Сергей Иванович Гусев-Оренбургский

Багровая книга

Погромы 1919-20 гг. на Украине

Памяти большого русского писателя и гражданина Сергея Ивановича Гусева-Оренбургского, умершего в эмиграции

Памяти русского общественного деятеля, близкого к «Союзу Возрождения России», председателя Комитета помощи пострадавшим от погромов, Николая Ивановича Ильина

Памяти великого множества безвинно убиенного еврейского народа

С.И. Гусев-Оренбургский

“Багровая книга. Погромы 1919-20 гг. на Украине.”

Изд-во “Ладога”, Нью-Йорк, 1983.

OCR: Александр Белоусенко; вычитка и форматирование: Давид Титиевский; май 2008.

--------------------------------------------

Печатается по изданию: С.И. Гусев-Оренбургский, Багровая книга. Погромы 1919-20 гг. на Украине. Харбин, издание Дальневосточного Еврейского Общественного Комитета помощи сиротам-жертвам погромов («ДЕКОПО»), 1922.

Many people have heard of the famous "Crimson Book." Few, if any, have read it. For it has been buried for more than sixty years in Soviet archives.

It is called Crimson, because its pages are drenched with rivers of human blood.

The book portrays the waves of bloody pogroms against Jews that swept the Ukraine in 1919–1920. It was written by a distinguished Russian writer, a former priest, son of an Orenburgh Cossack, Sergei Gusev-Orenburgsky. The pages of his book do not speak to the reader — they scream of pain and anger.

The document-based "Crimson Book" is remarkable for its deep penetration of human psychology, for its brief, precise powerful style, devoid of all sentimentality. It is these qualities that make the "Crimson Book" one of the most compelling works in world literature. The "Crimson Book" shows that always, in every era of persecution against Jews, indignant voices of the best representatives of Russian intelligentsia were heard, and that the great literature of Russia always resisted the waves of anti-Semitism. It is only in Soviet Russia that those voices are never heard.

It is our duty to bring this fiery book back from obscurity. Every man or woman who takes hold of it must preserve it and pass it on to the next generation, so that it is never lost, burned, or forgotten in archives. A wide distribution of this book may prevent a new Holocaust.

On the last page of this extraordinary book, the reader will find these words:

"Here are the facts. Speak of them, shout of them at the top of your voice. Citizens, people of good faith! It is your duty, your responsibility to the human race."

ПРЕДИСЛОВИЕ К НАСТОЯЩЕМУ ИЗДАНИЮ

«Багровая книга» — страшная книга. Багровая она потому, что на ее страницах реками запеклась человеческая кровь.

Таких книг немного в истории народов.

Составлена «Багровая книга» по официальным документам, докладам с мест и опросам пострадавших. Но документы эти и официальные материалы никогда бы не зазвучали с такой силой, если бы они не попали в руки большого русского писателя и гуманиста Сергея Ивановича Гусева-Оренбургского.

Это он, сын оренбургского казака, бывший священник, содрогнулся от вида человеческих деяний. Страницы его книги не говорят, — они кричат от боли и гнева.

«Багровая книга» начинается с Пролога. Он — как звуки трагической увертюры — простые, точные, краткие слова с силой падают и ударяют по струнам, предвещая бурю:

«Проходит перед нашими глазами… массовое кровавое действо, — страшный кровавый разлив, оставивший за собой все ужасы протекших времен.

Никогда не падало такое количество жертв.

Никогда евреи не были так одиноки.

Никогда безысходность их положения не была так ужасающа.

…Теперь по ним, распластанным по той же украинской наковальне, ударяет не молот, не два, а все молоты, какие только работают на этой дикой и злой почве. Они бьют по ним без устали, днем и ночью, летом и зимою.

…Теперь всё проходит на наших глазах. Мы видим, правда, только часть картины, ибо другие части закрыты еще непроходимыми кордонами. Но, что доступно нашим глазам и ушам, мы видим и слышим…

Мы слышим и считаем.

И скорбные результаты подсчетов могут быть только безмерно ниже действительности».

Вот уже более 60 лет «Багровая книга» захоронена в советских архивах. Считаем своим долгом выпустить эту книгу в свет, вытащить ее из архивной пыли, не изменив в ней ни строчки, ни орфографии, — с тем, чтобы слова этой БАГРОВОЙ книги — въелись в память всех — евреев и неевреев.

Такие книги должны жить, потому что они предотвращают угрозу новой Катастрофы.

Никакое описание не может передать ужас от простых и беспощадных слов этой книги.

Пусть потомки искалеченных, изнасилованных, зарубленных — всех убиенных — и потомки тех, кто калечил, насиловал, убивал, прочитают эту страшную книгу. И пусть они объединятся, чтобы никогда не допустить повторения жутких насилий над человеком, — над человеком, какой бы он ни был расы, национальности и вероисповедания.

Пусть кровь, так густо запекшаяся на страницах этой Багровой книги, остановит руку палача в любой точке земного шара.

В потоке крови и горя — вы узнаете много знакомых вам с детства мест. Многие наверняка узнают подробности о судьбе своих близких. Жители города Киева узнают о судьбе обитателей целых улиц и домов — адреса их точно указаны. География погромов — это география Украины. Вот далеко не полный перечень пострадавших от погромов городов, сел, местечек (названия старые): Киев, Житомир, Кременчуг, Екатеринослав, Нежин, Конотоп, Бахмач, Белая Церковь, Тараща, Черкассы, Смела, Проскуров, Елизаветоград, Фастов, Радомысль, Фельштин, Ровно, Тульчин, Умань, Винница, Погребище, Плисков, Гайсин, Тростянец, Новоград-Волынский, Янов, Теофиполь, Кривое Озеро, Каменный Брод, Брацлав, Фундуклеевка, Каменец-Подольский, Голованевск, Прилуки, Литин, Васильков, Чернобыль, Триполье, Ржищев, Иванков, Корсунь, Ладыженка, Новомиргород, Пирятин, Межигорье, Коростень, Борзна, Черняхов, Бердичев, Белошица, Ушемир, Россава, Золотоноша, Переяслав, Зятковцы — и т. д., и т. д.

Гусев-Оренбургский этой своей книгой сказал правду — жестокую и страшную. Он сказал ее, потому что любил Россию и хотел видеть ее народ духовно чистым и незапятнанным.

Истинный гражданин тот, кто не прячет правду от народа, а говорит: вот она, правда, горькая, страшная, и надо сделать так, чтобы эти позорные события не повторились. Ибо события эти страшны не только для евреев, которые тысячами и миллионами уже почти столетие бегут из России — от погромов, от физического истребления, от унижений. Они страшны для всего российского народа, потому что они развращают его душу. Там, где ребенок с детства видит, что топором и ножом или просто нагайкой можно расправиться с бесправным инородцем, — там этот ребенок, став взрослым, привычно пустит в ход топор и нож и по другому поводу. Привычка пускать кровь из другого кончается привычкой пускать кровь из своего же брата…

Истинный гражданин тот, кто не прячет правду от народа, а говорит: вот она, горькая и страшная! Надо сделать так, чтобы смыть пятно этого позора.

* * *

Мы слышали о еврейских погромах — но разве мы о них знали? Нет, в Советском Союзе об этом не принято вспоминать. Поколения, которые родились уже в 30-40-х годах и позже, — знали о погромах только понаслышке. Разве мы знали, как кололи штыками, рубили на части беззащитных людей, как закапывали их полуживыми в могилы, как топили, сжигали живьем сотни тысяч людей — еще до гитлеризма — только за то, что они евреи? Вот, оказывается, когда уже запрягали людей, заставляли жертв рыть себе могилы, есть землю, петь — на потеху убийцам — громко, «от сердца», когда терзают и убивают. Вот, оказывается, когда уже зарывали живьем в могилу, — послушайте, что рассказывает об этом еврейская женщина, одна из бесчисленных страдалиц «Багровой книги»:

«…мужа загнали на христианское кладбище и легко ранили в плечо. Затем раздели донага и бросили в заранее вырытую могилу. Стали засыпать землей.

Муж сел в могиле.

Стал умолять не убивать его.

Мольбы не помогали.

Тогда он принялся выбрасывать руками из могилы землю.

Убийцы не препятствовали.

Они только смеялись:

— Посмотрим, кто одолеет.

Их было пять человек

Когда мы впоследствии откопали его, он лежал лицом вниз, с согнутыми ногами и ртом, забитым землей».

Это было в Елизаветограде.

А вот что произошло на вокзале в Черкассах:

«Раздели нас, оставили в одном белье.

И стали расстреливать.

Первым упал Коневский.

…Что было после, — я не знаю.

Очнулся я вечером, в темноте; боль в костях и животе была такая острая, что я сейчас же снова потерял сознание, но через несколько минут пришел в себя. Рядом со мной лежали трупы. Я поднялся на ноги, белье мое было все в крови, недалеко от меня раздавались стоны умирающего. Я собрал все свои силы и стал пробираться к нему. Кругом никого не было, совершенно тихо, и в тишине стоны явственно слышались.

Я, однако, его не мог найти.

…Опять потерял сознание.

Сколько я пролежал в забытьи, не знаю, но, когда очнулся, оказалось, что я лежу рядом с Коневским, и что это он стонет.

— Коневский, — обратился к нему, — может, вы встанете, и мы постараемся пробраться домой?

— Нет, — ответил он, — я умираю. Прошу вас: найдите сына, положите его рядом со мной, я его хочу перед смертью обнять.

Мне удалось найти его сына.

Он был мертв.

Я отца придвинул к нему.

Он его обнял, заплакал, вздохнул и умер».

…Местечко Тростянец… Стоп, остановись, мгновенье! Это должно войти в память всех:[1]

«…С утра другого дня гудел набат.

Бандиты метались по местечку, грабили и производили одиночные убийства, отыскивали спрятавшихся мужчин и уводили их в комиссариат… На вокзальную улицу никого не пропускали, и никому из женщин не было известно, что делается в комиссариате. Но все же женщины узнали новость, мигом облетевшую местечко:

— Роют могилу!

За местечком, при бассейне, куда сваливают нечистоты завода, действительно, рыли могилу — длиною в тридцать пять аршин, военного образца.

…Разъяренная толпа с дикими криками:

— Режь… бей жидов… до единого…

Бросилась к комиссариату. Окружила его.

Открыла стрельбу залпами. Бросали внутрь бомбы и ручные гранаты. Неистовые крики и вопли оглашали воздух, рвались гранаты, а с ними разрывались и уродовались тела свыше четырехсот человек мужчин и детей, обезумевших от ужаса и боли. Несчастные жертвы в смертном томлении припадали к земле, молили о помощи, кричали и рыдали.

Но в толпу был брошен кровавый лозунг:

— «Живых не оставлять».

И вот, убедившись, что не так-то легко и скоро перебить насмерть такую массу людей, они ворвались в здание комиссариата и там ножами, штыками, топорами довершали свое дело. Снова метали бомбы и гранаты в массу обезумевших от кошмара людей. Были пущены в ход орудия кустарного производства: особые пики для прокалывания насквозь жертв. Действовали косами, серпами, кирками, каблуками. В помещении образовалась река крови, в которой плавали жертвы. Тут были пытки и мучения, издевательства над мертвыми и полуживыми.

…И здесь в неимоверных муках испустили свое последнее дыхание отцы с тремя, пятью и единственными сыновьями. Здесь гибли девочки-подростки на шеях своих отцов. Тут были умучены и зверски изрезаны отец Берман с двумя дочерьми, крепко обнявшими отца и просившими убить их вместе с ним. Так же погиб Могилево с двумя дочерьми, защищавшими его. Погибли восьмидесятилетние старики…

В течение пяти часов продолжалось это.

А потом клочки четырехсот трупов были связаны и свалены в приготовленную днем могилу…

Колокола все не смолкали.

…Плач, рыдания, вопли, истерики, безумие, смерти от разрыва сердца, вот что было на рассвете в местечке одиннадцатого мая, когда стало известно об истреблении мужчин в комиссариате. Женщины припадали к земле, бились в пыли и молили о смерти.

…Местечко замерло.

Никто не просил ни пищи, ни помощи.

Дети тихо умирали на груди своих полумертвых матерей. По временам доносился лишь шум из оставленных домов, где хозяйничали бабы и хулиганы…»

Таковы живые картины, переданные писателем-гуманистом со слов мучеников. И картин этих — великое множество, и каждая — сюжет для трагедии.

Этого забыть нельзя.

Пусть пепел зарубленных, сожженных, потопленных, изнасилованных — всех убиенных — звучит всегда в наших сердцах, сердцах наших детей, детей их детей — и так всех поколений, пока не исчезнет с лица земли последний расист.

