Горовая Ольга

Бабочка

Глава 1

Света

2007 год

Плохие новости не всегда выбирают отвратительные промозглые дни, чтобы быть озвучены. Трагедии не ждут пасмурного неба, чтобы произойти в вашей жизни. Во всяком случае, в моей жизни все самое страшное случилось при безумно ярком и веселом солнце наконец-то наступившей весны. Когда птицы щебетали, будто сумасшедшие, а цветы на абрикосах пахли так, что даже учителя сбивались с темы, застывая у раскрытых окон учебных классов.

Наверное, было бы легче перенести тяжелые новости или хотя бы поверить в их реальность, когда небо насуплено тяжелыми серыми тучами, с которых то и дело срывается мелкий, грустный дождь. Или, возможно, осознание дается проще при ударах грозы, когда сверкающие молнии и оглушительный гром во всей красоте показывают тебе, как мал и незначителен ты перед природой и планами Бога. Слабый, ничтожный человечек, не способный повлиять ни на что в своей жизни.

Возможно. Но мне не пришлось этого узнать. Как я уже говорила, в моем случае все произошло совсем не так.

Когда секретарь директора заглянула в наш класс, прервав урок по новейшей истории, и настороженным взглядом «передала» Татьяне Васильевне, нашей историчке, какое-то «их», «взрослое» послание, запредельное для понимания учеников, я даже не сразу поняла, что происходит. Чуть прижмурившись, не слушая объяснений, я смотрела в окно на то, как преломляются лучи солнца в первой листве, меняя цвет. Превращая обычные листочки в какие-то волшебные пристанища мавок, фей и прочей мелкой дребедени из фольклора любого народа мира. Да, я обожала сказки и была самой настоящей фантазеркой. Всегда. Или, во всяком случае, до того момента, когда та самая секретарь обвела серьезным взглядом весь класс, остановившись на мне. А Ленка, моя подруга еще с детского сада, со всей силы не саданула меня локтем под ребра, призывая обратить внимание на происходящее.

- Костенко, - я подавила «ойк», тайком потирая ребра, и подняла глаза на секретаря. – Тебя директор вызывает. Прямо сейчас, - она распахнула дверь шире и чуть отошла, словно показывая, что ожидает меня.

Растерявшись, я все же аккуратно поднялась, попутно пообещав Лене глазами, что еще «отблагодарю» за пинок и, не имея ни малейшего представления о том, зачем понадобилась директору, покинула класс, сопровождаемая любопытными взглядами одноклассников. По правде сказать, меня редко куда-то к кому-то вызывали. Ну, там, в медпункт, ради какой-то справки - могли потребовать зайти. К директору - ни разу. И я совершенно недоумевала, что же такого натворила, что привлекла внимание? Что ж, после я довольно часто попадала в поле зрения руководства своей школы и тогда уже точно знала, за что, не мучаясь сомнениями и вопросами. Но это потом.

Секретарь шла по коридору на два шага впереди меня и всем своим видом демонстрировала, что очень занята своими мыслями и никак не может отвлечься, чтобы хоть что-то мне объяснить. Да я и не пыталась ничего выспросить, если честно. Я была уверена, что ничего страшного не могла натворить и со спокойной душой шла по коридору, стараясь наступить на наибольшее количество солнечных зайчиков, отбрасываемых витражными верхними фрамугами окон. Ребенок.

Тогда у меня еще длилось детство. Впрочем, до его конца оставались считанные минуты.

Я училась не в обычной школе, это, наверное, стоит упомянуть. Никакой посредственности, серости или среднестатистичности. Только дорогое обучение, лучшие, перспективные по будущим связям, одноклассники. Учителя – победители государственных программ и конкурсов. Лучшее образование для тех, кто через год с небольшим помашет ручкой отечественной системе образования и укатит за границу, грызть и постигать науки уже там. Потому что деньги и положение семей это не просто позволяли, а буквально обязывали. Когда дети всех ваших знакомых и партнеров, всех «подруг» по походам в спа-клубы и фитнес-центры учатся в Европе или Америке, вы не можете ударить в грязь лицом и оставить отпрыска «здесь». Несолидно. Неперспективно. Да и просто глупо, особенно, если вы любите своих детей.

А меня родители любили, без всякого сомнения.

Как и моего младшего брата. И все-таки, Алешку с пеленок воспитывали «мужчиной», которому предстояло жить и оберегать семью в жестком и бешеном современном мире связей и бизнеса.

Меня же растили принцессой, чье предназначение: украшать и делать жизнь всех близких волшебной. Так считала моя мать. Что именно в этом предназначение любой уважающей себя девушки. Она сама всегда жила именно по такому принципу. А мой отец, боготворящий землю, по которой она ходила, поддерживал все ее идеи касательно воспитания своих детей. Потому меня баловали, оберегали и холили все родные, даже семилетний Лешка. Хотя и его родители не обижали, а я всегда поровну делила шоколад, которого мне доставалось больше, чем ему. В общем и целом моя семья всегда была счастливой. Мы все друг друга любили. И мне не просто казалось так. Так было.

Я не сомневалась в этом тогда. Верю и сейчас. Несмотря на все различие в отношениях к детям, родители как-то соблюли баланс и, опуская мелкие склоки, нормальные для любой семьи, и любой сестры с братом, мы всегда старались понять друг друга.

Сумели бы мы сохранить это и дальше – то, что мне никогда уже не суждено было узнать.

Спустившись на один этаж, мы завернули направо и почти сразу оказались в приемной директора. На красных, обтянутых дерматином стульях, которые обычно пустовали, сидели два внушительных, я бы даже сказала массивных мужчины неопределенного возраста. Ну, те, которые молодые, но попробуй разбери: двадцать два им или тридцать пять. Оба, как по команде, обернулись к нам, мимолетно глянули на секретаря, и тут же переключили свое внимание на меня. Оба были одеты в похожие серые летние костюмы. Оба без галстуков. Оба с таким выражением лиц, что сошли бы за близнецов, хоть явно имели разных матерей. От их взглядов, непонятных, нечитаемых, мне впервые за этот день стало не по себе и захотелось поежиться, втянув голову в плечи. Совершенно не поняв своей реакции, я быстро отвернулась, посмотрев на секретаря. Она подошла к двери в кабинет директора и молча распахнула передо мной, намекая, видимо, чтобы я зашла. Молчали и те непонятные мужчины.

Стремясь уйти из-под некомфортного мне наблюдения и наконец-то понять, зачем же меня позвали, быстро переступила порог. Двери за мной закрылись с тихим щелчком. Но я уже на это не обратила никакого внимания. Как и на директора, собственно, которая сидела в кресле за широким деревянным столом, напряженная, с ровной спиной и строгой прической. Всем видом демонстрируя осанку и манеры, которые старалась прививать и своим ученикам. Мне было не до Ларисы Аркадьевны.

Все мое внимание моментально и целиком сосредоточилось на мужчине, стоявшем у окна. Я вживую видела его, наверное, раз пять или шесть за последние годы, но всегда и везде у меня на него была только одна реакция:

- Дядя Сережа! – с восторгом завизжала я, забыв о присутствии директора в кабинете.

И с ходу, с порога, бросилась к нему, чуть ли не повиснув на дяде.

Он рассмеялся. Искренне, хоть и тихо, и с широкой улыбкой обнял меня так же крепко, прижав мою голову к своей груди. Только в его глазах, уникальных, как мне казалось, глазах дяди Сережи (один карего, один зеленого цвета) этого смеха не было. В тот момент я не обратила внимания на подобную мелочь. Просто до невозможного сильно радовалась тому, что вижу его. Что он снова приехал к нам в гости, да еще и в школу зашел, чтобы меня забрать:

- Привет, Бабочка, - дядя нежно погладил мою макушку ладонью. – Не забыла ты меня, вижу, - все с той же улыбкой покачал головой старший брат моего отца. – Порадовала старика.

Ну, стариком мой дядя не был. Даже близко. В этом году ему должно было исполниться только тридцать шесть. Но еще не было случая, чтобы он упустил возможность посмеяться над нашим с Лешкой восхищением его личностью, что более пристало какому-то старцу, как он считал. И каждый раз, приезжая или звоня, дядя делал вид, что с него едва ли не песок сыплется. Картинно кряхтел и пошатывался, стоило нам с братом повиснуть на его шее по разные стороны. Однако сейчас этого и в помине не было. Наверное, мне стоило обратить внимание и на это.

Но я не смогла. Все отошло на второй план и казалось несущественным. Млея от этого имени: «Бабочка», которое именно дядя, по семейным преданиям, придумал для меня, когда мне еще и года не было (никак не нравилось ему обычное «Света», что выбрали родители для дочери), я уже представляла, как мы сейчас поедем домой, а потом, вечером, вместе доберемся на вокзал, встречать родителей и Лешку. Они уехали на пять дней в Крым, отдохнуть от города. А у меня не вышло вырваться из-за окончания года и итоговых контрольных. И какой родителям будет сюрприз! А потом, всей семьей мы будем сидеть у нас на огромной кухне и слушать, как обмениваются малопонятными, и от того волшебно-таинственными новостями папа с братом. Как мама будет тепло улыбаться всем вокруг, подливая чай папе и кофе дяде. Как нас с Лешиком в пятый раз погонят спать и сделают вид, что не заметят – мы все тут же, сидим рядом с ними, слушая воспоминания об их детстве, рассказы о проказах и наказаниях, которые получали эти двое от бабушки с дедушкой.

В общем, не замечая непривычно крепких и напряженных объятий дяди, его серьезного взгляда и растерянного покашливания Ларисы Аркадьевны, я успела за пару секунд выстроить массу планов. И, возможно, напридумывала бы еще больше. Но тут дядя меня осторожно отодвинул от себя и заглянул прямо в глаза своими разноцветными глазами. Некоторые смущались смотреть в глаза дяде Сереже из-за этого отличия, отдельные суеверные бабульки из старого дома, где они с папой когда-то жили, даже подозрительно косились в его сторону, и сплевывали, словно верили, что он… ну, не такой какой-то из-за разного цвета глаз. Ненормальный. Сам дядя и мой папа только посмеивались, когда вспоминали об этом, отшучиваясь, что таким «динозаврам» про генетику ничего не объяснить.

А я никогда не боялась этого взгляда. И какое-то время в детстве жутко расстраивалась, что у меня самой глаза одинаковые. Плакала, просила у папы денег на цветные линзы (в количестве одной), чтоб и самой иметь такие глаза. Оба карих – это же скучно. И что, что они как «угольки», как говорила мама, будут еще обжигать всех мужчин. Иметь разноцветные глаза, как у дяди Сережи, казалось мне куда круче. Я ныла, хандрила, впадала в депрессию (в одиннадцать лет!) – издержки современного массового воздействия телевидения и интернета на психику, как объяснял родителям наш психолог. В общем, всячески возмущалась несправедливостью судьбы, лишившей меня такого замечательного взгляда, как у дяди Сережи. И так опечалила этим отца, который не мог мне ни в чем отказать, что однажды он позвал меня к себе в кабинет и долго разговаривал со «своей принцессой». Так я узнала, почему только у дяди из всех нас имеется настолько удивительная генетическая особенность. Как сказал папа, рассказывая мне все – об этом не знал больше никто, даже наша мама. От этого я почувствовала себя очень важной и взрослой. Ведь мне доверили семейную тайну! И еще больше ощутила какую-то безграничную сопричастность то ли к своей семье вообще, то ли к дяде в частности. Немного успокоилась. И даже смирилась с тем, что и просто любоваться его глазами – уже классно.

Так вот, сейчас эти самые глаза смотрели прямо в мои, а его огромные руки крепко держали меня за плечи:

- Бабочка, - опять повторил дядя, прервав уже готовые сорваться с моего языка планы на сегодня. – Нам надо очень серьезно с тобой поговорить.

Вот как начинаются плохие новости. С серьезного разговора.

А солнце при этом продолжало все так же ярко светить сквозь окно за плечом у дяди Сережи.

- Да? – не понимая, о чем можно серьезно говорить, когда все так здорово, я немного нахмурилась, но постаралась сосредоточиться и внимательно глянула на него. – Что-то случилось?

- Случилось, - дядя Сережа перестал улыбаться. И я наконец-то обратила внимание, что взгляд его глаз кажется очень, очень темным. Даже того, что зеленый. Темным и непроницаемым, как у тех мужчин в приемной. – Бабочка, твои родители и Лешка… - дядя замолчал, словно старался подобрать слова.

Я нахмурилась:

- Да, они в Крыму. Ты дома у нас был? Они сегодня приезжают, вечером…

- Нет, малышка, - эти разноцветные глаза смотрели на меня все так же серьезно и совсем непривычно грустно. – Они не приедут, Света, - впервые за долгое время он назвал меня по имени. – Машина, такси, на котором они добирались к Симферополю… Ночью был дождь, а они выехали засветло. Водитель не справился с управлением. – Дядя помолчал, внимательно всматриваясь в мое лицо. – Никто не выжил, Бабочка. Никто.

Я его не поняла.

Вот честно, знаете, бывает: ты зачитался книгой, или передачу смотришь по телеку – с тобой в этот момент разговаривают, ты слова слышишь, а уловить смысл не выходит. Вот и со мной так в тот момент вышло, хоть ничего меня от слов дяди не отвлекало. «Защитная реакция психики», как потом пробормотала Лариса Аркадьевна, суетясь вокруг меня со стаканом воды, когда растерявшийся дядя, по сути не имеющий опыта общения с детьми, кроме редких визитов к нам в гости да частых телефонных разговоров, пытался усадить трясущуюся меня на стул.

- В смысле? – переспросила я каким-то деревянным и оглушенным голосом. – Они позже приедут, да?

Дядя еще сильнее сжал мои плечи и медленно покачал головой из стороны в сторону, продолжая удерживать мой взгляд:

- Нет, Бабочка. Никогда. Все. Остались только ты и я. Никого больше.

Тогда я еще не знала, не понимала – как это много. Как определяюще. Он тоже не знал. Догадывался возможно, потому и гостил у нас так редко. Но не знал, не допускал таких мыслей.

Я же в тот момент вообще ни о чем не могла думать. Я была дезориентирована, раздавлена и сбита с толку.

А еще я стала взрослой. Вот так, сразу. В один момент. И где-то в глубине моей души сломалась та самая вера в волшебство, которую так лелеяли все мои родные. И вместо «принцессы» и «феи Бабочки», которая всегда умела остановиться, не пересекая черту испорченности и избалованности, потому что любила своих родных, внутри меня впервые в жизни появился демоненок. Озлобленный, раненный, пришибленный. Пока молчаливый, еще просто не осознавший в полной мере то горе, что на него обрушилось. Но уже колючий, зубастый и ненавидящий реальность, которая, как оказалось, может быть такой отвратительной и ужасной даже в настолько прекрасный день весны.

Не могу утверждать, что очень запомнила все, что происходило дальше. Директор подскочила со своего места, что-то кудахтая и хлопоча вокруг меня, пока дядя Сережа, ощутив, видимо, что мои ноги подкосились, пытался устроить меня на стуле. Он тоже что-то говорил. Но я и его не очень слышала. В ушах, голове, даже во рту, кажется, стоял какой-то противный тихий гул, который перебивал все остальное. Не было даже мыслей о том, что же будет со мной теперь и как жить дальше? Я все пыталась осмыслить то, что как раньше уже никогда не будет.

Дядя забрал меня из школы. Не просто сегодня. Навсегда. Со всеми документами и табелем, в котором, как оказалось, уже успели выставить годовые оценки. Мы уезжали, оставляя за собой этот кабинет, десять лет моего ученичества в этой школе, всех моих друзей, даже Димку – семнадцатилетнего «короля» нашего класса, с которым я мечтала начать встречаться. И поцелуй, который он мне обещал, но так и не успел реализовать свои обещания. Я не пришла на свидание, назначенное на завтрашний обед. Все, даже только то, что могло случиться - уже осталось в прошлом.

И наш с родителями дом. Дядя Сережа сказал, что теперь я буду жить с ним, а пока, это лето, мы поживем на даче, чтобы немного смягчить боль и как-то адаптироваться к тому, что случилось. Таким образом, у меня одним махом забрали все, даже родной город – дядя жил в другой области, потому, якобы, и приезжал так редко в гости.

Если верить архивам семейных фотографий, то раньше, где-то до того возраста, когда мне исполнилось восемь, дядя бывал у нас чаще. Не то, чтоб жить прям. Но три-четыре раза в год приезжал. А потом – всего пять раз за следующие восемь лет. Так, что я и забывать его внешний вид начала. Не голос.

Моя мама, когда думала, что мы с Лешкой не слышим, говорила папе, что работа - это плохая отмазка для редких визитов к родным. Он только посмеивался и пожимал плечами, но отвергал все сомнения мамы в том, что старший брат не одобряет его жены и детей:

- Ты что, он в нашей детворе души не чает, - всегда со смехом отмахивался отец. – Просто Сережка очень занят. Ты же знаешь – у него дел выше головы.

То, что дел и работы у дяди Сережи море – знали мы все. Правда, ни в детстве, ни сейчас я не смогла бы ответить на конкретный вопрос, что же это за дела? У дяди был «бизнес». Это все, что знали я и Леша. Да и мама, как я потом поняла, знала об этом немногим больше нашего. А может и несколько «бизнесов». Он почти ничего не говорил об этом во время своих редких приездов, молчал о работе и во время куда более частых звонков. В отличие от посещений – звонил дядя Сережа не реже, чем раз в две недели. Иногда даже чаще. Они подолгу разговаривали с папой о каких-то своих проблемах и делах. Дядя всегда передавал привет маме, иногда с ней перекидывался парой слов. И почти всегда просил передать трубку мне. И Лешке, конечно. Только брат, почти не помня дядю по редким визитам, всегда стеснялся говорить с ним по телефону. И отделывался невыразительным мычанием, агаканьем и пожеланиями по поводу подарков на различные праздники. Я подарки тоже любила. И заказывала их с неменьшей охотой, хоть и трудно выбрать что-то, когда у тебя есть очень многое. Тем не менее, дяде всегда удавалось меня удивить. А еще, он спрашивал меня о школе, и я рассказывала, о моем увлечении современными танцами. Обо всем, что меня интересовало. Даже о том, что я тайно влюблена и сохну по какому-то однокласснику – дядя знал и, посмеиваясь, советовал не торопиться предлагать этому «типу» все на тарелочке. За таких принцесс, как я, следует бороться. Мы могли болтать часами. Могли. Но редко болтали. Рано или поздно дядя вспоминал о тех самых своих «делах», и обещал перезвонить на следующей неделе.

Потом появился безлимитный интернет и скайп… Нет, мы не стали созваниваться чаще. Зато теперь я еще могла его и видеть. И он меня, соответственно. И все мое смущение при разговорах о мальчиках. Ну и ладно, зато у дяди Сережи я могла спросить о мальчиках даже то, о чем стеснялась говорить с мамой.

В общем, мы с ним много общались, как вы поняли. Но это общение, как бы так сказать, оно не было полноценным и реальным. Потому я и удивилась, хоть и слабо на тот момент, новости, что теперь буду жить с ним. Нет, у меня и мыслей не было, что я могу попасть в детский дом. Моя семья была обеспеченной, я это уже упоминала. Мне вот-вот должно было исполниться семнадцать. И у меня были живы бабушка с дедушкой по маминой линии. Родители папы и дяди Сережи умерли около семи лет назад: сначала дедушка, от инфаркта. А бабушка – спустя пять месяцев, Бог знает от чего. Мама говорила, что ее свекровь просто не хотела жить без мужа, которого любила и спустя сорок семь лет после свадьбы. А то, что дети уже давно выросли – освобождало ее якобы от иных моральных привязанностей.

Не знаю. Не берусь судить бабушку. Она всегда любила и папу, и дядю, и нас всех. Наверное, просто, дедушку она любила сильнее всех нас вместе взятых. Учитывая то, что я была подростком и не зависела от бабушки, такой подход к любви мне показался даже крутым. Эгоистичным, конечно. Но как подросток (на тот момент), уверенный, что меня саму мало кто в состоянии понять, я бабушку понимала. И пусть сама еще ни разу вот настолько ни в кого не влюблялась, чтоб умереть без него, но решила, что если полюблю – то только так.

Думаю, все в определенном возрасте давали в чем-то похожие клятвы. Ну, может не о любви, а о поступлении в ВУЗ. Или там о непременной карьере миллиардера. В общем, о нормальной подростковой дребедени. Когда решение принимается «железобетонно и навеки».

Ну, все мы страдали чем-то подобным. Я вот, как-то, под влиянием плохого настроения и какого-то дурного аниме (только начинающего набирать тогда популярность среди молодежи), просмотренного под это настроение, решила стать ведьмой. Да, самой такой, значит, настоящей. Практикующей черную магию. Даже трактат какой-то нашла у «подруги подруги знакомой» Лены. Естественно, никому в семье об этом не сказала. Кроме дяди во время очередного звонка, когда закрылась в комнате, чтоб никто не подслушал. Он не рассмеялся. Хотя, как мне потом показалось, ему очень хотелось. И серьезно так спросил:

- Это ты собралась какой-то черной фигней красить глаза и волосы? И вонять, как мешок с протухшими травами, Бабочка? – дядя часто в разговоре со мной или папой использовал жаргон. Иногда даже ругательства. Не то, чтоб специально. Он так говорил. Папа оправдывался, что и сам таким грешил раньше и только влияние матери его исправило. А на Сережу влиять некому. – Может, еще и на колеса подсесть решила, а? – он не упрекал. Не ругал. Он надо мной шутил. Мягко иронизировал. Тогда я не знала такого понятия, потом вычитала в какой-то книжке. – Тогда, Бабочкой тебя уже не назовешь. Проблема. Тебе какое новое имя больше по душе - Сколопендра? Или, может, Клопик? Так, чтоб нежно.

Даже моего подросткового интеллекта хватило на то, чтоб понять: дядя намекал на клопа-вонючку.

Меня аж передернуло тогда. Хорошо, о скайпе в те года мы только слышали, а общались просто по телефону. Иначе дядя точно прокомментировал бы и эту мою гримасу. В общем, от мысли о том, что любимый дядя будет теперь называть меня не своей «феей-Бабочкой», а «сколопендрой-клопом-вонючкой» - я пришла в ужас и тут же поставила жирный черный крест на своей будущей магической карьере.

- Думаешь, тупая идея? – шепотом спросила я у него тогда.

- Тупее некуда, Бабочка, - подтвердил он мою догадку.

- Ладно, я поняла. Родителям меня не сдавай, - попросила я у дяди.

Он дал мне нерушимую клятву. Ну, я же была подростком. Иные варианты клятв меня на тот момент не устраивали. Дядя меня всегда понимал лучше всех. Даже лучше любимого папы.

Но и зная это, я была удивлена тем, что теперь нахожусь под его ответственностью, а не под опекой бабушки и дедушки по маме. Молча и опустошенно я шла рядом с ним по коридорам школы. С нами шли и те двое мужчин, что испугали меня в приемной. Они оказались охранниками. Раньше дядя в охране не нуждался, насколько я знала. И я тоже. Я ошибалась в обоих суждениях.

Но в тот момент я не очень задумывалась об этом. Дядя сказал: «так надо». И я приняла это, как должное. И пошла с ним, таким спокойным, отстраненным и собранным.

Ну, таким он мне казался. Я не знала, что за этим фасадом невозмутимой собранности скрываются десятки чувств и мыслей: боль, вина, радость и облегчение, злость и ярость. И снова облегчение. И опять радость. И решимость. А еще твердая уверенность в уже запущенном деле о моей опеке. Я не знала, что при всем желании, у моих бабушки и дедушки не было ни единого шанса выиграть это дело. Дядя Сережа этого не допустил. А связей, влияния и денег у него для такого было предостаточно. Гораздо больше, чем у всех других родственников.

Но я не была против того, чтобы жить с ним. В тот момент я вообще не была «против» ничего. Я не думала и не ощущала. Я стала пустой на какое-то время. И просто шла рядом с дядей к машине, которая должна была отвезти нас в место, еще утром бывшее моим домом.

Сергей

Телефон трезвонил не переставая. Еще бы, такое дело. Я пока только проверял имена звонивших. Изредка, когда дело не терпело отлагательства – переключал на Николая, своего помощника. А сам то и дело косился на Свету. Иронично и нереально до жути, но у меня почему-то больше не хватало сил смотреть прямо ей в глаза. После того ошеломления и ужаса, который я увидел в глазах девочки, сообщив о трагедии.

Блин. День был совсем паршивым.

Меня разъедало чувство вины и боль от смерти брата, племянника. Этот коктейль разъедал внутренности надежней щелочи.

Невестка… не то, чтоб я обожал ее. Но был действительно благодарен и ценил за несколько вещей, которые она сделала в жизни. Я относился к Дине достаточно прохладно, она это знала. И все-таки, неким образом, без всякого обсуждения, мы выработали определенные правила сосуществования в мире, чтобы не беспокоить и не огорчать тех, кто был обоим дорог. На самом деле, существовало три пункта. Три поступка, которые она сделала, и за которые я был готов простить ей очень многое. Она это знала, Бог знает, каким местом вынюхала, даже Сашка не понимал, но эта изворотливая стерва догадывалась, что имеет рычаг давления на меня. И потому, наверное, Дина всегда казалась мне довольно хитрой, расчетливой и себялюбивой сучкой. Правда, при этом она все же любила своего мужа и детей. Так что, да, я был расстроен и ее смертью тоже. Потому что девочка рядом со мной, которая в данный момент даже не замечала, что я веду ее за руку, чтобы она не спотыкалась – эта девочка беззвучно плакала.

По щекам Светы катились слезы. Молчаливые и тихие, полные такого горя, которое мне и не снилось.

Она выжила тогда, когда вся ее семья погибла. Она не поехала с ними на этот гребаный отдых, и осталась цела и невредима. И, видит Бог, я собирался выписать этой школе нехилую сумму денег за то, что они своими экзаменами сохранили ей жизнь. Эта мысль растекалась по моим венам обжигающей радостью, перекрывающей в какой-то мере горе от смерти всех остальных. Если бы погибла Света… Если бы ее убили вместе со всей семьей – я бы сорвался нахрен и уже сам лично прострелил бы башку Малому. Этот выскочка попер против всех решений и понятий, зарвался. Распахнул пасть на слишком большой кусок. Он мной, Серым, подавится.

Блин, но Сашка ни за что, по факту, отгреб. Из-за меня получил пулю в лоб. За то, что мне захотелось большего. Хотя, не в пример этой суке, я порядка не нарушал, делал все, как следовало. Да и Саша не мог не знать, на что соглашался, когда я дело начал. И свою долю получил бы, на что и рассчитывал. Но так…

И Лешик. Твою ж мать!

Слава Богу, Света не поехала. Это пока помогало мне сдержаться и не свихнуться. Действовать медленно. Всем поставить на вид, как оборзел Малый. Как плевал на все понятия. Не то сейчас время, чтобы такое спустить. И серьезные люди это не хуже меня поняли. У меня уже имелись все гарантии, что никто не будет выставлять претензий, если я отомщу. Малый действительно превысил границы своей территории и власти. И я таки отплачу за брата, за племянника. Фиг с ним, даже за Динку. А особенно, за эти слезы Светы, которая сейчас села рядом со мной на сиденье автомобиля ни живая, ни мертвая.

Она была жива.

Эта мысль пробивалась сквозь все остальные с периодичностью где-то раз в пятнадцать секунд. Эта мысль помогала мне держаться. И она же усиливала вину: я готов был смириться с потерей всех остальных, если моя Бабочка осталась цела и невредима.

Один из охранников сел за руль. Второй опустился на переднее пассажирское сиденье. Мы со Светой сидели сзади. Она молчала и смотрела на руки пустыми глазами, не замечая, наверное, что пальцы подрагивают. Но я-то видел.

Я не собирался говорить ей, что всю ее семью убили. Авария – неплохая отмазка. На похоронах гробы будут закрыты. Скажу, что ей не стоит видеть их такими, покалеченными. Пусть помнит родителей и брата целыми и невредимыми. Мне Света поверит. Она всегда мне верила.

Не выдержав этого озноба, что все сильнее охватывал девочку, я сжал ладонью ее пальцы. Попытался согреть, дать ощущение какой-то поддержки. Вытерпел ровно две минуты и, послав все на фиг, притянул ее к своему боку, обняв второй рукой за плечи.

Словно не выдержав этого, Света вдруг зарыдала в полный голос, наклонив голову, пряча свое лицо в наших переплетенных пальцах.

Несмотря на свою боль, она стеснялась охранников. Во всяком случае, я успокаивал себя этими мыслями. Не меня. Меня она никогда не стеснялась. Раньше.

Обняв ее еще крепче, я принялся просчитывать все, что должен успеть сделать за эти два дня. Не было права на ошибку. Не могло случиться ни одной осечки. Не теперь. Сегодня наши люди доставят тела. Похороны назначены на завтра. Мы со Светой будем на них. Как и родители Дины. Они сразу заявили, что займутся воспитанием Светы, с радостью возьмут на себя опеку, едва я сообщил им о трагедии. Мололи что-то про неудобство для такого закоренелого холостяка, про мое полное неумение воспитывать детей. Тем более подростков. Тем более девочек. Ясное дело, все это они пытались сказать корректно. И жевали сопли, давя на то, что Света – единственное, что осталось у них.

Ага, хрен им на постном масле, а не мою Бабочку. Никому она не достанется. Конечно, придется переиграть все планы. И ее, и те, что Сашка строил на будущее дочки. Но я просто не могу ее теперь никуда выпустить, не то, что позволить выскользнуть из круга моего влияния и силы. Свету я уберегу любой ценой. И в вопросе ее безопасности ничего не будет значить ничье мнение, кроме моего. Потому сразу после похорон мы едем на дачу, где она будет под полной охраной. А потом переберемся ко мне полностью.

Глава 2

Света

Когда машина въехала в ворота нашего дома, я все еще плакала. Не знаю, со мной впервые такое случилось, но я просто не могла прекратить. Не получалось справиться со слезами. Казалось – все, поняла, выплакала, успокоилась и можно вытереть щеки. Но стоило сделать глубокий вдох – и все начиналось заново. С воздухом, я словно по-новой захлебывалась слезами, и вновь принималась рыдать.

Не уверена, но кажется, дядя Сережа, к тому моменту уже усадивший меня к себе на колени, серьезно забеспокоился. Он даже раз велел водителю остановиться и «сгонять в аптеку за какими-то пилюлями, чтоб успокоить меня». Я хотела возразить и сказать, что все нормально. Но не справилась и с этим.

Правда, и глотать таблетки дядя меня пока не заставлял. Только крепко обнимал и гладил по голове, будто понимая, насколько мне больно. И понимал, я уверена, ведь и он потерял всю семью, кроме меня. Мы с ним оба всех потеряли.

На этой мысли я начинала рыдать еще больше и цеплялась за рубашку дяди Сережи. Он, кажется, не возражал, что уже весь перепачкан моими слезами и, якобы, водостойкой тушью, находившейся на пике популярности среди девчонок нашего класса. А я у мамы на нее столько денег выпросила…

Любые мысли о родителях или брате заставляли меня сжиматься комком.

Дом произвел такое же впечатление. Он просто перестал быть моим домом. Вот, вроде, я только утром выбегала на этот двор, вымощенный красивой разноцветной плиткой по какому-то правилу фэн-шуя, обожаемого мамой. Только несколько часов назад плюхнулась на заднее сидение такси, которое всегда вызывала для меня Марина Олеговна, наша домоправительница, повар и нянька по совместительству, если папы не было, чтобы подбросить меня до школы. Все было точно так же. И совсем по-другому. Я еще не могла тогда понять, что же не так. Просто испугалась. Для меня дом вдруг показался таким же мертвым, как и все, кто жил здесь со мной.

- Мы останемся здесь сегодня на ночь? - всхлипывая и шмыгая носом, чтобы не добавить к разводам на рубашке дяди еще и свой истеричный насморк, я глянула на такую же заплаканную Марину Олеговну, вышедшую на крыльцо, едва мы въехали.

- Нет, Бабочка, ты просто собери те вещи, которые тебе больше всего сейчас нужны. Остальные нам привезут позже. И поедем туда, где я остановился.

- Хорошо, - мне стало легче.

Я не знала, куда мы направляемся. Обычно дядя жил у нас, когда приезжал. И тем более понятия не имела, почему в этот раз он решил найти другое жилье. Но мне, и правда, стало легче от мысли, что я не должна буду бродить по комнатам и спать в доме, где все буквально пропитано ароматом духов моей матери, одеколоном отца, и пеной для ванны, которой обожал обливаться Лешка. Я бы просто не выдержала этого. Не сегодня.

В этот момент у дяди Сережи завибрировал мобильный. Телефон звонил все то время, пока мы ехали, но он не поднимал. Сейчас же ответил:

- Да. Хорошо. Понял. Ладно. Работайте, - совершенно непонятно для меня, лаконично пообщался он с кем-то.

И глянул на меня все с той же непроницаемой грустью:

- Похороны будут завтра, Бабочка. В десять. После этого мы сразу отсюда уедем. Будешь собираться – подумай, что тебе еще нужно. Составь список для Марины Олеговны. Я пришлю кого-то, и все привезут на дачу.

Я кивнула, при этом понимая, что не в состоянии сейчас думать. Мысли, они словно расплывались в моей голове, расходились кругами, как на воде, когда в нее бросаешь камешек и наблюдаешь. Никакой четкости и ясности. И все-таки я надеялась, что постараюсь.

На пороге дома мы разделились: дядя Сережа крепко прижав меня к себе напоследок и, прошептав на ухо «держись, моя маленькая», пошел на кухню. Я слышала, как он о чем-то начал разговаривать с Мариной Олеговной.

Меня же ждал второй этаж и мои вещи. Только вот я совсем не знала, что брать. Если честно, у меня даже не было ни одного черного платья или кофты – я ненавидела этот цвет. И сколько бы мама не учила меня, не убеждала, как он элегантен, и как помогает подчеркнуть стройность фигуры и, вообще, иногда бывает ярче красного – меня эти доводы не убеждали. Черный цвет для меня был стойко связан с той, давней идеей о ведьмачестве, и осадком от возможного отношения дяди к такому образу. В общем, меня это не вдохновляло. Я же Бабочка, а они яркие и веселые. И потому я высовывала язык и совала в рот два пальца, тайком показывая папе, словно бы меня тошнит от этого цвета. Мы с ним начинали хихикать. И мама обиженно хмыкала, понимая, что мы совсем не хотим ее слушать. А папа тут же начинал обнимать ее, приговаривая:

- Дин, ну что ты пристала к ребенку. У нее ж детство, пусть хоть в серо-буро-малиновом бегает, с салатной кепкой в придачу. Имеет право.

- Она же девушка, Саша! – тут же приходила мама в ужас, словно не видя, что папа шутит. – И уже не ребенок. Не только. Ей вот-вот будет семнадцать. Надо уже думать о впечатлении, которое производишь на окружающих. А ты только идешь у нее на поводу…

На этом месте папа начал искать примирения, но все равно оборачивал все так, что мама на время забывала об идее превратить меня «сознательную, взрослеющую девушку». И мне вновь покупалось что-то розовое, бирюзовое или огненно-желтое.

Меня баловали. Я ведь уже об этом рассказывала.

Но сейчас отсутствие хоть чего-то черного показалось мне последней каплей основного горя и катастрофой планетарного масштаба. И заставило минут десять в прострации постоять посреди своей комнаты.

Вообще, мне очень не хватало собранности в этот момент: я не могла понять, что с собой брать сейчас, а что оставить на потом, когда мои вещи заберут? Надо ли мне брать учебники? Хотя, у меня же уже и табель заполнен. Наверное, нет. Я бродила из угла в угол, чем-то набивая дорожную сумку, которую мама как-то купила специально для меня: небольшую, яркую и очень удобную, в пределах допустимого размера ручного багажа при перелете.

Наконец, так и не сообразив, что же собрала, я вышла из спальни, ощущая, что задыхаюсь. Отовсюду на меня смотрели фотографии родителей и брата. Всюду на глаза попадались какие-то вещи, мелочи, приобретенные по какому-то случаю, чьи истории я помнила и слишком хорошо знала, все это казалось мне в ту минуту болезненно-невыносимым. Волоча сумку на полусогнутой руке, хоть она и не казалась тяжелой, я побрела в сторону лестницы, махнув рукой на ванную и необходимый набор косметики «для любой уважающей себя девушки». Да, это тоже было подарком мамы.

Но, так и не дойдя до ступенек, я почему-то остановилась и заглянула в комнату Леши, двери в которую всегда оставались открытыми, если его не было дома. Сейчас мало что в этом помещении напоминало обиталище брата: Лешка был безалаберным и невнимательным к вещам и порядку, в его комнате всегда царил хаос. Впрочем, наличие Марины Олеговны позволяло как-то этот хаос упорядочивать. Вот и сейчас, ведь мы готовились к их возвращению, в комнате было убрано: носки брата не свешивались с настольной лампы, кровать была аккуратно застелена, а пластилин не соседствовал на столе с недоеденными чипсами.

Но я смотрела не на порядок. На прибранной кровати брата, в самом углу, Марина Олеговна усадила плюшевого зайца: сиреневого, с когда-то надорванным, а после аккуратно подшитым левым ухом, и с куцым остатком помпона хвоста.

Я знала все эти подробности, потому что заяц когда-то принадлежал мне. Давно, очень давно, когда таких игрушек еще не было «завались» в каждом супермаркете, этого зайца мне подарил дядя Сережа. Кажется, мне тогда было года два или три. Папа точнее не мог вспомнить, когда спрашивала. Я обожала этого зайца, и долгие годы засыпала только с ним в обнимку. Закатывая дикую истерику, если его вдруг не оказывалось рядом. А потом, однажды, лет в одиннадцать, я решила, что уже слишком большая, чтобы спать с плюшевой игрушкой, пусть и такой любимой (по правде сказать, это Ленка, моя подруга, однажды зайдя в гости, засмеяла меня, узнав, что я все еще вожусь со старой игрушкой, пусть и шикарного качества). В общем, “скрепя сердце”, я подарила зайца Лешке, которому на тот момент как раз было около трех лет. Брат подарок оценил, тем более давно заглядывался на этого зайца, без спросу забираясь в мою комнату. Последний год мы даже частенько воевали с ним за право владения этой игрушкой, и папа уговаривал меня уступить ее братику, как старшую и разумную. Но я просто не могла расстаться с любимцем. А тогда – подарила без всякого нытья и драки.

И вот сейчас, когда все внутри меня просто пульсировало от непонимания, боли и какого-то непривычного страха, неуверенности – этот заяц показался мне самым важным оплотом надежности. И памятью о брате, и воплощением всех детских представлений о покое, уюте, безопасности.

Он был мне нужен. Жизненно просто. Как воздух.

Зажмурившись, я крепче вцепилась в сумку, а потом вихрем заскочила в комнату Лешки, стараясь не оглядываться. Схватила свободной рукой этого зайца и выбежала в коридор, на бегу запихивая игрушку в свой багаж. Чуть ли не кубарем скатилась по ступенькам. Так бежала, пытаясь сморгнуть снова накативший плач, что не успела вовремя остановиться и, с разбегу, врезалась в дядю, который ожидал меня у подножия ступеней, видимо, уже решив все вопросы, которые собирался.

- Спокойней, Бабочка, - он не пожаловался, наоборот, снова обнял меня за плечи. Ничего не спрашивая, не комментируя мое поведение и торчащие из сумки вещи. – Готова? – дождавшись кивка, он погладил мои щеки, похоже, вытирая слезы. – Поехали.

Дядя повел меня к выходу из дома, подальше от такой же пришибленной и плачущей Марины Олеговны.

- У меня нет черного. Ничего, - прошептала я, делясь с ним своей ужасной проблемой. – Мне совсем не в чем идти на похороны, - на этом слове мой голос стал каким-то совсем писклявым и детским.

Дядя вздрогнул. Видно мой истеричный писк резанул ему по нервам. Сжал мои плечи чуть крепче:

- Завтра утром разберемся. А сейчас, давай доберемся до места, где ты спокойно ляжешь и отдохнешь.

- Хорошо.

Если дядя сказал, что мы разберемся, значит, и правда, все можно решить. В его силы и возможности я всегда верила безоговорочно.

Сергей

Я тайком растворил две таблетки успокаивающего для Бабочки в воде и заставил ее выпить все, до последней капли. И теперь малышка крепко спала в одной из комнат квартиры, которую по моему распоряжению сняли для нас. Я не хотел оставаться в доме брата. Не собирался снимать номер в отеле, где меня, а значит и Свету, могли отследить. Я не хотел, чтобы хоть кто-то знал, где мы сейчас и что делаем.

Что лучше «посуточных квартир» могло справиться с такой задачей?

Разумеется, это не было просто почасовой ночлежкой, которую снимала молодежь, когда наличие родителей дома мешало трахнуть подружку. Я никогда бы не позволил своей Бабочке переступить порог подобного места. Макс, один их моих парней, проверил эту квартиру перед тем, как снять ее для меня. Разумеется, на липовые документы. Так же он проверил, чтобы нас не ждали здесь сюрпризы со скрытыми камерами, которые предприимчивые владельцы иногда устанавливали, надеясь заснять пикантный момент, чтобы получить дополнительную прибыль.

Постельное белье было новым и чистым, и я почти не дергался об удобстве Светы, получив наконец-то возможность спокойно и без суеты обдумать ситуацию. Думал о том, не мог ли сам Сашка куда-то влезть, не сказав мне?

Брат представлял «мою фирму» в этом городе, помогал связываться со мной тем, кому было надо, улаживал мелкие конфликты, следил за делами. Ясно, я не позволял ему углубляться – он отвечал за семью. За Свету. И я не хотел, чтобы в случае чего, на Сашке было что-то уж слишком глобальное, от чего будет сложно откупиться.

Мог ли Сашка захотеть большего и затеять что-то в обход меня с Малым, за что его и пустили в расход? Я в этом сомневался. При всей паскудности моего мира, брату я верил. И почти не сомневался. Но ведь рассматривал все же этот вариант.

Ладно, я должен был рассмотреть и допустить любой расклад.

Или же смерть моей семьи – наезд Малого на меня? Так или иначе, его уже искали мои люди. И не только мои. Крымские, недовольные подобным гастрольным самоуправством на их территории, тоже подключились, злые из-за того, что Малый пихнул их под лишнюю шумиху, по факту, подставляя в этом деле. Пытаясь по типу все свалить на них.

Думалось не особо хорошо. Боль от гибели брата никуда не делась. И племянника я любил. Мысль о том, что больше я их не увижу - выедала мозги. И истерика Светы.

Я понимал, что это, возможно, нормально, учитывая ситуацию. Но меня просто конкретно телепало из-за ее состояния. А я даже не мог напиться, как следует. Мои мозги были нужны мне самому же в трезвом и вменяемом состоянии. И все-таки, помянуть брата и племянника я был обязан. Потому поднялся и пошел на кухню, где сейчас сидели Макс и Гарик. Они не пили, их бы в шею погнали, если бы парни вздумали напиться, пока исполняли мои поручения или охраняли Свету. Но бутылку водки Макс должен был купить, когда мотался за едой.

Выпивка действительно стояла на столе в запотевшей, определенно охлажденной бутылке. Сами парни сидели около пустых тарелок, медленно цедя чай. Я подумал о том, что Света так и не поела, уснула голодной. Хотя, ей сейчас не до еды, однозначно.

Налив стопку, набор которых шел «в комплекте» к квартире, как и прочая дребедень, я одним махом опрокинул горькую в себя, мысленно пожелав брату и Лешке «царство небесное». И медленно отставил рюмку, подумав о том, что если это самое «царство» и правда есть, то мать меня точно проклинает за то, что угробил ее сына и внука. И сам «кривой дорожкой» пошел, покатился, как яблоко от поганой яблони. И Сашку за собой потащил, поганец.

Не имея ни малейшего представления о моем самобичевании, Макс тихо щелкнул зажигалкой, прикуривая. По кухне потянуло дымом. Следом прикурил и Гарик. Мы не разговаривали, все уже обсудили, что знали. Закурить мне парни тоже не предложили. Они и не знали, что я когда-то курил, тогда еще просто не работали под моим «началом». А я вдохнул этот горький и резкий дым полной грудью. После водки, со всеми этими гребаными мыслями, сигаретный дым разбудил такое желание закурить, что аж горло перекрыло. Давно такого не случалось. Развернулся и вышел из кухни, возвращаясь к своему месту на диване перед включенным без звука телевизором.

Я бросил курить тринадцать лет назад. Не без того, чтоб выкурить сигару-другую, когда к этому располагала обстановка на встречах с серьезными людьми. Но вот так, как когда-то, уже не курил. Завязал в один момент, из-за того, что одна четырехлетняя девчонка забралась ко мне на колени, когда я приехал в гости брату. И дрожащим голоском, картавя, смотря на меня огромными чернющими и влажными глазами запричитала:

- Позалуста, позалуста, блось каку, дядя Сележа, блось! Я по телеку видела, от этого умилают! – Она так цепко ухватилась за мою шею липкими ручонками, что я закашлялся, поперхнувшись дымом.

Это привело малышку в такой ужас, что она вся задрожала, видно решив, что я прям сейчас окочурюсь. Я ощущал дрожь, бьющую ее крохотное тельце так, будто это меня колотило.

И я дал Свете слово, что уже бросил.

Понятия не имею, помнит ли она о той своей просьбе. Но я-то помню.

Несмотря на всю паскудность дня, вопреки противному и гадкому горькому привкусу во рту, не от водки или дыма, от вины и самоедства, я улыбнулся этому воспоминанию. И не имея больше сил думать и прикидывать, обвиняя себя каждым допущением, прибегнул к верному средству, которое спасало меня в самых хреновых ситуациях. Откинувшись на спинку дивана, я запрокинул голову, закрыл глаза и стал «извлекать» из своей памяти настолько ценные и дорогие мне воспоминания, о которых никто не знал, что в груди что-то сразу разжалось. Словно ослабло давление реальности, в которой я уже не мог вернуть Свете отца и брата. Ну и мать тоже.

Впервые я увидел Свету, когда ей только стукнуло восемь месяцев. Ну, знаете, эти ненормальные молодые родители первый год не то, что месяцы, дни и недели считают. Вот так вот, когда я отправлялся на отсидку своих восемнадцати месяцев, по Динке еще и угадать ничего нельзя было, а вернулся с зоны уже «дядей».

Нет, ясно, Сашка мне рассказывал потом, писал на зону. И о том, какая Дина классная, и как он ее обожает. И что не может не жениться на ней, ведь влюблен по самые уши (ну, короче, чтоб проще и понятней, женились они по залету). Может, если бы я на тот момент был дома, отговорил бы брата, как-то уболтал бы, ну уж очень меня Динка раздражала своим расчетливым блеском в глазах и тем, как при виде меня нос воротила, вчухивая Сашке, что его брат с криминалом связался и стоит оборвать с ним всякие связи. Зато те денежки, что я Сашке давал на жизнь, она тратить не брезговала никогда.

В общем, ладно, не я теперь ей судья. Тем более, что по факту я и правда влез в это дело «по самое не могу». Такой уж уродился, видимо, как не раз вздыхала мать, утирая горькие слезы разочарования и обиды. Но все равно любила меня.

А я что? Ну не по мне, порывистому, горячему, жаждущему всего и сразу еще в шестнадцать лет, был долгий путь с университетами и нудным вкалыванием. Тем более не мое было торчание у станка на каком-то задрыпанном заводе. Куда более привлекательным и реальным мне виделся иной вариант. А уж в тех реалиях нашего государства…

Еще пацаном я потихоньку, не наглея, прибился к «правильным» людям. Всегда помогал, чем мог, не воротил нос и ничего такого из себя не строил, и они меня не забывали. Потому, когда мне предложили взять на себя то, чего не делал, чтобы прикрыть одного «хорошего» человека, с гарантией, что обо мне потом позаботятся и возьмут в оборот, прикроют на зоне, да и после досрочного за примерное поведение, шанс дадут, потому как парень я перспективный – согласился не раздумывая. Хоть самому только восемнадцать стукнуло. Одноклассники по университетам и гарнизонам с призывом разъезжались, а меня в СИЗО упрятали.

Вероятно, этим я разбил сердце матери в первый раз, но не в последний. Впрочем, на тот момент меня больше волновало то, что уходя на зону, я оставлял семье деньги, которые мне за все это дали. Таких денег никакой студент и на трех работах не заколотил бы.

На эти деньги и сыграли свадьбу брату. А потом он меня и «порадовал» новостью о племяннице.

Ну, я не то чтобы прыгал до потолка. И близко нет. И не мог понять, с какой придури Сашка так этим хвалится, если женился в восемнадцать, когда жизнь только начинается, и столько вариантов? Ну, короче, ладно, женился, чего уже. Отцом стал. От армии его батя снова-таки за оставленные мной деньги отмазал. Вот и жили они с Динкой, дочкой и с нашими родителями в трешке.

Люди, которых я прикрывал, обо мне и своем слове не забыли, да и на зоне я завел пару полезных связей. Так что, как и обещали, через полтора года меня выпустили. И вот я выхожу из плацкарта на вокзале родного города: уставший и голодный как собака, злой на долбанных дачников, которые шесть часов пихали мне в лицо то какие-то саженцы, то черенки лопат и грабель, и тут же попадаю в объятия брата.

Он был в курсе того, за что и как я сел. И даже благодарил за деньги. Да и родители знали, но от этого не больше одобряли мой выбор. Ну, в общем, приехал меня Сашка встречать на старом «москвиче» бати. С бутербродами и термосом с чаем. А по дороге, не в службу, а в дружбу, упросил меня на два часа свалить в парк, погулять с племянницей, типа. Потому как приехал я на день раньше, и родители еще на даче. А у них с Динкой после родов еще не было такого шанса нормально… оттянуться. Учитывая то, что у меня девки полтора года не было, такая просьба казалась откровенным издевательством. И все-таки я молча кивнул, потому что не видел в глазах брата поддевки или сарказма, только все ту же наивность и восторженность, как и когда уходил на зону. Вот так вместо нормального душа, обеда и сна, а может и чего-то более приятного после всего этого, если бы у меня нашлись силы выйти куда-то, я оказался у дверей родного дома с термосом чая, тремя бутербродами с маслом, варенкой и сыром, и коляской. С ног до головы смеренный таким подозрительным и презрительным взглядом Динки, словно она очень хотела меня оплевать, а не доверить дочку. Но видно и ее допекло отсутствие нормальной супружеской жизни. Кивнув, она выдавила из себя: «Света покормлена». Очень тихо, очевидно, опасаясь разбудить ребенка. А потом захлопнула двери перед моим носом. Спасибо, хоть вещи забрали.

Ну: «добро пожаловать домой, дорогой брат», как говорится.

Честно, начиная заводиться, я вцепился зубами в первый бутерброд и с такой злобой хлебнул чая, что обжег губы. Матюкнулся, распугивая своим злобным видом мамаш на скамейках парка, куда успел добраться. Глотнул еще чая и наконец-то заглянул в коляску, которую мне так щедро всучи… «доверили». По правде сказать, до этого я ни разу не смотрел за детьми, и даже подивился уверенности брата в том, что без проблем с таким справлюсь. Но как-то обошлось. Может, настроение у моей племянницы было хорошее, а может еще чего – звезды как-то по особому встали, например.

Ну, в общем, глянул я внутрь. Девчонка, а как-то сразу было видно, что это – девочка, не спала, как ни странно. Лежала себе в коляске, вертелась с боку на бок тихонько, не издавая ни звука. И разглядывала чернющими глазенками то свои ручки, то небо над коляской. И делала это настолько для меня странно и непонятно (ну, так пялилась на свои крохотуличные пальчики, так чего-то в синем майском небе высматривала), что я даже про чай забыл. Уставился на нее и пялился во все глаза, пытаясь понять, чего это за зверь такой – дочка Сашки?

И вот тут ей на нос села бабочка. Пестрая такая, с большими ярко-желтыми крыльями, на которых были разбросаны и синие, и коричневые, и еще хрен знает какие, цветастые точки.

Я решил, что все, кранты, сейчас такой ор поднимется, что сбегутся все вокруг, даже менты, проверять, не выкрал ли вчерашний зэк ребенка. А я даже не знаю, как ее успокоить. Но Светка вместо этого скосила свои глазенки так, что как только их не вывихнула, уставившись на эту бабочку. И засмеялась.

Бабочка вспорхнула. Но я уже не следил за насекомым.

Я никогда раньше не слышал, как смеются такие дети. Ну, маленькие, в смысле. А в последние восемнадцать месяцев, вообще, слышал мало приятного. И меня так проняло этим смехом ни с того, ни с сего. Так торкнуло, что даже злость и раздражение на этих «кроликов» – Сашку с Динкой – ушли. И что-то давящее, что надежно обосновалось за грудиной на зоне, отпустило. Блин, в тот момент я даже про собственные полтора года воздержания забыл. Расслабился, уселся на скамейку довольный, как слон. И просто рассматривал Бабочку (с того момента я не мог называть ее иначе, только так): чего она делает, как хмурит свои бровки, как тащит пальцы в рот, а потом с удивлением рассматривает длинные ниточки слюней, блестящие на солнце. Как пытается сесть и вылезти из коляски.

Она казалась мне каким-то запредельным и непонятным чудом, данным нам непонятно за что. Даже не нам. Мне. Но это чудо было таким смешным и забавным, таким … чудесным, что я насмотреться не мог. И не просто не пришел под дом через оговоренные два часа, а Сашке еще и пришлось искать нас в парке.

После возвращения домой мне досталось жить в гостиной - комнату, которую раньше мы делили с Сашкой, теперь занимала его семья. До сих пор помню осторожную и неуверенную радость родителей, вернувшихся вечером, непривычную для меня в родном доме толкотню на кухне и очередь в ванную. И первую ночь, которую провел в гостиной.

Гуляя с Бабочкой в парке, ни за что бы ни поверил, что этот младенец может орать так, что, казалось, потолок поднимался. Потому не сразу сообразил, чего происходит и нахера это охранники врубили сирену в час ночи? Чтобы в очередной раз попытаться подергать заключенных, не иначе.

То, что плачет Бабочка - до меня дошло минуты через две. И скажу честно, я понятия не имел на тот момент, отчего ребенок может вообще плакать. А уж так… Ну, точно ее по живому резали, не меньше. Меня аж с дивана подбросило, да так, что все еще не привыкнув, что уже не на нарах, я больно врезался коленом в угол серванта. Ругнулся, пытаясь проморгаться от искр в глазах, и попытался сориентироваться: все было тихо, кроме продолжающегося плача ребенка. Сашка чего-то напевал, Дина бормотала, мама тихо прошла по коридору и о чем-то поговорила с моим братом, но все без напряга и суеты. Даже как-то сонно. Я вообще в ситуацию не врубался. Это че, нормально, кода дите так надрывается?

- Разбудили тебя? - видно заметив, что я подскочил, мама заглянула в комнату. – У Светы зубик режется. Ты ложись, Сережа, спи. Она скоро успокоится, - мама мне улыбнулась.

Но теперь все ее улыбки и взгляды, адресованные мне, были печальными и горьковатыми.

Я лег назад.

Больше от растерянности. Меня Сережей так давно не называли. Все эти месяцы. Сначала просто «Серым», типа по имени. Потом, когда не один раз в «темных», устраиваемых несмотря на все покровительство, доказал с дикой яростью, что за себя любому перегрызу горлянку – стали звать «Серым Волчарой». Потом сократили просто до «Волчары».

Сашка меня всю жизнь Серым звал, и после возвращения это не поменялось. И тут мама так махом в детство вернула.

Я укрылся, все ожидая, когда же Бабочка и правда умолкнет. Раз перевернулся, второй. Третий. Минут через двадцать не выдержал и все-таки поперся в свою бывшую комнату. И Динка, и Сашка к тому моменту измотались так, что уже ни петь, ни уговаривать дочку не могли. Только ходили кругами, передавая малышку друг другу. Пытались укачать, видимо. Но Света на эти попытки не очень велась и заливалась слезами, запихав свой кулачок чуть ли не в горло.

Тут меня заметил брат и как-то измочалено и виновато улыбнулся:

- Прости, никак не успокоится, я верю, что мы мешаем.

Динка только раздраженно глянула в мою сторону и дальше пошла по своему кругу. Уверен, в тот момент ее все на свете раздражало, не только мое присутствие.

Я еще раз оценил всю эту ситуацию и со вздохом протянул руки:

- Давайте, я попробую еще с ней походить, - воодушевленный нашей дневной прогулкой, я не сомневался, что сумею быстро успокоить кроху.

Думаете, эти гордые родители отказались? Как бы не так. Мне тут же бодренько всунули и визжащую Бабочку, и бутылочку с теплой кашей, которую Света категорически отказывалась есть в тот момент. Да еще и в коридор подтолкнули. Блин, я всегда чувствовал себя обязанным перед Сашкой. Из-за родителей считал, что должен в первую очередь заботиться о нем. А брат не то, чтоб этим пользовался. Скорее нет. Но вот Динка не стеснялась.

Бабочка моих надежд не оправдала – успокаиваться и не думала. Продолжала орать, несмотря на все мои уговоры и неумелые покачивания руками. Еще и извивалась, пытаясь, наверное, спрыгнуть на пол и утопать, держась за стенку, что неплохо уже умела, я вечером видел. Я не пускал. Че, слабак, че ли? С дитем не справлюсь?

Мы с ней гуляли еще минут сорок. То в комнату, то в коридор. Туда-сюда, как какой-то придурочный маятник, ей-Богу. И все-таки она притихла минуте на десятой. Наверное, просто выдохлась орать и только тихо всхлипывала, жуя уже мои пальцы. А я смотрел на нее и почему-то улыбался. Ну, потешная она была, и все тут. И жалко ее было, само собой. Но и как-то так дивно.

Потом она позволила мне усесться на диван, не заливаясь снова диким криком. Ну а после – мы вырубились. Оба. Причем я даже не заметил, когда отключился. Проснулся часов в пять утра так и сидя, откинувшись на спинку дивана. А эта «мелочь пузатая» спокойно дрыхла у меня на руках, заливая слюнями наколку, сделанную на зоне.

Вот тебе и первая ночь с «женщиной» после срока. Офигеть просто, вся братва со смеху бы померла. Мне самому тогда так смешно стало, что еле хохот подавил. Но не было как-то желания разбудить Бабочку и снова ее туда-сюда носить.

А еще у меня впервые, наверное, внутри появилась мысль, что за этого ребенка и убить можно. Чтобы никто не посмел ей и малейшей боли причинить.

Остальное время до пробуждения других домочадцев я все так же неподвижно просидел с Бабочкой на руках, размышляя о том, что не дело ребенку расти в такой толкотне, которая появилась у нас в квартире. Да и подрастет она скоро, девочке понадобится своя комната. Надо будет что-то решать с отдельным жильем. И для меня, не маленький уже, хватит на шее родителей сидеть. И для семьи Сашки.

Еще через восемь месяцев я имел достаточно денег, чтобы это решить. Сначала квартиру купили Сашке - двушку, чтобы у Бабочки была нормальная детская. Сам же на первых порах обошелся однокомнатной.

Сергей

Следующее утро(2007)

Бабочка не могла внятно объяснить, знает ли, где можно купить черное платье. Я предложил ей обойтись имеющейся в наличии одеждой, по фигу какого цвета. Боль и скорбь не в этом ведь проявляется. А на всех вокруг нам с ней плевать. Но Света заупрямилась, и ни в какую не желала прислушаться к этой идее. Правда, спорила она как-то вяло, без огонька. Да и вообще, все еще вела себя оглушено. Махнув рукой, я таки завел ее в первый попавшийся магазин. Но Бабочка не смогла выбрать, ее не интересовал ни фасон, ни модель, ни черта. Так что я указал пальцем на первое попавшееся на глаза платье. Света прямо там, в магазине переоделась, и мы поехали. Она вообще вела себя заторможенно – то ли психика так себя защищала, то ли снотворное еще действовало.

Гробы остались закрытыми, как я и велел.

Никакого объявления о погребении не делалось, меньше всего мне хотелось толкотни и толпы рядом с Бабочкой. И все-таки, многие уже знали о том, что случилось. И приехали выказать уважение мне тем, что почтят память брата.

Приехали и родители Дины. Подозрительно косились на всех присутствующих, хоть и было видно, что потеря сокрушила их. Тем не менее, они то и дело порывались поговорить с внучкой. Я дал четкие указания своим парням не подпускать их слишком близко к Свете. И сам все время держал Бабочку при себе. Даже тогда, когда все же позволил им пообщаться после окончания панихиды.

Дед с бабушкой убеждали Свету остаться, говорили, чтоб она звонила в любое время и не «утруждала дядю» своим присутствием, если что. Они всегда готовы принять ее. Слово «бандит» вертелось у них на языке, в качестве аргументации, я это видел, но никто так и не решился его произнести. Видимо, намек в моем взгляде был достаточно очевидным.

Света на их слова почти не отреагировала и, слава Богу, не придала никакого веса заявлению, будто бы может мне помешать. Только крепче сжимала мою руку, словно боялась, что я сейчас передумаю и «спихну» ее на других родственников. Будучи не в восторге от этого, как и вообще от ее состояния, я быстро завершил общение. Парни провели Свету в машину и остались там с ней, пока я прощался с «партнерами» по бизнесу, которыми представил Бабочке всех этих людей. Света ничего не знала о том, в какой сфере находится мой бизнес, да и бизнес ее отца. Ничего не знала она ни о моей связи с криминальным миром, ни о том, что когда-то я сидел. И я не собирался просвещать Бабочку по какому-то из этих пунктов.

Покончив с церемониями, я устроился рядом с ней в машине, и мы наконец-то поехали на дачу, где я мог гарантировать девочке полную безопасность.

Глава 3

Света

Через два месяца

Меня разбудило солнце. Его теплый луч уже давно грел мою щеку, а тут медленно дополз до губ и носа. Дикое желание чихнуть и заставило меня открыть глаза. Пару раз моргнув, я потянулась, подумав, что впервые за эти недели стало как-то легче, и внутри отпустила тупая боль. Еще не до конца открыв глаза, сквозь ресницы, осмотрела комнату. И подскочила, чуть не упав на пол с кровати, крепко прижимая к груди сиреневого зайца, с которым спала каждую ночь после похорон.

Я уснула в комнате дяди!

Ощущая себя так, словно бы была не родным ему человеком, а, как минимум, вором, забравшимся сюда, чтобы ограбить дом; с пульсом, который тарабанил в висках, я опрометью бросилась из комнаты. Одно хорошо, похоже, и сегодня ночью дядя Сережа не возвращался из города. И потому не видел, что я нагло посягнула на его комнату.

Забежав к себе, к счастью, не встретив на пути никого из охранников, которые периодически обходили этажи дома, я захлопнула двери и упала на свою кровать, так и оставшуюся застеленной.

Сердце все еще колотилось, как сумасшедшее.

Нет, конечно же, я не считала, будто бы дядя Сережа рассердится или разозлится, если застанет меня ночующей в его комнате. Но удивится, это точно. А я не знала, сумею ли внятно объяснить, чем же мне не понравилась собственная. И сама не очень понимала. Просто, ну, вы наверное и сами замечали, что в любом доме, знакомом или нет, всегда находится помещение, где вы чувствуете себя лучше всего. Там тепло и спокойно, и свет самый теплый, и вид из окна нравится больше всего. И даже непроглядная темнота не пугает.

Мама говорила, что в таких комнатах самая правильна энергия, гармоничная. Ну, или как-то так. В последние годы она очень увлекалась фэн-шуй и пыталась в каждой комнате нашего дома добиться такого эффекта. Но я лучше всего чувствовала себя в кухне. Правда, в день их гибели мне и там было холодно и плохо.

Когда мы приехали сюда, я в принципе не чувствовала себя нигде удобно или к месту. Разве что около дяди. И старалась все время держаться с ним рядом: тогда меня не так смущали все эти охранники, новое место и дом, о котором до этого я только слышала в разговорах дяди Сережи.

Сам дядя, похоже, видел мое состояние, но ничего не говорил. Возился со мной, словно ему больше заняться было нечем. Несколько раз вытягивал на речку, протекающую в двух километрах от его дачи. Устраивал «костер и шашлыки», которые я всегда обожала. Предлагал смотаться вдвоем в город, чтобы запастись книжками на время каникул. Я была очень благодарна ему за все эти действия, за то, что не позволял мне замыкаться и просто сидеть в комнате, вспоминая родителей и брата. Хотя, я соврала бы, если бы начала говорить, что не думаю о них. Постоянно думала, каждую минуту: что мама бы сказала, как папа пошутил бы, как Лешка завизжал бы от восторга и попросился бы развести огонь в костре.

И все-таки старания дяди не пропадали даром, ему удавалось меня отвлечь. И иногда настолько успешно, что на пять-десять минут я забывала обо всем и просто искренне наслаждалась отдыхом. Ну, как будто мы просто поехали с дядей в отпуск вдвоем, и еще можно будет вернуться домой, где все в порядке.

Причем старался дядя Сережа так, что какое-то время я даже не задумывалась, что и ему больно и нелегко. И только его гробовое молчание после случайной оговорки: «твой отец всегда…», так и оставшейся недосказанной, подтолкнуло меня к этому пониманию.

