или же Альберт Великий и т. д., и т. д. И кто же дал новый толчок эксплуатации народного невежества? Разве не те же гуманисты? Разве они, топча ногами Аристотеля, не упивались писаниями Ямблиха и Михаила Пселла? И разве они свое знание еврейского языка применяли лишь к филологической интерпретации Ветхого Завета, а не были с тем вместе прилежными чтецами Каббалы и всей еврейской каббалистической литературы? Весь древнеязыческий и восточный демонизм снова теперь ожил среди этих «умственно эмансипированных» людей. А следом за ними тем же ядом заражались и другие. «У нас, – писал во второй половине XVI века известный ученый Преторий, – волшебные книги и общество волшебников почитаются самым интересным развлечением». Гуманисты и протестанты не верили в чудотворные иконы. Но это не мешало им глубоко верить в «чудотворную медицину» школы Парацельса, строившуюся на астрологии и каббалистике. Добрые протестанты не приобретали себе больше чудотворных реликвий. Но это не меш amp;то им приобретать себе для зашиты от волшебства другие талисманы вроде знаменитых альраунов – земляных человечков, которые якобы родились в земле из слез, проливаемых преступниками у подножия виселицы, и торговля которыми являлась доходною статьей для палачей. Какую яркую картинку умственного убожества дает хотя бы одно следующее письмо, посланное в 1575 году из «озаренного светом Евангелия» Лейпцига в столь же просвещенную Ригу.

«Милый брат, – пишет один зажиточный лейпцигский горожанин, – прежде всего посылаю тебе мою братскую любовь, преданность и пожелание всего лучшего. Я получил твое письмо и мог из него убедиться, что у тебя, милый брат, с домом и двором дела идут плохо, что всякая скотина, волы, свиньи, коровы, лошади и овцы, у тебя дохнет, что пиво и вино киснет в погребах, что жить тебе становится не на что и что ко всему этому у тебя пошли нелады с твоей хозяйкой. Все это донельзя прискорбно было от тебя слышать. Поэтому я крайне озаботился твоей судьбой и пошел посоветоваться о тебе к людям, которые сведущи в подобных делах, чтобы узнать, откуда могли с тобой приключиться такие беды. Они мне отвечали, что такое несчастье идет тебе, конечно, не от Бога, а от злых людей, и что нельзя тебе иначе пособить, как доставши альруника или земляного человечка: если он будет у тебя в доме или во дворе, то все скоро пойдет у тебя по-другому. Тогда я дальше принялся о тебе хлопотать и пошел к людям, у которых такие вещи есть, а именно к нашему палачу, и дал ему за это пи много ни мало 64 талера, да еще на чай его помощнику. Теперь этот альруник должен быть подарен тебе из любви и преданности, и ты должен научиться, как поступать с ним согласно тому, что я пишу тебе в этом письме. Когда ты получишь в своем доме этого земляного человечка, то три дня оставь его в покое и не притрагивайся к нему, а через три дня возьми его и выкупай в теплой воде. Этой водой ты должен потом окропить твою скотину и пороги твоего дома, через которые ты с твоими шагаешь, и тогда скоро у тебя все пойдет иначе, и ты снова вернешь себе все добро, если ты будешь прибегать за помощью к этому земляному человечку. Купай его четыре раза в год и как выкупаешь, то завертывай его снова в его шелковую одежду и клади к своему самому нарядному платью, а больше ничего с ним не делай. Вода, в которой ты будешь его купать, особенно еще хороша для родильницы, которая не может родить: ей надо дать полную ложку такой воды, и она родит с радостью и благодарностью. И если у тебя будет дело в суде или в городском совете, то спрячь земляного человечка себе под правую мышку, и ты всегда выиграешь дело, будь оно правое или неправое. И затем Господь с тобою. Лейпциг, воскресенье на масленице 1575 г. Ганс N».

Можно представить себе по этому образчику, какое суеверие, какой страх перед волшебством царили в более низких слоях народной массы.

И новоявленная протестантская религия нисколько не стремилась к тому, чтобы ослабить в обществе эти чувства; напротив, она-то всего более и помогла им достигнуть тех чудовищных размеров, до каких дело дошло к концу XVI века. Известно, какую роль играет сатана в лютеранской теологии. С ее учением о несвободе воли она вся строится на борьбе неба и ада за человеческую душу. Для выведенного Лютером догматического здания существование сатаны является такою же необходимостью, как и бытие Божие. Недаром же в своем «Большом Катехизисе» он говорит о Христе лишь 63 раза, тогда как сатана появляется под его пером 67 раз. Но своего догматического сатану Лютер себе представлял притом же со всеми атрибутами простонародного языческого беса. Он редко употреблял слово сатана, предпочитая простонародное имя Teufel. И этот черт, которого Лютер бесчисленное количество раз видал своими глазами во всяких видах, являлся для него «князем мира сего» в самом буквальном, в самом осязательном смысле. Все физическое и моральное зло, какое только существует в мире, или, вернее, все, что Лютер признавал за зло, – все для него было делом черта. При каждом сомнении, родящемся в его душе, Лютер явственно слышит голос черта. Черт говорит для него устами папы и епископов, черт же подсказывает новые учения и не согласным с Лютером протестантам. Черт поднимает войны и мятежи. Черт напускает всякие болезни. «Если есть столько глухих, хромых, слепых, то все это по злобе черта. И точно так же не следует сомневаться, что чума, лихорадка и всякие другие поветрия и язвы все идут от него, как он же поднимает бури, напускает пожары и вызывает дороговизну, уничтожает хлеб и плоды в поле». «По-моему, все слабоумные и сумасшедшие повреждены в своем рассудке чертом. Если же врачи приписывают иногда такого рода болезни естественным причинам, то происходит это оттого, что они не понимают, до чего черт силен и могуч». «Все мы всем нашим телом и имуществом подлежим власти черта. Мы только гости в мире, где он является царем и божеством. Поэтому и хлеб, который мы едим, и питье, которое мы пьем, и платье, которое мы носим, и даже воздух, и все, чем живет наша плоть, ему подвластны». Согласно этому для Лютера почти не существует понятия «несчастный случай». Утонул человек – конечно, его утопил черт. Человек чуть не задохся, подавившись куском хлеба: конечно, его пробовал уморить черт. «Все это делает черт, который подстерегает каждого из нас. А мир не верит, что это черт. Он воображает, что это случай». Рассказам о том, как черт утаскивает грешников и свертывает им шею, Лютер верит безусловно. Он часто поминает такие истории в своих проповедях и прибавляет: «Все это ничуть не пустые и вздорные рассказы, чтобы пугать людей: это поистине ужасные происшествия, а не детские сказки, как полагают умники». Лютер верит и в то, что черт может приживать с женщинами детей. Лютер, конечно, верит безусловно и в силу колдунов. «Ведьмы это злые чертовы б…, которые воруют молоко, поднимают бури, ездят на козлах и метлах, летают на плащах, портят и калечат всячески людей, мучат детей в колыбели, расстраивают супружество и производят всякое такое чародейство. Они могут придавать вещам другой вид, так что кажется вол или корова там, где на самом деле человек; они могут воспламенять людей к любви и разврату и могут делать много всяких таких бесовских штук». «Чертовы распутники колдуны часто делают так, что гроза ударяет в скотину, в хлеб, в дома и в дворы не потому, чтобы черт и сам без колдунов этого не мог. Но так как он князь мира, то он желает себе божеских почестей и из-за этого берет себе людей на службу». Когда в 1538 г. Спалалатин ему рассказал, как в Альтенбурге одна девочка, испорченная колдуньей, плакала кровью, Лютер заявил: «Таких надо без всякого промедления казнить смертью. Юристы хотят иметь слишком много свидетельств и пренебрегают теми, что у всех на глазах. Недавно у меня было брачное дело: жена хотела ядом извести мужа так, что того стало рвать ящерицами. На пытке она ничего не отвечала: такие колдуны немы и презирают наказанье: черт не дает им говорить. Но их поступки достаточно их обличают, и на них надо показывать примеры на страх другим. К ведьмам и колдуньям, которые воруют куриные яйца из гнезд, масло и молоко, не надо иметь никакого снисхождения. Я сам бы стал охотно их жечь, – как писано в Законе, что жрецы начинали побивать камнями преступников». Как проповедовал Лютер, «этот новый Илия и Павел», так проповедовали и другие, пошедшие по его стопам протестантские пророки и апостолы. «Кто пораздумает как следует о грозной власти черта, – восклицал один из них, – тот не Станет говорить вместе с миром: не так страшен черт, как его малюют. Нет, он тогда воскликнет со мною вместе, что черт, князь тьмы, чернее и страшнее всего, что только можно изобразить». И протестантское церковное перо неутомимо рисовало перед глазами верных весь мир, как царство дьявола или, вернее, иерархии дьяволов. Все нравственные поучения в новой церкви принимают демоническую окраску. Всякий порок воплощается в фигуре особого дьявола. Так возникают проповеди и трактаты под заглавиями Saufteufel, Tanzteufel, Hurenteufel, Fluchteufel, Hosenteufel и т. д., и т. д. Богатое собрание таких трактатов было издано в 1569 году под характерным заглавием Theatxum Diabolorum. В нем содержалось 20 таких «чертей», число которых к третьему изданию «Театра» успело возрасти до 34. Вводный трактат носил заглавие Der Teufel Selbst и разбирал все общие вопросы демонологии, которым давались грубо суеверные решения. Книга эта, гласило введение, «полезна не только простым христианам, но и ученым людям, как пасторы, капелланы и другие настоятели церквей, а также, можно прибавить, и для ученых юристов и медиков. Ибо она на множестве примеров показывает, как черт посягает не только на человеческую душу, но и на тело, и на имущество». Различные черти расположены тут «насколько возможно в порядке десяти Божиих заповедей», и таким образом книга эта с ее учениями и наставлениями образует «немаловажную часть нашего христианского катехизиса». «И все это украшено множеством разных любопытных историй, изречений, поговорок, стихов и притч, так что даже светские люди, которым Святое Писание и творения учителей церкви скоро надоедают, прочтут это легко и с удовольствием».