Нам выпала большая честь — возродить из пепла эту пламенную книгу. И каждый, кому попадет в руки эта книга, должен сохранять и передавать ее из поколения в поколение — чтобы она никогда не пропала, не была сожжена, не затерялась в архивах… Ибо своим широким распространением она может предотвратить новое преступление.

Из небольшой искры простого попустительства антисемитским и любым шовинистическим настроениям при соответствующих условиях может вспыхнуть пожар большой войны. Так было во Вторую мировую войну: началось с травли гитлеризмом евреев, а кончилось всемирным пожаром. Антисемитская политика есть политика античеловеческая.

Пусть эта книга дойдет и до советского правительства, которое попустительствует — раздувает антисемитизм.

С первого дня советская власть провозгласила равенство всех наций перед законом и свободу самоопределения народам. Но равенство и свобода остались на бумаге.

О том, как и по сей день к «равенству народов» относятся кремлевские правители, всем известно. О планомерном уничтожении еврейского народа немецко-фашистскими захватчиками в советской печати не принято вспоминать. Долгие годы не было памятника в Бабьем Яру, пока кости расстрелянных и живьем захороненных сами не напомнили о себе: были выброшены стихийными силами наружу как укор мертвых живым, как возмездие за забвение. Антисемитская власть не желает сочувствия евреям.

В глубоко скрытых своих тайниках она не желала этого с первого дня своего существования. Показательна в этом отношении судьба «Багровой книги».

В самые тяжкие дни Белого движения руководители его приняли решение об издании этой книги. Они не боялись признаться в том, что к повсеместному массовому издевательству над беззащитным гражданским еврейским населением отдельные части Белых войск тоже приложили свою руку. Те, кто пытались издать эту книгу, понимали, что революция и гражданская война неизбежно выплескивают на поверхность человеческие отбросы и своевременный голос протеста против средневековой дикости может предотвратить дальнейшие преступления.

Предполагалось, что книгу издаст «Союз Возрождения России», пишет Гусев-Оренбургский, «но разгром деникинского добровольческого движения помешал этому: два года книга лежала под спудом». В 1922 г. книгу издал «Дальневосточный Еврейский Общественный Комитет помощи сиротам — жертвам погромов» в Харбине. Издал так, как она была написана Гусевым-Оренбургским.

Большевики же поступили по-другому.

На заре советской власти они уже переделывали историю в свою пользу.

Книга была издана издательством Гржебина и отпечатана тиражом в несколько десятков экземпляров в типографии «Пропагандист» в Петрограде. Послесловие к книге написал М. Горький. Но это уже была другая книга: большевики «отредактировали» ее по-своему. Они принизили пафос этой книги, преуменьшили статистику жертв. А главное они изъяли из этой книги все материалы об участии в погромах советских регулярных войск и партизан. А это составило ни много, ни мало — около 100 страниц. Даже название книги было изменено: «Багровая книга» более не существовала. В свет вышла другая книга. Но и эта книга была спрятана от народа.[2]

«Багровую книгу» мы издаем не как памятник ненависти и зверств, а как общечеловеческий памятник того, что никогда не должно повториться. Никогда ни один народ не должен издеваться над другим народом.

Свое предисловие я заканчиваю словами, которые вы прочтете на последней странице этой книги: «Вот факты. Говорите о них, кричите о них. Граждане, честные люди, это Ваш долг, Ваша человеческая обязанность».

Подписались под этими мужественными словами в те дни, когда происходили эти события:

Бюро Лиги борьбы с антисемитизмом при Киевском Областном Комитете Всероссийского Союза городов в составе представителей: Киевского Областного Комитета Всероссийского Союза Городов, Всероссийского Земского Союза, Национального объединения, Национального центра, Союза Возрождения России, Киевского Совета профессиональных союзов, Союза учителей школьных и домашних, Союза врачей, Союза техников, Союза журналистов, Международного Красного Креста, Комитета помощи пострадавшим от погромов при Российском Красном Кресте, Общества истинной свободы имени Льва Толстого, Центрального бюро кооперативных объединений и Общества «Разума и Совести».

РОЗА БРОНСКАЯ

СПРАВКА. (Вместо предисловия)

Настоящая книга составлена по материалам «Комитета помощи пострадавшим от погромов» при Российском Красном Кресте, в г. Киеве.

Использованы материалы по совету и с разрешения председателя «Комитета помощи», известного общественного деятеля, примыкавшего к «Союзу Возрождения России», Николая Ивановича Ильина.

Пролог составлен по данным доклада Ильина. Первая часть — по докладам и отчетам с мест. Вторая и третья часть — по протоколам опроса пострадавших и свидетелей погромов.

Книга писалась спешно, при Деникине в г. Киеве, под звуки обстрелов и гул погромов; заканчивалась в разгаре эвакуации в Ростове.

Книга преследовала цель абсолютно объективного исследования. Первоначально предполагалось, что книгу издаст «Союз Возрождения России», но разгром деникинского добровольческого движения помешал этому: два года книга лежала под спудом.

Впоследствии Госиздательство в Москве приобрело ее, но в виду предупреждения, что она увидит свет только через несколько лет, пришлось взять ее обратно. Книга приобретена книгоиздательством Гржебина в Берлине, где должна была выйти под редакцией и с предисловием М. Горького, но второй год лежит без движения.

В настоящее время она выпускается «Дальневосточный Еврейским Общественным Комитетом помощи сиротам-жертвам погромов» в Харбине, который приобрел право на одно издание.

С. ГУСЕВ-ОРЕНБУРГСКИЙ

14 июля 1922 г.

Пролог

История Украины — это летопись еврейских погромов. Мы знаем о свирепой Хмельничине середины XVII века. Мы слышали о долгой и страшной Гайдаматчине средней трети XVIII века. Многие из нас переживали погромы 1881–1882 годов. Отлично помним мы октябрьские деяния черносотенцев в 1905 году.

Теперь…

Проходит перед нашими глазами пятое по счету украинское массовое кровавое действо, — страшный кровавый разлив, оставивший за собой все ужасы протекших времен.

Никогда не падало такое количество жертв.

Никогда евреи не были так одиноки.

Никогда безысходность их положения не была так ужасающа.

В революционные эпохи 1881 и 1905 годов еврейские погромы были кратковременны, — они налетали как мгновенный шквал, как Самум в Сахаре. Теперь — это сплошное, непрерывное, перманентное бедствие. Во времена Хмельничины и Гайдаматчины евреи были между молотом и наковальней. Теперь по ним, распластанным по той же украинской наковальне, ударяет не молот, не два, а все молоты, какие только работают на этой дикой и злой почве. Они бьют по ним без устали, днем и ночью, летом и зимою. Наконец, прежние черные годины относятся к далекому прошлому. Может быть преувеличены бедствия, может быть цифры погибших ниже тех, о которых повествуют трогательные элегии. Теперь все происходит на наших глазах. Мы видим, правда, только часть картины, ибо другие части закрыты еще непроходимыми кордонами. Но, что доступно нашим глазам и ушам, мы видим и слышим…

Мы слышим и считаем.

И скорбные результаты подсчетов могут быть только безмерно ниже действительности.

Гражданская Война

Никто не станет теперь спрашивать — откуда несется этот страшный, грязный, разбойный и грабительски поток — всякий это видит и знает.

Он возник из гражданской войны.

Он течет из озер крови и слез, наполняющихся в гражданской войне. Он питается гражданской войною. И, по-видимому, он так и не кончится, — если он кончится, пока не придет конец гражданской войне.

9-го ноября 1918 года вспыхнула революция в Германии. И тогда пробил час не только Вильгельма II в Берлине, но и генерала Скоропадского в Киеве. Началось повстанческое движете против гетмана. В какой-нибудь месяц петлюровская Директория смыла его без остатка. Всего через пять недель после начала германской революции — 11-го декабря Киев был взят Петлюрой. Но еще до того, почти одновременно с петлюровским движением, началось беспрепятственное шествие большевиков против петлюровцев. Двигаясь с севера на юг, они занимают Гомель, Глухов, Купянск, Харьков, Екатеринослав, а 2-го февраля и самый Киев. Директория получает в спину удар за ударом. Она вынуждается очистить всю Киевскую губернию, не говоря уже о левобережной Украине. Она уходит, преследуемая по пятам, вглубь Волыни и Подолии. Она пробует в марте пробраться к Киеву с северо-запада через Сарны и Коростень. Она наступает с юго-запада на Жмеринку. Она двигается вперед. Она пятится и бежит назад. Полгода мечется она бесплодно туда и обратно.

Она озлоблена.

Она рассвирепела.

Свою злость изливает она, само собою, разумеется, на евреях…

Внутренний Фронт

Как река, спадающая после разлива, оставляет после себя ил — так петлюровские войска, откатываясь на запад, оставляют за собою повстанческие банды. Но они возникают и самостоятельно. Они вырастают везде и повсюду, где осуществляются коммунистически тенденции и где разгорается крестьянская ненависть к «коммуне».

Во главе банд стояли атаманы.

На севере от Киева, в Чернобыльском районе, оперировал Струк.

К западу, в районе Радомысльском и в соседней части Житомирского района — Соколовский.

К югу, в районе Триполья, у Днепра — Зеленый.

Между Зеленым и Соколовским в Таращенском районе, была территория Яценко, Голуба, полковника Нечая и многих других.

Вокруг Брусилова блуждал Мордылев.

В районе Липовца — Соколов.

В районе Умани — Клименко, Тютюнник, Попов.

В окрестностях Гайсина — Волынец.

Златополю угрожал Лопата.

Бахмачу — Ангел.

Переяслав объявил своей вотчиной Лопаткин.

…много, много их было…

Имя им — легион.

Внутренний фронт быстро усиливался.

Это уже не только ил, оставляемый отливом.

Прибывают новые атаманы, — из тех, которые шли до сих пор вместе с коммунистами, а теперь от них отпадают.

На первом месте — Григорьев.

Он восстал против «коммуны» в начале мая.

Но такими отщепенцами были и многие из выше перечисленных: Тютюнник, Соколовсюй, Зеленый, Струк, Лопаткин, Лопата — были раньше советскими командирами, прежде чем превратились в атаманов повстанческих отрядов. А советскими командирами они стали лишь после того, как изменили Директории. Григорьев был наибольший из таких хамелеонов-атаманов.

И его погромный район — самый крупный.

Он простирался от берегов Черного моря на юге до Черкасс на севере. Центром действий его была Александрия, его родина и место жительства, где он расположился штабом, где у него был собственный дом и где он лично произвел два погрома.

При этом он скакал верхом впереди всех.

И рядом с ним скакала его жена.

А в обозе сидели его ребята, которых он таскал за собой.

Именно там, в окрестностях Александрии, в Верблюжке, вербовал он преимущественно своих партизан. И именно там, в окрестностях, в Сентове, нашел он свою смерть от руки махновцев.

Вообще каждый атаман держится своей родины.

Для своей округи он свой местный человек, земляк.

Соколовский — уроженец села Горбылева, в 19 верстах от Радомысля, сын дьякона того же села.

Зеленый — житель местечка Триполья, сын известного столяра.

Струк — крестьянин деревни Грины, возле Горностайполя.

Мордылев — из села Заблочи, близ Брусилова.

Соколов — бывший мировой посредник г. Липовца.

Волынец — из деревни Караловки, близ Гайсина.

Махно — уроженец Гуляй Поля.

Все эти атаманы, большого и малого калибра, бывшие петлюровские командиры и самостоятельные партизаны, и советские отщепенцы — все они объявили войну:

— «Коммуне».

Но к ней неизменно пристегивался:

— «Жид».

И официальным лозунгом их стало:

— «Бей коммунистов и жидов».

Или:

— «Бей жидов, спасай Россию».

Начало погромов

Первые погромные действия начались как раз накануне нового 1919-го года. Ареной их был город Овруч, Волынской губернии, и окрестные села. Больше двух недель беззащитное еврейское население находилось во власти петлюровского атамана Козырь-Зырки. Беспрерывные убийства, вымогательства, грабежи, продолжались до 16 января и закончились расстрелом у вокзала 32 человек. В этот же период совершился первый Житомирский погром, 7-10 января, пострадал Черняхов, Бердичев и много окрестных мелких пунктов.

Таким образом, восточная часть Волынской губернии, где петлюровцев теснили напиравшие с севера большевики, послужила исходным пунктом для гайдаматчины XX века.

Развитие погромов

Январь.

Январские погромы имели еще локализованный характер, как это было указано выше.