Вот тогда и я начала стараться отвлечь его. Наверное, со стороны это выглядело глупо, ну, то что мы пытались друг при друге делать вид, словно бы все в порядке, и старались отвлечь другого, смеясь слишком радостно и громко, или создавая видимость безумной занятости обычными делами. Но ни он, ни я не знали, как справиться с этим иначе. А вдвоем - у нас что-то, да получалось. Наверное потому, что мы и раньше всегда вместе с дядей могли решить любую проблему (мою, конечно же).

Вот. А потом, спустя недели четыре, дядя пришлось уехать первый раз.

Дела. Очень емкое слово. Помню, папа тоже всегда оправдывался им. Но я понимала, что иначе быть не может. Ну, такие деньги, как в нашей семье, наверное, невозможно заработать лежа на диване или жаря во дворе шашлыки. Тем более, я так думаю, дядя пока сам занимался тем, в чем раньше ему помогал папа. Наверное, он очень уставал. Но даже пытался извиниться передо мной за это. И когда возвращался – еще больше времени проводил рядом. Однако уезжал теперь каждый день, казался немного раздраженным (не мной, просто, в общем) и напряженным. Таким, занятым-занятым. Тут я совершенно не знала, чем ему помочь. А иногда он приезжал совсем поздно, даже просто под утро. Недолго отдыхал, завтракал со мной, и снова уезжал в город. В общем, его график казался мне сумасшедшим.

Я же по большей части была предоставлена сама себе и тратила время на то, что бродила по дому и участку, пытаясь найти уголок, в котором мне было бы хоть немного комфортно душой. И на четвертый день обнаружила все-таки такое место – спальню дяди Сережи.

Я даже не могу сказать, зачем вообще туда зашла. Но попав в эту комнату, уже не могла просто так выйти: мне хотелось присесть на кресло, зачем-то поставленное в самом углу, так непривычно и странно, что сев – ты оказывался лицом к стене. Ну кому придет в голову так ставить мебель? Чтобы рассматривать узоры обоев? Не знаю, но присев туда однажды, я поняла, что мне очень уютно и комфортно, и стена ничего так, можно полюбоваться. Хотя все там было довольно просто – светлая штукатурка, темные плинтуса и настолько же темные деревянные полы. Я не знала, из какого они сделаны дерева, совершенно в этом не разбиралась. Но мне нравилось ходить босиком по этим отполированным доскам, ощущая ступнями едва заметный рельеф. И конечно, кровать: ничего эдакого. Никаких там вензелей, резьбы или чего-то подобного. Впрочем, я и не ждала такого от дяди Сережи. Обычная такая кровать.

В комнате, которая сейчас считалась моей, и то была красивее. Гораздо красивее, если честно. Да и вся «моя» комната была продумана и обставлена лучше. Так, словно она и готовилась для девушки моего возраста, а не просто создавалась как безликая, гостевая. Стены были веселого салатного цвета, с забавным узором в виде каких-то пузырьков. Тот же оттенок продолжался и на покрывале кровати, к тому же собранном из кусочков, я и сама безумно любила такие покрывала. Имелся огромный стенной шкаф, в котором и я могла спрятаться при желании. А в самом верху окна, не простого прямоугольного, а с овальной верхней частью, чуть ли не во всю стену, так что на подоконнике можно было сидеть, как на лавочке, стоял цветной витраж. Совсем небольшой. Но я сумела разглядеть узор. Это была бабочка.

В общем, мечта, а не комната.

Однако, если в ней я целыми ночами вертелась с боку на бок, и часто думала о том, что лучше было бы уже оставить в прошлом, то в эту кровать, стоящую в комнате дяди, мне так и хотелось улечься. Почему-то ни на минуту я не сомневалась, что тут уснула бы сразу. И все же я не поддавалась. Не лазила я и по ящичкам и шкафу дяди, не пыталась проникнуть в его пространство. Просто мне действительно было хорошо и спокойно в его комнате.

Я часто дремала в том кресле у стены днем или свернувшись клубочком на краешке кровати. Но чтоб так уснуть, на всю ночь – такого со мной еще не случалось. Да и дядя всегда возвращался раньше.

Еще раз глубоко вздохнув, я отложила зайца на свою кровать и подошла к столу, где с вечера остался лежать мобильный. Не то, чтобы мне теперь много кто звонил. Хотя я сама была в этом виновата – первое время было совсем не до общения с друзьями и одноклассниками. Я лишь пару раз звонила Лене, чтобы объяснить, куда пропала. На смс-ки и звонки других – просто не отвечала. Даже когда Дима позвонил, не подняла трубку. Не потому, что оробела или испугалась. Просто ушел весь трепет от возможного общения с ним. Полностью пропал интерес к общению со всеми другими людьми, и с ним в частности. И только дяде удавалось вытянуть меня из раковины, в которую я упрямо пыталась спрятаться.

Как я и думала, на дисплее телефона было сообщение только об одном пропущенном звонке – от дяди Сережи. Он всегда звонил, если задерживался, и вчера, наверное, дозвониться пытался. А я у него заснула.

Надеясь, что не помешаю, я набрала номер дяди:

- Привет, ты вчера вечером звонил, я не слышала, - неуверенно попыталась я объяснить, все еще смущаясь, хоть он меня и не видел.

- Да, я понял, что ты заснула, Бабочка, набегалась на свежем воздухе, - с усталым смешком заметил дядя. – Предупредить вчера хотел, что уже не вернусь. Да, собственно, я уже подъезжаю к вам. Скоро будем завтракать. И, Бабочка, ты присмотрись, что тебе из вещей надо. Пора уже перебираться в город. Осваиваться. Август все-таки.

- Ой, - я даже заволновалась, представив, как мне надо будет начинать жизнь по-новой. Но заговорила о другом. – Анна Семеновна предупреждала, что сегодня опоздает, так что…

Анна Семеновна была пенсионеркой, которая жила в старой части этого дачного поселка и выполняла здесь приблизительно те же функции, что и Марина Олеговна у нас.

- Да, я в курсах, Бабочка, - еще веселей отозвался дядя, - потому везу пиццу. И все три штуки еще горячие…

Больше он ничего мог и не говорить. С громким «УРА!», я на ходу скинула майку и шорты, в которых обычно спала, и с переменным успехом прижимая к уху телефон плечом, натянула сарафан, оставленный на стуле с вечера. Пиццу я обожала. И дядя Сережа это прекрасно знал. И оговорка про три штуки была неспроста. Вообще, я не отличалась обжорством. Но пицца…

Увидев в окне, как начали отъезжать ворота перед машиной дяди Сережи, я нажала на отбой, разорвав связь, и помчалась на первый этаж, решив разобраться с вещами позже, после завтрака.

Но и потом я не добралась до сборов. Когда почти вся пицца была уничтожена нами двумя, и в последней коробке сиротливо лежали три оставшихся кусочка, дядя Сережа потянул меня «тратить калории», уговорив отправиться на прогулку. День, как и вся последняя неделя, был очень жаркий. И хоть мне не то, чтобы хотелось куда-то выбираться из «безопасного» убежища дома, в котором я по сути пыталась ото всех спрятаться, еще и при такой жаре, дяде отказать не смогла.

Разумеется, гуляли мы не одни. С нами везде и всюду ходили два охранника. Поначалу я очень смущалась и чувствовала себя некомфортно оттого, что каждый мой шаг проходит на виду у совершенно мне неизвестных людей. И я неоднократно выпытывала у дяди, для чего они нам? Ведь раньше он никогда не упоминал, что пользуется услугами охранных фирм. На эти вопросы дядя Сережа всегда отделывался замечаниями, что предосторожность лишней не бывает. Да и я у него осталась одна, он не хотел, чтобы со мной хоть что-то случилось. А так - я все время вроде бы под присмотром.

Не знаю, не могу сказать, что я прям так убедилась. И даже всякие глупые мысли в голову лезли. Ну кто у нас в стране в сопровождении охраны ходит? Какие-то звезды? Политики? Ну, или еще, некоторые, которые с братками…

Дядя не был у меня ни певцом, ни политиком. Но я неоднократно напоминала себе то, что и крупным бизнесменам, которым дядя и являлся, а значит и его семье, охрана лишней не бывает. В общем, постепенно я привыкла к тому, что рядом все время был кто-то еще.

Гуляли мы, наверное, час. День радовал, несмотря на жару: воздух пропитался ароматами трав, листья деревьев едва шевелились от очень легкого ветра, а тишина воздуха нарушалась только стрекотом всевозможных насекомых. Было сонно и ленно, но хорошо. Спокойно. Плавно.

Дядя рассказывал про то, что уже договорился о моем переводе в новую школу, о том, что все подготовил в доме. И даже узнал, где расположена ближайшая студия современного танца, про мое увлечение которым не забывал. Я же больше молчала, пришибленная грядущими переменами, которые пугали (не так уже легко пойти в новый класс, выпускной, к тому же, когда прошлых одноклассников знал с детского сада). Предстоящие события скорее пугали, чем радовали. И я только невнятно вздыхала, вроде соглашаясь.

Дядя заметил отсутствие у меня энтузиазма. И, быть может, даже понял, чем вызван упадок моего настроения:

- Ты пока не загружайся, Бабочка, ты у меня сильная, прорвешься, - попытался убедить он меня. – А пока давай на речку махнем, - улыбнулся дядя и, схватив меня за руку, без всякого предупреждения, резко рванул в сторону реки.

Мне пришлось бежать следом. А так как жара никуда не делась, до речки, протекающей метрах в пятистах от тропы, где мы гуляли, я добралась совершенно мокрой. Сарафан можно было отжимать. Не знаю, как там дяде в его летних джинсах и майке, но мне было не очень комфортно. Наверное, и охранники, бежавшие следом, хоть и в легких брюках и шведках, могли меня понять.

И тут я столкнулась с проблемой – купаться я не планировала, и купальник из дома не взяла. Не могла я и последовать примеру дяди, который плюхнулся в воду в чем был, и уже удалялся от берега мощными гребками. Сарафан такого обращения не пережил бы. Крикнув, что просто погуляю по берегу, я умылась прохладной водой и присела у самой кромки.

Дядя махнул, соглашаясь, и нырнул. Я же намочила плечи, затылок, пытаясь отлепить мокрые пряди волос от кожи, и все, до чего могла добраться не оголяясь. И подняла голову, вдруг подумав, что прошло уже слишком много времени, а дядя все еще не вынырнул.

Не знаю, может я накрутила себя. Может неправильно определила время. Но мне так страшно стало. Дико. Ужасно. Так, что пот стал ледяным, а сердце закоченело от ужаса. У меня потемнело в глазах, так напряженно я всматривалась в поверхность воды. И безумно поражало то, что охранники казались совершенно спокойными. Они словно не замечали ничего. А я пыталась, и не могла ни слова внятно сказать, спросить, крикнуть. Будто вся онемела. Потому что от мысли, что я могу потерять дядю Сережу – меня охватил такой ужас, какой я, и потеряв родных, не ощущала. И не было стыда от этого понимания, не было укоров совести. Возможно, они появятся потом. Но в тот момент я знала только то, что если он сейчас не вынырнет – я сама умру. Без него – меня не будет. Он был настолько глобальной и незаменимой частью меня, моей жизни, что потери этого человека я была просто не в состоянии перенести.

А в следующую секунду он, довольный и улыбающийся, показался над поверхностью воды.

У меня по-настоящему подкосились ноги. Никогда такого не было. Будто кто-то сзади подошел и ударил по подколенным ямкам. И я рухнула на песок, ощущая, как меня колотит крупной дрожью. Такой, что зубы стучали.

Я не видела, как дядя нахмурился. Не видела, как он в несколько гребков вернулся и выскочил из воды. Как охранники, настороженные реакцией своего начальника, подошли ближе. Я уткнулась лицом в колени и пыталась вдохнуть, обхватив себя руками, потому что не могла согреться.

- Бабочка! – дядя крепко сжал мои плечи, встряхивая, видно, пытаясь привести в чувство, но я не могла отреагировать. – Света! Ты чего?! Что с тобой, девочка?

Он совершенно не понимал, что случилось. Мне даже стало немного стыдно. Но где-то там, на очень-очень заднем плане сознания. И все же я попыталась что-то ему объяснить:

- Ты нырнул… - дрожь не прекращалась, я едва могла внятно выговорить что-то. – Долго. Очень долго. Ну, мне показалось… Тебя не было. Я испугалась, - вскинув голову, я посмотрела в глаза дяде, ощущая себя глупой и жалкой.

У него закаменело лицо. А в следующую секунду дядя Сережа уже крепко прижимал меня к себе, не обращая внимания на то, что мой сарафан становится совсем мокрым. Хотя и мне не было до этого дела. Я уцепилась за него так, словно до сих пор сомневалась в целости и сохранности дяди.

- Бабочка, - дядя Сережа наклонился так, что шептал мне в самое ухо. – Я тебе… слово даю. Чем хочешь, поклянусь, слышишь, Бабочка? Я тебя никогда, никак не оставлю. Никому и ничему не дамся. Не по зубам я никому и ничему. Слышишь?

Он держал меня так крепко, что я даже кивнуть не могла. И сказать ничего не получилось, только как-то невнятно всхлипнуть вышло, показывая, что я его слышу.

И, наверное, впервые за всю мою жизнь у меня действительно сознательно оформилась в разуме мысль – как хорошо, что на самом деле, никакой он мне не дядя.

В прошлом году моя подруга Лена отдыхала вместе с семьей в Словакии, с ними же были и какие-то родственники. Ленка закрутила роман с троюродным братом, старше нее на три года. Причем серьезно, у них даже дошло до секса. Тайком от взрослых, ясное дело. И весь прошлый год она подкалывала меня тем, что еще немного, и я уподоблюсь Дрю Берримор в фильме «Ни разу не целованная». Потому как если в шестнадцать я до сих пор ни с кем не целовалась, перебирая парнями, которые за мной ухаживали, то когда же до всего остального буду добираться? Я только хмыкала, имея твердо взращенную дядей уверенность, что достойна лишь самого лучшего, даже в вопросе первого поцелуя.

Но сейчас я вспомнила об этом не из-за шуток Лены. Когда подруга признавалась мне в своих проделках, я скорчила пораженную мину и, округлив глаза, протянула:

- Он же твой брат!

На что Лена иронично хмыкнула:

- П-а-а-думаешь! И, вообще, во многих странах и с двоюродными кузенами закрутить - ничего такого не видят.

Я с сомнением поджала губы. Но в душе знала, что лукавлю. Я сама думала о дяде Сереже, как о мужчине. Нет, не подумайте, не конкретно там, или серьезно собираясь его совращать. И в мыслях не было. Просто, не знаю, бывали ли вы в подобных ситуациях, но когда ты растешь взлелеянной принцессой, за которой все присматривают и приглядывают, за окружением которой, пусть и благосклонно, следят все родные мужского пола – пространства для апробирования и тренировки в флирте остается не так много. Конечно, всегда можно в мечтах представлять, как ты сводишь с ума Бреда Пита или ставишь на колени Гаррисона Форда, умоляющего тебя подарить ему свою благосклонность. Но зачем, если у меня был на примете реальный и незаменимый, самый лучший, самый веселый, понимающий меня даже лучше любимого папы – личный герой. И судя по Лене, да и по другим моим подругам, не только я обращала взгляд внутрь родственных кругов в поисках идеала мужской личности, с которой потом можно будет всех сравнивать.

Нет, мои мысли не были конкретизированы, не казались они мне и какими-то слишком распущенными. Хотя, ну серьезно, кто в наше время, имея к тому же личный ноутбук и безлимитный интернет, пусть изредка, но не рыскал тайком от родителей по недозволенным сайтам? И чего я там только не видела…

После одного такого «просмотра», кажется, лет в тринадцать, я на полном серьезе спросила у дяди Сережи во время телефонного разговора: «действительно ли мужчинам так нравится когда женщины… ну, им это все сосут и облизывают?»

Кажется, более длительного растерянного молчания в наших разговорах не было ни до, ни после этого. Я даже испугалась, что сейчас он разозлится и вообще откажется со мной болтать. Но дядя Сережа не уклонился от столь щекотливой темы, хотя позже мне подумалось, что ему бы, наверное, и хотелось. Может иногда и с паузами, но все-таки постарался объяснить и на все ответить. Ну а мне-то, что делать? У папы такое, что ли спрашивать? У дяди вроде не так страшно и стыдно, да и думаю, он понимал, что я взрослею и использую интернет не только для игры в «Симов». В общем, говорили мы долго, и этот разговор очень отличался от уроков «сексуального воспитания», которые проводились в нашей школе психологом. Скажем так, дядя просветил меня по всем интересующим прикладным вопросам в гораздо большем объеме, а не просто трижды напомнил, что презерватив обязателен. Хотя и об этом он не забыл напомнить. Как и о том, что все пацаны и мужики – гады, он точно знает, и не стоит поддаваться на чьи-то уговоры, если я не уверена. Это должно быть только мое желание.

Да, дядя Сережа точно знал, что я еще девственница. Думаю, мы оба знали, что если бы я решилась на что-то, будь то поцелуй или первый опыт в сексе, то ему бы рассказала гораздо раньше, чем той же Лене.

Но я снова не к тому сейчас вспомнила об этом.

Уже потом, ночью, после этого разговора, сама себе поражаясь, что вообще додумалась о таком спросить, я поняла, что мне хотелось знать мнение именно дяди Сережи. Он был моим идеалом мужчины. Все мои воображаемые «принцы и ухажеры» в мечтах были похожи на дядю Сережу до полной идентичности. Ну, может немного моложе или, скорее, в принципе не привязывались к возрасту. О нем же я вспоминала и размышляя о сексе или воображая, как это может быть. Не потому, что серьезно думала заняться с дядей чем-то «таким», правда. Просто он действительно был моим идеалом. И то, что однажды отец рассказал мне, как их родители усыновили моего дядю, и по-настоящему мы с ним не были родными, делало эти мечты и фантазии не такими уж страшными или неправильными в моем понимании.

Но до этого момента, до того, как в полной мере осознала, насколько глобально сплетена моя сущность и жизнь с этим человеком, я не относилась к этому серьезно. Так, ночные фантазии, которые растворяются вместе со снами при солнечном свете. Именно с того момента у реки все начало меняться в моем отношении.

О мыслях того, которого мне вдруг сложно стало называть «дядя», не могу сказать ничего с такой уверенностью. Но в ту секунду меня волновало не это, а то, что с ним все в порядке, что он меня крепко-крепко держит, и что поклялся – никогда не оставит. Хотя и глубины той клятвы я еще не умела оценить в полной мере.

Сергей

Бабочку колотило до самого вечера, а я понятия не имел, как ее окончательно успокоить. Блин, знал бы, что мой заплыв так ее шуганет – в жизни бы о речке не вспомнил, как бы жарко ни было. Хотя мог бы и додуматься, если бы пораскинул мозгами. Девочка моя ведь всех потеряла, только-только слабо улыбаться на шутки начала. А я тут снова ее тряханул не по-детски. Капец.

Так что теперь я ни слова не говорил и не шутил по поводу того, что она до ночи за мной «хвостиком» ходила. Ясное дело, ей нужна была уверенность, что ничего со мной не случится, и никуда я не денусь. Просто старался ее отвлечь, насколько получалось: в карты играли, в «монополию», хоть вдвоем это не так уж и интересно, а уж про то, как от реалий нашей экономики далеко – и упоминать не стоило. Пусть девочка думает, что и у нас все так, как «у них», на Западе.

Но Света на игры не жаловалась, охотно соглашалась на все, лишь бы я оставался в пределах ее видимости. А мне каждый раз при виде сохранившегося страха в глубине ее взгляда, будто кто нож в грудь всаживал.

В общем, не хватило у меня духу теперь Бабочку одну на даче оставить, пусть и с пятью охранниками. Остался сам на ночь, а с утра потянул ее в город. По фигу, что на три дня раньше, чем планировал и с минимумом вещей. Основной ремонт в ее комнате должны были закончить, а по мелочи – уже и при нас доделают. Все равно, лучше так, чем буду постоянно стрематься, как она здесь. Хотя, там и ремонт не особо большой был, так что проблем никаких не предвиделось.

Об этом никто не знал, но везде, где бы я ни жил, кроме, разве что, той самой первой моей однокомнатной квартиры, во всех последующих домах и квартирах – изначально делалась комната и для Бабочки. Даже здесь, на даче она жила именно в «своей» комнате, которая для нее и создавалась, пусть я никогда и не думал, что девочка переберется жить ко мне. Разве что в гости приедет со всей семьей. И все-таки, мне было приятно знать, что в таком случае, она будет жить не просто в безликой гостевой, а в комнате, где все продумывалось и делалось, учитывая ее вкусы и привязанности. Слишком мало времени я видел ее в последние годы. И пусть это было целиком и полностью моим решением – так, обустраивая для нее комнаты, я чувствовал себя ближе к Бабочке.

Когда-то наша мать обвинила меня в том, что я пытаюсь занять место Саши в сердце и жизни его дочери. Что чересчур сильно потакаю девочке, выполняя любую ее просьбу и желание, и этим надеюсь купить ее любовь.

Это не было правдой. Я никогда и не думал становиться ей отцом или убеждать Бабочку, что меня она любит больше родного бати. Я никогда не претендовал на место брата. Да, я любил эту девочку. Она так и осталась для меня тем чудом, которым показалась при первой «встрече» - на нашей с ней прогулке в парке. После зоны, после совсем не праздничных восемнадцати месяцев, с постоянным напрягом и новыми потребностями моих родичей; со старыми и новыми обязательствами и делами, которые мне доверили серьезные люди – Бабочка была просто постоянным праздником для моей души. Звонким колокольчиком, который никогда и ничего не просил у меня по факту, только чтобы я был рядом и смеялся вместе с ней, чтобы проводил время со Светой.

Она не твердила мне постоянно, что я должен позаботиться о младшем брате, что ежедневно делали родители, с припрятанным укором в глазах глядя на своего непутевого приемного сына. Не осуждала в открытую, как это продолжала делать Динка, хоть формально и благодарила, каждый раз беря деньги, что я им давал. Не просила помочь с деньгами или подсобить имеющимися связями, как это делал сам брат, поняв, что не так уж беден выбранный мною «кривой» путь.

Свете все это было не важно. Она никогда не сомневалась в том – нужен ли я ей. В ее глазах ни разу не отражалось такое сомнение, которое даже сейчас, спустя тридцать четыре года (пусть любой психолог скажет, что не может взрослый помнить ничего из двух-трехлетнего возраста), я помнил во взгляде матери, нежданно узнавшей, что она беременна, после десяти лет лечения от бесплодия. И это сомнение в ее глазах, когда она смотрела в мою сторону: «зачем ей приемный ребенок, сын уголовника и медленно спивающейся проститутки, если теперь будет свой. Здоровый, родной, «правильный»?» - заставляло меня всю жизнь ощущать себя лишним, посягнувшим на место Сашки, забирающим часть его тепла и любви у родителей.

Зато Света, казалось, чувствовала, что я еду в гости, еще когда я и на улицу их не поворачивал. И всегда подскакивала, выглядывая с балкона – этакий попрыгунчик с двумя косичками, повязанными бантами. А едва завидев мою машину, заворачивающую в их двор – срывалась с этого наблюдательного поста и слетала по ступеням со второго этажа на крыльцо, как раз так, что я успевал подхватить ее на руки.

Эта девочка любила меня безусловно и безоглядно, и за это я готов был ей дать все. О чем она просит или даже сама никогда не подумает.

В Японии считают, что бабочка – символ всего лучшего в жизни человека. Глядя на свою Бабочку, я не мог не согласиться с японцами.

Кто-то молится в церкви, ставя свечки перед иконами и отстегивая попам приличные бабки, кто-то организовывает новомодные «благотворительные» фонды, чтобы очистить свое нутро. Моей же святыней всегда была эта девочка, Бабочка. Мне казалось, что моя душа очищается каждый раз, когда я слышу ее смех и вижу сияющие глазенки Светы, чернющие и одновременно горящие, как маленькие угольки. Если бы ей нужна была почка, не возникло бы ни одного вопроса – я отдал бы и обе своих ради Бабочки. Я отдал бы свое сердце, если бы оно понадобилось ей для пересадки. А если бы мое не подошло – сам нашел бы того, кто мог бы стать донором, и обеспечил бы доставку, не оглядываясь на методы. Жизнь этой девочки значила для меня все. Точно как и ее спокойствие.

Потому я и потащил ее в город – там студия танцев, которые она обожает, куча динамики и суматохи, подготовка к новой школе. Быть может, Света отвлечется на это все. Да и мне не придется мотаться туда-сюда, так или иначе, а я буду ближе, и у нее будет меньше поводов для страха.

Единственное, что напрягало меня в этом плане – Малого так и не удалось разыскать ни мне, ни крымским. Эта падла залегла на дно, затаилась где-то, ясное дело, зная, какой кипиш поднялся. И пусть мы отловили несколько связанных с Малым людей, где он сам – они не знали. Потому поиски продолжались. Но в этом же я видел и потенциальную угрозу для Бабочки, к которой в городе может быть легче подобраться по дороге в ту же школу или на танцы. Так что придется еще больше напрячь парней, чтобы берегли ее, как бриллиант.

Да и у меня самого сейчас был полный завал: несмотря на некоторые нюансы, Сашка мне сильно помогал и хорошо выручал на доверенном ему месте. И пока я не мог никому перепоручить этот «пост». Не нашлось подходящего человека. Так что тянул и это на своем горбу, что не добавляло мне ни свободного времени, ни настроения. Блин, иногда хотелось тупо выстроить рядком всех, кто доставал, и каждому пулю в лоб пустить. Утрирую, конечно, но доставали меня так, что «мама не горюй».

Только Бабочка и поднимала настроение. Так что, может это и хорошо, что теперь мы опять будем все время рядом.

Глава 4

Света

Через полтора месяца

Я не знаю точно, зачем решила зайти в этот магазин. До танцев еще было два часа в запасе, и настроение дурацкое, и весь день ужасный. Да и просто, весь последний месяц был таким, что хотелось все перечеркнуть и как-то начать заново. Но как ни грустно было признать, оказывается, в жизни так редко получалось. Чтоб, в смысле, заново начать.

В общем, возвращаться домой – смысла не видела. Да и охранники, так и следующие за мной, куда бы я ни направлялась, не имели ничего против «прогулки» по торговому центру. Единственное место, куда эти двое со мной не ходили – учебные классы: как я поняла, школа, выбранная дядей Сережей, и так имела хорошую систему безопасности. В остальном же меня везде сопровождали. Хотя везде – это громко сказано, я и не ходила особо никуда. В эту дурацкую школу, да на танцы. И все. Все остальное время безвылазно сидела в доме. Может, потому охранники и не сопротивлялись моему нежданному интересу к покупкам, дядя уже несколько раз громко и чуть ли не с приказом отправлял меня куда-то «развеяться» или «что-то себе купить», а я просто не обращала внимания. Мне ничего не хотелось. Даже не так – меня все раздражало, и я игнорировала все попытки дяди хоть как-то меня растормошить. А сегодня, мучимая чувством вины, все-таки поехала в магазин. Глупость, конечно, но мне хотелось как-то перед ним извиниться.

Мы поссорились утром… Хотя правильнее и честнее будет сказать, что «ссорилась» я, дядя Сережа только спокойно слушал все мои дурацкие упреки и претензии, не сердился и не выходил из себя. Даже не обиделся, когда я, психанув, выскочила из-за стола, чуть не сметя на пол тарелку. Только так посмотрел, что мне уже тогда, сразу же, захотелось попросить прощения за свое дурацкое и детское поведение. Словно бы ему физически больно было от того, как я веду себя, от того, что он что-то делает неправильно, раз я несчастлива. Дядя не был виноват. Наверное, на меня наконец-то накатил тот самый «переходный» возраст, отсутствию которого всегда радовались мои родители, и хвастались этим перед знакомыми, дети которых ставили дома с ног на голову. Теперь и до меня все это докатилось.

Или тот «чертенок», который появился внутри, когда я узнала о смерти семьи, оправился от шока и стал проявлять норов и показывать новые грани моего характера. Или еще что-то, я не знала, но в такие моменты просто не могла с собой справиться – начинала злиться, говорить всякие глупости и гадости, за которые потом мне было безумно стыдно, обвинять в чем-то всех окружающих и просто несправедливость жизни. Я сама себя не узнавала. А поделать ничего не могла. Или, может, недостаточно старалась. Не знаю. Я не понимала себя, а дядя, тем более не мог понять, что со мной творится.

У меня появились тайны от него – нонсенс, такого никогда еще не бывало. Но что я могла поделать, если все чаще ловила себя на том, что вдруг замираю, рассматривая его, а внутри – все сжимается и пульсирует так, что даже пальцы дрожать начинают? И смотрела, оценивала я его - как мужчину. Сколько раз его видела, а впервые, казалось, замечала, что у дяди есть ямка на подбородке, и нос немного кривоват, и какой-то небольшой и очень давний шрам на скуле, и бриться он иногда забывал или не успевал, не знаю. Только мне все равно – все это нравилось. Безумно. И казалось, что красивее мужчины – вообще нет на свете.

Но не говорить же ему об этом в ответ на вопрос: «Бабочка, с тобой все в порядке?».

Я и не говорила, просто бурчала: «ага, все просто здорово» и старалась быстрее убежать в другую комнату. Он же чувствовал, что я что-то недоговариваю, пытался вызвать меня на разговор, как-то выяснить, списывал все на школу…

Хотя и в школе проблемы были, и это, возможно, добавляло причин для такого странного и отвратительного состояния моей психики. Может быть, переведись я сюда просто так, по случаю переезда семьи, или для повышения уровня элитности своего образования – все прошло бы здорово и я спокойно влилась бы в коллектив. Сейчас же все проходило совсем не так гладко.

Мне не хотелось общаться с новыми одноклассниками. Я и старым друзьям не смогла рассказать и поделиться той болью, что поселилась внутри после смерти родных, что уж говорить об откровениях с незнакомыми людьми? Я сторонилась их любопытства и попыток вовлечь меня в интриги местных «кланов», присутствующих в любой школе, тем более в той, где друзья кучковались по размеру состояний своих родителей. А я не знала точно, насколько богат был мой папа, или мой дядя, являющийся теперь моим опекуном. Достаточно, чего еще надо знать?

Меня просто это раньше не интересовало, да и сейчас казалось странным о подобном спрашивать. Я не знала отказа ни в чем, мне хватало на что угодно, так зачем вмешиваться в «мужские дела»? Именно такому отношению меня всегда учила мама. И сама она, насколько я знаю, мало интересовалась нюансами бизнеса нашей семьи.

Кроме того, мое очевидное нежелание идти на контакт, замкнутость и нелюдимость, ранее совершенно мне несвойственные – не добавляли, думаю, одноклассникам желания знакомиться ближе. А я и понимала вроде бы, что сама создаю для этого предпосылки, а ничего поделать с этим не могла, хоть и посещала школьного психолога. Это порекомендовала завуч гимназии, когда узнала, в связи с чем меня перевели в новую школу.

В общем, что говорить, если даже в одежде я изменила своим принципам? Уже не пугало и то, что не буду соответствовать своему веселому и яркому прозвищу в глазах дяди. Перед началом учебного года я обновила гардероб только парой невыразительных брюк, джинсами, двумя объемными, но безумно удобными серыми кофтами. И тем платьем, которое купила в день похорон.

Дядю это расстраивало. Он даже несколько раз пытался выменять у меня «обновки» на десяток новых ярких «одежек», да и в деньгах меня никто не ограничивал: с первого же дня дядя выдал мне карточку с очень приличным лимитом, который пополнялся каждый месяц. Но я все равно не хотела ничего себе покупать. Все еще проходила «стадию отторжения произошедшего», как утверждала школьный психолог.

Не знаю, все что могу сказать – я не чувствовала себя комфортно никогда и нигде. Ни в платье, ни в джинсах, ни в ванной, совершенно голой. Словно бы даже мое тело вдруг стало мне неудобным и не по размеру. Оно предавало меня, непонятно для меня сладко замирая от звука голоса дяди Сережи, или вдруг начинало сотрясаться панической дрожью, реагируя страхом на совершенно безобидные, казалось бы, раздражители. Оказавшись в городе после двух с половиной месяцев пребывания на даче, я вдруг обнаружила, что стала опасаться толпы и закрытых комнат, хотя никогда раньше не страдала клаустрофобией и совершенно спокойно пряталась от Лешки в подвалах и кладовке.

И все-таки сегодня я забрела в этот торговый центр, стараясь убедить себя, что в рабочий день посетителей совсем мало. Слишком виноватой себя чувствовала после утреннего истеричного поведения. Мне хотелось как-то это искупить. Как-то извиниться перед дядей. И целый день размышляя об этом вместо того, чтобы слушать учителей, я подумала, что до сих пор не подарила ему подарок.

И у меня, и у дяди Сережи дни рождения были в августе. Мой раньше на две недели. Мы даже шутили иногда, что в эти две недели разница между нами составляет не девятнадцать, а восемнадцать лет. Такая вот, катавасия. Просто, весело же.

Он подарил мне новый мобильный телефон: коммуникатор. Такой себе портативный компьютер и мобилка в одном. Наверное, не очень изящно, но столько функций и возможностей! Я была в восторге.

Сама же не смогла купить ему подарок на день рождения – тогда еще была на даче дяди, а по приезду… В общем, со всей суматохой подготовки и адаптации на новом месте, я ничего не купила. Даже не выбрала, что можно подарить.

И сейчас еще не знала, что ему может быть надо, потому и слонялась по торговому центру. В детстве было проще – я спокойно могла подарить рисунок, и знать, что ни за что не прогадаю, дядя Сережа безумно обрадуется. Сейчас же мне хотелось подарить что-то такое, необычное, что ли. Чтобы тронуть его, чтобы дядя знал – он для меня безумно дорог. И я очень жалею о том, что сейчас так себя веду. Но пока на глаза ничего подходящего не попадалось.

Где-то через полчаса, почти потеряв надежду обнаружить то, что мне приглянулось бы, я завернула в бутик аксессуаров. Бог знает зачем: и портмоне, и часы у дяди Сережи имелись. Хорошие, качественные, дорогие. Но мне очень не хотелось уходить с пустыми руками. И на одной из витрин я увидела это – мужской браслет из какого-то «супер сплава» (ну не особо я поняла, что и с чем там смешивали, чтоб этот металл получить). Простой, в виде не очень толстой цепочки, с плоско отшлифованными звеньями. Не то, чтобы дядя у меня отличался тягой к украшениям и обвешивался цепями и перстнями. И близко нет. Но этот, отливающий какой-то чернильной чернотой сплав и форма браслета мне очень понравилась. Сдержанно и строго.

По центру браслета имелась небольшая пластина, для надписи или гравировки, как объяснила мне консультант, которую можно сделать сейчас у них. Я думала над тем, что попросить выгравировать еще минут пятнадцать. Не придумала. И просто заказала гравировку, изображающую бабочку. С тыльной стороны, чтобы не видел и не знал никто, кроме дяди Сережи. Он же не девчонка, чтобы носить браслеты с рисунком в виде бабочек. Зато вроде как напоминание обо мне.

Мы даже успели заехать домой перед танцами, и я забежала в кабинет дяди, оставив коробочку с подарком на столе. А сверху записку: «Извини, мне, правда, стыдно за все мои психи. А ты - самый лучший. Всегда им был и есть. С прошедшим днем рождения! Бабочка»

Я очень надеялась, что он сегодня не задержится и, вернувшись, найдет мой подарок еще до того, как я вернусь с занятия.

Однако, как и многому другому из моих планов в последнее время, этим надеждам не суждено было исполниться.

Я занималась танцами с одиннадцати лет. Не так, чтоб думать о карьере или чем-то таком. Совсем нет. Мне просто это дико нравилось. Хотя и в конкурсах я принимала участие, пусть и не ставила себе за цель стать танцовщицей. Но я получала такой заряд энергии, позитива и настолько фонтанирующее настроение после каждого занятия, что никогда родителям не приходилось заставлять меня те посещать. Скорее умоляли пропустить хоть одно, если вдруг возникала такая необходимость.

За лето я не посетила ни одного. И даже не пыталась самостоятельно заниматься. Мне не хотелось и этого. Когда мы вернулись в город, на первое занятие дядя Сережа меня чуть ли не силком отвез – я все время находила повод отложить посещение студии. Но когда я снова попала в зал, когда услышала музыку – не смогла удержаться. Даже не вспомнила, почему же так сопротивлялась. Меня тут же подхватило и увлекло мое увлечение с такой силой, что дядя Сережа, просидевший на подоконнике всю полуторачасовую тренировку, наблюдая за мной, еще неделю шутил о том, как силой тащил «упирающуюся племянницу на танцы».

Конечно, было непросто сразу вернуться в строй, сказывался трехмесячный простой, но я понимала – сама виновата, и с удовольствием посещала занятия трижды в неделю. И здесь, в отличие от школы, легко и просто влилась в коллектив группы.

Вот и сегодня, радостная от того, что так удачно вышло с подарком, надеясь, что дядя будет доволен, я не танцевала – летала по студии. А во время десятиминутного перерыва, когда подошла к своим вещам выпить воды, позвонил дядя:

- Привет, Бабочка. На танцах? – сразу спросил он, видно слыша, что я задыхаюсь. Да и расписание мое знал.

- Ага, - бодро отчиталась я, одновременно жадно глотая воду, так, что треть разливала.

- Мне надо смотаться, решить дела, которыми твой отец занимался, - без дальнейших отсрочек «обрадовал» меня дядя Сережа. – Так что, ужинай без меня. Хорошо, если до завтра управлюсь.

Настроение упало сразу и капитально так. Что и пить уже не хотелось, и танцевать. И радости не осталось. Да и ясно стало, что сегодня дяде моего подарка не увидеть, и не узнать, что я старалась, и правда жалею.

- Ясно.

Я, правда, постаралась произнести это ровно. Но дядя Сережа или слишком хорошо меня знал, или просто прекрасно разбирался в людях.

- Бабочка, - он тяжело вздохнул. – Что, расстроил?

- Есть немного, - честно призналась я. – Без тебя плохо. И, знаешь, - я вздохнула, - прости меня, дядя Сережа. Я серьезно не хочу себя так вести, честно. Просто… Сама не знаю, что на меня находит, - высказала я все, что мучило меня целый день.

- Бабочка, ну ты даешь, не грузись, что я, не понимаю, что тебе нелегко? Всю жизнь заново строить… Не грусти, маленькая. И…- он замолчал на секунду. – Я попробую вернуться быстрее, но, сама знаешь…

- Дела, - закончила я за него.

- Дела, - согласился дядя с невеселым смешком. – Ладно, девочка, танцуй дальше.

И прекратил разговор. А я отставила бутылку и вернулась в центр зала, где преподаватель собирала всех для продолжения занятия.

После окончания тренировки домой не хотелось совершенно. Да и знала, что охранники поели, пока я подарок дяде на столе устраивала, а мне не хотелось сейчас есть, что часто бывало после танцев. Так что я бы с удовольствием осталась на еще одно занятие. Но преподаватель уходила. Седьмой час вечера, на сегодня у нее больше в расписании занятий не было. И я пошла бродить по студии, надеясь напроситься на любое другое, не просто же так они работали до десяти вечера. А мне сейчас без разницы было что осваивать: хоть брэйк, хоть танец живота, что угодно. Однако, оказалось, что на вечер в расписании значились лишь две группы по «танцам у пилона». Эротическим танцам я еще не обучалась, если честно, и в мыслях никогда не было как-то. Но так как ехать домой и сидеть одной, что за ужином, что над уроками – не хотелось, я подошла к женщине лет тридцати пяти, которая, похоже, и была преподавателем:

- А можно к вашей группе присоединиться? – уточнила я, не зная, как она относится к «новичкам», приходящим не с начала курса. – Я танцами уже шесть лет занимаюсь, захотелось сегодня что-то новое…

Женщина посмотрела на меня каким-то уставшим взглядом, полным хлопот, не связанных ни со мной, ни, вообще, с танцами. Пожала плечами:

- Ради Бога. Одно занятие – тридцать гривен, месяц – двести пятьдесят, по три занятия в неделю. Но если за месяц – оплата сразу. Администратору.

Я кивнула и сразу же пошла оплачивать. За месяц. Не знаю почему. Наверное, подозревала, что это далеко не последний раз, когда мне не захочется ехать в пустой дом.

Тренировка закончилась почти в половине девятого. Я буквально рухнула на заднее сиденье машины, ощущая, как непривычно дрожат руки и ноги в тех местах, о которых я и не подозревала даже после стольких лет занятий танцами. Усталость буквально окутывала меня, и было совершенно ясно, что ни до ужина, ни до выполнения домашнего задания я уже не доберусь. Ну и ладно, завтра утром все сделаю, не так и много там писать.

В своей спальне, оклеенной безумно красивыми серебристо-сиреневыми обоями (признаюсь честно, первую неделю после переезда я часами стояла у стен и их рассматривала), я едва сумела добраться до ванной. Привалившись к стеклянной стенке душевой кабинки, впервые за последние часа три, я не могла не признать, что мое настроение опять поползло вверх. Горячий душ после такой нагрузки – это блаженство, серьезно вам говорю. Спать захотелось так, что глаза слипались сами собой.

И все-таки, я не устроилась на кровати. Не села и за стол, поддавшись укорам совести о невыполненной домашке. Ухватив за длинное ухо зайца, своего бессменного соседа по кровати, я натянула поверх майки халат и пошлепала босыми ногами по ковровой дорожке коридора. Дядя Сережа сказал, что до завтра не вернется. А мне, несмотря на усталость, было так грустно и одиноко, что хотелось хоть немного «ближе» оказаться к родному человеку. И казалось, что ничего страшного не случится, если я у него немного посижу перед тем, как возвращаться к себе и ложиться.

Сергей

Думаю, про себя парни меня проклинали и покрывали матом. Впрочем, их право, конечно. Главное, что вслух ничего не говорили и выполняли все, что я от них требовал с нужной мне быстротой. Да, я гнал их как коней. Не просто гнал, а выжимал из парней все соки, чтобы сейчас, в три часа ночи уже подъезжать к дому. Ничего, отоспятся. Зато вернулись в три раза быстрее, чем планировалось. Вот, могут же, если постараться.

Честно говоря, тихая и убитая грусть в голосе Бабочке, и то покорное согласие, с которым она протянула «дела», понимая, что я не могу не ехать – скребло меня изнутри все это время. И, блин, дела-то эти самые никуда не денешь. Но и так непросто все это давалось. И «психи» ее, как она сама это называла – да понятно же все, че я сам подростком не был? А тут еще столько всего свалилось. А Света даже прощения просила, пыталась извиниться.

Я очень хотел бы ей помочь как-то это проскочить. Сделать так, чтобы завтра она проснулась, уже прожив. Не забыв, но смирившись с тем, что изменить невозможно. Чтобы легче отнеслась к новой школе, наплевав на интриги детворы, и думала о том, чего хочет от будущего. Чтобы ее глаза снова начали гореть огоньками и светиться оптимизмом. Конечно, за границу я ее пока не смогу отпустить. Просто не был уверен, что сумею гарантировать безопасность: чужая страна, свои законы и порядки, никакой тебе крыши и своих связей среди ментов. А Малого так и не нашли. И от залетного наемника там, за бугром, мне ее не так и просто будет уберечь. Во всяком случае, не так, как здесь.

И я уже сказал Бабочке об этом. Не с такими аргументами. Но пока и не было видно, что она сама хочет куда-то от меня уехать. Кажется, наоборот, Света даже обрадовалась, что может остаться и учиться здесь. Пусть и не определилась пока с универом. Но это не беда. Пусть выбирает хоть самый крутой. Оплатим, чтобы она ни захотела изучать.

Сегодня же меня интересовало только то, как быстрее вернуться. Я уже представлял, как обрадуется моя Бабочка, когда спустится завтракать и увидит меня. С самого утра, а не вечером, как я обещал. А я расспрошу ее о танцах, на которых Света вчера задержалась, если верить отчету парней, что ее охраняют. Может, конкурс какой намечается. И быть может, мы все-таки сумеем продвинуться еще немного вперед в налаживании новой жизни. Может, ей хоть на кроху легче станет.

Махнув рукой ребятам, отпуская их отдыхать, я бросил документы, которые мне передали, на столик в гостиной и пошел к лестнице. Завтра гляну. Суть дела я уловил, завтра устроим и свяжемся с кем надо, а нюансы пусть мои юристы изучают. Сейчас же мне дико хотелось просто завалиться в кровать и выспаться. Тем более, если я хотел позавтракать с Бабочкой, спать оставалось часа четыре-пять, не больше.

Тихо, чуть ли не на цыпочках пройдя коридор, как подросток, возвращающийся домой с поздних гулянок, чтобы не разбудить Свету, я добрался до своей комнаты. Свет не включал. Зачем, и так знаю каждый сантиметр. С облегчением сдернул с шеи галстук, следом за ним на пол отправился и пиджак. А вот дальше – застопорился. Потому что поднял голову и ошалел, тупо уставившись на кровать.

В моей постели спала женщина. Молодая. Блин, девушка. Это было совсем странно. Я никогда не привозил телок к себе. Не хватало еще. Мест достаточно, чтобы еще дом кому ни попадя светить. И сейчас вообще не врубался: кто это и чего она забыла в моей кровати? Почему-то первая мысль была, что это какая-то подстава. И кто-то пытается влезть. Ясное дело, самой очевидной кандидатурой организатора такой подставы виделся Малый. Хоть и других вариантов хватало. Очень тихо, чтобы ничего под ногами не хрустнуло и не скрипнуло, я отступил к комоду и в боковом отделе нащупал ствол. Холодная тяжесть привычно легла в руку. Так же тихо сняв рычаг предохранителя, я подошел впритык к постели.

И понял, что совсем сбрендил. Просто окончательно. Не узнал Бабочку. Капец. Совсем плохой стал. От усталости, видимо.

Только, хрен бы ее и Сашка сейчас, наверное, узнал. Или Динка. А может, я просто пытался оклематься, лихорадочно хватаясь за такие отмазки и мысли. Потому что вдруг понял, что попал. Попал так, как еще ни разу в жизни.

Эта девушка, лежащая сейчас поверх одеяла на моей кровати, меньше всего походила на Бабочку, которая жевала мои пальцы, когда у нее резались зубки, или на ту девчонку, что висла у меня на шее каждый раз, стоило приехать в гости. Эта была молодая девушка. Красивая. Очень красивая, чего я раньше как-то не замечал. Не просто милая и симпатичная. У нее были обалденные ноги, которые ни фига не скрывал распахнутый махровый банный халат. Чуть худоватые плечи, тонкость косточек которых почему-то подчеркивала лямка майки, натянутой на голое тело. И такая грудь (которую эта майки вообще не скрывала, уж поверьте мне), что у меня перекрыло горло.

Об остальной реакции собственного тела я даже думать не желал. Все еще стоял и пялился на пухлые, почему-то грустно закушенные губы и чуть подрагивающие во сне ресницы Бабочки. На влажные волосы, которые длинными темными прядями рассыпались по этим худым плечам. На сиреневое ухо старого плюшевого зайца, которому посчастливилось оказаться прижатым к этой груди.

Смотрел и не мог понять: какого хера? Когда она стала такой? Я же только утром ее в школу проводил? И ничего такого не заметил. В какой момент она вдруг стала настолько красивой уже не девчонкой, а молодой девушкой, что из меня дух выбило? Смотрел и не мог найти ни одного толкового объяснения ни этому, ни своей реакции на Бабочку.

На автомате щелкнув предохранителем, возвращая его на место, я попятился назад, почему-то продолжая чувствовать себя так, словно у кого-то на прицеле. Тихо прикрыл двери, а потом – пошел в свой кабинет, уже мало заботясь о тишине и сокрытии своего присутствия.

Сказать, что я был сбит с толку и дезориентирован – не значило бы ничего.

Весь мой мир и вся моя вселенная вдруг перевернулись вверх тормашками. А девочка, которая всегда была моим личным маленьким божеством, вдруг превратилась в красавицу, которую я внезапно захотел с бешеной силой. И это понимание разрывало мой разум на части.

Захлопнув двери кабинета ногой, я с порога свернул к мини-бару, и уже с бокалом, полным виски, вытащил сигару из коробки на столе. Отпил. Посмотрел еще раз на сигару. Бросил, и поперся на кухню, где управляющая держала запас сигарет для моих пацанов. Ни разу за последние тринадцать лет я не испытывал такой потребности закурить. Даже тогда, в день гибели Сашки.

Блин. Прости, брат.

Мне было реально стыдно и противно за свою реакцию, но я не мог прогнать из разума картины, казалось, впечатавшиеся в мои глаза, словно их выжгло на сетчатке. Затянулся сигаретой так, что в виске застучало, а все никак оклематься не мог. Я еще отхлебнул вискаря. Сразу пол бокала. Так, что поперхнулся, всю горлянку спиртом обжег. Но наплевал на это, еще раз затянувшись сигаретой. И только теперь, медленно пошел назад в кабинет, прихватив с собой всю пачку курева.

Я никогда… Никогда в жизни не смотрел на Свету так. Она была девочкой, которую я холил, оберегал, лелеял, ради счастья и веселья которой я готов был сделать что угодно, даже терпеть жадность Динки и тянуть Сашку. Лишь бы Света верила, что у нее самая счастливая и дружная семья, лишь бы им не приходилось ни о чем думать и грузиться проблемами, обеспечивая счастливое детство этой Бабочке.

Я всегда знал, что люблю ее. Просто люблю. Ну, как племянницу, наверное. Больше, чем любил родителей или Сашку, однозначно. Но они же и не были такими маленькими, беззащитными, нуждающимися во мне.

Впервые сомнения в моей душе появились, когда родился Лешка. Вот тогда я осознал всю разницу. Нет, я любил племянника, мне хотелось его порадовать, и я гордился его достижениями и успехами. Но… мое отношение к нему уместилось бы в одной сотой или даже тысячной того обожания, которое вызывала Света в моей душе. И все-таки, я не был хреновым педофилом. Никогда, ни разу за эти семнадцать лет у меня не мелькнуло ни одной мысли, оскверняющей эту девочку или наши отношения. Никогда!

Да, я стал реже появляться у них, сведя наше общение к разговорам, потому что боялся обидеть Лешку пониманием того, что его сестра – моя любимица. Я не хотел мозолить глаза Сашке и своей матери, вцепившейся в идею, что я пытаюсь сместить ее сына с пьедестала в сердце Светы, что тот бульдог в кость. Это все было, да. Но я никогда не рассматривал ее как объект сексуального желания. Я не думал о Бабочке, не заводился, видя ее фото или вспоминая наши разговоры.

Единственный раз, когда я завелся, взбесился просто, говоря с ней, это когда она спросила про минет. Меня реально взяла такая злость, просто бешенство. Не знаю почему, но я решил, что какой-то малолетний урод пристал к ней, подкатил с таким предложением. Еле сдержался, чтоб не сказать, что сейчас приеду и голыми руками задушу того, кто к моей Бабочке с таким в тринадцать лет подкатил. Но ни одной мысли о том, как она может такое сделать или воображаемых картин, вызвавших бы у меня сексуальное возбуждение, это не вызвало. Я хотел просто ее уберечь и защитить от всего в мире.

Зато сейчас я был просто каменный, и меня реально трясло, будто не мужик, трахнувший кучу баб, а пацан, который и одной еще не лапал.

Если бы еще вчера узнал, что на мою Бабочку тридцатишестилетний мужик засматривается, блин, убил бы. Сто пудов бы убил извращенца. А с собой что сейчас сделать? Как на нее смотреть теперь? В глаза Свете?

Еще три стакана виски ни на сантиметр не помогли мне продвинуться в мыслях о том, как жить теперь и что делать. Я выкурил пачку сигарет, прикуривая одну от другой, и чувствовал себя так, будто глаза сейчас вылезут из черепа. А придумать ничего не мог.

И почему-то только сейчас заметил темно-синюю коробочку с серо-стальной полосой по центру и записку, написанную торопливым, но округлым и четким почерком моей Бабочки: «Извини, мне правда стыдно за все мои психи. А ты - самый лучший. Всегда им был и есть. С прошедшим днем рождения! Бабочка»

С прошедшим… она и правда мне ничего не дарила, но какая разница, главное, что сама понемногу приходила в себя. Зачем мне еще какие-то подарки? А все равно, вдруг появилось любопытство, и даже это ненормальное желание и ярость на себя отошли на второй план. Отложив тлеющую сигарету в пепельницу, уже полную окурков, я большим пальцем руки откинул крышку.

Угодила. Или угадала. Или просто знала меня так хорошо, что не ошиблась. Мне пришелся по вкусу этот простой, но четкий браслет из металла. Я крутил его так и эдак минут десять, понимая, что мне нравится его текстура и плотность. А потом обнаружил небольшую гравировку. Бабочка. На тыльной стороне пластины. То ли случайно, то ли задумано тем, кто создавал этот браслет, получалось так, что когда защелкиваешь браслет на руке – пластинка чуть смещалась и гравировка оказывалась не по центру, а как раз над точкой, где бился пульс. Словно бы она и до этого не была у меня в крови.

Бабочка-Бабочка. Что же мне теперь делать?

Глава 5

Света

Не знаю, что разбудило меня в этот раз. Может, непривычное ощущение того, что я выспалась? После лета нелегко было подскакивать в половине седьмого, чтобы успеть и собраться, и позавтракать, и доехать до школы. Видно потому - пробуждения каждое утро казались каторгой. А сегодня – ничего подобного. Я проснулась с удовольствием, только ноги немного замерзли отчего-то.

Стоило мне открыть глаза – все прояснилось. Я снова заснула в комнате дяди. Ясное дело, не прихватив с собой будильник. Точно проспала, и уже, наверное, опаздываю. И даже не укрылась – все думала: посижу еще секундочку, и пойду к себе.

Подозревая, что могу пропустить первый урок, я вскочила с постели. И вот тут все стало «жужас-жужас», как любил иногда говорить Лешик, пока был маленький.

На полу у кровати валялся пиджак и галстук дяди Сережи.

Этих предметов одежды точно не было вечером, когда я пришла. Значит, он приехал раньше и все-таки обнаружил мою дурацкую привычку сидеть, да и спать в его комнате. Что он подумал? Почему не разбудил? Рассердился? И если знал и, допустим, решил, что в этом нет ничего страшного, почему утром не разбудил, зная, что я могу опоздать?

Мучимая всеми этими вопросами и совершенно не имея представления о том, как же отреагировал дядя, и что мне ему сказать, я решила – терять нечего. И пошла сама его искать, потуже затянув халат и прихватив бессменного зайца в качестве «моральной поддержки».

Сергей

Я так и не заснул этой ночью. А может, и отключался периодически на пару минут, точно не буду утверждать. Мозг окутало алкогольными парами почти так же, как весь мой кабинет – сигаретным дымом. И самое смешное, почему-то только тогда, когда двери открылись и на пороге показалась Бабочка, у меня в мозгу появились две несуразные мысли: почему она, вообще, спала у меня в спальне? Своя не нравится? Или еще что-то случилось? Спохватился, называется. И вторая: что надо же было ее в школу будить…. Только поздно, часы показывали половину девятого. Уже опоздала. И тут я не справился с обязанностями опекуна.

Я поднял голову и в упор глянул на нее, надеясь, что все это – ночное наваждение, уже ушло. Растворилось в алкоголе.

Ни хрена.

- Привет.

Прогоняя эти глупости из моего мозга, Света настороженно и неуверенно осмотрела комнату. И зайца притащила, будто ей до сих пор пять лет. А я ведь еще не забыл, что именно у нее под этим халатом.

ззУрод. Хорошо, она о моих мыслях не в курсе.

- Я думала, ты не куришь. Бросил, - как-то напряженно протянула она, закрыла за собой двери и подошла к столу.

- Бросил, - согласился я.

И смял в кулаке новую пачку, которую открыл час назад. Там еще две трети сигарет было. Какая разница? Ведь сам ей обещал. Отбросил помятую картонку в пепельницу.

Бабочка глянула на это все, и видно было по глазам, что хочется ей отпустить комментарий, но Света сдержалась. А еще крутилось у нее в глазах какое-то опасение, заставляющее меня напрягаться. Неужели Бабочка меня пьяного испугалась? Так не первый раз видела. Мы с Сашкой иногда, не часто, но бывало, хорошо расслаблялись. Никому кроме брата я не доверял настолько, чтобы хорошенько напиться в компании.

- У тебя что-то случилось? Или ты на меня рассердился? – она дошла до стола и присела на край, продолжая телепать этим зайцем, волоча его за ухо.

- За что рассердился? – выпитый виски явно мешал мне врубаться в ее вопросы. – Уже решили же, что понятно все с твоим поведением, еще вчера. И спасибо за подарок, племяшка. Хороший браслет. Четкий.

Я практически никогда не называл ее племянницей. Ни вслух, ни в мыслях. Не знаю почему. Света, Бабочка, малышка, как угодно. Не племянница. А сейчас, специально, чтоб напомнить себе, кто эта обалденная девушка, светящая своими коленками у меня перед носом, проговорил.

Мне хотелось чуть опустить голову и прижаться лбом к этим коленям. Повернуть лицо и провести подбородком, щекой по ее ногам, спускаясь к ступням. Знаю, что царапал бы нежную кожу своими небритыми щеками. Но и этого мне хотелось тоже. Отметить. Знать самому и наглядно подтвердить, что и эта молодая девушка – моя. Моя, как женщина. Так же точно как я знал, что она была моей Бабочкой.

Именно поэтому стоило ежеминутно напоминать себе, кем именно приходится мне эта девушка.

А Бабочка аж скривилась. Словно я что-то противное сказал. Хотя, может это из-за того, что я сейчас прилично сипел, прокурив голос.

- Понравился? – уточнила она, поежившись. Потерла одной босой ступней о другую.

Меньше всего мне хотелось бы нарушить равновесие в ее психике из-за собственных заскоков. Потому, вместо ответа я приподнял руку, демонстрируя запястье, на котором уже прочно обосновался ее подарок. Но не обнял и не поцеловал в макушку, как обычно делал. Поостерегся.

Но Бабочка все равно улыбнулась. Наверное, наиболее искренне и открыто за последний месяц.

- Я очень рада, правда. Мне так хотелось подарить тебе что-то классное. Как ты мне всегда даришь! – она закинула замученного зайца себе подмышку. Закусила губу, и как-то виновато, но весело глянула сквозь ресницы, обжигая меня взглядом своих темно-карих глаз. – А я уже опоздала в школу.

- Я заметил, - усмешка вышла немного кривоватой, но Бабочка, кажется, не обратила внимания, рассматривая свои ногти.

- Ты сердишься, что я в твоей комнате спала? – вдруг выпалила она на одном дыхании.

Тю, так вот что ее грызло.

- Нет, - я снова выдавил из себя улыбку. – Только, твоя чем тебе не по вкусу? Ты говори, Бабочка, если что – все переделаем…

- Нет, ты что!? – она повернулась, взмахнув этим придурочным старым зайцем. И что она так в эту ветхую игрушку вцепилась? Зайцы столько не живут. Спохватилась, поняв, чем машет и рассмеялась. – Мне очень нравится моя комната. Она такая классная! Просто, вообще! У меня даже дома… Ну, не такая классная была, - она только на секунду замешкалась, видно снова вспомнив семью. – Просто, когда тебя нет, мне совсем одиноко. И очень грустно. А так – я так вроде к тебе ближе.

Света глянула мне в глаза, возможно, все еще опасаясь, что я недоволен. И что мне с этой Бабочкой делать? В голове так и не прояснилось. Но даже так я понимал – стоило бы мне куда-то уехать, пока это дурное наваждение не уйдет. Только как ее оставить? Что я, не помнил, как она испугалась, когда решила, что я утонул? Или вот это? Что Света и спать ко мне в комнату идет, лишь бы себя не чувствовать одиноко. Если я сейчас куда-то пропаду, она решит, что ее вообще все бросили и вряд ли легко справится со своими «психами» и проблемами. И несмотря на это нежданное и дурное желание, все еще выжимающее из меня мозг, заставляющее обращать внимание на бледно-розовый румянец на ее щеках, на то, как она поправляет волосы, пряча прядки за ухом. Несмотря на это все, и на то, что сейчас чисто по-мужски любовался каждым пальчиком на ее стройной ноге, я продолжал обожать свою Бабочку. Любить ее так же светло и сильно, как и вчера. Она оставалась для меня воплощением всего самого светлого и счастливого в жизни. Мое желание заботиться о ней и холить, оберегать Свету никуда не ушло и не стало меньше. И мне стоило помнить об этом. Сосредоточиться на том, что она вроде как моя племянница. Придушить неадекватные порывы собственного тела, выбить эту дурь из своей головы. И позаботиться о Свете.

- Ясно, - хрипло выдал я и кивнул. В голове пробило, словно врезал кто-то прикладом по виску. Неужели похмелье? Рановато что-то. – В общем, ты как, поедешь еще в школу?

Бабочка скривилась.

- Поеду. Язык пропустила, но это не страшно, на математику зато успею.

Я кивнул, вновь скривившись от боли.

- Удачи. Я пошел тогда спать. Вечером расскажешь, как у тебя дела.

Поднявшись, я направился к двери, а на пороге притормозил, почему-то зацепившись за одну деталь, которая только сейчас оформилась в мозгу:

- А что это ты, Бабочка, ко мне по имени и не обращаешься? – удивился я, поняв, что последнее время, уже довольно долго, недели три, она все больше безлико «тыкает». А раньше только и слышно было «дядя Сережа то, дядя Сережа это…». – Может я тебя чем-то все же обидел, что ты меня так опускаешь?

Бабочка замерла на своем краю стола и зачем-то облизнула губы. Опять посмотрела сквозь длиннющие ресницы. И откуда у нее такие? Нарастила, что ли. Сейчас эта мода дурная. Или они у нее всю жизнь такие были? И тут улыбнулась, хитро так, что больше не на мою Бабочку, а на лукавую лисичку стала похожа:

- Да я просто и не подумала, Сереж, что можно без всех этих этикетов, так привыкла с детства. Но ведь точно, сейчас многие и родителей по имени называют. Да и я уже не маленькая. Чего нам церемониться, - и пока я несколько ошалело пытался придумать, чего возразить и как вернуть прежнюю дистанцию, чтоб и ее не обидеть, и себя отрезвить, она спрыгнула со стола. Подошла ко мне и сама крепко обняла, легко коснувшись губами щеки. – Я очень рада, что тебе подарок понравился, я долго выбирала, правда, Сережа, можешь у охранников спросить. Даже в магазине ради этого час бродила. – Она одарила меня еще одной ослепительной улыбкой. – Ладно. Я побежала. До вечера.

И махнув на прощание, она буквально выпорхнула из моего кабинета, оправдывая свое имя и позабыв на столе пенсионера-зайца. А я пытался врубиться, сам ли настолько протупил, усложнив себе задачу. Или тут было еще что-то такое, чего я раньше в своей Бабочке не замечал? Вообще, вот такое ощущение, что я очень много проморгал за последнее время. Или это от виски и возбуждения я сам себя накручиваю?

Но, рухнув лицом на подушку, четко отдавая себе отчет, что стараюсь глубже зарыться в простыню, которая пахла совсем не моим одеколоном, я вспомнил ее взгляд. И ясно осознал, что надо бы обмозговать это серьезней. Только усталость, бессонная ночь накануне и полбутылки виски вырубили надежнее удара по голове, оставив все мысли на потом.

Света

Я понятия не имела: что на меня нашло, и как я на такое решилась? Как додумалась такое сказать дяде? Сереже? Да, я думала об этом с того случая на речке, каждый раз спотыкалась на этом обращении, и как он верно заметил, начала просто «тыкать», хоть и понимала, что могу этим задеть. Но и вернуться на прежний стиль общения не всегда получалось, хоть я не стала его меньше любить. Скорее, эта любовь менялась. А меня и пугало, и будоражило это понимание.

И то, что сегодня он имел в виду вовсе не то, как я вывернула – понятно и глупому. Но я не удержалась – такая возможность, и Сергей не казался в настроении спорить или возмущаться. Собственно, сразу было видно, что он жутко устал. И прилично выпил. И оттого, что я этим воспользовалась, совесть немного ворчала.

Но все равно – настроение вдруг стало таким замечательным, что я взлетела в свою комнату, собралась за десять минут, впервые рискнув натянуть ярко-зеленый свитер из «тех», старых, что были из жизни «до» прошлой весны. И даже осознала, что сегодня дважды вспоминала и Лешу, и родителей – и не разрыдалась, не впала в депрессию. Да, было ощущение горя и печаль. Но уже чуть легче.

Это осознание добавило мне еще больше оптимизма. Потому я буквально сбежала на первый этаж, отказалась от завтрака, который предложила приходящая домработница, Арина Михайловна. Согласилась на бутерброд ее же изготовления. И в компании своих постоянных охранников, спокойно попивающих кофе (видно, пользуясь моим опозданием), поехала в школу.