На очень видном месте в этом «Театре» фигурирует Zaubertufel пастора Милихия. «Некоторые не в меру умничающие предиканты, – писал там автор, – утверждают, что не следует много проповедовать о волшебстве, так как это ни к чему: не всякий знает, есть ли волшебство и в чем оно заключается; а говоря о нем много, пожалуй, натолкнешь на более с ним близкое знакомство и на занятия им. На это в ответ я говорю, что по многим и многим местностям это необходимо. Там проповедник должен прилежно толковать народу о колдовстве во всех его видах и формах, чтобы люди, которые этого не знают, поняли, что за вещь колдовство, как оно разнообразно и какой это грех перед Господом». Милихий давал при этом расписание, по каким воскресеньям о чем надо проповедовать: когда о чер-нокнижцах, когда о заклинателях, когда о ведьмах, которых он изображал со всеми классическими их атрибутами. И воззвания ревнителей, подобных Милихию, не оставались тщетны. От конца XVI и от XVII века до нас дошел целый ряд Hexenpredigten, которые их авторы сочли достойными увековечения в печати. Все они дышат несказанным суеверием и жестокостью. Все они взывают к судам, требуя беспощадного гонения на ведьм и угрожая за нерадивость небесным проклятием. И оба главных протестантских толка – лютеранский и кальвинистский – соперничают при этом в подобной ревности о вере. Один из самых безжалостных подстрекателей к травле на ведьм был славный кальвинистский теолог XVI века Ламберт Даней. Если власти не будут всеми мерами искоренять ведьм, говорил он, то ведьмы сами истребят всех христиан. «В некоторых странах они уже стали так дерзки и заносчивы, что от них можно открыто слышать: нам бы найти только какого-нибудь знатного и знаменитого человека в полководцы, так мы при нашей многочисленности могли бы пойти в поход на очень могущественного короля и победить его своим искусством». Что же удивительного – так заключают католические историки свой обвинительный акт, – что к исходу XVI века народ был окончательно запуган и сбит с толку. Что же удивительного, что ему всюду теперь мерещились привидения, черти и колдуны? «Кто же у нас не видывал и не слыхивал всякого рода привидений, их стонов и воя, шороха, стука бросаемых ими предметов, хлопанья крышками гробов, разверзания могил и тому подобных вещей? И разве не видим мы ежедневно многих видений в воздухе, на земле и на воде, когда предстоит кому-нибудь утонуть или вообще потерпеть несчастье?». Так восклицал в 1591 г. Иоанн Мюнстерский. Таково было и поведение народа. «До чего мы дошли? – писал в 1602 году Преторий. – Стоит у нас приключиться какой-нибудь беде с человеком или со скотиной, сейчас кто-нибудь восклицает: Нет, это неспроста. Тогда один начинает думать на того, другой на другого. Сначала об этом шепчутся потихоньку, потом кричат и громко: Такой-то или такой-то это сделал. Так беда солится бедой и горе громоздится на горе!» Так и пришло дело к тому, что возможность обвинения в колдовстве стала висеть над головою каждого, как Дамоклов меч. Так и образовалось положение, при котором «честный человек с добрым именем действительно мог гораздо безопаснее, безмятежнее и спокойнее жить среди турок и татар, нежели среди немецких христиан» (Мейфарт).

Протестантские историки, говорит Дифенбах, подводя итоги спору, желают возложить ответственность за все это на Иннокентия VIII и Malleus Maleficarum. Нет, если уже искать тут личность, которая всего более виновна, то личность эта Лютер. И если искать книгу, которая больше всего содействовала распространению такого бреда, то книга эта – Малый Лютеров катехизис. Как ни прискорбно было появление Malleus, но оно не было особенно опасно, так как это была книга для немногих. Напротив, катехизис с детства вдалбливался в голову всякому протестанту, приучая его вечно бояться козней сатанинской силы и превращая для него учение о колдовстве в догмат веры. А проповедь церковная и популярная протестантская литература довершали дело. И какой резкий контраст с протестантским раздуванием страха перед чертом представляет народно-воспитательная политика римской церкви. Как мало и как осторожно говорит о дьяволе и о волшебстве Канизиев катехизис. Как редки католические проповеди, где поминалось бы о ведьмах. Что же касается так называемой протестантской Teufelliteratur, то она по достоинству была оценена современным ей католическим духовенством. Его советы побудили, например, Альбрехта V Баварского безусловно запретить в своей стране книжки, где в заглавии фигурирует черт, причем герцог дал этому и следуюшую справедливую мотивировку: «Хотя, по-видимому, такие книжки и преследуют цель обуздания пороков, но в сущности они способствуют лишь укреплению царства того, чьим именем они надписаны». Если же, несмотря на подобную разумную политику римской церкви, иные из католических территорий Германии устраивали в конце XVI и в начале XVII вв. не менее злые гонения, чем протестантские страны, то объяснение этому налицо. У нас есть целый ряд свидетельств, что в это время и католические страны до мозга костей поражены были тайною протестантской пропагандой и совершенно ускользали из-под духовного руководства оставшихся верными Риму пастырей. Такое же объяснение подходит и к католической Франции, где стихнувшие было процессы ведьм вспыхнули с новой силой в эпоху религиозных войн, когда Францию разъедал яд гугенотских учений. Известно, как de Beze, этот кальвинистский Меланхтон, громил французские парламенты за слабость, которую они проявляют в преследовании ведьм.

Во всем этом немало правды, но еще больше партийного искажения истины. Факты заслуживают здесь полного внимания, но в приведенной исторической конструкции они, если можно так выразиться, поставлены по большей части вверх ногами.