Затем…

Словно холерная эпидемия они стали вспыхивать там и сям в различных местах.

Февраль.

Февральские погромы носили уже распространенный характер. К этому времени Киев был занят коммунистами. Петлюровцы очищали спешно Херсонскую, Полтавскую и Киевскую губернии. Погромы произошли в Елизаветграде, — 4–5 числа и Новомиргороде, в Пирятине и других пунктах Полтавщины.

На многих станциях железных дорог, как например Ромодан, Бобринская выбрасывали из вагонов и расстреливали евреев. В Лубнах погром был предотвращен только потому, что в самых петлюровских частях нашлось около сотни человек, которые выступили против громил с оружием в руках. И, потеряв из своей среды 4 человек, город от погрома спасли. В Кременчуге евреи откупились суммой в полтора миллиона рублей. Тогда же произошли погромы в Киевской губернии: в Василькове, — 7–8 числа, в Россаве 11–12, где наибольшее число жертв пало от советских частей; в Степанцах 14-го числа; в Радомысле 18-го; в Сквире в начале и конце месяца; на путях к Киеву в Вичне и Броварах Черниговской губернии. Однако самый страшный погром этого месяца произошел в глубоком петлюровском тылу, — в Проскурове, — 15-го числа, и в Фельштине. Были они вызваны попыткой большевиков в Проскурове поднять восстание.

Март.

Мартовские погромы связаны — почти все с прорывом петлюровцев от Сарн в Коростеньском направлены, при котором они подошли к Киеву с северо-запада почти на полсотни верст. В это время были произведены погромы в Коростене, Ушемире, 31-го числа, в Белошице между 7 и 12; в Самогородке 13-го, в Черняхове — 18-го, в Житомире — вторично, — 22-го: в Янушполе —25—29-го: в Радомысле — 12 и 13 и 23-31-го числа. В Радомысле с этого времени погромы приняли хронически характер, потому что тут уже начала орудовать банда Соколовского, в Коростене 13-го числа был учинен новый погром пришедшими красноармейцами. Сверх того были петлюровские погромы в Подольской губернии: в Калиновке, Кубличе, Вятковцах и других местах.

Апрель.

Апрельские погромы относительно немногочисленны и не носят общего характера. В этом месяце разыгралась главным образом деятельность Струка, орудовавшего в Чернобыльском уезде. 7-12-го числа повстанцы его свирепствовали в самом Чернобыле, а кроме того, в течение всего месяца убивали и грабили в целом ряде окрестных сел и деревень, в особенности по берегам Днепра, где останавливали пароходы и подвергали евреев утоплению. На избрание такого рода казни, очевидно, повлияло вскрытие рек. Сверх того продолжал в течение этого месяца разбойничать в своем районе Соколовский. Пострадала Королевка — 22-го числа, Малин, Ракитино, Корник. Разгромлено местечко Эмильчино группой петлюровцев, отступавших от Олевска на Новгород-Волынск. Начала работать под самым Киевом банда Зеленого: Васильков — 7-15 го числа, Ржищев — 9-го, село Плисецкое, деревня Ольшанка и другие места. Относительно Василькова надо отметить, что окончательно он был ограблен 6-м советским полком. Появились партизаны и в Таращенском районе, которые с 4 по 25 орудовали в Богуславе. В Подольской губернии разгромлено много пунктов, среди них: Балта и Брацлав.

Май. Григорьевщина.

В начале месяца продолжал орудовать Струк: погромы в Горностайполе и Иванкове. Но почти все майские погромы проходят под знаком григорьевщины, и они чрезвычайно обильны числом. Большинство погромов учинены самым атаманом и его помощниками: Уваровым, Тютюнником, Нечаем и другими. Три четверти их поразили юго-восточный выступ Киевской губернии, Черкасско Чигиринский район, остальные разразились в соседних частях Херсонской и Полтавской губерний. Меньшинство погромов совершены не самыми отрядами Григорьева, а местными «селянами» под влиянием чтения его «Универсала». Хронологически они следовали в таком порядке: Златополь — 2-го числа, Знаменка — 3-го, Лебедин — 6-го, Городище — 11-12-го, Орловец — 12-го, Ротмистровка — 13-14-го, Матусово — 13-14-го, Беловерье — 14-15-го, Смела — 14-15-го, Елизаветоградка — 15-17-го, Аджанка и Большой Биск —18-го, Александровка и Фундуклеевка — 18-20-го, местечко Новый Буг—19-го, Черкассы — 16-21-го, Райгород — 20-го, Саблино — Знаменский сахарный завод, 20-го, Александрия — 22-го, Чигирин — 25-го, Степановка — 18-го, Семеновка —18-19-го, Гросулов — 20-го числа.

В это же время происходили погромы в Медведевке, Каменке, Телепино, ст. Бобринской и Цветково, Мочнах, Глобине, Касселе, Томашеве, Верщаке, Веселом Куте, Веселом Подоле и других местах. На станции Ивановке убито григорьевцами 62 человека из Кодымы, после погрома бежавшие в Одессу. Множество убийств на других железнодорожных станциях. Самые страшные из этих погромов — в Елизаветграде, Черкассах и Фундуклеевке.

В тесной связи с универсалом Григорьева стоят майские погромы в Уманском районе, географически удаленном от непосредственного расположения его отрядов. Из них самый кровавый был в Умани — 13-го числа, затем в местечке Дубово — 13–14 го, в Тальном — 1Зго, в Христиновке, Лоджинке — 12-14-го, в селах Вяховоке, Маниковка, Иваньке, Буки и других.

Таким образом, в течение всего месяца мая шли погромы Григорьева. В сравнении с этими множественными и массовыми кровопусканиями отходит на задний план погромная деятельность других банд, а также и на петлюровском фронте в Волынской и Полтавской губерниях: погром в Бороновицах — 9-го числа, Ровно — 14 и 29-го, Кременце — 12-го, Литине — 14 и 28-го, Кодыме и других пунктах. Особенно выделяется по своей жестокости бойня в местечке Тростянце — 10-го числа и в Гайсине — 12-го. В Кодыме, 18 го мая, погром был учинен группой григорьевцев, приехавших из Одессы, при содействии крестьян из соседних деревень. В тесной связи с григорьевским восстанием стоит погром в Золотоноше Полтавской губернии 12-го мая, — но он был произведен советским Богунским полком. Равным образом Обухов был разграблен 7-го мая 6-м советским полком, Погребище 18-го мая 8-м советским полком.

Июнь.

Июньские погромы произошли в трех губерниях: Подольской, Волынской и Киевской. В Херсонской и Полтавской известно лишь об единичных погромах. В Киевской продолжалась деятельность прежних банд, в том числе остатков григорьевских отрядов: погромили вторично Фундуклеевку, 15-го Ставище, 16-го Таращу, 20-го Володарку, Рыжановку, 23-го Сквиру, 27-го вторично Александрию Херсонской губернии. В районе Соколовского пострадали вновь Радомысль, 13-го Брусилов, 15-го Ходорков, 20-го Коростень, 20-го и 24-го Чермяхов, затем Корнин. Вторично погромлено 17-го июня Дубово. Зеленый ограбил Обухов — 25-го, Ржищев — 30-го и еще Кагарлык. В Подольской губернии в связи с перемещениями внешнего фронта происходили погромы и убийства в Деражне — 7-17 июня, в Хмельники, Голосовке, Майдане, Стрижанке, Старой Синяве и других. В Полтавской губернии пострадала Семеновка.

Июль. Расцвет банд.

Июльские погромы, принявшие несравненно более грозные размеры, чем июньские, имели место в тех же трех губерниях, причем Киевская опять идет во главе. Из более крупных пунктов, относительно которых установлены точные даты, на долю Киевской приходится в этом месяце 27 погромов, Волынской — 12, Подольской — 14. В Киевской орудуют банды, в остальных двух банды и регулярные петлюровские войска. Из новых районов впервые выступает погребищенский, где погромлены Борщаковка — 3-го числа, Дзюнков — 5-го, Ново-Фастов — 11-го, Володарка — 2-го, 9-го и 11-го, и ряд соседних деревень. Несколько к западу от них у самой границы с Волынью, — Прилуки — 4-го июля, Вахновка — 8-го, Турбов — 9-го, Калиновка — 14-го. В Районе Соколовского: Рожево — 3-го июля, Макарово — 6-го, Брусилов — 5-го, Корнин — 9-го. Ясногородка — 15-го, Хабно — 30-го. В районе Зеленого: Ржищев — 1-го и 13 июля, Таганча — 8-го, Козин — 17-го и Переяслав Полтавской губернии, — 15-го—19-го. В Таращенском районе: Боярки — 2-го июля, Кошеватое — 17-го — 24-го. Наконец, в самом конце месяца, 29-го, новая резня в Умани, 31-го на станции Потоши.

В Волынской губернии погромлены Кодры — 6-го и 13-го, Хамовка —9-го — 11-го, Каменный Брод, Котельня и Зарубинцы — 10-го, Домбровицы — 10-го, Ксавров — 20-го. В Словечне погром продолжался, со множеством жертв, 16-го — 19-го июля, и тогда же пострадали во множестве евреи соседних сел и деревень: Давыдка, Горщик, Бобрик, Пасово и другие.

В Подольской губернии погромы произошли в Жмеринке — 3-го, Браилове, Пикове, Щендерове, Бороновицах, Ободине — 10-го, Ямове — 11-го — 15 го, Тульчине — 14-го, Литине — 18-го, Ново-Константинове, Туплике, Гайсине, Печере — 20-го — 25- го.

Август. Новые люди на погромной арене.

В первой половине августа месяца можно отметить некоторое затишье. В особенности это бросается в глаза в Киевской губернии. Одиночно погромы происходят и в других губерниях. В Нарове, Минской губернии у границы Киевской, к северу, 6-го августа. Переяславль Полтавской губернии пострадал 7-го августа от банды Лопаткина. В Подольской губернии погром был 3 го августа в Виннице и 4-го августа, впервые за все это время, в знаменитом Голованевске, геройски отстоявшем до того свою безопасность, благодаря хорошо организованной самообороне.

Но надобно принять во внимание, что фронт к началу августа подошел вплотную к границам Киевской губернии, и мы не зноем, что происходило и происходит за этим кордоном.

Во всяком случае, для Киевской губернии затишье, краткое как миг, было несомненно.

Чем это объяснить?

Может быть тем, что в это время потребовались все руки для уборки хлеба. Может быть, банды двинулись на запад на соединение с регулярными петлюровскими войсками или на восток, согласно полученных заданий.

Но… в середине августа погромы вспыхнули новым страшным заревом в Киевской губернии, и появились они также в той губернии, которая в нынешнюю гайдаматчину их почти не знала, — в Черниговской. Обе они стали ареной военных действий внешнего фронта.

31-го августа был занят Киев.

На Киевском плацдарме стали одновременно действовать:

1. Добровольцы.

2. Петлюровцы.

3. Советские отряды.

4. Банды.

Началась новая полоса погромов, в которых активными деятелями бывала иногда поочередно каждая из этих 4 групп. Четыре главных молота и множество второстепенных стали подниматься и опускаться с силою и регулярностью паровых молотов чугунолитейного завода.

Например:

В местечке Тальном произошло следующее:

1. — С уходом большевиков вошла банда Тютюнника и устроила резню еврейского населения, при которой убито 53 человека.

2. — Тютюнника вытеснил отряд Махно, шедший с обозом из нескольких тысяч подвод. Он ограничился грабежами и убил только трех стариков евреев.

3. — Махновцев вытеснили галичане, но они удовольствовались только реквизициями.

4. — Наконец пришли добровольческие казаки, которые ограбили местечко дочиста, изнасиловали многих женщин, убили нескольких человек и сожгли часть местечка.

В местечке Белой Церкви, избегнувшем погрома за все это время, в конце августа был устроен жестокий погром с 300-ми человеческих жертв.

…начатый Петлюровцами…

…превращенный в резню зеленовцами…

…законченный в форме грабежей, изнасилований и поджогов — терскими казаками…

Августовские погромы этого рода произошли в следующих местах: Городище—8-го, Ракитно—14-го, Макаров—15-18-го, Ходоров—17-го, Погребище—18-21-го, Черкассы—18-23-го, Смела—20-го, Шибенное—23-го, Степенцы—24-30-го, Тетиево—24-го, Белая Церковь—24-го, Орловец—24-го, Козин—24-го, Таганча—24-го, Кагарлик—24-го, станция Мироновка—24-го, Германовка—28-го, слободка Никольская, Межиричи—24-го, Тетиево—30-го, Демиевка в Киеве—31-го, затем Плисков, Ружин, Россава, Воронцово, Мошни, Корсунь, Корнин, Потоки.