Здесь не обошлось без разговора с завучем. Такие были правила в этой школе – опоздал, на дальнейшие уроки допускают только с письменного разрешения начальства. Я всю дорогу думала, что сказать в свое оправдание. А потом решила не заморачиваться и обойтись правдой. Почти: дядя поздно вернулся из командировки. А я его ждала. Вот утром и проспала. У меня не было сомнений, что если завуч решит проверить это и позвонит Сергею, он все подтвердит.

В общем, пока добралась, пока выслушала вежливое напоминание, что мою ситуацию понимают, и чувства, и прочее, прочее, прочее, но надо же думать и о будущем, об экзаменах в конце года – уже и математика закончилась. Пришлось подходить к учителям обоих предметов, лично извиняться и узнавать домашнее задание. Впрочем, для меня это было легче, чем спрашивать у кого-то из класса. Одноклассники, хоть и уделили мне сегодня чуть больше внимания, чем обычно (что я списала на опоздание и непривычный для них яркий свитер), общаться не тянулись. Да и я никому даже не кивнула. Уселась на месте, которое мне выделили, и честно делала вид, что слушаю весь урок «зарубежной литературы». А сама могла думать только о том, что внутри до сих пор все дрожит, едва вспомню, как набралась смелости и сама поцеловала Сергея в щеку. И очень радовалась, что сумела ему угодить выбранным браслетом.

Вообще, у меня внутри бушевал ураган чувств, но в отличие от предыдущих дней – большая часть из них были классными: волнующими, будоражащими, приятными. И мне не хотелось их приглушать, наоборот, я смаковала все, даже собственную неловкость и смущение, понимая, что готова и ее вновь испытать, лишь бы еще раз приблизиться к Сергею, обнять, поцеловать так, уже зная, что хочу быть ему совсем не племянницей. Может, даже, по-настоящему.

Вот, вроде бы, и не первый раз мелькали подобные мысли у меня, а еще ни разу они не были настолько четкими и осознанными. И такими желанными. И весь тот восторг, который всегда вызывал у меня Сергей, вся привязанность к нему, вся любовь и восхищение – все это мешалось с новыми чувствами и ощущениями. Потому, наверное, я не могла на месте спокойно усидеть, все мне хотелось то улыбнуться тайком, то волосы поправить, то подпереть подбородок и уставиться в окно. Впервые за долгие дни я ощущала себя почти счастливой. Не совсем такой, какой раньше была, по-другому. Думаю, боль от потери всех близких людей навсегда останется частью моей души. Но то, что Сережа был со мной, и что я, похоже, в него влюбилась (или влюблялась, или просто начала еще больше обожать, сама не знаю) – вернуло мне какой-то кусочек прежней меня самой.

А вообще, если признаться честно, мысли мои на тот момент были настолько хаотичны и непоследовательны, что выглядели вовсе не таким образом. И внутренний монолог больше напоминал что-то наподобие: «Сергей… Господи, какой же он! (на этом месте я, кажется, краснела) Зачем опять курил? Может, проблемы? А папа говорил, что он давным-давно бросил. Папа, ох, как же мне тебя не хватает… Рассердился бы? Или понял? А-а-а, ему понравился браслет! Сергей… Это круче чем дядя Сережа»…

И все в том же духе. Бред сумасшедшей, короче, в которую я понемногу превращалась, похоже.

Так и мучимая этим водоворотом эмоций и терзаний я едва высидела до конца урока. И едва прозвенел звонок на большую перемену, схватила свою сумку и побрела в столовую. Бутерброд-то у меня был, первое-второе я брать не собиралась, а вот чая хотелось. День выдался дождливым и промозглым.

А в столовой меня, как выяснилось, ожидало еще одно непривычное событие. За столик, у которого я устроилась пообедать, и уже грела руки о горячую чашку, без всяких вопросов присела девушка. Моя сверстница.

Мы не были знакомы. Лично, во всяком случае. Но, кажется, я видела ее среди учеников параллельного одиннадцатого класса. Такая, не то, чтобы яркая, но с необычными чертами лица. Видно, был у нее кто-то в семье из восточных народов. Слишком сильно выдавались скулы, да и глаза казались чуть раскосыми. Хоть и светлые. Да и волосы русые. Высокая, симпатичная. Вроде бы всегда ходила в компании с каким-то парнем из ее же класса. Но сегодня никого рядом не было. В руках она держала поднос, на котором стояла тарелка с гречкой, отбивной, салатом. И сок. Готовили в столовой очень даже хорошо, гимназия все-таки непростая, это только я предпочитала домашние бутерброды Арины Михайловны. Все же мои одноклассники ели здесь.

И все равно мне не было понятно, почему эта девушка подошла сейчас ко мне и села сюда. Мест в столовой хватало.

- Привет, - девушку не смутила моя настороженная отчужденность. – Я - Катя, учусь в одиннадцатом «А». Ты прости, что я лезу. Давно хотела подойти, но прекрасно понимаю, как ты себя чувствуешь. А сегодня увидела тебя и… Просто решила сказать, что правильно сделала, надев яркое. Надо стараться жить дальше. А прятаться за темным цветом и посылать всех подальше – не так уж и помогает. Проверено. Ну, вот, в общем, пока.

Она улыбнулась мне, выдав это все почти без пауз. И уже поднялась, наверное, чтоб уйти. Только я, совершенно неожиданно для нас обеих, вдруг протянула руку и легко коснулась ее ладони, которую она уперла в стол:

- Подожди, Катя. Может, посидишь со мной, пообедаешь? – предложение вырвалось само собой.

Просто почудилось мне что-то такое в глазах Кати. Будто она действительно знала, о чем говорит. И меня понимает.

Катя с некоторым сомнением посмотрела на меня, а потом медленно кивнула и поставила назад свой поднос.

- Из своего опыта говоришь? – наблюдая, как она устраивается, поинтересовалась я.

Катя кивнула:

- У меня мать погибла полтора года назад. Глупо так, какой-то придурок на переходе торопился. Сбил. Насмерть. – Ее улыбка была пропитана настолько знакомой мне печалью, что на глаза сами собой навернулись слезы. – Так что, я очень хорошо понимаю, как достает это болезненное любопытство всех вокруг, как заорать на них хочется. Потому и не подходила раньше. Помню это по себе. Но и вечно замыкаться – не помогает. С тобой психолог же говорит? – я кивнула, отпив чая. – Знаешь, это, конечно, кажется мутью, - Катя хмыкнула. – Но в ее словах есть толк. Хоть к ним не так и просто заставить себя прислушаться.

- Возможно, - наверное, я все-таки еще отрицала. Мне не казались умными слова психолога. Только рядом с Сергеем становилось легче и проще смириться.

- Точно тебе говорю, - Катя принялась за свою кашу. – Я тоже сначала в штыки все воспринимала. И прогуливать начала. И на учебу плюнула. Хотя, мне, конечно, легче, - она глянула на меня с сочувствием. – У меня брат остался, Костик. Да ты его, наверное, видела. Мы двойняшки, а сейчас, как близняшки – все время вместе ходим. Это парней сегодня на физ-ре задержали, так я одна.

Я кивнула, подтвердив, что и правда видела:

- У меня тоже был брат. Правда, младший…

- Да, я слышала. Слухи, - она, будто извиняясь за свою осведомленность, развела руками.

Мы помолчали обе.

- Вот, - продолжила Катя, наверное, стремясь заполнить тишину, и взмахнула в воздухе вилкой. – Костик как-то легче с этим справился. Или, может, контролировал себя лучше. В общем, он и мне помог себя в руки взять. А папа…- Катя скривилась с какой-то злой иронией. – Знаешь, правду говорят, что когда умирает отец – ребенок сирота наполовину. А когда мать умирает – «круглый» сирота. Нашему отцу до нас дела нет. Он уже готов отправить нас в Чехию или в Англию, еще не определился, сколько не жалко денег на нашу учебу выбросить. А сам «зажигает» то с одной девицей, то с другой.

В ее голосе так четко пробилась обида и злость, что мне даже как-то неловко стало. Вроде бы и потеряла она меньше родных, а по факту выходило, что еще более одинокая, чем я.

- Мужики, - с презрением выговорила Катя. – Им даже до своих детей дела нет. У них мозги не по этому делу.

Не знаю почему, но я не смогла промолчать:

- Нет, Кать, ты зачем так, обо всех? Я твоего отца не знаю, конечно. И даже не спорю. Но у меня папа хороший был. Он нас с Лешкой любил очень. И сейчас, - я вяло отщипывала хлеб от своего бутерброда. – У меня дядя остался. Старший брат папы. Он мой опекун. И он замечательный. Всегда обо мне заботился и заботится. Если бы не он, я бы, наверное, просто свихнулась.

- Ну, не знаю, - Катя посмотрела на меня даже с каким-то интересом. – А жена дяди тоже нормально тебя воспринимает?

Шум в столовой почему-то стих для меня. И даже в жар кинуло. Такой злой, какой-то. А я зачем-то моргать начала, хоть вроде и видела все прекрасно. А внутри аж затрясло, и дышать сложно стало. Только от глупого вопроса, будто у Сережи могла бы быть жена.

«Да это же просто нереально. Не в нашей вселенной!», вдруг захотелось рассерженно заявить мне. Он мой. Всегда моим был. Я даже представить себе не могла, чтобы с кем-то его делить.

- Он не женат, - и как я только не подавилась, выговорив это?

- А-а, - протянула Катя. – Ну, может, дело в этом. Ему мозги никто не промывает, как моему папке все его подружки, которые все надеются стать «нашей новой мамочкой», - она это проговорила таким противным визгливым голосом, что я рассмеялась.

А Катя только хмыкнула и пожала плечами, показывая, что понимает, но разделить веселье не может. Для нее это реальность.

Мы дообедали вместе, делясь какими-то мелкими подробностями: я рассказала, что занимаюсь танцами. А Катя – что Костик ходит в секцию по футболу. Она вообще больше говорила о брате, словно так ей было проще. Не меньше меня закрывалась от людей, хоть и старалась с этим бороться. Наверное, мне стоило брать с нее пример. Поэтому ли, а может от того, что поняла – я очень соскучилась по подругам и общению, я уточнила, чем занимается она. И когда Катя начала изворачиваться от ответа и оправдываться, что ей некогда, я взяла и ляпнула:

- У меня завтра занятие, пошли со мной. Я тебе помогу, если что, освоиться.

- Да, нет, - Катя растерялась, похоже. – У меня ничего не получится. Я в жизни не танцевала.

- Давай, - зачем-то подбивала я ее. – Будет весело. Веселей, чем просто сидеть дома и ждать брата с тренировки. Разве не ты мне только что говорила, что замкнутость не помогает?

- Я, - признала Катя с тяжелым вздохом. – Ладно. Но если я буду смотреться дурочкой, моя месть окажется страшной, - сощурила она глаза и пригрозила мне наманикюренным пальцем.

Я рассмеялась. Второй раз за эти полчаса.

- Окей, договорились. И не бойся. Видела бы ты меня вчера, когда я на первом занятии на пилоне пыталась удержаться. Чувствовала себя коровой, пытающейся забраться на березу, как в анекдоте, серьезно.

Тут уже рассмеялась Катя. Но глянула с большим интересом:

- Ты же на современные танцы ходишь, или я не поняла?

- Да нет, поняла, это меня вчера занесло на лишнюю тренировку.

- Покажешь? – похоже, ей стало любопытно.

- Если на основную тренировку со мной пойдешь, - я протянула ей руку, словно предлагая заключить сделку.

- Договорились, - Катя пожала мои пальцы.

Так у меня появилась первая подруга в новой школе. Думаю, Сергей обрадуется, когда я ему вечером об этом расскажу.

Не растеряв ни капли своего хорошего настроения, я пошла на следующий урок, предварительно обменявшись с Катей номерами телефонов.

Глава 6

Света

Танцев у меня сегодня не было, так что домой вернулись довольно рано. Единственное место, куда я зашла, попросив водителя остановиться - аптека. Не знаю, все ли так делают, но в нашей семье на следующее утро после «хорошего расслабления» папы, которое хоть и не часто, но все же случалось, мама всегда приносила ему лекарство от похмелья. Причем народные методы мамой не уважались, для своего мужа она доверяла только официальным лекарствам. И меня учила тому же, ведь роль, отводившаяся нам (женщинам) в семье на тот момент, и уготованная в будущем мне лично – украшать и облегчать жизнь родных и близких. Причем, мама умела это делать виртуозно, не унижаясь до раскрашенной «куклы», в которых так часто превращались жены обеспеченных людей.

Я же не то, чтобы старалась во всем следовать ее наставлениям в этом вопросе, но азы усвоила. Потому и пошла в аптеку. Не знаю, беспокоилась ли мама о самочувствии Сергея, когда он «расслаблялся» вместе с папой. А для меня это оказалось важно. Да и сейчас-то о нем вообще некому кроме меня позаботиться. И такой поступок казался мне совершенно естественным. Даже мысли не мелькнуло, что тот может быть не воспринят или неуместен. После того, сколько Сергей выпил прошлой ночью, я сомневалась, что он уже проснулся. Наверняка спит еще. И для меня было совершенно нормально позаботиться о нем. Наверное, так же, как естественным был для него тот факт, что опеку надо мной должен взять он, и никто другой.

Мы оба заботились друг о друге, только каждый в меру своих сил и возможностей.

Именно потому, отставив свою сумку в прихожей, я проинспектировала, что оставила нам Арина Михайловна на обед и ужин, набрала полный стакан воды и с двумя пакетиками препарата тихо пошла в комнату Сергея. Он действительно еще спал, оправдывая мои ожидания. Лежал щекой на подушке, закинув руки вверх.

Тихо, стараясь не шуметь и ничего не задеть (а еще не очень глазеть на его плечи и спину, которые не укрывало одеяло), я осторожно поставила стакан на тумбочку. Туда же пристроила пакетики. Чтобы он проснулся, открыл глаза и сразу увидел. На минуту поддалась искушению, скосив глаза и все же глянув на Сергея.

Вот странно: два месяца назад мы вместе купались в речке, валялись на пляже – и мне даже в голову не приходило его рассматривать. То есть, я смотрела, само-собой, но как-то совсем не так. Как на кого-то близкого и знакомого. А сейчас он словно стал для меня вовсе непривычным и новым. Хотелось каждую мелочь заметить, рассмотреть. Вспомнить, есть ли у него родинки? Где? Изучить каждую черту, каждую линию малейшей мышцы, чтоб навсегда запомнить, с закрытыми глазами и в кромешной темноте, на ощупь узнать. А еще – хотелось его татуировку рассмотреть. Я точно знала, что она у него была. На груди. Но как-то никогда не присматривалась, словно стыдилась.

Мама не одобряла татуировок, говорила, что их делают или бандиты, или идиоты. И красивого в них ничего нет. И смотреть на такое – незачем. Правда, когда я замечала, что дядя Сережа ни один, ни другой – она только кривила лицо и хмыкала. Но мне все равно было неловко рассматривать, да и возможность такая выпадала нечасто – Сергей редко оставался без рубашки, футболки или майки. Так что мне казалось, что татуировка с волком, но деталей я не помнила. А может и нет, может другое что-то, почему-то было смутное ощущение, словно очень давнее воспоминание, что раньше картинка была иной, а потом ее поменяли. Но разве татуировки меняют? Выводят, да. Но меняют? И сейчас даже обидно стало, что я не знаю о Сергее такой немаловажный нюанс.

Но так как спал Сергей, лежа на животе, мне было видно лишь хорошо развитые, широкие плечи, да затылок с темными волосами. Оставалось ждать другого подходящего случая.

Так же тихо, как и пришла, я развернулась, собираясь покинуть комнату. Но не тут-то было.

- Бабочка? Уже вернулась? Я что, целый день провалялся?

Видно, мои передвижения по комнате его все-таки разбудили. Сергей зевнул и повернулся на бок, немного поморщившись. Кулаком сдвинул подушку так, чтоб голова оказалась повыше и, прищурившись, внимательно глянул на меня.

- Вернулась. Сегодня танцев нет, я не очень поздно, - я улыбнулась. Махнула головой в сторону тумбочки. – Извини, что разбудила, просто помню, что папа всегда это после алкоголя пил. Вот, подумала, что и тебе, может, надо…

Скажу честно: я застеснялась. Начала смущаться в один момент под этим внимательным и не очень понятным, слишком пристальным взглядом. Шла сюда совершенно спокойно, а сейчас вдруг ощутила, что снова своевольно зашла в его комнату, нарушив отдых и уединение. И от этого появилось чувство, будто жар поднимается по шее и щекам, и голос становится неровным. Но я очень постаралась не показать этого Сергею. И в меру всех своих моральных сил, спокойно улыбалась. Не знаю, насколько достоверно.

- Спасибо, - глянув в сторону тумбочки, он почему-то улыбнулся. – Точно не помешает. Старею я, видно. Или спал мало – голова еще трещит. - Он потянулся за стаканом, надорвал пакетик и пересыпал порошок в воду. – Так как у тебя дела, Бабочка? Рассказывай, – ожидая, пока лекарство растворится, Сергей повернулся опять ко мне, и сел в кровати чуть выше.

Знаю, надо было ответить. И я постаралась собраться с мыслями. Но те разбегались, потому что вот так, вдруг, у меня появилась та самая возможность – спал Сергей без майки. И я сейчас уставилась прямо на его татуировку.

Рисунок не был цветным. Черный. Сидящий на задних лапах волк, скалящий морду. Только, почему-то там, где у этого волка обозначалось тело и хвост, линии казались какими-то… ну, непонятными. Вроде и рисунок четкий. Но и вроде как поверх другого, полустертого нанесен. А может, мне просто сложно оказалось рассмотреть толком: в комнате света явно не хватало, шторы задернуты, да и за окном пасмурно. И хоть рисунок довольно большой, деталей не увидеть. Но мне понравилось. И я не могла понять, почему мама так всегда возмущалась?

- Нормально, - рассматривая, я старалась все же ответить на вопрос. – Не супер, честно. Но уже не так все раздражают, - криво улыбнувшись, я уселась на его кровать.

Не потому, что совсем обнаглела, просто ноги чуть задрожали. Не подумайте, не от восхищения. Хотя, чего скрывать, и отстраненно рассматривать Сергея сил не хватало. Слишком красивым и классным он мне показался. И я надеялась, что не очень себя выдала. Но кроме этого, сказывалась и лишняя тренировка вчера. К тому же, совсем непривычная. Мышцы болели целый день.

– У меня подруга, вроде как, появилась. Вот, - порадовала я его.

Сергей хмыкнул, в три глотка опустошил стакан, и наклонил голову, потерев пальцами небольшую ямку на подбородке:

- Вроде как? Или появилась? – уточнил он, ничего не говоря по поводу того, что я расселась на его кровати.

- Появилась, - уверенней ответила я. Уперла локти в колени и устроила подбородок на ладонях. – Знаешь, у нее мама погибла полтора года назад. Ее насмерть сбили. Правда, брат и отец живы. Но она меня понимает. И ей, кажется, еще тяжелее. У меня ты есть.

По правде сказать, даже не задумавшись, стремясь сильнее растянуть приятно занывшие мышцы спины, я потянулась и совсем откинулась, улегшись поверх одеяла, еще и руки за голову завела. Мой затылок устроился где-то, где, предположительно, были ступни Сережи.

Удобно, как ни странно.

- Я так поняла, что у нее с отцом отношения совсем плохие. И она, поэтому, против всех мужчин плохо настроена. Я пыталась ее переубедить, - чуть повернув набок голову, я с удивлением заметила, что Сергей как-то уж совсем непривычно и странно на меня смотрит. – Ты же у меня классный. Самый лучший. А Катя, эта девочка, решила, что это потому, что ты не женат.

Тут я полностью перекатилась на живот и снова утроила голову на своих ладонях. И внимательно посмотрела на Сергея, который пересел чуть выше, видно, освобождая пространство для моих маневров на его постели:

- А ты ведь и правда никогда не был женат, да?

Сергей молча покачал головой и отставил стакан, который до этого держал в руке, назад, на тумбочку.

- А почему? – мне действительно хотелось узнать. Потому что я думала об этом весь остаток дня.

Нет, моя собственническая реакция никуда не ушла. И мысль о наличии у него жены казалась кощунственной. Но я и правда задумалась, отчего же такой видный и обеспеченный мужчина, как Сергей, так ни разу и не женился?

Сергей

Мне стало смешно.

Никогда не думал, что одномоментно может раскалываться голова от похмелья, болеть горло, видно от того, сколько я сигарет ночью выкурил. Ломить тело от желания подмять под себя эту обалденную девчонку, растянувшуюся поперек моей кровати и моих ног. И одновременно – рассмеяться хотелось, таким непосредственным и искренним казалось ее любопытство. И радовало то, что она яркий свитер, оказывается, сегодня носила. И просто обнять ее хотелось, без всякого придурочного желания, с нежностью, как всегда. Это же моя Бабочка. Почти такая же яркая и веселая, как раньше.

Впору в психушку ехать сдаваться, от такого винегрета в мозгу.

- Да ты что, Бабочка, - хмыкнул я, стараясь прокашляться.

Еще немного поерзал, отодвигаясь и заодно пряча поглубже под подушку пистолет, с которым снова стал спать после этой заварухи с Малым. Чуть не выставил его, когда проснулся оттого, что Бабочка в мою комнату прошмыгнула. Хорошо, даже с похмелья и сонным, ее шаги узнал.

И как же меня ночью угораздило так долбануться-то, а? Что до сих пор давило и не отпускало.

– Я не по этому делу. Женитьбы – это не по моей части. Это твой отец примерным семьянином был. А у меня голова так забита, что не до этого. Тебя вот на ноги поставить надо. – Я улыбнулся, глядя, как Света прищурилась и рассматривает меня сквозь этот прищур. - И потом, это ты у меня такая хорошая, что понимаешь – дела были и есть. А остальным девчонкам на это мозгов не хватает.

Объясняя это, я протянул руку и растрепал ее распущенные волосы. Не знаю зачем, на полном автомате. Мне всегда нравилось ерошить и портить прическу Бабочке, даже когда моя мать или Динка ей только косы заплетали – у меня руки сами чесались распустить все это прилизанное «безобразие». Тем более что Света всегда кривилась и дергала банты и заколки, будто и сама пыталась «выпустить на свободу» свои темные пряди.

А сейчас она даже глаза закрыла и улыбнулась довольно-довольно, словно на солнце грелась. Бабочка часто на пляже именно с такой улыбкой загорала. И потянулась за моей ладонью, улегшись на пальцах затылком.

Ладонь сжалась сама, собирая ее волосы в кулак. Я стиснул челюсти так, что зубы заломило, пока Света, похоже, удовлетворенная моим ответом, продолжала рассказывать о новой подруге.

А меня по-новой накрыло. Но не просто охотой и возбуждением.

Это было куда больше любого простого желания. То, что взорвалось у меня внутри. Такая какофония, такая смесь чистой и механической потребности взять ее. Здесь. Сейчас же. Да. Было такое. И противно от этого. Хотя, чертяка меня раздери, но мне пришлось себе о стыде напоминать.

Однако и безумная радость, что вижу, как она улыбается, распирала грудь. И просто желание обнять Бабочку заставляло ей улыбаться. И удовлетворение, что она с кем-то подружилась. А по самому краю и без того запутавшегося сознания, мысль – ну куда мне еще жену? На фига? Боже сохрани. Зачем? Мне же, серьезно, о Бабочке еще беспокоиться и беспокоиться.

Давя это все внутри себя, я откинулся на спинку кровати, даже не задумываясь, что продолжаю легко натирать, поглаживать кожу Бабочки под волосами. И старался подчинить дурное тело разуму, радуясь эффективности лекарства, что Света принесла. А пока голову покидала настырная стучащая боль, вдруг додумался, что сидим мы в достаточно двусмысленной обстановке, а «племянница»-то моя все это время совершенно не стесняется в упор меня рассматривать. Даже татуировку, которую я набил уже в салоне, когда так до конца и не сумел вывести старую, сделанную еще на зоне. Времена менялись, да и стоило думать о статусе. А те, кому надо, и так знали, кто я и к чему. И что не за просто так уважением людей пользуюсь.

В общем, не в наколке дело, даже. А в том, как Света на меня смотрела. Я открыл глаза, чтобы перепроверить: Бабочка вообще в мою сторону не смотрела, а пялилась в потолок, продолжая говорить. Еще и руками махала, что-то объясняя. Нет, наверное, и то, совсем не детское изучение, мне почудилось.

И тут она повернулась, может, мой взгляд ощутив. Уставилась глаза в глаза. И замолкла на полуслове, так и застыв с приоткрытыми губами, на «слуша…». И даже непонятно, дышала ли?

И я отчего-то эту тишину никак не наворачивался прервать. Сидел и в упор смотрел в ее глаза. Карие-карие. Такие темные, словно кофе, в турке заваренное. Чуть ли не черные.

- Что, Бабочка?

Я таким титаническим усилием выдавил из себя эти два слова, что голова опять запульсировала. Но молчание стоило нарушить. Слишком зыбкой была грань моего равновесия, еще не привыкшего к тому, что следует сдерживать каждый жест и слово. Сознание еще не просекло: зачем и почему я вдруг становлюсь на дыбки и иду против себя самого же?

Она моргнула. Выдохнула. И улыбнулась:

- У тебя глаза разные.

Я поднял одну бровь. Типа она раньше этого не знала.

А Бабочка рассмеялась, явно читая мои мысли:

- Да, я знаю, что они всегда были такие. Просто, я вроде и знаю, а сейчас – опять увидела. Заново. – Она еще раз моргнула и будто смутилась. – Знаешь, а я у папы когда-то просила денег на контактную линзу, хотела зеленую. Чтобы и у меня глаза, как у тебя были.

Я усмехнулся, чуть свободнее откинувшись на подушку и все еще держа пальцы в ее волосах. Помню, как меня повеселил тот рассказ брата. Да и на то, что он Бабочке правду о моем рождении рассказал, я не злился. Никогда не видел в этом особой тайны. Хоть родители и старались ото всех скрыть.

- Да, Сашка рассказывал, как ты его доставала. И сейчас хочешь? – с любопытством глянул на Свету.

Она опустила голову и покачала ею, внимательно уставившись на свое запястье:

- Нет, хоть теперь и денег ты мне даешь столько, что на пять комплектов хватит. Это же не по-настоящему будет. Не как у тебя. Подделка. Лучше я себе свои оставлю, - эта хитрюга опять глянула на меня своими лукавыми глазами. – А твоими любоваться буду, - добавила она и подскочила с кровати. – Пошли есть, там Арина Михайловна кучу еды наготовила. Или ты еще не в состоянии? – Бабочка с веселым вызовом вздернула бровь.

- Кыш, мелочь пузатая, - я запустил в нее подушкой, стараясь стряхнуть странную вязкую, тягучую, но приятную стянутость мышц во всем теле, вдруг напряженно сократившихся от того, что она сказала о моих глазах. В голове звенел тревожный колокольчик. Но я отмахнулся, решив, что из-за собственной новой и непонятной реакции на Бабочку и ей, ее словам – невесть что приписываю. – Есть я всегда готов. Дай только умоюсь. А ты пока на стол накрой.

Света, ловко увернувшись от летящей в ее сторону подушки (при этом так изогнувшись, что я аж залюбовался изгибами: не проходят даром занятия танцами, хоть и не мне бы глазеть на эту красоту, если честно), рассмеялась еще громче.

- Давай, у тебя пять минут. Иначе я все сама съем, - пригрозила эта малявка, предусмотрительно выбежав за дверь, видно прячась от новых метательных снарядов.

А я, так и продолжая улыбаться, первым делом переложил ствол в ящик тумбочки. И только потом побрел в ванную, приводить себя в порядок.

Света

Следующие три недели не прошли, а пролетели мимо моего внимания. Я даже не представляла, насколько изменится моя жизнь, когда предложила Кате остаться пообедать за моим столиком. Мы действительно сдружились и теперь проводили вместе чуть ли не все перемены. Особенно большие, когда можно было вволю посидеть и поболтать о всяких мелочах и глупостях за обедом. Мы обсуждали одежду, моду, парней в наших классах и поведение других девчонок. Занятиями танцами, на которые Катя ходила без особой охоты и в основном затем, чтобы после вволю полюбоваться на то, как я мучаюсь на пилоне или стуле, «танцы с которым» нам так же показывала тренер, все еще уставшая от всех на свете. Дело в том, что самой Катерине наши занятия давались не очень просто, и она считала вселенской справедливостью после смотреть на то, как мучаюсь я с непривычным инвентарем и движениями.

В общем, обычные девчачьи глупости.

Обсуждали мы и Катиного отца, который достаточно регулярно давал дочери повод поплакать или просто «возненавидеть» себя. Хотя, несмотря на все ее громкие заявления, я видела, что Катя любит папу и его поступки очень ее ранят. Выросшая в полном обожании мужской части своей семьи, я искренне сочувствовала подруге, но не знала, чем помочь, кроме как отвлечь на те же танцы, или поход в кино. Ну, или по магазинам, преодолевая свой страх перед толпой ради того, чтоб повеселить Катю.

А еще – я приглашала ее к нам домой, вместе с братом. Чтобы познакомить с Сергеем. Это была его инициатива. Или даже требование, если бы мне не показалась такая мысль абсурдной. И все же, Сергей очень настоятельно хотел познакомиться с моими новыми друзьями, а я не видела повода увиливать от этого. Так Катя и Костик (который, кстати, был не менее дружелюбен, чем его сестра и тоже охотно начал со мной общаться), впервые попали к нам. Сергей пообщался с обоими не больше пяти минут, проявив недюжинные познания в современной музыке и увлечениях подростков (ну, он же всегда был моим советчиком и поверенным во всех увлечениях и тайнах), а потом ушел, сославшись на вечные дела и поцеловав меня в макушку на прощание.

И Катя, и Костик восторженно заявили, что у меня клевый дядя, и я не могла с этим не согласиться. После чего они стали частыми гостями в нашем доме (Костик фанател от видеоигр, а у нас имелась какая-то приставка, которой я не пользовалась, купленная Сережей в надежде меня развлечь), Кате же просто нравилась «мирная и спокойная» атмосфера в доме. И хоть Сергей с ними пересекался редко, они каждый раз восхищались тем, что он беспокоится о моих делах и всегда в курсе моих интересов. Я же хоть была и не против поговорить о Сергее, почему-то так ни разу и не призналась новой подруге, что все больше влюбляюсь в собственного «дядю».

Да и он в последние дни вел себя как-то иначе. Не знаю, мне сложно это было даже для себя сформулировать, но словно напряжен все время. Видно снова из-за работы, которой не становилось меньше. Так что, чаще всего, мы виделись с Сережей только за завтраком. Но что меня очень радовало – он не снимал тот браслет, что я подарила. Всегда носил его. А еще время от времени так смотрел на меня: внимательно, и словно «обжигая» глазами, что я застывала с приоткрытым ртом, пялясь на него, как последняя дурочка. Правда, я и так в эти дни использовала любую возможность, чтобы посмотреть на Сергея. Или чтобы его обнять. Мне настолько сильно этого хотелось, что я просто ничего не могла поделать с собой. И иногда, не каждый раз, но все-таки изредка, мне вдруг начинало казаться, что и объятия Сергея становятся гораздо крепче, чем раньше. В подобные моменты у меня совсем начинала кружиться голова, а здравые мысли куда-то улетучивались. И очень хотелось набраться смелости, оторвать лицо от плеча Сережи, в которое я всегда утыкалась носом, и поцеловать его. Прямо в губы.

Но пока я не решилась на такой поступок. Знаете, ведь все эти мысли и желания в тот момент являлись больше мечтами и фантазиями, пусть уже и более осмысленными, конкретными, чем когда мне было тринадцать. Однако любое действие это изменило бы. Сделало чем-то кардинально отличным, неважно – одобрил бы Сергей мою смелость или возмутился бы. И я пока не решалась сделать этот шаг, начать какой-то новый этап в наших отношениях.

Но это все целиком и полностью занимало мои мысли ночами и по утрам. В остальное же время хватало других дел и забот: заканчивалась первая четверть. А так как я не особо уделяла время учебе, теперь приходилось подгонять хвосты, чтобы достойно написать контрольные и не объяснять удивленному Сергею, с каких это пор я, чуть ли не круглая отличница, вдруг стала получать шестерки и семерки. И поскольку подтянуть мне надо было несколько предметов – свободного времени оставалось совсем мало.

Однако и для этих «крох», нашлось занятие. И все благодаря тем же Кате и Косте.

Так уж вышло, что Костик, принявший меня довольно быстро в их тесный семейный круг и воспринявший сразу чуть ли не как вторую сестру, так же нуждающуюся в покровительстве после трагедии, как и Катерина, дружил с парнями в моем классе. Дружил давно и тесно. И уже через полторы недели я стала замечать, что отношение одноклассников ко мне начало меняться в лучшую сторону без всяких моих усилий. Оказывается, Костя, познакомившись со мной, не сумел понять, отчего же я не смогла найти общий язык с другими. И решил исправить эту несправедливость. Первым, кто «поддался» его увещеваниям и рекламной компании в мою пользу, оказался Артем – лидер одного из «самых состоятельных кланов» нашего класса. Очевидно, Костя поделился мнением и о том, что видел у меня дома. Так что одноклассники сумели определиться, куда меня причислить и почувствовали облегчение, что сказалось и на «потеплении отношений». Нет, конечно, нельзя сказать, что я тут же стала «звездой» класса. И близко нет. Но несколько человек уже с улыбкой здоровались со мной и даже обсуждали учителей и предметы.

Но самые приятельские отношения у нас пока складывались как раз с Артемом. Наверное потому, что они с Костей вместе занимались футболом, и часто возвращаясь с дневной тренировки в секции при школе, обедали с нами. Один раз Артем даже уговорил нас всех выбраться в ночной клуб, которым владел его старший брат и куда нас, ясное дело, должны были пропустить без всяких проблем.

Однако проблемы все-таки появились. У меня. Поскольку Сергей вовсе не пришел в восторг от новости, что я собралась в ночной клуб. Не смилостивился он и после новости, что иду я туда с Катей и Костей. Не спасло и ситуацию описание того, как охранники клуба, который принадлежит семье моего одноклассника, будут нас «опекать».

Сергей вдруг заявил, что я сильно маленькая, чтобы по клубам ходить. И делать мне там нечего. Еще на наркоту подсадят, или еще чего в том же духе.

- Сереж, ну мне уже семнадцать! Ну почему маленькая?! – даже обиделась немного я. – Некоторые в моем возрасте уже детей рожают…- Это я на своих родителей намекнула, которые умудрились «сделать» меня, когда папе было семнадцать, а маме шестнадцать. – И никто их маленькими не считает, а тут же просто потанцуем…

- Рожают те, у кого мозгов нет! – рявкнул в ответ Сергей. Правда, я не то, чтобы испугалась. – Умные - презервативы используют. И если ты только потанцевать хочешь, на кой про детей волынку завела?! – подозрительно глянул он на меня. – А на танцах что, не хватает времени? Уже ж и так в два раза больше посещаешь часов?

Я отвела глаза, потому как это был щекотливый вопрос. Не знаю почему, но я так и не нашла времени и возможности сообщить Сергею, что мои дополнительные часы посвящены занятиям эротическими танцами. Да и судя по его нынешней реакции, он мог такие занятия вовсе не одобрить.

- Сережа, - чуть надув губы, я всем видом показала, что страшно обиделась. – Я хоть раз давала повод мне не доверять? И потом, ты, как никто знаешь, что я сексом еще вообще не занимаюсь, хоть с презервативом, хоть без. И это упреки не в мою сторону!

Да, я тоже немного раскричалась. Хоть и не планировала. Не дура, вроде, понимала, что с истерикой и криком просить о чем-то – не лучшая методика. Но его намеки на то, что я могу так глупо поступить и свой первый раз испоганить, отдавшись кому-то в коридоре или вип-комнате клуба – меня задели. Тем более что сам Сергей был единственным, о ком я вообще мечтала, как о мужчине в последнее время. Впрочем, и это я не решилась ему сейчас сказать. Хотя, может, такой аргумент и убрал бы все его возражения. Не знаю, но проверить у меня не хватило смелости.

Похоже, мое заявление его убедило. Или задело что-то в душе. Сергей шумно выдохнул и уселся на длиннющий белый кожаный диван, который стоял у нас в гостиной. Опустил голову, придавив глаза пальцами так, будто сильно устал. А потом глянул на меня из-под бровей:

- Ладно, Бабочка, признаю, что перегнул палку, - признал он. Правда, совсем что-то не радостно. Голос Сергея звучал так, словно он цедил и выдавливал из себя слова. – Иди в свой клуб. Только охранникам ихним я не особо верю. Так что парни пойдут с тобой. И будут все время рядом. Разве что в туалет можешь пойти только с Катей своей. А парни вас подождут под дверью. Ясно?

- Спасибо!!! – радостно кивая и визжа, я подлетела к Сергею и плюхнулась к нему на колени. Без всяких мыслей о соблазнении или флирте, честное слово. Просто очень обрадовалась. – Спасибо! Спасибо! Спасибо! – тараторила я, обняв его за шею, и крепко прижавшись своей щекой к его немного колючей и жесткой щеке.

Моя реакция заставила его расхохотаться.

- Не за что, Бабочка. Только, я тебя, как человека прошу: думай головой, а не тем, чем твои родители думали, ладно? – с намеком глянув на меня, Сережа и сам обхватил мою талию руками. Притянул меня еще ближе и, надавив ладонью на мой затылок, устроил мою голову у себя на груди. - Ты, конечно, лапочка вышла, и сокровище мое просто. Но, блин, заслуживаешь самого лучшего, а не какого-то дебила, который не придумает ничего лучше, кроме как перепихнуться в клубе.

- Се-р-е-ж, - честно говоря, немного смутившись, протянула я. – Я ничего такого даже не думаю. И потом, самый лучший – это ты, - выдохнула я порядка на три тише, куда-то в район его плеча.

Не знаю, услышал Сергей это или нет, он промолчал. Но руки его обнимали меня очень крепко. Будто бы он все же не был доволен тем, что отпускал меня.

В клуб мы сходили тем же вечером. И ничего такого с нами не случилось. Два моих охранника (на которых Артем смотрел с искренним удивлением), два вышибалы в клубе, которые присматривали за нашим столиком, наши Костик с Артемом, тоже не хлипкого вида, да еще и старший брат Артема, который пришел знакомиться с его друзьями – думаю, все эти факторы сыграли свою роль в том, что никто нас не трогал. Мы себе спокойно развлекались, правда, из-за особого положения Артема, нас никто и не думал ограничивать в алкоголе. Но я дала слово Сергею, что не буду делать глупости. И потому, в отличие от остальных, пила только безалкогольные коктейли. Чем, кажется, очень порадовала своих охранников.

Однако низкий градус напитков не мешал мне по полной оторваться на танцполе. А так как это я умела очень даже хорошо, любовались моими движениями многие. Даже в глазах Артема я заметила вовсе не дружеский, а откровенно мужской интерес, когда вернулась к столику освежиться. Но это хоть и польстило мне, глубоко не задело. Честно говоря, каждую секунду пока танцевала, я скучала по Сергею и хотела бы его видеть рядом или за нашим столиком. Но это все равно не помешало мне хорошо отдохнуть и вернуться домой совершенно усталой и довольной. К тому же, не очень и поздно, в два часа ночи.

Я впервые упала на кровать и заснула без всяких мыслей и снов, абсолютно спокойно.

Сергей

Я не думал, что это станет такой проблемой. Моя реакция на Бабочку. Моя непонятная и сумасшедшая тяга к ней, казалось, нарастающая с каждым днем. И бешеное желание сделать ее своей. Не в физическом смысле. Не только в этом.

И этот ее поход в ночной клуб только наглядно и ярко продемонстрировал мне то, что со мной же творится.

Легко было убеждать себя, что та ночная вспышка влечения к Свете – результат усталости, проблем и стечения обстоятельств. Но что тогда заставляло меня вглядываться, рассматривать каждую черточку моей Бабочки в любую минуту, когда я только мог смотреть на нее? Что вынуждало, вопреки здравому смыслу, выкраивать время, чтобы позавтракать с Бабочкой, отодвигая встречи и планы? Что растекалось по венам жаром каждый раз, когда она обнимала и целовала меня в щеку, уезжая в школу?

Родственная любовь? Привязанность дяди?

Ой, вряд ли. И я был достаточно честен с собой, чтобы это признать.

Особенно после той вспышки безумного собственничества, когда услышал, как она прошептала: «самый лучший – ты».

Имела ли Света в виду что-то большее, чем примерная племянница могла хотеть от дяди? В контексте нашего разговора о «первом разе»? Я все время отодвигал эти мысли от себя, делая вид, что не замечаю изменившихся взглядов и намека на флирт, пусть и неосознанный, проскальзывающий в поведении Бабочки. Если я задумаюсь об этом – мне придется что-то решать. И правильным решением был только один вариант. А я не хотел лишать себя всего этого.

Потому – мне просто казалось. Ничего больше.

Да еще и эти друзья. Нет, я ничего не имел против Кати. Нормальная девочка. Да и брат ее хороший парень. И Бабочку мою опекал. И семья у них нормальная, хоть отец, и правда, в отношении детей вел себя как полный урод. Но это уже не мне решать и исправлять.

Хотя, скажу честно, и радуясь тому, что у Светы появились друзья, я начал жестко так скучать по тому времени, когда она жила на даче. И все ее время, вся радость Светы – принадлежали только мне.

Понимал, что это глупо, тупо и неверно. Эгоистично. Да и «не для мене квіточка росла». Но ничего не мог поделать с этим собственническим эгоизмом.

А когда появился еще и этот Артем… Все. Полный финиш. Мне стоило огромного труда просто не запретить Свете общаться с друзьями.

Я не знал, почему так реагировал. Не знал.

Вру. Знал. Но не хотел признавать, как и все остальное. Не хотел понимать, потому как отдавал себе отчет – не имею я права на эту девочку. По многим причинам. И по возрасту в том числе.

И сколько бы Света не спорила, доказывая, что уже взрослая, пусть и не по той теме, сути это не меняло. Как и того, что я не имел права даже думать о ней в таком ключе.

Хотя, если вы считаете, что мне это понимание мешало размышлять, вы крупно ошибаетесь. Я не мог прекратить, не мог просто вычеркнуть ее из своих мыслей и головы. В таких ситуациях и картинках, что Сашка мне точно начистил бы морду и отбил почки, если был бы жив.

Наверное, именно поэтому я и отпустил ее все-таки в ночной клуб. Несмотря на дурное желание прижать к себе с криком: «МОЕ!». Потому что осознавал, не имею права, не могу сделать ее своей. У Бабочки своя судьба и жизнь. Я же должен лишь уберечь ее и сделать счастливой. Со стороны.

И все-таки, я не лег спать, пока Света не вернулась домой, и пока парни, охранявшие ее, не отчитались мне в подробностях, что все в клубе было нормально и спокойно. Никто к моей Бабочке не приставал, да и она ни к кому интереса не проявляла.

Да, я долбанный придурок. Но только после этого сумел расслабиться и пойти спать, понимая, что успокоила меня информация о ее полном безразличии к окружающим парням.

Моя. Пока еще только моя. Целиком и полностью.

Глава 7

Сергей

Я отдавал себе отчет в том, что не могу, не имею права вечно игнорировать все более проступающую проблему изменения наших отношений со Светой. Казалось, Бабочка ощущала себя со мной все легче и свободней. И хоть в ее поведении не было ничего нарочитого или откровенного, я не мог не заметить, что она относится ко мне скорее, как к мужчине, вызывающему ее интерес, нежели как к дяде. Правда при этом наше общение не стало напряженным или сложнее, мы все так же с интересом обсуждали то, что происходило у нее в школе или на танцах, Бабочка охотно рассказывала все о своих друзьях. Однако я был достаточно опытным и искушенным, чтобы замечать ее неосознанные сигналы, к тому же не являлся дураком, чтобы пытаться обмануть себя.

И все же не хотел размышлять над тем, что этому стоит положить конец.

Девочка просто искала себя. Она взрослела, менялась, точно как и ее интересы, желания, потребности. А потеряв всех, Света слишком привыкла опираться и доверять только мне. Вся ее жизнь в последние полгода была связана лишь со мною. Потому, видимо, неудивительно, что и в первой малопродуманной попытке флиртовать с мужчиной, она обратила внимание на меня. Тем более что правда о нашем родстве была Свете давно известна.

Это не что-то серьезное и определенное, я не сомневался в таких мыслях. Просто игра, как «дочки-матери», играя в которую, девочки с детства примеряют на себя образ поведения, который определяет им наше общество. Так и здесь – Света играла во взрослую женщину, которая заигрывала с мужчиной.

Все через это проходят.

Разница только в том, что, чаще всего, первая попытка девушек оканчивается не очень удачно из-за выбора мужчины, чье внимание они стараются привлечь. И такая игра во влюбленность может привести к плачевному результату.

Бабочке это не грозило. Я уберегу ее. Она поиграет и пойдет по жизни дальше, не потеряв ни уверенности в себе, ни веры в чудо. А я… я никогда не попробую получить нечто большее у нее или воспользоваться такой возможностью. Эта девочка была настолько для меня дорога, настолько бесценна, что я наступлю на горло и самому сильному своему желанию или потребности. Ничто не значило для меня больше, чем ее благополучие.

Отойду в сторону, как только она определится с тем, что и кого желает иметь в жизни. Нет, я не пропаду и не брошу Бабочку. Буду присматривать и оберегать ее все то время, которое сумею. Но со стороны.

У нее в будущем десятки вариантов. Таких, что только выбирай. Вся жизнь впереди.

О чем говорить, если уже сейчас Владимир Сидоренко, отец того самого Артема, являющийся далеко не последним человеком в иерархии города и власти, узнав от старшего сына, чья именно племянница новая одноклассница младшего – звонил, интересовался, не думал ли я над вариантом объединить наши семьи и капиталы? Потому как девочка не только Артему понравилась, но и Виталию, его старшему наследнику. «Воспитанная, красивая, без закидонов, которых сейчас у молодых девчонок хватает, без глупостей и ветра в голове». Так Свету описал этот самый Виталий отцу, характеризуя подругу брата. Так что, если что, семья будет вовсе не против рассмотреть ее, как вероятную невесту. Да и нашим делам это только на пользу пойдет.

Я поблагодарил за лестную оценку. Признал, что и правда, семьи нашего уровня только выиграют от новых родственных связей. Но, сославшись на обязательства перед умершим братом, объяснил, что не могу пока ничего от девочки требовать. Разве что направить. Да и время сейчас такое, что молодежи высшее образование не помешает, тем более что у племянницы моей голова светлая. Вот после поступления и первых двух курсов можно будет о чем-то более конкретном говорить, если Свете кто-то из его сыновей приглянется.

Сидоренко согласился с моими доводами и заверил, что понимает и уважает мою позицию. И еще раз заметил, что уж очень понравилась моя девочка его оболтусам.

А мне придушить голыми руками хотелось и его самого, и этих оболтусов.

Но я не собирался делать ничего подобного. Потому что понимал ситуацию и свои порывы. И потому сейчас мне казалось не настолько уж ужасным получить эту малость - чуть больше ее нового обожания. Новых эмоций и чувств, которые скоро перегорят и угаснут, когда девочка поймет, что пока просто связывает эмоциональный покой и уверенность в ситуации со мной.

А я… Что ж, скажу честно, я все-таки заставил себя сесть и откровенно осмыслить все, что со мной творилось в последнее время. И когда пришел к единственно верным выводам – рассмеялся. Правда, судя по настороженной реакции парней, которые ехали спереди, смех мой веселым не был.

Зато я точно знал, что видимо, очень верно поступил когда-то, сократив время моих визитов к брату, когда Свете лишь исполнилось восемь лет. Не задумываясь, на чистой чуйке и автомате, я пытался уберечься, защититься от того, что могло оказаться слишком напряженным для моего сознания. Что ж, от судьбы не уйдешь, видимо. Она везде найдет и все, что ей причитается, достанет своими загребущими лапами. Видимо, Бабочка и была этой самой судьбой для меня. Тем человечком, для которого я всю душу и разум готов вывернуть наизнанку. Все, что угодно отдать. Я любил ее раньше, пусть и немного иначе. И то, что сейчас я стал хотеть ее, как женщину, не умалило этой любви. Скорее, сделало мои чувства объемней и еще сильнее.

Но так же хорошо я понимал и то, что место рядом с Бабочкой – не мое. И дело было даже не в том, что я якобы приходился ей дядей. Хоть некоторые угрызения совести касательно Сашки и матери грызли меня, когда я пытался не сосредотачиваться на своих все более откровенных снах о Свете, преследующих меня слишком часто.

Кроме всего этого существовал еще немаловажный момент. То, кем я был последние двадцать лет – ставило ее под угрозу. Бабочка, без всякого сомнения, заслуживала более интересного человека рядом, чем связанный с криминалом мужик, вдвое ее старше. Так что, как ни крути, но выбранная мною линия поведения и акценты в нашем общении – являлись единственно верными. Пусть и с некоторыми уступками, которые я для себя сделал.

В этом плане я сдался, устав бороться с собственным желанием по максимуму провести время, которое еще могу урвать со своей Бабочкой. Поначалу пытался чуть чаще задерживаться вне дома, уезжать по делам. А потом – махнул рукой. Через год, без всякого сомнения, она и не вспомнит о своих словах: «ты самый лучший для меня». У нее будут новые увлечения. А мне останутся только эти моменты, простые и неискушенные, но от этого в разы более ценные. Моменты, с которыми не сравнится самый жаркий секс с любой другой.

И пусть можно было возразить, что в тридцать шесть немного рановато так уверенно делать подобные выводы, я четко знал кто я, и кто Бабочка для меня. Та, которой никакая другая не станет.

Настолько же сильно я был уверен и в своем решении.

Однако, видимо не зря говорят, что Бога и жизнь прилично веселят наши планы…

Света

Наверное, моя судьба обладает очень специфичным чувством юмора. И любит шутить со мной в свои «черные» шутки именно тогда, когда жизнь начинает казаться мне слишком уж замечательной. Так было весной. Так же случилось и теперь.

Каким-то чудом мне удалось пересдать все свои «хвосты» до конца четверти, и я с чистой совестью порадовала Сергея информацией о своей успеваемости. Потому мы вчера провели вместе целый «праздничный» вечер, отмечая начало моих каникул пиццей, сухим красным вином (его собственная компания была единственной, в которой Сергей мне пока разрешал пить) и всевозможными планами на мое будущее. Эти версии и желания порой были просто забавными: когда я пошутила, что задумываюсь о карьере дрессировщицы особо крупных хищников, раз уж, даже, с девчонками в классе сумела к концу четверти найти общий язык, Сережа искренне посмеялся; или эфемерными – как-то перспектива подумать о карьере дипломата. Это Сергей предложил, когда после второго бокала вина я все-таки призналась ему, что по нескольким предметам прилично “не успевала” и пришлось уламывать учителей разрешить мне пересдать некоторые зачеты. Хотя более серьезно он предложил подумать о чем-то таком, что окажется мне интересно. Правда, сколько мы с ним вместе ни думали, так и не смогли выдвинуть ни одной конкретной версии, кроме той, что это не будет связано с математикой. Ее на дух не переносила, хоть и вынужденно терпела. Сами понимаете, программу в министерстве составляют без учета моих желаний.

В общем, вечер был обалденный: мы включили камин, оправдывая это тем, что на улице прилично похолодало. Развалились на пушистом ковре в гостиной – Сергей оперся спиной на диван, а я устроилась затылком на его щиколотках. А вокруг расставили коробки с пиццей, бутылку того самого вина, и кучу винограда и инжира. Первый я не особо любила, у нас в семье его Сергей - больше всех остальных жаловал. А вот свежий инжир мне очень и очень нравился, так что за десерт, в отличие от пиццы, мы не воевали. И просто болтали, смеялись, обсуждали все-все на свете. Было так здорово, что не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. По-моему, я и заснула в итоге там же, на полу, рядом с Сергеем.

А проснулась уже у себя в комнате утром. Наверное, Сережа перенес меня в кровать, не знаю. Не помню. Но мне нравилось представлять, как это могло бы быть. И от мысленных картин – щекотные и колючие «мурашки» бежали по коже. А если я еще и рисковала вообразить, что он вполне мог после того, как уложил меня на подушки, наклониться и легко коснуться губами моих губ, целуя, становилось очень жарко и томительно уже в животе.

Но это все вчера. А сегодня он должен был опять уехать в город, где мы раньше жили с родителями. И сейчас я сидела в кафетерии на первом этаже торгового центра. Того, где когда-то купила браслет Сергею. И весело смеялась, обсуждая с Катей вещи, которые мы купили сегодня, и рассказывая, как классно провела вчерашний вечер. Подруга с шутливой завистью вздыхала, заметив, что их отец отделался, как и обычно, переводом дополнительных бонусов на ее и Костика карточки за табель без отрицательных оценок. Вот и все его внимание.

Сам Костя сейчас был на тренировке. Как и Артем, который сегодня утром прислал мне смс-ку, предлагая куда-нибудь сходить вдвоем. Хоть в кино, хоть снова в клуб. Он не скрывал, что я его привлекаю после того раза, как мы все вместе отдыхали. И даже намекал, что мы могли бы попробовать «серьезно встречаться».

В общем, именно эту смс-ку я и показывала улыбающейся Кате на своем коммуникаторе, когда один из моих охранников сказал, что на стоянке какие-то проблемы, и он отойдет, чтобы те решить. Второй охранник остался сидеть за соседним столиком, присматривая за нами.

Я только кивнула. Ну, тогда я мало понимала, кто мы. Точнее, кто Сергей, ну и я, как часть его семьи. И эти охранники воспринимались мною скорее, как чрезмерная опека Сережи, к которой я привыкла и давно перестала обращать внимания. Хоть и слушалась их советов и замечаний о безопасности моего поведения.

В общем, тогда я кивнула и вернулась к сообщению. Правда, уже не для того, чтобы обсудить содержание послания Артема, предложение которого вызвало не такой уж и большой интерес у меня, хоть и польстило, чего уж скрывать. Нас больше заинтересовали возможности моего телефона. У Кати был обычный мобильник, и она тут же начала расспрашивать, в чем отличие моего? Просила показать все возможности, а я с радостью ей те демонстрировала, рассказывая, как Сергей подарил мне этот телефон на день рождения и как он учил меня использовать все эти функции.

И только когда услышала за спиной:

- Привет, Светочка! Ты стала такой большой, и так на папку похожа! – произнесенное вовсе мне незнакомым голосом, задумалась о том, что, возможно, настойчивость Сергея в вопросе охранников не была лишней.

Впрочем, эта лихорадочная и испуганная мысль не смогла мне помочь.

Так же, как я и не сумела понять, где тот охранник, который вроде бы был еще недавно рядом? Не знала я и этого мужчину, который с широкой улыбкой остановился за моим стулом и обнял меня за плечи, крепко сжав руку. Наверное, со стороны казалось, что он мой хороший знакомый. Не знаю. Катя, во всяком случае, робко улыбнулась, может быть, ожидая, что я их познакомлю.

Но все, что я могла ощущать в тот момент – крепкий, очень крепкий, до боли, захват холодной руки на своем плече. И резкую боль в левом боку. В районе ребер. Настоящую. Сильную. Такую, словно мне туда что-то вонзили. Хотя, так оно и было. Не знаю, кажется, это был нож, который мужчина специально вдавил в мое тело. Не глубоко, но ощутимо, чтобы я знала – он не шутит. А от крика меня удержали очень тихие слова, которые он прошипел мне на ухо:

- Пикни только, и твоей подружке – каюк. Будь хорошей девочкой. Улыбнись, попрощайся, как ни в чем не бывало. И пошли со мной. Тогда с ней все будет путем.

- Пошли-ка, расскажешь мне, как дела у твоего дяди, - уже громко добавил он, чтобы было слышно всем вокруг.

Может быть, более умная девушка на моем месте моментально придумала бы какой-то хитрый план. И если и не уложила бы этого гада каким-то заковыристым приемом на пол, то как минимум покалечила бы. Или не послушалась бы и заорала, привлекая всеобщее внимание.

Не знаю.

Мне было просто страшно. Дико. Так, что сильно захотелось в туалет. И плакать. И руки задрожали. А еще мелькнула глупая мысль, что я одна из родных живой осталась и, наверное, в этом было что-то неправильное. А еще мне было очень больно в левом боку, где все еще прижимался нож. И что-то теплое побежало по коже.

Но, несмотря на эту какофонию мыслей, ощущений и страха, я не хотела, чтобы Катя пострадала. И потому послушно сделала то, что велел мне неизвестный мужчина. Растянула губы в какой-то пародии на улыбку. Встала, даже забыв о куртке, переброшенной через спинку стула. И пробормотала:

- Ох, да, здравствуйте. Конечно. Пока, Кать, до завтра. – А потом, до того, как растерявшаяся подруга успела что-то сказать, вдруг сунула ей в руку свой коммуникатор. Не знаю, что меня заставило это сделать. Тем более, при том, насколько страх завладел моим сознанием. – Прикольный телефон, спасибо, что дала посмотреть. А насчет того, о ком мы говорили, позвони. Попробуй. Пока, - еще раз попрощалась я, умоляюще глянув ей в глаза и дико надеясь, что подруга что-то поймет, додумается найти в моем телефоне номер Сережи. Ведь именно о нем мы говорили только что. – Я позвоню завтра.

И на подгибающихся ногах пошла за мужиком, оглушенно глядя себе под ноги и не понимая, как такая толпа людей вокруг нас ничего не замечает? Неужели никто не видит, как он тыкает нож мне под ребра? Как мне страшно?

Сергей

Когда я увидел, что звонит Бабочка – улыбнулся. Мы разговаривали только два часа назад, когда она решила «проинформировать» меня, что собирается вместе с Катей заняться шоппингом, чтоб каникулы хорошо начались. Разумеется, я был совсем не против. А сейчас она зачем звонит, интересно? Еще куда-то податься решили? Или собирается рассказывать, чего купила?

Не то, чтобы у меня было на это время, следовало тут подогнать все дела, чтобы вечером смотаться в соседний город. Но когда на экране мобильника светилось «Бабочка», я всегда отвечал, какая бы запара не была по месту.

- Да, Бабочка, что случилось? – начав улыбаться еще до того, как ответил, я принял вызов.

И тут меня, как ледяной водой окатило, стирая всякое веселье и хорошее настроение:

- Эм, здравствуйте. Это Катя. Подруга Светы, - голос, который точно не принадлежал моей девочке, звучал немного растерянно и словно виновато.

«Да, блин, понял, что ты не Света».

Честно говоря, мне в ту же секунду захотелось хорошенько гаркнуть, потребовав, чтобы Катерина немедленно объяснила, какого хрена у нее телефон Бабочки?! И почему она звонит мне. Как-то так уж сложилось, что ничего хорошего в моей жизни неожиданности не сулили, потому, я почти сразу не сомневался – мне не понравится причина, по которой эта девчонка звонит. Я только очень надеялся, что еще могу на что-то повлиять. И с Бабочкой не случилось ничего катастрофичного.

«Только бы не так, как с Сашкой. Только не так…»

Не знаю, чем было это отчаянное желание, может, отчаянной просьбой к чему-то или кому-то, что над всеми нами. Сама мысль о том, что со Светой могло бы произойти что-то непоправимое, была для меня кощунственной и непереносимой. Однако именно на худшее я моментально настроился, если честно, чувствуя, как заиндевает сердце за грудиной.

Мне были необходимы ответы. В эту же секунду. Немедленно.

Но девчонка вместо того, чтобы внятно что-то объяснить, мялась и извинялась смущенным голосом. А я опасался, что если сейчас все же крикну на нее – и вовсе ничего не добьюсь, скорее, потеряю всякий шанс узнать, что случилось? Потому придушив раздражение и делая вид, что не замечаю лихорадочно нарастающего стука пульса в голове от страха за Бабочку, слушал ее лепет:

- Я не знаю, правильно ли делаю. Не поняла, что Света имела в виду, - путано продолжала бормотать Катя. – Извините, что вас отвлекаю. Но тут какой-то мужчина подошел. Мы в магазине, в кафе сидели. А он пришел, наверное, знакомый. Ну, он ее знал, во всяком случае. Света с ним ушла. А мне зачем-то свой телефон сунула. Она вообще, странно себя вела, не как обычно. А мы вас перед этим обсуждали. Простите. – Голос Кати стал совсем невнятным, так, что я все больше вслушивался, напряженно пытаясь разобрать ее слова. – Только, понимаете, парни, ну, охранники, которые были с нами. Они не пошли с ними. А Света же без них никуда, вроде. И я их вообще не вижу. И куртку свою она забыла здесь…

- Ясно. Я все понял. – Мой голос, возможно, казался отстраненным, когда я прощался с Катей. Внутри же меня бушевал такой вихрь злости, ярости и отчаяния, что в голове немного звенело. А может это приближался удар. Фиг с ним. Не до этого мне было в тот момент. – Спасибо, что позвонила. Не уходи никуда, я сейчас подъеду, заберу телефон, и ты мне опишешь этого мужчину, - велел я, даже не поставив под сомнение, что Катерина не двинется с места.

Из всего потока ее объяснений я вычленил несколько фактов: Света ушла куда-то с незнакомым человеком. Охрана пропала, а так как парней я выбирал проверенных, то особо рассчитывать на то, что они спасут ее, не приходилось. Вероятней всего, стоило исходить из расчета, что ребята мертвы. И Света сейчас один на один с кем-то.

На мат время и силы тратить глупо, хоть и хотелось.

По поводу личности этого «мужчины», так же, сомнений было немного. Малый. Или решил торговаться, осознав, что его со всех сторон прижали, и за Свету надеется выкупить свою жизнь. Или, потеряв надежду, пошел ва-банк, решив уже: «помирать, так с музыкой».

Я не хотел думать о последнем варианте, который не оставлял мне надежды. Я вообще не хотел думать о том, что моя Бабочка сейчас в руках у последнего гада, который убил всю ее семью. Не имел сил представлять, что она чувствует, и что ее может ждать.

Я просто не имел права тратить на это силы и время. Я ее вытащу. Вытащу до того, как случится что-то плохое. Я дал себе клятву в этом, потому что не знал, как иначе справиться с собственной виной, болью и страхом за нее.

Заставил себя сосредоточиться только на ее спасении. Любыми методами и средствами. Сейчас мне стало не до каких-то других расчетов и вариантов. Потому, уже коротко отдав приказ водителю, куда ехать, я чуть ли не запрыгнул в автомобиль, на ходу распоряжаясь по телефону, чтобы помощник поднимал всех. А потом набрал номер человека, который не откажет в помощи. Единственное, наш «смотрящий» всегда гнул за свое вмешательство непомерно высокую цену. Но жизнь Светы стоила всего этого. А с такой поддержкой я сумею справиться куда быстрее.

Света

Есть такие ситуации в нашей жизни, которые раз и навсегда ее меняют. Делают чем-то совсем новым и другим. И даже если все заканчивается благополучно, ты уже просто не можешь стать тем, кем был до этой ситуации. Изменения, случившиеся в тебе, происходят окончательно и бесповоротно.

Нет, я не стала вдруг философом. Просто очень четко это поняла. Как и многое другое. Например то, что потеряв родителей и брата, я перестала быть ребенком. Нет, я не стала сразу взрослой. Это я поняла именно сейчас. Человек, который так много для меня значил, уберег, дал мне возможность еще немного побыть если не ребенком, то еще и не полностью погрузиться во все сложности и непростые перипетии «взрослости». А сейчас это взросление настигло меня, несмотря на все старания Сергея. Настигло в виде того, на что я не могла повлиять. Чем не имела ни силы, и возможности управлять.

Когда ты закрыта в небольшой, обшарпанной комнате с мужиком, определенно бандитского вида. А второй похожий мужик отирается в остальной части квартиры, периодически проверяя исправность пистолета. При это они оба поглядывают в твою сторону так, словно ты для них разменная монета и не больше – начинаешь смотреть на свою жизнь по-новому и оценивать все с другого угла.

Оказывается, то, как ты учишься, относишься к другим и ведешь себя, может не играть никакой роли. Вообще. Никакие хорошие поступки не в состоянии уберечь тебя от чего-то плохого в жизни. Чего-то, над чем ты не властен.

И забившись в самый угол комнаты, сидя на старом диване, прижав колени к себе, я это очень четко сейчас понимала. Мне было очень холодно, квартира, а может и дом вообще, не отапливались. А куртка моя осталась в кафетерии. Свитер же, и юбка с колготами, хоть и плотными, уже от холода не спасали. Я так замерзла, что не чувствовала пальцев на ногах. И мне было очень страшно. Даже сильнее, чем несколько часов назад, когда тот, кого двое остальных называли «Малый», выволок меня из торгового центра.

Я не знала, что будет дальше, и что эти люди хотят от меня, они не общались в моем присутствии, и мне ничего пока не говорили. Я не знала, позвонила ли Катя Сергею. Сумеет ли он найти меня. Спасти.

Но что я знала точно, это то, что если все-таки это вообще вероятно, то, что Сергей каким-то образом меня найдет. И если у него это получится… А если нет?

Я старалась не думать об этом. Не думать. Просто не думать ни о чем. Кажется, мои мысли замерзли так же, как и пальцы. Но кое-что все же помогало мне сохранять разум. Или его жалкое подобие.