Коснемся сначала вопроса о гуманизме и о его влиянии на рост суеверия в XVI столетии. Не подлежит сомнению, что среди первых представителей светского образования, так называемых гуманистов, много выдающихся людей платили жестокую дань самым различным видам суеверия. Буркхардт в своей известной книге «Культура Возрождения» приводит множество характерных примеров относительно итальянских гуманистов. Их можно привести целые сотни и относительно гуманистов в других странах. Мы видели уже, что взгляды Шпренгера и Ин-ститориса на реальность ведовства нашли себе убежденных сторонников в лице таких деятелей гуманизма, как Пико де ла Мирандола и как Генрих Бебель. Диалог Пико, посвященный этому вопросу, был встречен в кругу его приятелей с большим интересом и удостоился похвал. «Пико Доказал нам истину того, что большинство привыкло почитать за глупость и за бабьи сказки». И здесь нам нечему Удивляться. Гуманизм на место изучения Св. Писания, отцов церкви и схоластического комментария на них поставил изучение древней литературы. Но если античная литература нисколько не помешала самому обществу, которое ее создало, покончить жизнь в оковах суеверия, то почему бы «возрождение древности» должно было немедленно освободить от этих оков человеческую душу? И католический ученый демонизм своими корнями уходил в античную философию эпохи падения империи. Гуманисты с умственным складом Пико черпали из первоисточника то же, что Шпренгер с Инститорисом брали из вторых рук. Их суеверие и было особенно опасно потому, что оно подновляло и оживляло богатый его запас, сохраненный церковью. Но в гуманизме шли и другие течения. Как выдающиеся умы древности в разные ее периоды по-разному смотрели на область сверхъестественного, так различались в отношении к нему и поклонники древности, гуманисты. За Пико мы не должны забывать Эразма, который по поводу договора с дьяволом, как основы колдовства, не обинуясь заявлял – по крайней мере в частной переписке, – что это чистейшая выдумка монахов. И точно так же авторы Epistolae obscurorum virorum, как можно судить по их тону, вопреки трудам Пико спокойно продолжали относить ведьм к бабьим сказкам. Общим принципом гуманистов было sapere audete, и тот же Буркхардт показывает нам, с каким успехом, следуя этому принципу, ум человеческий, несмотря на частные грубые ошибки, стал было высвобождаться из сети античной и средневековой демономании, когда религиозное движение XVI века безвременно пресекло свободную гуманистическую работу, потребовав снова несовместимой с нею тяжелой жертвы – sacrificium intellect!.

Иное дело реформация. Ее влияние на ревность, с которою Европа в конце XVI века стала заниматься преследованием ведьм, ни один беспристрастный историк не станет отрицать. Но объяснение этого факта лежит не там, куда указывают Янсен и Дифенбах. Реформация действовала здесь не тем, в чем она разошлась с католицизмом, а тем, в чем она оставалась ему верна. И если ведьм в конце XVI столетия погибало несравненно больше, чем веком раньше, то виновато в этом было не ослабление, а усиление церковно-школьной опеки над общественною жизнью.

Действительно, первый период реформации, когда она шла еще рука об руку с гуманизмом, когда она вместе с ним провозглашала sapere audete, когда она громила богословские факультеты с их рациональной теологией, как «ослиные заводы и чертовы училища», и требовала освобождения религии от всяких «людских вымыслов», этот период сопровождался отнюдь не обострением страха перед ведьмами и колдовством. Напротив, как мы заметили, бред ведьмами в эту пору видимо стихает. Не случайно в том же 1520 году, когда Лютер устроил знаменитое аутодафе папской буллы, издания «Молота ведьм» прерываются на целые полстолетия. Там, где осталась неприкосновенной папская инквизиция, она, положим, свирепствовала и в это время. Но в странах, как Германия и Франция, которые в эту эпоху навсегда отказываются от услуг Sancti Officii, нормальные суды не проявляли большой охоты принимать от инквизиции такое наследство, как процессы ведьм. Бред ведьмами всегда легко вспыхивал в робких или одаренных особо впечатлительной фантазией натурах. Но к чести новых европейских обществ – и вообще к чести человеческой природы – надо признать, что во все периоды процессов ведьм немало находилось людей, которые упорно отказывались верить в реальность ведовства. Мы видели, что открытие инквизиторами ведовской секты было встречено в широких кругах общества сомнением и ропотом. «Ах, пусть все зло, которое ты накликаешь, падет на собственную твою седую голову», – этот невольный крик, который вырвался у одной женщины из простонародья во время проповеди Инститориса о ведьмах, очень характерен. Не даром Шпренгеру с Инститорисом пришлось просить у папы особой буллы, чтобы освободиться от помех со стороны людей, «не в меру высоко ставящих свое разумение». И первый период реформации был золотым временем для такого рода людей, противопоставлявших личное свое разумение авторитету церковной школы. Пусть Лютер сам был до мозга костей заражен тем суеверием, главными носителями которого являлись его бывшие собратья, нищенствующие монахи. Но в молодом протестантизме вопрос о колдовстве и ведьмах нисколько еще не являлся «делом веры». Папские буллы мешали Эразму открыто заявлять, что он считает договор с сатаной простою выдумкой монахов-инквизиторов. Но никакой авторитет не мешал горячему поклоннику «виттенбергского соловья» Гансу Саксу в 30-х годах XVI века петь самому:

Браки с бесом и полеты с ним не больше чем фантазия и призрак.

Как поступаете вы в подобных случаях? – запрашивала в 1531 г. Ульмская дума Нюрнбергскую по поводу одной колдуньи. «Мы, – отвечала Нюрнбергская дума, – никогда не считали колдованья что-нибудь серьезным и всегда находили, что в нем ничего настоящего нет… Поэтому подобных лиц мы только попросту от себя выгоняли». И в то время, когда на богословских факультетах в Германии оказывалось больше профессоров, нежели охотников их слушать, и когда – по словам легата Алеандра – девять десятых Германии кричали «Лютер», а последняя десятая – «смерть римской курии», такие взгляды могли высказываться городскими думами совершенно безопасно. Да и по другим странам Европы католическому духовенству приходилось тоже бороться с ересями, сравнительно с которыми столь страшная в глазах Шпренгера «ересь неверия в ведьм» отступала далеко на задний план. Процессы ведьм и в эту пору совсем не прекратились. Вера в ведьм с половины XIV века трудами инквизиторов слишком широко уже успела распространиться, и в том же самом 1531 году, к которому относится приведенная нами переписка двух немецких дум, съезд представителей швейцарских кантонов в Бадене ужасается, как это «по всей стране оказывается столько колдуний и ведьм, что и сказать нельзя». И все же без давления со стороны людей науки, со стороны высшей школы и прикрывавшей ее своим авторитетом церкви люди житейского здравого смысла способны были сдерживать такое суеверие в узких сравнительно границах.