Из других губерний нам известны погромы на левом берегу Днепра: в Гребенке, Кременчуге, Бориспольске, — Полтавской губернии, — в Борзне, в Черниговской губернии 25 августа, в Елизаветграде—11-го, Екатеринославе.

Сентябрь.

Пострадали в Киевской губернии: Боярка, Богуслав, Пущеводица—3-го. Васильков—3-го, Дымер—5-го. Игнатовка—5-9-го, Макаров—6-го, Триполье—7-го, Фастов—7-8-го и 23-25-го, Обухов—10-го, Германовка—28-го, Устиновка, Гостомль, Тараща, Мотивиловка, Китаево, Колубицкая, Червонянская и множество других.

В Черниговской губернии: Нежин — с 1-го сентября, Боразн — до 15-го, Конотоп—19-го. Слободка-Николаевская, Бахмач, Батурин.

В Полтавской губернии: Прилуки, Белоцерковка, Яблоново.

……………………………………………………………………………………………….

Общее число погромленных пунктов.

Мы знаем только часть и притом, вероятно, небольшую часть всех погромленных мест. Не надо забывать, что сведения эти только собирались в Киеве, что связи с западными частями Волыни и Подолии давным-давно прерваны, да в сущности их и не было с начала гражданской войны и погромной эпидемии. Затем Полтавская, Херсонская, Екатеринославская губернии, а также Черниговская — до сих пор еще не связаны с Киевом. Понятно, что в сферу нашего исследования могло войти только очень немногое.

К концу сентября нам известны 402 погромленных пункта.

…..402…..

Тут есть и большие губернские города, как Житомир, Киев и Екатеринослав, есть и мелкие села и деревни с несколькими еврейскими семействами, проживавшими в них с незапамятных времен.

Распределяются эти пункты по губерниям следующим образом:

Киевская губ. ……………… 231 пункт

Волынская губ. ………….. 56 «

Подольская губ. …………. 62 «

Херсонская губ. …………… 25 «

Полтавская губ. ……………. 16 «

Черниговская губ. ………….. 9 «

Екатеринославская губ. ….. 3 «

_________________

Итого... 402 пункта.

Пальма первенства принадлежит Киевской губернии, на долю которой приходится 57 %. Несомненно, такой высокий процент зависит в значительной мере от того, что эта губерния была доступнее всего для обследования из Киева, a, следовательно, лучше всего изучена. Это дает некоторое представление о действительном количестве погромленных пунктов в других губерниях.

Число погромов

Число пунктов и число погромов, однако же, не совпадают между собой. Вряд ли есть хоть одно поселение, которое пережило бы только один погром. Елизаветоград испытал пять погромов, Володарка — 4, Черняхов насчитывает их чуть не десяток.

Но вообще самое понятие «погром» устарело.

Зачастую оно совершенно не применимо.

«Погром» означает нечто внезапное, быстрое, скоротечное, — нечто такое, что длится час, день, два и прекращается. Но прежняя практика не предвидела такого состояния, когда город или местечко в течение недель или месяцев находится в состоянии погрома или, когда данный пункт поочередно громится каждой сходящей в него попеременно неприятельской стороной, будет ли то банда Зеленого, или петлюровцы, или советская часть, или терская бригада. Тут надо придумать либо новое слово, либо установить категории хронического и перемежающегося погрома, подобно тому, как медицина знает хронический нефрит или перемежающуюся лихорадку.

Установить, таким образом, число погромов, происшедших за данный период в какой-нибудь губернии, становится весьма затруднительным. И если мы скажем, что в известных нам 402 пунктах произошло 800 погромов, то есть вдвое больше чем пунктов, то мы сделаем ошибку только в сторону преуменьшения.

Чтобы получить представление о том, как они распределяются по месяцам, надо взять Киевскую губернию и принять во внимание только те погромы, относительно которых мы знаем даты, или, по крайней мере, знаем точно месяц, в который они произошли. Таких мы знаем 125. Они распределяются по месяцам:

Ноябрь …… 0

Декабрь …… 0

Январь …….. 0

Февраль …… 8

Март ……….. 3

Апрель …….. 7

Май ………….. 30

Июнь ……….. 16

Июль ……….. 27

Август ……… 40

Сентябрь ….. 22

За четыре летних месяца их оказывается 113, тогда как за все предшествующее полугодие гражданской войны 18. Традиционная дата еврейских погромов — пасхальная неделя — когда благочестивые чувства подогреваются описанием страданий Спасителя, освежается навет об употреблении евреями христианской крови, — не чувствуется в этой кровавой статистике. Подъемы погромной волны связаны исключительно с обострением борьбы против коммунистов.

Число погибших и безвестные жертвы

Не было случая, чтобы жертвы гражданской войны были точно подсчитаны. Убийцы не ведут списков, убитые ими не предъявляют иска о загубленной своей жизни. Погребальные братства могли бы дать сведения о количестве похороненных на кладбищах, но не об утопленных, сожженных, брошенных в колодцы, закопанных в поле и в лесу. Родственники могли бы дать сведения о членах своих семей, пропавших без вести. Но кто соберет всех этих родственников и кто их спросит? А как часто, сверх туго, вырезывались семейства без остатка?

Если сложить те разрозненный случайные цифры, которые имеются у нас, то общее число убитых дойдет до 35.000 человек, Но эта цифра никоим образом не дает представления о действительном числе погромных жертв. В нее не вошли те многочисленные жертвы, которые пали в пунктах еще не зарегистрированных, потому что по сию пору отрезаны от нас и не доступны обследованию — как, например, западные части Волынской и Подольской губернии, южная часть Херсонской, и тому подобное. Не вошли сюда безвестные еврейские семьи, истребленные до последнего человека в бесчисленных деревнях и селах. Не вошли жертвы, погибшие по дороге во время бегства из своих пепелищ, во время странствования из одного местечка в другое, вытащенные для расстрела из поездов, утопленные на пароходах, убитые в лесах и на проселочных дорогах. Не вошли очень многие, скончавшиеся от полученных ран и умершие от заразных и всяких других болезней, нажитых ими, когда их по неделям держали взаперти в смрадных помещениях без пищи, воды и одежды.

…Общее число погибших от погромов никоим образом нельзя исчислить меньше, чем в 200,000 человек…

Формы погромов

До нынешнего погромного шквала обычными формами еврейских погромов в России были разгромы имущества, излюбленный прием — выпускание пуха из подушек, грабежи, избиение, изнасилование, лишь в исключительных случаях убийства и в еще более исключительных — изощренные зверства при умерщвлениях. Нынешняя эпидемия погромов отличается от прежних, кроме безмерной своей продолжительности, — еще особой, из ряда вон выходящей свирепостью, безграничной утонченностью мучительства и доведением ограбления до последнего предала — совершенного раздевания.

Разница эта объясняется тем, что раньше громилы лишь использовали попустительство власти, теперь же они сами оказывались властью.

Исходил ли погром от командиров регулярных петлюровских войск, — Козырь-Зырка в Овруче, Семесенко в Проскурове, — атаманов различных банд, главарей повстанческих отрядов или деморализованных советских полков, — все они являлись полновластными владыками данного города или местечка и перед ними еврейское население стояло в течете дней или даже месяцев без просвета надежды на какое бы то ни было вмешательство, или чью бы то ни было защиту. К этому надо прибавить то презрение к человеческой жизни и к чужому достоянию, которое привилось массам в течение многих лет внешней, а затем гражданской войны, с ее красным и белым террором, контрибуциями, реквизициями, обысками, облавами, заложничеством…

Типичная картина погрома

Наиболее частый тип погрома таков:

Вооруженные люди врываются в город или местечко, рассыпаются по улицам, устремляются группами в еврейские квартиры, сеют смерть, не разбирая ни возраста, ни пола, зверски насилуют и не редко затем убивают женщин, вымогают деньги под угрозой смерти и потом все-таки убивают, захватывают — что могут унести, ломают печи, стены, в поисках денег и ценностей. За одной группой приходит в тот же дом вторая, за ней третья и так далее, пока не останется решительно ничего, что можно было бы унести или увести. В Переяславе во время погрома 15—19-го июля, учиненного Зеленым, каждая еврейская квартира посещалась бандитами 20–30 раз в день. Позднее дело доходит до оконных стекол, кирпичей и балок. И убитые и уцелевшие раздеваются до нижнего белья, а то и догола. К новоявленной власти отправляются депутации из евреев или благожелательных христиан просить о прекращении погрома. Власть соглашается под условием выплаты уцелевшим еврейским населением контрибуции. Вносится контрибуция, потом предъявляются новые требования доставить столько-то сапог, мяса и так далее. В то же время группы продолжают терроризировать оставшихся евреев, вымогать деньги, убивать, насиловать.

Затем в город или местечко вступает противник, нередко доканчивающий ограбление евреев и продолжающий дикие насилия. Прежние громилы исчезают, чтобы снова вернуться через несколько дней.

Снова уйти и снова придти…

Богуслав, например, в течение недели переходил из рук в руки 5 раз. Борзна в течение двух недель 4 раза. Грабежи и погромы повторяются при каждой новой перемене.

Чрезвычайно часто евреев сгоняют для массового умерщвления, истязаний и ограблений, в один дом: в синагогу — Иванков, Ротмистровка, Ладыженка, — в Управу или Исполком, — Фундуклеевка, Ладыженка, Новомиргород, — или просто в какой- нибудь дом, — Гайсин, Давыдка.

Кончается тем, что оставшееся население, обезумевшее от ужаса, бросается, уходит куда глаза глядят, раздетое, босое, без единого гроша в кармане, если его не загоняют обратно выстрелами, как в Фельштине, Иванкове, Смеле, Словечне. Стекаются тысячами в какой-нибудь ближайший город или местечко.

Вариации

…Такова типичная картина…

Изменения в отдельных случаях касаются распорядка этих актов, характера убийства и количества жертв. Иногда контрибуция предшествует убийствам, иногда еврейское население убегает до нового прихода банды и, таким образом, если не гибнет по дороге, то избегает новых умерщвлений, но не имущественного разгрома — (Рожево, Дмитровка, Ставище, Иванков и т. д.) Иногда внезапно ворвавшаяся банда или стоящие регулярные войска устраивают форменную бойню всем встречным евреям — (Голованевск), всем евреям в квартирах — (Умань, Проскуров, Елизаветград и т. д.) Иногда вырезывается поголовно все имеющееся еврейское население без различия пола и возраста — (обычно в мелких пунктах). Иногда, как например, в Белошище Волынской губернии, собираются в одно место и умерщвляются все отцы семейств. Иногда, как в Тростянце, убивают, собрав в одном здании все мужское население от детей до преклонных стариков (370). Иногда, как в Житомире 22—26-го марта, или как в Володарке 9—11-го июля, убиваются только старики, женщины и дети, (317 и 73 человека); то есть, все кто не был в состоянии спастись бегством.

Формы мучительства

В самых способах умерщвления бандиты обнаруживают небывалое разнообразие. Самый частый способ: расстрел, «к стенке». Для этого нередко жертвы гонятся на вокзал, в штаб, за город, на кладбище, вообще в укромное место.

Но иногда становится жаль патронов, если их мало, — «пули шкода», — и начальство отдает приказ убивать евреев другими способами. В Проскурове 15-го февраля Семесенко приказал применять только холодное оружие и 1600 евреев были убиты в течение 4-х часов саблями и штыками. В местечке Дубово 13-го мая их убивали топорами, а 17-го июня, — пригоняя к подвалу, двое палачей ударами кривых сабель по голове сваливали их мертвыми или ранеными в погреб. «Если бы кто либо стоял в это время у ворот поселения, — замечает очевидец, — то ему бы показалось, что местечко наслаждается чудесным покоем». В Ободине, Брацлавскаго уезда, убивали 10-го июля только холодным оружием, потому что за патрон приходилось платить до 50 рублей. В Ладыженке бандиты из местных крестьян убивали косами, вилами и топорами. В колонии Горщик повстанцы решили убить евреев штыками (по стратегическим соображениям), так как боялись, что стрельба вызовет панику среди повстанцев, разрывавших полотно железной дороги. В Борзне «гусары смерти» убивали всех на один манер: сносили шашками полчерепа. В Чернобыльском районе в обиход вошло утопление. Евреев гнали к реке, заставляли прыгать в воду или их сбрасывали туда и только в случае, если кто-нибудь пытался выплывать, его приканчивали из винтовки. Останавливали пароходы на Днепре, отделяли евреев от христиан и сбрасывали в воду. Эго называлось — «отправлять в Екатеринослав самоплавом» или по собственному выражению главаря: — «В Екатеринослав прямым сообщением». Останавливали поезда в Полтавской, Херсонской и Волынской губерниях и выбрасывали евреев из вагонов на всем ходу. В Елизаветограде, — (1526 убитых), — в изобилии применялись ручные гранаты: их кидали в погреба, где прятались евреи. В Ротмистровке убитого или еще дышащего вешали…

…а потом сжигали вместе с домом…

В Клевани Ровенского уезда, красноармейцы запускали в бороду специально закрученную проволоку. Расправилась, она выдирала волосы и причиняла страшные страдания. Также кололи ржавыми булавками ягодицы. В Фастове, в сентябре любимый прием пластунов казаков для получения денег было подвешивание, а в Белой Церкви поджаривание на огне. В Зятковцах Подольской губернии во время второго погрома Волыньца 15 человек было живьем брошено в колодец. В Тростянце заблаговременно заготовляли длинные могилы «военного образца». В Новомиргороде не только вырыли накануне могилы, но даже заготовили известку для засыпания их, «чтобы не было заразы», — и телеги для отвоза трупов.