Сидя в этом углу, прижимаясь спиной к ледяной стене, и обнимая свои дрожащие колени, я думала о том, что если еще раз увижу Сергея – я не буду бояться. Я скажу ему, что он мне ближе и дороже любого, и самого любимого дяди. Обязательно скажу. Потому что именно теперь, не зная, что со мной будет дальше, осознала – думаю о нем. Даже когда так страшно. Когда непонятно, что хотят от меня эти люди. Я думала о Сергее. И не только как о человеке, который может меня спасти.

Входная дверь хлопнула, отрывая меня от сумбурных мыслей и, похоже, необоснованных надежд. В комнату, где сидела я и один из этих мужчин, зашел тот самый Малый. Он остановился на пороге, обвел небольшое помещение взглядом через злой прищур. Сплюнул прямо себе под ноги и пошел к окну, на ходу прикуривая.

- Ну? – тот, который меня охранял, повернулся всем корпусом, глядя на лицо Малого.

- Баранки гну, - огрызнулся Малый в ответ. – Будем сейчас звонить Волчаре, «радовать», что мы о его племяшке позаботимся. Посмотрим, как он тогда у нас запоет. Думаю, он уже заметил, что девчонка пропала.

Малый хмыкнул и выдохнул дым. Мой охранник что-то не очень обрадовался этой новости. Да и второй, тот, который до этого ходил по коридору, а сейчас с порога комнаты следил за разговором, счастливым не казался.

К тому же, они все глянули в мою сторону. Я же уставилась на носки своих ботинок и делала вид, что ничего не слышу, и никого не вижу. И ничего не понимаю. Впрочем, последнее было правдой. Понимала я мало. Хотя не могла не заметить, что кроме меня тут больше никого нет. А я как раз и была «племянницей». Но почему «Волчара»? Это кличка, что ли? Откуда? Хотя… в памяти всплыла татуировка, которую еще совсем недавно мне так сильно хотелось рассмотреть. Там был волк.

Правда, мне совершенно было непонятно, какие дела могли иметь место между Сергеем и этими людьми. Может, это тот самый «рэкет», про который столько говорили, когда я еще была маленькой? Может, они «наехали» на бизнес Сергея, а он не согласился им платить? И теперь они меня выкрали?

- А он точно клюнет? – с явно слышимым сомнением переспросил тот, что так и стоял в дверях.

- Клюнет. – Малый хохотнул. – Волчара семьей дорожит. А нашими стараниями, вся его семья теперь – вот эта девка, - он махнул рукой с дымящимся окурком в мою сторону. – Так что он теперь у нас станет ручной. И на многое согласится, чтобы жизнь малявки выторговать. Жаль, что Сашок такой упертый оказался. – Малый скривился и затушил сигарету, бросив окурок прямо на пол, наступил ногой. – Могли бы неплохо с ним дела закрутить, порешив Волчару. Так нет, и он туда же: «я брата не предам». Ну чего уж, сам выбрал. Вся его семья и поплатилась. Я, правда, по-первой, жалел, что этой с ними не было, - он кивнул в мою сторону. – Но теперь, так даже лучше. Теперь мы Волчару в землю закопаем с ее помощью. И ни хрена он нам не сделает. А то зарвался. Слишком много под себя подгреб.

Я так себя странно чувствовала. Даже слов подобрать не могу. Не знаю, может из-за того, что так замерзла и сознание отметало все лишнее, но я вдруг очень четко поняла то, о чем этот человек говорил. Зачем он откровенничал? Это мне не было понятно, может, хотел окончательно меня запугать.

А мне и было страшно. Ничуть не меньше, чем полчаса назад. Но и как-то многое ясно стало. Не осознанно, без принятия всех этих слов пока. Будто в мой разум кто-то вкладывал информацию, которую я еще не была в состоянии переосмыслить и внутренне принять. Но и не услышать – оказалась не в силах.

Мои родители и Лешка не погибли в аварии. Сергей обманул. Их убили. Убили вот эти люди. Зачем? Это я не очень поняла. Наверное, не настолько уж законный бизнес нашей семьи, если этот Малый предлагал отцу с ним какие-то дела решать. И Сережа… Он, судя по всему, имеет ко всему этому куда более весомое отношение.

- Ну че, Света, давай, гони свой мобильник, будем сейчас дядьке твоему звонить, - Малый подошел ко мне и остановился в шаге. Мне были видны его кроссовки и протянутая в мою сторону грубая рука. У меня все еще болел левый бок, куда эта самая рука не так давно тыкала нож.

И сейчас я вздрогнула: и от его вопроса, и от воспоминаний об этой боли.

- У меня… Нет. Нет телефона. В куртке остался. Там, в магазине, я ее забыла.

Мне пришлось откашливаться. Голос не слушался, не знаю от страха или от холода.

Малый ругнулся. Хрустнул суставами. А потом хмыкнул и вытянул свой мобильный одной рукой, второй обхватив мой подбородок, и заставил меня поднять голову, чтобы смотрела ему в лицо.

- Ладно, обойдемся, дура. Но номер дядьки ты же точно знаешь. Диктуй, - велел он.

Я подчинилась. Сомневаюсь, что выиграла бы что-то, если бы соврала. И почему-то вздрогнула, вызвав довольную ухмылку на лице этого мужчины, когда он резко протянул:

- Ну, здоров, Волчара. Дела как? Племяшку свою еще не обыскался?

Не знаю, что ответил Сергей. Мне не было слышно. Но меня чуть не вывернуло от того, что грубые и шершавые пальцы Малого начали поглаживать мой подбородок, царапая при этом кожу. Я дернулась, даже не обдумав, что делаю, но он крепко сжал пальцы, не позволив мне вырваться из своей хватки.

- Ишь ты, какой спокойный, - присвистнул Малый, в ответ на что-то, что ему сказал Сергей. – А если я скажу, что у меня тут сидят два паренька, которые такую милашку залюбки приголубят и отымеют во все дырки? Да и я могу не удержаться. Племяшка у тебя – красавица, чего уж тут.

Его усмешка стала еще шире, когда Малый ощутил крупную дрожь, начавшую колотить мое тело, едва до сознания дошло, о чем он говорит Сергею.

Господи, нет! Я не хотела даже думать о том, что это серьезно. Что со мной случится такое. Может и абсурдно отрицать реальность, о которой я уже знала. Но я все еще была опутана обрывками той сказочной реальности, в которой жила всю свою жизнь. И не могла поверить, что со мной может случиться такое. Что эти мужчины собираются…

Но и не в состоянии поверить, я принялась вырываться, сжималась, словно бы сумела стать совершенно незаметной, еще глубже забиться в этот холодный угол.

- Она у тебя еще и бойкая. Такую обтесать – одно удовольствие. Так что, обсудим, как ты тихо свалишь из дела, чтобы мы отпустили девку? Или мне ребятам добро давать? А то у меня тут один только вчера срок отмотал, домой вернулся. А ты-то должен знать, как оно припекает, после трех лет за решеткой…

И снова я не знала, что именно сказал Сергей в ответ на такое замечание Малого. Но тот мужчина, который стоял в дверях комнаты, и правда поглядывал в мою сторону как-то так, что дрожь стала сильнее. В ушах зашумело и даже подташнивать начало от страха, хоть я с самого утра ничего не ела.

А Малый вдруг нахмурился, и на его лице отразилась гримаса дикой злобы. Он отпустил мой подбородок и сжал руки в кулаки:

- Да ты что? Значит, ты так в себе уверен, что готов рискнуть девкой. Что ж, пеняй на себя и не суди, что мы ее мордашку немного подпортим.

И без всякого предупреждения, он вдруг размахнулся, с силой ударив меня по лицу. В виске словно что-то взорвалось от боли. Кажется, я вскрикнула, но не знаю точно. В голове звенело и пульсировало, а в глазах даже потемнело на какое-то мгновение, пряча от меня лицо этого подонка.

А когда в моей голове хоть немного прояснилось – начался какой-то кошар. Ситуация, в которой я не могла, не успевала сориентироваться. Не была в состоянии осознать – что делать? Бояться или, наоборот, радоваться? Что, вообще, происходит? И кто эти вооруженные люди в масках, вдруг стремительно ворвавшиеся в квартиру с громкими криками, что-то требующие?

Да так неожиданно и с таким напором, что мужчину, стоящего в дверях, сходу уложили на пол, заломив руки. Так же быстро был окружен и повален на пол второй. И только Малый попытался вытащить пистолет, при этом рванув к окну. Видно, второй этаж, на котором располагалась эта квартира, его не смущал своей высотой. Или пугал меньше, чем все эти люди в черных масках, в массивных костюмах и каких-то жилетах. И все-таки они его перехватили и, заломив руки, поставили на колени.

Честно говоря, я была настолько дезориентирована и испуганна, так сбита с толку, что даже не сразу поняла, что значат эти белые буквы на жилетах ворвавшихся. И только когда один из них присел рядом со мной на корточки, спросив:

- Света? Вы Света Костенко? – на меня словно обрушилось понимание.

СБУ. Это не какая-то разборка бандитов. Это милиция. Они знают, кто я. За мной пришли. Наверное, Сергей сумел как-то… Или Катя…

Мысли хаотично заметались в пустой голове, цепляясь только на родном и дорогом имени «Сергей». А продрогшее тело уже просто колотило дрожью. Но я каким-то образом сумела кивнуть, даже не обратив внимания на то, что от этого движения в голове взорвалась новая порция боли.

- Да… да, - это оказалось все, что я сумела выговорить через стучащие зубы.

Но, видимо, этого оказалось достаточно.

Кто-то обхватил меня за плечи, помогая подняться на ноги, которые совершенно не желали слушаться. Кто-то бубнил в рацию что-то вроде:

- Да. Обезоружены. Живая.

«Сережа»

Не могу объяснить, почему повторяла его имя про себя, словно звала. Но он был мне жизненно нужен сейчас. Рядом.

Меня подталкивали к выходу из комнаты, не особо обращая внимание на то, что я не очень могу сама идти и цепляюсь за стены заледеневшими руками. Но я не жаловалась. Я вроде бы понимала, что спасена, и все хорошо. Но тело реагировало так, словно все стало только хуже. Кажется, у меня начиналась истерика. Но я упрямо заставляла непослушные ноги передвигаться и закусывала губу, уже не ощущая соленого привкуса крови. И опять в уме проговаривала «Сергей». Лишь бы не заорать в полный голос от страха, непонимания и неконтролируемой дрожи, с которой никак не могла совладать.

Впрочем, идти мне пришлось недолго. Стоило преодолеть один пролет, как с первого этажа я услышала голос, который узнала бы в любой ситуации. Сергей на кого-то орал. Употребляя при этом такие слова, у которых я не то, что не знала значения, а даже и не слышала никогда. Ему что-то отвечали, кажется, убеждая, что Сергею туда нельзя и он должен подождать пока…

Но он никого не стал слушать, судя по всему. Потому как, спустя мгновение, я увидела, как знакомая фигура показалась на нижних ступеньках. И через секунду мне уже не было необходимости беспокоиться о дрожащих ногах, руках, самоконтроле и прорывающимся сквозь прикушенные губы крике.

«Сережа»

Родные, горячие, безумно крепкие и надежные руки обхватили меня, прижав к груди Сережи. Он притиснул меня к себе, надавив на порез над ребрами, но я просто не могла сказать ему об этом. Вцепилась в его рубашку, словно вся скрючившись. Спряталась у него на груди и поняла, что даже не плачу – судорожно хватаю воздух распахнутым ртом и не могу удержать голову, которая тряслась, как деревянная болванка у куклы, которую часто ставят в машинах.

- Бабочка. Бабочка моя. – Я почувствовала, как он прижался к моему лбу своим. Как обхватил ладонью мой затылок. И как безумно осторожно прошелся пальцами по виску, который, кажется, еще пульсировал и точно отек после удара Малого.

- Света…

Сергей подхватил меня на руки, видимо поняв, в каком я нахожусь состоянии. Словно окружил меня собой, отгородив от всех, даже от тех, кто участвовал в этом штурме.

Я не могла поднять голову, чтобы посмотреть в лицо Сергею. Не могла разжать пальцы, сминающие его рубашку, комкающие ее. Только глубже прятала нос в ворот, пытаясь добраться до теплой кожи. Взять это тепло. Прижаться сильнее. Убедиться, что это правда – он меня нашел. Потому физически не хватало сил посмотреть в глаза Сергею. Но его голос…

Не знаю, что в нем звучало. Он не говорил ничего, кроме моего имени и прозвища, которое сам дал.

Но то, что было скрыто в напряженном звуке его голоса – это что-то, еще не осознанное мной, сумело затронуть что-то глубоко во мне даже в таком дурацком состоянии. Что-то, что прошло дрожью по спине, сокращая мышцы, так что я ощутила в них покалывание. И сумела сделать относительно спокойный глубокий вздох.

А может, я просто согрелась в его руках, и это отогревались заледеневшие конечности. Не знаю. Но ни за какое одеяло в мире, ни за какую чашку чая или горячую ванну я бы не согласилась сейчас отпустить Сергея, которого обхватила руками и ногами. В тот момент мне не надо было ничего, кроме него.

Глава 8

Сергей

Свету не просто трясло - колотило так, что мне передавалась дрожь ее тела. И эти ледяные руки, обжигающе холодный нос, уткнувшийся куда-то в основании моей шеи. Все это вспарывало мое сознание, будто бы кто-то нож воткнул в основание черепа. Моя Бабочка вся сжалась, скукожилась в небольшой заледеневший комочек, словно никак согреться не могла.

А я, наоборот, казалось, горел изнутри. Пылал таким пламенем, которое все сжигает, превращая в пепелище, разрушая все, что попадается у него на пути. И меня выжигало изнутри: от страха за нее. От дикого страха за сохранность ее души, разума после такого испытания; за здоровье, за существование возможности помочь ей пройти тот кошмар, что длился последние несколько часов с минимальными последствиями.

Разумеется, я не имел права показывать Свете ни капли того, что корежило меня внутри. Вместо этого я сильнее нажал ей на затылок ладонью, мягко, но чтобы Бабочка не повернулась вдруг к проходу, где сейчас как раз выводили Малого с помощниками. Он глянул на меня так, что объяснений и словесного выражения мыслей было не нужно. Из конкурента – он стал моим заклятым врагом. Думаю, в моих глазах полыхало не менее яростное желание его смерти. Мне до тика в виске хотелось сейчас выхватить у кого-то пистолет и пристрелить эту сволочь. Но раз уж я решил провернуть все таким путем – приходилось призывать всю свою сдержанность и терпеть.

Хотя, когда я думал о том, что эта мразь собиралась сделать с моей Бабочкой, об этом телефонном разговоре, во время которого мне не то, что пришлось наступить на горло своей ярости, а придушить все, что рвалось наружу – реально начинался тик. Я чувствовал, как дергался нерв на виске, отдавая в скулу. Силовики велели мне отвлекать Малого, раззадоривая и разъяряя, чтобы они смогли подобраться незамеченными. Звонок и болтливость Малого была нам на руку. Но… кто б знал, что полыхало у меня за грудиной, стоило подумать, что мы не успеем, что это может стать реальностью Светы. Из-за меня… Не думаю, что существуют слова хоть в каком-то человеческом языке, чтобы описать мои мысли и ощущения в тот момент. Но я делал то, что мне велели.

Это было верное решение. Верное. И мне не стоило срываться.

Я не мог не признать разумность предложения Мартыненко, «смотрящего», когда он в ответ на мою просьбу тут же связался с Карпенко, главой СБУ в нашей области. О том, что эти двое «на короткой ноге» со времен далекой молодости, проходившей в одном и том же городке, знали все, кто вообще имел представление о теневой власти региона. И, как верно заметил Мартыненко: даже со всеми своими связями и людьми, даже с его подкреплением - я не сумею отыскать Свету настолько быстро, как подразделение Карпенко. У них и информация на Малого в разработке нарыта, и людей в разы больше. И официальное добро на любые меры будет – такое дело, похищение племянницы «известного, уважаемого бизнесмена области» только прибавит плюсов отделу и в глазах общества, и перед столичным начальством.

Я знал, что в его словах все верно. Потому и не давал собственной ярости прорваться наружу ни тогда, ни сейчас. Ни вообще, ни единого разу за эти часы.

Меня не просто так окликали «Волчарой», за свои интересы я готов был всех порвать на куски. И это знали. Как и то, что так же я отстаивал интересы тех, кто ко мне обращался за «помощью» и посредничеством. В мире, где я живу, ценится только тот, кто имеет ум определить себе путь, и силу прогрызть его даже через других. Сильным считался тот, кто всех вокруг сумеет обойти и поставить на колени. Таких людей признавали и уважали. Я был одним из таких.

Но сегодня я понял, что есть нечто, требующее куда большей силы и выдержки. Иногда, чтобы добиться поставленной цели, надо самому встать на колени.

И пусть, обращаясь сегодня к Мартыненко, до такого не дошло, я знал – ради Светы сделаю что угодно. И это. Любую меру унижения, которых повидал достаточно и на зоне, и уже здесь. Лишь бы спасти и защитить Бабочку.

Это все не умалило моей ненависти к Малому, посягнувшему на ее благополучие и жизнь.

Прижав подбородок к ее макушке, я проследил за тем, как всех троих вывели из этого старого здания, пропитанного сыростью и плесенью. Понимая нюансы, и все же жалея, что не могу его прямо здесь пристрелить. Но имелись факторы, которые стоило учитывать.

И пусть я ни на миллиметр не утратил своих позиций и положения, тщательно продумав просьбу к смотрящему, проявить благодарность и уважение было необходимо.

Не здесь, все же. И не в эту секунду.

Все, что я был в состоянии сделать сейчас – наклониться и прижаться лбом к волосам Светы, продолжая держать ее на руках, словно в попытке впитать всю дрожь и боль моей девочки. Она притихла, но так же цепко удерживала меня, как и в первые секунды. Решив, что ей здесь больше совершенно нечего делать, я быстро вышел из здания и пошел к машине, где ждали трое моих парней. Было даже что-то забавное в том, чтобы наблюдать за тем, как они обменивались видимо-безразличными взглядами с силовиками. Все здесь знали: что к чему и кто чем занимается, но команду «фас» отдали относительно других. Нас им трогать не велено, да и смысла пока не было.

Придерживая Бабочку, я опустился на заднее сиденье, начиная понемногу волноваться о том, что она упорно молчит – ни слова не сказала с момента, когда ее вывели. Только цепляется за меня. Но подумал, что такое состояние можно простить, хотя мне до безумия сильно хотелось обхватить ладонью ее лицо и заглянуть в карие глаза. Выспросить, выпытать, убедиться – с ней все хорошо. Она невредима. И избавить от всех страхов.

А еще, наверное, понять – как она сейчас на меня глянет? Света у меня всегда была смышленой и толковой. И говорить в десять месяцев начала. Ну, может это и мало на что влияло, но тупоумием она никогда не страдала. Могла сделать верные выводы из ситуации и того, что болтал Малый при ней по телефону. Да и, мало ли чего он говорил ей еще до этого звонка? А мне жизненно важно было знать, что Бабочка теперь думает про меня.

То, что уцепилась, как клещ – не показатель. Она только от одного потрясения оправилась, а тут – снова, как кирпичом по голове долбануло. Ясное дело, Света за любого знакомого и близкого человека держалась бы, как за якорь.

Браслет, что она подарила мне, будто накаляясь от того чертового жара, тлеющего у меня внутри, выпаливающего внутренности, «жег» кожу, заставляя меня накручивать себя.

Но я понимал, что и для этого сейчас – не лучшее время: ее состояние, трое охранников в машине. Потом, как доберемся домой. А пока…

Вытащив из кармана мобильник, я набрал Мартыненко:

- Что, Сергей, спасли твою племянницу? Слышал-слышал, меня уже порадовали… - тут же ответил он, словно ожидая моего звонка.

Впрочем, я почти не сомневался – ждал.

- Благодарю. Я в долгу не останусь, - сдержанно проговорил я, продолжая упираться подбородком в растрепанные волосы Бабочки.

- Не стоит, Сергей. Не стоит. Они совсем совесть и страх потеряли, детей у порядочных людей красть. Никаких законов не уважают. Это не должно оставаться безнаказанным, - тем же тоном «отмахнулся» смотрящий. – И я прекрасно знаю, что Волчара свое слово держит и долги отдает сторицей. За это даже не волнуюсь, - вдруг с совсем иными, стальными нотками в голосе, усмехнулся он в трубку. – Давай, выхаживай племянницу, досталось вам в последнее время. И звони, если что, заходи, - радушно предложил он.

- Спасибо, - еще раз поблагодарил я и отключился.

Не в первый раз имел дела с Мартыненко, хоть и ни разу еще не обращался за помощью. Но знал о нем достаточно, чтобы понимать – свое этот человек истребует любым путем. Да и не за душевную доброту людей «смотрящими» «назначались» свыше. Но меня и это сейчас не пугало. Я действительно определился – любая цена не будет чрезмерной. То, что сейчас она сидела на моих руках, что мы успели – стоило всего, чтобы ни пришлось заплатить.

Откатом меня накрыло, когда мы почти добрались до дома. Да так, что как меня самого трясти и колотить не начало от количества адреналина, накопившегося в крови за эти несколько часов? Мышцы сводило почти неконтролируемой судорогой, так, что даже зубы заломило, а я все пытался вернуть себе контроль над своим же телом. Мне было необходимо движение, хоть что-то: бег, прыжки. Да, блин, хоть упасть и отжаться раз тридцать от пола, чтобы сбросить этот передоз напряжения. Потому как у меня реально начинало рвать крышу от такого количества мыслей и эмоций, что я пережил и продолжал переосмысливать.

Но я не мог даже банально заорать, выпуская хоть часть пара, мы все еще ехали, и Бабочка все еще сидела на моих коленях, не отпуская мою шею.

На меня она так ни разу и не глянула. Я же, пытаясь отстраниться от своевольного организма, выдающего такие неконтролируемые реакции, сосредоточился на ее состоянии.

Без куртки, в конце октября, блин, хоть бы не заболела. Чтоб эта сволочь себе все, что можно, отморозила в «обезьяннике». Убил бы.

Я глубоко вздохнул, пытаясь как-то определить, есть ли у нее физические повреждения? Света как-то очень уж старалась прикрыть левую сторону и напрягалась, если я чуть придавливал. Ее били? Судя по синяку на виске – я мог сделать вывод, что да. Да и рассечение указывало, что сила удара была неслабой.

Мозг пульсировал от ярости. Но я еще держался на последнем издыхании своей воли.

Как же мне хотелось пять минут один на один с Малым, кто б знал! Хотя, и двух хватило бы.

Что-то у меня не выходило отвлечься. Казалось, что организм внутри, все нутро закручивается пружиной все туже и туже. Еще немного и разорвет просто от всего этого. Глубоко вздохнув, я искренне порадовался, увидев знакомые ворота дома, и ни с того, ни с сего, вообще не поняв, что делаю, наклонился и прижался губами к этому ее синяку, рядом с неглубокой ссадиной.

Я не мог вынести того, что она пострадала. Что моя Бабочка терпела боль из-за меня. Не мог. Эта мысль мне вены вспарывала.

Света застыла у меня на руках. И я замер. Не знал, радоваться или начать волноваться тому, что ее наконец-то перестало колотить?

Но она не пыталась отодвинуться, даже голову не отвернула, демонстрируя, будто бы ей неприятно или не хочется, чтобы я дальше касался. А меня понесло. Реально, словно прорвало плотину, которую я столько лет возводил и строил в своем не сознании даже, в подкорке, на уровне инстинктов. Угроза для Бабочки, то, через что она прошла – что-то нарушило в моем сознании, и весь тот адреналин, который по-хорошему стоило бы выплеснуть в иной форме, весь этот подрыв вдруг разом трансформировался, переплавился в то, что допускать не следовало.

Машина остановилась перед входом, и парни выскочили, один открыл мне двери, другие осматривались, хоть и были на нашем участке. Из дому вышел Николай, мой помощник, начал что-то докладывать по ситуации, но видно по глазам понял, что сейчас не лучший момент и я так ни на ком и не сорвался. Ему не хотелось оказаться грушей для битья. Отмазался, что проверит, все ли на своих местах, и быстро ретировался.

Но меня это слабо зацепило. Я лихорадочно старался собрать свой самоконтроль по кусочкам, а ни фига не выходило.

И Света, не сделавшая ни единой попытки выбраться из моих объятий по приезду, ни капли не облегчала мне этой задачи. Я вылез из машины так и неся ее на руках, а она сидела, совсем как маленькой девчонкой мне на руки устраивалась – уцепилась руками за мою шею, и ногами обхватив за пояс. Когда ей было пять, я шутил, что моя Бабочка превратилась в мартышку. И мы оба смеялись. Сейчас мне смешно не было.

Я понимал, что пересекаю черту, но сдать назад не выходило. Я чуть не потерял ее! Чуть не потерял человека, дороже которого у меня просто не было в жизни. Я шел по дому, неся ее, и приговаривал:

- Все хорошо, Бабочка, сейчас мы тебя согреем, сейчас все наладится…

Будто пытался отвлечься. А без толку.

Пальцы сами забрались во взъерошенную копну ее волос. И стали накручивать эти пряди. Знаете, как ребенок, которому родители впервые доверили ключ от квартиры, на длинной такой веревочке. И этот ребенок, боясь потерять доверенное «сокровище», трижды обматывает заветный шнурок вокруг запястья, еще и петельку на один из пальцев надевает, чтоб точно не потерять. Вот так чувствовал я себя, вот так же «надевал петельки» из ее волос на свои пальцы. И натянуть сильнее боялся, чтобы боли своей Бабочке не причинить, и прекратить не мог.

Ее снова начало колотить. Как-то иначе. Мелко. Легко. Но я ощущал дрожь прижавшегося ко мне тонкого тела. Ее дыхание, вдруг сбившееся, ставшее частым и таким горячим, особенно в контрасте с самой кожей Бабочки, что обжигало меня.

Пальцы Светы сдавили мою кожу, словно она хотела вдавить их в мой затылок.

- Сейчас, Света, сейчас. – Я прижался щекой к ее лбу, согревая кожу. Повернулся, опять поцеловал разбитый висок. Прижал ее еще крепче. - Мы ванну наберем, я скажу, чтоб Арина Михайловна чай сделала, - мозг даже не сосредотачивался на словах.

«Моя Бабочка. Бесценная моя. Хрупкая, дорогая, любимая… Прости…»

- Сейчас, еще чуть-чуть. Все будет хорошо…

Я говорил на том же автомате, просто зная, что должен ее успокоить, а сам…

На секунду притормозил у двери в ее комнату, и пошел дальше. У Бабочки в ванной комнате стояла только душевая кабинка, она не особо любила париться обычно и, делая для нее комнату, я знал, что ванна ей не нужна. Но сейчас душа точно не хватит. А ванна имелась только у меня.

«И ничего в этом нет», убеждал я себя, «ее надо согреть. А я справлюсь. Да и она сама всегда говорила, что ей спокойней в моей комнате. А покой – именно то, что Свете в этот момент надо…»

Вы когда-нибудь пытались обмануть самого себя? Я сейчас очень старался. Но то, что полыхнуло во мне несколько минут назад, выедало мозг, сводя все старания на «нет».

Когда к моим искренним и безграничным чувствам к Бабочке впервые присоединилось сексуальное желание – я почти возненавидел себя. Все эти недели мне казалось, что я оскверняю свою девочку, свою любимую Свету подобным низким вожделением. Но сейчас – этого не было и в помине. Не осуждения. Того, что я ощущал.

Это было нечто иное, не то что кардинально отличное – другое измерение. Другая вселенная, в которой словно взорвалась звезда.

Я знал, что целую ее щеки, прижимаясь губами к холодной коже вовсе не так, как это должен делать даже самый любящий дядя. Я так близко, обнимаю ее так крепко, как только любимый и обожаемый мужчина может приближаться к женщине. А предохранители сгорели. Их выбило, как «пробки», от резкого скачка напряжения между нами.

Потребность, всколыхнувшаяся во мне, была на уровне жизненных инстинктов.

Я не то, что хотел ее как женщину – Бабочка была моей.

Моей. Целиком и полностью. И я нуждался в том, чтобы знать, ощутить – она в порядке. Руками, пальцами, губами проверить, убедиться, что с ней все хорошо. Стереть любой след, любой остаток ее боли, страха и ужаса. Свой ужас уничтожить прикосновением к ней.

Я не хотел секса. Я жаждал Свету.

Если бы мог – я бы кожу содрал с себя, чтобы кровью, мышцами ощутить ее своей неотъемлемой частью. Стать настолько близкими. Одним целым. У меня шумело в ушах от этой потребности и в глазах потемнело.

И, конченный придурок, я именно это и делал, уже добравшись губами до линии ее подбородка, то ли целуя, то ли пытаясь вдавить кожу Бабочки в себя. Ласкал ее шею.

Наверное, стоило все же опустить ее на пол и упасть, отжаться. Не тридцать, сто раз. Или заорать на Николая. Но я уже был на той стадии, когда забыл об этом понимании и о том, что было бы правильнее.

Ее тело распласталось на мне, и каждый вздох Бабочки горячим толчком растекался по моей коже.

- Света…

Я хотел сказать, что должен опустить ее на пол, или усадить на кровать. Объяснить, что не сумею набрать в ванну воду, держа ее вот так на руках. Я все еще тешил себя надеждой, что она ничего не могла понять, не догадалась, как меня разрывает на части. Даже при том, как сильно я прижимал ее к себе, держа на руках.

И тут она наконец-то оторвала голову от моей шеи и подняла лицо, заглянув прямо мне в глаза.

Даже та дикая жажда вдруг застыла внутри моих вен от этого ее движения. Я замер, почему-то ощутив себя на Рубиконе.

Слишком много она значила для меня, слишком важной была. Единственным человечком в мире, чье мнение обо мне еще имело значение. И если в глазах Бабочки я увижу осуждение, разочарование или страх… Нет, конечно, я никогда не оставлю ее, от всего уберегу, позабочусь. Но половина моего мира станет иной, безжизненной, бесцветной…

А Света отпустила мою шею, переместив свои ледяные ладони на мои щеки, и сдавила их, словно сомневалась, что все мое внимание сосредоточено лишь на ней. И закусила нижнюю губу. Но я видел только ее огромные глаза, черные, и такие же горящие, как, наверное, пылали мои.

Ее взгляд изменился. Она смотрела на меня совсем не так, как вчера вечером или сегодня утром. Но от того, что я видел в этом взгляде – мой мир не стал бесцветным, он взорвался такими красками, которых я еще не знал за всю жизнь:

- Сережа, - так и глядя в мои глаза, Бабочка задыхалась, но говорила очень четко. – Я люблю тебя, Сережа.

Да. Я знал, что она меня любит.

На самом деле, может только последние года два, Света стала меньше говорить об этом. А так – она всегда твердила: «я обожаю тебя, дядя Сережа», «ты самый лучший и самый любимый», «я так никого больше не люблю». Причем говорила это Света и во время наших встреч, и во время телефонных разговоров, никого не стесняясь и не таясь.

Видно потому наша с Сашкой мать и вбила себе в голову ту дурную идею.

Но сейчас – у меня уши заложило. И сердце будто бы заполнило всю грудную клетку.

А из-за всего того, что случилось за эти часы, из-за того, что сейчас бурлило в моей крови – не хватало мозгов напомнить себе о правильном и верном, о причинах, по которым мне не следовало серьезно относиться к такому признанию. Света не понимала, что говорит, и что ощущает, я должен был помнить об этом. Но в этот момент…

Вы когда-нибудь получали что-то, о чем мечтали больше всего в жизни? Самое желанное? То, о чем не смели даже думать в открытую? Только ночью, когда сознание понемногу отключается и теряет контроль над всем остальным. А мне в этот момент словно мою мечту в руки отдали. С ленточкой и дарственной надписью: «Сергею. В вечное и единоличное владение».

И в Тартарары вдруг улетело то самое правильно решение со стороны наблюдать за взрослением любимой, позволить ей сделать выбор и отойти, лишь издалека оберегая. Фиг вам, когда Бабочка такое говорит, вот так на меня глядя!

Ничего в ее глазах или голосе не напоминало те детские признания. Это были слова, сбивающие с ног своим подтекстом и смыслом…

Не то, чтобы мне дали в полной мере их осмыслить. Причем, помешал себе и я сам, и Бабочка.

Бог знает, кто из нас первый ринулся навстречу другому. Я дернул ее на себя, но и Света давила на мои щеки, сближая наши лица. И по новому ощутив взрыв того самого пламени в своем теле и мозгу, я с силой впился в ее искусанные губы, к сожалению, не имея сил на мягкость и романтику. Хоть и проклинал себя в уме, зная, что для нее это – первый поцелуй. Но после сегодняшнего дня мною руководили лишь потребность и инстинкты.

Света

Я даже не думала, что это будет так. Не красиво, не мило, не как в фильмах – у меня разрывалось сердце, будто его переполняло что-то такое огромное, что все мое тело не в состоянии было вместить. Мне не хватало воздуха. И от ледяного холода вдруг бросило в такой обжигающий жар, что щеки запылали, а на затылке выступили мелкие капельки пота. Но это все я понимала лишь отдаленно.

Думать о том, что происходит, осмысливать то, что я узнала о себе, о Сергее, о родных – времени не было, вообще. Сейчас мои мысли были заполнены совершенно другими эмоциями и впечатлениями.

Я сказала.

Сказала Сергею, что ощущаю.

Решилась, ощущая, как он обнимает меня, как целует так, как еще никогда не касался моей кожи. И как его пальцы цепляются за мои волосы. А голос! Голос Сережи, когда он пытался меня успокоить! Это будто одновременно вели по коже шелком и наждачкой. Было сладко до дрожи, и почти физически ощущалось «царапанье» хрипоты его голоса, который меня обволакивал. И волоски дыбом вставали. А все тело словно наэлектризовалось и вибрировало. По-настоящему вибрировало.

Сергей меня целовал! Целовал!

Боже, это было слаще, чем я могла бы себе представить в любой мечте. Это было настолько мощно, словно в море заходишь во время шторма, и тебя сбивает с ног волной. И тащит в воду, закручивая, сбивая с толку, дезориентируя так, что ты уже не знаешь: где низ, где верх? И молишь Бога только о новом глотке воздуха.

Этим воздухом был для меня Сергей в тот момент. После всего ужаса, после страха и леденящего холода той проклятой квартиры – я словно отогревалась от его жара. Я начала пылать своим собственным жаром, сплавляясь с любимым.

Мне хотелось прижаться к нему еще сильнее, Боже прости, но зубами впиться в губы Сергея, в его плечо. Только бы стать еще ближе к нему. Только бы он меня не отпустил. Конечно, я такого не сделала. Но как же сильно я держалась за его шею! Как обнимала его, позволяя просто поглощать свои губы, свой рот, отдавая всю себя ему.

Он все еще держал меня на весу, одной рукой держа голову, а второй поддерживая под спину. И сейчас, вдруг низко и хрипло застонав, Сережа резко повернулся и в два шага добрался до кровати, в которой я иногда засыпала, скучая по нему.

Хрипло прошептал мне в рот:

- Бабочка! – с таким выражением, которое я смогла только впитать в себя, а не осмыслить.

И, упершись одним коленом в матрас, осторожно и бережно опустил меня на покрывало, продолжая при этом терзать мои губы жадным, поглощающим поцелуем. А у меня голова пылала. И грудь. И каждый палец на руках и ногах. Все во мне горело.

А его тяжесть на мне! Его жар! Это невозможно сказать, описать, выразить! Это было что-то за гранью хорошего или плохого, приятного или неудобного. Это было эйфорией в чистом виде. Чем-то, о чем я даже не подозревала раньше, но уже мечтала никогда не терять.

И даже больно не было, хоть я искусала свои губы, пока сидела в той проклятой квартире. Но и не думая жаловаться, я неумело, наверное, но с таким же диким желанием отвечала на каждое движение губ Сергея, вдруг осознав, что могла лишиться этого всего: и его, своего Сергея, и этого горько-сладкого, обжигающего, надрывного первого поцелуя с любимым человеком. Что меня могли просто растоптать, уничтожить, убить.

Потому, наверное, сейчас я так отчаянно впитывала в себя каждое мгновение.

Тишина в комнате звенела и горела, словно воздух нагревался от наших тел.

Рука Сергея, освобожденная от необходимости меня поддерживать, уже скользила по моим щекам, по шее, по всему телу, словно повторяя изгибы, узнавая, исследуя. Второй ладонью он так и наматывал мои волосы на свои пальцы, будто боялся, что я отстранюсь или опять куда-то пропаду.

А мне так жарко было. И хорошо, и сладко-больно, томяще и тягуче. Куда сильнее, чем когда я просто мечтала о нем. И весь страх, все опасения, что я не успею, не смогу уже рассказать Сергею о том, что чувствую, вдруг выплеснулись, превратившись в такую физическую потребность познания тела этого мужчины, моего любимого, которой я не знала никогда прежде.

И он будто ощущал то же самое.

Его губы отпустили мой рот, и я застонала от недовольства. Но тут же задохнулась, потому что Сергей спустился к моей шее, целуя каждый миллиметр кожи, его пальцы заскользили по передней планке моей кофты, расстегивая маленькие пуговички.

Медленно. Очень. Не было сил терпеть.

Я открыла рот, чтобы сказать – их не обязательно расстегивать, можно стащить кофту через голову. Но у меня не хватило сил – так нежно, так алчно он касался своим ртом моего тела, высвобождаемого из-под этих пуговичек! И вместо слов из моей груди вырвался тихий стон. Я выгнулась, зная, что дрожу. Вцепилась пальцами в затылок Сережи, сильнее прижимая к себе его губы, уже добравшиеся до небольшого кружевного цветка, пришитого к соединению чашечек бюстика. Скрестила свои ноги на его спине, вдавливая все свое тело в Сережу.

И он застонал. Это даже был скорее низкий выдох, когда его рот накрыл мою грудь. Еще осторожно, словно пробуя, но уже сейчас чуть прикусывая, хоть и не пресекая границы ткани бюстгальтера.

А потом Сергей вдруг замер и резко выдохнул, с болью, которую я ощутила физически. Приподнял голову. И я почувствовала, как его пальцы прошлись по моим ребрам. Слева. Там, где должен был находиться порез, о котором я, если честно, забыла в угаре этого бешеного желания.

- Господи, Бабочка. Бабочка моя, прости! – с той же болью и сожалением просипел Сергей, едва ощутимо проводя по самому порезу.

И вдруг резко наклонился, прижавшись к нему губами. Целуя грязную кожу вокруг этого пореза. Так, как я по телеку видела, истово верующие целуют иконы и ларцы с мощами святых. Словно поклоняясь, пытаясь искупить все свои грехи и вину.

Меня затрясло так, как не колотило от слов Малого. Но не от страха, а от такого чувства, такой силы эмоций к этому мужчине, которым я не знала ни названия, ни возможности выхода. Казалось, даже если закричу сейчас во весь голос, как люблю его – не сумею облегчить этого напряжения, разрывающего мою душу.

И тут все внезапно прекратилось, совершенно сбив меня с толку и лишая происходящее всякого смысла. Сергей вдруг уперся локтем в матрас, и хоть продолжал лежать на мне, хоть его пальцы все еще поглаживали мои ребра, и путали волосы – посмотрел на меня иначе. Так, как смотрел семнадцать лет до этого. Еще и с какой-то болью, сожалением. Так, что у меня сердце замерло под его ладонью.

Глава 9

Сергей

От вида этого пореза, покрытого запекшейся кровью, меня словно с головой окунуло в прорубь. Нет, я не стал жаждать Бабочку меньше. Но от накрывшего меня чувства вины и раскаяния, от ужаса перед тем, что с ней сделали, и что могли сделать по моей вине – голова начала пульсировать. В прямом смысле. Так, что казалось, еще мгновение – и череп не выдержит, его просто разорвет. Бог знает, может это и был тот самый удар, который на меня сегодня столько раз пытался «накинуться», может криз или еще чего-то из заморочек врачей. Только я физически ощутил свою низость, стыд и вину перед Светой.

И бабахнуло конкретно по затылку всем этим видом ситуации: я ведь все еще лежал на ней. Так близко, что и дым не просочится между нами. И моя Света, с расстегнутой до пояса кофтой, с волосами, разметавшимися по покрывалу, смотрела на меня снизу вверх затуманившимся, поплывшим взглядом. Ее ноги сжимали мои бедра, обхватывая, а руки скользили по моим плечам, поглаживая.

И этот проклятый порез!

Прямо под левой грудью. Чуть глубже - точно зацепили бы что-то важное.

У меня ломило затылок, словно по нему молотком стучали. И отвращение от того, что я творю, как воспользовался состоянием Бабочки, растекалось от затылка по спине ледяными ручейками, сковывая все тело.

- Сережа?

В ее голосе так отчетливо прозвучало недоумение и потерянность, что я хрустнул суставами пальцев, так и накручивающих ее волосы.

Сомнительно, что я сумею убедить Бабочку, что вот это все ей привиделось. Моя девочка достаточно знала о сексе, в том числе и благодаря нашим разговорам, чтобы не понимать – я хотел ее. И сейчас хочу так, что все из головы выдуло. А как-то надо. Надо убедить, свернуть, пропетлять. И вернуться к прежним отношениям. Это правильно. И для нее лучше всего.

- Что не так?

Бабочка чуть приподнялась, опираясь на мои плечи, и уперлась своими локтями в матрас, отпустив меня. Без ощущения ее рук на моем теле отвращение к себе стало еще сильнее. Я перекатился на бок, освободившись от захвата ее ног, и сел около Бабочки, уставившись на руки, которые сцепил перед лицом. И откашлялся, когда понял, что горло перекрыло напрочь:

- Нам надо вызвать врача, чтобы осмотрел твой порез. Сейчас в ванной отмокнешь, а я пока с чаем решу, и врача вызову, - голос все равно был низким и грубым, как рашпиль. – Они еще… еще что-то с тобой сделали, Бабочка? – выдавил я из себя, подозревая, что Малый мог ее долго бить.

Не поворачивался. Не был уверен, что выдержу, что удержусь, если гляну на нее.

Но вместо ожидаемой реакции дальше начался полный абсурд.

- Сережа, - ага, будто бы моя Бабочка собиралась позволить мне спрыгнуть с темы. Размечтался. Ее руки скользнули по моей спине. И всем телом Света вдруг прильнуло ко мне. Подбородок уперся в мое плечо. – Я не понимаю, - несмотря на настойчивое объятие, растерянность из ее голоса никуда не ушла, стала сильнее. – Тебе неприятно? Ты думаешь, они … думаешь, они меня насиловали? И поэтому… Тебе противно? Что я? Они не трогали, правда, только ударили и…- принялась объяснять Света.

Приехали. Полный аут. Такого развития ее мыслей я не мог предугадать.

- Чего?! – рявкнул я. Мысленно долбанул себя по лбу, и сбавил напор на два оборота. – Бабочка, ты каким местом думаешь?! Ты что говоришь такое? Слушай, большей пурги я от тебя за всю жизнь не слышал!

Не совсем уверенный, что поступаю верно, я все же повернулся к ней и обнял Свету, убеждая самого себя, что не зарывался лицом в ее волосы, не прижимался к ее плечу. Это так вышло просто, она так села, случайно задев меня…

А кожа до сих пор холодная и покрыта пупырышками. Надо быстро согревать. Более традиционными и безопасными методами, чем я использовал пока.

- Я за твое здоровье переживаю, а ты чушь всякую выдумываешь! – Мои руки крепко держали ее за плечи и пояс. – И даже если бы эти уроды… Если бы они… - у меня язык не поворачивался такое произнести. Это было кощунством для меня, что с ней могло б случиться такое. По моей вине. – Ты – всегда будешь неповторимой, идеальной, самой… Самой… - у меня реально не хватало слов выразить это все, объяснить. – Ты – лучшая, Бабочка. И ни один урод тебя пальцем не тронет. И даже если бы такое случилось – ты… - я прижал ее голову к своему плечу рукой и коснулся губами виска. – Ты самая-самая. Никогда не забывай этого и не выдумывай ничего, - раздраженный собственным, неясно откуда вылезшим косноязычием, рыкнул я.

Света приникла ко мне, словно каждой клеточкой пыталась прилипнуть. И глубоко вздохнула:

- Я тебя очень люблю. Очень-очень. Так боялась, что не успею этого сказать уже…

Так, судя по всему, разговора нам с ней не избежать. Да и потом, мы всегда с ней обо всем откровенно говорили. Возможно, и здесь хватит обходиться недомолвками.

- Бабочка, я знаю, что ты меня любишь, - наступив на горло самому себе, откашлялся я, продолжая ее обнимать и гладить по макушке. – Я же твой дядя. И единственный, кто у тебя остался…

Света застыла у меня в руках. Я почти наяву ощутил, как у нее что-то в голове «щелкнуло», и как упрямо дернулись ее плечи:

- Я люблю тебя по-другому. Не как дядю. Да и мы оба знаем, кто ты мне на самом деле, - вздернув подбородок, твердо заявила мне Света. – И я не маленькая, Сергей. Только что мы с тобой не куличи в песочнице лепили.

Несмотря на всю сложность и тягостность ситуации, мне захотелось ухмыльнуться.

Бабочка моя всегда готова была «с места в карьер» рвануть. Казалось бы: после такой ситуации, после такого стресса – другая бы скукожилась в уголке и выла бы в голос. А Бабочка со мной спорит, и соблазнить пытается.

Правда, понимал я, что и тут не обошлось без передоза адреналина. И возмущение, гнев – такой же способ снять этот передоз, как и рев или секс. Вряд ли она осознавала это, но интуитивно нашла способ выплеснуть эмоции. Я не мог и не собирался ей мешать:

- Бабочка, солнышко мое, - я покрепче обхватил ее голову. – Ты сейчас не совсем реально смотришь на все. То, что случилось, это огромный стресс. Да и до того… - я пытался подобрать слова, чтобы донести до нее все, что не раз уже обдумывал сам. – Я – все, что осталось от твоей семьи, единственный близкий человек, который о тебе заботился. И потому, нормально, что ты переносишь на меня все свои эмоции. Немного додумываешь то, чего нет. Боишься потерять и меня. Потому думаешь, что любишь по-другому, не так, как это было раньше…

Бабочка громко фыркнула. Но я больше обратил внимание на то, как она обхватила себя. И в ее теле снова начала зарождаться крупная дрожь.

- А ты тогда?! – с той же претензией и вызовом, потребовала ответа Света. – У тебя тоже стресс? Ты целовал меня! Ты так касался… Я знаю, что не выдумала и не нафантазировала себе все, что ты делал, что видела в твоих глазах!

Что я мог сказать в ответ на такие претензии?

Закрыв глаза, я глубоко вздохнул:

- Мой поступок не имеет оправдания, - честно признал я то, что думал. – Я не буду препятствовать и пойму, если успокоившись, ты решишь, что хочешь дальше жить с дедушкой и бабушкой.

На какое-то мгновение в комнате повисла тишина.

И вдруг Света возмущенно задохнулась:

- Ты! Ты, - она взмахнула руками, словно отталкивала меня. – Ты больной?! Или сам головой стукнулся где-то? Это ведь меня по голове ударили, а ты бред предлагаешь!

Бабочка снова фыркнула. И вдруг закашлялась, видимо, и поперхнувшись от возмущения. Встала с моих колен, запахивая кофту, которая все это время оставалась расстегнутой. И глянула на меня так, что я даже себя неловко почувствовал. Потому что не знал, что хочу больше: схватить ее в охапку, чтобы засунуть в ванну, и наконец-то согреть; убедить, как Света ошибается; или просто снова усадить ее на колени и, поддавшись дурному желанию, поцеловать.

- Так, - прерывая весь этот абсурд, в котором уже начал путаться, я и сам поднялся, опустил руку ей на плечо. – Ты сейчас идешь в ванную. И больше я ничего не хочу слушать, пока мы тебя не согреем и не покажем врачу…

- Зачем врач? – Бабочка как-то опустошенно передернула плечами. – Со мной все хорошо. А чай, ты прав, любимый, я хочу чая, - она обернулась и с вызовом глянула на меня через плечо. – Очень.

А я стоял и тупо смотрел на нее, оглушенный почти так же, как в тот момент, когда мне ее подруга позвонила, сообщить, что Свету украли.

Это было подло. Удар под дых.

Эта девчонка слишком хорошо меня знала, очевидно. Просекла, как я запал на нее. Может и не полностью, не мозгом, подкоркой смекнула то, что мне так долго удавалось прятать даже от себя. Но у баб это в крови, видимо. У них на это такая чуйка, что о-го-го. Не зря же, единственной, кто имела подозрения и давила на меня моим отношением к Бабочке – была Динка. Она словно нюхом чуяла, что я прощу ей практически все и на любое оскорбление глаза закрою только за то, что она когда-то Свету родила. За то, что делала жизнь девочки счастливой. И по фигу, что фактически, за мой счет.

И теперь эта хитрюга, которой больше подошло бы прозвище «Лисичка», а не Бабочка, тем же нюхом, видимо, вычислила, как вывернуть мне всю душу.

«Любимый». Это было куда откровенней, смелей и жестче, чем «Сергей». Это било наповал.

Так, пора было прекращать этот абсурд. Бред какой-то.

Тем более что в глазах Бабочки за всем упрямством, на котором она и держалась, видимо, очень хорошо мне была видна дикая усталость. И такая опустошенность, что я практически сам ощутил это.

И тут Света удивленно распахнула свои глаза и покачнулась, даже руки выставила в стороны. Я на чистом автомате кинулся к ней.

- Ой, мне как-то так странно, - прошептала Бабочка, вцепившись в мои плечи почти так же крепко, как пять минут назад. – Ужас просто. Будто я три зачета по бегу сдала за раз. И каждый на пять километров.

Я подхватил ее, невесело улыбнувшись. «Передоз» налицо, всего: стресса, нервов, адреналина, эмоций.

- Пошли-ка, наберем тебе ванну, Бабочка. И я решу с чаем, - делая вид, что мы только зашли в комнату, и между нами не произошло ничего из того, что так конкретно усложнило нам жизнь и отношения, решил я.

Мало ли. А вдруг ее сейчас так накроет усталостью, что Света все забудет?

Ну, я понимал, что это бредовая надежда. Но дико боялся потерять свою Бабочку уже сейчас, реально допуская вариант, что когда она немного отойдет и полностью поймет, что тут происходило – решит уехать. Полностью оборвет все общение со мной.

Честно говоря, отдавая себе отчет, что в будущем мне придется отойти в тень, я не планировал, тем не менее, обрывать связи со своей любимой Бабочкой. Никогда.

Хотя сейчас я просто не ощущал себя способным думать о чем-то настолько глобальном, как последствия этой вспышки неконтролируемых эмоций. Понемногу и на меня надвигалось то состояние, когда и дуло у виска не заставит тебя пошевелиться. И моей первоочередной задачей было позаботиться о Свете до этого.

Я отнес ее в ванную комнату и включил набираться воду. Трижды переспросил, управится ли она сама? Хоть и понимал, что мало чем могу помочь. Не имею права остаться. Хоть именно об этом прямо попросила Света, прошептав:

- Останься, Сережа, пожалуйста.

- Я чая тебе принесу, Бабочка, - вот и все, что я смог привести контраргументом на такую просьбу, не уверенный, что выдержу нечто подобное: смотреть, как она раздевается, как сидит в горячей воде, как ее кожа розовеет…

Уже от таких мыслей мне становилось сладко до горечи, и противно от самого себя. Потому я все-таки ушел на кухню. А когда вернулся с заварочным чайником, полным чая и чашкой – обнаружил Свету у себя в кровати. Крепко спящей. Вместо пижамы на ней была натянута одна из маек, в которых я бегал.

Стараясь не смотреть, поскольку такая одежка скорее открывала, чем что-то прятала, я подтянул одеяло, укрыв Бабочку сильнее. Размер у меня был немаленький, да и майки я предпочитал с большими проймами.

Поставив чай на тумбочку, я сел на краю кровати.

Сомневаюсь, что сумел бы позволить ей спать в другой комнате, пусть это было и правильнее. Но я нуждался в том, чтоб наблюдать за ней. А потом, поддавшись, все-таки, добравшейся до меня слабости, улегся на другом краю матраса, поверх покрывала, закинув руки за голову и засунув пистолет под подушку. Отключился в один момент.

А проснулся уже ночью, от надрывного, удушающего кашля, которым Света заходилась, даже не просыпаясь.

Света

В голове была такая мешанина мыслей и остатков эмоций этого непростого дня, такой сумбур, что засыпая, я просто валила на это свою слабость и все более ухудшающееся самочувствие. Мне казалось вполне ясным, что такая встряска не могла не пройти бесследно. Вот только сказалась она не на моем понимании своих чувств к Сергею, как заявил этот умник, а проявилась ознобом и полным упадком сил. У меня едва хватило сил немного посидеть в горячей ванной, в слабой надежде согреться. И потом я приложила все остатки воли, чтобы заставить себя выбраться из воды, потому что серьезно боялась заснуть прямо там. Нагло натянула на себя одну майку из стопки, которые часто видела на Сергее во время утренних пробежек или тренировок. Хотя, скажу честно, в махровом халате, как мне казалось, было бы в сто раз теплее. Но я отдавала себе отчет, что не доберусь до своей комнаты. И потому без всякого умысла, решив оставить на завтра продолжение выяснения наших с Сергеем отношений, я упала в его кровать и провалилась в сон с мыслью, что ни за что не позволю ему делать вид, будто всего того, что произошло на этой самой кровати – не было. Только идиотка поверила бы в то, что он относится ко мне как к племяннице после таких объятий и поцелуев. Я же тешила себя мыслью, что достаточно умная. В конце концов, Сергей сам принимал немалое участие в моем воспитании и наставлениях про мужчин и жизнь. Вот пусть теперь и попробует поспорить с тем, чему меня и учил.

В общем, во мне бурлило такое возмущение и желание доказать ему эту ошибку, что я совершенно не обратила внимания на слабую боль в груди и покашливание, которое то и дело вырывалось у меня. И потому, видимо, даже во сне ощущая себя плохо, я совершенно не желала просыпаться. Мне было холодно, больно, и грудь разрывал кашель, но я так устала, что сопротивлялась пробуждению даже тогда, когда ощутила, как меня пытается разбудить Сергей. Вяло отмахивалась от его рук, гладящих мои щеки, пыталась отвернуться от настойчивого голоса, требующего, чтобы я проснулась.

Но мой любимый умел быть настойчивым, если что-то вобьет себе в голову. А в этот раз я решила, что могу и пойти на уступку, так и быть, проснусь. Только вот, открыв глаза и посмотрев в горящие тревогой разноцветные глаза Сергея, мой мозг вдруг выдал совершенно неожиданную реакцию. Будто кто-то отодвинул заслонку, которая до этого отграничивала мои мысли от информации, услышанной от Малого. И вот именно сейчас, когда по клеткам мозга со всей очевидностью «шандарахнула» лихорадка, мне приспичило начать ее обдумывать, слабо реагируя на все попытки Сережи добиться от меня какой-то вменяемой реакции.

Как маленький червячок, какими-то нелепыми поступательными движениями, я заползла на руки к Сергею, продолжая захлебываться кашлем, прижалась щекой к его животу. Реагировать на что-то не было сил. Я слабо кивала или мотала головой на его вопросы, которые не очень хорошо понимала, и думала, думала, думала, все больше погружаясь внутрь себя самой.

Сергей

В следующие три дня моя жизнь превратилась в ад. В самом прямом смысле этого слова. Когда Малый выкрал Бабочку, я искренне верил, что хуже может быть, только если не успеть ее вытащить. Но тогда у меня была цель, на которой я мог сосредоточиться и бросить все силы для спасения Светы.

Сейчас у меня не было цели. Только хаос, неуверенность ни в чем и… Тишина.

Она перестала со мной разговаривать. Вообще.

За следующие три дня Бабочка не произнесла ни слова. И пусть она молчала не только со мной, но и с Ариной Михайловной, и с врачом, который ее обследовал, и с медсестрами, которые теперь посменно дежурили у нас в доме, ставя ей капельницы и делая уколы – меня убивало то, что Бабочка мне не говорит ни слова.

Полный абсурд, конечно. У нее начался бронхит, который буквально в течение суток перешел в пневмонию, несмотря на то, что я сразу выдернул из постели врача, у которого Света профилактически наблюдалась с момента переезда. Я отвез ее в больницу для анализов и рентгена, проследил за всем, чтобы точно быть уверенным, что для ее лечения делается абсолютно все, и все равно немного не успел.

Хреновый день. И ночь. И вся неделя, если честно. Нам с ней конкретно не везло.

Но, ладно, сейчас ей уже становилось лучше. Сегодня, на третий день болезни, температура не поднималась выше тридцати семи и четырех. Антибиотики внутривенно явно помогали, врач не соврал. Казалось бы – причин, чтобы мозг рвало – больше, чем достаточно, а меня буквально трясло от того, что Света все это время молчит.

Нет, она не отворачивалась, если я заходил в комнату, не отодвигалась, если садился на постель. Наоборот, старалась залезть ко мне на руки. И за эти дни немало часов проспала, лежа у меня на груди, в то время как мы оба старались делать вид, что из ее руки не торчит иголка с трубкой, по которой медленно стекают капли лекарства. Знаю, что вел себя непоследовательно и по-дурному, но у меня не было сил отстраняться, настаивая на том, что эпизод после ее возвращения был помешательством сознания. Я не мог отказать Свете в своем тепле, силе и поддержке. Своей любви, которую стоило бы запихнуть поглубже, по-хорошему. Не мог остаться за гранью отношения «любимого дяди». Я преступил эту черту тогда, и сейчас то и дело срывался, принимаясь покрывать поцелуями ее лицо, волосы, веки, когда у Бабочки держалась лихорадка. Я обнимал ее, позволяя полулежать, опираясь на меня, когда ее так мучил кашель, что Света задыхалась. Не мог просто потрепать ее по плечу, сказав: «ты поправишься» и довериться только медперсоналу. Честно говоря, хоть я сам ни черта не смыслил в медицине, мне казалось, что все эти люди в халатах ее угробят, если я не буду постоянно следить за ними и всем, что они делают Свете.

Вероятно, уже через пару часов этого наблюдения и врач, и медсестры были не прочь угробить меня самого. Но я платил им очень хорошие деньги, так что они терпели, хоть и выразительно косились в мою сторону.

Плевать я хотел на их взгляды.

У врача, кстати, была теория касательно молчания Светы. Он считал, что похищение и пребывание в руках Малого, пусть и настолько кратковременное, вполне могло спровоцировать сознание подростка замкнуться и стараться таким образом отгородиться от ужасов внешнего мира. Тем более после недавней смерти родителей. Чтобы защититься.

Не знаю, может он и был прав. Меня же сам факт этого молчания просто доканывал.

И будто этого всего было мало: началась другая чехарда. Пресс-секретарь СБУ обратилась ко мне с разрешения своего руководства и благоволения Мартыненко, с просьбой позволить журналюгам снять репортаж о «доблестной работе спецслужб, спасших мою бедную племянницу». Силовики хотели рекламы и высокого рейтинга в глазах общества. Ясное дело, я не мог отказать, после того, как Мартыненко мне помог. Только Свету снимать не позволил. Впрочем, журналисты вполне удовлетворились моим раздраженным рыком, что она болеет и видом врача, снующего по дому.

Как я уже упоминал, неделя у нас была кранты, какая неудачная.

Этот репортаж, который весь вечер крутили общегосударственные каналы, увидели родители Динки. И тут же принялись обрывать все телефоны в доме, угрожая мне страшными карами за то, что я «втянул девочку в бандитские разборки». Обещали подать апелляцию об опекунстве и забрать ее у меня. Ага, не на того скалились. Я их послал, неожиданно радуясь тому, что Света из-за своего молчания не отвечала на вызовы по мобильному. Хоть в глубине души не мог не признать – родители Дины были не так уж и неправы, обвиняя во всем этом меня.

Только этим дело не ограничилось. Наверное, чтоб совсем вытравить у меня остатки хоть какого-то положительного настроя и отношения к реальности, принялись звонить друзья Светы. Они даже порывались прийти, проведать ее. Но и врач запретил визиты, и сама Света написала им смс-ки, что пока не в состоянии общаться. Даже с Катей по телефону не поговорила, хоть и поблагодарила за ее поступок письменно. И если Катерина с Костей вполне этим удовлетворились, каждый день присылая сообщения с приветами, то Артем решил блеснуть «джентельменством».

Он прислал ей цветы курьером, пятнадцать кремовых роз с запиской.

Все по высшему разряду, как и положено. И придраться не к чему. Молодец парень, видно, что не продешевил, старался. Хотя мог бы приложить побольше фантазии и выяснить, что розы Света не особо любила. Но это мелочи, ладно. Именно такого отношения я, вроде бы, всегда планировал требовать от того, кто будет ухаживать за моей Бабочкой. А сейчас эти цветы вызвали у меня острый приступ непереносимости и раздражения.

Стиснув зубы, я отнес этот букет в свою комнату, которую Света отказалась покидать. Поставил на тумбочку, чтобы она видела. Передал ей записку, ни разу не глянув на содержание. Кремень, короче, а не мужик.

Этот букет мозолили глаза целый вечер и всю ночь, которую я спал урывками из-за скачков температуры у Светы. Но я его просто игнорировал. А утром – разбил вазу, еще и на цветы наступил.

Не специально. Вроде, вообще, и не думал о таком.

Тупо вышло. Не серьезно. Мелочно. Низко. Да и не собирался. Артем – ее ровесник, тот, на которого Бабочка и должна была обратить внимание, и я, вроде как, это ей и пытался донести своими действиями. Только почему-то несчастный букет мне конкретно мешал и, надевая пиджак, когда собирался на час смотаться в контору, я задел его рукой. Отскочил от брызг – прямо на цветы, растоптав большую часть.

Дурдом.

Бабочка, наблюдающая этот цирк с очередной иглой в руке, только приподняла одну бровь, но все равно промолчала. Хоть в глубине ее черных глаз мне и почудились смешинки. Я искренне извинился, заявив, что вообще не понимаю, как такое вышло. Она слабо моргнула, соглашаясь, и хмыкнула.

Разумеется, через два часа я вернулся домой с огромной корзиной белых калл и пурпурных орхидей в контраст, которые Бабочка просто обожала. Надо же было мне извиниться и как-то компенсировать утреннюю неловкость. Хоть и понимал, что совершаю очередную глупость.

Света цветам обрадовалась. И опять забралась мне на руки.

А на следующее утро моя Бабочка в очередной раз сбила меня с ног, когда проснулась и с легким вздохом произнесла первые слова за четыре дня:

- А мы бандиты, да, любимый? – тихим, хриплым голосом спросила она, серьезно глядя на меня через ресницы.

Не знаю, как себя ощущают люди, в которых попала молния. Но могу предположить, что я в этот момент чувствовал себя сродни им. Эти три слова буквально пульсировали у меня в мозге, пока я стоял и смотрел на Бабочку, продолжающую наблюдать за мной через полуприкрытые веки. И как бы ни хотелось мне сосредоточиться на «мы» и «любимый», как ни хотелось бы забыть обо всем, о чем следовало помнить, и поддаться своему желанию и неопытному искушению, горящему в глубине ее карих глаз – я не мог.

«Мы»… Она объединила себя со мною. Бабочка… Она просто не понимала, не понимала, насколько это все по-настоящему грязно. Не для нее. Нет. Я не собирался вмешивать и ее в эту грязь. Свете еще всю жизнь жить. И наслаждаться этой жизнью. А я…

Слово «бандит» доминировало и довлело над всем иным. Впрочем, как и всегда.

Я медленно подошел к кровати, с которой встал совсем недавно, и посмотрел на Свету сверху вниз. Собирался идти в душ, бриться. Надо было по делам мотнуться. Но сейчас как-то все это выветрилось из головы, пока я смотрел на Бабочку, удобно устроившуюся среди моих одеял и подушек.

По-хорошему, мне стоило бы пока перейти в другую комнату. Не в ее, конечно, слабо как-то представляю себе, как спал бы в кровати Бабочки – такой бело-сиреневой, с вензелями и бабочками на торцах. Но кто мешал пока переселиться в гостевую, расположенную дальше по коридору? И недалеко, я бы услышал ее, в случае чего, и все как полагается.

Ну, заходил бы за одеждой и вещами, кто мешал бы?

А я остался здесь, с ней.

Нет, когда в комнату заходили медсестры или врач – все выглядело так, будто бы я провожу ночи в кресле около кровати. Просто не могу оставить племянницу, которой столько досталось за последние дни, одну в комнате. Но мы с ней знали правду – я спал рядом, пусть и поверх одеяла. И хоть старался ложиться, когда она уже засыпала, вставал до того, как Света проснется – эта девчонка умудрялась все время оказаться у меня под боком. А сегодня вообще устроилась на моей руке щекой, несмотря на все мои попытки держать дистанцию (ну это я себя так успокаивал самообманом).

Сейчас Бабочка приподнялась, откинувшись на подушки спиной. И уже открыто посмотрела на меня, все еще ожидая ответа на свой «простой» вопрос.

Я криво усмехнулся, по факту не ощущая веселья вообще:

- Что-то я ни разу не слышал про бандита с грозным именем Бабочка, - с намеком глянув в глаза Свете, заметил я.