Но, как известно, результаты реформационного движения – по крайней мере ближайшие его результаты – были совсем не те, о которых мечтали многие в его начале. Вместо единой обновленной церкви без папы и епископов, где каждый верующий должен был являться сам священником, не признающим другого авторитета, кроме ясного, как солнце, Слова Божия, Европа оказалась разделенной на несколько церквей, причем каждая из новых гораздо больше походила на старую средневековую церковь, от которой она откололась, нежели на присущий раннему протестантизму идеал религиозного общежития. Силой вещей свобода веры, являвшаяся лозунгом протестантизма в его боевое время, превратилась в пустое слово. Новые церкви учат, что человек спасается не тем путем, который указывает католическая церковь. Но их учение носит при этом такой же догматический и нетерпимый характер, как и учение католической церкви. Каждая из них провозглашает себя ноевым ковчегом, вне коего нет душе человеческой спасения. Те же остались у них и приемы созидания подобного догматического ковчега. Протестантизм начал с войны против схоластики. Протестантизм кончил созданием неосхоластики, мало чем разнившейся от классической схоластики и заводившей ум человеческий в такие же дебри. Новая протестантская теология так же покоится на благочестивом союзе aucto-ritas и ratio, как и средневековое школьное богословие. Правда, круг Откровенных истин ею проводится уже, чем проводился он в средневековой схоластике. Протестантизм отверг авторитет церковного предания, равно как притязания папской церкви на боговдохновенность ее догматических постановлений. Зато тем непреклоннее стоял он на обязательности для каждого верующего человека преклонять свой разум пред каждым словом, которое находится в подлиннике Св. Писания. Сделав себе из Св. Писания, «как оно было продиктовано Духом Святым», главный оплот против католицизма, протестантская университетская теология гораздо ревностнее охраняла Библию от всякого прикосновения к ней критики, чем современные ей католические экзегеты, стремившиеся доказать, что Библией нельзя довольствоваться ввиду ее недостаточности в деле церковного учения и затруднительности для правильного понимания. Когда в начале XVII столетия в одной гамбургской школе ректор допустил диспут на тему Не грешит ли язык Нового Завета варваризмами, то местные духовные власти послали по этому поводу запрос в Ниттенбергский теологический факультет, и факультет ответил: «Говорить о том, что в речах и посланиях св. апостолов могут находиться soloecismi, barbarisme и нечистый греческий язык, значит задевать Духа Святого, глаголавшего и писавшего через них, и кто упрекает Св. Писание в каких-нибудь barbarismi, как мы теперь определяем слово barbarismus, тот оказывается повинен в немалом богохульстве». Необходимость «диспутировать с папистами», необходимость опровергать их rationes, необходимость противопоставить их законченному миросозерцанию такую же законченную систему скоро восстановила во всех правах среди протестантских теологов и проклятую было Лютером языческую философию. И в протестантских университетах XVI и XVII вв. будущие ученые толкователи Слова Божия готовились к своему призванию на том же Аристотеле. Правда, теперь из «философии» строже, чем когда-либо, устраняется все, что в ней оказывалось несогласного со Словом Божиим. Устав первого из вновь основанных протестантских университетов – Марбургского – прямо гласил, что все предметы, теология, юриспруденция, медицина и «свободные науки», должны преподаваться С приложением ко всему, а наипаче к математическим наукам, надежнейшей цензуры, а именно цензуры Слова Божия. «Проклят будь всякий, кто станет в чем-нибудь учить несогласно с Библией». И этой цензуре сам Меланхтон строго подверг все свои университетские учебники, на которых воспитывался в Германии целый ряд студенческих поколений. Говоря, например, об анатомии, Меланхтон не забывает указать, что при сотворении у Адама должно было быть 13 ребер, тогда как у мужчин и у женщин сейчас их оказывается одинаково по 12. Он определяет и место, где должно было находиться исчезнувшее ребро. Упомянув, что некоторые из греческих философов признавали множественность миров, Меланхтон с горячностью заявляет, что От столь чудовищных взглядов все здравомыслящие люди должны отвращаться и слухом, и душой. Помимо того, что разум не позволяет нам представить несколько мировых систем (что же между ними? пустота?), такая гипотеза противоречит Библии. В Библии прямо сказано, что, сотворив наш мир, Бог почил от всех дел своих, т. е. никаких миров более не творил. «К этому же аргументу о единстве мира следует присоединить еще следующее очень крепкое подтверждение. Один Сын Божий, Господь наш Иисус Христос и Он, придя в мир, только однажды умер и воскрес. И нигде больше Он себя не являл, и нигде больше Он не умирал и не воскресал. Итак, непозволительно воображать, будто Христос неоднократно умирал и воскресал, и нельзя думать, будто в каком-нибудь ином мире люди сподобливаются вечной жизни без познания Сына Божия» (Initia doctrinae physicae. Corp. Ref., XIII). Само собою разумеется, что и Коперникова система оказывается для Меланхтона неприемлемой. Он излагал в своей физике освященную веками систему Птолемея, которая не противоречила, как Коперникова система, буквальному толкованию повеления Иисуса Навина: Стой, солнце, и остановись луна. Все знают, как инквизиция заставляла отрекаться Галилея. Но совершенно напрасно думать, что протестантские университеты в этом отношении были менее строги, чем инквизиция. Для Кеплеровых теорий их двери тоже были наглухо закрыты. Но, выправив тщательно Аристотеля по Библии, протестантская школа опять признала его в таком очищенном виде непререкаемым авторитетом. В 1569 году курфирст Пфальцский вздумал было пригласить знаменитого Рамуса, вынужденного бежать из Франции, профессором философии в свой Гейдельбергский университет. Университет запротестовал. Рамус – так гласило представление профессоров курфюрсту – учит философии совсем по-особенному. «А между тем университет наш, как и другие академии в Германии и во всей Европе, искони следовал Аристотелевой философии, которая испытана опытом 2000 лет и всегда почиталась, да и ныне почитается за превосходнейшую. Согласно с этим и при курфюршеской реформе университета (при переходе Пфальца в протестантизм) было постановлено, чтобы мы твердо и неизменно держались этой философии; согласно с этим и наши магистры и бакалавры при получении степени дают обязательство следовать учениям Аристотеля и распространять их по мере сил». Как мы отсюда видим, конец XVI столетия в истории университетского образования приходится относить еще к средним векам. Оставшись на тех же основных устоях, высшая протестантская школа вырабатывала, естественно, и тот же умственный тип, как ее средневековая предшественница. В школьных светилах того времени нас поражает то же соединение полной готовности преклонять свой разум пред каждым словом, где они видят Откровение, и безграничной уверенности в силе этого презренного разума, когда дело идет о дедуктивных выводах из освященных авторитетом данных. Надобно философствовать, но не слишком, надобно философствовать', но не только, надобно философствовать, но правильно, надобно философствовать, но скромно и покорно – так говорят руководители школы, когда речь заходит о взаимном отношении философии и богословия. Для них философия является по-прежнему только «служанкой теологии». Но тон их становится совсем другим, когда им приходится пользоваться «диалектикой» в интересах того, что каждый из них считает истинной религией, истинной теологией. Чисто диалектическое препирательство по вопросу, входит ли первородный грех в «субстанцию» человеческой природы или является ее «акциденцией», способно было так разгорячать тогда людей, что они осыпали друг друга не только проклятиями, но и побоями. В графстве Манс-фельдском, рассказывает по этому поводу один из современников, многочисленные диспуты, устроенные правительством, чтобы согласить поссорившихся из-за этого вопроса теологов, привели лишь к тому, что распря захватила все население. Повсюду люди друг друга спрашивали: Bistu cen Occidenter oder Substansioner? и затем: fiengen sie nicht nur an mit einander zu disputieren, sondern schlugen oftmahls sich auf das Grausameste. И если мы внимательно посмотрим, в чем заключалось то нечестие, за которое католики, лютеране и кальвинисты так усердно объявляли тогда друг друга исчадиями ада, то мы увидим, что главную роль играла при этом не критика действительного понимания религии противной стороной, а критика тех дедуктивных выводов, которые каждая из религиозных партий сама делала из положений противной стороны. Лютеранская церковь признавала тяжким грехом мысль, будто душа хотя бы самого добродетельного кальвиниста способна обрести вечное спасение. Для нее всякий кальвинист был хуже язычника, так как он был повинен в богохульстве, в грехе против Духа Святого. Богохульство же кальвинистов заключалось для лютеранского теолога главнейшим образом в том, что Божество у кальвинистов оказывалось злым. Правда, кальвинисты сами утверждали, что они ничему подобному не учат. Но разве это не является ясным выводом из кальвинистского учения о предопределении грешников к вечным мукам? И когда светские государи, имевшие несчастие управлять подданными разных религиозных толков, начали требовать, чтобы пасторы на церковных кафедрах «воздерживались взаимно от всяких оскорбительных кличек и не приписывали другой стороне никаких несообразных и безбожных утверждений, которых та сама не признает и которые только получаются путем вывода из ее учения», то многими теологами это объявлено было несносным посягательством на свободу совести и вещью, несовместимой с честным исполнением пастырского долга. «Большую цену надо придавать своим гипотезам, чтобы из-за них решиться сжечь человека живым», – так формулировал Монтень свое отношение к церковному учению о ведовстве. Но это замечание Мон-теня приложимо не только к данному частному случаю. Никогда школьная наука не была так нетерпима и заносчива, как в его время. Никогда она не требовала с такой надменностью, чтобы пред ее дедукциями преклонялось все – не только простой здравый смысл или житейская эмпирия, но даже математическое доказательство. Никогда в университетах не бушевала так rabies theologica, никогда не было в них столько людей, которые во имя своих гипотез готовы были бросать живых людей в огонь, причем их извинением служит лишь то, что нередко они и сами готовы были за свои гипотезы становиться на костер. Все это, правда, было прямым наследством средних веков. Но все это под влиянием религиозного раскола неслыханно обострилось.