И бросали в эти ямы и мертвых, и еще дышавших раненых…

Скала трупов

По абсолютному количеству массовых смертей выявляются следующие пункты:

Проскуров …………… 15 февр. 1650 убит.

Елизаветград ……….. 15–17 мая 1326 «

Фастов …………………. 22–27 сент. 1000 «

Радомысль …………… 1-го июня 1000 «

Черкассы …………….. 16–20 мая 700 «

Фельштин ……………. 16 февр. 485 «

Тульчин ………………. 11 июля 519 «

Умань ………………….. 13 мая 400 «

Погребище ………….. 18 мая 4000 «

Гайсин ………………… 12 мая 390 «

Тростянец ……………. 10-го мая 370 убит.

Новоград-Волынск ……….. 350 «

Житомир ………………. 22–26 марта 317 «

Янов ……………………… 11–15 июля 300 «

Белая Церковь ……….. 25 авг. 300 «

Кривое Озеро …………. 280 «

Каменный Брод ………. 250 «

Брацлав ………………….. 239 «

Фундуклеевка …………. 206 «

Каменец-Подольск ….. 200 «

Голованевск …………….. 4-го авг. 200 «

Умань ……………………. 29-го июля 150 «

Прилуки …………………. 14-го июля 150 «

Литин ……………………… 14 мая 110 «

Васильков ……………….. 7-13 апр. 110 «

Ладыженка ……………… 14-го мая 100 «

Новомиргород …………. 17-го мая 105 «

Межигорье ……………… 104 «

Раны наносятся крайне тяжелые, многочисленные. Раненые редко выживают, обычно громилы добивают их. Поэтому отношение раненых к убитым гораздо меньше, чем на войне. Изнасилования в июне и июле чрезвычайно увеличились в числе. Банды врывались иногда специально для насилия над женщинами… после того как ограблено все до последней нитки.

…В августе и сентябре без массовых изнасилований и растлений малолетних не обходился ни один погром.

Лишенные всего

Цифры погибших в каком-нибудь пункте, в особенности, если они не велики, не дают никакого представления об ужасах этих погромов, о всей бездонности поразившего и поражающего еврейский народ бедствия. Потому что мертвые, хотя и перенесшие перед смертью тысячу нравственных и физических страданий, все же, в конце концов, успокоились в могиле и ни в чем не нуждаются. Но на десятки тысяч погибших имеются сотни тысяч уцелевших, многократно видевших перед собою смерть и все же оставшихся в живых. Эти люди, лишенные всего: своих отцов, жен, детей, своего пепелища, всех своих вещей, всех средств к существованию, физически и морально превращенные в инвалидов, — стоят перед неразрешимой задачей: как просуществовать, где найти приют, как спасти при современных экономических условиях себя и своих детей от голодной смерти, от надвигающейся осенней слякоти и зимней стужи, от грязи, от заразных болезней, от деморализации и одичания. Вот что, например, пишет очевидец:

«Больше тысячи человек беглецов из Ладыженки находятся по сей день в Голованевске. Оборванные, босые, со сгнившими рубахами на теле и совсем без рубах, мужчины и женщины, здоровые и заразно-больные, валяются по синагогам в женских отделениях, в пустых амбарах или просто на улице. Один Бог или их крепко сжатые губы могли бы рассказать, как живут эти люди, как проживают они свой день. Часто, часто тянется катафалк по кривым улицам Голованевска и часто, часто производятся сборы ладыжанцам на саваны».

Таких картин, еще мрачнее, еще безотраднее, полных безысходного отчаяния, можно было бы привести сколько угодно из любого района, из любого погромленного пункта, из любого скопления беженцев… Из Белой Церкви, из Фастова, из Канева, из Житомира, из Винницы, из Киева и т. д. и. т. д. Проходит короткое время и самые эти пункты, служащее убежищем, подвергаются в свою очередь дикому погрому с сотнями человеческих жертв, и снова бегут в разные стороны обезумевшие обитатели городка, пришлые и местные, объединенные общим несчастьем… И снова их начинает косить голод и холод, грязь и страшный сыпняк, от которого валятся ежедневно сотни жертв. Сделать точный подсчет материальному ущербу, понесенному евреями от погромов, не представляется возможным. При переводе на нынешние цены они исчисляются… миллиардами… Подавляющее большинство местечек и немало городов совершенно очищены от еврейского имущества. Местечко Кублич не только подверглось полному уничтожению…

…оно было даже распахано…

…некоторые пункты выжжены…

Например: Богуслав — 25 апреля, Володарка — 11 июля, Борщаговка — 9 июля, Знаменка в январь, Борзна — 16 сентября. Пожары были в Белошице 11 июля, в Кутузовке 20 июля, в Гребенке и в Корсуне, в Белой Церкви и в Тальном…

…Но и где не было пожаров — на месте домов развалины… окна разбиты, рамы вырваны… уцелевшие стекла раскрадены… внутри мусор и щепки…

…Хаос и разрушение…

ЧАСТЬ I. Кровавые полотна

I. Тростянецкая трагедия

Девятого мая нахлынула в Тростянец толпа вооруженных повстанцев. Она гнала перед собою красноармейцев, часть которых бежала к вокзалу, а другая стала примыкать к повстанцам, Воздух колыхал непрерывный звон колоколов. По улицам бежали со всех сторон с топорами, палками, ружьями, вилами и косами крестьяне окружных деревень, оглашая воздух воплями:

— «Бей жидов и коммуну».

Кричали насмешливо встречным:

— Где же ваши красноармейцы? Отдавай оружие, не то убьем.

Издавались над попадавшимися евреями.

Потом стали вламываться в дома и вытаскивать оттуда всех евреев мужчин и мальчиков. Избивали их и куда-то уводили, отвечая плачущим женщинам и матерям:

— Контрибуцию накладывать идем.

А другие кричали со смехом:

— На расстрел!

Так до вечера были переловлены все мужчины, исключая тех, кто успел до времени хорошо спрятаться. И всех этих обреченных мужчин, а с ними некоторых добровольно ушедших с отцами, братьями и мужьями женщин, заточили в здание комиссариата.

Наступила ночь, полная ужаса и тревоги.

Глубокая тишина изредка нарушалась выстрелами и душераздирающими воплями. Восемнадцать человек было убито в эту ночь по квартирам. Но ужас этой ночи беднел перед ужасом вопроса:

«Какая участь ждала арестованных»?

Могила

С утра другого дня гудел набат.

Бандиты метались по местечку, грабили и производили одиночные убийства, отыскивали спрятавшихся мужчин и уводили их в комиссариат. В течение долгих часов томилась там вся масса загнанных туда евреев, в духоте, в смертной жажде, с ужасными предчувствиями, не зная, что творится за стенами здания и какая участь их ждет. Заметно было только усиленное движение вооруженных толп из окрестных сел и деревень. На вокзальную улицу никого не пропускали, и никому из женщин не было известно, что делается в комиссариате. Но все же женщины узнали новость, мигом облетевшую местечко:

— Роют могилу!

За местечком, при бассейне, куда сваливают нечистоты завода, действительно, рыли могилу — длиною в тридцать пять аршин, военного образца.

В полдень руководители собрали сход.

Обсуждали вопрос:

— Что делать с жидками?

Мнения разделились.

Многолюдный сход разбился на несколько групп.

Одни кричали:

— Бей и режь жидов… женщин и детей… чтобы не осталось ни одной ноги.

Другие предлагали только покончить с молодыми людьми, а на остальных наложить контрибуцию.

Третьи кричали:

— Истребить одних красноармейцев.

И лишь немногие уговаривали толпу не делать этого, говоря, что достаточно крови уже пролито.

Но голоса их тонули в воплях кровожадного требования.

Стали голосовать.

Весь сход разбился, по словам одного очевидца, на два «табора», но большинство схода было все же против поголовного истребления евреев. Внезапно в это время прискакал верхом тот кровавый посланец, который сыграл решающую роль в этой кровавой трагедии, — бывший петлюровский офицер, объявивший себя комендантом повстанцев.

Он крикнул:

— Братцы, за сбрую! Жиды из Ободовки и Верховки заезжают к нам в тыл на бронеавтомобиле. Бегите и покончите с жидами раз навсегда!

Поднялось волнение.

Разоренная толпа с дикими криками:

— Режь… бей жидов… до единого…

Бросилась к комиссариату.

Окружила его.

Открыла стрельбу залпами.

Бросали внутрь бомбы и ручные гранаты.

Неистовые крики и вопли оглашали воздух, рвались гранаты, а с ними разрывались и уродовались тела свыше четырехсот человек мужчин и детей, обезумевших от ужаса и боли. Несчастные жертвы в смертном томлении припадали к земле, молили о помощи, кричали и рыдали.

Но в толпу был брошен кровавый лозунг:

— Живых не оставлять.

И вот, убедившись, что не так-то легко и скоро перебить на смерть такую массу людей, они ворвались в здание комиссариата и там ножами, штыками, топорами довершали свое дело. Снова метали бомбы и гранаты в массу обезумевших от кошмара людей. Были пущены в ход орудия кустарного производства: особые пики для прокалывания насквозь жертв. Действовали косами, серпами, кирками, каблуками. В помещении образовалась река крови, в которой плавали жертвы. Тут были пытки и мучения, издевательства над мертвыми и полуживыми.

— Вот тебе коммуна: — кричали им.

И прикалывали к груди их красные, собственной кровью жертв обагренные, ленты.

И здесь в неимоверных муках испустили свое последнее дыхание отцы с тремя, пятью и единственными сыновьями. Здесь гибли девочки — подростки на шеях своих отцов. Тут были умучены и зверски изрезаны отец Берман с двумя дочерьми, крепко обнявшими отца и просившими убить их вместе с ним. Так же погиб Могилево с двумя дочерьми, защищавшими его. Погибли восьмидесятилетние старики…

В течение пяти часов продолжалось это.

А потом клочки четырехсот трупов были связаны и свалены в приготовленную днем могилу…

Колокола все не смолкали.

В обезумевшем от ужаса местечке вылавливали из домов тех мужчин, которых днем оставили: тифозных, слабых после болезни… и убивали их на глазах домочадцев… грабили… насиловали девушек.

Плач, рыдания, вопли, истерики, безумие, смерти от разрыва сердца, — вот что было на рассвете в местечке одиннадцатого мая, когда стало известно об истреблении мужчин в комиссариате. Женщины припадали к земле, бились в пыли и молили о смерти. Сформированная утром охрана из бандитов не давала и плакать, загоняя свои жертвы ежеминутно в дома. В домах жило теперь не по одному, а по несколько семейств, состоявших только из женщин и детей.

Остальные дома были брошены на произвол хулиганов и деревенских женщин, уносивших под наблюдением охраны последние вещи и продукты из домов.

Местечко замерло.

Никто не просил ни пищи, ни помощи.

Дети тихо умирали на грудях своих полумертвых матерей. По временам доносился лишь шум из оставленных домов, где хозяйничали бабы и хулиганы…

…Потом наступил голод…

Крестьяне отказывались отпускать хлеб и продукты для населения… вдовы с пятью, семью и десятью ребятами оставались без пищи и помощи.