Света

- А про бандита с именем Волчара слышал? – совсем обнаглев, решила уточнить я, облизнув пересохшие за ночь губы.

Его лицо стало просто каменным.

Значит, правда.

Но я вряд ли что-то узнаю.

Глаза Сергея просто светились предупреждением: «Не лезь. Опасно». Но я его никогда не боялась, тем более, не собиралась сейчас начинать. Бог знает, почему и чем, но на каком-то самом основополагающем уровне сознания я точно знала – он никогда не обидит меня, никогда не причинит боли – скорее себе что-то сотворит. Даже сейчас, когда я точно ходила по краю, он взял с тумбочку стакан, налил минералки из бутылки и протянул, очевидно, заметив мое состояние.

Я отпила воды и снова посмотрела на любимого, понимая, что не дождусь ответа. Потому как, так же отчетливо читала в его глазах и другое – Сергей не собирался отвечать на мой вопрос. Зная этого мужчину всю жизнь, я вряд ли ошибалась в своем заключении.

Ладно. Молчание иногда красноречивее любых слов.

- Ясно, - все еще ощущая слабость, хоть температуры вроде и не было, я откинула голову и уткнулась затылком в спинку кровати.

Мне хотелось убедить его, что это не имеет значения. Что я все равно люблю его. И дальше буду любить. Но я еще не забыла, как именно он воспринимает мои признания. Вряд ли Сергей и сейчас расценит их как нечто иное, кроме детской блажи от непонимания жизни и испуга.

А я точно знала, что это не так. Все эти дни я только и делала, что думала. И молчала не потому, что хотела Сергею нервы помотать. И близко нет. Не знаю, как объяснить это, чтоб совсем понятно было – я просто не могла говорить. Ни сил, ни возможности не находила, пока не обдумала все, что знала теперь о своей семье. И все то, на что не обращала внимания раньше: намеки матери, ее «шутки» в сторону дяди, дела папы, о которых мы практически ничего не знали. И такие же заботы Сергея. За эти дни молчания я проанализировала все.

Так что сейчас мои слова были очень даже осознанными.

Сергей приподнял бровь на мое «ясно», столь же красноречивое, как и его молчаливый ответ.

- А папа? – вновь скосив взгляд на любимого, решила попробовать еще раз. – Он тоже был бандитом?

- Нет, - быстро, четко и внятно ответил Сергей.

Соврал мне, даже не моргнув. Не знаю почему, но меня это развеселило. Правда сил после всех этих дней болезни и температуры хватило только на слабую улыбку.

- Ясно, - снова протянула я.

И закашлялась, все еще ощущая отголоски боли в груди. Уперлась рукой в матрас, стараясь выпрямиться. Правда, хотелось просто упасть лицом в подушку и неподвижно лежать, пока это как-то само собой не прекратится. Я безумно уставала. Еще проснуться не успела толком, а уже ощущала себя измотанной и бессильной. И сопротивляться болезни было сложно.

Врач говорил, что это чувство – от антибиотиков, и когда мы прекратим их капать, все наладится. Я надеялась на это.

Словно почувствовав мое состояние, Сергей тут же опустился рядом и помог мне выпрямиться, крепко сжав плечи руками. Я не удержалась, наклонилась вперед и прижалась к его груди лбом.

- Что тебе ясно? – немного раздраженно, или даже, скорее раздосадовано, огрызнулся он. Но при этом так осторожно потирал мою спину, что упрек не воспринимался. – Ни фига тебе не ясно. И, вообще, не твоего это ума дело. Твоя задача – выучиться и жить так, как ты достойна: счастливо и лучше всех…

- Тот человек, Малый, - откашлявшись, прервала я ворчание Сергея, обнимая его за пояс, - он сказал мне, что папа отказался тебя предавать и заводить с ним какие-то дела. Тот тебя убить хотел, но папа в этом не собирался участвовать. И потому Малый … убил их всех. И меня собирался.

Голос прервался, но только на мгновение. Мне все еще было безумно тяжело думать об умерших родных. А в свете того, что я теперь знала – все становилось вообще плохо. Но я не хотела, чтобы Сережа подумал, что я к нему тянусь только из-за этой скорби.

Руки Сергея на секунду замерли, пока я говорила. И он, может, не замечая этого, чисто автоматически, сам обнял меня. Крепко-крепко. Я ощутила его дыхание в своих волосах. Он словно и успокаивал меня, оберегал, поддерживал. И в тоже время, словно сам нуждался в утешении.

В тот момент какое-то такое странное ощущение пришло, словно передалось мне от него. И не облегчение: грусть и скорбь, но какая-то не тяжелая. Словно бы я сказала что-то, чего он не знал, в чем сомневался. А теперь расслабился, хоть это знание и не уменьшило ни его, ни моей боли.

Наверное, потому, что все-таки была еще не настолько взрослой, как хотелось бы, мне понадобилось время, чтобы понять, в чем причина. Чтобы догадаться: Сергей действительно не знал об этом и сомневался, вполне допуская, что мой отец мог его предать, чем бы они там оба не занимались. И сейчас – он избавился от этого грызущего сомнения и подозрения.

Ни в ком не уверен до конца. Всегда допускает возможность, что его предадут, подставят. Даже семья. И все равно, никогда меня не бросал и не оставлял один на один с жизнью.

В душе что-то сжалось и стало так больно внутри, что на глаза слезы навернулись. А может, и это все из-за антибиотиков со мной творилось.

И я таки не удержалась: повернула голову так, что практически касалась губами его шеи. И ощущая, как ровно и медленно стучит пульс Сергея, прошептала, касаясь колючей кожи:

- Мне не важно, правда, любимый. Я тебя люблю. Такого, какой ты есть. И всегда буду, чтобы ни случилось.

Он хмыкнул. Так иронично, по-взрослому, как настоящий, умудренный опытом человек, понимающий минимум раз в триста больше меня. Но при этом не оттолкнул, не поднялся. Наоборот, обхватил меня так, что я всем телом к нему прижалась, а обе ладони Сергей запустил в мои волосы (немытые уже четыре дня, патлатые космы, что меня прилично смущало, а он будто и не замечал этого).

- Ну, говорю же, ни фига не понимаешь. Маленькая еще, - все с той же иронией, почему-то отдающей мне горечью, хрипло хмыкнул он снова. – Ничего, Бабочка, вырастешь – поумнеешь, жизнь научит.

Мне захотелось пихнуть его под ребра. И снова громко заявить, что никакая я не маленькая.

Вместо этого, подозревая, что подобным поступком только подтвержу его мнение, я взяла и забралась к Сергею на колени.

Он не оттолкнул, хоть и заметно напрягся. А у меня от этого мысли сразу почему-то в другую сторону свернули. И тут же вспомнилось, как он целовал меня, когда мы домой вернулись, как раздевал. По коже сразу «мурашки» побежали, я почти ощутила, как поднимается температура внутри, только уже не от болезни. И щеки пылать начинают. И, несмотря на всю слабость, которая никуда не ушла, захотелось того, что ассоциировалось только с ним – обнять, начать целовать кожу любимого, где только смогу дотянуться. И всего того, что обещали тогда дать его касания и поцелуи – захотелось просто до жути.

Так, что мое дыхание стало частым-частым, поверхностным, рваным, словно мне не хватало воздуха. И грудь, прижатая к крепкому, сильному телу Сергея заныла, потому что мне вспомнилось, как ее целовали и ласкали его губы.

И в Сергее все изменилось: его дыхание, напряженность, жар кожи. Его бедра под моими стали напряженными и твердыми, и я в полной мере вдруг осознала – он меня хочет. Вроде бы уже знала это, помнила то, что происходило четыре дня назад. А все равно меня оглушило это понимание – что меня по-настоящему хочет мужчина. И не кто-нибудь, а мой Сергей. Я еще не сталкивалась с этим так откровенно, оголено и «лоб в лоб», тогда, видимо, просто была слишком дезориентирована, чтобы все осознать. А сейчас – аж в висках зашумело от какого-то пьянящего ощущения счастья и моей… ну, не власти… но определенно, какого-то влияния на любимого.

Мои бедра сами собой дернулись, подаваясь ему навстречу. Ерзая, словно я хотела устроиться удобней.

Его объятия стали еще крепче, если это только возможно. Сергей старался не давить на мой левый бок, я ощущала это, но его руки сжимались все сильнее. И чувствовала, как ходит ходуном его грудная клетка, уже ощутила, как его губы коснулись моего лба, по самой кромке волос. Опустились на мою бровь, прижались к скуле, словно обжигая этими жаркими, тяжелыми и жадными поцелуями. Короткими, словно бы он у кого-то эти касания воровал. Сам себе не позволял ко мне прикасаться, и не справлялся с этим запретом. Одна его ладонь прошлась по моему затылку, погладила шею, чуть придавливая, и спустилась вниз, неожиданно оказавшись под майкой, которую я использовала вместо ночнушки. Обжигая меня, его горячие пальцы погладили мой живот, задев впадинку пупка, потирая кожу.

И вдруг все кончилось. Одномоментно.

Сергей замер. А в следующее мгновение уже аккуратно и осторожно ссадил меня со своих коленей на матрас. И резко поднялся:

- Мне надо идти в душ. Выезжать уже пора, - грубоватым голосом объяснил он свой маневр, не глядя в мою сторону.

Жаль, я хотела посмотреть ему в глаза и попробовать понять мысли любимого. А не угадывать, глядя в его затылок.

И знаете, о чем я подумала в первую очередь? О каких причинах его резкого отчуждения?

Ну, о самых глупых, если честно – опять о том, что не мылась четыре дня, хоть умывалась, с горем пополам, и чистила зубы. И волосы у меня грязные и потому - противные. И, вообще, что от меня может вонять, а я уже просто не чувствую, «внюхалась».

Все-таки в чем-то Сергей был прав: в некоторых вопросах я еще мало что понимала и судила если и не как ребенок, то как подросток, максимум.

- Извини, - «выдала» я, заливаясь уже румянцем от стыда. И свернулась клубочком, поджав колени к подбородку. – Я противная, знаю. Но мне врач не разрешает пока купаться.

Не знаю, зачем это говорила. Сергей знал обо всех словах, назначениях и рекомендациях врача. Так что мои оправдания звучали жалко и глупо. Но было так неприятно, гадко и одиноко от того, что он отошел.

Сергей повернулся так же резко, как и отворачивался. И с удивлением посмотрел на меня. Ругнулся, жестко провел ладонью по лицу, да так и замер, прижав ее к переносице:

- Бабочка, - начал он было что-то говорить напряженным голосом.

Но я не дала ничего ему объяснить. Все так же скукожившись, вдруг вспомнила все, что мне рассказывала про своего отца и всех его подружек Катя, и (не знаю с какого перепугу, видно, антибиотики и по мозгу сильно ударили) выпалила даже для себя неожиданное:

- Любимый, ты не ищи себе кого-то еще, пожалуйста. Я скоро вылечусь и… - мой голос как-то сам собой стих под каким-то ошарашенным и ошалевшим взглядом Сергея.

Правда, появившаяся только что мысль о том, что у него вполне может быть любовница, хоть жены и нет, никуда не исчезла. И я даже отстраненно удивилась, как это раньше не подумала о таком варианте? О возможности, от вероятности которой становилось очень неприятно и больно внутри, едва стоило представить, что Сергей сейчас возьмет и поедет к какой-нибудь «другой» снимать то возбуждение, которое я разбудила в нем. И все потому, что считал меня маленькой и мои чувства придуманными.

А Сергей, все эти мгновения так и смотрящий на меня тем самым пораженным взглядом, вдруг расхохотался. Не то, чтоб весело, скорее как-то опустошенно. Покачал головой и снова уселся на постель:

- Дурдом, - он сжал виски ладонями.

Сергей

Ситуация становилась все более напряженной и накаленной, а я все меньше себя контролировал. И когда мне все-таки удавалось взять себя в руки и вспомнить о здравом смысле и том, что я не имею права делать с Бабочкой – она выдавала такие мысли, от которых я не знал: смеяться или плакать.

А у меня ладони еще горели от ощущения прикосновения к ее животу, ее шее, к моей Бабочке.

Елки-палки.

И в принципе, не глупо. Ясно, что взрослый мужик чаще всего так и поступает. Да и проблем с тем, чтобы найти девку для расслабления – никаких. Мест, где их “бери не хочу”, предостаточно. И не сказать, что я не думал о таком. Думал, когда меня впервые этим желанием к Бабочке шандарахнуло. Даже попробовал – но как-то, по итогу удовольствия мало. Я ежесекундно помнил, зачем это делаю и от чего «убежать» пытаюсь.

Гадкое какое-то послевкусие осталось. И больше не особо тянуло. А потом и вовсе не до того стало со всеми этими проблемами и событиями. И я решил, что все как-то само собой устаканится. Решится. Меня или попустит, или брезгливость уйдет. А пока…

Я не был «факером», как это называли мои парни между собой. То есть я не принадлежал к мужикам, которые жизни не представляли без того, чтобы каждый день не трахнуть новую девку. А лучше двух или трех. Имелись и такие среди моих подручных, и меня всегда забавляло – где они берут время, силы и главное, интерес к этому процессу?

Не в том смысле, что я не любил секс. Любил. Или, скорее, относился к нему, как к одному из множества приятных времяпрепровождений, чтобы расслабиться. Секс не был для меня способом что-то кому-то доказать или компенсировать какие-то комплексы, и я относился к нему совершенно нейтрально. Есть время – можно оттянуться. Нет – не горит, переживу. Дела и заботы важнее. А порой и просто предпочитал рыбалку или охоту тому же часу с девкой.

Нет, я был здоров, не имел проблем с потенцией, не был гомиком и вообще, все было нормально.

Просто, как я всегда думал, я был не по этому делу. И все. Как некоторые – упиваются до белой горячки и не мыслят вечера без рюмки, а я мог иногда пропустить пару стаканов виски, порою даже крепко напиться, а мог и неделями не вспоминать про выпивку.

У меня было куда тратить силы, нуждающихся в моей помощи всегда хватало. И у меня имелась семья, на которую я с большим удовольствием тратил появляющееся свободное время. У меня была Бабочка. Серьезно, полчаса-час простой болтовни с ней по телефону зачастую дарил мне кайфа больше, чем любой секс. Правда, я как-то раньше не думал и не анализировал всего этого. Просто воспринимал ситуацию, какой она была.

И только сейчас, после того, как вдруг осознал всю степень своего отношения к Свете – подумал, поразмыслил и пришел к неутешительному для себя выводу, что давным-давно залип на этой девчонке. Нет, не ассоциировал сексуальное влечение с обожанием Бабочки, просто ни к кому не испытывал столько чувств и эмоций, потому и секс для меня был просто способом расслабиться. Механикой.

Думаю, мужики вообще не делают из этого такого кипиша, как бабы. Трах, он и есть трах. Другое дело, если к женщине, которую хочется трахнуть, ты еще и душой прикипел, если готов за нее практически на все… Не уверен, у меня такого опыта не было, но учитывая то, что я ощущал, когда ее целовал, когда просто обнимал… Ух!

Потому, видимо, я и не западал ни на одну девчонку, и не женился никогда, хоть иногда и подумывал, что для статуса – можно было бы. Да как-то так и не собрался.

А теперь знал – просто у меня внутри, на чем-то, что в народе именовалось душой и «сердцем» (не в смысле перекачивающего кровь агрегата), уже почти восемнадцать лет висела основательная такая табличка «ЗАНЯТО». Большими красными буквами.

И пусть желание присоединилось к моим чувствам к Бабочке всего несколько недель как – это ничего не меняло. Просто я, как додумался всего две или три ночи назад, достиг нового уровня. Ну, как в боевых искусствах там или играх на компе. Щелк и насмешливый голос: «поздравляем, этот уровень пройден. Добро пожаловать на следующий. Там у нас монстры позаковыристей и враги посильнее. А, да, кстати, код непобедимости – не действует. Ты попал…Ха-ха-ха…»

Увлекался я как-то такими стрелялками, было дело, иногда до трех ночи не спал, проходя левелы. Типа в жизни мне адреналина и пальбы не хватало.

Ну, аналогию, думаю, уловить несложно.

И вот она меня просит ни с кем не мутить. И решила, что меня ее волосы немытые смущают. Видела бы меня Бабочка в некоторых эпизодах жизни – ее тошнить бы от отвращения начало, сто процентов. А для меня она всегда идеальной и самой лучшей была и будет.

Кранты. И что ей сказать? Особенно учитывая то, как я решил себя вести? Кажется, еще немного, и я все-таки тронусь умом.

Не озвучив ни одной из этих мыслей, я глубоко вздохнул, подавляя и всю эту чехарду в своем мозге, и все возбуждение. Наклонился и прижался губами к ее волосам:

- Ради Бога, Бабочка, глупостей не выдумывай. Я тебя прошу, - тихо произнес я, вдруг поняв, что обхватил ее всю, сжавшуюся в комочек, руками. Словно собой укрыл. – Мне дела решить надо. А тебе – не такое выдумывать, и не об этом думать, а отдыхать и выздоравливать.

Еще на секунду задержавшись в такой позе, пока не ощутил, как ее напряженные, задеревеневшие мышцы расслабились, я выпрямился и снова встал.

- И не вздумай мыться, пока врач не позволит, усекла? – наставив на нее указательный палец, велел я, зная, что Бабочке и такое в голову стукнуть может, и плевать на свое здоровье.

Она надула губы. Но кивнула.

Удовлетворенный этим, я все-таки пошел в душ.

Глава 10

Света

Следующие семь дней прошли очень странно: мы с Сергеем все время были вместе, вроде бы, и в то же время – казалось, что так далеко мы друг от друга еще не находились. Мне прекратили капать антибиотики, мое состояние стало значительно лучше – это отмечал доктор. И еще, я опять переехала в свою комнату. И хоть Сергей несколько раз за ночь заходил ко мне - проверяя мое состояние, как он объяснял - ничего такого, ну, большего, между нами не было. Поцелуев там, или объятий. Хоть иногда, наверное, думая, что я сплю, Сережа садился на край моей кровати и осторожно брал мою руку в свою ладонь. И держал. Просто держал, чуть поглаживая внутреннюю сторону запястья. Долго. Так, что я ощущала, как нагревается металл браслета, который он не снимал. И хоть мне было очень сложно притворяться спящей, я готова была терпеть, лишь бы только он делал так как можно чаще. Хотя, подозреваю, что Сергей о моем притворстве знал, но тоже молчал. Днем мы не разговаривали об этом.

Собственно, мы почти ни о чем не разговаривали. Только завтракали вместе, да ужинали, если Сергей возвращался домой рано. Я еще сильно уставала и не могла дожидаться его вечерами, засыпала.

Каникулы закончились. Но мне еще, как минимум, полторы недели окончание больничного «не грозило». Зато ко мне каждый день заезжала Катя, передавая домашние задания и помогая разобрать темы, которые они проходили, чтобы я опять не отстала. Один раз приходила моя классная. Не знаю зачем, может удостовериться, что я действительно больная, или «проведать». Наверное, она предупредила Сергея о своем визите, потому как он приехал за полчаса до нее. И все то время, пока классная со мной общалась, ходил рядом, наблюдая за ней если и не как волк, имя которого вроде бы носил в некоторых кругах, то как коршун – точно. Так, что классная заметно нервничала и предпочла быстро закончить свой визит. А Сергей так и не уехал больше по своим «делам», о которых отказывался со мной говорить, как и о том, что определенно существовало между нами. Мне не хотелось об этом спорить опять, понимала, что мы сейчас в разных «весовых категориях», ведь я еще не оправилась от болезни. И потому мы просто поели вместе, а потом играли в карты. Вяло и без особого энтузиазма, зато я сидела у самого его бока, а после и вовсе устроилась головой на плече Сережи. А он ничего не сказал, хоть так ему были видны все мои карты. Да и я его видела. Похоже, просто, нам обоим был нужен благовидный повод, чтобы оказаться друг к другу как можно ближе. Хотя, как я заметила, из охраны никто просто так не заходил в комнаты, а больше в доме никого уже не осталось – медсестры уехали, и Арина Михайловна вернулась к своему «приходящему» графику. Но, так или иначе, мы ни о чем не говорили, даже обсуждение ходов понемногу затихло и мы просто так и сидели: я - опираясь на его плечо, а он - опустив щеку на мои волосы (разумеется, уже чистые, аж до скрипу). И мы даже не делали вид, что продолжаем интересоваться картами.

Был и еще один визит за последнюю неделю. Так же согласованный заранее, к тому же, не только со мной, но и с Сергеем – ко мне приходил Артем. Как оказалось, его отец неплохо знал Сергея, и мой одноклассник посчитал необходимым предупредить моего дядю о том, что придет. Сергей и сообщил мне о том, что я должна ожидать визитера, а потом – уехал.

И потому, наверное, что я не сумела понять его мыслей, когда он говорил со мной, что не сумела разобрать его отношения, не поняла причины такого поступка – мне оказалось очень трудно сосредоточиться на том, что делал и говорил Артем. Хотя он все сделал очень красиво, правда: принес еще один букет, на этот раз из множества белых и желтых хризантем. Красиво, пусть и не так, как те цветы, что привозил мне Сережа. Орхидеи до сих пор не увяли, я переставила их в отдельную вазу и любовалась, просыпаясь и засыпая.

Букет Артема я помпезно водрузила на журнальный столик в гостиной, не собираясь тащить его в свою спальню. Коробку конфет, которые он тоже принес (“бельгийское ассорти. Действительно бельгийское”), я открыла сразу и предложила ему же к чаю. Мы немного поболтали об одноклассниках, об учителях, об уроках. Он пригласил меня еще раз сходить в клуб, как только я поправлюсь, или в кино, или в кафе – куда мне захочется. Я пообещала подумать. А потом Артем ушел, потому как, думаю, еще было заметно, что я не совсем здорова и долгие посиделки даются мне трудно.

Но я не легла отдыхать, хоть в комнату, где я расположилась, дважды заходил охранник (предварительно постучав и уведомив, кто это), и уточнял, не нужно ли меня провести в спальню? Я благодарила и отказывалась. Не могла уйти, не дождавшись Сергея. Мне хотелось с ним поговорить. Объяснить что-то. Не уверена, что точно знала, что именно собираюсь объяснять ему. Быть может то, что Артем меня волнует не больше, чем друг.

Однако не справилась, проснувшись на диване в одиннадцать от очередного посещения охранника, все-таки сдалась и пошла к себе. А в два часа ночи ощутила сквозь дрему, как Сергей вошел ко мне в комнату и сел рядом, взял меня за руку. И опустил голову на мою подушку. Совсем рядом с моим лицом. От любимого ощутимо пахло сигарами. Я знала, что он иногда курил их, когда к нему приезжали какие-то люди, или на встречах, о которых мне ничего не было известно. Наверное, потому, что почти спала, меня неожиданно очаровал этот аромат, смешанный с запахом одеколона Сергея. В этот раз я практически не притворялась, оттого, видимо, совершенно не опасаясь, я заворочалась на подушке и подвинулась впритык к нему, щекой к щеке. Он не отодвинулся. Переплел свои пальцы с моими. Я забралась под пиджак свободной рукой, словно грелась. И вот так уснула окончательно, тихо выдохнув ему в кожу: «люблю», но так и не вспомнив про то, что хотела оправдаться за Артема.

Утром я проснулась одна, разумеется. О ночном визите Сергея напоминал лишь легкий аромат тех самых сигар, пропитавший наволочку моей подушки. И новая пурпурная орхидея на прикроватной тумбочке. В этот раз в горшке. С множеством цветущих бутонов.

Еще полусонная, я протянула руку и осторожно провела пальцем по лепестку. Он казался бархатистым и нежным на ощупь. И очень красивым.

А мне почему-то все равно было грустно-грустно внутри. Аж надрывно как-то, так, что плакать хотелось. От всей этой молчаливой недосказанности, недоверия, непонимания. От нежелания Сергея даже обсудить наши отношения.

Эти чувства только усилились, когда я узнала, что он уже уехал по каким-то срочным делам, и не сможет со мной позавтракать. К тому же, к грусти и хандре присоединился еще и страх. Не совсем для меня привычный, но уже однажды испытанный, там, летним днем на берегу речки. Немного придя в себя после похищения и болезни, осмыслив все, что теперь знала, я вдруг по-новому взглянула и на бизнес Сергея. А также на то, чем это может обернуться для него. Если похитили меня, убили моего отца - кто мог гарантировать, что с ним ничего не случится? Но когда я спросила Сережу об этом пару дней назад, он сделал вид, что не слышит вопроса. Как и всегда, когда я пыталась поговорить о его «работе». Только повторил то, что уже обещал: «что никогда меня не бросит, никто и ничто его не заставит это сделать, чтобы ни случилось. Зубы обломают».

Мне хотелось в это верить. Очень хотелось. Но разогнать страх, тоску и нарастающее между нами напряжение это не помогло. Да и общая угнетенность моего настроения из-за такой непривычной для нас сложности в общении, какой-то дикой для меня отчужденности – только усиливало взвинченность нервов. Казалось, еще немного – и я взорвусь, не выдержу.

Чтобы как-то расслабиться, я решила потихоньку возобновить занятия танцами. Летний перерыв наглядно показал, что потом не так и просто вернуться в строй. И хоть я понимала, что нагрузки полноценных тренировок мне еще не нужны, да и повредить могут, ничего плохого в легких домашних повторениях элементов – не видела. Потому выбрала для себя комнату на первом этаже, где было не так много мебели, принесла музыкальный центр (не сама, охранников попросила), и приступила.

Сергей

Я действительно старался вернуть все на позиции, на которых мы раньше были. Но ни черта не получалось! И ладно Света. Я понимал, что Бабочка вряд ли так просто согласится закрыть на все глаза и сделать вид, что ничего и никогда между нами не менялось. Нет, я о таком и не мечтал, учитывая вариант с ее сопротивлением. Но дело-то было не в Свете. Срывался я. Срывался постоянно.

Эти ночные «проверки» ее состояния… Только идиот поверит в такую причину моих ночных обходов. И я знал, что ни под каким предлогом не должен этого делать, Бабочка уже уверенно шла на поправку. Но все равно заходил к ней, потому что не мог, не справлялся с желанием быть ближе.

Я напоминал себе о том, что для всех она - моя племянница. О том, что она еще в школе учится, черт возьми! И ей меньше всего надо влюбляться или связываться с таким, как я. Я все это повторял про себя постоянно. И все равно не мог удержаться, чтоб не обнять ее, чтобы не поцеловать, хоть в макушку, висок.

Возможно, будь я более разумным и сумей разыграть полное равнодушие к ней, как к девушке – Света потеряла бы интерес и обратила бы свои взоры на кого-то другого. Более подходящего. На того же малолетнего придурка, Артема, к примеру, который не оставлял попыток за ней ухаживать. И я ведь старался. Реально старался: наступил себе на горло, не обращая внимания на собственное мнение и свои желания, уехал, обеспечив им «уединение» настолько, насколько это было реально вообще. И что? Что я сделал, едва вернулся? Я поперся к ней, еще и с орхидеей, словно пытался вопреки всем своим умным поступкам «застолбить» свое место, убедиться, что отношение Светы не изменилось после этой встречи. Ну, не дурак ли?

Дурак, ясное дело. Зато, каким же счастливым дураком я был, когда моя Бабочка прошептала мне, что любит, даже во сне потянулась ко мне.

Правда, я снова попытался взяться за ум. И последние три дня почти не бывал дома: уезжал до того, как она вставала, а приезжал уже после полуночи. И только ночами продолжал заглядывать к ней в комнату, хоть теперь и не позволял себе приближаться к кровати.

А сегодня – устал бегать. Решил, что надо еще раз с ней поговорить. Откровенно и честно. Еще раз объяснить моей Бабочке то, сколько перед ней в жизни путей, сколько возможностей. Напомнить, что для всех – мы родные люди, и об этом не стоит забывать. Да и просто, настоять на том, чтобы она хорошенько подумала и попыталась отстраненно посмотреть на свои ощущения. Ведь Света у меня умная.

Скажу честно, несмотря на все свои чувства и желания, в тот момент я все еще не сомневался – ее отношение ко мне несерьезное и надуманное, и скоро Света его перерастет. Потому, готовый воплотить в жизнь эти планы, я вернулся довольно рано, еще не было и пяти вечера. И пошел к комнате, которую, если верить начальнику моей охраны, Бабочка облюбовала в качестве зала для танцев в последние три дня. Не то, чтобы я полностью одобрял идею возвращения к тренировкам, не был уверен, что Бабочка для этого достаточно поправилась. Но врач, которому я позвонил, едва охрана мне об этом доложила, дал добро. Вот и я не вмешивался. А сейчас даже захотелось стать и тихонько понаблюдать за ее тренировкой. Раньше, когда Света начала ходить на танцы, я, во время своих нечастых визитов, всегда сам отвозил ее на занятия, и стоял, наблюдая, как она отрабатывает какие-то пируэты, движения. Когда же я уезжал, Бабочка часто отправляла мне записи с тренировок или конкурсов – и я их просматривал. Было что-то волшебное в наблюдении за тем, как ее движения становились все более уверенными, отточенными, плавными. У меня по-хорошему захватывало дух, когда я наблюдал за танцами Бабочки в последние годы. Кто-то мог бы сказать, что она просто упорна и прилежно работает, но таланта у нее к этому нет (как однажды заявила мне ее преподаватель, пока двенадцатилетняя Света разминалась). Видит Бог, я чуть не придушил эту пигалицу. Пригрозил, что если она додумается сказать такое ребенку – серьезно пожалеет. Мне плевать было на ее «профессиональное» мнение. Главное, я видел – когда Света танцует, она будто летать начинает. В каждом ее движении виделось и ощущалось такое удовольствие и радость от танца, какое никакой талант не подарит.

В последний раз я следил за ее тренировкой, когда заставил Бабочку вернуться к любимому увлечению в этом августе. Так что сейчас собирался с удовольствием понаблюдать за ней. Да и потом, существовал в моем решении определенный расчет – после танцев у Светы всегда было великолепное настроение. И я собирался этим воспользоваться.

Однако то, что предстало моим глазам, стоило открыть двери, из-за которых звучала музыка, заставило меня забыть обо всех этих мыслях и расчетах. Это зрелище сбивало с толку и выбивало дух. А так же начисто сметало все здравые решения, которые я принял. Зато так взбудоражило мозг и тело, что на какие-то мгновения я застыл на пороге, ошеломленно глядя на Свету.

Наверное, весомую долю в моей реакции сыграло то, что все эти дни я упрямо пытался убедить себя – она ребенок. Она все еще ребенок. И тот срыв, та моя ненормальная реакция, поведение и желание – мои бзики и проблемы. Я знал, что все не совсем так. Но все равно твердил это себе круглыми сутками. Но то, что я видел сейчас – растоптало все эти убеждения.

Она не была ребенком. И как бы я ни хотел себя заново убедить в этом, как ни старался самообмануться – после подобного зрелища такой фокус у меня никогда уже не выйдет.

Моя Бабочка танцевала. Да.

Но танцевала такие танцы, которых я никогда в ее исполнении не видел. И, видит Бог, меньше всего хотел бы увидеть еще полгода назад, скорее предпочел бы себе глаза выдрать. А сейчас – не мог отвернуться. Даже не моргал.

Я понимал, что именно вижу. Блин. Не из лесу же вышел. И не из какой-то глухой деревни. И не первый раз любовался на стриптиз. Но елки-палки! Это же моя Бабочка…

Честно говоря, глядя на ее движения, на то, как изгибается под музыку ее тело, облаченное лишь в короткий топик, оголяющий живот, и лосины – у меня взрывался мозг. В прямом смысле. Не оставалось умных и правильных мыслей. Ничего, кроме четкого знания, что это – моя женщина. Все в ней – только мое! И этот живот… Ладно, признаюсь, я бредил им не меньше, чем ощущением прикосновения к волосам, к шее Светы. Не знаю, может ли быть фетишем часть тела, но я определенно дурел от ощущения, когда накрывал ладонью, пальцами ее живот. Когда гладил, ощущая пупок. Как же мне хотелось повторить этот путь языком, губами, кто б знал!

Света меня пока не увидела. Она продолжала самозабвенно танцевать, плавными движениями словно обвиваясь вокруг стула, которым, очевидно, пыталась себе компенсировать отсутствие шеста.

И вот тут, на этой мысли, на фоне дикого желания, пульсирующего сейчас не только в моем паху, но даже в черепе, меня накрыло еще одной мыслью, вызвавшей просто дикую ярость.

Черт возьми, но ведь это была моя девочка! Моя Бабочка! Человечек, которого я оберегал и лелеял, защищал от всего мира и его грязи всю ее жизнь.

Так, какого лешего, она сейчас танцует стриптиз?!

Для чего? Для кого? Перед кем собирается вот это вот демонстрировать, а? В том клубе перед какими-то пьяными и обкуренными придурками, которые потом будут дрочить, вспоминая ее танец?

Впервые в жизни, наверное, что-то, что сделала Бабочка, вызвало во мне бешенство. Ярость. Дикую, едва контролируемую. И пусть краем сознания я понимал, что львиная доля этой злости – ревность и злоба на самого себя, не так уж отличающегося от тех воображаемых придурков, не мог подавить, не сумел успокоиться. Да и то, что последние недели две я находился на постоянном взводе, как физически, так и психологически, видимо, дало свою долю в этом срыве всех предохранителей.

Внезапно ощутив какую-то потребность в движении, понимая, что не могу больше стоять, нуждаюсь в объяснениях, я быстро пересек комнату и выключил музыку.

Бабочка, наконец-то обратившая внимание на мое присутствие, с радостной улыбкой выпрямилась. И уже даже хотела что-то сказать, судя по всему.

Даже в таком настроении ее улыбка, ее радость, растеклась по моему телу почти физической сладостью.

Но тут, видимо, Света заметила мое состояние. И недоуменно нахмурила брови.

- Сережа? – неуверенно окликнула меня Бабочка. Чуть задыхаясь, видимо, после танцев. Провела рукой по лбу, вытирая капельки испарины. Румяная. Горячая, с влажными волосами, липнущими к такой же влажной коже на ее шее. С капельками пота на груди. На этом обалденном животе. Она выглядела так, как могла бы выглядеть после секса. После секса со мной. Я бы все сделал для нее, все, чтобы она испытала максимум, который может дать только обожающий ее мужчина…

Я не имел права думать о таком, чтоб меня!

И этот конфликт между желанным, необходимым и тем, что казалось правильным – породил дикий диссонанс внутри. Не было надежды, меня уже понесло. Все, заслоны пали:

- Какого лешего ты делаешь? – рявкнул я, подходя впритык к ней. – Это что за танцы такие?

Бабочка растерялась, наверняка, не ожидая от меня подобного. Я с болью внутри наблюдал за тем, как ее глаза поражено расширились, а губы обиженно округлились. Это дало мне силы подавить большую часть злости, плещущейся внутри.

- Я просто… Тренируюсь, - как-то неуверенно ответила Света, все же не отводя глаз.

А вот я зажмурился, чтобы окончательно взять себя в руки. И, если честно, для того, чтобы не видеть ее такую.

- С каких это пор ты стриптизеркой заделалась? – уже чуть миролюбивей потребовал я ответа, все же не до конца справившись с эмоциями.

Бабочка как-то неловко улыбнулась:

- Да я просто, как-то не хотела идти домой, когда ты занят был. Не было желания дома сидеть в одиночестве, а в такое время в студии только класс «танцы на пилоне» остался. Вот я и начала, ради интереса…

- И кому ты их показываешь?! – вновь почему-то заводясь, я хмыкнул, словно не верил ее словам.

Бабочка нахмурилась и уже рассерженно сдвинула свои брови. В черных глазах заплясали огоньки такого же раздражения, которое плескалось в моих.

- Никому! – огрызнулась она, отворачиваясь. – Катя видела, потому что со мной ходит. Да ты, вот, сейчас, - Света потянулась за полотенцем, переброшенным через спинку того самого стула.

- Что ж Артему не похвасталась? – уточнил с какой-то придури. – Он же в клубе часто бывает, глядишь, оценил бы по достоинству. Еще охотней стал бы тебя сватать.

Бабочка удивленно обернулась и посмотрела на меня с недоверием. А потом улыбнулась. Счастливо-счастливо так. И вдруг забыла про свое дурацкое полотенце, подскочила ко мне и повисла на шее:

- Любимый, ты что? Ты ревнуешь к Артему? Не надо! Он же только друг, вообще, ничего больше! – заявила она с горячностью, заглядывая при этом мне в глаза.

И я горел. Только по-другому. Стоило бы ее отодвинуть, самому отойти. А вместо этого, я так сильно прижал ее к себе, обхватив тонкую талию руками, что звенья браслета, наверное, царапали ее живот. О котором я думал не переставая, если честно. Я ощущал, как тарахтело ее сердце, так плотно прижал ее грудь к своей, даже через сорочку чувствовал, что под этим вот спортивным топом - у нее ни черта нет. Боже помоги, но я, кажется, мог досконально вообразить форму ее груди и напряженных сосков по одним этим ощущениям.

А Света, словно не понимая, по какой грани мы сейчас идем, потянулась, чуть вдавливая свои пальцы в мой затылок, и прижалась своими губами к моему рту.

Все. Я забыл о том, что правильно.

Еще сильнее стиснув свои ладони на ее теле, я буквально набросился на ее рот. Губы Светы капитулировали моментально, мягко раскрываясь, позволяя мне делать все, что ни вздумается. Но я не мог удержаться, мне было мало ее просто целовать. Скользнул в бок, покрывая поцелуями все лицо моей Бабочки, буквально пылающей жаром. Опять прижался к губам, жадно глотающим воздух. Спустился вниз, добираясь до подбородка, шеи. Жадно, резко, алчно. И неожиданно для Светы, приподнял ее вверх, чтобы добраться до пульсирующей жилки у основания шеи. Чтобы слизнуть капельки пота, скользящие в ложбинку между грудями.

Бабочка охнула от неожиданности и тут же тихо рассмеялась, когда я повернулся, легко закружив ее. В пару шагов добрался до софы, сдвинутой к стене. И, уперев Свету в приподнятое изголовье спиной, снова набросился на ее рот. Все так же спешно, торопливо, ощущая, что выгораю изнутри. У меня руки тряслись, пальцы, вжимающиеся в ее кожу. И Света дрожала. И тихо стонала под моим ртом, моими губами. Давила на мой затылок, прижимая крепче к своему телу. А я и не думал отстраняться.

По второму кругу добрался до шеи. Ниже, касаясь щеками ее грудей, приподнимая руками Свету еще выше, надавливая ей на спину, заставляя прогибаться. И да! Наконец-то, добрался до этого обалденного живота, который не сумел бы описать простыми словами. Моя Бабочка не была ни тощей, ни увлекающейся качанием кубиков, ни, тем более, полной. Хотя, не думаю, что мне была бы разница. Я обожал ее. Просто ее. Эту девушку. И все-таки, видимо, не в последнюю очередь благодаря занятиям этими своими танцами, у нее был такой живот, что я не мог оторваться – мягкий и упругий одновременно, не плоский, подтянутый, невероятно женственный. И сейчас я целовал, облизывал, собирал губами и языком каждую капельку испарины, выступившей на ее коже. Толкался языком во впадинку пупка, шалея от ее стонов и тихих прерывистых вздохов. Ощущал подбородком резинку этих штанов, которые обтягивали ее, не менее обалденные, ноги второй кожей.

И тут она забросила эти ноги мне на пояс, крепко обхватив, и прижалась еще крепче, простонав в мои волосы:

- Пожалуйста, любимый, только не останавливайся сейчас, - хрипло выдохнула она.

Зря, по факту. Потому что я сразу вспомнил, почему мне ни при каких обстоятельствах нельзя продолжать. Пусть я хоть умру сейчас от того, как неимоверно ее хочу, как нуждаюсь в своей Свете.

И, разумеется, я замер. Потому что на уровне подсознания привык в первую очередь думать о ней, о ее благополучии и ее интересах. Сердце колотилось где-то в глотке, а пах просто скручивало от всего того желания, что переполняло меня к Свете.

И все же я медленно поднял голову, видя, как ее черные глаза наполняются обидой и горечью, и так же медленно отступил на шаг, осторожно опустив Бабочку на софу.

- Любимый? – в ее голое звучала такая потерянность, что у меня начал дергаться глаз от напряжения, с которым я старался себя сдержать. – Почему?

- Не стоит, Бабочка. Действительно, не стоит, - хрипло ответил я, отступая еще на шаг и ненавидя самого себя за то, что знал, как правильно. - Это будет неверно, солнце мое. Совсем неправильно. Я не тот, кто тебе нужен. Правда. Ты достойна лучшего…

А Света вдруг прищурилась и одним плавным, стремительным движением выпрямилась, поднявшись с софы. Ее глаза разве что не метали молнии, с таким гневом она посмотрела на меня, с такой обидой, что я дернулся, умирая от желания обнять ее, успокоить, подарить все счастье, какое только сумею.

- Так значит, да? – огрызнулась она, просто пылая от не унявшегося возбуждения и ярости, которую я впервые наблюдал у нее. – Ты считаешь, что я не могу быть с тем, кого люблю? Что мне кто-то другой подойдет больше? Хорошо! Пусть так! Я всегда слушала твоих советов. Пусть будет и сейчас так же! - выкрикнула она и подлетела к окну, схватив с подоконника мобилку, которую я не заметил.

- Ты меня не хочешь. Я поняла! – вновь повернувшись ко мне, гневно проговорила Бабочка, кому-то уже звоня. – Что ж, пусть тогда другой… «отымеет меня во все дыры»! – взорвав мне мозг и сердце, слово в слово повторила Бабочка то, чем угрожал Малый, когда ее похитил.

И тут же, уже не глядя мне в глаза, совсем другим тоном произнесла в телефон:

- Артем, привет. Да, знаешь, гораздо лучше. Спасибо, - Света улыбнулась, но я, застывший как соляной столб, все равно видел, как вздымается ее грудь от обиды, и пальцы раздраженно стучат по стеклу окна. – Да, я насчет твоего предложения о клубе – я согласна. А давай прямо сегодня. Я свободна, - она рассмеялась на какую-то реплику этого малолетнего придурка. – Да, через полтора часа.

И нажав на отбой, Бабочка направилась к выходу, не удостоив меня даже взглядом.

А я… Я отошел с дороги. Потому что в моем хреновом черепе, пустом от боли в этот момент, пульсировала одна долбанная мысль, что надо поступить правильно. Надо.

Простоял так же неподвижно, глядя перед собой в стену, чуть ли не кожей ощущая, как Света поднимается на каждую ступеньку, ведущую на второй этаж, чтобы собраться на встречу к другому. И по херу, что руки свело от боли – с такой силой я сжал кулаки, лишь бы не сорваться. И только когда уловил, как хлопнула, с грохотом, закрываясь, дверь в ее комнату, вышел.

Нашел начальника охраны, делая вид, что не замечаю разрывающей боли в груди. У мертвых не может ничего болеть. А я, определенно, ощущал себя сейчас как мертвяк, или как тот, кто скоро им станет. И велел отправить с племянницей двух лучших людей. Чтобы приглядывали, но не мешались, если она сама не попросит. Объяснил, что девочка на свидание к парню своему едет.

Дошел до своего кабинета и только здесь потерял контроль. Уперся кулаками в стол так, что кажется, продавил костяшками кожу. И закричал. Беззвучно. Потому что не было звука или интонации голоса, способного передать все то, что я ощущал. Это было больше. Это было что-то за гранью переносимого – отправить любимую к другому, зная, к чему ее толкаешь. И просто стоять. Словно грудную клетку вскрыли по живому, вырвав и сердце, и легкие, так, что и не вдохнуть никак. И до головы потом добрались, вырвав и разум, скопом.

Не хотелось ни алкоголя, ни сигарет. Ни даже яда. Говорю же – мертвяк мертвяком.

Я опустился на пол и прижал лоб ладонями, почему-то ощущая себя снова на зоне. Только теперь без всякой надежды на что-то светлое в жизни. Потому что самое лучшее в моей жизни уже было, и я сейчас это ломал сам. Своими руками.

Глава 11

Света

Артем позвонил через час и предупредил, что в городе пробка, так что он может опоздать. Не знаю, может это судьба пыталась вмешаться, может еще что-то в этом роде, но я была настолько обижена и зла, что не могла ждать. Заявила, что тогда им и круги нечего делать, пусть в клуб сразу едет, и встретит меня на входе, а я со своим водителем доберусь. Меня буквально трясло и колотило от всего, что накопилось за эти недели, от всех чувств, которые не могла выплеснуть. И тем более не представляла, как сумею сейчас глянуть Сергею в глаза.

Нет, я не могла ждать. Мне было необходимо какое-то действие, движение.

Вылетев из своей комнаты, я обнаружила, что меня уже ждут два охранника, которым мой «дядя» велел провести меня на свидание.

Честно говоря, это меня добило, как нож в сердце, почему-то. Аж заорать захотелось. Завизжать от всей абсурдности и глупости того, что он делал, что делала я. Но вместо этого, кивнув, я пошла с охраной к машине.

Сергей из кабинета так и не вышел.

Не знаю, может быть, увидев его, я все же одумалась бы, остановилась, попробовала бы поговорить еще раз. А так – мы быстро расселись по местам и выехали за ворота. И вот тут, когда один из охранников, повернувшись ко мне с переднего сиденья, начал инструктировать: как мне себя вести и что говорить; что делать, если мой парень вдруг решит совершить что-то, к чему я не буду готова. Как мне подать им знак об этом, учитывая толпу в клубе и ситуацию в целом – я вдруг словно очнулась.

Даже моргнула несколько раз, оглянулась, будто пыталась понять – где я, и что делаю? Куда собираюсь? Зачем, ради Бога?

А потом закрыла лицо ладонями, вспомнив все, что сказала Сереже, и с тихим стоном согнулась пополам, уткнувшись в колени. В данный момент мне было плевать и на макияж, и на прическу, и на платье.

- Вам плохо? – тут же насторожился инструктировавший меня охранник.

- Нет, - не поднимаясь, на автомате покачала я головой. – Все нормально.

А сама с ужасом понимала, что повела себя именно так, как и можно было ожидать от подростка, избалованного, порывистого, глупого. Господи! Зачем? Зачем, прекрасно зная, как он меня любит, как всегда от всего старался защитить и уберечь, я ляпнула то, что когда-то сказал Малый? Чтоб ему больнее сделать? Себя унизить?

С какой стати?! Так глупо. Очень, очень. И сейчас я ощущала безумный, нереальный стыд. Ведь и речи не шло о том, что Сергей играет моими чувствами или к чему-то принуждает. Наоборот, он объяснял мне все, сам себя унижал и пренебрежительно отзывался о своих чувствах, считая, что мне не стоит связываться с таким, как он. А я…

Неужели я, которая и для первого поцелуя не могла найти ни одного достойного парня, действительно вздумала сейчас взять, с бухты-барахты, переспать с Артемом? Только, чтобы этим Сергею досадить? Показать, как он ошибся, считая, что со сверстником мне будет лучше?

И кому я хуже этим поступком сделаю? Всем вокруг: и себе самой, и любимому человеку, и даже Артему, которого, с какой-то придури, решила использовать.

Боже, мне было реально противно от самой себя.

- Светлана? Может, вы хотите вернуться? – видно, видя, что я все еще странно веду себя, вновь уточнил охранник.

Я подняла голову, уже было решив согласиться. Но оказалось, что пока я занималась самобичеванием, мы добрались до клуба, и к нам направляется Артем, заметивший нашу машину.

- Я недолго, - откашлявшись, потому что горло осипло, успокоила я охранника. – Минут сорок, не больше. Сейчас уже некрасиво будет просто так уехать. Но я объясню, что переоценила свои силы и все еще не очень здорова, и поедем домой.

Мужчины осмотрели меня, словно сомневались, стоит ли вежливость того, чтобы рисковать здоровьем. Наверняка, Сергей велел им в первую очередь обеспечить мою безопасность, и они не собирались пренебрегать этим распоряжением. Но все же, наверное, не найдя в моем внешнем виде признаков смертельной опасности, молча кивнули. Один вышел на улицу, открыв мне двери, у которых уже ждал Артем, чтобы помочь.

Я приняла предложенную руку, и даже не отодвинулась, когда Артем наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку. В конце концов, я сама напросилась к нему в гости. А потом он немного отодвинулся и осмотрел меня с ног до головы:

- Привет! Ты в порядке? – уточнил Артем с улыбкой, но как-то так, что я хмыкнула.

- А что, сразу видно, что еще на больничном? – решила тут же напомнить я о своем здоровье, чтобы было куда отступать без потерь для самоуважения нас обоих.

Артем улыбнулся шире и за руку повел меня ко входу. Вовремя, кстати: на улице было прилично холодно, ноябрь все-таки начался, а я так злилась, выходя из дому, что куртку не взяла. Ну, дура же, полная. И это только закончив принимать антибиотики после пневмонии.

- Нет, - ответил мой друг, когда мы уже оказались внутри, - просто, ты не такая, как обычно. Не знаю, словно взъерошенная какая-то. Знаешь, на подрыве вся.

Слов не нашлось, и я вымучила из себя полуулыбку. Не так уж плох он, если заметил мое состояние. Но не рассказывать же Артему, насколько глупо я себя повела, когда не получила желаемого.

Он усадил меня на полукруглый кожаный диван у стены, сам сел рядом. Мои охранники стали на расстоянии трех шагов. На столике стояли какие-то коктейли и фрукты. Но я попросила чая, понимая, что от громкой, ритмичной музыки начинает болеть голова.

- Замерзла? – удивился Артем, передав мой заказ официанту.

- Есть немного, - снова выдавила из себя улыбку. – Наверное, я все же немного поторопилась развлекаться.

Артем с подобающим пониманием хмыкнул. Какое-то время мы неторопливо общались, обсуждая уроки. Я рассказала о том, что ко мне классная приходила. Спросила, что в школе, вообще, нового? Катя мне, конечно, каждый день рассказывала, но она-то из параллельного класса и просто не могла знать всех новостей нашего.

Артем охотно отвечал, пока я пила свой чай с лимоном. А потом он чуть придвинулся, и словно в шутку, приобнял меня за плечи. Ну, вроде, помогал согреться. Я вздрогнула. Не знаю почему. Вроде нормально все. Но мне аж противно стало. И я не смогла подавить реакцию. Задрожала так явно, всем телом. Даже чай расплескала. И тут же принялась извиняться, отводя глаза:

- Прости, сама не знаю, испугалась от неожиданности, наверное, - вымученно засмеялась я. – Или замерзла сильнее, чем думала…

Артем улыбнулся и кивнул, но посмотрел на меня как-то настороженно. Отодвинулся чуть ли не на полметра. Откашлялся, и вдруг спросил:

- Свет, ты меня извини, если я офигел и не в свое дело лезу. Но, когда тебя похитили, ну, я знаю, мы все телик смотрим, да и батя мой с твоим дядей кентуется, в общем, они тебя… ну… - он замялся и тоже отвел глаза.

Я зажмурилась и глубоко вздохнула. Мы с Артемом не обсуждали моего похищения в прошлый раз, да и ни с кем, кроме Сережи, я не говорила об этом. И сейчас мне показалось, что это может быть неплохим поводом объяснить свое состояние, потому как, хоть и недосказанный, но его вопрос был яснее ясного:

- Нет. Они хотели меня… изнасиловать, - так же с паузами, потому что это не были приятные мысли и воспоминания, честно ответила я. – Но силовики успели нас вовремя найти. – Я уставилась в свой чай. – А что, ты не смог бы встречаться с девушкой, которую изнасиловали? – зачем-то уточнила, глянув на расстояние между нами.

Не знаю, с какой стати решила это выяснить, ведь и не думала с ним встречаться, и глупостей уже делать не собиралась.

Артем снова прочистил горло и залпом выпил половину коктейля:

- Нет. Знаешь, это хорошо, что сбушники успели. Ну, что с тобой все хорошо. И… - он отставил бокал. – Я просто, ну, не знаю, сумел бы все сделать правильно в такой ситуации? Тут тебе и сейчас, наверное, помощь психолога нужна. А если бы еще и это… Ну, и так столько на тебя свалилось за последний год… И если не знать, можно ж хуже сделать…

- Ага, - прервала я его вымученные объяснения, почему-то думая о том, как ответил на такой же вопрос Сергей. О том, что меня никто и ничто не может сделать «грязной» или «какой-то не такой». Что я идеальная. Ну почему же он, самый лучший и любимый мой, так упорно меня же и отталкивает. – Знаешь, а я как-то не подумала, ты прав, мне действительно стоит поговорить с психологом.

Я улыбнулась. В этот раз спокойно и ровно.

- Знаешь, Артем, мне все-таки не очень хорошо еще, да и, это все… - я неопределенно махнула рукой и поднялась. – Не стоило мне тебе навязываться. Серьезно. Развлекайся, а я лучше домой поеду, долечусь.

Мои охранники подошли, едва я встала. Да и Артем не особо меня задерживал. Мы оба поняли, что вечер явно не будет удачным, и я не могла не отметить что, несмотря на это и какие-то возможные неоправданные ожидания, он вел себя очень корректно. Хоть и ясно, что не мог в моем рейтинге сравниться с Сергеем.

- Света, - уже когда провел нас к выходу, Артем поймал мою руку и на секунду задержал меня. – Давай попробуем еще раз, когда ты окончательно поправишься, а? Ты мне реально очень нравишься.

Не побоялся же. Мне стало еще противней от того, что я так глупо повела себя и втянула Артема в собственную неразбериху мыслей и чувств. Может, он и прав. Может, мне и правда стоит серьезно поговорить с психологом. Только таким, который не знает, что Сергей – для всех мой дядя.

- Посмотрим, Артем, - не уверенная, что стоит что-то обещать или конкретизировать, грустно вздохнула я.

И даже для самой себя неожиданно, наклонилась и поцеловала Артема в щеку. Без чего-то там «эдакого», как друга.

- Извини, - еще раз попросила я прощения, словно бы он все знал о причинах, по которым я сегодня звонила.

И пошла к выходу вместе с охранниками, которые терпеливо меня ждали.

Назад мы ехали молча.

Я даже позабыла на какое-то время, что рядом кто-то есть. Слишком глубоко погрузилась в свои мысли. Думала, вспоминала о том, как начала замечать изменение в своем отношении к Сергею. Как он себя вел, что говорил, делал, как оберегал и любил меня всю мою жизнь. И от каждой этой мысли мне становилось только хуже и горше.

Нет, я не усомнилась в том, что действительно люблю его как мужчину. Но… у меня появилось стойкое ощущение, что я себя совсем неверно веду. И не в том смысле, что такое поведение не поможет мне привлечь любовь и признание наших чувств Сергеем.

А просто – неправильно.

Как ребенок, который закатывает истерику, чтобы получить желаемую игрушку. Ни на что не оглядываясь и не задумываясь ни о чем. Осмыслила вдруг, что на самом деле, Сережа оберегал меня даже больше, чем я думала, причем, от моей же собственной глупости. Ведь я ни разу не подумала о том, что вокруг нас с ним полно людей. И это он всегда делал все для того, чтобы скрыть мои безрассудные порывы, да и его желания ото всех вокруг. Чтобы ничем не бросить тень на меня. И ведь никто не понял, не заметил, даже охранники, которые постоянно находились в доме, кажется, ничего не знали.

Меня накрыло какой-то странной опустошенностью. И уже когда мы почти подъехали к дому, вдруг появилась мысль, показавшаяся до невозможного правильной.

Я должна уехать. Неважно куда. Куда-нибудь, где Сергея рядом не будет.

Правда, выбор места «ссылки» был не так уж и велик.

Нет, я не верила, что мои чувства – попытка уцепиться в единственного родного и знакомого человека после серии стрессов и потери всех близких. И все-таки, вдруг решила, что нам обоим надо все обдумать.

К тому же поняла четко-четко, что пока больше не выдержу, не вынесу таких скачков эмоций. Не в состоянии. Словно внутри что-то перегорело, и мне очень надо было время, чтобы прийти в себя.

И хоть мысль эта оказалась неприятной, и я не представляла, как теперь сумею жить, не видя Сережу постоянно, как буду жить теперь вдали от него – было в этом решении что-то, что казалось мне единственно верным. Правда, грустно стало так, что слезы навернулись. Но я прижала глаза основанием ладоней, совсем уже поставив крест на макияже. Тушь, наверное, потекла. Ну и пусть. Не важно.

Когда мы приехали, я сама вышла из машины, не ожидая охранников, и быстро забежала в дом, направившись прямо к кабинету Сергея. Нам надо было поговорить.

Но у двери почему-то оробела. На мгновение застыла и глубоко вздохнула, стараясь собраться, взять себя в руки. А потом тихо постучала.

Он не ответил и после второго стука. А я, не знаю почему, была совершенно уверена, что он все равно там. Потому без разрешения толкнула двери и шагнула в темный кабинет:

- Сережа? Можно с тобой поговорить?

В комнате было накурено. И этот аромат, да едва различимый тлеющий кончик сигары – единственное, что выдавало его присутствие. Кажется, он сидел на полу. И, видимо, Сергей совершенно не желал ни с кем общаться. Но я приняла твердое решение и не могла откладывать разговор. Да и он, похоже, как только понял, что это я, щелкнул выключателем настольной лампы, поднимаясь с пола.

- Бабочка? – сипло уточнил он, кажется, совсем не ожидая, что это могла быть я. Моргнул, привыкая к свету. Перевел глаза на часы. И снова на меня посмотрел.

Причем так, что я все слова растеряла.

Безнадежно и обреченно, словно бы ждал приговора и не сомневался в том, каким он будет.

Я губу закусила, понимая, что опять не могу удержать слезы, хоть и лихорадочно моргаю.

- Бабочка? – заметив, что я пытаюсь подавить плач, Сергей совсем изменился в лице, словно посерел весь.

И лихорадочно отбросив сигару в пепельницу, подскочил ко мне. На секунду замер, словно не уверенный, что я позволю ему коснуться себя. И все-таки обхватил плечи руками. И я подалась к нему, обнимая за пояс.

- Драгоценная моя, Бабочка, - его хриплый голос звучал так… с болью. И пальцы, сжимающие мои плечи – дрожали. У Сергея.

Я испытала настоящий шок. Честно.

Он чуть отодвинул меня и снова посмотрел в мое лицо.

- Что этот урод сделал, Бабочка? – все с той же болью и виной в голосе, прошептал он.

А я почему-то рассмеялась. И уткнулась лицом ему в рубашку, прямо в расстегнутый ворот. И не было важно, что я пачкаю ткань. Потому что кристально ясно поняла – люблю его. Безумно люблю. По-настоящему.

Ну как можно не любить такого мужчину? Который все на себя готов взять. Даже мои психи и мою вину – он себе в проступок вменяет. Наверное, и убей я кого-то, он взял бы это на себя, даже не спросив меня о причинах.

Сергей из-за этого смеха растерялся, кажется.

- Он не урод, - всхлипнув, я попыталась что-то объяснить, все еще улыбаясь. – И ничего он не сделал. Чаем меня угостил. С лимоном. К психологу посоветовал сходить. - Еще крепче обняв его пояс, я хмыкнула.

А в Сергее что-то словно отпустило. Будто разжалась пружина, до этого закрученная до самого предела.

- Не урод, так придурок, - другим тоном выдохнул Сергей. – На фига тебе к психологу? – и он хмыкнул, кажется с облегчением.

– Просто он – не ты. И все. Но не в этом дело. А психолог, может, мне и нужен. Чтоб меньше истерик закатывала. И не психовала. И… - я запрокинула голову, глядя ему прямо в лицо. – Прости меня, Сережа. Прости, пожалуйста, мне безумно стыдно за то, как я себя вела, за то, что наговорила…

- Бабочка, - чуть ли не застонал Сережа, и я почувствовала, как он прижал лоб к моим волосам. – Ради Бога, ну за что ты прощения просишь? Прекрати. Ты ни в чем не виновата, что я, не понимаю, что ли?

- Нет, Сережа. Я виновата. – Еще раз прижавшись к его коже, в последний, я отошла на шаг. Сергей не удерживал. Только внимательно наблюдал за моими действиями. – Серьезно, извини. Я не хотела так себя вести. И… знаешь, я думала, пока ехала, и туда, и назад. Сережа, я очень тебя люблю.

- Бабочка моя драгоценная, - он вздохнул и, похоже, снова решил меня убеждать, что это подростковая фантазия.

Я подняла руку, прижав ладонь к его щеке.

- Нет, не надо, не говори. Я знаю, что ты думаешь. Я маленькая. И не понимаю. И это по глупости. Только ты вот взрослый, а раз в триста глупее меня. – Сергей вдруг рассмеялся. Хоть и с горечью, но по-настоящему рассмеялся. - Но это правда, - заверила я, прижав щеку к его груди. - Однако, - грустно улыбнулась. – Я не могу так, любимый. И тебе нервы мотаю, и сама как идиотка себя веду. – Сережа нахмурился и даже головой покачал. А я вновь подалась вперед, обняв его. – Я решила уехать к бабушке и дедушке. Чтобы тебе нервы не мотать. Чтобы не доводить.

Он молчал некоторое время, обнимая меня так же, как и я его. Его руки гладили мои распущенные волосы

- Когда ты хочешь уехать? – вновь серьезно, тихо уточнил он, без всяких споров.

- Сегодня, - я не могла это оттягивать. Боялась, что передумаю.

Руки Сергея замерли на секунду. И снова начали гладить мою голову.

- Хорошо, - наконец согласился он. – Я сейчас организую машину, и ребят. И не спорь, - теперь он прервал мои возражения. – Без охраны ты никуда не поедешь. Деньги будут переводиться на твою карточку, как и всегда. И… Бабочка, звони мне, если будет что-то нужно. Или просто, поговорить. Пожалуйста.

Он просил. Сережа просил.

Мне было так трудно все это, что я только кивнула, сглотнув комок в горле. А потом запрокинула голову и прижалась губами к его подбородку. Куда достала.

- Каждый день, любимый. Я буду звонить тебе каждый день. Еще пожалеешь.

Он горько хмыкнул:

- Глупая, - я ощутила его губы на своем виске.

- Зато ты – умный такой, что на троих хватит, - не удержавшись, поддела я его. Шмыгнула носом и отступила назад. – Я пойду собираться, - объяснила, и вышла из кабинета, вытирая глаза.

Глава 12

Сергей

Она действительно звонила. Каждый день. Как и «грозилась».

Когда это случилось впервые – я даже растерялся. Честно признаюсь – не верил. Не надеялся даже. Особенно после того, что привело к отъезду Бабочки.

Я серьезно не винил ее в том срыве. У меня нервы не выдерживали, что уж за нее говорить? Словно мало Свете было стрессов, еще и я ей устраивал постоянные «качели» своей несдержанностью и дикими порывами. Так что даже в мыслях не было ее осуждать, несмотря на дикую боль от слов, которые моя Бабочка бросила сгоряча. Но, блин, ладно, подросток же. У меня, помню, было года два «переходного возраста», когда родители просто не знали, что делать со мной. Мать слезами заливалась, а отец все грозился выпороть. Только руку на меня уже боялся поднять, для «воспитания». Слишком диким я рос, да и вымахал так, что его на голову перерос. Вот они и грозились в основном, да увещевать меня пытались. Хотя, и потом, по факту, не особо они определились, но тогда – полный абзац, своими претензиями и поведением я им нервы мотал так, как Свете и не снилось. Тогда же и к банде прибился.

А Бабочка, она вообще таким раньше не страдала, Сашка с Динкой все время хвастались, что нарадоваться на послушание дочери не могут, да и я сам видел – мы ж постоянно созванивались. Так что пару скандалов ей даже положено было бы закатить.

Но когда она пришла ко мне в кабинет, когда извинилась, когда просто и без выкрутасов признала свои ошибки, и так откровенно призналась, что ничего у нее с тем Артемом не было – я оказался ошеломлен и поставлен на колени ее безыскусностью. Ее откровенностью и тем, что после всего, после того, как я ее буквально толкнул к другому, Света пришла и обняла меня, позволила мне обнять себя. Не уехала со злостью и гневом между нами.

Пусть и на тысячную долю, но это облегчило мне прощание со своей Бабочкой.

Хотя, по-хорошему, я и не должен был бы сходить с ума от счастья, что она ничего не замутила с тем недоумком.

А потом – она позвонила в два часа ночи. Как раз, когда приехала, очевидно. Я не спал еще, ждал звонка, правда, не от Светы, а от охранников, которых послал с ней. И был удивлен тем, что позвонила Бабочка. И тронут. После такого бешеного и горького во всех смыслах вечера – ее звонок был почти ощутимо сладким, будто смывал с меня эту горечь, хоть осознание, что она – все, уехала, никуда и не ушло.

Света отчиталась, что доехали они нормально, бабушка с дедушкой, которым она позвонила еще в дороге, хоть и удивились, но с радостью приняли внучку. Им она объяснил свой неожиданный приезд ссорой с парнем и необходимостью переосмысления себя. Типа дядя посоветовал обстановку сменить, беспокоясь о ней.

Хитрая лисичка.