Но главное отличие эпохи реформации от средних веков состоит в том, что теперь эта школьная «софистика» получила иное значение для общественной жизни, нежели прежде. Известно, в чем заключалось одно из главных обвинений протестантизма против римской церкви. Рим, говорили протестанты, с своим учением об opus operatum превратил христианского пастыря душ в жреца, посредствующего между небом и землей, и совершенно позабыл, что главная обязанность духовенства в христианской церкви должна заключаться в преподавании народу истин веры. Если римская церковь на кафедре или в исповедальне о чем-нибудь беседовала с народом, то исключительно о богоугодных делах и богоугодном поведении, оставляя его в полном неведении касательно догматов веры. Народы, управлявшиеся Римом, по имени считались христианскими, но в сущности оставались крещеными язычниками, так как нельзя быть христианином, не зная, во что надлежит веровать христианину. И в обвинениях этих было немало справедливого. Римская церковь в принципе никогда, правда, не отрицала, что знание истин, сообщенных в Откровении, является необходимым условием вечного спасения, и всегда смотрела на себя как на наставницу народов. Но, просуществовав долгие века в знакомых нам условиях, когда действительное усвоение верующими христианского миросозерцания являлось полной невозможностью, она и позже, в более счастливые времена, была весьма наклонна руководиться в своих поступках теорией, которую можно бы назвать теорией спасения через представительство. С эпохи расцвета схоластической науки у римской церкви было две очень различных веры – ученая и простенькая, обиходная, взаимное отношение которых рельефно представляет тот же Герсон в известном нам трактате «De erroribus circa artem raagicam». Иные говорят, пишет он там, что церковь сама допускает своего рода магию. Чем отличаются, в самом деле, от этого такие вещи, как хождения на богомолья, почитание икон, святая вода и свечи или экзорцизмы? «Признаюсь, невозможно отрицать, что среди простых христиан много ввелось обычаев под видом религии, отказ от которых был бы более согласен с истинной святостью. Но церковь это допускает, во-первых, потому, что этого окончательно все равно не искоренишь, а затем потому, что неразумная по временам вера простых людей признает своей нормой веру старших членов церкви, которою она и исправляется, и очищается, и оздоровляется. Этою верою простые люди все же руководятся в указанных деяниях по крайней мере по общему намерению – конечно, если они мыслят благочестиво и покорно, т. е. по-христиански, и если они проявляют полную готовность подчиняться указываемым им истинам… Но тот упрек, который делается необразованной толпе, нисколько не относится к сонму теологов и ученых мужей». И средневековая церковь отнюдь не торопилась уничтожением этого различия между верой простых людей и верой сонма теологов. Ее взгляд на значение рациональной теологии в церковной жизни рельефнее всего проявляется в плане, который одно время серьезно обсуждался в Риме, – уничтожить во имя обозначения единства веры все богословские факультеты, кроме Парижского. Согласно этому и от своих пастырей душ римская церковь не находила нужным требовать специальной богословской подготовки. Даже в конце средних веков люди, прошедшие курс богословского факультета, являлись среди членов католического духовенства редким исключением. Университетское образование массы священников не шло далее кратковременного пребывания на «артистическом» факультете. Множество же их никогда и не переступало порог университетской аудитории. «Церковные визитации», которые производились в эпоху реформации новыми протестантскими и старыми католическими властями, с полною ясностью показывают нам, что и в XVI столетии епископы давали часто свое рукоположение таким же «пастырям душ», с какими мы познакомились в раннее средневековье. Знание литургического языка, знакомство с ритуалом, требник, исповедальная книга, – и католический священник был готовь. Заметим здесь, что Лютер сел писать свой Большой и Малый катехизис после произведенной им в Саксонии церковной визитации под впечатлением того, что представляли собою саксонские деревенские священники. То, что впоследствии стало необходимой принадлежностью всякой элементарной школы, явилось в свет как курс христианского богословия для сельского духовенства.

Все это было изменено торжеством протестантизма. Деление церкви на «старших» и на духовных малолеток, спасающихся по вере «старших», теория объективной силы таинств, придававшая иерархии жреческий характер, учение о роли добрых дел в спасении душевном – все это было объявлено у протестантов горьким плодом многовекового «вавилонского пленения церкви» Римом. Все члены церкви равны перед лицом неба; всякий истинный христианин – священник перед Богом; никто не может найти душевного спасения никаким иным путем, как через благодать, ниспосылаемую по личной вере, и наставление народа, в вере одно делает «пастыря душ» истинным пастырем – таковы были новые протестантские принципы. На место католического sacerdos протестантизм во главе церковных общин ставит «проповедника» (Praedicans, Prediger), вменяя ему в обязанность говорить с верующими не по-католически только об opera и mores, 'но раскрывать пред ними христианское учение во всей его догматической полноте. Согласно с этим возвышаются и требования к образовательной подготовке членов духовного сословия. Первое время, правда, протестантизму в этом отношении приходилось очень трудно. В странах, принявших реформацию, часть католических священников не захотела менять веру и покинула свои приходы; других новые церковные власти сами должны были отстранить за круглое невежество и беспутство; между тем университеты по большей части находились в запустении, и таким образом среди первого поколения протестантских пасторов значительное число взято было прямо из начетчиков – мирян, наскоро подготовленных по догматическим вопросам. Иные же приходы долгое время и совсем оставались без всякого призора. Но во второй половине века протестантские страны успели справиться с своей задачей. Никто не представляется к посвящению, не пройдя хоть элементарного курса на богословском факультете, и к началу XVII века предложение ученых богословов во многих местностях уже превышает церковный спрос на них. «Ученых теперь столько, словно они сыплются с неба, особенно studiosi theologiae. Все университеты переполнены и все кишит магистрами и кандидатами». И новые пасторы ревностно занимаются наставлением народа в вере. Даже в глухих сельских приходах каждый пастор, кроме воскресной проповеди, должен был говорить еще хоть одну проповедь в неделю. В больших же городах прихожанам предлагалось 9 проповедей в неделю – три в воскресенье и по одной на каждый будущий день.

Но вера «сонма теологов» становилась теперь всеобщим достоянием не только путем проповеди. Мы раньше уже говорили про то, какой странный характер представляет на первый взгляд школа раннего средневековья. Она была церковной, она готовила почти что одних клириков, и в то же время она почти что не учила богословию. Мы указали и на то, в какой тесной связи стояло это с характером самой церкви в ту эпоху, когда от истинного христианства в ней сохранялись почти что только одна обрядность и буква старого церковного законодательства. Но и в дальнейшем развитии средневековой школы такое противоречие между церковной теорией, гласившей, что все науки имеют цену лишь постольку, поскольку они служат нуждам богословия, и между жизненной действительностью отнюдь не изгладилось. Та же начальная школа, как и при Карле Великом, с псалтырем, святцами, церковным пением, но без всякого катехизиса; затем латинские авторы для упражнения в латинском языке, после того артистический факультет, занятый изучением греческой Аристотелевой философии, и, наконец, для малого числа избранных один из «высших факультетов», теологический, юридический или медицинский – такова была лестница средневекового образования в университетскую эпоху. «Рациональная теология» при этом признавалась безусловно царицей всех наук. Ее нуждами оправдывалось и то положение, которое успел занять в системе средневекового образования Аристотель. Но до ее высот поднимались лишь единицы; сама же она не снисходила на низшие ступени школы, и таким образом на практике питомцы средневековых университетов в массе своей оказывались вскормленными на остатках греческой философии, а не на богословской науке. Средневековый юрист или медик твердо знал школьного Аристотеля; но о религии он знал почти лишь то, что ему приходилось слыхать в церкви, – если он не пополнял потом сам такого пробела в образовании путем самостоятельного чтения. Да и множество священников стояли к «рациональной теологии» в таком же отношении. Недаром Шпренгеру с Инститорисом приходилось так плакаться на невежд-проповедников, которые позволяли себе утверждать, будто никаких колдуний или ведьм на деле нет, и недаром в назначенный для священников и для юристов «Молот ведьм» они должны были переписывать длинные отрывки из схоластической «пнев-матологии»: с выводами Фомы Аквинского в этой отрасли науки тогда среди общества мало кто был обстоятельно знаком. К концу же средних веков, когда Аристотель был потеснен в университетах гуманизмом, это несоответствие между теорией образования и тем, что университеты действительно давали большинству своих воспитанников, сделалось еще резче. «Поди в Рим, обойди весь христианский мир, – с негодованием восклицал Савонарола, – в домах прелатов и владык нет другого занятия, как поэзия и риторика. Поди же, посмотри: ты увидишь их с гуманистическими книжками в руках, как будто они могут при помощи Виргилия, Горация и Цицерона спасти души… Зачем вместо всех этих книг не учат они одной книге – книге закона, книге живота».