…Потом появился тиф…

II. Ладыженское сидение

Еврейство местечка Ладыженка издавна жило под угрозой погрома, антисемитское настроение существовало тут всегда. Пропаганда его велась многоразлично. Местные чиновники, проходя, смаковали «еврейские анекдоты», антисемит священник и учитель народной школы не пропускали случая пройтись по адресу евреев и доказывали даже на уроках, что евреи скверный и фальшивый народ. Еще в 1905 году, в эпоху погромов, чувствовалось, что погром повис в воздухе и вот-вот разразится со всеми присущими ему ужасами, был даже назначен день, но ливень помешал съехаться крестьянам, и погром не состоялся. В дни бейлисовского процесса местный священник выступал на базаре с зажигательными речами и божился, что давным-давно окончательно доказано употребление евреями христианской крови.

Так было во дни свобод.

И при сменах всевозможных властей.

И вот в текущем году, в мае месяце, окончательно почувствовалось, что надвигается нечто ужасное. Бежавшие из окрестных сел и местечек приносили зловещие вести. Лилась волна кровавого погрома. В ближайшем местечке Терновке большая банда устроила погром со многими жертвами. Убивали и истязали евреев и в окрестных селах. Чувствовалось тревожное и в поведении местных крестьян. Они ходили группами и шушукались между собой. По целым дням до поздней ночи происходили заседания в Волостном Управлении. У крестьян часто вырывались намеки, — у кого и в угрожающем тоне:

— Вот мы вам ужо покажем.

А у кого и с сожалением:

— Будет вам плохо.

Нервы стали болезненно напряжены.

Начали истолковывать к худшему самые обыкновенные и невинные явления. Зажиточная часть еврейского населения и молодежь понемногу и незаметно стали покидать местечко. Бегство становилось с каждым часом все более паническим. Оставляли домашние вещи, белье и одежду на произвол судьбы. Даже наличные деньги не захватили с собою, а закопали где попало, боясь нападений в пути. Особенно страшен был понедельник, — 12-го июля, ярмарочный день. К нему приурочили погром. В воскресенье, накануне, происходило чрезвычайно продолжительное заседание в Волостном Управлении.

На заседание прибыло два незнакомца.

Кто они были?

Неизвестно.

Но самый факт их прибытия, торжественное и вызывающее поведение парубков после заседания, а также то, что некоторые пожилые крестьяне доброжелательно передавали своим знакомым евреям по секрету, на ухо: — утекайте…

…Завтрашняя ярмарка…

Все это вместе внушало такой непобедимый ужас, что в ту же самую ночь, темную, дождливую, многие еврейские семьи — женщины и дети двинулись пешком в Голованевск по дороге, полной ухабов и рытвин.

Оставшиеся евреи не показывались в этот день на улицах. Таились в темных норах, в кошмарном томлении ожидания. Прошло несколько часов, а ярмарка, вопреки опасениям, протекала самым обычным и мирным образом. Евреи понемногу стали вылезать из своих «танков», как с горьким юмором называли они свои погреба, чердаки и прочие убежища. Но внезапно, когда базар был в полном разгаре — появилось двое верховых.

Они ворвались в самую гущу базара.

Выстрелили в воздух.

То был сигнал.

Крестьяне, приехавшие на базар, спешно разбежались, местные крестьяне тоже скрылись. А евреи снова помчались прятаться, кто куда мог. Прошло некоторое время, и ладыженские крестьяне снова появились, теперь уже вооруженные вилами, ломами, топорами, а некоторые и ружьями. Они разделились на маленькие группы по шесть — восемь человек. По-видимому, еще раньше был разработан план распределения крестьян на группы, потому, что в каждой оказывался один или двое с огнестрельным оружием. Начали с поисков большевистского комиссара.

Его нашли и убили.

Его изрубленный и изрезанный труп выбросили на средину улицы.

После этого прошли по еврейским домам, покинутым жителями, и забирали все, что им хотелось… То, что для них не имело непосредственной ценности, они ломали, рвали, уничтожали. Вслед за ними появились подводы с крестьянскими бабами и парнишками, которые успели в короткое время опорожнить почти все еврейские квартиры, оставив только голы я стены и полы.

Ночью началась сильная пальба.

Она стихала.

Потом начиналась снова.

Так продолжалось до самого утра.

Никто не знал: пришла ли новая банда или то было работой исключительно своих местных крестьян, желавших нагнать ужас. В промежутках между стрельбой они снова и снова спускались в погреба, взбирались на чердаки и без всяких предисловий и обвинений, размахивая револьверами, топорами и дубинами, зловещим шепотом требовали:

— Денег…

Нередко называли свои жертвы по именам…

Дикая пальба, вид бандитов, бывших в большинстве в масках, их неестественные придушенные голоса, полутьма свечек, зажигаемых в еврейских убежищах, — во всем этом содержался такой могильный ужас, что евреи не пробовали даже торговаться и отдавали бандитам все, что имели при себе, часто даже больше того, что у них требовали.

Кошмар

С утра набатный звон созвал на сход.

О чем-то совещались.

Потом весь сход, стар и млад, рассыпался по еврейскому кварталу, и погром принял уже совершенно другой характер. Уже они теперь были без масок.

Нагло смотрят знакомым евреям в глаза и требуют денег, снимают одежду с тела, бьют — когда не позволяют снимать, бьют без всякого повода или придумывают грехи:

Уже слышится кличка:

«Коммунист».

Распространяются сказки об ограбленных церквах, об убитых священниках. Хватают, увозят куда-то евреев. Улицы и переулки уже полны дикого, безобразного, пьяного погромного гула. Слышатся отдельные выстрелы, рыдания, топот лошадей… Два дня продолжаются убийства. Целые семьи вырезывались без остатка. Никто не может рассказать, как, при каких условиях, погибли несчастные мученики, — это остается тайной, унесенной жертвами в могилу. Но по позам, по виду убитых, может человек с достаточно сильными нервами представить себе, какими муками сопровождалась их смерть. Да два-три свидетеля, с застывшим ужасом в глазах, еле могут что-то рассказать…

…Шепотом, жутко озираясь…

Вот что видел Давид Плоткин с чердака через щелку.

Два бандита зашли к вдове Брайне.

Потребовали денег.

Она им отдала все, что было при ней.

— Мало.

Ей отсекли топором одну руку.

Она упала…

С диким криком снова требовали:

— Денег!

Отсекли другую руку.

…Когда начали отрезать груди, она скончалась под ножом…

Погребальщики Дубник и Жорнист, рассказывали, что в среду 18 июля староста их разыскал, велел собрать погребальное братство и похоронить убитых. В течение всей резни увозили убитых на кладбище, в сопровождены бандитов. Когда погребальщики проходили по улицам, они видели валяющиеся по середине улицы трупы, и трупы в открытых домах с выломанными дверьми, в кучах мусора, щепок от разных хозяйственных и домашних вещей. Многих убитых узнавали только по одежде: трупы были распухшие, исколоты и разрублены. Пекер с женой лежали у себя в квартире, он с отрубленной головой, она с распоротым животом… между отцом и матерью барахтались еще живые, задыхающиеся двое малюток двух и трех лет. В среду погребальщики собрали шестьдесят девять трупов и множество отрубленных органов человеческого тела: головы, руки, ноги, а также совершенно не распознаваемые и неопределимые обрывки мяса. Раввина нашли с отсеченными руками, а шея и грудь исколоты вилами. Резника нашли с раздробленной головой и вытекшим мозгом. Они собрали около 25 женщин, — девушек и замужних, — в полном смысле разорванных на части.

Еще о многих и многих ужасах рассказывают погребальщики…

…и рыдают посреди рассказа…

…А кошмар все продолжался…

Вечером 14 июля снова раздался колокольный звон. Созван был, вероятно, новый сход, приехал какой-нибудь новый погромный командир. Прошло немного времени, и староста стал обходить чердаки и погреба. Он приказывал евреям перейти в Управу, где жизнь их будет в безопасности. Около двухсот евреев пробрались к Управе, окруженной приезжими вооруженными бандитами. Евреи спрашивали у крестьян:

— Зачем нас сюда сгоняют?

И им отвечали разно.

Одни говорили, что привели их сюда, чтобы спасти им жизнь.

— Уж больно распустились наши, невозможно удержать, — только так и удастся сохранить жизнь уцелевшим.

Другие отвечали просто:

— Решено бросить бомбу в Управу, чтобы одним махом избавиться от жидов.

Евреи, добравшись сюда по улицам, покрытым телами изрубленных, обрывками человеческого мяса и оторванными человеческими членами, могли ждать только самого худшего. Двое суток в кошмарном томлении пробыли они в Управе, в страшной духоте и тесноте, с мыслью о неминуемой смерти.

Вдруг вошел в Управу молодой человек.

Изящно одетый, сопровождаемый вооруженными людьми, он в их присутствии прочел приказ атамана — что строго воспрещается убивать и грабить евреев. При этом он произнес длинную речь о том, что евреи сами виноваты в резне: они вмешиваются не в свои дела, веселятся на чужом пиру. Атаман же не человек, но ангел, и он прощает отъявленным преступникам, хотя евреи, по своим действиям в Умани, где выкаливали священникам глаза, совершали обрезания над стариками-крестьянами, — и не заслуживают, чтобы их оставили жить на земле.

Оратору отвечал Давид Плоткин.

Он вложил в свою речь всю горечь, накопившуюся в наболевшей, истерзанной душе, и разрыдался горькими слезами отчаяния.

Рыдали и все евреи.

Посол как будто смягчился.

Стал совещаться с крестьянами.

Ушел.

В Управу вошел староста и объявил, что сход постановил разрешить евреям разместиться в восьми домах на определенной уличке, которая будет охраняться, чтобы больше не нападали на евреев.

Евреи перешли в указанное место.

Вооруженные крестьяне их охраняли.

Охрана забрала то, что еще осталось у евреев из денег и одежды, угощая при этом их побоями. Съестных припасов не было у охраняемых. Выйти достать их не разрешалось. Вид этих измученных, полунагих, с опухшими лицами, покрытыми кровоподтеками, был кошмарно ужасен. Крестьянки, иногда заглядывавшие сюда, вытирали слезы…

…и оставляли ломтики хлеба…

17-го июля прискакали 18 верховых.

Начали искать коммунистов.

Нашли их в лице двух малолетних мальчиков и хотели их забрать с собою.

Но отец воспротивился и не давал. Началась борьба и перепалка.

Бандиты крикнули товарищей, прибежало еще несколько человек.

Они убили защитника-отца.

А вместе с ним и сыновей его.

По местечку пустили слух.

— «Евреи нападают на власть».

Пришла большая толпа крестьян, выгнали евреев из домов-убежищ.

И повела в неизвестном направлении.

— Куда вы нас ведете? — спрашивали несчастные.

Им отвечали:

— На кладбище.

И пояснили:

— Там вы выроете себе могилу, и мы закопаем вас.

Евреи покорно шли.

Уж были близко от кладбища.

Но тут появился крестьянин, бывший солдат, по имени Тит, — профессиональный конокрад, — он по-видимому был главарем банды. Он отдал приказ гнать евреев обратно в местечко и запереть их в синагоге.

Долгие часы провели они здесь.

…Ждали смерти…

Вечером пришел в синагогу Тит и произнес речь о том, что следовало бы сжечь синагогу вместе с евреями.

— Но мы, — защитники народного права, — милостивы и даруем вам жизнь.

Сделал великодушный жест.

— Даю вам два мешка муки и расходитесь по домам.

Но евреи стали умолять, чтобы им разрешили остаться в синагоге, — на людях не так страшно. Им разрешили.

…С той поры начинается специфически ладыженская трагедия…

Пять недель в синагоге

Погром кончился,

Нельзя же в горячее время уборки несколько недель подряд заниматься одной лишь резней и любоваться ужасами еврейской смерти. Крестьяне оставили ладыженских евреев в покое и от восхода до заката солнца работали в поле.

Но…

…время от времени…

Когда хочется немного поразвлечься, крестьяне посещают синагогу, где ютятся остатки ладыженского населения, — изголодавшиеся, с застывшими от ужаса глазами, голые… грязные… многие в сыпнотифозном жару.

Начинаются «представления»…

— Це наш цирк с жидюгами.

Приказывают дряхлому шамкающему еврею петь хасидские песни и проделывать смешные гимнастические приемы.

Протягивают грязную ногу в вонючей портянке.

— Целуй.

Выводят тифозно-больного на улицу и велят плясать, ползать в грязи на четвереньках.

…Изнасилуют походя малютку…

……………………………………………………………………………………..

Бывают гости у крестьян, — налетчики бандиты из других мест, — и крестьяне хвастаются перед ними своим цирком из сотен еврейских «комедиантов».

Услаждают их «представлениями».