Я так понял, что про «парня», это она не Артема в виду имела. И даже не знал: смеяться или в голос застонать из-за того, что получил такой статус. И главное, как провернула все: и правду, вроде сказала, и меня при родителях Динки не упомянула и даже вроде как «выбеливала». Света знала, что те меня не особо жалуют.

В общем, честно скажу – в голове и душе был полный бардак, и не хотелось ничего, кроме того, чтоб сорваться с места и вернуть ее назад. Разумеется, я не выдал этого желания ничем. Поблагодарил Бабочку, что позвонила, успокоила. Пожелал спокойной ночи, слыша по голосу, что она уже просто вырубается. И пошел наверх. В комнату, которая еще три часа назад была ее.

Смешно.

Когда Света болела, мне казалось, что я не сумел бы провести ночь у нее в спальне. А сейчас – не хотел идти к себе, несмотря на бардак, оставленный поспешностью, с которой Бабочка собиралась. Ощущая какое-то щемящее чувство внутри, я грустно усмехнулся, заметив на одном из столбиков кровати позабытую майку, в которой Света обычно спала. Да и, вообще, в комнате осталось полно вещей. Ясное дело, сейчас Бабочка взяла только самое нужное. Решив, что завтра велю Арине Михайловне собрать и упаковать остальное, чтобы отправить Бабочке, я подошел и сел на покрывало. Не удержался, снял ту майку и сжал в кулаке, словно пытался кожей впитать хоть какое-то ощущение своей Бабочки. Может, хоть запах ощутить. Поднес ткань к лицу, закрыв глаза и глубоко вдохнул.

Извращенец? Ненормальный? Возможно.

Я уже не знал – где правда и правильность. Знал только, что с момента, когда она села на заднее сидение машины и грустно посмотрела на меня через стекло – внутри образовалась пустота. Сосущая, разъедающая и поглощающая все остальное: события, запахи, звуки. Любые внешние раздражители словно растворялись в этой пустоте. Не исчезали. Но становились малозначительными и невыразительными.

Я не сомневался, что добился своего – она уехала навсегда и уже через пару дней пребывания вдали от меня поймет, что ее чувства были надуманными. Так будет лучше для Светы.

А то, что мне больно – чепуха. Перетерплю. Свыкнусь и сживусь.

Я так и провел ту первую ночь в ее комнате. Не спал. Просто сидел и думал, вспоминал свою Бабочку, какие-то слова, поступки, всякие мелочи, от которых хотелось улыбнуться. И словно четки перебирал пальцами ткань той дурацкой майки.

А на следующий день оказался буквально сбит с толку замечанием Арины Михайловны, которая, после моего распоряжения о вещах, позвонила Свете, уточнить, что необходимо отправить в первую очередь?

И поймала меня в коридоре, чтобы «повеселить»:

- Представляете, Сергей Борисович, я то вас совсем неправильно поняла, - «повинилась» домработница. – Почему-то решила, что племянница ваша насовсем уехала. Так из ваших слов отчего-то уяснила. А Светочка сказала, что ей хватит тех вещей, что она взяла с собой до возвращения. И ничего присылать не надо.

Скажу честно – я молча кивнул, растянул лицо в пародии на улыбку, и пошел по коридору дальше, вдруг поняв, что оглох от стука сердца в ушах. Как пацан, ей-Богу. Но мысль о том, что Бабочка не ушла. И что она для себя оставляла вероятность возвращения – это было очень много для меня. Даже слишком для моего мозга. На тот момент, по крайней мере. Пусть я и напоминал самому себе, что это она еще не отошла и не пожила без моего влияния.

А самое смешное то, что у меня не хватило смелости набрать ее номер и самому уточнить – правда ли это? Не хотел услышать отрицательный ответ. Трусливо оставлял себе надежду на эту лазейку.

Правда, когда она снова позвонила вечером (я не звонил, вроде как стараясь не влиять больше на Бабочку) – спросил, что решать со школой? Потому как надо перевести ее в старый класс, очевидно. Света фыркнула и спокойно заявила, что уже это решила – позвонила своей классной, объяснила, что по семейным обстоятельствам уехала к бабушке на несколько недель. И даже договорилась, что будет получать индивидуальные задания по мейлу, и так же отправлять учителям выполненную домашнюю работу.

Я немного ошалел, ощутив себя где-то позади происходящих событий. И как-то впервые почувствовал то, что она выросла. Не физически. Это я уже усек. Разумом, если так можно было выразиться, раз начала думать и о таком и просчитывать свои поступки и их последствия.

А еще – я ощутил за нее гордость. И радость, не очень уместную, но явно присутствующую. Потому как пока все подтверждало ее намерение вернуться. И сколько бы ни говорил себе, что конечно, «племянница» имеет полное право приехать сюда опять – понял, что нечто во мне начало меняться. И уже не только тело, но и сознание допустило брешь, не особо корежась от мысли, что нет у нас с ней по крови родства.

Но тогда я все-таки подавил это внутри себя, и перевел разговор на ее дела и впечатления от родного города.

Света

Через две недели

- Привет, - я почти выдохнула это слово.

С радостью, потому что эти моменты: утром и вечером, когда я звонила Сереже, были долгожданными. Я безумно скучала по нему. Сильно-сильно.

И не стеснялась говорить об этом любимому. И хоть сам Сергей о таком не говорил вслух, точно знала, что и он скучает. Об этом «кричало» его молчание, его голос, тон. Все.

- Как дела, Бабочка? – думаю, он улыбнулся, это ощущалось.

Я уже открыла рот, чтобы ответить Сергею, когда меня прервал стук в дверь:

- Светочка, мы через пять минут садимся ужинать!

- Пфф… - я сделала вид, что не услышала голоса бабушки, как и ее стука.

- Достали тебя? – Сергей, похоже, услышал и реплику, и мое фырканье.

Я в ответ только хмыкнула, понимая, что жаловаться будет глупо. Оглянулась на дверь, так как бабушка еще и зайти могла, поскольку начисто была лишена понятия «личного пространства». Или, может, только у меня не допускала наличия такого явления. Но, уже ознакомившись с такой особенностью своей бабушки, я просто-напросто закрывала двери на защелку, если не хотела, чтобы ко мне вламывались под смешными предлогами.

Вообще, жизнь с бабушкой и дедушкой имела свои… особенности. Такие, о которых мне даже не приходилось думать ни дома, ни тем более у Сережи. И я искренне радовалась, что не собираюсь задерживаться здесь надолго. Ну, серьезно, мне семнадцать, а бабушка порывалась ежеминутно проверять, чем я занимаюсь, какие книги читаю, и что пишут мне друзья. При этом почему-то считала, что ей можно просматривать мой телефон, не ставя меня в известность. Хорошо, что не сумела тот разблокировать.

Не то, чтобы я что-то скрывала там, но это ведь личное, приватно. Даже мама себе ничего подобного не позволяла с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. В общем, желание бабушки меня контролировать – напрягало и вызывало дискомфорт. Но я старалась держать себя в руках.

Правда, это так, мелочи. Куда больше меня раздражало отношение бабушки и дедушки к Сергею. Они не упускали ни одной возможности, чтобы открыто намекнуть мне, какой он «бандюга». Ведь я теперь в курсе его темных делишек, после похищения, в котором, разумеется, виноват был именно «он».

Это был ужас. Ужас-ужас. Мне едва удавалось сдержаться, и я боялась, что мое терпение на пределе. Но и скандал не казался выходом. Однако их постоянные упреки в его сторону меня сильно злили. Тем более, что они совершенно не стеснялись использовать деньги, которые Сергей оформил для них в банке, как часть имущества родителей. И именно этот доход, а не пенсия, был у них основным.

- Бабочка, у тебя там все нормально? – уже другим тоном, словно насторожившись, уточнил Сергей.

Наверное, я уж слишком долго молчала в ответ на его вопрос.

- Нормально, - вздохнула я. – Так, просто. Всякое.

Он знал меня достаточно. Как и о том, что мои отношения с родителями мамы никогда не были особо близкими.

- Ты не обязана жить с ними, и можешь переехать, ваш дом на тебя оформлен. Ключи у нотариуса. Если хочешь, тебе сегодня привезут. Я позвоню…

Я улыбнулась:

- Не надо, любимый, я не собираюсь здесь задерживаться настолько, - тихо, на случай, если бабушка вздумала подслушивать, отказалась. А заодно напомнила, что мое отсутствие – временно.

- Света… - Сергей откашлялся, но больше ничего не сказал.

Кажется, уже не так и хотелось ему опровергать мои заявления, пусть он все еще и удерживал дистанцию между нами.

- Что? – невесело уточнила я, когда молчание в трубке затянулось.

- Так как твои дела, Бабочка? – хмыкнул Сергей, полностью уйдя со щекотливой темы. – Чем ты там занимаешься?

- В данный момент заканчиваю реферат по истории, должна отправить его завтра. Дописала сочинение по языку, - отчиталась я. – Виделась с Леной. Но, знаешь, как-то так, - я помолчала, пытаясь подобрать слова, чтобы описать встречу со старой подругой. Не сумела. И только вздохнула. – В общем, как-то не сложилось. Она мне не очень рада, да и я ее не понимаю уже. Нет, я, наверное, сама виновата, ведь почти и не звонила, неудивительно, что она на меня обижается… - тут же попыталась найти оправдание для подруги.

Но Сергей меня прервал, иронично хмыкнув:

- Бабочка, думаю, любая хорошая подруга поняла бы твою ситуацию и не обижалась бы, так что, меньше себя обвиняй. Катя же тебе сама звонит, и понимает, что ты уехала.

- Ты вечно меня выгораживаешь. А Катя да, они с Костей звонят постоянно, - я не смогла не улыбнуться.

- Эй, я на твоей стороне, это нормально. В конце концов, я твой… - он замолчал.

И я замерла, затаив дыхание.

Я знала эту фразу. Мы оба ее знали. Сколько раз Сергей заявлял, что он мой дядя и потому я всегда буду для него права в спорной ситуации. А как же иначе? Он меня в любом случае поддержит.

Но сейчас я не хотела этого слышать в таком смысле. И судя по тому, что молчание снова затягивалось, и он не собирался продолжать давно привычное заверение.

- А я еще с Димкой виделась, случайно, в магазине, - ляпнула я первое, что пришло в голову, боясь того, что Сергей сейчас как-то вывернет ситуацию по-своему.

- Это тот, который тебя на свидание звал, когда ты там училась? – дружелюбия в голосе Сергея уменьшилось раз в пять.

- Ага, - мне стало почему-то очень смешно.

- И? – совсем ледяным тоном уточнил он.

- И ничего, лопоухий он какой-то, знаешь. Смотрела-смотрела, так и не поняла, почему у нас все девчонки по нему с ума сходили, - совершенно искренне призналась я.

Сергей как-то так закашлялся, подозрительно. Точно пытался смех замаскировать.

- Ну, ты строга к парню, - все еще посмеиваясь, заметил он. – Может, просто, подстригся накануне неудачно. Что, Артем лучше?

А настроение-то у него точно улучшилось. Я улыбнулась.

- Может и неудачно. А Артем, кстати, тоже звонил. Решил, что это я из-за его совета к психологу сходить – уехала. Прощения просил. Я его успокоила, что он не при чем. И у меня свои резоны. А у тебя всегда прическа удачная, - добавила я в конце.

Ну, просто, это же правда.

- Бабочка, - Сергей глубоко и протяжно выдохнул. – Ты рвешь мне сердце.

- А ты мне, - ни на грамм не слукавила я.

Он хмыкнул совсем невесело, и мы снова замолчали, слушая в трубке наше дыхание.

- Ты решила, что на Новый год хочешь? - наконец, в очередной раз подведя черту под темой в нашем разговоре, спросил Сергей о празднике, до которого оставалось три недели.

- Решила.

- И?

- Потом скажу, когда вернусь. А ты что хочешь?

- Бабочка, ты же знаешь, я всему рад буду, - добродушно отшутился Сергей.

Я не успела ответить, в дверь в очередной раз постучала бабушка.

– Мне пора. Люблю тебя, - шепнула я в трубку, и разорвала соединение до того, как Сережа начнет напоминать мне, что я должна быть здравомыслящей.

Правда, в последнее время, он все реже давил на это. И я начала питать надежду, что может, есть возможность, что Сергей даст шанс тому, что мы оба чувствуем? Или он просто решил идти от обратного и игнорировать проблему, пока я не устану биться о непробиваемую стену его упрямого решения?

И вот так вот постоянно – я не могла ему не звонить, испытывала радость, разговаривая с Сергеем. Но при этом, каждый раз после разговора – опустошенно гадала, сумею ли убедить его поверить, что моя любовь – не детская глупость?

Сергей

За неделю до Нового года

- …! – не то, чтоб я собирался выражаться так, но… - Если ты еще раз так сделаешь, я вырву твои руки из плеч и присобачу совсем в другое место! Усек?!

- Док, может вы ему еще обезболивающего добавите?

Николай попытался удержать меня на месте но, не рассчитав, надавил на раненное плечо. За что получил свою порцию мата. И предпочел отступить под моим разъяренным взглядом. Понимал, что его просчет. Его и охраны. И с каждого я за это спрошу по полной.

- Да он, вообще, от аналгетика отказался, - раздраженно проворчал Жорик, наш врач, из-под своей маски, продолжая ковыряться у меня в мышце своим пинцетом. – Я бы с радостью, мне со смирным пациентом куда проще работать. И быстрее было бы, мышцы расслабились, уже достал бы пулю.

Он скосил на меня намекающий и сердитый взгляд.

Я ругнулся. Меньше всего хотелось сейчас еще и потерять контроль над собой, даже по минимуму. Но как же больно, чтоб его, все правое плечо огнем полыхало. И это было хуже. Сам не дурак, понимал, что надо сделать все как можно аккуратней. В конце концов, я правша, и мне эта рука, ох, как нужна в нормальном состоянии.

- Минимальную дозу, которая возьмет, не больше, - процедил сквозь зубы и привалился затылком и спиной к кафельной спине, ощущая холод, от которого стало даже легче.

Жорик явно повеселел и быстро загремел какими-то ампулками, зашелестел упаковками и через минуту в плечо, которое и так разрывало и пульсировало от боли, вонзилась игла. Я покрепче сжал зубы, про себя обещая Георгию страшную смерть. И без разницы, что сам ему эту клинику спонсировал и прикрывал, чтоб моим «клиентам» было где подлататься, если надо, без того, чтоб попасть в поле зрения правоохранительных служб. Хоть самому тут пациентом довелось побывать впервые.

Вот возьму и повыдергиваю эти грабли, которые он по ошибке руками считает.

Однако на плечо наконец-то наползла морозящая дымка онемения и немного попустило. Жорка, и правда, проворнее завозился в ране и уже через пару минут таки вытащил пулю, звонко бросив ее в лоток. У Николая включился мобильный.

Ощущая, что анестетик подбирается и к голове, хоть и не вырубает, я заставил себя сосредоточиться и требовательно глянул на помощника:

- Есть, поймали, - отчитался он, продолжая слушать отчет ребят в трубке. – Заказ Малый передал по своим каналам.

- Урою, тварь, - все так же сквозь зубы, просипел я, с удивлением поняв, что немного занемели даже мышцы лица.

Повернулся и с наездом глянул на Жорку.

Тот видно ждал этого:

– Не мог меньше, Сергей Борисович, еще шить. А тут такая область, плечевое сплетение. Вам же лучше будет, если меньше дергаться станете. Поверьте.

Я только хмыкнул и снова повернул тяжелую голову в сторону Николая, ощущая, что кафель чертовски твердый, а освещение в этой дурацкой манипуляционной уж чересчур яркое:

- Каналы у него, говоришь? А у нас что? Своих каналов нет? Достань мне этого Малого. Все, допек, в печенках сидит. И утрясли это со всеми еще в прошлый раз. Неймется ему – ладно. Свяжись с Королевским, или с Мирным, без разницы, они оба мне должны. Пусть организуют ему несчастный случай или самоубийство в камере. Скажи, отблагодарим, в долгу не останемся. И, Колян, охрану на самый жесткий режим, - я с намеком глянул на помощника. – Всю охрану. Пусть хоть не спят, пока это не решим.

Николай кивнул, поняв мой намек, и тут же принялся кому-то звонить.

Жора сосредоточенно шил, делая вид, что глухой.

Правильно, он воробей стрелянный, понимает, что ему знать не нужно. Сам чуть было на зону не загремел как-то, тогда и на меня вышел правдами и неправдами. От срока мы его отмазали, но парню хватило и того, что он за два месяца в следственном изоляторе увидел.

Я снова откинул голову на кафель и закрыл глаза. Гадость эти анестетики, голова ватная делается. Но с плечом, и правда, легче стало, тут не поспоришь, хоть и ясно, что еще с лихвой прочувствуется, когда отойдет «заморозка».

Вот, как знал с самого утра – паскудный будет день. Чувствовал просто. Света не позвонила, сбросила смс-ку, что ее бабушка куда-то тащит по знакомым и она вечером позвонит. Я так же ответил, чтоб она не очень «скучала» на этих посиделках. В ответ получил какую-то смешную рожицу. Молодежь, блин. Разобралась с этими «ммс», в отличии от меня. Хотя, куда мне еще таким заниматься?

Короче, вроде и «пообщались», но мне такого общения было слишком мало. Мне бы голос ее услышать, и то веселее стало б. А так – раздражение завертелось внутри с самого утра, да и дела особо не радовали, хоть и ладно все вроде получалось, и проблем никаких, а внутри покоя нет.

«Чуйка», как Колян говорит.

И сработала же эта «чуйка», будь она неладна! Уже когда почти до машины своей дошли, после обеда в ресторане с одним из клиентов – из арки с другой стороны улицы выскочил этот мужик. Стрелял грамотно, ничего не скажешь. Не первый раз в руках оружие держал. Но и мы же не «божьи одуванчики». Да и охрана хорошо сработала, правильно. Я на них давил потому, что вообще допустили такое. И ведь ранил меня таки, достал, несмотря на всю толковость наших действий.

Ладно. Это уже не так важно. И этого поймали. И с Малым пора кончать, раз на такой рожон лезет. Это хорошо, что ко мне подослал, а если бы снова Бабочка?

У меня даже в голове похолодело, не то, что в сердце. Ведь с ней там всего два охранника, да и то, в «спокойном» режиме. Пусть теперь круглые сутки оба и дежурят.

- Все. Руку пока не напрягать. И, вообще, пару деньков покоя не помешает. Праздники, как раз, - Жорка отставил лоток с использованным инструментом и обрезками ниток, стащил грязные перчатки, сдвинул маску и усмехнулся. Видно, пытался обстановку разрядить. – Вот, это обезболивающие, легкие, если сильно болеть будет. И антибиотик, на всякий, - он протянул мне две упаковки таблеток. – Завтра я приеду, гляну, что и как.

Я хмыкнул. Точно, праздники. Но у меня настроение было сумрачнее некуда. Бабочка говорила, что расскажет мне о своем желании насчет подарка, когда вернется. Но пока не уточнила, когда же это произойдет. А я не то, чтоб надеялся. Был почти уверен, что она все-таки не приедет. А таки зацепило меня. Но ничего из этого я ей не озвучивал.

Кивнул на слова врача, понимая, что все еще не в полной мере управляю мышцами и психуя из-за этого. Встал с кушетки, отказавшись от помощи подскочившего Николая. И на ходу кое-как натягивая пиджак, пошел вместе с помощником и охранниками к заднему выходу, куда должны были уже подогнать машину. А вот думал о том, что вечером Бабочка позвонит, и надо будет как-то так все провернуть, чтобы она ничего вообще не заподозрила. Хватит ей уже стрессов.

Света

Не знаю почему, но я с самого утра чувствовала себя неправильно, «не на своем месте», что ли. Не то, чтобы я у бабушки с дедушкой вообще ощущала себя на своем месте. Но сегодня было что-то совсем другое. Какое-то тревожное, изматывающее изнутри чувство, словно заставляющее меня ощущать себя тонкой внутри. Такой, как ниточка, что может вот-вот надорваться.

Я проснулась с этим ощущением. И сразу же потянулась к телефону, отчего-то испытывая настойчивую потребность позвонить Сергею. И что, что обычно я звонила ему в восемь, а сейчас только семь? Я не сомневалась, что любимый не расстроится, а даже наоборот. Но не успела. Бабушка, словно почувствовав, что я открыла глаза, уже стучалась в двери:

- Светочка, доброе утро. Можно? – это она для формы спросила, потому что двери были закрыты. Так бы уже зашла.

Отложив телефон, я поднялась и открыла двери, не особо весело улыбнувшись бабушке. Нет, не подумайте, я любила ее. Но у нас никогда не было с ней доверительных отношений. Впрочем, и про умерших родителей отца я могла бы сказать то же самое.

Как-то так уж сложились у меня отношения со всеми бабушками и дедушками. Или не сложились, как посмотреть.

Бабушка стояла на пороге моей комнаты уже практически собранная.

– Светочка, мы с дедушкой сегодня собирались к моему брату, дедушке Толе, утром поехать, хотим тебя с собой взять. Ты так давно у него не была. Толя очень просил, чтоб заглянула.

- Хорошо, - несмотря на полное нежелание куда-то ехать, я кивнула. И зевнула, прикрывшись рукой. В конце концов, я собиралась уезжать в ближайшие дни, так что можно в этом уступить.

Бабушка, еще не осведомленная о мох планах на скорый отъезд, довольно улыбнулась:

- Тогда быстренько умывайся и одевайся, пока я завтрак доготовлю.

И она пошла на кухню. А я умываться, понимая, что позвонить не успею. И уже из ванной набрала ему сообщение, зная, что сам Сережа не позвонит. Он все еще считал, что не имеет права на меня давить.

И день проходил как-то вяло, скучно. Ну, серьезно, сомневаюсь, что кому-то было бы очень интересно в компании родственников, которых видишь очень редко, все из них старше тебя минимум на сорок лет, и все стремятся тебя «уму-разуму» научить. И вроде бы все тихо-мирно, а мне становилось все хуже и беспокойней.

Я не могла на месте усидеть: все время подскакивала с дивана, «мельтешила» по комнате, раз за разом выслушивая замечания от родных и игнорируя их взгляды, полные упрека. Мне то душно было, и в жар кидало, то наоборот, я начинала мерзнуть. В конце концов, заметив лихорадочный румянец на моем лице и вспомнив, что не так давно я переболела пневмонией (по вине «того ирода»), бабушка переполошилась и решила везти меня домой. Искренне беспокоясь при этом, не подхватила ли я ослабленным организмом еще какую заразу. Мы быстро попрощались с дедушкой Толей и вышли на улицу, где рядом с нашей машиной была припаркована еще одна. С охранником.

Честно сказать, это наличие охранников безумно раздражало моих родных. Они сердились и ворчали, что не желают видеть возле себя «бандитов». Дедушка даже пару раз звонил Сергею и требовал убрать своих людей. Но Сергей не обратил на эти требования никакого внимания, наоборот, пригрозил, что пришлет больше, чтобы уж точно быть уверенным, что со мной ничего не случится, раз моя родня так беспечна в этом вопросе. После чего возмущение дедушки и бабушки достигло предела, они стали просто игнорировать и Сергея, и все, что хоть как-то было связанно с ним. А те два охранника, которые и приехали вместе со мной, продолжали посменно дежурить или у нас под домом, или сопровождать меня, куда бы ни пришлось. Как я поняла, они сняли квартиру где-то совсем рядом, но, несмотря на то, что охотно общались и инструктировали меня о правилах безопасности, тут в подробности не вдавались. Говорили, что чем меньше об этом информации у других, тем сложнее их будет нейтрализовать. Учитывая то, что я еще не забыла своего похищения – мне и в голову не приходило спорить.

Вот и сейчас мы доехали до дома под присмотром охранника, к которому я, перед тем, как зайти в подъезд, подошла под неодобрительными взглядами бабушки и дедушки, и сообщила, что никуда больше ехать не планирую. Он кивнул, сказал, что передаст напарнику, который его скоро сменит. Я попрощалась и ушла, поскольку ему как раз кто-то позвонил.

И потому, спустя час, буквально напичканная малиновым вареньем и проглотившая «для профилактики» столько чая, что уже даже видеть чашку не могла, буквально спрятавшись от хлопотавшей надо мной бабушкой в комнате, я сильно удивилась. Так как, подойдя к окну, увидела, что машина охранников стоит прямо под моим окном, и они оба сидят в ней, чего ни разу за этот месяц не происходило.

Все, что с утра преследовало меня, весь этот озноб, непонятное напряжение и внутреннее беспокойство – плеснулось с новой силой. И вряд ли, чтоб из-за трех чашек чая. Уже не думая о том, что могу помешать каким-то делам и показаться назойливой девчонкой, дергающей его, когда вздумается (почему и старалась звонить только по утрам и вечерам), я набрала номер Сергея. И стоило ему поднять трубку, даже не ожидая приветствия или каких-то слов, сходу выдохнула:

- Что случилось?

Он какие-то мгновения молчал:

- Ну что ты, драгоценная моя, все в порядке, - с каким-то непонятным выражением и странным тоном ответил Сергей.

Мне стало совсем страшно.

Во-первых из-за этого тона, во-вторых потому, что вот так, «драгоценной», он меня называл только в вечер, когда мы расстались. А как бы я не замирала, млея, от этого обращения, тогда все в порядке не было. Да и вся эта его конспирация, «защита» моей репутации, если так можно было это назвать. Конечно, можно было допустить, что он сейчас сидит где-то один, и понял, что я не выдумываю свои чувства, и …

И еще чего много можно было придумать, но продолжая смотреть на двух охранников в машине и слушая его дыхание, тоже какое-то напряженное и непривычное, я отчетливо понимала, что «ничего не в порядке». Сергей лжет так же, как когда-то соврал насчет папы, «выгораживая» его в моих глазах.

К тому же, он молчал. Не спрашивал, как у меня дела, как поездка к родственникам, как, вообще, все? Он просто молчал, ожидая, что я скажу дальше и резко, отрывисто дышал, словно стиснув зубы и контролируя каждый вздох.

Мне стало не просто страшно. В душе появился самый настоящий ужас.

- Сережа, - почему-то шепотом позвала я, - правда, что случилось, любимый?

Он опять усмехнулся, но как показалось мне, с какой-то натужностью:

- Бабочка, серьезно тебе говорю, хорошо все, … - Он сказал что-то еще, но так тихо, что я ничего не услышала.

А может Сергей просто резче выдохнул, чем до этого.

Так или иначе, для меня это уже не имело значения, потому что решение появилось в голове моментально, и оно было твердым.

- Хорошо тогда, ладно. Люблю тебя. Очень, - сказала я и разорвала связь.

Еще раз глянула на охранников. Отвернулась, обвела комнату глазами. И через полчаса, игнорируя запреты, просьбы и доводы бабушки, с собранной сумкой выходила из квартиры. Один из охранников, тот, с которым я говорила днем, Макс – выскочил из автомобиля, стоило мне выйти из подъезда. Оказался рядом в течение секунды, осматривая окрестности. Что ничуть не добавило мне спокойствия.

- Что-то случилось? – поинтересовался он, оглядев меня с ног до головы и кивнув на сумку. Которую, впрочем, тут же и забрал.

- Это вы мне скажите, - я посмотрела прямо ему в глаза.

Он не отвел взгляд. Но промолчал, только неопределенно повел плечами.

- Ясно, - заметила я. И пошла к их машине. Ясное дело, он шел рядом, продолжая осматриваться. – Тогда, мы едем домой, - сказав это, я забралась за заднее сидение, поздоровавшись и со вторым охранником.

Они не спорили. Даже, кажется, как-то успокоились. И без вопросов выехали со двора.

Глава 13

Серей

Я был доволен тем, что сумел не сорваться и проконтролировать себя во время разговора с Бабочкой. Видит Бог, мне хотелось ей раз в триста больше сказать, за что я и не переносил анестезию. Терять контроль над собой всегда плохо.

Хотя, может и стоило задуматься над тем, что слишком уж быстро Бабочка закруглилась с разговором. Да и, вообще, позвонила так рано, и вся на нервах, словно что-то прочуяла.

Но тут мне вроде бы удалось ничего не выдать и убедить ее, что все под контролем. Так что я позволил себе расслабиться и, едва добравшись до дома, вырубился.

Потому, скажу откровенно, я сначала не поверил себе, когда сквозь сон мне почудились шаги Бабочки в коридоре. Спал я всегда чутко, жизнь такая, что расслабляться не стоит, сколько бы ни было у тебя охраны, разве сегодняшний случай тому не подтверждение? Потому, пусть и с мутной головой, с вязкими мыслями – я решил, что кто-то таки по коридору идет к моей спальней. А шаги Светы мне просто чудятся, накладываясь на этот звук, видно чересчур сильно мне хотелось, чтобы она была рядом.

Заставляя себя встряхнуться, не особо успешно прогоняя липкий, дурманный сон, покрепче обхватил рукоять пистолета левой рукой. Не то, чтоб любил я управляться с оружием этой рукой, хоть и умел. И, не вытягивая пока пушку из-под подушки, медленно повернулся в сторону двери, слыша, как опускается ручка. Николай, да и любой из охраны, сначала бы постучал. Арина Михайловна уже ушла. Так что я еще больше насторожился.

И просто ошалел, когда в сумраке комнаты увидел на пороге все-таки свою Бабочку. Это сто процентов была она.

Впрочем, стояла в дверях Света недолго. Бросив на пол сумку, с которой и уезжала, она прищурилась, всматриваясь в меня так же внимательно, как и я рассматривал ее. И тут я увидел, как глаза Бабочки сначала расширились, ее губы приоткрылись, словно в испуге. Но тут же это выражение сменилось нахмуренными бровями, а губы поджались решительно и сердито:

- Это, по-твоему, «все хорошо»? – она стремительно бросилась к кровати. Ко мне. – Ну почему ты мне никогда не говоришь правду? Почему все время обманываешь?

Почему? Потому что не хотел ее в это втягивать. Любой ценой хотел Бабочку защитить от всей этой грязи таких реалий своей жизни.

Но вслух не стал об этом говорить. Тем более в тот момент она так резко опустилась на матрас около моего правого бока, что я немного поморщился, не успев переместить руку. Бабочка это заметила, и нахмурилась еще больше. Но в ее черных глазах я рассмотрел искреннее волнение и страх. Мне хотелось ее успокоить. Убедить, что пустое, нестрашно, да и заживает на мне все, как на собаке.

Но вместо этого…

Я так скучал по ней. С ума сходил просто без своего сокровища. Без этой слишком настойчивой и, порой, вредной девчонки. Да и столько сомневался, почти убеждая себя, что все, все оборвано. Так что теперь меня накрыло такой мощной смесью облегчения, радости и любви к ней, что и не скажешь ничего. И не до объяснений. Да и этот чертов наркоз…

В общем, вместо того, чтоб сказать что-то путное, я приподнялся, отпустив наконец пистолет, и левой рукой не просто обхватил: сжал ее затылок, загребая волосы, опрокидывая Бабочку на себя. Не позволяя и ей ничего добавить. И с непередаваемым удовольствием впился в ее губы.

Какой же она была! Сладкая настолько, что эта сладость растекалась по моему языку, по моему горлу. Мягкая, моментально раскрывшаяся под моими губами. И в то же время – сильная и упрямая девчонка, которая и несмотря на поцелуй, похоже, продолжала сердиться на меня. Мне хотелось улыбнуться от количества эмоций, которые я ощущал в ней, которые переполняли Свету настолько, что она невнятно бормотала и ворчала, тем не менее, и не пытаясь прервать наш поцелуй или отодвинуться.

Как же я любил ее. Кажется, сильнее, чем когда-либо. И, казалось, не смогу, не сумею заставить себя от нее оторваться.

Или это потому, что я так соскучился? Но мне хотелось вдохнуть ее, до краев наполняя легкие и свое тело ощущением Светы, и не хватало только лишь объятий. И все же, я не претендовал ни на что большее: знаете, простреленное плечо (пусть и с отпускающей анестезией) не особо располагает к прикладной романтике и страсти.

Да и не в том даже дело было. Просто за месяц, что не видел ее – все переигралось, все как-то по местам стало у меня внутри. Да, я хотел ее. Но страсть не была самым важным и предводительствующим элементом в буре моих чувств. То, что горело в душе, в сердце при виде Светы, то, что я вкладывал в каждое прикосновение к ней – было во столько раз сильнее простого желания. Важнее, больше. Я даже не секса хотел. И плевать на то, сколько у меня никого не было. Я в этот поцелуй все свое обожание и радость, все свои чувства к ней выплеснул, похоже. И уж в этом дал себе волю.

А когда все-таки оторвался от ее губ – мы оба задыхались. Бабочка практически забралась на меня, обе ее руки обхватывали мою шею, а пальцы переплелись где-то в районе затылка. Локоть немного давил на простреленное плечо, хоть и было заметно, что она старается не задевать повязку. Да я и не собирался жаловаться.

- Я все равно злюсь из-за того, что ты меня обманул, - все так же задыхаясь, заявила она, уперев свою голову в мое неповрежденное плечо.

Не знаю, что именно в этом заявлении было смешного, но я расхохотался так, словно услышал самую удачную шутку последнего месяца. Наверное, от облегчения. А еще от радости, что держу Бабочку в своих руках. И что она послала к черту все мои разумные и взрослые доводы, резоны и причины о которых мы столько говорили. Света вернулась. Вернулась ко мне.

- Парни прокололись? Обоих выставлю, - тихо пообещал я, легко касаясь губами ее волос, уха, скулы.

Света поежилась с улыбкой. Она всегда слишком остро ощущала щекотку. И все равно вечно просила, чтобы я не прекращал ее щекотать.

- Нет, они не признались, что тут случилось, - чуть ли не зарываясь между моей шеей и плечом, выдохнула Бабочка. – Но их было двое, и вели они себя как-то настороженно, и ты по телефону как-то так говорил, не как обычно. И, вообще, мне с самого утра было не по себе, и так за тебя страшно… - Она еще крепче обняла мою шею.

- Да ну, - несколько растерянно отмахнулся я, - все нормально, Бабочка, все хорошо. И ничего страшного не случилось…

- Ты ранен! – подняв голову, она в новом приступе возмущения одарила меня обвиняющим взглядом.

Я только хмыкнул: можно подумать, первый раз. Хотя, конечно, я в принципе старался исключить подобные вероятности, но всякое случалось. Как сегодня. Ну да ничего, и это уже решается. Так что, не планируя уточнять подробности для Светы, я снова прижался губами к ее переносице.

Наверное, никакие слова не были бы более красноречивыми. И не «кричали» бы до такой степени о моих чувствах и моей капитуляции, как эти тихие, молчаливые объятия.

Она тихонько замерла, похоже, позабыв о своих вопросах, и только протяжно вздохнула, прижавшись ко мне еще крепче. Вздохнул и я, откинулся и прижался подбородком к ее волосам. Погладил ее плечи рукой, чувствуя, как Бабочка расслабляется. Честно говоря, болтать не хотелось. Было желание просто лежать и впитывать в себя это ощущение – моей драгоценной Бабочки на мне. Да и она, видимо, чувствовала то же самое.

И все-таки, спустя минут десять, я заставил себя открыть рот:

- Бабочка, тебе стоит перейти в свою комнату, - не то, чтоб с восторгом, но все же напомнил.

Она фыркнула и только удобней устроилась в моих руках. При этом Бабочка умудрилась так скривить на лице недовольную гримасу, что я ту кожей груди почувствовал. Потому как Света прижалась щекой как раз к моей татуировке, словно слушала: правильно ли стучит у меня сердце.

- Света, - я обнял ладонью ее щеку и заставил глянуть на меня. – В доме полно охраны, Николай… - думаю, пауза была достаточно выразительной. – Ты все еще моя племянница для всех.

Бабочка поджала губы на это напоминание и прищурилась:

- Ты же сидел со мной все время, пока я болела? И это было нормально. Вот и я буду с тобой.

- Но я же не болен, - улыбнулся. Не смог сдержаться, глядя на эту упрямую и своевольную гримасу.

- Это еще серьезней. И, вообще, у тебя правая рука ранена! – возмутилась Света, - тебе помощь на каждом шагу нужна. Ты же сам стакан воды не выпьешь, ты же правша!

Теперь я смотрел на нее оторопело.

- Вообще-то, я не так уж безнадежен, и неплохо управляюсь и левой рукой, - намекнул я своей чрезмерно заботливой Бабочке.

Она улыбнулась. Лукаво и весело:

- Я даже не сомневаюсь. Но для остальных должно подойти, я думаю. Правда, маскировка, наверное, не будет лишней, тут ты прав.

И ничего не объясняя, она выпрямилась. Я ей не мешал. А зря. Просто сначала не понял, что она затеяла. И перехватил плечо Светы своей рукой, когда она уже подняла свободную подушку:

- Ох…

Бабочка пораженно и испуганно уставилась на пистолет.

Я ругнулся в уме, пересел, ощущая себя все же достаточно неловким из-за повязки, и взяв ствол, без объяснений спрятал в тумбочку.

Света перевела на меня напряженный взгляд:

- Ты всегда спишь с пистолетом? – тихо спросила она, какого-то лешего прижав к себе подушку так, словно это был ее ненаглядный плюшевый заяц-пенсионер.

- Раньше, - не очень многословно ответил я, не отводя глаз. – Сейчас, по обстоятельствам.

- И какие у нас обстоятельства? – все так же напряженно глядя на меня, тихо уточнила Света.

«У нас»…

- Терпимые.

Я откинулся назад, не зная, радоваться или огорчаться, что она ухватила ту подушку, а не эту, под которой весь месяц лежала комком ее майка. Та, что Света забыла, уезжая. А я так и не смог оставить в ее комнате этот клочок ткани. По поводу же обстоятельств не собирался распространяться. И Бабочка, видимо, это поняла.

Не знаю, похоже, я ждал от нее какой-то реакции: страха, сомнения, неуверенности. Всего того, чего ожидал от нее и после похищения. Но Света вместо этого шумно выдохнула и поднялась с кровати. Очень аккуратно устроила «отвоеванную» подушку на кресле. Добавила туда же плед, за которым все-таки соизволила сходить в свою комнату. В общем, делала все то же, что делал когда-то я, «маскируясь».

Я наблюдал, не комментируя. И хоть хотелось расспросить о каких-то мелочах, обо всем том, что происходило с ней у бабушки (и о чем не всегда упомнишь при телефонном разговоре), что-то мешало. Из-за этого дурацкого пистолета Света ходила вся напряженная, так сильно, что я буквально видел, как она вздрагивает от малейшего скрипа досок пола или матраса при моем неловком движении. И вся атмосфера в комнате стала такой, как и настроение моей Бабочки. А между нами словно что-то пролегло, что не давало откровенно поговорить, сказать все, что на уме, как это обычно бывало.

Естественно, я еще раз намекнул, что у нее имеется своя комната. Мало ли, может, перепугал Свету пушкой, или оживил неприятные воспоминания?

За это напоминание был удостоен очередного фырканья и стремительных объятий, когда Бабочка буквально рухнул на меня, заставив сдавленно ухнуть от боли. Тут же извинившись, Света на минуту прижалась ко мне всем телом, а потом пошла в ванну.

Так поняв, что не особо ее испугал или отвернул от себя, я немного расслабился и вырубился, все-таки поддавшись усталости и лекарству.

Окончательно проснулся я часов в шесть утра. И до этого несколько раз вскидывался: когда Бабочка умостилась рядом, и когда она, совсем по-детски, как всю жизнь это делала во сне, раскинула руки-ноги «звездой», заняв большую часть кровати, так что я обнаружил себя на самом краю матраса. Посмеялся в уме. И уснул опять.

А сейчас – сон ушел моментально. Все. Выспался. И не потому, что раненая рука болела капитально. Хотя и это тоже было. Просто проснулся.

В комнате еще было темно. В конце декабря светает поздно. Но я видел свою Бабочку: она спала, устроившись на моей вытянутой руке, а свою руку подсунула под щеку. Я смотрел на нее, и насмотреться не мог, ощущая внутри тепло и покой, которого не было все эти недели.

Эта девушка давным-давно стала частью меня самого. Моего сознания, души. Меня, как человека. И глупо было это отрицать, причиняя боль обоим.

Словно почувствовав мое внимание, Бабочка неохотно и медленно приоткрыла глаза. Моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. И зевнула:

- Что? – невнятно пробормотала она, пытаясь сделать два дела одновременно.

- Ничего, - усмехнулся я, стараясь пошевелить онемевшими пальцами руки, на которой она так уютно устроилась, оставив меня без обеих функционирующих верхних конечностей. – Спи дальше.

- А почему ты не спишь? – так же невнятно уточнила Света, но глаза послушно закрыла.

Я улыбнулся еще шире. Просто на душе, реально, было так спокойно и здорово, несмотря ни на что.

- Знаешь, сколько раз ты вот так спала у меня на руках, когда малая была и еще только по стенке ходила? – поделился с ней своими мыслями. – Чуть ли не каждую ночь, пока вы в свою квартиру не перебрались. И потом еще месяца два меня твой отец просил приезжать вечерами, потому что ты без меня укладываться не желала. Истерики им устраивала.

- Я не помню, - почему-то опечалилась Бабочка.

- Ясное дело, тебе еще двух не было, - подвинувшись чуть ближе, я легко прикоснулся губами к ее лбу.

Света нахмурилась и опять открыла глаза:

- Сережа, я уже не маленькая девочка…

- Я, вроде как, заметил, - хмыкнул я, прерывая ее настороженное замечание.

- Я серьезно, - не сдавалась она.

- Да понял я, что ты серьезно, Бабочка, понял уже, - рассмеялся я, продолжая целовать ее лицо. Легко и нежно, без чего-то такого.

Она прищурилась, видимо, пытаясь понять, чего еще я удумал. А у меня никаких задних мыслей не имелось. И, несмотря на боль, все казалось правильным, чего давно не было.

- Так что ты на Новый год хочешь, драгоценная моя? – пройдясь по ее нахмуренным бровям, поинтересовался я, не давая Бабочке слишком уж погружаться в анализ моих поступков. – Так и не призналась еще.

Света отвлеклась. Даже улыбнулась. Опять зажмурилась и подтянулась ближе к моему боку:

- Да, в принципе, сейчас неважно. - Она обняла меня обеими руками.

- Как это неважно? – не согласился я. – Давай, признавайся.

- Да, ничего, - она сморщила нос. - Хотела попросить, чтобы мы Новый год на даче встретили. Вдвоем. Ты не подумай, без чего-то там, - Света, кажется, даже покраснела. - Просто, знаешь, чтобы спокойно, тихо. С елкой. Вместе. И без всех этих глупых ссор и моих психов. Я так тебя люблю, Сережа. И мне так противно внутри стало, что мы не можем до конца все обсудить, поговорить, как всегда только мы с тобой и могли. Вот и хотела – заключить перемирие. – Она уткнулась мне в бок носом. – Но сейчас, вроде, мы и так помирились окончательно? Да и ты ранен, куда тут ехать? И опасно, наверное?

Бабочка запрокинула голову и неуверенно глянула снизу вверх.

Я обнял ее крепче здоровой рукой:

- Разберемся, Бабочка, - прикинув, что с Малым должны все утрясти сегодня-завтра, пообещал я. – Хочешь на даче, постараемся.

Света обещанию явно обрадовалась и, видимо успокоившись, снова задремала.

Света

В следующий раз я проснулась минут через сорок от приглушенного чертыхания Сергея. Подскочила, запутавшись в одеяле, еще не до конца определившись со своим местом в пространстве, и отчаянно заморгала, стараясь стряхнуть остатки сна.

Сергей стоял у шкафа и пытался натянуть рубашку. Однако, со всей очевидностью, было заметно, что одной рукой ему не так и просто управиться с этой задачей. Все-таки отбросив одеяло, которое мне так мешало, я соскочила с кровати и подошла к нему:

- Давай помогу, - подавив зевок, я сама взялась за полы его рубашки.

Сергей усмехнулся:

- Ничего, справлюсь. Ты на ходу еще спишь.

Я иронично хмыкнула, несмотря на то, что и правда зевала не переставая:

- Вижу, как ты справляешься, на второй же пуговице съехал и застегнул не на ту, хоть и проснулся.

Сергей, очевидно, не замечавший до этого своей оплошности, с тяжким вздохом ругнулся, правда, неразборчиво и совсем тихо. Потянулся все переделать, но я, опередив Сережу, уже расстегнула пуговицы и начала застегивать по-новой. На второй пуговице в голове появилась забавная мысль, что он наверняка меня часто одевал или, как минимум, помогал родителям в этом, а вот я еще ни разу для него такого не делала. Подняла лицо, собираясь поделиться с любимым этими мыслями. И обо всем забыла, даже о несчастных пуговицах. Сергей так на меня смотрел, что горло сжалось и в голове зашумело.

Я моментально вспомнила вчерашний вечер: как он обнял меня, прижал к себе. С такой жаждой, с таким чувством, что я ничего сказать не смогла, если честно, не ожидая подобного приема. И поцелуй вспомнила. Такой мучительно-пронзительный, выматывающий и одновременно – заставивший меня ощутить себя самой счастливой на свете. Поцелуй, после которого уже и говорить ничего не надо было, потому что никакие слова в мире не выразили бы его чувства, его радость, его обожание и любовь ко мне более откровенно и понятно.

Вот и сейчас любимый так смотрел на меня, что ничего больше не было нужно: ни слова, ни поступки, ни любые жесты не были настолько «красноречивы» как разноцветные глаза Сергея. И это ощущалось настоящим счастьем – полная уверенность в том, что ты обожаема и любима.

Не задумываясь, так ничего и не сказав, я приподнялась на носочки и легко коснулась губ Сергея, чуть суховатых и жестких. Вцепилась пальцами в рубашку, так и оставшуюся расстегнутой. И почувствовала, как он обхватил меня левой рукой, поддерживая. А я сама не знала, чего хочу. Всего, наверное: и показать ему, что люблю не меньше, что дышать им готова. И в то же время – так хотелось обнять Сергея, стать его частью. Не физически даже. Точнее, и физически тоже. Просто не в желании было дело. Не в страсти. Я уже была его составляющей. И мне просто казалось необходимым оказаться как можно ближе. Оторвавшись от губ любимого, позволявшего мне делать, что заблагорассудиться, я так же легко коснулась ямочки на его подбородке, целуя. Чувствуя, как все внутри замирает от непривычного, такого острого и одновременно сладкого ощущения колючей щетины, пробившейся за ночь на его коже. Совсем разошлась и поцеловала шею Сергея, скользнула губами по выступу кадыка, ощущая, как он дернулся, когда любимый резко выдохнул. Его пальцы напряглись, сжимаясь на моей коже, и я сама начала задыхаться. А остановиться уже не могла, да и не хотела: так же легко и невесомо целовала ключицы, плечи, шею Сергея. Но делала это суматошно, лихорадочно, не в силах притормозить, хоть и понимала – не место сейчас, да и не время.

И Сережа, как и обычно, взял это на себя, обняв меня еще крепче, так, что я оказалась прижата к его телу и при этом лишилась свободы передвижения.

- Ты что-то, тоже не ахти как с застегиванием пуговиц справляешься, - хрипло заметил он с усмешкой. – Так мне по делам придется раздетым ехать.

Я рассмеялась. Эта подначка сняла то напряжение чувств, которое, в какой-то момент, мне, в принципе не особо опытной в отношениях, показалось просто непереносимым. Сумев полноценно вдохнуть, я прижалась лбом к плечу любимого:

- Ты сегодня еще работать собираешься? – тихо уточнила, не особо одобряя такие планы.

Мое недовольство не осталось незамеченным и рассмешило уже Сергея:

- В общем-то, да, Бабочка, такие задумки имеются. И нечего хмуриться. Дела…

Я недовольно фыркнула, прервав его вечные рассуждения о делах:

- Вон, до чего твои дела довели, - заметила ворчливо и осторожно провела ладонью по повязке.

Потому что, как Сергей ни старался скрыть, замечала, что он несколько раз кривился и старался уберечь раненое плечо:

- И, вообще, ты у врача хоть был? Ведь это не шутки, и лечиться надо, - со всей серьезностью и суровостью, на которую была только способна, я посмотрела на Сережу.

- Ну, кто бы мог подумать, что ты окажешься такой суровой и вредной, - искренне рассмеялся Сергей, погладив мою щеку теплой ладонью.

- Ничего я не вредная, - я даже губу закусила, так меня это задело. – И, между прочим, я как раз примерно лечилась, когда болела, и все назначения врача выполняла, - все это я бурчала так и продолжая прижиматься лицом к коже Сергея.

А любимого, похоже, каждое мое новое слово только больше веселило.

Не то, чтобы я была против его хорошего настроения, это же тоже важно. Но хотелось бы от него более серьезного отношения к собственному здоровью.

- Был я у врача, Бабочка. И сегодня врач приедет, сменит повязку. Проверит, не помираю ли, - снова подначил он.

Я легко стукнула его лбом по здоровому плечу, чтобы даже в шутку такое не говорил.

- Ладно, замяли, - «внял» Сережа. – И если серьезно, тебе бы пора перебираться к себе, драгоценная моя. Нечего всем подряд все показывать, - его теплые губы так нежно коснулись моего лба, что не возникло желания спорить.

Да и о чем? Я не могла не признать, что стороннему взгляду ситуация покажется весьма щекотливой.

- Что ты собираешься делать сегодня, Бабочка? – приподняв мое лицо за подбородок, Сережа заглянул в мои глаза.

- Не знаю, не думала, - честно призналась я. – Так вчера торопилась быстрее до тебя добраться, что в принципе не думала о том, что потом. Так что планов никаких. – Я задумалась. – Может, Кате позвоню…

- Кате можно, - одобрил Сережа. – Но только дома. Не ходи никуда сегодня-завтра. Позови Катерину сюда, если что. Хорошо?

Глядя на его плечо и помня свое похищение – не спорила. Да и то, что я обнаружила у Сергея пистолет под подушкой, подтверждало, что у него сейчас какая-то напряженная ситуация. Так что кивнула, ничего не уточняя и не спрашивая. Все равно он не расскажет.

- Спасибо, - Сергей надавил мне на затылок, опять прижав голову к своему плечу. И поцеловал в макушку. – Мне так будет спокойней и легче.

Я обняла его обеими руками и вздохнула:

- Ты надолго уедешь? – уточнила, все еще волнуясь о его состоянии.

- Нет, на пару часов, - он улыбнулся так, что у меня всякие мысли исчезли, и ни о чем уже не хотелось думать. Просто нежиться в тепле этой улыбки любимого человека.

Но, к сожалению, в этот момент включился телефон Сергея, и пришлось вспомнить, что те самые его «дела» никуда не делись и ждут решения.

Еще раз быстро поцеловав меня, Сережа ответил на звонок. А я осторожно вышла из комнаты, специально проверив – пусто ли в коридоре? Хоть и чувствовала себя при этом немного глупо.

Глава 14

Спустя два часа, не без труда и все же прибегнув к помощи Светы при одевании, я добрался до офиса. Решил, что и Жоре лучше здесь сделать мне перевязку, да и кое-какие дела действительно следовало утрясти. Кроме того, я не сомневался, что получу информацию по Малому, и мне не хотелось, чтобы Бабочка хоть что-то слышала или знала об этом. Впрочем, это не помешало мне периодически звонить - «проверять» все ли у нее нормально. Вроде и повода особого не было, ведь дома осталось много охранников, но мне просто нравилось осознавать, что Света вернулась, вот и все.

Сама Бабочка, видимо, так же соскучившись, каждый раз охотно отвечала на звонки и детально отчитывалась о творящемся в доме, даже если событий особо и не наблюдалось. Вот и сейчас она со смехом рассказывала о том, что наконец-то приехали Катерина с Костей, привезя огромное количество шоколада и пирожных для «девочек», и чипсы с колой для Кости, оставшегося в гордом одиночестве в «женском царстве». И теперь, подкрепляясь привезенными запасами, Костик играл в очередную стрелялку на приставке, которой сама Света практически не пользовалась, а они с Катей болтали, обсуждая все, что с каждой из них случилось за этот месяц.

Не знаю почему, но я не мог перестать улыбаться, слушая Бабочку. Даже плечо болело не так сильно (хоть я и отказался пить аналгетик) от ее рассказов и жизнерадостного счастья, казалось, искрящегося и через телефон.

И как раз в этот момент, предварительно постучав, в кабинет вошел Николай. Мне достаточно было посмотреть на лицо помощника, чтобы составить представление о его новостях. Тем не менее, проговорив в трубку:

- Хорошо, Бабочка, я скоро приеду, - я нажал на отбой и требовательно глянул на Николая. – Ну?

- Все. Драка в карцере. У одного из задержанных оказалось лезвие, которое недосмотрели при задержании, - отчитался помощник.

Я кивнул, отпуская Николая и сохраняя отстраненный вид.

Испытывал ли я удовлетворение?

Да. А чего лукавить. Наконец-то можно было расслабиться и немного успокоиться касательно безопасности Бабочки.

Но почему-то я остро ощутил разницу этих двух минут своей жизни: прошлой – разговора с Бабочкой и ее дилеммы о выборе шоколадной конфеты, и нынешней – где по моему приказу устранили человека, повинного в убийстве моего брата и племянника, похищавшего Свету, покушавшегося на меня.

Очередная поворотная точка. Такая же, как вчера, когда я увидел ее в дверях своей спальни и в момент отбросил все сомнения и препятствия.

Я и она.

Два разных мира. Две непересекающиеся вселенные, которые, тем не менее, все-таки однажды стали одной. Не вчера, и не сегодня, если говорить откровенно. Гораздо, гораздо раньше.

В конце концов: вся ее жизнь прошла со мной. А Света, может и не до конца понимая, что именно собой представляет моя реальность, лишь интуитивно догадываясь и что-то понимая по последним событиям - не отвернулась и продолжает любить меня.

Я не впервые задумывался об этом всем. И все же, сейчас мои мысли кардинально разнились от прошлых – я не собирался отталкивать или кому-то отдавать свою Бабочку. Обойдутся.

Перебирая вместо четок звенья браслета, подаренного Светой, я четко знал, что она моя. И это больше не ставилось под сомнение.

Конечно, от этого решения и понимания никуда не делись другие проблемы, которые я не хотел бы на нее переносить. С самого первого момента нашего со Светой «знакомства» я старался сделать ее жизнь идеальной. Настолько, насколько мог и сам себе это представлял. Да, пару раз я прокололся. И оба раза за этот год.

И все же, мне казалось что, несмотря на смерть родных и то долбанное похищение, Света еще не погрузилась по уши в мою реальность. Пусть и пыталась делать вид, что это нормально, когда кто-то спит с пистолетом под подушкой. Она старалась, но не понимала до конца. Не просочилась, не пропиталась этой грязью и смрадом, которыми я изгадился по макушку.

И не надо оно ей. К счастью, я обладал всеми средствами, чтобы исправить свои же промахи и снова превратить жизнь своей хрупкой и изящной Бабочки в сказку. Создать для нее самую идеальную из всех идеальных жизней. И гори все остальное синим пламенем, но именно этим я и собирался заняться. Да. И искренне наслаждаться вместе со своей Светой.

Именно потому просто отодвинув на задний план холодное удовлетворение от расплаты с Малым, я снова достал телефон и позвонил Бабочке (откровенно наплевав на то, что отрываю ее от общения с подругой).

Определенно, что-то в наших отношениях изменилось кардинально. Я точно больше не хотел быть тем, кто делит ее хоть с кем-то. У меня имелись на нее монопольные и приоритетные права, а остальные пусть ждут:

- Ты сосну или ель хочешь на Новый год, драгоценная моя?

Я усмехнулся, когда в трубке возникла пауза, наполненная лишь ее дыханием. Мне точно нравилось подразнивать и заставлять трепетать свою Бабочку. Но все-таки, собравшись с мыслями, видимо, Света ответила. С таким энтузиазмом и радостью, словно мы не говорили меньше пяти минут назад:

- Мне все равно, - чуть приглушено, видно шифруясь от Катерины, откликнулась моя Бабочка. – Просто живую хочется, чтоб ощущение настоящего праздника.

- Хорошо, будет тебе настоящая, - моя усмешка стала еще шире.

Я готов был это организовать. «Настоящий праздник»? Пожалуйста. Хоть Деда Мороза со Снегурочкой, если Света пожелает. Все равно, именно я это ей всегда и организовывал. Динка считала, что нечего детям голову забивать выдумками про всяких волшебников и чудеса, пусть с детства разбираются, что к чему в этом мире. Я велел ей заткнуться когда Свете исполнилось два года, и сам нашел людей, сыгравших для моей Бабочки новогоднее представление. И так же следил, чтобы брат делал это во все последующее годы, пока ей не исполнилось восемь. Дергал Сашку и ради Леши, не позволяя брату расслабляться. Но все же, настаивал не так, как со Светой.

Так что, если ей хотелось настоящего Нового года на даче – я не видел проблемы. Организую. И плевать, что плечо пульсировало противной тягучей болью.

Еще раз пообещал, что скоро приеду в ответ на явную озабоченную претензию в голосе своей девочки, когда она поинтересовалась «сколько еще я собираюсь там торчать, когда мне лечиться надо?». И прервал соединение. После отчета Николая мне здесь сейчас действительно больше нечего было делать.

Света

Когда Сережа заговорил о празднике, меня вдруг осенило, что ему-то подарка у меня нет. Тут же в голове завертелись мысли. Ни одной толковой, что характерно, ни единой нормальной идеи. Зато очень четко вспомнилось, как долго я тянула с подарком на его день рождения. Совсем не хотелось и в этот раз так затягивать.

- Свет, что-то случилось? Что твой дядя сказал?

Голос Кати заставил меня отвернуться от окна, к которому я отошла во время разговора с любимым. Видимо подругу насторожил мой ступор.

- Ничего, все нормально. Что скоро вернется, - я улыбнулась, тщательно взвешивая каждое слово.

Не хотелось случайно или по небрежности сказать что-то не то. Выдать его. Или нас. Все его доводы и замечания все же достигли цели и заставили меня думать о том, что и как люди видят. И хочу ли я им что-то показать. Даже самым близким.

Катя расслабилась.

- Тогда мы будем с Костей собираться, - поднялась она с ковра, на котором мы расположились полтора часа назад в окружении сладостей. – Ему так и так еще на тренировку надо, а я собиралась в это время подарок все-таки купить. А то стыдно как-то, оставить брата без подарка, - подмигнула мне Катя, прошептав это все.

Я улыбнулась шире. И даже стало спокойней, что не только у меня подобные заботы с праздничной суматохой.

С трудом отцепив Костю от виртуальных боев на экране и только благодаря напоминанию о надежде на него всей футбольной команды, которую он никак не может подвести, мы попрощались. Друзья уехали, а я вернулась все к тем же мыслям.

Несмотря на обещание, Сергей домой не торопился. Я нервничала. Но и звонить как-то стеснялась. В конце концов, у меня были весьма смутные представления, что именно и где Сергей сейчас делал. Зато догадок и домыслов – море. И опасаясь ему помешать или отвлечь, только раз рискнула написать сообщение.

Сергей перезвонил. Сказал, что немного задержится, появились еще какие-то дела, но это ненадолго. И я, стараясь чем-то отвлечься так как осталась одна, а выходить из дому все еще не могла, засела за своей ноутбук. Даже без какой-то особой цели: новости посмотреть, музыку новую послушать. А потом увидела фото, которое вдруг зародило одну идею.

Сергей

Хоть проблема с Малым была и решена, снимать охрану сейчас могло оказаться не особо разумным поступком. И все же, мне не хотелось никого посвящать в те вопросы, которые касались бы Бабочки. Это относилось и к организации для нее Нового года. Слишком щекотливой и опасной была данная ситуация. Слишком многозначительной. И о всей этой многозначительности не стоило знать другим, однозначно. Хотя, действительно смешно, но еще полгода назад, попроси меня Света встретить с ней Новый год вдвоем – я без проблем бы согласился, не заметив в желании Бабочки ничего эдакого. Да и что странного: ведь у нас с ней не осталось никого родного, с кем же еще, как не друг с другом нам проводить такие праздники? Но сейчас я-то знал, что смотрю и думаю о ней вовсе не как о племяннице. И о ее чувствах был осведомлен великолепно. Потому, с параноидальной уверенностью, выработанной еще на зоне, шифровался, подозревая, что и другие, кто задумается о таком времяпрепровождении, могут увидеть в этом празднике намного больше. То, что никому знать не следовало.

Потому своим охранникам я дал выходные на праздники. Правда, пока оставил ребят, присматривающих за Светой. Она вчера очень обрадовалась, когда узнала, что может уже свободно выходить из дому. Не уточнила причин, по которым это стало возможно. Зато сообщила, что ей и правда надо попасть в город, отделавшись смутным и обтекаемым упоминанием «подарков», хоть и допускала, что их приобретение окажется непростой задачей тридцать первого. В общем, я не хотел, чтобы она бродила по городу одна, без присмотра. Мало ли. Береженного и Бог бережет.

Потому, когда сам в полном одиночестве уехал на дачу, чтобы установить купленную вчера сосну, оставить продукты и хоть немного прогреть дом, готовя к вечеру, был более-менее спокоен, что Бабочка под присмотром. И тем больше я насторожился, когда около полудня один из ее охранников позвонил мне. Казалось бы, для этого нет причин. И уж совсем я был огорошен, когда этот самый охранник обратился ко мне с вопросом, должны ли они как-то реагировать на то, что моя племянница зашла в тату-салон и сидит в кабинете мастера уже два часа?

Я сразу даже не нашелся, что ответить. Света ни слова не упоминала что-то о том, что собирается посетить подобное место, и я понятия не имел, с какой стати она туда отправилась. Хотя, учитывая время, уже проведенное Бабочкой в тату-салоне, вывод напрашивался сам собой. Как и понимание, что даже брось я сейчас все здесь и рвани назад, в город, помешать ее задумке, в чем бы та не состояла, уже не успею. Мне не понравилось это понимание. Как и сам факт, что Света что-то делает со своим телом. В моем понимании – Бабочка была совершенна. Идеальна такой, какой ее сотворил Бог. И мне не хотелось, чтобы она менялась. Нет, разумеется, я не стал бы запрещать ей, заикнись Света о чем-то подобном. Но попытался бы переубедить ее, определенно. Слишком стойко в моем сознании любые наколки или татуировки были связаны с той стороной жизни, в которую Бабочку окунать не хотелось. Но сейчас-то уже чего говорить? Велев парням продолжать ждать ее, я вернулся к своим приготовлениям. Хотя, чего уж скрывать, раздражение начало тлеть внутри.

Видно потому, когда через три часа я вернулся домой, чтобы забрать Бабочку и отвезти на дачу, настроение до праздничного аж никак не дотягивало. И пусть я совершенно не хотел срываться, поганя еще и Свете настроение, и даже старался контролировать себя – она это ощутила. Более того, по глазам своей Бабочки я видел, что ей известно и о моей осведомленности о ее времяпрепровождении. Из-за этого, очевидно, она казалась немного растерянной и неуверенной.

Мне это не нравилось. Я действительно не собирался на нее наезжать или что-то в таком духе. Сделала и сделала, в конце концов. Лучше, конечно, посоветовалась бы. Но не орать же на нее за это? Да и потом, что я не понимаю, что Свете только семнадцать и, несмотря на все то, во что я ее втянул, несмотря на безумную остроту проявившихся между нами чувств – она все еще подросток. А в этом возрасте и не такое в голову стукнуть может. Спасибо еще, что она в синий волосы не перекрасила или, вообще, наголо не побрилась. При том давлении, которое она испытывала в последние месяцы, и такой поступок был объясним.

Потому я только молча кивнул, велев Бабочке садиться в машину, и выехал со двора.

Она тоже молчала. Долго. Минут двадцать, наверное. Напряженно сидела справа от меня, очень ровно. Даже аккуратно как-то, словно береглась. Имея опыт наколок, я подозревал, что татуировка могла немного побаливать, вот Бабочка и старалась не двигаться. Только нервно теребила пальцами расстегнутую куртку и молчала. Мы уже почти и приехали, оставалось минут десять, от силы, когда она резко повернулась ко мне и вскинулась, наконец-то напомнив мою Бабочку:

- Ты сердишься? – уточнила она.

И в голосе Светы неуверенности и вины как раз не было. Это заставило меня улыбнуться. И даже настроение поползло вверх от претензии, которая совершенно не скрывалась.

- Нет, - я покачал головой и вывернул руль, подъезжая к воротам. – Не сержусь. А надо? Ты набила себе какую-то нецензурщину?

Бабочка, уже готовая броситься в бой с очередными вопросами, рассмеялась. Видно, от неожиданности:

- Нет, ты что?! Какая нецензурщина? Ничего такого. Просто…

Она почему-то умолкла. Я повернулся к ней. Благо, уже припарковался перед крыльцом дома:

- Что, просто? – поинтересовался я, так как и правда, начал испытывать любопытство. – Что ты там набила, признаешься? И где, кстати? Или это такая ж тайна, как и твое желание сделать татуировку? – не удержался я все же от упрека.

Света помолчала какую-то секунду, глядя на меня даже с каким-то сомнением. Облизнула губы, заставив мои мысли унестись далеко от какой-то там наколки. Да хоть череп, ей-Богу, пусть. Мне стало без разницы, только поцеловать ее захотелось с бешеной силой. Но сама Бабочка казалась очень сосредоточенной на моем вопросе.