И реформация с первых же своих шагов обрушилась на такое несоответствие со всею силой. Уже в одном из самых ранних боевых своих произведений – в «Письме к немецкому дворянству» – Лютер потребовал, чтобы этому был положен конец. «Университеты наши тоже нуждаются в основательной, глубокой реформе. Я должен это сказать – пускай на меня гневается кто угодно. Все, все, что папство завело и учредило, все ведет лишь к тому, чтобы умножать грех и заблуждение. Что являют собой университеты, если их не перестроить, как не «арены юношей и греческой славы», по выражению книги Маккавей-ской, где ведут распущенную жизнь, где ничего почти не учатся Священному Писанию и христианской вере и где царит один слепой язычник Аристотель гораздо больше, чем Христос». «Нет, – продолжает он, – отныне во всех высших и низших школах первым и главным предметом должно являться Св. Писание… Туда же, где Св. Писание не царит над всем, я никому не посоветую отдать своего ребенка». И реформация провела свое требование на деле. Правда, Св. Писание представлено было при этом главнейшим образом в виде более или менее пространных учебников по лютеранской или кальвинистской теологии. Но зато такой учебник стал теперь необходимою принадлежностью всякого учебного заведения, начиная с школы грамотности и кончая «академическими гимназиями». Pietas, основанная на знании «чистой веры», была теперь объявлена главной целью воспитания на всех его ступенях и внедрялась в умы и сердца учеников с примерным рвением. И если в средние века даже из тех, кто шел в школу для подготовки к духовному званию, немногие выносили из нее знание «рациональной теологии», то в конце XVI и в начале XVII столетия школьное знакомство с ее элементами составляло необходимую принадлежность всякого образованного человека. Недаром эпоха эта окрещена названием «теологического века». Теология действительно теперь пропитывает собой насквозь всю умственную атмосферу. Короли и князья, юристы и медики, все теперь вместе с тем являются до известной степени теологами, и даже безграмотный народ все же заучивал с голоса дьячка «свою веру».

К каким же результатам приводило в нашей области это усиленное старание новых народных воспитателей сделать все общество причастным тому миросозерцанию, носительницею которого являлась высшая школа? К тем самым, несомненно, на которые указывает Янсен. Перо из крыла Гавриила Архангела, уголья, на которых жарился св. Лаврентий, и прочие «реликвии», которыми морочили простой народ католические монахи, были, правда, беспощадно выметены из тех стран, где удалось восторжествовать протестантизму. Но этот отказ от католического культа святых, это уничтожение множества суеверных обычаев и обрядов нисколько не доказывает, чтобы руководители протестантской церкви смотрели на мироздание более «просвещенными» глазами, нежели их католические предшественники. И Герсон, как мы говорили, считал, что с этой стороны в католицизм вкралось многое такое, «опущение чего было бы согласнее с истинной святостью». Это, однако, не мешало ему быть убежденным защитником реальности колдовства и приравнивать сомнения в ней безбожно. Так точно и протестантская школа, отвергая по религиозным соображениям культ святых, тем не менее слышать не хотела о мире без сверхъестественного элемента, о мире без чудес, повинующемся лишь раз навсегда установленным для него законам. «Адемонизм» людей, которых проповедники именовали то «умниками», то «невеждами», и протестантской теологией приравнивался к «эпикуреизму» и атеизму. Смелость, с которой проповедники кричали на астрономов, что те не заставят их «зарыть свой талант в землю», что те не заставят их отказаться от разъяснения народу назидательного смысла каждой кометы, была смелостью людей, чувствовавших себя на твердой научной почве. Они здесь повторяли лишь то, что они вынесли из университета. Разве же «магистр Филипп» (Меланхтон) в физике своей не доказал несостоятельность учения стоиков, – «склонность к которому есть у многих, склонность к которому найдет в себе всякий, кто заглянет в свою душу», – будто бы в мире не бывает отмены для действия «вторых», чисто физических причин? И разве в рассуждении о четырех видах Prodigia он не написал прямо по поводу комет: «Хотя малые пожары в воздухе, которые случаются нередко, как падающие звезды, часто ничего собой для людей не предвещают, но более крупные и редкие, как кометы, по большей части являются предзнаменованием грядущих на земле событий, как говорит Клавдиан: Et coelo nunquam spectatum impune Cometen.

Что же перед этим были для протестантского проповедника какие-то астрономические выкладки, тем более что его собственный ум ими нисколько не смущался: по математике теологи XVI и XVII веков знали лишь то, что выносили из гимназии, т. е. в лучшем случае, четыре арифметические действия с целыми и дробными числами и тройное правило.

Но Янсен совершенно напрасно оставляет при этом в тени, что в море литературы, которая в эпоху реформации наполнена была рассказами и рассуждениями о сверхъестественном в природе, нельзя найти ни одной оригинальной, самобытной черты. Народная литература играет все теми же представлениями, как и в эпоху, когда Цезарий составлял Dialogus Miraculorum, с прибавкой ведьм, явившихся на свет в XV столетии. Ученость же протестантская осмысливает эту игру народной фантазии точь-в-точь так же, как ее осмысливала средневековая схоластика. В демонологии протестантизм не был «протестантизмом»: он не опротестовал ни одного из положений церковной католической науки. Проверив ее посылки и выводы, он их нашел совершенно правильными и целиком себе усвоил, как он усвоил от старого католицизма и многое дру-

roe. Он, впрочем, никогда и не выставлял себя принципиальным противником всего католического учения; он только желал его «реформировать», согласив его с учением древней церкви. Но в этом отношении ему не приходилось делать схоластике упрека за искажение старых преданий. Известно, какой почет оказывал протестантизм трудам бл. Августина. А разве схоластическая демонология не представляла собой только неумолимо логического, последовательного развития взглядов, которые царили в римском обществе в эпоху бл. Августина? Что же касается, в частности, процессов ведьм, то в протестантстве ученые не находили даже нужным замалчивать свое согласие со своими католическими предшественниками, как они это делали нередко в других случаях. Самый известный из позднейших противников гонения на ведьм в Германии, Христиан Томазий, прямо бросает в лицо протестантским теологам упрек, что они все свои аргументы в пользу реальности ведовства списывают у «папистов» и что они не стесняясь ссылаются на Фому Аквинского, на Бонавентуру и на кардинала Торквемаду, хотя в других случаях они сами же их проклинают, как исказивших чистое Евангелие софистов. И новые издания «Молота ведьм», начавшия выходить в свет с последней трети XVI века, шли не в одни католические руки. У протестантских юристов книга эта тоже считалась в ведовских делах первым авторитетом. Прямое ее влияние на выработку форм ведовского процесса в протестантских судах XVI и XVII веков стоит вне всякого сомнения. И если светские суды после окончательного торжества протестантизма стали пытать и жечь ведьм с такою ревностью, какой они не проявляли при жизни Иннокентия VIII и Шпренгера с Инститорисом, то главным новым условием является здесь не Лютерово учение о несвободе воли и не личное суеверие вождей протестантизма. Видный юрист XVI в. Ульрих Тенглер внес в свой упомянутый нами Laienspiegel главу о ведовских делах не сразу. Он сделал это лишь по настояниям своего клирика-сына. Сын указал ему для этого и материалы. Рукою сына, как можно думать, и редактирована была эта глава. Тенглер-отец, как и другие его коллеги того времени, чувствовал еще себя чуждым такого рода «теологическим» вопросам. Но надо видеть, с какою свободой и уверенностью толкуют о всех относящихся к ведовству вопросах светские юристы «теологического» века – того периода, когда даже самые мирские правительственные указы нередко предварялись пространными религиозно-нравственными рассуждениями. Practica Nova rerum criminaJium Бенедикта Карпцова, этого типичного протестантского юриста своего времени, который, по преданию, в своей жизни 53 раза перечитал всю Библию с начала до конца и утвердил 20 000 смертных приговоров, в отделе, посвященном ведьмам, могла бы сделать честь любому профессиональному теологу. Карпцов самостоятельно тут мыслит во всех вопросах – даже в том, могут ли от чертей рождаться дети. Наиболее правильным он находил здесь взгляд, что хотя от такого блуда рождаться кое-что и может, но совершенно непутевое: хорошего ребенка от беса не бывает. И при этом Карпцов почерпал свою премудрость главным образом вовсе не у «божественного Лютера», с которым он позволяет себе тут расходиться в некоторых пунктах. Главным его материалом являлись католические писатели в этом вопросе; все враждующие толки дружелюбно протягивали друг другу руку. За Карпцовым же и другими подобными авторитетами шли ученики, которые в университете школьным порядком усваивали себе эти переработки старого «Молота ведьм» и которые, кончив университет, садились на судейское седалище с готовностью действовать в ведовских делах решительно и строго. Так создавалось в этой области совершенно безвыходное с виду положение. Цензура, которую тогда обычно держали в своих руках университеты, строго преследует всякую печатную строку, отзывающуюся «адемонизмом». «Сомневаться в существовании бесов – значит думать, как атеисты, язычники и турки». При таком гонении на всякий, даже самый робкий, скептицизм успехи культурной техники, как рост грамотности и развитие печатного дела, только способствуют широкому развитию демономании. Книжный рынок в конце XYI и в начале XVII века переполнен повестями о чертях, волшебниках и ведьмах – частью духовно-нравственного, частью же и просто базарного, спекулятивного характера. Простолюдины знают теперь больше историй про бесов, чем знал их в свое время ученый монах Цезарий. В школе учение о договоре с сатаной задалбливается при толковании десяти заповедей.