Одно такое представление закончилось тем, что всех евреев выгнали из женского отделения синагоги — (езрас-ношим), а человек десять бандитов остались наедине с двумя еврейскими девушками, — они теперь в Киев в венерической больнице.

Из местечка не выпускали евреев. Медицинская помощь захворавшим от волнения и голода, тесноты и насекомых — запрещена.

Лишь изредка кое-кто из стариков крестьян, а в особенности крестьянские бабы, принесут из жалости кусок хлеба или немного супа. Теплицкий, пробывший пять недель в синагоге, рассказывает: в синагоге был такой спертый воздух, что можно было задохнуться. Грязь неимовернейшая. Многие переболели сыпным тифом и другими болезнями. Больные метались в жару и безумном бреду. Дети рыдали и молили о хлебе. Остальные, на пороге болезни или сумасшествия, ходили как в чаду…

И вдруг появляется крестьянин.

Раздается его жирный, здоровый голос.

— А ну поцелуй свою бабу…

Евреи были приведены в такое состояние, что однажды, под острием закинутой над нею сверкающей шашки, мать с рыданием умоляла собственную дочь пойти с четырьмя бандитами…

…в женское отделение…

Исход

Евреев не выпускали из Ладыженки.

Но безграничный жизненный инстинкт разрушил все запреты, победил все опасности и сделал невозможное свершившимся фактом. Ладыженские старики, больные, дети, еле передвигая ноги, вырвались из этого страшного ада и, с неимоверными усилиями, добрались, наконец, до другого еврейского местечка.

Больше 1000 человек ладыженцев находятся по сей день в Голованевске. Оборванные… босые… со сгнившими рубахами на теле… или совсем без рубах, — мужчины и женщины, здоровые и заразно-больные, валяются по синагогам в женских отделениях, в пустых амбарах или просто на улицах. Один Бог или их посиневшие, крепко сжатые губы могли бы рассказать, как живут эти люди, как они проживают свой день. Часто-часто тянется катафалк по кривым улицам местечка и часто-часто производятся сборы ладыженцам на саван.

Недавно привез крестьянин в уманский еврейский госпиталь двух последних ладыженских евреев.

…Две молодые девушки.

Страшно избиты, изранены и искусаны.

Одна с отсеченным носом.

Другая с поломанными руками…

Кроме наружных ран, они лечатся от венерической болезни…

III. Иванковское пленение

С самого начала оперирования повстанческих сил в нашем местечке и до средних чисел апреля специфического погромного ужаса мы не испытывали. Шел мирный длительный разгром и обнищание еврейского населения с бесконечными контрибуциями, реквизициями, конфискациями, с отдельными случаями вымогательства и насилия и становящимися все алчнее и хищнее погромными аппетитами. Мне, как председателю еврейской общины, часто приходилось обращаться к главарям повстанцев с разными ходатайствами и просьбами от имени еврейского населения. Мне часто приходилось преподносить главарям ценные подарки, давать взятки, чтобы смягчить суровость того или иного приказа. Это обстоятельство расположило ко мне в известной степени некоторых предводителей. Я имел возможность присутствовать при их беседах, пиршествах и спорах, принимавших весьма часто чрезвычайно бурный характер. Главари угрожали друг другу револьверами и отборно ругались.

Доступнее других для переговоров был кавалерист Сенька.

Человек неимоверной физической силы, замкнутый, молчаливый, пользующийся большим авторитетом, этот Сенька некоторое время главенствовал в нашем городе, и его почти всегда удавалось склонить отменить ту или иную меру против евреев, предпринятую им самым или его товарищами.

Ко мне он относился дружелюбно.

Но вот, в начале апреля, он покинул наш город для каких-то военных операций, а 17-го апреля вернулся с 6-ю солдатами, среди которых находился и Трясилов.

Трясилов

Человек этот лет 30, худощавый, нервный, порывистый, непреклонный в своей суровости, с своеобразным ораторским талантом, с уменьем влиять и управлять своим богатым оттенками голосом. Он получил свое военное воспитание в австрийском плену. Там он, по-видимому, находился в украинском лагере военнопленных, нахватался громких слов о «самостийности». На родине пристал к повстанцам.

К нам он приехал в звании сотника. Через несколько часов после приезда он потребовал к себе Представителей еврейской общины.

Пошел я и еще три человека.

Он нас встретил грозно.

Произнес утонченно юдофобскую речь о жидах-коммунистах, которые захватили власть в свои руки, разрушают и обстреливают христианские церкви.

— В течение часа выдать все оружие, — приказал он.

Заявил, что по его сведениям оно в большом количестве находится у евреев Иванковских.

А в противном случае, пригрозил он — вырежу и утоплю поголовно.

Оружия, за исключением одного испорченного охотничьего ружья, у евреев не было, — оно и было представлено Трясилову.

И евреи трепетали за свою безопасность.

Но в это время в город прибыл назначенный атаманом новый комендант Сагнатовский, родом из ближней деревни, недоучившийся интеллигент, типичный вырожденец. При нем Трясилов стал играть лишь второстепенную роль. Уже не был самостоятелен в решениях и мерах против евреев и мог лишь подстрекать Сагнатовского. Требование о выдаче оружия было позабыто, однако в городе был расклеен приказ за подписью коменданта:

«Выезд из города воспрещен исключительно жидам».

Жизнь вошла в обычную погромную колею.

Один за другим стали следовать наказы о немедленной доставке съестных припасов, лакомств, мануфактуры, обмундирования, сапог, мелких и крупных денежных сумм…

Город был совершенно отрезан от окрестностей, сильно разорен, и приходилось напрягать последние усилия, лишиться чуть ли не единственной смены белья, чтобы хоть отчасти удовлетворить этот беспрерывный поток наказов. Тем временем Трясилов тщетно старался составить под своим предводительством отряд из местных и окрестных крестьян. Он их заманивал хорошим обмундированием и жалованием вперед, но крестьяне, переодевшись и получив аванс, разбрелись. Их сменила другая партия, которая поступила точно также.

… И бесконечно приходилось еврейскому населению выдавать обмундирование и деньги на расходы.

В руках Трясилова

Между тем Сагнатовский со своим отрядом был отозван из Ивановки, и город всецело остался в руках Трясилова, которому, наконец, удалось собрать и вооружить небольшой отряд из подонков окрестного крестьянства. Трясилов стал усиленно заниматься распространением среди крестьян небылиц о евреях. Он говорил в штабе, на площади, на волостных сходах и вообще, где попало, при всяком удобном случае, что нужно православным спасаться от еврейского насилия, от евреев, которые с помощью китайцев превращают храмы в цирки.

Патетически призвал к борьбе за веру:

— Бей жидов, спасай Россию!

Темные элементы из местного крестьянства прислушивались к его словам и заражались ядом ненависти к евреям. В их отношениях к евреям стало замечаться отчужденность и почти враждебность.

30-го апреля Трясилов позвал к себе представителей еврейского общества.

Пошел я и еще двое.

С обычной суровостью он заявил нам, что его терпение лопнуло, и он требует, наконец, выдачи оружия.

— 400 винтовок и 4 пулемета!

— Но где же…

— Они спрятаны… спрятаны я знаю, в противном случае… заморю голодом и утоплю всех мужчин!

Мы пробовали возражать.

Но он выхватил револьвер.

И под направленным на нас дулом револьвера мы принуждены были замолчать.

Он объявил нас арестованными. Справился у солдат:

— Согнаны ли жиды?

Мы поняли, что здесь готовится что-то ужасное, но бессильны были предупредить об этом евреев, Когда вестовой доложил Трясилову.

— Готово.

Он под конвоем повел нас в синагогу.

Синагога оказалась окруженная густою цепью солдат. Нас прямо туда бросили. И Трясилов, не заходя в синагогу, стоя на пороге, произнес своим громким басом:

— Сидите пока сдохнете.

Это было часов в десять утра.

В синагоге было почти все еврейское мужское население города, не исключая даже и малолетних гимназистов. Все они были забраны из квартир, на улице и где только попадались.

Проходит час, другой…

Никто к нам не является.

Лишь солдаты изредка заглядывают в двери.

И смеются.

Им запрещено было, по-видимому, вступать с нами в разговор, ибо от всех наших попыток заговорить с ними они отмахивались штыками.

Жуть росла.

Многие впали в предсмертное томление.

День тянулся бесконечно долго.

Настал вечер.

…Тьма…

Во тьме отрывочные вздохи…

Слова предсмертной молитвы…

… «Видуй»…

Весть о нашем заключении, благодаря нашим женам, проникла и в русский квартал. Русские сначала равнодушно отнеслись к очередной «шутке» Трясилова, но когда настал глубокий вечер, заволновались и они. Им стало жутко спать в эту ночь. Делегация от крестьян со священником во главе пошла к Трясилову и от имени крестьянского схода стала требовать, чтобы нас освободили с тем, чтобы два уполномоченных от крестьян в сопровождены солдат обыскали все еврейские дома. Трясилов, все время заискивающий перед крестьянами, обещал удовлетворить ходатайство.

Двери синагоги открываются.

Входит Трясилов.

Он поднимается на амвон, зажигает свет.

Смотрит… молчит…

Ни слова.

Минут десять рассматривает мрачно находящихся в синагоге евреев. Потом медленно вынимает бумажку и читает, отчеканивая каждое слово:

— Батька атаман приказал построить всех жидов по четыре, вести их к Тетереву и утопить.

Опять молчание.

Минут двадцать молчания.

Один из присутствующих стал проявлять признаки умопомешательства.

Трясилов вынимает вторую бумажку.

Читает.

— От имени Совета повстанцев объявляется, что даруется жизнь еврейскому мужскому населению с тем, что оно обязуется внести к завтрашнему утру 35.000 рублей, 60 пар сапог, 120 пар белья…

и т. д. и т. д.

Свертывает бумажку

— Что жиды… будет выполнено?

Раздалось единодушно:

— Будет… Будет…

— Ну… — Махнул рукой… — Разойдитесь по домам.

Теперь лишь, выйдя из оцепенения, евреи заплакали.

…Крестьянские уполномоченные, в сопровождении солдат, ходили из дома в дом, и солдаты забирали все что попадалось…

На следующий день…

Уж прямо сдирая с себя последнюю шкуру, был частично выполнен приказ. Денег у нас собралось 20.000 рублей, и мы, представители общины, решили внести денежную повинность лишь тогда, когда она будет собрана полностью.

А тут разразилась новая беда.

Весь еврейский скот, слишком шестьдесят коров, был угнан бандитами с пастбища. Мы решили, не откладывая, зайти к Трясилову, — может быть, нам удастся его склонить вернуть скот хозяевам.

Это было 3-го мая.

В этот день приехал атаман Струк и расположился с штабом верстах в 2-х от Иванково. Вечером он со свитой заахал к Трясилову.

Мы раздобыли бутылку вина и торт.

Пошли к Трясилову.

Преподнесли атаману вино и торт, поздравили в верноподданнической форме с приездом. Он нас любезно принял, попросил даже садиться, но мы не успели ему изложить своей просьбы, так как он через несколько минут уехал со своей свитой. Мы остались с Трясиловым. Мы ему отдали собранные 20.000 рублей и просили о возвращении угнанного скота.

Трясилов был слегка пьян.

Он нашу просьбу пропустил мимо ушей и стал хвастаться своей удалью.

Говорил о порывах биться… бороться…

Речь его была бессвязна.

Она часто прерывалась восклицаниями:

— Правда, я черноморский казак… я второй Гонта… в моих жилах кровь Хмельницкого.

Таинственно шептал, захлебываясь от восторга:

— То-то завтра будет… ох будет…

К концу своих излияний он стал мрачен. Заметно было, что он что-то задумывает. Мы хотели распрощаться и уйти, но он внезапно, властно, заявил, что мы арестованы.

— Будете убиты… утоплены… если сейчас же не внесете недостающих 15.000.

Под страхом смерти

С большим трудом нам удалось, при помощи стражников, дать знать тревожно спящему городу о требовании и угрозах Трясилова. Местный раввин, в сопровождены двух солдат, стал обходить еврейские дома.

Собирал деньги.

Уж было собрано около восьми тысяч.

Неизвестно, — умышленно или нет, — солдаты от него отлучились и на него напала другая группа бандитов и отобрала всю сколоченную с таким трудом сумму.

Раввин вошел в штаб трясущийся, бледный. Прерывая речь рыданиями, рассказал он о случившемся.

Трясилов вскочил.

— Так нет у вас 15.000?

Дико поводил глазами.

— То 30.000 дадите!

Мы объяснили, что денег негде взять.