- Нет, не тайна. Вообще. Я…, - она снова помедлила. – Я просто хотела тебе подарок сделать, - вдруг выдала Света, огорошив меня и заставив забыть о поцелуях. Ну, почти забыть.

И, заявив такое, она взяла и выбралась из машины.

Подарок мне? Татуировка?

Нельзя сказать, что я понял ее задумку.

- Света! – выпрыгнув следом, я попытался догнать Бабочку.

Куда там, эта девчонка умела быть шустрой, если хотела. И уже преодолев три ступеньки крыльца, она проворно распахнула двери, скрывшись в доме. Только, что толку? Ведь так или иначе, а предстоящие два дня мы собирались провести вместе, так что договаривать все равно придется. А может и не только договаривать. Если уж подарок – его ж и показать придется. Пока, на тех участках тела, что не скрывала одежда (лицо и руки), я никаких наколок не увидел.

Закрыв машину и удостоверившись, что автоматические ворота полностью опустились, я и сам пошел в дом. Мимоходом отметил, как прогрелся воздух, пока заглядывал на кухню и в комнаты, разыскивая свою беглянку.

- Бабочка, - наконец, зайдя в гостиную, я требовательно глянул на Свету, которая застыла посреди комнаты уже без куртки и что-то комкала в руке. – Поясни. Я чего-то не догоняю, насчет наколки и подарка? – выразительно и с намеком вздернул бровь.

Она снова нервничала.

- Бабочка, - я вздохнул, пытаясь подобрать слова, чтобы ее успокоить. – Да нормально все, я просто хочу разобра…

Но Света меня прервала:

- Я тебя люблю, - заявила она, глядя мне в глаза.

И после этого заявление, до сих пор не ставшего для меня привычным, и даже теперь вышибающим дух из моих легких, Бабочка стремительным, пусть и немного дерганым движением развернулась ко мне спиной и стащила с себя свитер.

У меня пересохло в горле. Разом.

И не от того, что было набито на ее коже. Если откровенно, в первые секунды я вообще не видел никакого рисунка, так меня шандарахнуло пониманием, что моя Бабочка стоит передо мной в одних джинсах. Ничего не прикрывало ее тело выше пояса, и сейчас вид тонких прямых плеч, контур шеи, просматривающийся через волосы, что Света перекинула наперед, впадинка над позвоночником, плавно уходящая вниз – все это обрушилось на меня безумным пониманием. Напоминанием того, как я люблю ее. И как хочу свою Свету. Насколько нуждался в ней эти последние месяцы.

И уж поверьте, пришлось приложить титанические усилия, чтобы заставить свои глаза и свой мозг сосредоточиться на татуировке, которую Света решила мне «подарить». Помогло в этом только осознание, что Бабочка напряженно застыв и затаив дыхание, ждет моего вердикта.

На ее левой лопатке спал волк.

Так мне вначале показалось. Татуировка изображала морду животного, лежащую на передних лапах. На середине тела волка контуры рисунка плавно обрывались. Кожа Бабочки в области татуировки казалась немного припухшей и чуть покрасневшей, но это и понятно.

Я подошел ближе, присматриваясь. И понял, что ошибся. Волк не спал. Да, зверь отдыхал, но при этом, приоткрыв один карий глаз, присматривал за всем вокруг. На ближайшей его лапе сидела бабочка. Тонкие, хрупкие крылья были раскрыты и, казалось, почти реально ощущалось, насколько она трепещущая и нежная. Видимо потому второй лапой волк словно бы прикрывал эту бабочку, решившую отдохнуть у него на шерсти, будто понимая - оберегает немыслимое сокровище.

- Тебе нравится? – Бабочка осторожно повернула лицо ко мне и посмотрела с новой порцией неуверенности.

Я не знал, что сказать. Прочистил горло. Открыл рот. Набрал полные легкие воздуха. Выдохнул. И ничего не ответил.

Это было так…

Чтобы там Света не просила мастера передать, тот на сто процентов справился и каким-то непонятным и диким мне способом уловил мое отношение к этой девушке.

- Бабочка, драгоценная моя, - я подошел еще ближе и коснулся ее обнаженной руки, все еще делая вид, будто игнорирую факт, что стоит ей обернуться – и я пропаду окончательно. – Может, не надо было вот так это все… Блин, это ж навсегда на коже…

- Тебе не нравится? – Она нахмурилась и, похоже, решила всерьез занервничать.

- Нравится. Черт! Я не уверен, что это то слово…

Как объяснить все это совсем молодой девчонке, еще мало что понимающей в наших реалиях? Даже моей Свете? Как передать, что хоть татуировка все еще и не казалась мне лучшим вариантом для нее – этот рисунок… Зацепил. Что юлить. Резанул по душе и сердцу, врезался в вены. Потому что, хлебнув в жизни столько всего, я действительно осознавал, насколько моя Бабочка драгоценна и хрупка со своей чистотой и безгранично верой в меня.

Мысленно махнув рукой на попытки выразить накрывшую меня бурю эмоций, я усмехнулся, крепче сжал руку Светы, наклонился и прижался к ее губам. Насколько мне было известно – этот способ всегда действовал безотказно, если Свету следовало отвлечь от всяких глупостей.

Но тут же понял, что сам себя переиграл. Переоценил свою, да и ее, собственно, выдержку.

- Нравится, - прошептал я в ее рот, когда Света с тихим выдохом обернулась и прижалась всем телом ко мне. – Очень нравится, Бабочка, - дернул с себя пальто, наплевав на тянущую боль в раненом плече.

Не хотел, чтобы ее кожа касалась грубой ткани.

Да и, чего уж там хитрить – я бесился от желания ощутить своей кожей тепло ее тела, нежность ее кожи. Всю свою Бабочку.

Ее порадовало мое признание: с довольным стоном она запрокинула руки и обхватила мою шею. И ее тело, обнаженное до пояса (о чем я никак не смог бы в такой ситуации забыть), буквально впаялось в меня.

Свитер мешал. Он злил и раздражал своим существованием, не позволяя мне в полной мере насладиться касанием Светы. Продолжая целовать ее с такой жадностью, словно Бабочка только-только вернулась после месяца отсутствия, я отправил свитер следом за пальто, хотя на это потребовалось чуть больше времени из-за чертовой руки.

Не знаю, как у Светы, но скажу честно, из моей головы в тот момент напрочь выдуло все мысли и решения, что мы планировали встретить Новый год «без всякого там такого». Не то, чтобы я подло и хитро решил воспользоваться моментом. Нет. Просто, когда эта девушка оказывалась в моих руках, когда я дорывался до Светы – здравый смысл отступал. Тем более что я сам снял все блоки и ограничения, позволив себе иметь то, о чем раньше даже осознанно думать не давал.

Ясное дело, то, что теперь ее обнаженная грудь, ее плечи, живот – все это касалось моей кожи – никак не способствовало какому-то контролю. Да и смысла теперь отталкивать ее - уже не было.

Я обожал ее. Света знала это. А я знал, что она любит меня. Наверное, не так, как я ее. Не с таким безумием, потребностью и силой. Многого еще не понимая. Но это уже было не важно. Я-то не сомневался, что дам своей Бабочке столько обожания и боготворения, сколько никто больше. А меньшего она не заслуживала.

Дыхание Светы стало частым, горячим, порывистым. Оно обжигало мои губы, когда Бабочка глотала воздух, и вновь прижималась ко мне, без слов требуя продолжения поцелуя. Ее руки скользили по моему телу, осторожно гладили раненное плечо, сжимали здоровую кожу. Она вся стремилась вперед, словно хотела клетками перемешаться со мной.

Я понимал это желание. О, да. Просто шикарно понимал.

Мои руки были такими же жадными – я не мог дать ей воли. Обнимал Бабочку, хоть и старался обходить татуировку. Намотал ее волосы на свои пальцы, держа еще крепче, хоть и с ненормальной нежностью. Чуть ли не трепетом. Мой рот был алчным. Я целовал ее так, словно проглотить хотел. Больше того, хотелось вдохнуть Свету, как дурь вдыхают. Чтобы она в легких моих была, по венам и артериям бежала с кровью…

Да. Я был таким: и жадным, и алчным, и ненасытным, вдруг разом ощутившим потребность в этой девушке.

- Любимый…

Она чуть отклонила голову, не пытаясь при этом высвободиться из моего захвата, и посмотрела на меня таким взглядом…

Какой там здравый смысл?! Да вы что?! Я понял, что не только меня покинула мысль тихо-мирно провести праздники.

- Сережа, а мы можем…?

Она вдруг умолкла и как-то робко стрельнула в меня глазами, после чего вновь потянулась к моим губам.

- Мы все можем, драгоценная, - я, в принципе, подозревал, чего моей Бабочке хочется. Но меня даже развеселило ее смущение, вылезшее непонятно откуда. И это после всех ее истерик по поводу моего пробуксовывания. – Если ты хочешь…

- Я хочу. Тебя. Очень, - все так же задыхаясь, прерывисто выдала она куда-то, в район моего простреленного плеча.

А я ощутил, как ее ладони скользнули вниз по моему прессу, добрались до пряжки ремня и не очень умело, но настойчиво потянули, недвусмысленно подтверждая слова. Другой рукой Света расстегнула пуговицу на своих джинсах. И тут же подняла голову, вновь одарив настолько горячим взглядом, который нивелировал все ее смущение. Доказывал, она действительно понимает, чего хочет и уверена в этом.

Понятия не имею, какой мужчина смог бы остаться сдержанным после такого заявления и действий любимой. И я не смог. Тем более что и до этого момента особо себя не тормозил.

- Люблю тебя, Бабочка, - выдохнул я в ее губы, вновь начав целовать так сильно, как только сумел, не боясь причинить боль.

А она застонала так, что у меня внутри все огнем полыхнуло, и ответила со страстью, не уступавшей моей по силе.

Блин, что называется – выбрали момент: у меня на плече десять швов и у нее свежая татуировка на спине. А допекло вдруг так, что все на второй план отошло, и боль уже не такая ощутимая стала. Собственно, за жаром и желанием к Бабочке, я вообще перестал о плече вспоминать. Но о ее спине помнил, потому постарался как можно осторожней отклонить ее от себя и спустился губами на шею Светы. Прошелся горячими поцелуями по ключицам и, наконец-то, добрался до ее груди. Вот тут я и понял, что таки да, «жадность» - мое второе имя.

Света застонала, низко, протяжно, и с силой вцепилась в мои волосы, прижав мою голову еще крепче к своей груди. Я же и не собирался отстраняться. И не заставил бы никто. Втянул в рот затвердевшую горошину соска, лаская языком, обхватил одной рукой полноту ее упругой и нереально нежной груди.

А второй рукой обнял Бабочку за плечи, осторожно повернулся, продолжая аккуратно обнимать ее, чуть ли не рухнул на диван, стараясь дать Свете опору. Усадил ее на свои колени. И позволил себе то, о чем последнее время мог только мечтать, особенно с тех пор, как месяц назад так сорвался – я алчно целовал кожу на животе Светы, ласкал впадинку пупка, если честно, про себя радуясь, что Света не решила набить «подарок» здесь. Нет, мне понравилась татуировка. Что там – меня проняло. Но ее живот – мой фетиш – нравился мне в своем первозданном состоянии.

Бабочка, кажется, уже просто задыхалась. И стонала так, что я искренне радовался решению оставить охранников дома. Нам точно придется как-то это решать это в будущем, но сейчас не хотелось ни о чем думать. Моя Бабочка могла наслаждаться так, как ей только вздумается.

Чуть приподняв ее, я полностью стащил одежду со Светы и, не отрывая губ от кожи, спустился ниже, прекрасно понимая, что в первый раз Бабочке будет не так уж и здорово. Потому хотелось дать ей по максимуму все, что только в моих силах.

Света

Я честно не думала, что все так получится. Настолько нервничала, когда увидела, что Сергей не особо обрадовался моему походу в тату-салон, что и в голову не пришло, насколько двусмысленна и щекотлива подобная демонстрация «подарка». Но сейчас я не за что бы ни согласилась все переиграть.

Когда Сергей начал меня целовать, тело будто вспыхнуло всем тем, что так долго томилось внутри, не находя выхода. Его руки, его губы – они были везде, на каждой клеточке и каждом миллиметре моей кожи. И это было так сладко. Так невыносимо! Мне кричать хотелось от тягучего, обжигающего томления. И я себя не сдерживала, хоть и пыталась. Стонала, задыхаясь. Меня колотило от возбуждения, но я тянулась к любимому, пытаясь и ему дать хоть часть того, что Сергей дарил мне. Но когда его губы спустились по моему животу, когда он добрался до безумно чувствительной точки, и принялся ласкать языком мой клитор – я действительно закричала и вцепилась в его плечи, напрочь забыв про рану и осторожность. У меня все из головы вылетело, а вместо мыслей появилось что-то горячее, плавящееся, красно-золотистым светом пробивающееся сквозь стиснутые веки.

Мне было так здорово!

Сергей усмехнулся, точно довольный такой моей реакцией, отцепил мои руки от себя, заставив меня упираться в спинку дивана, а сам спустился чуть ниже, не собираясь, похоже, прекращать на полдороге то, что начал.

Ох, я знала, что такое оргазм не только по книгам или тайком увиденным видео в интернете. Современная культура давно не скрывала и не отрицала пользы самоудовлетворения для молодых людей. Но до этого момента я и не представляла даже, насколько же отличается удовольствие, которое может подарить тебе любимый мужчина! Это даже невозможно было попытаться сравнить. И у меня не оказалось сил, чтобы как-то сопротивляться, вытерпеть натиск его губ и языка.

Вот то горячее и светящее «что-то», заполнившее мою голову, растеклось по всему телу и взорвалось в области живота и бедер. Не знаю, у кого и как это происходит обычно, но перед моими глазами и правда вспыхнули искры. Не так уж и врали все те истории про «салюты и фейерверки». Тело стало непослушным и тяжелым, словно тягучим. Каждая косточка казалась горячей и мягкой. Я рухнула на Сергея, не уверенная, что не придавила его рану, но не хватало сил сориентироваться. Реальность проходила где-то мимо меня. Совсем рядом, но все же не вовлекая в свое течение.

Я пропустила момент, когда он сам окончательно разделся, когда достал презерватив. И только ощутив, как руки Сергея опять с силой обняли мое тело, как его губы прижались к моей щеке; услышав, как любимый прошептал, задыхаясь:

- Прости, драгоценная моя, потерпи немного, - немного вернулась в сознание.

Руки Сергея крепко сжали мои бедра, мягко надавливая, но не позволяя сдвинуться. И я, честно говоря, напряглась, ощутив, как его твердая возбужденная плоть входит в мое тело.

Ну, все оказалось не так и плохо. Наверное, потому, что вся я еще вибрировала от пережитого удовольствия, боль от первого толчка оказалась не настолько уж страшной. Да и потом, вытерпев сегодня несколько часов набивания татуировки, я поняла, что довольно терпелива. Тем более что знала, ради чего это все. И мне было хорошо. Все равно хорошо. Не так, как когда он ласкал меня. По-другому.

Со всей силы обняв его за шею, я уткнулась лбом в щеку Сергея и пыталась расслабиться, впитать в себя как можно больше, каждое мгновение этого момента. Я понимала, что дальше будет иначе, а моя девственность не могла просто исчезнуть без всех этих болезненных «прелестей». И терпела. Но все равно наслаждалась каждым его движением. Правда, это удовольствие оказалось иным. Однако не менее сильным.

Сережа так старался быть аккуратным: я ощущала напряжение, которым он пытался сковать свое тело, сдержать движения. Видела испарину, выступившую на его висках. Но все равно, каждый его толчок, каждое погружение было таким мощным, таким глубоким. Он делал меня частью себя, сам спаивался со мной. И каждую секунду спрашивал, как я? Пытался остановиться, заглянуть мне в глаза. Но я только мотала головой и обнимала любимого еще крепче, отвечая:

- Хорошо, все хорошо, любимый. Все здорово.

И так действительно было. Из-за него. Из-за Сергея. Потому что никакая боль, никакой дискомфорт не будет иметь значения, когда ты видишь и чувствуешь, сколько удовольствия даришь такому мужчине. Любимому. Как хорошо с тобой тому, кто очень много видел, пробовал и испытал. Видя, понимая все это – начинаешь ощущать себя драгоценной для него, как Сергея меня и называл. И чувствуя все это – я с силой прижалась к его губам, просто не представляя, как дать выход всему тому, что сейчас переполняло душу.

Сергей резко втянул воздух, застонав от моего жадного поцелуя.

- Бабочка! – хрипло выдохнул он мне в губы, сжав мои бедра почти до болезненного края.

А я поняла, что кажется, нарушила его самоконтроль. И это стало похоже на какой-то ураган. Его рот перехватил управление в нашем поцелуе, движения Сергея стали безудержными, сотрясающими мое тело, такими, что даже сквозь боль я ощутила нечто большее, словно часть того, что буду дальше испытывать. Его дыхание, низкое, жадное, оглушало меня. И с очередным толчком, нереально мощным и глубоким, Сергей содрогнулся. Низко, гортанно застонал и замер, уткнувшись лицом в мою грудь.

Я чувствовала себя оглушенной, опустошенной, какой-то маленькой-маленькой. И в то же время – переполненной всем этим: событиями, чувствами, эмоциями. Мне ни на что не хватало сил. Буквально опав на Сергея, я позволила себе ни о чем не думать, только впитывать все это: как выравнивается мое дыхание, как его приходит в норму. Как нежно Сергей гладит мою кожу. И как уверенно, сильно стучит его сердце под моей щекой, пока он обнимает меня, удерживая.

- Знаешь, у меня были совсем другие планы на этот вечер, Бабочка, - с тихим смешком он поцеловал мои веки, все еще закрытые от накатившей усталости. – Шампанское, икра. Пицца, фрукты, украшение елки, может, даже, послушали бы речь Президента…

Я слабо улыбнулась.

- Мне и сейчас все нравится, - еле слышно протянула я, так и не открыв глаза.

- Это меня немного успокаивает, - Сергей рассмеялся громче, видимо, из-за моей реакции. А потом его голос стал очень нежным и серьезным. – Ты как, Света? Очень больно?

- По сравнению с татушкой – чепуха, - попыталась пошутить я. – Это, по крайней мере, не заняло три часа. – Я приоткрыла один глаз и потянулась к Сергею, поцеловав его губы. – Нормально. Даже классно практически все время было, - немного смутившись, все же честно призналась ему во всех своих эмоциях. – А с остальным – думаю, практика, поможет, - даже набралась наглости ему подмигнуть.

И снова закрыла глаза. Зевнула.

Сергей оценил жалкие попытки моего усталого юмора. Усмехнулся. Но вот моя сонливость его удивила, кажется.

- Бабочка, ты же не собираешься спать? У нас еще елка не украшена, - он погладил мою щеку, пытаясь меня растормошить. – Ты не спала в новогоднюю ночь с трех лет, а тут – четыре часа осталось. Света? – настойчиво позвал Сергей, мешая мне погрузиться в сон.

- Отлично, - еще раз зевнув, прошептала я, - разбудишь меня через два часа. Все успеем, - с уверенностью в наших силах «распорядилась» я и все-таки уснула под веселый смех Сергея, от которого тряслось его тело, используемое мной в качестве постели.

Глава 15

Сергей

Если вы думаете, что я разбудил ее через два часа, то крупно ошибаетесь. Сам вырубился разморенный и разомлевший после такого «подарка». Тем более, что последние дни тоже не в баньке парился, пока все проблемы с Малым порешал, а потом с этой дачей. А тут еще и Бабочка: такая теплая, мягкая, сладко сопящая мне в шею, целиком и полностью устроившаяся на мне. В общем, я натянул на нас плед, до этого переброшенный через спинку дивана (аккуратно, чтоб не задеть свежую татуировку), в полной уверенности, что сейчас поваляюсь десять минут, а потом выберусь и со столом разберусь. Подготовлю все. И тут же отключился. Причем, капитально.

Так, что проснулся только тогда, когда Света заворочалась у меня на груди и приподняла голову.

- Сколько уже? – сонно поинтересовалась Бабочка, зевнув.

Ее волосы упали мне на щеку, дразня и щекоча, мешая спать дальше.

Я же попытался разлепить глаза, поняв, что не имею о времени ни малейшего представления. И вовсе не против никуда не двигаться, а проспать вот так же, держа ее, совсем обнаженную и полностью мою, в объятиях до самого утра.

- Уже половина двенадцатого, Сережа!

Заехав коленом мне в бедро, что было довольно больно, она с суматошным криком попыталась вскочить. Я только сдавленно ухнул и покрепче ухватил свою красавицу, не позволяя ей скатиться с себя.

- Мы проспали! Ты проспал! – протянула Света.

Похоже, ее удивило такое событие.

- Вот, и никакого трепета уже. Никакого почтения. И я тоже простой человек, оказывается, - хмыкнул с легкой иронией, подтягивая одеяло повыше. – И тоже хочу спать.

Света улыбнулась, прижавшись губами к моему рту:

- Тебе мое почтение нужно? Любви мало? – прошептала эта девчонка, крепко обняв меня за шею. – А трепета – этого с избытком…

- Эх, разве ты что-то в трепете понимаешь, солнце мое. Мала еще, чтоб «трепетать» с толком, чтоб уместно дрожи в голос пустить, и согласия с каждым моим действием: «да, Сережа, конечно, как скажешь. Хочешь спать? Пожалуйста!», - с нарастающим весельем, перекривил я голос своей Бабочки. – Где все это? Где, я спрашиваю? – шутливо нахмурил брови. – Нет же, коленом в бедро и на ухо орешь.

Света рассмеялась. Звонко, весело, открыто. Я всем телом этот ее смех ощущал.

Хорошо. Не хотел, чтобы она вдруг смущаться начала или сильно раздумывать над тем, как теперь поменялись наши отношения. Девочка моя, конечно, сообразительная, не поспоришь. Но от глупых мыслей в таком возрасте никто не застрахован. Так что, пусть лучше посмеется, чем загрузится, как и что теперь делать обязана. Или не обязана.

- Так елка же, и стол, Президент… - сквозь смех пыталась она объяснить свои маневры.

- Ну да, Президента мы пропустить никак не можем, - и сам широко улыбнулся. Одним движением поднялся, сев на диване вместе с Бабочкой. – Пошли, драгоценная моя, налепим гирлянду на елку, пусть светится. Да шампанское с пиццей сообразим. А остальное, потом, в следующем году нагоним, - предложил я свой «план действий».

- Пошли, - все еще смеясь, согласилась Бабочка, так и обнимая меня за шею.

Еще раз прижалась к губам. Может быстро соскочить хотела. Но я не дал, сам в ответ припал ртом, завладел ее губами, лаская и слизывая этот ее смех. А когда все-таки отпустил, она уже не смеялась, а блаженно улыбалась, глядя на меня так, что в голове мигом эхом отозвались все ее вздохи и стоны подо мной, и то выражение, что застыло на лице Бабочки, когда она испытала оргазм.

Так, и правда, надо вставать. А то ведет меня не в те дебри. А Свете на сегодня хватит взрослой жизни с лихвой.

Коротко поцеловав ее напоследок, я ссадил Бабочку со своих колен, немного поморщившись от ноющей боли в плече.

- Ты таблетки пил? – разумеется, она это заметила и тут же ухватилась за возможность меня «полечить».

- Нормально все, Бабочка, - я отмахнулся, с весельем наблюдая, как она пытается все предметы своей одежды обнаружить.

Мой ответ ее не убедил, но я взглядом дал понять, что развивать тему не собираюсь. Бабочка вздохнула, но быстро отвлеклась, на вытянутых руках разглядывая свитер, сморщила нос.

- Что не так? – поинтересовался, забавляясь сменой гримас, и чуть наклонился, ногой поддев какой-то комок белого материала, валяющийся на полу.

Кажется, Света его в руках недавно вертела. Лейкопластырь. Выпрямившись, я глянул на Бабочку, показывая, что жду объяснений.

Она следила за моими действиями:

- Это мне в салоне татуировку закрыли, чтоб свитером не терла по свежему. Пока домой не дойду. А вообще, сказали, что лучше не прикрывать и не заклеивать, чтоб заживало быстрее.

- Точно? – передернул я ее заботливый тон, посмеиваясь над Светой.

Сам особо не помнил, чего и как с татуировкой делал, на таких мелочах не зацикливался. Да и у Бабочки на спине все вроде нормально выглядело, никаких зияющих ран, чтоб прям к Жорке везти, перевязки делать. Даже красиво смотрелось, если честно. Хоть мне все еще не казалось, что это для нее лучший вариант. Но красиво.

- Точно, - проворчала она с улыбкой, поняв мою насмешку над ее излишней заботливостью. – Не хочу я его надевать, - Света отбросила свитер и пожала плечами, словно проверяя, не делся ли куда ее «подарок». – Майку какую-то найду. Здорово, что дом прогрелся.

Я кивнул ее словам, уже направившись в сторону кухни, где ждала пицца и шампанское.

- С гирляндой справишься, Бабочка? – уточнил на всякий случай, когда она подошла к двери в зал, где я еще утром установил сосну.

- Разберусь, - заверила она меня.

Я кивнул:

- Телевизор не забудь включить, если уж приспичило Президента послушать. А я сейчас нам праздничный стол организую по-быстрому.

- Ой, это классно, я дико голодная, - вдруг призналась Бабочка. – Даже не помню, кажется, после завтрака ничего не ела еще.

Таким образом, совместными усилиями, через пятнадцать минут мы таки оказались перед телевизором, с мигающей огоньками елкой, с горячей пиццей, холодным шампанским и горой мандаринов. Глава государства что-то говорил на заднем фоне, а я развалился на диване, который мы раздвинули, и с удовольствием следил за Светой. Она лежала тут же, рядом, упираясь локтями в диван, уже проглотив два куска пиццы с молниеносной скоростью. Стонала, что сейчас лопнет и вертела в пальцах дольку мандарина, со смехом рассказывая о том, как ей на самом деле было страшно решиться на татуировку. И что она даже повалила небольшой столик с подсобными материалами, когда садилась на указанное мастером место. Так ноги тряслись. Но ей настолько хотелось меня удивить, и выразить, насколько я для нее важен, что пришлось собраться с силами и вытерпеть.

Меня радовало понимание, что в итоге у нее остались от всего этого только веселье и радость. Какой-то кураж. Потому как мне самому было не особо комфортно слушать о ее страхе, и какой-никакой, но боли. Но внешне я благосклонно улыбался, ероша ее волосы рукой, и наслаждался теплом кожи Светы, прижавшейся к моему боку. А она, уже совсем ничего не стесняясь, то и дело целовала то мои плечи, то щеки. Периодически сама попадаясь в плен моих рук и губ.

Такой Новый год не был для меня привычным. Прошлый я встречал в ресторане с “партнерами” и нужными людьми. Как и многие другие. Кроме тех немногих нескольких раз, в которые удавалось вырваться к брату и провести Новый год в кругу семьи. Но те праздники, пусть и замечательные, полные тепла и почти искренней радости практически всех, все-таки отличались от этого. Нашего с ней личного праздника, одного на двоих.

Обалденный опыт. Я точно хотел бы его повторить. И не один раз. А каждый праздник проводить с Бабочкой и какие-то свои, совсем новые, с ней создать. Судя по искристому блеску глаз Светы - она не будет против такой моей идеи.

На столе, между полупустой коробкой из-под пиццы и нашими бокалами лежала уже раскрытая праздничная коробка с моим подарком Бабочке. Хотя, можно было сказать, что это подарок нам обоим - две путевки в Словению на ближайшую неделю со второго января. И обошлись они мне “ой”, как дорого, учитывая, что бронь на этом курорте начиналась едва ли не в августе. А я потребовал в турфирме достойный отдых “начиная с послезавтра”.

Можно было, конечно, выбрать банальную Турцию: и проще с вариантами, и без такого напряга. Но я прекрасно знал, как сильно моя Света любит зимние праздники, и что с большим удовольствием она нырнет в сугроб, катаясь на лыжах, нежели в бассейн, спасаясь от жары.

Да и шанс встретить кого-то знакомого именно в том городе, не относящимся к самым популярным направлениям среди наших, был намного меньше. А мне хотелось просто отдохнуть со Светой, не думая обо всем остальном, чего у нас с лихвой будет по возвращению.

Бабочка безумно обрадовалась. Ей самой хотелось просто тихо и спокойно от всего отдохнуть. Слишком много всего случилось с нами за этот год.

Так что, с истории о татуировке, мы переключились на планы отдыха и то, что следует забрать, и как все организовать. Причем, мы так увлеклись этим, что едва не пропустили тот самый важный момент, когда начался бой часов.

- Ай! С Новым годом! - спохватившись, с восторгом прокричала Света, схватив свое шампанское.

С веселым звоном она чокнулась им о мой бокал.

- С Новым! - согласился я так же весело.

И, дождавшись, когда Бабочка отпила первый глоток шампанского, надавил ей на плечи, притянув к себе и крепко поцеловал, не дав даже сориентироваться. Шикарно. Что еще надо для самого настоящего праздника? Да и шампанское в таком варианте подачи мне понравилось куда больше, чем в бокале.

- М-м-м, - ничего более вразумительного Света не смогла ответить.

Но это “м-м-м” - простонала с удовольствием, так что я сделал вывод, что шампанского ей не жалко, и решил продлить поцелуй.

- Сереж?

Спустя минут тридцать, почти задремав опять после того, как проглотила еще один кусок пиццы, и даже соблазнилась парой не особо любимых ею виноградин, совершенно не глядя на продолжающий бормотать телевизор, Света вдруг подняла голову с моей груди.

- Мм? - ответил Бабочке ее же “фразой”.

Честно говоря, и сам уже начал дремать, и без разницы, что праздник. Мой праздник, постоянный теперь, сопел последние десять минут у меня на груди.

- Сереж, а что теперь будет?

- В смысле, драгоценная моя? - заставив себя полностью открыть глаза, я внимательно посмотрел на Свету.

- Наверное, не так просто будет это скрывать? А показывать… Тоже не стоит, да? Ты говорил… Это будет совсем глупо? - переплетя пальцы и устроив на них свой подбородок, Света сосредоточенно смотрела на меня.

- Не умно, так точно, - я опять откинулся, уткнувшись затылком в подушки дивана. - Но ничего, Бабочка, справимся. Решим как-то по ходу. Тебе об этом сейчас меньше всего думать надо. Отдохнем, вернемся, а потом разберемся. Хорошо?

- Хорошо, - вздохнув, согласилась она. Опять улеглась щекой мне на грудь и начала пальцами обводить контуры моей татуировки. И вдруг улыбнулась. - Разберемся, - добавила Света таким тоном, будто собиралась лично “разбираться” с каждым, кто будет против.

Что заставило меня искренне рассмеяться.

Света

Именно за эту неделю я отчетливо поняла: чтобы ни было мне известно из учебников о свойстве времени - все полная чепуха. И прав был Эйнштейн: непостоянная величина время. Совсем непостоянная. Только гибкая она не столько для скорости света (в конце концов, мне не была доступна такая скорость), а для состояния человеческого счастья.

Честное слово, я еще слишком хорошо помнила о том, как тянулись первые месяцы после смерти моих родителей и брата: не то, что каждый день, а каждая минута казалась бесконечной и полной безысходного горя. Не забыла, насколько долгими были часы в руках Малого. И каким длинным мне показался последний месяц без Сергея.

Сейчас же, на этих “каникулах”, которые любимый подарил мне, минуты пролетали мимо как раз с той непостижимой скоростью света. Стремительно, без остановки и пауз. Потому что я была бесконечно счастлива. Просто безгранично. Да и Сережу давно не видела настолько беззаботным, спокойным и счастливым.

Мы жили в небольшом, но точно дорогом отеле. Не впервые отдыхая за границей, да и об этом курорте узнавая раньше, когда папа спрашивал, куда мы хотим поехать, я имела представления о том, насколько сложно найти здесь номер в самый разгар праздников. И в полной мере оценила подарок. Но на мой интерес Сережа только заметил, что тут никто знакомый не должен попасться. А это самое главное - мой спокойный отдых.

А отдыхалось здесь действительно великолепно. Снег казался невероятно искристым и чистым, а воздух - просто сладким, несмотря на вполне зимнюю погоду. Видимо, именно счастье делало для меня все настолько прекрасным. Татуировка заживала без всяких проблем, хотя Сережа, видимо, чтобы поддеть меня той “настырностью”, с которой я следила за лечением его раны, все время настаивал на осмотрах. А может, ему просто понравился этот “подарок”, что казалось мне вполне вероятным. Любимый часто рассматривал узор на моей спине, а в последние дни, подобно тому, как я пальцами “впитывала” его татуировку волка, нежно и осторожно повторял контуры моей татуировки своей рукой.

И любил меня. Господи! Как Сергей меня любил.

Я всегда знала, что особенная для этого человека, даже тогда, когда наши отношения не выходили за пределы родственной любви. Но сейчас… Я действительно ощущала себя его драгоценностью. Той, для которой происходит все вокруг. Которую обожает этот невероятный мужчина. Мой “супергерой”, о котором только может мечтать девушка. И в то же время, реальный человек, из плоти и крови, жадный и страстный, нежный, а иногда - тираничный, не уступавший мне там, где не считал это верным, несмотря на всю любовь. Хотя, он никогда и ничего категорично не запрещал, а объяснял, разговаривал, аргументировал, почему этого делать не стоит.

И баловал, баловал, баловал…

Он почти не занимался своими “делами”, только раз в день созванивался с Николаем. Я эти разговоры не слушала, несмотря на желание все-все знать о любимом. Сережа не хотел, чтобы я в это вникала, а я слишком любила его, чтобы эту просьбу игнорировать.

Зато, мне никто не мешал наблюдать за любимым, когда он выходил во время этих разговоров на застекленную террасу номера. И я наблюдала, пользуясь случаем, впитывая все повадки и привычки Сергея по-новой в себя, запоминая, пропитываясь им. Потому что на людях я глаза на него перевести не могла спокойно, сразу в жар бросало. Так как, я тут же вспоминала: как он смотрит на меня, когда за нами закрываются двери номера, как целует каждый кусочек, каждый миллиметр кожи, как заставляет стонать и придушенно кричать в подушку от нашей обоюдной страсти.

Но нет, мы не проводили целые дни в постели. Сергей без всяких возражений бродил со мной по заснеженным улочкам небольшого туристического городка. Охотно выдерживал детальное изучение ассортимента всех сувенирных магазинчиков (не ради покупок, мне просто было интересно). И бесконечно покупал мне горячий шоколад. А еще - горячее вино со специями, правда, гораздо реже. Ибо я потом “буянила”, по его словам. А ему это буйство хоть и нравилось, но исключительно в пределах номера, где нас никто не мог увидеть.

И как раз здесь, на этих каникулах, сидя за столиком крохотного ресторана, я решила, что именно этим и хочу заниматься в будущем. Не постоянным бездельем, не подумайте. Международным туризмом.

Сережа мой выбор профессии одобрил, и сказал, что определимся и все выясним, когда вернемся домой.

Это было тем, что отложить не получилось бы - возвращение. А хотелось очень-очень. Но время бежало неумолимо, и после Рождества нам пришлось вернуться домой.

Адаптация далась мне сложно. Целую неделю Сережа принадлежал только мне, без каких-либо ограничений, без оглядок и осторожности. И теперь, действительно зная, каково это, безраздельно владеть его вниманием, всю себя посвящать ему - у меня началась самая настоящая ломка. К хорошему привыкаешь не просто быстро, молниеносно. А теперь надо было думать о том, что говоришь, и при ком. И как смотришь на “дядю”. Как к нему обращаешься. Не имя, а сам тон мог выдать меня с головой, если бы я проговаривала имя Сергея так, как мне хотелось: со всей нежностью и любовью, казалось, заполнивших мою сущность до самых кончиков волос.

А еще - я умудрилась привыкнуть спать с ним в одной постели за эту неделю. Спать по настоящему, не разделенная покрывалом, как это было во время моей болезни и когда его ранили. Нет, иначе. Уткнувшись носом между его лопаток, если Сережа лежал ко мне спиной или слыша во сне стук его сердца, когда он обнимал меня во сне своими руками, что бывало гораздо чаще. Это стало серьезной проблемой, и я отсиживалась в комнате, ожидая, пока утихнет все в доме, пока перестанет ходить охрана, а потом тайком пробиралась в комнату Сергея. И уже здесь ждала, когда он поднимется после всех своих дел, чтобы лечь. Потому как, по признанию моего любимого, его этот момент тоже “бесил конкретно”.

И когда спустя неделю в его комнате прорвало батареи, затопив и пару соседних так, что надо было делать хороший ремонт; и Сергею пришлось “переселиться” в соседнюю комнату со мной, да еще и смежную, которую вроде как планировалось обустроить под “мой кабинет”, когда я поступлю в университет и буду нуждаться в более организованном рабочем месте - меня начали терзать веселые подозрения. Но Сережа эти обвинения решительно и уверенно отверг. Сказал, что действительно - совпало. Недоработка строителей, система отопления не выдержала перепада температуры и мороза, который нежданно-негаданно ударил на Крещение. Мне оставалось поверить. Тем более что я-то только выиграла: теперь наши две спальни вполне можно было считать одной. Правда, остальных нюансов эта бытовая авария не решила.

А еще Катя заметила мое “парящее” настроение. И, несмотря на свою деликатную сдержанность, все же поинтересовалась - не влюбилась ли я на каникулах?

Что мне оставалось делать? Я призналась. Честно сказала - влюбилась во время поездки так, что дальше некуда… А вот потом - начала сочинять по полной, рассказав про парня из Киева, который отдыхал в том же отеле, и про то, какой он классный. И что мы теперь все время переписываемся и перезваниваемся.

Не особо нравилось лгать своей единственной и действительно хорошей подруге. Но Сергей мне очень доступно объяснил, что никому не стоит знать о наших отношениях. По крайней мере, в ближайшее время. И я ему поверила - не хотелось ни проблем с опекунством, ни попыток чьего-то “влияния” на Сережу, посредством угроз мне, на подобии уже пережитого похищения.

Глава 16

Света 2008 – 2012

Воистину: счастливые часов не наблюдают. Зачем? Когда ты счастлив – часы и минуты летят мимо. Сливаются в дни, недели, месяцы, годы. Размываются четкие контуры и границы событий, превращаясь просто в жизнь, полную только хороших событий и происшествий, за которыми теряются мелкие неприятности и неудачи.

Тогда мне казалось именно так. Истинно ли так происходило, или Сережа делал все, чтобы меня не коснулась никакая беда, омрачая эту счастливую эйфорию – не знаю. Скажу честно – тогда я не задумывалась об этом. Просто жила.

Знаю, что несколько раз заявляла, будто бы повзрослела и жизнь обрушилась на меня всей своей открытой неприглядностью, оставив детство за граничной чертой. Но правда в том, что сама не понимая этого – я так и не повзрослела. И несмотря на смерть семьи, несмотря на похищение и знание теперь о том, чем моя родня многие годы занималась – я так и не повзрослела до конца. Жизнь макала меня с головой в это болото, а Сергей тут же «вытягивал и обмывал», тут же окутывал лаской и заботой так, что я и не успевала ничего понять или осознать, если говорить откровенно. Так что сейчас, оглядываясь назад, я могу лишь констатировать, что так и не повзрослела тогда до конца, застыла где-то между детством и тем эфемерным понятием «взрослого» человека. Мне все казалось легким и простым, не существовало ничего невозможного для Сергея, а значит и для меня.

И он всеми силами старался эту мою уверенность взрастить. Так, чтобы я и дальше оставалась все той же беззаботной Бабочкой: хрупкой, веселой, романтичной и счастливой, рассматривающей реальность сквозь разноцветные очки и не задумывалась о других сторонах этой самой действительности.

Не знаю, верно или нет он поступал. Не имею права и не могу его судить. Ведь и сама я не проявляла никаких попыток окончательно повзрослеть. Я позволяла любимому баловать и лелеять себя. Пользовалась даже этим, наверное. Не задумывалась о том, что и как доставалось Сергею, и какой ценой он обеспечивает мое беззаботное существование. Не в материальном плане, тут я очень настоятельно упрашивала Сережу уйти из криминала. И он меня убедил, что, по факту, и не имеет отношения к чему-то противозаконному, в основном выступая посредником между различными группами, представляя те или иные интересы, решая юридические аспекты. А так же - служа гарантом различных договоренностей. Не знаю. Я, возможно, позволила убедить себя. Захотела поверить этому. Так было проще. Так было легче продолжать жить в этом сказочно-счастливом мире, который Сережа для меня создал.

Я закончила школу хорошо, пусть и не с отличием. После всего случившегося, после всех встрясок - нам было достаточно. И Сергей, взвесив все варианты, настоятельно предложил мне все же вернуться к первоначальному плану о высшем образовании - то есть поехать заграницу. Собственно, разговор у нас зашел даже раньше немного, еще в феврале. Я не очень знала, почему он снова вернулся к этому, и поначалу просто испугалась: не могла вообразить даже, как могу уехать от него и жить в другой стране, особенно после того, как наши отношения стали настоящими? Сергей не приводил мне сразу все свои аргументы, предложил обдумать вариант Польши или Чехии. И недалеко, и мороки с поступлением - никакой по факту, только дополнительный год для изучения языка и подготовки к учебе по их программе. И это ведь другая страна, а выбранное мною направление там развито куда лучше, чем у нас. И просто, если будет желание потом работать не на кого-то, а открывать свое дело - варианты интересные, пусть даже бизнес и будет ориентирован на соотечественников. С одной стороны - да, манило предложение. Да и Катя с Костей отправлялись получать высшее образование в Чехию, я бы не была одна. Однако мне хотелось быть не с друзьями, мне хотелось быть с Сережей. Со своим любимым и единственно значимым для меня человеком. Даже если ради этого мне придется поступать здесь в ПТУ.

Сергей рассмеялся на такое заявление:

- Не руби сгоряча, Бабочка. Мне тоже интересно присмотреть варианты, если есть возможность развивать дело там, почему нет. По закону, - он посмотрел на меня с намеком.

И я замерла, недоверчиво рассматривая любимого. Да, я постоянно намекала, что было бы прекрасно, если бы он сменил род своей деятельности. Откровенно, мне безумно хотелось этого, потому что с ума сходила, представляя, какой опасности Сережа подвергает себя постоянно. Но так же, пусть не в деталях и не до конца, я понимала - не так и просто все взять и оборвать. Вряд ли он сумеет выйти из этого мира только лишь по моему или своему желанию. Как я это понимала по недомолвкам и молчанию Сережи в ответ на мои просьбы, его просто не отпустят. Слишком много он знает и чересчур тесно с этим связан. И теперь вот эта оговорка… Я даже не думала о таком варианте, о том, что можно просто уехать…

- Нет, драгоценная, - с невеселой усмешкой опроверг мои мысли Сергей, как и обычно, поняв без слов. - Просто уехать не получится. Но мы можем начать развивать это направление, бывать там чаще. Тут меньше. Постепенно исчезать. Думаешь, мне хочется тебя куда-то от себя отпускать? Вообще желания нет.

Сергей криво улыбнулся, крепче обняв меня, пока я обдумывала его слова, лежа в темноте спальни. Систему отопления чинили в доме достаточно споро и я прекрасно понимала, что очень скоро нашему блаженству придет конец. И Сереже, пусть и для виду только, придется вернуться в свою спальню. А значит: снова привет ночному бдению и ожиданию перерывов между патрулирующими охранниками, чтобы пробраться к любимому. Не могла я, да и не хотела спать без него теперь. И, будто бы вновь прочитав мои мысли, Сережа тихо добавил:

- Купим квартиру где-то возле университета, чтоб тебе добираться недолго. И в общежитии тебе нечего делать, даже в “ихних”. Я буду разбираться, что к чему, присматриваться. Ясное дело, мотаться туда-сюда придется, без этого никак, Бабочка, особенно поначалу. Но все же, постепенно, буду тут сворачивать, переводить туда активы. И знакомых меньше. Тех, кого ни во что посвящать не хотим…

Сережа перебирал мои волосы, обрисовывая перспективы, словно заманивал. И это действовало.

- Поженимся… Ты же пойдешь за меня, правда, драгоценная? - крепче обхватив мою талию своей рукой, Сережа прижался губами к моей коже, целуя плечо.

У меня горло перекрыло и почему-то я стала часто моргать. Вроде и не плакала, и счастье голову просто закружило тогда. И я реально увидела перед глазами этот вариант. То, что поменяло бы многое. Дало бы нам шанс стать не теми, кем мы являлись здесь. И ему, и нам в целом. Стать не просто семьей, которой мы якобы и являлись в глазах окружающих здесь, не станешь же каждому объяснять про усыновление. А мужем и женой, потому что не тянулся бы шлейф прошлого следом.

- Бабочка? - Сережа хмыкнул, повернул к себе мое лицо, ухватив подбородок пальцами. - Я не понял, ты сомневаешься?

И я засмеялась, замотав головой. Ухватилась за него, вывернулась, обняла любимого, прижалась к его губам своими, смеющимися.

- Выйду! Только тебе ж жена ни к чему, сам говорил, помню… - со смехом и клокочущим в груди счастьем, напомнила любимому.

Он расхохотался вместе со мной, сгреб меня в охапку.

- Левая жена мне, и правда, и даром не надо. А тебя уже не отпущу, Бабочка. Добилась своего. Все у нас будет по закону и правилам. Так, как надо. Идеально для тебя, драгоценная. - Сергей не позволил мне отстраниться, так и прижал ладонями мою голову к своей груди.

А я слушала его сердце.

Жить свободно с любимым… Это показалось такой привлекательной перспективой, что грудь словно изнутри начало распирать. И ладони взмокли, сердце зачастило еще больше. Если посмотреть на учебу за рубежом с такой точки зрения - спорить вообще не хотелось. И хоть ближайшие перспективы не казались легкими… Ради Сергея, его свободы от такой жизни, какой он жил сейчас, ради более простого варианта для нас двоих - я готова была согласиться, не раздумывая.

Однако предстояло узнать еще очень много: и мне об учебе, и самому Сергею о возможностях развития бизнеса в этих странах. И мы оба погрузились в изучение. Наверное, нас двоих захватило воодушевление, обоим тогда хотелось вырваться из ситуации и условий, вдруг ставших тесными, ограничивающих, мешающих быть самими собой. Я методично штудировала всю доступную информацию по обучению в Польше и Чехии, допытывалась о нюансах у друзей, которые сейчас занимались по сути тем же. Катя пришла в восторг и тут же принялась уговаривать меня поехать с ними, тем более, что в выбранном братом и сестрой университете, имелся нужный мне факультет. Да и Костя, вроде бы, радовался моему обществу. Однако я пока не давала никаких обещаний: не имела уверенности, что сумею скрыть от друзей свои отношения с Сергеем. Да и не хотела уже ничего скрывать, а как они это могут воспринять… В общем, я сильно сомневалась.

Но тут, к моему удивлению, эту идею горячо поддержал сам Сергей.

- Мне часто придется уезжать, Бабочка. И поначалу - на длительный срок. Не так и плохо, если рядом с тобой будет кто-то знакомый, - зная, что я не в восторге именно от этой части нашей затеи, объяснил Сережа. - Да и мне так будет спокойней.

- Но… они же считают тебя… - Я уже так настроилась на полную свободу, что начинало просто трясти от мысли, что нам с ним всегда придется скрывать и прятать свои отношения и чувства.

- У нас будет своя квартира, ты не будешь с ними в общежитии, - напомнил Сережа. - И потом, они кажутся мне вполне нормальными ребятами. Думаю, что они смогут нас понять, если ты нормально объяснишь все. Постепенно, - предупредил он в конце. - Не стоит их сразу шокировать. А даже если нет, что ж, разберемся по итогу, - предложил любимый. - А пока тебе будет легче.

И я, в который раз, не смогла с ним не согласиться. Да мне и правда так было гораздо легче, проще и веселей. А Сергей знал об этом и, как обычно, ориентировался в первую очередь лишь на мои интересы.

Так мы и перебрались в Чехию. Конечно, постоянно там находилась только я. Первые три недели, еще в июле, сразу после моих выпускных экзаменов, мы поехали искать жилье и осматриваться. Ни Сережа не хотел меня одну в незнакомую среду отпускать, ни я сама таким желанием не горела. И у нас получился незапланированный отпуск, по сути. Мы, вдвоем, там, где нас никто не знал. Смотрели квартиры, которые нам предлагало агентство, бродили по городу, присматриваясь, привыкая, втягиваясь. Оформили меня на подготовительный курс. И снова гуляли. В то время ничего не омрачало моего счастья, и Сергей, казалось, наслаждался каждой секундой нашего совместного времени. У нас все получалось и каждый день действительно был самым лучшим. Мы нашли прекрасную двухкомнатную квартиру в совершенно новом доме. Не так уж и близко от университета, если честно, но когда я увидела ее - не захотела уходить. Словно уже домой пришла. И Сергей, пусть и попытался поначалу напомнить мне о неудобстве длинной дороги, в итоге все равно с улыбкой сдался, идя навстречу моему желанию. И мы очень быстро оформили сделку. Только, почему-то, квартиру Сергей записал только на меня, а не на нас обоих. Пошутил, что это подарок к окончанию школы. Не знаю, меня это немного смутило. Правда, любимый умел отвлекать.

И перебрались мы в квартиру из отеля почти молниеносно, благо, жилье продавалось с ремонтом и готовой отделкой. Даже мебель имелась. Конечно, не прям все пришлось мне по вкусу, но это уже были мелочи, которые легко в процессе жизни заменить. А Сережа заявил, что для него главное - мое присутствие, остальные детали интерьера его в принципе всегда мало интересовали. Дом был шестиэтажным, квартира располагалась на третьем этаже и выходила вся окнами на прекрасный парк. Небольшой, но такой зеленый и свежий, что я не могла от высоких окон отлипнуть в первое время. У нас даже был небольшой открытый балкон, на который я постоянно вытягивала любимого “дышать воздухом”.

А потом ему пришло время уехать. Первый раз в родную страну мы вернулись вместе: я должна была собрать свои вещи, дооформить документы. И так странно стало, тогда я впервые ощутила какое-то непривычное чувство, что “приехала в гости”. Смешно, но за три недели Чехия стала мне более родной. Вероятней всего, дело было в эйфории и ощущении свободы, отсутствии необходимости прятать свою любовь и эмоции. В тяжелой необходимости напоминать себе лишний раз не касаться Сережи, даже за тоном следить. Да и угнетало понимание того, что за дела не отпускают его. Мне уже хотелось назад, туда, в Прагу. “Домой”. Но я боролась с нахлынувшей депрессией и упорно собирала вещи. Тем более что Сергею пришлось уехать в мой родной город и мне все равно три дня было больше нечего делать. Катя с Костей уже полностью перебрались в Прагу, сразу упаковав все необходимое и перевезя это за раз. Мы с ними там еще не встречались, но переписывались регулярно, и сейчас я с некоторой завистью читала о восторгах друзей от изучения нового города и страны.

Конечно, Катя немного расстроилась, что я не буду жить возле них. Даже уговаривала меня, на пару с Константином, плюнуть на отдельное жилье и погрузиться в “пучину студенческого раздолья”, что возможно лишь в общежитии. Но я отказалась. И привела аргумент, что у нас все равно теперь есть квартира, ведь и дядя открывает бизнес в новой стране, и ему необходимо комфортное место жительства. Да и мне так привычней. И должен же кто-то о Сергее заботиться здесь, ведь он никогда не бросал меня в любых ситуациях. С таким доводом друзья не спорили, уважали доверительные отношения, которые были у меня с “дядей”. А мне становилось от этого немного неловко, но ничего другого я пока не могла им рассказать.

То лето было щедрым для меня на сюрпризы и радостные неожиданности. И создателем их, разумеется, всегда был Сергей. Вернувшись из своей поездки, он в очередной раз ошеломил меня. Теперь уже своим подарком к моему “наступающему” дню рождения. Восемнадцать лет. Совершеннолетие.

Не знаю, как, где, какими методами и чего ему это стоило, Сережа не ответил ни на один из моих вопросов, но он просто вручил мне наши паспорта (пропажу своих документов я даже не заметила за эти три дня, если честно). Они, как и прежде, были на одну фамилию. Только теперь там четко был прописан и его, и мой семейный статус - женаты. И свидетельство о браке прилагалось.

- В Чехии - какую хочешь церемонию можем провести, - наверное, я смутила его своим ошарашенным молчанием, и Сережа по-своему истолковал мой шок. - Но здесь, так проще. И легче, чтобы не узнал никто. Да и там ты уже в другом статусе будешь. Мы оба.

Разноцветные глаза любимого напряженно следили за моим лицом, пока он это говорил. Странно было, и трепетало все внутри от того, как много для него значу я и мое отношение ко всему. До сих пор. И, все еще не найдя слов, чтобы объяснить, я просто прижалась к Сергею, обняла крепко-крепко, уткнулась лицом в его грудь, пытаясь проглотить комок в горле.

- Люблю тебя! Просто люблю, Сережа. И не нужна мне церемония, - опасаясь, что могу подставить его, как-то все испортить, замотала головой. - Все и так прекрасно.

Он приподнял меня и крепко поцеловал в ответ на этот лепет. И, разумеется, пропустил все мимо ушей. А когда мы вновь вернулись в Чехию - организовал безумно романтичную церемонию в садах Праги. “Ведь я - его Бабочка”, сказал Сергей с улыбкой, “где еще меня окончательно ловить, как не в такой красоте”.

Лукавил. Я давным-давно была им поймана, да и разве могло быть иначе при том, каков он? Пусть не со всеми, а только со мной. Но иные меня и не волновали.

Для нас двоих закрыли укромный уголок этого потрясающего ландшафтного парка. Играла скрипка, опускался закат. И все вокруг казалось волшебным и сказочным в тот момент. Таинственным. Нашей тайной, ведь мы были лишь вдвоем, без друзей или родных. Однако организаторов это не волновало, свидетелей взяли из сотрудников агентства организации торжеств. Да и мы же, вроде как, уже были женаты, и сама церемония имела значение лишь для нас с Сережей. Он наделал мне кольцо из белого золота, украшенное бриллиантами и гравировкой в форме бабочки. Наш символ, да.

- Сам я давно тобой окольцован, - заметил Сережа еще когда мы только заказывали мне кольцо, и показал браслет, что я подарила ему. Он носил его, не снимая даже на ночь.

Кольцо же было неуместно и могло вызвать вопросы. Я понимала. Да и не сомневалась в чувствах Сергея. Мне не требовалось для этого надевать на него кольцо. А себе я захотела, чтобы миру продемонстрировать свою принадлежность Сергею. То, чего могла быть лишена.

После свадьбы он снова пробыл со мной десять дней, наш “медовый месяц”, когда не было никаких его дел и я еще не торопилась на пары и лекции. Медленные прогулки в парке, обеды в уличных кафе, завтраки и ужины на нашем балконе. И безумное количество планов, мечтаний, от которых захватывало дух. Любила его тогда. До умопомрачения, до всей глубины безумия первой любви, без каких-либо ограничений, зная, что Сергей мне все позволит и от всего защитит. И сейчас люблю не меньше…

А потом начались будни. Сергей мотался туда-сюда. Поначалу очень часто, чуть ли не неделя на неделю. А то и дольше. Я тосковала безумно, не спасала даже новая жизнь и студенческая суматоха, и лишь незначительно отвлекало общение с друзьями. Тогда я стала искать способы занять время, пока Сергея не было рядом: изучала новые маршруты поездок по городу, на трамваях и автобусах, Сережа не был уверен, что мне стоит пока замахивается на авто. Может быть позже, когда он сможет меня потом потренировать. Или когда масштабней все организует здесь и водителя наймет. В принципе, я спокойно могла позволить себе ездить на такси. И даже с водителем можно было решить уже сейчас. Но я отговорила любимого. Мне хотелось побродить по улицам Праги, изучить этот город из окон автобуса, пешком, “на ощупь”, если можно было так сказать. И воспользоваться все той же возможностью свободы, которой в ином случае оказалась бы лишена. Хотя, мне кажется, что Сергей, пусть на словах и согласился, все-таки не пустил все на самотек. Не могу утверждать точно, он всегда отрицал, если я спрашивала, но мне казалось, что Сережа нанял кого-то, кто все-таки присматривал и охранял меня, пусть и издалека. В конце концов, в такой плотной охране, как в последний год школы, теперь действительно надобности не имелось.

ГЛАВА 17

Света

2008-2012

Так мы и жили следующие три года. Я успешно прошла подготовительные курсы, очень даже неплохо освоила язык и поступила на основное отделение. Сережа продолжал мотаться между странами. Правда, теперь он проводил вместе со мной куда больше времени, часто даже по несколько месяцев. Дела, что он начал в Чехии, информационный бизнес, в который он переводил свои активы, шел достаточно хорошо. И Сергей уже гораздо более уверенно обещал мне, что к окончанию университета мы поставим точку на прошлом. А так же, скорее всего, откроем и туристическое агентство, раз уж мне так это интересно.

И мне очень-очень хотелось, чтобы все вышло именно так. Но наша с ним жизнь часто любила смеяться над тем, что мы планировали и о чем мечтали. И однажды что-то изменилось в Сергее. Он вернулся из непродолжительной поездки на Родину другим. Непривычным. Или, вернее, я отвыкла от него - такого.

Не могла понять досконально, что именно произошло, просто ощутила - что-то не так. Он отстранился. Был таким же нежным, внимательным, ласковым, таким же идеальным. Но при этом стал вдруг далеким-далеким. Каким очень давно не был, пожалуй, и отшучивался на мои вопросы, на любые сомнения. Совсем как раньше, пока еще были живы родители. И мне ничего не удавалось добиться от него.

Это было ужасно. Такое отношение, поведение. Я словно билась голову о стену снова и снова, и все равно ничего не могла изменить. Опустошение и страх охватывали меня все сильнее. И какой-то холод внутри, отчаяние. Причем, я могла бы поклясться, что ощущала все эти же эмоции и у Сережи внутри. Однако как я могла на что-то повлиять, или чем-то помочь любимому, если он совершенно не желал пояснять, что происходит? И просто отрицал какие-то изменения. Только обнимал меня все время так крепко, словно боялся, что я в воздухе перед его лицом исчезну. И ночами, когда думал, что я сплю, бесконечно долго обводил мою татуировку на спине. Будто ладонями каждую черточку впитывал. И любил меня так, что внутри все от эмоций взрывалось. От его нежности, его страсти. Словно Сережа мне каждым прикосновением поклонялся. И все равно, под всей этой сладостью и видимым счастьем, ощущалась горечь в горле. Я знала, что не придумываю ничего. Это было.

А потом он снова уехал. Вроде бы на неделю. Только не вернулся ни через семь, ни через десять дней. И не звонил. Лишь почти сразу по его прилету получила сообщение: “Люблю. Дома сиди”. Я сразу не поняла, правда. Еще и улыбнулась в тот момент - говорили же недавно, когда самолет Сережи приземлился в аэропорту. А уже скучал? Не хотел, чтоб на пары ехала? И я скучала, дико просто, хоть простились меньше суток назад. И ответ ему отправила, не догадываясь пока, что уже что-то страшное произошло.

Только мой ответ так и не был доставлен Сереже. Его телефон вообще стал вдруг отключенным. И я никак не могла связаться с любимым. И никто из его помощников, чьи телефоны я знала, не мог мне ответить, куда делся Сергей. Уехал на встречу и пропал…

Что делать? Куда бежать? Лететь туда или ждать здесь? И это последнее сообщение… оно пугало своей лаконичностью и слишком обширным количеством возможных вариантов и причин. Я с ума сходить начала, дурела от страха за него, изводила себя. Мне казалось - медленно умираю с каждой секундой этой неизвестности. Клетка за клеткой.

Сергей

2008 - 2013

Иногда плохо слишком хорошо понимать законы мира и уметь анализировать. Особенно “своего” мира, в котором живешь так давно и варишься по его правилам. Кто-то называет это предчувствием, интуицией. Чуйкой, в конце концов. Я же просто понимал, что собирая данные окружающего мира, подсознание работает и всегда выдает предположения о вероятном ходе событий. И то, насколько оно верно, зависит лишь от нас самих, от честности с собой, от количества ума и готовности самого себя услышать. И как бы я не пытался отодвинуть то, что говорила моя “интуиция”, сколько бы ни старался убедить себя, что все выгорит и пойдет по самому простому пути - внутри зрело совсем иное убеждение. Не так и просто “уйти” из нашего мира. Особенно живым.

Но я старался, бросая на это все свои силы, ресурсы и возможности. Все ради своей Бабочки. И какое-то время даже казалось, что мне это удается. Все складывалось неплохо, главное - Света хорошо адаптировалась к новой стране и новым условиям. Это было самым важным для меня. Но вроде бы и с остальным ладилось. Я не обо всем рассказывал Бабочке. Зачем ей тонкости? Пусть наслаждается жизнью: старинным городом, полным истории, что Света просто обожала; новой квартирой, где она впервые ощущала себя полноправной хозяйкой; новым окружением, соседями, знакомыми, для которых мы были мужем и женой, начинающими новый путь в новой стране. Да и самим этим статусом - моей жены - она наслаждалась безгранично. А мне и не надо было ничего больше, кроме счастья этой девочки. Максимального, которого я только смогу ей подарить.

Я же искал разные варианты бизнеса, опасаясь в незнакомой стране “хранить все яйца в одной корзине”. Купил пару квартир, чтобы сдавать - вложения в недвижимость зачастую оправдывали себя, принося если и не запредельный, то стабильный и регулярный доход. Оформил это на Свету. На всякий случай. Подстраховка и задел на будущее, если, не дай Бог…

Сам присматривался к IT-сфере. Причем и к родным, которые работали в нашей стране, и к фирмам в Чехии. Выбрал пару, чтобы выступить вкладчиком, даже послужил между ними связующим и переговорщиком (это мне всегда хорошо удавалось, в любом из “миров”), благодаря чему они заключили партнерское соглашение и получили довольно выгодные контракты для совместной работы. Изучал и туристический бизнес. Уж очень моя девочка этим горела, действительно хотела развиваться в этом направлении.

Ценные бумаги изучал, вкладывал понемногу. Не рискуя, необходимости не было. Как и в спешке. Все вроде бы шло своим чередом. На родине я передавал дела, переадресовывая запросы, рекомендуя тех, кто мог бы меня заменить. За что, кстати, пару человек оказались моими должниками, к тому же, весьма благодарными. Сам отходил от этого, валил на здоровье, якобы пошатнувшееся, на необходимость поставить на ноги дочь брата, кроме которой никого не осталось из семьи. И поскольку я находил себе замену, да и так, что всех устраивало, долгое время не было никаких проблем. У меня давно была “юридическая контора”, которая помогала тем, кто не хотел отвечать за то, что совершил. Бывали и невиновные, кстати. И таким помогали, если могли заплатить. Адвокаты на меня работали хорошие. Одни из самых лучших. И им хотелось достойной оплаты своих трудов. О морали речь не нашла. Моралисты работали в других конторах. А мою фирму давно знала вся братва и часто пользовалась услугами. Так что не мог просто взять и исчезнуть. Это настораживает и приводит к подозрениям.

Кроме того имелась клиника, открытая так же на мои деньги старым знакомым Жорой. Выгодная, как финансово, так и с целью оказания медпомощи “своим” без привлечения ментов. Доля в одном из банков, и в страховой компании, хорошо поднявшейся за последнее время. А еще акции телеканала, который открывала семья того самого Артема Сидоренко, что одно время подбивал клинья к моей Бабочке. И пару других дел, по мелочи.

Со всем этим надо было что-то решать, чтобы не оставлять хвостов, хотя маржа в нашей стране куда больше Европы, и это конечно, искушало. Впрочем, в деньгах мы не нуждались и во главе теперь стояли другие приоритеты. К тому же, имелось стойкое желание обезопасить Бабочку от всего. На все случаи подстраховаться. В том числе и на те, о которых вообще думать не хотелось. Но и забить на такой вариант было нельзя. Моя Бабочка должна быть обеспечена на всю жизнь и ни в чем не нуждаться, чтобы там со мной не сталось - я в достаточной степени реалист, чтобы смотреть правде в глаза и понимать - случиться может что угодно, даже без связи с моим прошлым. И она не должна в таком случае думать еще и о деньгах. Обеспечивал и оформлял это все уже в Чехии, не у нас. Их адвокатам и нотариусам больше доверял как раз потому, что у нас сам в этой сфере крутился и знал, как легко потом все подделывают и меняют. Защищал Свету и от этого.

Хотя, казалось бы, лишнее. Перестраховываюсь. И все идет по плану, шикарно просто. Случалось, я уже по полгода проводил с ней в Чехии безвылазно, и не наведываясь на родину. Кайфовал, наслаждаясь новой жизнью с любимой, вдруг поняв, что и привычного клейма “бандит” здесь на мне нет. И все по закону, и тихо, спокойно, хорошо.

Мы объездили за эти четыре года всю Европу, используя и выходные, и каникулы Бабочки. Выработали любимые маршруты, облазили все самые известные достопримечательности - ей же это и в будущем будет нужно. Да и просто - могли. Все могли себе позволить: ездить, куда пожелает она, гулять, держась за руки и не притворяясь, целовать ее мог хоть под Эйфелевой башней, на виду у всех, хоть на каждой улочке Праги.