Церковная кафедра, со своей стороны, лишь углубляет и придает более «научный» характер познанию бесов, которое выносится народом из книжек и из школы. «Чернь», или Herr Omnes – как любят называть толпу тогдашние писатели, – от этого приобретает прочную привычку при первом крупном бедствии поднимать крик, что власти дремлют, что власти не исполняют своих обязанностей, что власти должны переловить и сжечь все кроющееся в стране «чертово отродье». Суды, со своей стороны, оказываются вполне готовы входить в разбирательство доносов «черни». Так возникает процесс за процессом, так казнь следует за казнью – и всякий процесс, всякая казнь делает и для «черни», и для ученого суда все затруднительнее возврат с такой дороги. Кто видел раз, как сжигают ведьм, кто слышал читавшиеся при этом вслух судебные признания, тот становился обыкновенно глух ко всяким рассуждениям, будто бы ведьм не может быть. А казни ведьм обычно собирали с широкой округи несметные толпы зрителей. Те же, кому не приходилось посмотреть на подобное «grausam eriustigend Schauspiel» собственными глазами могли, по крайней мере, читать подробнейшие описания «спектакля» в wahrhaftige, erschrockliche Zeitungen, которые издавались по поводу всякого сенсационного процесса. Подобное чтение признавалось тогда и полезным, и приятным. «Von Unnholden und Zaubergeistern, des Edlen Ehrenvesten und hochgelarnten Herrn Nicolai Remigii-welche wunderbarliche Historien, so sich mit den Hexen, deren uber 800 im Herzogthum Lotharingen verbrennet, zugetragen, sehr unutzlich, lieblich und nothwendig zu lesen», – так рекомендовал издатель немецкий перевод Ремигиевой книги Daemonolatria. О том же, как подобное чтение влияло на умственный и нравственный склад общества, конечно, лишне распространяться. И для судейского сословия каждая новая казнь служила стимулом искать новые доказательства действительной виновности мнимых ведьм, иначе оно само оказывалось сборищем преступников. Знакомый нам автор Cautio criminalis, иезуит Шпе, описывал душевное состояние, в которое он был повергнут убеждением в невинности всех приготовленных им к казни ведьм, словами Экклезиаста: «И обратился я и увидел всякие угнетения, какие делаются под солнцем: и вот слезы угнетенных, а утешителя у них нет; и в рук угнетающих их – сила, а утешителя у них нет. И ублажил я мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе; а блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал и не видал злых дел, какие делаются под солнцем». Но каково же было бы душевное состояние тех, «в руке которых была сила», если бы после всех произнесенных ими смертных приговоров они позволили себе согласиться с доводами Шпе? Распространение процессов ведьм усиливало, впрочем, для судей не только субъективную необходимость верить в реальность ведовства. Оно давало им и новые объективные доказательства этой реальности. Чем глубже проникал в народную фантазию образ ведьмы, тем чаще подходящие формы психического расстройства принимали характер бреда ведовством, а вместе с этим росло и число глубоко убежденных обвинений и добровольных самообвинений, которые служили для юристов главной защитой против нападок, направленных на самое их больное место – на то, что весь судебный материал их по ведовству получен был исключительно силой пытки. Как будто мало записано было у юристов случаев, когда даже малые дети по собственному почину изобличали своих преступных матерей, бравших их с собою на шабаш? Так для теологического века сбывались слова псалма: «Из уст младенцев и ссущих совершил еси хвалу, враг твоих ради, еже разрушити врага и мстителя». И глядя на все это, начинаешь находить удивительным не то, как Западная Европа в эпоху реформации могла сжечь столько ведьм, а то, как здравый смысл в ней не был даже тогда окончательно задушен, как после всех усилий, потраченных церковью и школой на пропаганду веры в ведьм, Карпцову все же приходилось еще писать: В каждом решительно сословии, среди людей всякого звания у дьявола находятся верные слуги, которые грудью стоят за его царство и распространяют дьявольские сообщества и собрания, доказывая судьям и властям, будто бы магов или колдунов казнят несправедливо и что не следует карать их смертью. Известная доля скептицизма при этом отравляла даже сердца самих судей. Множество их вполне заслуживало со стороны «ревнителей» упрека, что они не обнаруживают к преследованию ведьм keine Lust oder Affection, viel weniger einen Zelum oder Eifer. Но что бы было, если бы все судьи в XVII столетии оказывались на полной высоте своего призвания и если бы люди не были человечнее теорий.

Те же причины, которые к концу XVI века вызвали рост ведовских процессов в протестантской части Европы, действовали и в католической ее половине. О заражении римской церкви ядом, развившимся в протестантском организме – о чем толкует Дифенбах, – конечно, серьезно не может быть и речи. Испанская инквизиция в конце XVI века хвалилась тем, что сожгла 30 000 ведьм: как видим, она предупредила конкуренцию протестантизма. И когда Лютер еще только вырабатывал свое учение о несвободе воли, альпийские долины были свидетельницами такого преследования ведьм, хуже которого не видывала никогда и протестантская Германия. Если же светские суды таких стран, как Франция и католические территории Германии, после церковного раскола действительно стали с небывалым рвением заниматься преследованием ведьм, то виновата здесь была, конечно, реформация, – но только тем, что она вынудила и католическую церковь вспомнить о забытых ею было своих воспитательных обязанностях, что она вывела католицизм на путь контрреформации. И католическая церковь под руководством иезуитов стала не той, какой она была во времена Савонаролы. Прелаты, проводившие время за чтением Платона и Петрарки, исчезли. На их место стали строгие пастыри, начетчики в полемическом богословии. Тридентский собор и католическим священникам вменил в одну из главных обязанностей проповедь в церкви. Трудами иезуитов и католические школы превратились прежде всего в «училища благочестия». И католические юристы теперь соединяют знание римского права со знанием схоластического богословия. Католический юрист Боден в научной стороне вопроса о ведовстве чувствует себя так же дома, как и лютеранин Карпцов. «Теологический век» пришлось одинаково пережить всей Европе. А почему же у Канизия в катехизисе гораздо меньше говорится о черте, чем у Лютера? А почему же из той же Германии протестантских проповедей, где говорится о дьяволе и ведьмах, до нас дошло гораздо больше, нежели католических? Первое, возражают на это противники католицизма, конечно, делает честь Канизиеву педагогическому такту. Второе же объясняется просто тем, что у католиков далеко не так распространен был обычай печатать свои проповеди, как у протестантов: утверждение, которое католики, со своей стороны, объявляют недоказанным. Но нам нет никакой надобности глубже входить в подобные партийные препирательства. Кто бы ни говорил о черте и о ведьмах больше – католики, лютеране или кальвинисты, но говорили об этом с народом все, все говорили одно и то же, и все говорили вполне достаточно, чтобы ведовство заполонило народное воображение. Самые яркие, самые цветистые картины шабаша все же дошли до нас из чистой от протестантизма Испании XVII века. Притом же не в одной народной проповеди здесь лежала главная сила. Эпоха жесточайшего преследования ведьм была эпохой торжества абсолютизма, когда Herr Onmes был связан по рукам и по ногам и когда даже в деле веры все определялось волею государя. Cuius regio, erne religio: народ должен был во всем думать, как думают его правители. На дворы и на правящие сферы контрреформация и направила, как известно, главные свои миссионерские усилия. А в каком духе она здесь действовала, об этом нам сохранилось достаточно свидетельств. «Горе мягкосердечным судьям, которые не душат страшных зверей, волшебников, попадающих им в руки», – так вопиял в Женеве кальвинист Даней. «Нерадивостью своей свидетельствуют они, сколь мало помышляют они о Боге, своем Владыке. Явно они не брезгуют служением Его и Его честью, потакая отрекшимся от Него, заклятым Его врагам». «Все добрые христиане, – вторил в Тюрингии лютеранин Медер, – должны ратовать за то, чтобы на лице земли от ведьм не осталось и следа. Жалости никто тут не должен видать. Муж не должен просить за жену, дитя не должно молить за отца с матерью. Все должны ратовать, чтобы отступницы от Бога были наказаны, как повелел сам Бог». Но среди иезуитских проповедников находились не менее ревностные блюстители Lex laesao Maiestatis Divinae. «Есть же такие ледяные христиане, недостойные своего имени, – гремел в Мюнхене Иеремия Дрексель, придворный проповедник Максимилиана I, – которые руками и ногами противятся конечному истреблению ведовского отродья, дабы при этом, как они говорят, не пострадали жестоко невинные. Проклятие этим врагам Божеской чести! Разве в законе Божием не сказано совершенно ясно: Чародеев не оставляй в живых! По Божию велению взываю я столь громогласно, сколько во мне есть силы, к епископам, князьям и королям: Ведьм не оставляйте в живых! Огнем и мечом надобно истреблять эту чуму человеческого рода!»