Это была сказка. Мечта, о которой я раньше даже во сне думать не мог. А теперь - сбылась. И иногда, честно скажу, мне не верилось. Просто не верилось, что это - таки правда. Ждал подвоха, то и дело через плечо оглядывался. И вот - то ли накликал, то ли просто дождался.

Свете оставался еще год учебы. Она перешла на последний курс. И я почти все уже решил с агентством. Открыл, зарегистрировал, набрали персонал. Она сама разрабатывала маршруты, учитывая все наши путешествия и блуждания по странам и городкам Европы, и консультируясь с управляющим менеджером, которого я нанял, пока моя Бабочка в курс дела войдет. Да и потом, ей же нужна помощь. Нечего все на себе тянуть. Пусть в свое удовольствие и работает, и живет. И вроде наладил уже, и по своим делам нашел толковых помощников и управляющих, позволяющих и мне больше времени со Светой проводить. Столько, сколько Бабочка хотела. Однако все равно было то, что еще не мог кинуть. И как раз надо было ехать в родную страну, с тем самым каналом решать, отец Артема - Сидоренко-старший, решил его кому-то продавать, и мне предлагал выгодно сбыть все акции разом. Да и с банком что-то делать пора уже было. Я отошел от дел в родной стране, стал меньше следить за ситуацией. Вроде и знал, что там назревают очередные пертурбации и терки во власти, в курсе был о волнениях. А уже не уделял столько внимания. Расслабился. Почувствовал себя дома уже совсем в другом месте. За это расслабление - и поплатился в итоге.

Стоило лучше прозондировать обстановку. Поговорить со старыми друзьями, выяснить новости. И не забывать, что за мной есть долг тому, кто любит по максимуму стребовать. Мартыненко все еще оставался смотрящим в нашем городе. И хоть его позиции пошатнулись (о чем я на тот момент не был в курсе, упустил), управлял всем достаточно твердо, поддерживая видимость крепкой власти и полного благословения в высших кругах.

Не знаю, ждал ли он специально моего возвращения, или мой приезд просто удачно подвернулся, но Мартыненко позвонил, едва я из аэропорта в дом добрался:

- Как жизнь, Волчара? Совсем родные края позабыл?

- Не забыл, - я держал ровный тон, не совсем понимая, зачем вдруг понадобился смотрящему. - Жизнь так складывается. Новые дела, обязанности.

- Да, жизнь - штука непредсказуемая, - хмыкнул Мартыненко, соглашаясь. - И наслышан, что ты сменил сферу бизнеса. Однако я тебе как раз по твоей прошлой специализации звоню. Помощь твоя нужна одному хорошему человеку.

- Я бы с радостью, да отошел от этого, здоровье не то стало, сдал, - я тоже улыбнулся, чтобы смягчить отказ. - Уступил дорогу молодым, да удалым. Могу, кстати, сказать, кто лучше за дело возьмется.

- Молодые… Ранние. Нет, спасибо, Волчара. Мне твой опыт нужен. Твоя смекалка и умение договариваться со всеми. Да и я тебе, помнится, никогда не отказывал в помощи. А за долгами не приходил…

Намек повис в воздухе. И был мной понят однозначно. Это правда, несмотря на все мое настороженное отношение к этому смотрящему, Мартыненко без раздумий помог, когда я обратился. И Свету спас от Малого. Спас быстро, так что ей не успели серьезный вред причинить. Я помнил все, что ощущал тогда, как сейчас, пусть и прошло четыре года. Как и свою готовность пойти на что угодно в оплату безопасности моей Бабочки.

- Хорошо. В чем суть дела?

- Это тебе пусть сам человек расскажет, он в тонкостях ориентируется больше, - уже довольным, благостным тоном ответил Мартыненко.

- Дело срочное? - уточнил, прикидывая, что в этот раз не планировал надолго задерживаться. - У меня уже билеты назад есть. Если не горит, готов завтра встретиться с человеком и обсудить. А через пару недель вернусь снова, тогда уже плотно займусь.

- Думаю, это всех устроит. Я его успокою, что тебе верить можно, Сергей. Знаю, что Волчара слово держит. Это все знают, хоть ты от дел и отошел.

Я промолчал. В моей прошлой жизни эта репутация значила все. Начиная с зоны, когда стал себе путь дальше прокладывать. Только на нее и опирался. На этом и выстроил все, что имел. На этом, и своем упрямстве. Желании жить лучше, чем мои родные. Их вытащить в нормальную жизнь. Особенно Бабочку мою. И пусть сейчас я отсюда плавно исчезал, кое-что еще должен был закончить. И долги не хотел оставлять. Тем более долг за жизнь единственно дорогого для меня человека.

Мартыненко попрощался, пообещав, что меня наберут, назвавшись от него. А я занялся своими делами с акциями телеканала.

Но внутри все как-то напряглось. Холодок в позвоночнике осел. И в затылке появилось давно позабытое ощущение “чужого” взгляда. Не к добру это. Чуйка работала у меня. Только вот понять, в чем дело - не мог. Проверил, что успел. Вроде без подвоха.

Встретился с человеком, поговорил. Плохое дело, конечно. Паршивое, с попыткой ограбления и неумышленным (если ему верить). И, правда, не всякий молодой бы вытянул. Хотя должны же где-то набираться опыта. Я тоже в свое время брался за такое, от чего у других поджилки тряслись. Тем и заслужил имя для своей фирмы. В общем, договорились встретиться при моем возвращении и уже все детальней обсудить, я как раз подниму старые связи, попробую узнать, что сделать можно.

И все же меня что-то в этом деле грызло. Не давало покоя. Вот не все мне сказал, я это просто нюхом чувствовал. Что-то таит клиент. И только потому, что от Мартыненко - не отказался, не послал его подальше сразу. Ладно, по ходу разберусь. Если хочет реально выбраться из этого всего, придется расколоться. Адвокаты должны быть в курсе полностью, иначе не возьмутся за дело. Да и мне с людьми если говорить, надо знать, что еще выплыть может. Однако, привыкший уже к иной реальности, доверил разбираться помощникам, которых не так и много в родной стране осталось. И улетел к своей Бабочке. Но и в Чехии не мог избавиться от этих сомнений, хоть и старался не грузиться, все свое время Свете уделять. Однако и она словно поняла, что у меня что-то не так. Сама нервничать начала. Давно настроилась на мое настроение и восприятие.

Любил ее. Любил так, как никогда и никого. Как ее никто больше любить не будет, я точно знал это. И как раз потому решил не волновать лишний раз. Не посвящать в детали. Бабочка точно не обрадуется, если про связь с прошлыми делами узнает. А про свои обязательства перед Мартыненко я не хотел упоминать, чтобы ей про похищение не напомнить. Триста лет это Свете не надо. Пусть вон, учится лучше и отдыхает.

Все равно - это последнее дело. Решу, расплачусь с долгом, и смотаю удочки. Все закрою в родной стране, сюда переберусь полностью. Бабочка обрадуется, счастливее всех станет - я это точно знал.

Только я ошибся. Крупно ошибся. И не помощь моя была нужна, а удобный человек для подставы. Тот, на кого все сбросить можно с убедительными доказательствами и якобы существующим мотивом. А понял это тогда, когда приехав на встречу с человеком от Мартыненко, нашел в квартире труп Сидоренко-старшего. Еще теплый. Совсем недавно застрелили. Не тянули они, однако, и не рассусоливали.

И почему-то сразу стало понятно, что больше мне никого, кроме ментов, здесь ждать не стоит. Подставой была вся муть про помощь. Им был нужен виновный, чтоб от себя все стрелки отвести. Не удивился бы, если бы в тот момент узнал, что Сидоренко сюда как раз на встречу со мной и ехал, мы планировали пересечься, последние детали утрясти. Но в тот момент было не до выяснения нюансов. Я понимал, что надо быстро ноги уносить отсюда. Залечь на дно, и только потом разбираться. Потому как на зоне, с такими сюрпризами, могу оказаться и за пару дней. И там еще неизвестно, чего ждать. Нельзя. Надо найти того, кто поможет, кто свою выгоду получит, такие есть всегда. А потом все понять и доказать.

Потому что у меня была та, которой я обещал, что вернусь отовсюду, при любом раскладе, никто не достанет. Зубы об меня обломают. Что ж, Волчара, вот и пришло время - слово любимой держать. Пусть и понимал предельно ясно, что ни написать, ни позвонить Бабочке - не имею права. Никакой весточки конкретной передать, чтобы ее в это болото не втянуть.

Разберусь, а потом все объясню. Знал, что простит, поймет. Если я в кого-то в этом мире и верил, особенно теперь, то только в Свету.

ГЛАВА 18

Сергей

Уйти из квартиры, где должна была состояться встреча (а конкретней - подстава, как теперь понимал), мне удалось только потому, что я приехал туда раньше и не впал в ступор. Так сложилось. Думаю, явись вовремя или опоздай на пять минут, и менты бы меня без вопросов упаковали. А так - вышел. Не знал, пасут меня или нет те, кто все это организовал. Машину бросил, где стояла. Плохо, конечно, дополнительная улика, которую прицепят к делу, как доказательство не в мою пользу. Но вариантов не видел. Ее знают, а значит, сразу в розыск подадут. Далеко при таком раскладе не уедешь. По той же причине не могу сейчас вернуться домой. Первое место, где ждут. Так же не был теперь уверен в том, кому вообще доверять могу из помощников. Где гарантия, что Мартыненко не купил их?

Вышел через черный вход в подъезде, не знал, безопасно ли, но и просто ждать, играя по чужим правилам, не собирался. Вызвал такси. Не сюда, к рынку, расположенному в двух кварталах. Чтоб народу больше и суматохи. Старался не суетиться, делать так, как сам многим не раз советовал, в случае чего. Присматривался, оглядывался. Первое такси сменил через шесть кварталов. Вызвал из другой службы, увидев баннер на обочине. А сам думал, искал варианты. Пока ждал машину, купил самую простую трубку и новую сим-карту в первом попавшемся магазине-ларьке у автобусной остановки. И, уже садясь в машину, приехавшую на вызов, думая о том, что пора отключать свой постоянный телефон, “поймал” мысль. В критической ситуации мозг прорабатывает все варианты, такие, о которых в другой раз и не вспомнил бы, наверное. Так и у меня в тот раз сработало. Нашел номер, скопировал в новый телефон.

Быстро набрал сообщение Бабочке, понимал же, что у девочки моей хватит мозгов и безбашенности сюда рвануть, как только поймет, что не так что-то. “Люблю. Дома сиди”. Отправил. И вырубил эту трубку, ничего не ожидая. Света всегда быстро отвечала мне, чтобы там ни делала. А если ей в голову придет позвонить? Да и просто ответа, даже смс от нее сейчас не хотел, не мог видеть. Мозги были нужны ясные. А кишки и так сворачивало узлом, стоило представить, что Бабочка испытает через несколько минут, не дозвонившись. Или через пару часов, когда так и не найдет меня. Или завтра… Нельзя. Надо было думать о другом. Отодвигал мысли о Бабочке и о том, через что она пройдет, пока я все улажу. Должен просто. Хоть в лепешку расшибусь, а обязан разгрести все. И так быстро, как смогу. Чтобы вернуться к ней. А пока за ней все равно присмотрят те, кого я нанял три года назад, едва мы в Чехию перебрались. Не рисковал подолгу оставлять одну, без подстраховки в новом городе и стране, пока сам летал. После чего, велев водителю остановить, расплатился и вышел уже в совсем другой части города, у старого парка. И только когда машина отъехала, позвонил по найденному номеру.

Был у меня раньше хороший помощник. Один из лучших. Николай. Долго мы с ним работали. И сейчас, наверное, продолжали бы. Только беда с Николаем случилась. Рак. Не знаю точно какой. Не помнил диагноз. Факт в том, что я его тогда не бросил, с Жорой связался, мы на лучших врачей вышли. Да и деньгами не были ограничены. Долго Коля лечился, но все-таки в этом бое победа за нами осталась. Выдюжал Николай. Но, само собой понятно, ушел из дела. Здоровье стало не то, да и по больницам долго промаялся, как раз до того времени, как мы с Бабочкой начали в Чехию перебираться. Мы все равно остались приятелями. Перезванивались время от времени. Но не часто: и у меня совсем иные заботы появились, да и у него свои дела.

Однако сейчас, в этом городе, да и стране тоже, Николай, пожалуй, остался единственным, кому я хоть как-то доверился бы. Да и он мог оказаться в курсе творящегося. Вместе на кого-то выйдем и что-то придумаем. Нет вариантов.

И он меня не подвел. Едва понял, кто звонит, и что случилось, включился в дело без вопросов. Приехал уже на своей машине в этот промозглый парк, забрал меня. Поехали не к Коле, а в пригород, где у него от матери халупа осталась. Иначе и не скажешь. Даже на дачу не тянет. Вода во дворе только, света нет. Второй этаж кто-то начал строить лет пять назад, да так и не достроил. Из отопительных приборов - буржуйка. Но окна не разбиты и дверь на месте. Полутемная кухня была выбрана штабом.

Вся территория снаружи заросла плющом и была так тщательно покрыта мусором, что становилось очевидным - здесь очень давно никто не обитал. А что еще лучше, рядом стояли такие же заброшенные и заглохшие дачи. Да и сам дачный поселок, благодаря ноябрю месяцу, практически пустовал. В моей ситуации - лучшее место, да еще и со мной никак не связано.

Колька, конечно, сдал. Чувствовалось, что ведет теперь совсем другой образ жизни. Да и химиотерапия здоровья не добавила. С другой стороны - жизнь сохранила, и то счастье. Я наблюдал за тем, с каким трудом ему удается развести огонь. От помощи Коля отказался. Гордость. Я понимал.

- Плохое дело, - Николай потер пальцы, отбросив спичку.

Курить хотел, наверное. Помню, что бросил, когда заболел. А привычка не отпускала. Я его понимал. Самому при таком напряге сигаретным дымом потянуло, хоть кинул гораздо раньше.

- Плохое. Надо выяснить, кто и зачем, - кивнул я. - Хоть и понятно, что Мартыненко стоит за всем и как минимум в курсе. Если не больше. И почему я. А так же придумать, как это решить. Гнить на зоне за кого-то я больше не собираюсь. Мне есть, что терять, и за это порву на шмотья любого. Вопрос, как это устроить?

Николай невесело вздохнул и начал бродить по кухне, которая единственная здесь была во вменяемом состоянии.

- Я не следил особо за происходящим. Вообще другие заботы были. Я женился, Волчара, представляешь? - Николай глянул на меня из противоположного угла с какой-то неуверенной улыбкой, словно боялся, что осужу или осмею его.

Вместо этого я широко улыбнулся, хоть на душе кошки скребли и волки выли - к Бабочке хотел. Нуждался в ней.

- Поздравляю, Коля. Искренне. - Сел на старый разбитый диван, не снимая пальто. В доме точно не парило. - Я тоже, как ни странно.

Улыбка Николая стала открытой и куда шире.

- Там, за бугром нашел?

Я только кивнул. Не хотел Бабочку никаким боком втягивать, несмотря на все мое теплое чувство к Николаю. Если сумел свои и ее чувства скрыть от ближайшего помощника тогда, когда он все время рядом был, то и сейчас не собирался контору палить. Для дела не важно.

- Скажи, здорово жизнь меняет, когда есть тот, кто дороже себя самого?

Николай наконец-то нормально растопил. Я снова кивнул. Спорить было не чем.

- Вообще все.

- Да, - Коля хмыкнул, глядя на пламя. - Что я слышал краем уха, так это то, что Сидоренко метил выше. Хотел влиться в структуру. Сам понимаешь. Возможно, у них с Мартыненко по этому поводу терки начались. Он зарвался в последнее время. Начал терять поддержку. Да и верха злились. Заворовался Мартыненко.

- Терки, говоришь, - я задумался. - Думаешь, Сидоренко хотел теплое место перехватить? Не знаю, мне он даже не намекал на подобные планы. Но, с другой стороны, мы не в тех отношениях были. Да и выгоды он бы с меня в этом случае не получил, знал, что я перебираюсь, обрубываю здесь все хвосты.

- Я тоже не особо в теме. Свяжусь кое с кем, старые контакты подниму. Думаю, сейчас так или иначе шумиха начнется, что-то, да всплывет. Сейчас сгоняю, продукты какие-то привезу. Может что-то и выясню по ходу. Ты - сиди и не рыпайся. И никому не слова. Жене звонил? - Николай посмотрел настороженно.

Я отрицательно махнул головой.

- Оно ей не надо. Еще сюда будет рваться. Сам понимаю, что к чему.

Коля кивнул и посмотрел, будто ободряя.

- Так правильно.

Правильно, я не спорил, только внутри выгорал просто, ведя отсчет минут. Я знал, что Света уже что-то заподозрила. Уже у Бабочки сердце не на месте. И с каждой минутой страх охватывает ее все сильнее. И ненавидел себя за то, что не мог этого никак изменить.

Больше не разводя болтовни, Николай уехал. А я устроился на все том же диване, так и не раздеваясь. Пальто явно придется выбрасывать, но сейчас это меня волновало меньше всего. Дом не прогревался нормально и раздеваться было бы глупо. Пневмония мне сейчас не поможет. И начал обдумывать все заново, вспоминая нюансы и детали, а так же то, что сейчас узнал от Коли.

Света

Я и сейчас не знаю, как выжила тогда. Как пережила те дни, недели, когда ничего не знала о Сергее. О том что происходит? Жив ли он, вообще? И что мне делать? Как ему помочь, как его найти?

Смс от него сначала порадовало, потом ввергло в пучину паники. А после: служило единственной надеждой мне, ободрением и ориентиром. Той причиной, которая останавливала и удерживала каждый раз, когда я уже почти бронировала авиабилет. Заставляла ждать его дома.

И я ждала. Даже в университет перестала ходить, предупредив куратора, что у меня семейные проблемы. Не отвечала на звонки Кати, игнорируя подругу. Снова, как и когда-то давно, просто не в состоянии была говорить хоть с кем-то. Тем более, что о наболевшем не смогу проронить и слова. Но Катерину таким было не остановить. И через четыре дня она приехала ко мне домой.

Мы не особо часто встречались в последнее время, больше переписывались по мейлу или в мессенджерах. Я продолжала утаивать правду о наших отношениях с Сергеем, а у Кати своя личная жизнь наладилась: она уже два года встречалась, да и жила с местным парнем. Они собирались пожениться через полгода, и она планировала даже остаться в Чехии навсегда. Костя же, наоборот, размышлял о том, чтобы “двинуть глубже в Европу”. В общем, интересная современная ситуация: общались мы с Катей каждый день, а не виделись уже пару месяцев. Потому и всполошило ее мое молчание. И подруга примчалась ко мне.

Я не хотела этого, вроде. Но если честно, сейчас откровенно признаю и ей говорю - не знаю, как бы пережила все то ужасное время, если бы Катя не появилась на моем пороге, и не принялась сразу пытаться меня встряхнуть. Наверное, мой вид в тот момент поверг Катерину в шок. Я ничего не ела три дня, меня тошнило от страха. Только кофе пила, боясь проспать весточку от любимого. Так что и не спала почти. И оттого - была истощена и физически, и морально.

- Светка, ты что? Что с тобой? - опешила Катя, когда я, открыв двери, даже не поздоровалась.

Развернулась и пошла в глубь квартиры, к дивану, где оставила телефон, когда рванула к двери. Меня душили слезы. На какое-то мгновение я поверила, что это вернулся Сережа. Ничего остальное меня не интересовало. Даже Катя.

Однако в выпускном классе школы мне, по-видимому, повезло встретить действительно настоящую подругу. Скажу честно, я не задумывалась об этом, отдаляясь от Кати, чтобы быть с Сережей.

Не дождавшись от меня ответа, подруга сама вошла, закрыла двери, разделась и подошла ко мне. Пару секунд посмотрела, ничего не говоря. После чего присела на корточки, чтобы заглянуть в мое лицо, наверное, потому что я не поднимала взгляда. Протянула руки, обхватила мои ледяные и дрожащие пальцы:

- Света, что с Сергеем? - медленно и внятно спросила меня Катерина.

И меня словно взорвало. Рыдания, которые три дня душила, вырвались, разрушили истощенный контроль. Меня всю затрясло, и я буквально застонала в голос, захлебываясь плачем.

- Я не знаю! - закричала бы, если бы могла. А так только хрипло простонала. - Не знаю, что с ним и где он. Ничего не знаю. Уже три дня…- и снова захлебнулась плачем.

- Тише!

Катя подхватилась и обняла меня руками Я даже не понимала до этого момента, что меня трясет всем телом.

- Тихонечко, Света.

Попыталась она как-то меня успокоить. Но я просто не могла остановиться. Весь страх и боль, все отчаяние выплескивались из меня с этим плачем. И Катя сдалась. Села рядом, продолжая обнимать меня, пока я плакала. А потом, минут через десять, когда я хоть немного успокоилась, принесла воду.

- Спасибо, - не решаясь поднять глаза на подругу, шепнула я. Горло болело после этого рева. Глотнула. - Как… - я все же посмотрела прямо на подругу. - Как ты поняла, что дело в Сергее?

Катя скорчила гримасу. Забрала у меня стакан с водой и опять села рядом.

- Свет, ну я же не слепая, и не глупая. Я же видела, что вы… Ну, как вы смотрите друг на друга, как говорите. Или молчите… Я так с Янушем своим молчу, слова не нужны, - она подняла руку и отвела от моего лица грязные и растрепанные волосы. - Это не мое дело. И я не осуждаю.

Видно, заметив страх в моих глазах, поспешила Катя успокоить.

- Не могу, честно говоря, хоть когда впервые дошло, и стало страшно. Это же… ну… не принято такое. Такие отношения. Но ваши чувства… Они просто прут из вас, прости за слово, - Катя даже попыталась мне улыбнуться. - Не могу осуждать, когда вас вижу. Особенно тут, вы, наверное, меньше прятать это стали…

Я хмыкнула и опустила лицо в ладони. Не знала, что сказать. Не могла справиться с новыми слезами, которые набежали, когда я столько поняла о своей подруге. Оценила ее в полной мере.

- Он не мой дядя, - тем же хриплым шепотом призналась в том, что давно, наверное, можно было Кате сказать. - Не родной. Его усыновили, еще когда ему два года было. Мы женаты. Уже третий год…

Катюша вдруг рассмеялась и с силой сжала меня, вновь крепко обняв.

- Ааааа! Я так рада, правда, Свет! Это, конечно, тоже не фейерверк, но хоть не инцест, слава Богу! Ну да, я готова была и с этим ради тебя смириться, - повинилась она, когда я посмотрела ей в лицо. Сумела выдавить из меня слабую измученную улыбку. - У меня сейчас просто гора с плеч свалилась! Честное слово! И за вас - я счастлива!!

Она еще раз крепко меня стиснула в объятиях.

Я хотела бы разделить радость Кати, но не могла, хоть в груди и потеплело от ее поддержки, от ее радости. К нынешней ситуации это не имело отношения и так ничего и не решило. И Катя это уловила, поняла. Вдохнула поглубже.

- Так что случилось сейчас, Свет? - снова спросила Катя.

А я опять заплакала. Но уже тихо.

- Не знаю. Он полетел домой, решать какие-то вопросы по бизнесу. Сказал, в последний раз и это все. Больше никогда туда не поедет, навсегда сюда вернется. И пропал. Только одно смс. И три дня я не могу ему дозвониться. И он не звонит.

Катя нахмурилась, начала нервничать. Вскочила, принявшись нервно шагать по комнате, покусывая губу.

- А партнеры? Ну, с которыми у него эти дела были? Или помощники? Хоть кто-то же должен знать, что с ним и где Сергей? Ты звонила, спрашивала? Не надо сразу о самом плохом думать, мало ли что. Случись самое страшное, тебе бы уже сообщили, в любом случае, как единственной родственнице. Не паникуй.

Я исподлобья глянула на Катю и вздохнула. Растерла лицо. От слез нахлынула опустошенность и усталость за все эти дни.

- Свет? - позвала Катя.

Я вновь подняла глаза, понимая, что мне стоит рассказать подруге все, как есть. Озвучить свои страхи. Катя доказала, что ей верить можно.

ГЛАВА 19

Сергей

Ожидание - самое мерзкое, что мне доводилось терпеть в жизни. Это не боль потери и неизбежность, когда уже ничего не можешь изменить. И понимаешь бессмысленность пустых проклятий в воздух. Не бешеный адреналин действия, когда тебя ломает и корежит, подрывает при мысли о том, что может сейчас с самым дорогим существом происходить, но ты хотя бы можешь на что-то повлиять. Бросить свою энергию в полезное русло, приложить усилия. Ожидание же - это нечто, зависшее посредине между двумя другими состояниями. Тонкая нить над пропастью, по которой приходится ползти медленно и нудно, истекая потом и не видя, насколько ты близок к конечной точке; не зная, приведет ли она тебя к отчаянию и потере всего, или все же к преодолению испытания, выпавшего на твою долю.

Я никогда ждать не любил. Но умел. Это частенько являлось частью моей жизни. А вот Бабочка совершенно ждать не умела, да никто ее к этому и не приучал. И я сам в первую очередь, с самого детства, торопился исполнить любое желание Светы, стоило мне о таковом узнать. И от этого сейчас мое ожидание становилось мучительней во стократ, едва представлял, что там с моей девочкой и как она?

Приходилось заставлять себя сосредотачиваться на ином. И буквально принуждать размышлять над решением своей проблемы. Николай вернулся в первый день часа через два, привез мне продуктов и дров, чтобы хоть как-то протопить дом, да и еду разогреть. Мы еще раз обсудили, что в первую очередь стоит пробить и какие нюансы узнать. И он уехал, пообещав вернуться завтра, как стемнеет. А я остался один на один со своими мыслями: и злыми, и отчаянными, и расчетливыми.

Если так подумать, Мартыненко действительно была выгодна моя кандидатура для подставы (я исходил из предположения, что во главе всего плана и правда стоял смотрящий). Я ему обязан и не должен был сильно отказываться помочь, тем самым попав на место преступления. Я имел дела с Сидоренко и, теоретически, между нами мог возникнуть конфликт. Мы, кстати, немного и не сошлись во мнении по поводу конечного владельца телеканала, которому Сидоренко продавал сам и меня уговаривал продать весь свой пакет акций. Я не то, чтобы не хотел, скорее не видел смысла. Но с другой стороны, все планировал здесь завершать, так что мне - какое дело? Разницы нет. Пусть сами разгребают потом. Поэтому конфликт сомнительный, но если ничего другого - для ментов вполне хватит, тем более и моя машина рядом с местом преступления. Да и помня о связях Мартыненко с правоохранительной системой - сомневаться не приходилось - особо копать не будут. Подозреваемый лежит, подготовленный, на блюдечке.

А вот если Сидоренко хотел в самом деле занять “денежное” место и подсидеть Мартыненко? Можно ли было меня сюда прилепить каким-то боком? Я не видел смысла. Сам я никогда на этот пост не метил: мороки много, ненависти еще больше, и слишком большой риск для близких. А у меня всегда было, кого терять, и без такого поста на это давили.

Вот этот момент меня смущал и по Сидоренко. Хотя, может теперь, когда оба сына выросли и жили своим умом, старший последние года два, если я правильно знал, занимался развитием семейного бизнеса в Англии, да и младший, все тот же Артем, сразу туда же поехал учиться и почти не бывал на Родине - решил рискнуть? Подумал, что там не достанут? Так вот, его самого прижали. По факту, если честно говорить, каким бы хорошим бизнесменом не был Сидоренко, против Мартыненко он не тянул. Вообще, не того поля ягодки. С этим смотрящим мог управиться и потягаться только один известный мне человек - смотрящий бывший. Которого Мартыненко же и подставил в свое время, воспользовавшись прошлыми пертурбациями среди властных элит. И теперь Калиненко Дмитрий Владленович, он же Комбат, отбывал срок в колонии. Я был одним из тех, кто способствовал, чтобы колония эта оказалась недалеко от нашего города. У меня, все-таки, лучшие адвокаты в конторе работали. Да и связи в прокураторе на тот момент имелись на всех уровнях. Решили. И через моих же людей помощник Калиненко - Филатов Виталий, больше известный среди нас как Казак, помогал Калиненко нормально срок отбывать, с комфортом, которого не так и просто добиться. Да и Калиненко глупым никогда не был, не дурил, на рожон не лез, умел находить баланс с людьми, что облегчало работу моей конторе. И мои адвокаты, насколько я знал, вполне рассчитывали при определенном раскладе, подавать ходатайство об амнистии.

К чему я сейчас об этом столько думал? А к тому, что чем более я все крутил в голове и взвешивал, тем больше понимал, что мне реально нужна помощь Калиненко. И того самого Казака. А Виталий отказать не должен даже сейчас, я им никогда не отказывал. Да и Калиненко я уважал больше Мартыненко, не было в нем подлости, столь характерной для последнего. И уж у кого-кого, а у Калиненко и его людей точно должен иметься компромат на злейшего врага. Вот я просто на сто процентов был уверен, что они рыли под него все эти годы. И если мы с Колей найдем что-то, указывающее на Мартыненко в убийстве Сидоренко, объединимся с Калиненко, и свяжемся с теми самыми людьми, которые проявляли недовольство поведением поставленного здесь смотрящего…

Это был неплохой план. Очень реальный по итогу, если опустить тот момент, что строился он целиком и полностью на допущениях и догадках. Но, по крайней мере, я выработал направление, в котором теперь имело смысл действовать.

Об этом и поговорил в первую очередь с Колей, когда друг приехал вечером. И он воодушевился этим планом не меньше. Пообещал связаться и достать Казака.

Виталий нас не подвел. И они заметили, что ситуация стала уж очень неоднозначной, все обострилось, а значит, и у них появились шансы. Да и за ситуацией убийства Сидоренко-старшего - наблюдали.

- Есть вариант, - Казак сидел напротив меня в замызганной кухне и дымил сигаретой.

Электричества здесь чудным образом не появилось, но Николай привез керосиновую лампу. Сумрачно, темно. Да еще и дым сигаретный. В эти дни, меня, как никогда, тянуло махнуть рукой на все и самому сделать затяжку. Правду говорят, не бывает бывших курильщиков, просто повод нужен. Держался только ради Бабочки.

- Нам это все на руку, сам понимаешь.

Казак передернул плечами, поднялся и принялся мерить шагами кухню. Хотя, не было тут где особо ходить. Остановился у “буржуйки”. Снова дым выдохнул.

- Намутил Мартын, не может теперь концы с концами свести. Сам себя переиграл, по ходу. У него с Сидоренко громкий скандал был. Об этом знали многие. А контакты свои в СБУ он давно растерял. Карпенко, друг его школьный, недавно ушел. Официально: на пенсию по выслуге. А по правде… - Казак ухмыльнулся. - Погорел он. И хорошо так погорел. По-крупному. Еле отмазался, чтоб отпустили. Они с Мартыном, по ходу, на двоих наворовались так, что концы в воду замутить не смогли. Так сейчас мутят. Но тебя прилепить сложно. Все, кто в курсе, сомневаются. А менты без Карпенко не так и готовы брать все “на блюдечке”, хоть он и пытается надавить на старые контакты. Ситуация сейчас такая, знаешь, что оно никому не понятно, что лучше? За старых держаться или к новым лезть? Да и выслужиться перед столичным начальством всегда хочется больше. А вот оказаться связанным с опальным полковником особо никто не горит. Короче, есть шанс.

Казак повернулся и глянул на меня, прикуривая новую сигарету от первой. Бросил окурок в буржуйку.

- Ты нам никогда не отказывал, и мы тебе поможем. Мне Николай когда позвонил только, я поднял кое-какие контакты. Есть человек, на себя все взял. Надо было ему. Комбат нашел по своим каналам. Уже явился с повинной к нашим доблестным хранителям порядка. Расписал красками, как Сидоренко убивал. Даже пушку предъявил. Аргумент.

Казак ухмыльнулся сильнее, видно и в таком тусклом свете заметив, что сумел, удивил меня. Не тем, что нашли готового отсидеть. Кто-кто, а я знал, как это делается на своем опыте. А вот оружие преступления предъявить… Тут Казак прав, против такой улики, мой автомобиль, всего лишь припаркованный рядом, и “рядом не стоит”, если скаламбурить. Особенно, если человек этот рассказал ментам подробности места убийства, которые я через Николая передал.

- Да, мне Николай когда сообщил все, в голову пришла пара мыслей. Все сейчас бурлит. И найти того, кого нужно - легко можно, если знать, где искать. И уговорить помочь - не сложно, если дать гарантии, которых наниматель не подумал предоставить. Так что, это мы с тебя сняли. Можешь вылазить из этой норы. Из розыска ты убран. Мы не забываем тех, кто нам помогал. Но… - Казак задумчиво уставился в огонь, забыв о тлеющей в пальцах сигарете. - Остался Мартын, который явно тебе этого не спустит. Так что ты теперь - не меньше нас заинтересован в том, чтобы его подвинуть. Иначе - не видать спокойно жизни.

Я это понимал прекрасно. И хоть ощутил облегчение, пусть частично отпустило внутри - не расслабился. Вернуться я еще не мог, прав Казак. Мартыненко теперь меня в покое не оставит. И дураку ясно же, что я просек его комбинацию и теперь представляю для него опасность. Да и когда появился “виновный” - только идиот не поймет, что я с кем-то объединился. А против Мартыненко не так и много людей готовы выступить. Пальцев одной руки хватит. Так что теперь и мне, и Казаку с Комбатом следовало поторопиться, чтобы выиграть.

- И какие варианты? - так и не сдвинувшись с места за все время речи Казака, я вскинул голову и глянул на него с вопросом.

- Варианты… - Казак снова затянулся. - И снова - есть один вариант. Мы тут кое-что прощупали, и это нам немало стоило, как понимаешь, - Виталий хмыкнул. Я не перебивал. - Мартын ждет один груз, который завтра зайдет в порт Одессы и пройдет там через таможню. Мы уже это перетерли с кем надо, по своим связям и поручительствам, чтоб партия товара “пропала”. Твоя же часть - оформить это через свою фирму на нас так, чтоб “и комар носа не подточил”. Мартын деньги с этой партии наверх передать должен. Ему ее под личные гарантии доверили. И когда он ее потеряет - это вполне может стать последней каплей. Да и мы подключим наших людей. Благо, уже есть кого. В общем, это уже наши проблемы будут. Тебя я сам в аэропорт после этого проведу, - Казак ухмыльнулся. - Только назад уже дороги не будет, Серый. Ну и дела тут надо будет оставить. Сам понимаешь…

- Вам?

Мне не было жалко. Не этих дел. Тут главное, чтоб их затея выгорела. А я фирму на них перепишу без проблем. Сам все закрывать собирался. Да и за такую помощь - грех не отплатить по-честному.

- Против? - Казак снова заломил бровь.

Я покачал головой.

- Меня все устаивает.

- Вот и решили, - он довольно ухмыльнулся. - Собирай свои пожитки, и поехали с адвокатами разбираться.

Я хмыкнул: собирать мне было нечего. Все мое, на мне же и умещалось. Так что затушили буржуйку, подперли дверь. Николай, который весь наш разговор просидел в машине, не желая погружаться в это больше необходимого, повесил тот же замок, что висел на двери до нашего появления. И поехали.

Скажу честно, было стремно проезжать первые посты у города. Как когда-то в молодости, когда только освободился, все оглядывался на охрану, отходя от зоны. Вроде и знал, что свое отсидел, да и взял чужое на себя. А все подспудно казалось, что не выпустят, вернут сейчас назад, за решетку. Так и сейчас. Вроде и верил Казаку, что снят из розыска, а все равно расслабиться не мог. Но, ясное дело, не показывал. Да и впереди маячила реальная перспектива добраться до Бабочки. Это стимулировало жестче любого энергетика. Как и шанс спрыгнуть, уйти из этого мира “малой кровью” можно сказать. Ирония, однако. Помнится, в молодости так рвался сюда, не было здравой критики, считал себя вправе деньги грести и не размениваться, не плестись в очереди за земными благами, сам хотел все брать, и видел такую возможность в этой стороне жизни. А теперь не знал как вылезти, как выгрести из этого болота. Уже и отдать готов был все, а мутная жижа только булькала и затягивала глубже. Но я не собирался сдаваться.

Света

Катя осталась у меня в тот день. И не просто осталась, даже Костю вызвала, наверное, побоявшись, что одна может не справиться. Не знаю, может ее напугал мой рассказ о сфере “бизнеса” Сергея, может, просто вызвал потрясение. Но она решила, что подкрепление нам не помешает.

Костя приехал без вопросов. И так же спокойно, в общем-то, отреагировал на новости о моем семейном положении и “бизнесе” Сергея.

- Я не знал точно, но кое-что подозревал, - признал друг. - Артем еще в школе делал кое-какие намеки и по своей семье, и по связям с Сергеем. Хвастался, авторитет свой подымал среди парней. Да и контора твоего… - он усмехнулся и оборвал себя. - Мужа, - исправился. - То и дело всплывала в таких, не особо чистых делах по защите. Так что, догадывался.

Мы все сидели на кухне и пили чай. Я спать физически не могла. Да и ребят, похоже, на сон не тянуло со всеми этими подробностями моей жизни. Катя не дала мне выпить очередную порцию кофе. Сделала зеленый чай. Косте заварила черный. И пытались хоть как-то свести концы с концами, понять, что и как стоит делать. В основном говорил Костя, конечно. Я уже была не в том состоянии, чтобы адекватно думать, а Катя просто не знала что посоветовать.

- И я согласен с Сергеем, - продолжил друг, вертя свою кружку. - Тебе надо просто ждать и продолжать делать то, что обычно. Туда соваться - бессмысленно. Ты ничего и ни от кого не добьешься, что бы ни происходило. Я напишу друзьям, поспрашиваю, может кто знает? Отцу позвоню, но прямо все равно не полезу, чтобы тебя, если что, не втягивать. Думаю, сам Сергей хотел бы этого в последнюю очередь.

Я кивнула. Сама это понимала, как ни трясло бы меня при мысли о том, что же с Сережей? Как ни хотелось бросить все и рвануть в родной город. Только смысл? Прав Костя. Никто мне не скажет при встрече больше, чем по телефону. Я там - никто. Племянница, которую новые помощники и в глаза не видели никогда. Показать документы, что я жена? Подтвердить свой статус? Где гарантия, что я не ухудшу положение Сережи в таком случае? Тем более, если все действительно связано с той стороной его жизни, о которой любимый и все эти года не желал мне раскрывать детали?

И… Несмотря на пройденное время, я не забыла методов, которые могли применять эти люди, чтобы добиться своего. Похищение Малым и смерть родных все еще снились мне иногда. Особенно в последние ночи, когда я проваливалась в дрему урывками. Все мои глубинные страхи выползли наружу, оживленные ужасом из-за пропажи мужа.

- Но как? - я шипела.

И Катя подвинула ближе мою чашку, ясно дав понять, чтоб я пила. Еще и мед дала, который заставила Костю купить по дороге. Я мед не особо любила, но сейчас прислушалась к подруге. Голос звучал как простуженный.

- Что мне делать? Как управлять этим всем? Как в университет ходить? Не могу себе представить, - отчаянно призналась я.

Сережа был всем для меня. Моей опорой и осью всей моей жизни. Особенно в последние пять лет. Я не решала, по сути, никаких вопросов, кроме того, чем бы улучшить свой или его день? Что бы приятного сделать для нас обоих? Жила и радовалась. Точно, как “бабочка”. И не могла теперь сложить “два плюс два”, не понимала, с какого бока браться за планирование и как ухватить рукам свою жизнь, вдруг полетевшую в неуправляемый крен.

- У вас есть какие-то управляющие? Его помощники здесь? - уточнил Костя, который больше привык отвечать и за себя, и за сестру.

- Есть, - я отпила чай и постаралась собрать вязкие мысли. - Есть директор в турфирме. Заместитель Сережи в офисе. Есть еще нотариус или адвокат, не помню точно. Мне Сергей всегда оставляет его телефон, когда уезжает.

Костя оживился.

- Скорее всего, это его доверенное лицо и он в курсе того, что и как устроено в ваших делах. С ним и стоит в первую очередь решить, как поступать дальше. Не пугайся, - Костя посмотрел на меня настороженно, но решительно продолжил. - Я уверен, что он не исключал такой вариант, и не мог не подготовить все на случай, если… Что-то произойдет.

Друг закончил неопределенно. Но пауза повисла просто оглушающая. И у меня руки задрожали. И я, и Катя поняли, на что Костя намекал.

Не хотела думать о подобном! Даже в мыслях не могла допустить, что Сережа мог серьезно пострадать. Что мог… не вернуться. Погибнуть. Не представляла, как тогда сама сумею дальше жить? Ради чего? Все мои мысли и планы на будущее были связаны лишь с ним.

- Хочешь, можем завтра вместе к нему поехать? - видя, что я молчу, спросил друг.

Катя начала активно поддерживать, слишком уж рьяно кивая:

- И я с вами!

Все же, пусть не сразу, но я заставила себя собраться. Допила чай, так и не сказав ни слова, только кивнув в ответ на предложение Кости. Спрятала лицо в ладонях, уперев локти в стол. И попыталась как-то медленно и постепенно, по крошечной мысли, по шажочку, уложить это все внутри себя. Меня вынуждала и подталкивала к этому одна единственная мысль и понимание: Сергей точно не хотел бы, чтобы я доводила себя до такого состояния. Не перенес бы, если бы увидел меня сейчас. Сразу бы начал себя корить и считать виноватым.

Нет, я не хотела верить, что с ним случилось непоправимое. Я верила в Сережу. Доверяла его слову, данному мне давным-давно. Больше цепляться моему убеждению было не за что, и я мысленно ухватилась за его клятву: вернуться ко мне всегда, несмотря ни на что. Он всегда заботился обо мне и был моей опорой. А сейчас, похоже, пришел мой черед стать опорой для него здесь, что бы ни случилось там. Сережа велел мне оставаться здесь. Он рассчитывал, что я послушаю и сумею со всем справиться. А значит, не имела права подвести любимого.

ГЛАВА 20

Сергей

через неделю

Приземлились. Прошел контроль и таможню. Пропустили без задержек, хотя, реально не понимаю, как они не ощущали мандраж и тремор, который сотрясал каждую мою мышцу. Давно научился “держать лицо”, конечно, в любой ситуации. А уж после всего, случившегося за эти дни, так и подавно. И все же, внутри просто лихорадило. Колотило, будто в первой молчаливой и озлобленной драке на зоне ночью.

Багажа не было. Небольшой рюкзак. И за мной сейчас ничего не было. Человек без прошлого. Пустота за спиной. Все, что было там, в теперь уже не родной стране, оставил Калиненко и Филатову. Мне оно не надо. Более ценным сокровищем обладаю. Надеюсь, по крайней мере, на это. Да и помогли они мне без подстав, все по-честному сделали. И потом, я понимал, что им еще расплачиваться с тем, кто взял на себя убийство Сидоренко. А это - по чести - мой долг, пусть я и не виновен.

Интересно все вышло. С такого я начал свой путь в этом мире, подобным же и закончил. Во всяком случае, надеюсь на то, что поставил жирную точку на всем.

А теперь торопился домой, к своей Бабочке. И в тоже время, испытывал мандраж. Понятия не имел, как она пережила эти десять дней и что делала. Что-то слышала или нет о происходящем в нашей стране?

Даже не помню, как такси до дома довезло. Понял, что стою на крыльце перед подъездом и смотрю на наши окна, запрокинув голову. Погода влажная, моросит, оседает на волосах мелкими каплями. Кажется, в аэропорту тоже моросило, но я не помнил точно, не обращал внимания. А тут, словно только в себя и пришел. Проснулся.

Зашел, поздоровался с соседями, которые прошли мимо меня, куда-то торопясь. Они ответили. Все обыденно, привычно. Словно не происходило ничего. Резануло по нервам на контрасте. Еще больше внутри затрясло. Пешком поднялся на наш этаж. Позвонил. Но никто не открыл.

Тогда я вытащил ключи и зашел. Вдохнул полной грудью. Точно. Дома. Здесь пахло ею. Бабочкой. Я замер на пороге, едва закрыл дверь. Закрыл глаза, пытаясь надышаться этим запахом. Уюта, чистоты, своей любимой девочки. Словно этим мог очистить, смыть все, что осталось за спиной.

И только потом посмотрел на часы. Одиннадцать утра. Света, наверное, на парах.

Прошел по дому, на всякий случай, проверил. В гостиной ничего не изменилось: рассыпаны тетради и папки, какие-то бумаги и брошюры, книги. Бабочка готовилась к экзаменам и защите. В спальне залип. Сдвинуться не мог, настолько сильно ее рядом ощутил. И, черт возьми, как же мне ее не хватало! Сейчас эта нужда будто кислотой внутри разлилась. Но я не торопился, впитывал каждую мелочь. И казалось, что Света за дверью, только вышла.

Моя подушка лежала странно. Я не понял поначалу, почему Света ее посреди кровати кинула. И только потом дошло. Зубы сжал. Втянул воздух. Вину ощущал за каждую ее печаль и малейший дискомфорт. И вполне себе представлял, как ей было одиноко и страшно, понимал, что заставило в обнимку с моей подушкой спать, и в моей же майке, брошенной сейчас поперек одеяла.

Вышел из спальни, “на всякий пожарный” всю квартиру обошел, а на кухне рассмеялся. И такую любовь к ней почувствовал, что вину убрала. Как-то легче стало. Покрутил в руках свою кружку с уже едва теплым кофе. Отпил. Да, для меня делала, без сахара. Интересно, каждый день новый ставила, когда уходила на пары? Надеялась?

Взял с тарелки тост с маслом и откусил, наплевав, что подгоревший. Знал, что эти - лучшие, из того, что девочке моей удалось сварганить утром. Бабочка моя, к готовке вообще наклонности не имела. Или я ее разбаловал, на корню погубив все, что Динка когда-то дочери привить пыталась. Света каждое утро умудрялась хлеб пережарить самым современным тостером. До угля по краям. Мне самые светлые отдавала. Себе хуже брала. Я ругал ее, чтоб гадость не ела, и выбрасывал. Ходил в пекарню в соседнем доме, покупал сдобу. Или заранее, с вечера, когда с работы ехал, заезжал в ее любимое кафе и покупал на утро что-то.

Надеюсь, все эти дни Света не питалась сгоревшим хлебом. Всыплю ей, если так.

Улыбаясь сам не понимания чему, запихнул второй тост в рот, запил в два глотка холодным кофе. Блин. Вкуснее завтрака, наверное, за всю жизнь не ел!

И ясно стало, что верила. Несмотря на исчезновение. Наплевав на то, что не звонил и не объяснял ничего. Бабочка моя не сомневалась во мне. Доверяла, что вернусь, все сделаю, чтобы снова приехать к ней.

И понял, что не утерплю, не сумею усидеть на месте, ожидая ее. Заскочил в душ, на несколько минут, второпях переоделся, нашел расписание и, схватив ключи от машины, рванул в ее университет. Как пацан, ей-Богу! С таким нетерпением, с таким подрывом. Нахлынуло, накрыло, смело ту выдержку и контроль, на котором все эти дни себя держал и делал то, что было необходимо. Теперь можно забыть обо всем. Главное найти Свету. Обнять. Успокоить. И никуда больше ее от себя не отпускать!

Не доехал, а долетел, казалось. Не нарушал. Просто ощущение такое было внутри, которое не смог никому объяснить и словами рассказать. Свободы. Настоящей свободы. Полной. Когда теперь все могу. Жить могу. Просто жить с женой. Не оглядываясь назад. Не было больше Волчары. Только Сергей.

Возле корпуса, где у Бабочки должна была проходить лекция, народу толпилось полно. И плевать, что дождь продолжал моросить. Студенты. Кучковались группками, теснились друг к другу под навесами у входа. Грели руки о стаканы с кофе, тарахтели что-то. Я выучил язык, но не так хорошо, как Света. В таком гомоне не все разбирал, звуки сливались, оглушая. Поэтому даже не пытался понять. Оглядывался просто, высматривая: здесь Бабочка или в здание идти, искать по аудиториям?

И нашел-таки. Не знаю даже, как. Повернулся, будто дернуло что-то. Посмотрел назад, на лавочки под другим корпусом. Первым Костю увидел. Он стоял ко мне лицом, но сейчас говорил с девчонками, активно жестикулируя руками. Рядом с братом стояла Катерина, и кивала, видимо, подтверждая что-то в его словах.

А Бабочка стояла ко мне спиной. Бросила сумку на скамейку и обеими руками что-то держала. Наверное, свой стакан. Сутулилась как-то. Замерзла? Без шапки. И даже без капюшона. Точно всыплю. И плевать, что сам выскочил из дома с мокрой головой. Я то и не через такое проходил.

Сам не понял, когда пошел в эту сторону. Костя заметил меня первым. Но сказать ничего не успел, по-моему. Просто замолчал, а Бабочка (может и у нее чуйка сработала) уже вскинулась, повернулась и уставилась прямо на меня. Глаза в глаза. Обо замерли на секунду. Ничего у нее в руках не было. И перчаток не надела. Терла ладони, грея.

Я перевел дыхание. Не знаю почему. Просто понял, что не дышал. И Света будто бы не двигалась.

А потом побежала навстречу. Вот так, с места. Все бросив: и вещи, и друзей. Ничего никому не объясняя. Как с самого детства выбегала мне навстречу. И точно так же повисла на шее, вцепившись со всей силой. Едва не придушив, если честно.

Но и я сжал ее в объятиях с такой силой, что самому страшно стало. Вот теперь и правда отпустило. Растеклось жаром по венам облегчение. И такая дикая радость, что в голове зашумело. Волосы ее в рот лезли, в глаза, а мне плевать было. Кайф. Все. Ничего больше не хотел. Уже все, в чем нуждался, держал в руках. Моя Бабочка. Моя девочка.

Наплевав на все, ухватил ее за подбородок и впился в губы. Ни о чем не помнил. Все из головы вынесло этим ощущением чистого кайфа. И она не спорила, не отворачивалась. Ответила мне так же жадно и с такой же болью, нуждой, которую сам испытывал.

Правда, через пару секунд дернулся, вспомнив, что стоим на виду у ее друзей. Но тут уже Света в меня так вцепилась, что не отлепишься. Открыла глаза и уставилась в мои, не позволяя мне голову поднять. Наши лбы, носы, губы - прижимались друг к другу. Она выдыхала, дрожащими губами. Я вдыхал.

- Твои… - хотел напомнить.

- Знают, - и так все поняла Света. - Все им рассказала. Пока тебя не было…

Она замолчала. И я ничего не сказал, вдруг утонув в ее глазах, заметив то, что поначалу не увидел просто. Другое выражение. Глубокое, что утонешь, не вынырнуть из него. Полное страха, но не дикого, осознанного. Понимания и боли. Но и силы. Стойкости. Не было девочки. Не прав оказался. Не сумел, не создал ей сказку. Как ни старался, мир победил. И на меня смотрели глубокие и темные глаза женщины. Которая все понимала. И которую трясло, но она все равно старалась, держалась. И не сломалась. Сумела выдержать это все, продолжая в меня и мое слово верить.

- Прости, Бабочка, - выдохнул я, ощутив новый удар вины.

Опять напортачил. Столько обещал, а сам и макнул в суровую реальность, по своему недосмотру и расслабленности.

- Ну что же ты глупый такой, Сережа? - всхлипнула она.

Я не знал - почему. Рассмеялся от облегчения, вспомнив наши вечные препирания, когда я считал, что знаю что-то лучше, а она мне свое доказать пыталась. Света тоже хмыкнула. Задрожала сильнее, забралась ледяными руками мне под пальто. Лицом прижалась к шее.

- Вернулся же. Я знала, что вернешься. Ты мне обещал. Люблю тебя, - запрокинув голову, прошептала она мне в подбородок. - Только больше так…

- Никогда, Бабочка, - теперь я ее оборвал. - Все, драгоценная. Мы - свободны. Что хотим, то и делаем теперь.

- А убийство? - еле слышно прошептала Света в район моего свитера.

- Откуда знаешь? - удивился. Всему. И осведомленности, и тому, что все равно при этом так встретила. Без сомнений. Бабочка моя.

- Костя пытался хоть что-то узнать. Звонил, писал знакомым, кто там остался. А потом ему Артем сам написал. И сказал, что отца убили и… - Она сделала глубокий вдох. - Что тебя подозревают. Но он не верил, Сережа. Даже он не верил. Говорил, что у отца враг был серьезный. Но точно не ты. И это все как-то тупо…

- Не я, Бабочка. Не я. - Снова сжал ее до хруста. Притиснул к себе. - И как не пытались повесить, не вышло. Обломали об меня зубы. Все подозрения сняты. Нашли виновного.

- Кто? - она подняла свои глаза-угольки на меня.

И снова резануло, как изменилось это выражение, враз сделав ее взрослой. И слишком умной. А еще, я понял, что мне пофигу. Люблю ее. Влюбился снова. В жену. В Бабочку свою. В такую, какой бы она ни была. Главное, что моя. И теперь уже ничего не мешает.

- Не важно, Бабочка. Это уже не наше дело. Свои там со всем разберутся. Это уже их дело. Наше все - здесь.

Она облизнула губы, будто еще что-то хотела спросить. Но промолчала и только кивнула.

- Пошли домой? - то ли предложила, то ли попросила она.

- А пары? - уточнил я, хотя сам был обеими руками “за”.

“Да какая разница? К черту эти уроки! Она мне нужна! Сейчас. В эту же секунду просто”

- Отработаю.

Света не дожидалась больше, схватила меня за руку и потянула к скамейке, где вещи бросила. Будто услышала, по глазам прочла все мои мысли. Жадные и рванные. Горячечные. Я кивнул ее друзьям, не совсем зная, что и как им Бабочка пояснила. Но ребята, вроде, не выглядели ошарашенными. Скорее, оба радовались.

- Спасибо, - поблагодарил обоих, уже поняв, что друзья поддержали мою Бабочку.

Оказались самыми надежными. И даже порадовался, сумел, что когда-то уговорил ее с ними не рвать.

Костя кивнул и за себя, и за сестру, которая не могла скрыть свое облегчение. За Бабочку, думаю. И я в который раз подумал о том, как много потерял их отец, отдалив детей от себя после смерти жены. Оба замечательными людьми стали. Надежными. Искренними.

Пожал руку Косте. Улыбнулся Катерине, не впервые “спасающей” мою Бабочку. На автомате как-то, натренированный за многие годы привычкой “выдерживать линию” в любой ситуации. А у самого уже крышу рвало. Никого не хотел видеть, по факту. Ничего надо не было. Только Бабочка! И я поддался. Сдался на милость этой своей нужде! Схватил крепче дрожащие пальцы Бабочки. Уже сам потащил Свету к машине.

Домой. Домой! Никого больше не хотел видеть и слышать. Ничего сейчас не было нужно. Все остальное потом. А сейчас мне ощущением Светы в своих руках хотелось насытиться за все эти гребанные дни.

Света

Не верилось. Просто не верилось. Хотя я не позволяла себе отчаяться и все это время ждала. Убеждала себя и Катю, что любимый вернется. Подруга не спорила и не перебивала, только обнимала меня крепко. Особенно после того, как Костя про убийство узнал… Но я продолжала говорить, что Сережа вернется. Не сегодня, так завтра. И завтрак ему каждый день готовила, как дура рыдая над кофе. Но заставляла верить и себя, и друзей, что он со всем справится. Он мне слово давал. А Сереже я верила, как никому в мире.

И вот он! Здесь! Я знала, что приедет! И плевать на отчаяние, которое приходилось придушивать ежеминутно!

Хотелось ухватиться за него руками и ногами, уцепиться за шею, прижаться всем телом и не отпускать от себя и на шаг. Дышать им. Но я этого не делала. Просто продолжала держать Сережу за руку. И не могла отвести от него глаза. И он держал мою руку. Даже когда мы в машину сели, не хотел отпускать.

Мне грудь распирало: от радости, от невероятного облегчения, что вернулся. Здесь. Живой. Со мной! И так много хотелось рассказать, спросить… Но я молчала. Боялась, что если рот раскрою - разревусь, как девчонка. А он переживать начнет. И себя корить будет. Я же знаю. Не хотела добавлять ему мороки и волнений. Наоборот, что угодно сделала бы, чтобы и Сережа сейчас только облегчение и радость испытывал. Видела же, ощущала, насколько он устал и измотан, пусть и делает вид, что все нормально, и он - непробиваемый. Это лет пять назад он смог бы меня провести таким видом, поверила бы. А сейчас, не нуждалась в придуманном “непробиваемом” образе. Знала, что тоже человек. Со своими ошибками, сомнениями и страхами. Очень многое поняла за эти дни. Наверное, больше, чем за всю предыдущую жизнь с ним. Прочувствовала на своей шкуре, как непросто еще о чем-то думать, когда внутри все от боли и тоски в узел сворачивается, а ты вынужден о других думать, дела решать, обеспечивать стабильность, да еще и работникам своим внушать уверенность, что все нормально и запланировано. Много чего поняла за последние дни и ночи, особенно, когда пошла с Костей к поверенному, чтобы хоть немного в ситуации с делами любимого разобраться. Никогда до этого не думала. А тут… Как прозрение, наверное. Не особо приятное для самой себя. Потому что задумалась о том, как жила. Осознала (причем, подозреваю, что до сих пор не в полном объеме), сколько Сережа всегда на себе тянул, не позволяя ничему омрачать моего существования, отводя любые “тучи” с моего небосклона, лишь бы я ни о чем не беспокоилась.

Я стыд испытывала. До сих пор. Не знаю… Нет, знаю, он этого не хотел бы. И не считал, что мне или ему стоило бы вести себя иначе. Но мне моя мама вспомнилась. И та жизнь, для которой меня готовили. Выходит, хоть и считала я раньше, что буду вести себя иначе, а именно так и вела себя, как мама говорила? И даже если Сергей не возражал, меня совесть замучила. И противно в какой-то момент стало - за саму себя. За свою детскую наивность, которую уже можно было назвать и глупостью. Пустотой… Ведь хотела быть для него, если не опорой, но поддержкой. Облегчить все то, чем жил Сергей. Дать столько же, сколько он мне давал…

Многое поняла я за это время. Не особо приятное и простое и о себе, и о Сереже. Нет, ни на грамм не стала любить его меньше. Даже больше, наоборот. Просто осмысленней. И обдумывать теперь прекратить не могла, анализировать все то, что могла бы сделать для него, а не делала… И безумно, ошалело боялась, что не успею теперь сделать. И тут же начинала давить этот страх в себе, заставляя верить, отвергая сомнения, из последних сил вытягивая на поверхность души свою веру в любимого.

Сработало же!

Он сидел рядом. А я губы кусала, чтобы и не начать рыдать. Смотрела на него, как на чудо неземное. И обожала. Воздухом захлебывалась от радости, счастья и любви к Сереже. И молчала, чтобы в голос не зареветь.

Только прижалась лбом к плечу Сергея, и все. Лишними были слова, по-настоящему не нужными. Я почему-то точно знала: что ни скажи, все будет пустым и ненастоящим против этого касания рук, кожи к коже, взглядов. Не знаю почему раньше так остро не ощущала. А сейчас: хорошо все вроде бы, а мне даже больно от этого ощущения в груди, и выть хочется, хоть я и счастлива.

Но и эти эмоции старалась сдержать. Глупо будет, если разревусь. Сергей точно начнет волноваться. А я этого меньше всего хотела. Смотрела на него и понимала, что и без того любимый вынес за эти дни предостаточно. Даже не знаю, вроде бы улыбка у любимого просто сияющая, и глаза, горели, казалось. И, вообще, от него словно веяло каким-то таким непривычным пониманием, каким-то ощущением свободы, что ли. Будто все может: даже взлететь, если захочет. Но при этом всем, я видела и словно запавшие глаза, окруженные тенями, чего не было, когда Сережа уезжал; и черты лица любимого стали более резкими, острыми, очерченными и злыми… Правда, это становилось заметно лишь тогда, когда он смотрел в сторону. А стоило Сереже повернуться ко мне, и та самая улыбка, от которой уже у меня все в груди распирало от счастья, сияющий взгляд - затмевали остальное. Все это заставляло молчать и не спрашивать об остальном. Знала, что все равно не расскажет больше уже озвученного. Да и надо ли оно мне? Главное, что теперь Сережа здесь, рядом.

И рассказать так много хотелось: как боялась за него, как ждала, о той прострации, что без него ощущала. И еще о том, как пыталась разобраться во всех его делах и заботах - наших, по сути, но которые Сережа всегда лишь на себя взваливал.

Но я не торопилась. И это сейчас было лишним. Ничего не имело такого значения, как взгляды, которые мы едва развести могли, чтобы Сережа нормально машину вел. Еле до дома доехали. И в квартиру не зашли, ввалились. Не могли оторваться друг от друга: он меня к себе прижимал, а я Сергея на себя тянула. Со смехом, в котором у меня, если честно, все невыплаканные слезы звенели (а Сережа это слышал, видела по его темнеющим глазам), завалились на диван в гостиной. И все, двигаться с места больше не хотелось. Ни ему, ни мне. Вцепились друг в друга, как сумасшедшие. Ну я, во всяком случае, так. Сережа меня, как всегда, очень бережно обнимал. Но крепко-крепко. И провалялись так до самых сумерек, кажется. Почти не двигаясь. Запутавшись руками и ногами, глядя друг на друга. То смеясь, то пряча свои эмоции, которые оба в этом расставании чувствовали. Целовались. Как-то разорвано что-то рассказать друг другу пытались. То он, то я начинали говорить, и через два слова умолкали, снова тянулись к губам другого, к глазам, к коже. И опять что-то обсуждали. Пока, наконец, не решили, что надо бы хоть до кухни доползти, поесть что-то.

- Ты что, все эти дни горелым хлебом завтракала? - словно вспомнив о чем-то, вдруг серьезно так и хмуро глянул на меня Сережа, поднимаясь с дивана.

Я моргнула, не сразу сообразив, что он уже заходил домой и, наверное, видел завтрак, который я ему оставляла.

- Нет, ты что? - соврала тут же, не успев еще подняться. Запрокинула голову, создавая невинный взгляд.

И он это сразу просек. Нахмурился весь еще больше.

- Бабочка, всыплю, - с угрозой навис любимый надо мной. - Выкинь к черту этот тостер, нечего мне своим здоровьем рисковать! Купить что-то нормально сложно, что ли? - начал Сергей.

А меня “порвало” в этом что-то. В его словах. Это “выкинь” всю выдержку и упрямство на корню размело. И слезы сами по щекам побежали. Руки затряслись. Срыв, наверное. Не знала. Не умела еще так хорошо контролировать себя. Пыталась справиться, и только хуже все стало. Заревела в голос, попыталась отвернуться, когда Сережа, просто почернев в лице, рухнул коленями в пол передо мной.

- Света? Драгоценная моя, ты что? - обхватил меня руками, просто сгреб в объятия, не обратив внимания, что стараюсь увернуться.

Хотела воздуха вдохнуть, как-то в себя прийти. И ничего не вышло.

- Не хочу выкидывать, - ревя, как дура, вцепилась все-таки в его шею. - Ничего не хочу выкидывать. Мне все нужно. Все, что ты… Что наше… Твое

Дрожа всем телом, несла какой-то бред. И Сережу в руках сжимала. Потянулась к его лицу, начав любимые черты целовать. Губы сжатые. Скулы, ставшие такими острыми. Глаза, потемневшие от его боли.

- Не говори так, любимый. Я научусь эти дурацкие тосты готовить для тебя, - всхлипывая, пообещала. - Только не надо… НЕ выкидывать. Ничего. Мне все надо. Ты…

Ну причем тут тостер, вроде бы? Вообще ни при чем.

Я уткнулась в его плечо, поняв, что так и не сумела справиться, быть до конца сдержанной и взрослой, как ни пыталась. Или “девочки” могут плакать в любом возрасте? Женщины. Тем более, когда так сложно и больно без самого родного человека было.

- Ты мне так нужен, Сережа, - тихо прошептала я. - Как воздух, просто.

Он стиснул меня, забыв о бережности и осторожности. Так сильно, неудобно. Но я просто блаженство ощутила от этих объятий. Потому что рядом он, со мной.

- Бабочка, драгоценная моя, - его ладонь сжала мой затылок, поднял мне голову. Прижался губами к моему рту. - Ты - мое все. Знаешь же?

Сережа смотрел мне в глаза таким напряженным взглядом, что меня еще больше затрясло. Кинулась к нему. Стукнулась лбом о щеку. Сама к его рту прижалась.

- И ты - мое все, - прошептала любимому в губы. - Ничего не надо больше. Только бы ты был.

Именно сейчас поняла, что и от счастья бывает больно. И тяжело, и невыносимо. Но ни за что бы от этой тяжести и боли теперь не отказалась. И плакать почти перестала. А Сережа мои слезы губами собрал, не прекращая обнимать. Будто слово давал, что теперь, и правда, никогда не оставит. И я верила. Знала, что и сама все для этого сделаю, чтобы всегда быть рядом с ним, делать его счастливым.

Content

Горовая Ольга Бабочка