У нас возникла лютеранская, папистская и кальвинистская вера. Одно только сомнительно: где ж тут осталось христианство? Первым своим пришествием Христос избавил нас от царства дьявола. Но если Он снова скоро не сойдет на землю, дьявол снова почти все себе вернет. Так отвечало на подобные воззвания поколение, которое в эпоху Тридцатилетней войны постигло, к чему приводит человеческое общество чрезмерное рвение в защите чести Divinae Maiestatis. Но праздное занятие спорит о том, кто от кого при этом заражался подобным духом – католики от протестантов или протестанты от католиков. Es ist mit ihuen, – как верно определял взаимное отношение новой и старой церкви Парацельс, – es ist mit ihnen wie mit einem Baum der zweifach gepfropft ist. Tragt weisse und. gelbe Beeren. Западная Европа в реформации и контрреформации лишь изживала до конца то миросозерцание, которое было старше даже старейшего из трех враждебных религиозных толков и которое в злосчастном сочетании философского спиритизма с религиозной нетерпимостью так ярко отразило в себе печальную духовную физиономию создавшей его эпохи – эпохи разложения Римской империи.

История постепенного прекращения процессов ведьм не получила еще в науке окончательной обработки. Да она и не представляет собой столь же законченного культурного эпизода, как их возникновение. «Для Шотландии, – говорит Лекки, – историю эту почти невозможно написать, ибо поворот общественного мнения произошел так незаметно и постепенно, что в нем не установишь никаких этапов. В один период каждый готов был верить в волшебство. В следующий период вера эта всеми оказывается молчаливо оставленной». И это приложимо к большинству европейских государств. Даже в таких странах, как Пруссия или Бавария, где окончательной отмене законодательства о ведьмах предшествовала оживленная литературная полемика, острый бред ведьмами кончился, в сущности, уже раньше. Томазий и его соратники лишь изглаживали из жизни последние его следы, стремясь сделать невозможными даже единичные случаи казней за колдовство. От ведьм освободили Западную Европу не те усилия, которые прямо направлены были на критику этой ужасной сказки. Все главные литературные противники процессов ведьм, как Вейер, как Реджинальд Скот или как Шпе, потратили свою энергию, свой талант и свое нравственное одушевление почти напрасно. Их голоса заглушались хором теологов и юристов, дружно объявлявших все подобные попытки «богопротивными». Воден писал, что у него волосы на голове стали дыбом, когда ему попали в руки Вейеровы сомнения в законности преследования ведьм. Но когда живое движение европейской мысли в области познаваемого, начавшееся еще в эпоху гуманизма и шедшее неудержимо, несмотря на все помехи со стороны народного и ученого суеверия, подточило самые основы традиционного церковно-школьного миросозерцания, когда Европа заговорила о «просвещении», то вместе с этим и ведьмы в европейских странах стали находиться очень редко. Когда придворный проповедник перестал быть одним из влиятельнейших лиц в государстве, когда князья и короли один за другим начали объявлять пастырям души, что они не намерены терпеть у себя «делателей еретиков», и когда они стали свои досуги проводить не на богословских диспутах, а на анатомических демонстрациях и опытах по новой экспериментальной физике, то изменился и тон, в котором правительство говорило о колдовстве и ведьмах с поставленными им блюстителями правосудия. Вместо прежних поощрений суды получают теперь свыше предписания быть в ведовских делах возможно осторожнее; скоро же начинаются и прямые запреты давать какой-нибудь ход доносам, имеющим своим предметом вред, нанесенный колдовством. В 1672 году Кольбер подал тому благодетельный пример, издав такое распоряжение для Франции. И этой перемены во взглядах высших правительственных сфер было достаточно, чтобы о прежних массовых казнях ведьм не стало больше слышно, это новое доказательство того, что истинным виновником этого зверства был не Herr Omnes. Herr Omnes познакомился с духом просвещения не скоро. Долгое время он свято продолжал хранить ту веру, которую процессы ведьм так глубоко в него внедрили. Но мнения его никто опять-таки не спрашивал, и эта вера для «просвещенного абсолютизма» являлась только лишним свидетельством тому, как опасно было бы дать непросвещенному народу волю. Само собою разумеется, что главным тормозом этого нового просветительного движения являлась школа, которая на всех своих ступенях с эпохи реформации сильнее, чем когда-либо, была насыщена теологическим духом и сама в себе видела прежде всего призванную защитницу принципа авторитета. Все те завоевания мысли, которыми прославлены имена Коперника, Кеплера, Декарта, Галилея, Паскаля, Гобса, Спинозы, Лейбница, Локка и Ньютона, сделаны были не только помимо университетов, но вопреки им. Долгое время новая наука и новая философия развивались без всякой школьной организации, прячась по возможности от взоров официальных носителей высшего образовании, – пока в XVIII столетии «просвещение» не окрепло уже настолько, чтобы объявить открытую войну «университетскому обскурантизму». И «просвещение» нашло себе при этом могучего союзника в житейском здравом смысле, который целые века протестовал против выводов науки, построенной на союзе разума с авторитетом. «В Германии – так характеризовал современную ему систему школьного образования один из сподвижников Христиана Томазия, – рассудок целиком живет вне школы; за границею по временам он оказывается и в школах. Там ученые люди нередко бывают и самыми умными, в Германии наоборот». Но за немецкою границей люди тоже находили немного рассудка в школах. Известно, как относились к своей «школьной учености» французские энциклопедисты, и на законном презрении здравого смысла к средневековой школе основан был в значительной мере успех известной проповеди Руссо о том, что человека делает глупым и злым его цивилизация. Под напором таких могучих сил старый строй высшей школы к началу XIX века рухнул почти во всей Европе. Кроме разве одной Испании, все европейские страны признали брак разума с авторитетом, родивший средневековые университеты, противоестественным союзом, одинаково пагубным и для религии, и для науки. Но это не препятствует тому, что в области народного образования все три господствующие на западе Европы церкви и поныне крепко настаивают на тезисе эпохи реформации о necessaria conjunctio scholarum cum ecclesia, упорно ссылаясь на приобретенные исторические права: аргумент сомнительного достоинства для тех, кому случалось заглядывать в старые летописи школы. Процессы ведьм не так от нас далеко, чтобы мы не могли различать понятий – народное просвещение и народная школа.

Примечания

1

Среди длинного ряда работ по нашему предмету, вышедших за последние 10-15 лет, особого внимания заслуживают: Janssen-Pastor, Geschichte des deutschen Volkes. Achter Band (1894 г.); – S. Riezler, Geschichte der Hexenprozesse in Bayern (1896 г.); – J. Baissac, Les Grands Jours de la sorcellcrie (1900 г.); – J. Hansen, Zauberwahn, Inquisition und Hexenprozess im Mittelalter (1900 г.) и того же автора Quellen und Untersuchungen zur Geschichte des Hexenwahns und der Hexenverfolgung im Mittelater (1901 г.). На эти труды и опирается главным образом с фактической своей стороны предлагаемый очерк.

2

Существующая на русском языке популярная описательная работа г. Канторовича «Средневековые (?) процессы о ведьмах» давно уже не отвечает положению вопроса в западноевропейской научной литературе.

Content

Н. СПЕРАНСКИЙ
ВЕДЬМЫ И ВЕДЬМОВСТВО

II

III

IV

VI

Примечания