Трясилов, с убийственным хладнокровием, поблескивая зубами и глазами, стал как бы рассуждать сам с собою, любуясь впечатлением, производимым его словами:

— Не 30.000, то 50.000, не 50.000, то 100.000.

И вошел в азарт.

— Сто пятьдесят, двести.

На последней цифре он остановился.

Испытующе ждал ответа.

Мы опять объяснили, что больших сумм денег у евреев в городе уж нет. Тогда Трясилов позвал своего помощника Бунгужного, малограмотного тупого человека, разбойничьего закала, и приказал:

— Возьми пару добрых молодцов и уведи этик жидов к Тетереву.

С угрюмой силой добавил:

— Убить и утопить!

Нас четверых, в сопровождении пяти бандитов, вывели на улицу и повели по направлению к реке. Но тут Бунгужный остановил шествие. И объявил.

— Мы их здесь убьем.

Молча постоял, не отдавая приказа. Солдаты ждали. Он сказал снова:

— Поведем их обратно в город, там убьем.

Повели обратно.

Близ штаба к нам вышел навстречу Трясилов, о чем-то спросил Бунгужного на ухо, велел нас ввести в дом. Здесь он вынул бумажку и заявил:

— Только что получен приказ от батьки атамана забрать все гроши у жидов.

… Нас троих и раввина заставили обходить с бандой все без исключения еврейские дома. Мы шли из дома в дом, не минуя и жалкой развалины, стучали осторожно и говорили, — по приказу, — мягкими приветливыми голосами:

— Откройте, не бойтесь, это мы, такие-то.

Отбиралось решительно все, что было, даже суммы нищенские в несколько рублей, детские пеленки, чулочки…

Это было часа в три четыре ночи…

…Я отупел.

Без сознания, автоматически, я двигался с солдатами, автоматически смягчал голос, кое-кого из обомлевших приводил в чувство. Припоминаю, что Трясилов часто являлся к бандитам, отбирал собранные деньги, хвалил солдат и приобадривал к дальнейшей работе. Лишь к рассвету, когда осталось не обысканных 30–40 домов, мне удалось ускользнуть.

…Я спрятался в подвале.

Смерть

…Смерть уже чувствовалась в воздухе…

Все видели, что Трясилов ищет только предлога для кровавой расправы. К кому обратиться, у кого искать помощи?..

В воскресенье евреи решили назначить пост.

Собрались в синагогу.

Думали, что в синагоге менее опасно, чем в другом месте, — даже у самого отчаянного разбойника не поднимутся руки убить еврея, когда он стоит в синагоге и молится.

Синагога была полна.

Но лишь только встали на молитву, вбегает еврей и говорит, что подходят повстанцы.

И рассказывает:

— К одному еврею, недалеко от синагоги, подошел солдат и попытался его ограбить, но еврей стал сопротивляться и хотел его бить. Тогда тот ушел.

Нам эта история совсем не понравилась. Почти тут же в синагогу ворвались пять солдат и с криком:

— Вы, жиды, убили одного нашего товарища, другого ранили, мы вам покажем!

Нагайками нас согнали в верхнюю синагогу.

Стали ружьями у двери.

Двое обходили толпу и, заставляя поднимать руки вверх, каждого обыскали и отобрали деньги, часы, и даже несколько пиджаков. Затем велели женщинам оставаться в синагоге, а мужчинам выйти.

— На улицу!

Били нагайками, чтобы скорее шли.

У двери народ сменился, не могли пройти так скоро, а они стоят позади и бьют.

Мы с трудом протискались.

Видим: напротив, на горке, стоит целый взвод верховых, держат ружья наготове.

Целят в нас…

Мы, теснясь, попятились назад.

А сзади нас били нагайками:

— Выходите, паршивые жиды.

Мы начали разбегаться по сторонам.

Тут начали стрелять…

…одного за другим…

И я вижу, как люди падают.

И я подумал, что надо тоже лечь…

И я лежу…

А тут не перестают стрелять.

…На минуту стихло, вижу — солдаты с нагайками расхаживают по площади… бьют, чтобы вставали… я поднялся, взял в сторону… перескочил через забор… забежал в сад…

Вскочил в уборную.

Там было уже четверо… я пятый.

Один увидал, что недалеко от забора лежит его раненый сын. Видно после того, как пуля его поразила, он имел силы немного бежать. Отец побежал и тоже втащил его к нам.

Я сел.

И отец положил его ко мне на руки.

У меня на руках он и скончался.

…Вся площадь синагоги была покрыта убитыми и ранеными. К раненым не пускали и многие из них испускали дух, беспомощно лежа посреди площади. С мертвых и раненых солдаты снимали одежду и оставляли лежать голыми.

IV. Проскуровская кровавая бойня

Проскуров является самым оживленным городом в подольской губернии. Население его простирается до пятидесяти тысяч человек, из них до двадцати пяти тысяч евреев. Город охранялся милицией, подчиненной коменданту. Дума, не доверяя всецело милиции, организовала собственную, так называемую квартальную охрану. Во главе ее стояло бюро, с председателем христианином Рудницким и товарищем председателя евреем Шенкманом. Состоя преимущественно из евреев, охрана эта не пользовалась расположением коменданта Киверчука, и он чинил ей всякие затруднения, отбирал оружие и т. д. В Проскурове еще во времена царя имелись все легальные и нелегальные партии. При смене власти, и с воцарением директории, сохранились в Проскурове и большевистские ячейки, но существовали нелегально. Вообще же все социалистические фракции, не исключая и большевиков, были объединены в общей организации, возглавляемой бундовцем Иоффе.

Недели за три до того, о чем повествует эта история, случилось обстоятельство, оказавшееся для Проскурова роковым.

В Виннице состоялся съезд большевиков.

Он вынес резолюцию о поднятии большевистского восстания во всей подольской губернии, причем днем восстания было назначено 15 февраля. Во главе большевистских организации в других местах стояли более серьезные люди, признавшие, что момент для выступления является не подходящим. В Проскурове же во главе большевистской ячейки стояли люди слишком юные и малосознательные. Помимо того, было еще одно существенное обстоятельство, побудившее проскуровских большевиков начать выступление: в городе были расквартированы два полка, определенно большевистски настроенные. На поддержку их большевики и рассчитывали.

В начале февраля приехал атаман Семесенко.

Он приехал во главе запорожской казацкой бригады, а вместе с ней появился и третий гайдамацкий полк.

Появление этого полка вызвало среди евреев тревожное настроение. Полк этот вел себя вызывающе и у него было погромное прошлое. Но атаман Семесенко вел себя очень корректно. Он послал в типографию наказ, в котором объявлял, как начальник гарнизона, что всякая агитация против существующей власти будет караться по закону военного времени, равно как и всякие призывы к погрому, причем уличенные в таком призыве будут расстреливаться на месте. Передавали также, что на одной из станций он расстрелял казацкого офицера за попытку грабежа. К атаману отправился товарищ председателя квартальной охраны Шенкман, чтобы лично с ним познакомиться. Атаман его любезно принял, обещал снабдить охрану оружием и оказать ей всякое содействие к предотвращению погромов.

Между тем комендант Киверчук, осведомившись об этом, распорядился, чтобы набранный в типографы наказ не был опубликован.

Большевистское выступление

До Иоффе тем временем дошел тревожный слух, будто в Проскурове затевается переворот, и что в штабе коменданта уже определенно говорят, что намечена и будущая большевистская власть с Иоффе во главе. Обеспокоенный Иоффе вызвал представителей фракции. Представители коммунистической партии заявили, что восстание действительно подготовляется и уже формируется будущая власть. На протесты представителей других фракций и указание, что восстание это их приведет к краху, а евреев к погрому, они ответили, что восстание одновременно произойдет по всей Подольской губернии и что в Проскурове на стороне восставших будет часть гарнизона и 16 деревень готовятся придти на подмогу.

В пятницу вечером, 14 февраля, в бюро квартальной охраны явилось два молодых человека из большевистской фракции и объявили, что на 12 часов ночи назначено выступление.

— Какую позицию займет квартальная охрана?

Им было отвечено:

— Квартальная охрана — организация беспартийная, она будет нейтральна.

При этом Шенкман указал на несвоевременность выступления и на то, что это обязательно приведет к еврейскому погрому.

Но ему ответили:

— Выступление общегубернское, и благоприятный исход его обеспечен.

Все члены квартальной охраны заявили, что они никакого участия в политическом выступлении принимать не будут.

Образовался уже и большевистский ревком.

Шенкман зашел в Ревком.

Убедившись, что работа у большевиков не налажена и что предполагаемое выступление окажется, по его словам, блефом, он обратился к наиболее серьезному большевику с указанием на вред этого выступления.

Но было уже поздно.

…В шесть часов утра раздались выстрелы…

Восстание началось.

Большевики захватили почту и телеграф, арестовали коменданта Киверчука, считая его, не без основания, опасным черносотенцем и погромщиком. В центре города открыли свой штаб. В казармах разбудили спавших солдат и объявили им, что восстание началось, и предложили им выступить против петлюровских войск, сконцентрированных в вагонах за вокзалом.

На указание солдат:

— У нас же нет пулеметов.

Ответили:

— Пулеметы имеются у крестьян, которые уже приближаются к городу.

Тогда солдаты арестовали своих офицеров.

Захватили полковое оружие и выступили по направлению к вокзалу. Там они открыли огонь по вагонам, где находились гайдамаки и другие казачьи части. Но когда те вышли из вагонов и солдаты убедились в их многочисленности, они отступили к своим казармам.

Казаки гнались за ними.

Начали обстреливать казармы.

Тогда солдаты рассеялись по разным направлениям и скрылись от преследования.

Между тем у штаба толпились рабочие, вооруженные, и в солдатской одежде. Заметив приближающуюся от вокзала верхом на лошадях казацкую сотню, они говорили между собой:

— Они с нами.

Но тут раздалась громкая команда:

— Заряжать ружья! И раздался залп.

Последние остатки большевиков разбежались.

Клятва смерти

Стрельба взволновала представителей города, и они стали собираться в думе. Городской голова отправился в комендатуру, но там никаких сведений не дали. Он уже собрался уходить, как к комендатуре подъехал Киверчук, только что освобожденный из-под ареста.

На вопрос:

— Кто же Вас арестовал?

Он ответил:

— Жиды — члены квартальной охраны.

И прибавил, что вместе с ними выступил против него его ординарец.

— Я его только что собственноручно застрелил.

Атаман Семесенко, на этот раз в полном согласии с Киверчуком, вступил в исполнение обязанностей начальника гарнизона. Вступление свое он ознаменовал пышным угощением гайдамаков. За обедом обильно угостил их водкой и коньяком. А потом обратился к ним с речью, в которой обрисовал тяжелое положение Украины, а также понесенные ими труды на поле сражения. И отметил, что самым опасным врагом украинского народа и казаков являются жиды.

— Их необходимо вырезать для спасения Украины и самых себя.

Он потребовал от казаков клятвенного обещания в том, что они выполнят свои священные обязанности:

— Вырежут еврейское население.

Но при этом они также должны поклясться, что жидовского добра грабить не будут, так как грабеж не достоин казаков.

Казаки были приведены к знамени.

Они присягнули, что будут резать, но не грабить.

Кровавая клятва смерти была дана.

Когда один полусотник предложил вместо резни наложить на евреев контрибуцию, то Семесенко крикнул ему:

— Расстреляю!

Нашелся также один сотник, который заявил, что он не позволит своей сотне резать невооруженных людей. Он имел большие связи в правительстве Петлюры, и Семесенко не решился его трогать, только отправил его сотню за город.

Казаки выстроились в походном порядке.

С музыкой впереди и с санитарным отрядом отправились они в город.

Прошли по главной улице.

В конце ее разбились на отдельные группы и рассыпались по боковым улицам, сплошь населенными евреями.

А еврейская масса…

Она даже не была почти осведомлена о происшедшем большевистском выступлении. Привыкнув последние время ко всякого рода стрельбе, она не придала особого значения тем выстрелам, которые раздавались утром. Эго было в субботу, и правоверные евреи с утра отправились в синагогу, а затем, вернувшись домой, сели за субботнюю трапезу. Многие, согласно установившемуся обычаю, поели субботнего обеда, легли спать.

…И проснулись от грозного гула беды…

Истребление

Ангел смерти стучал в их двери.

Рассыпавшиеся по еврейским улицам казаки, группами от пяти до пятнадцати человек, с совершенно спокойными лицами входили в дома.

Вынимали шашки.

И начинали резать бывших в доме евреев, не различая ни возраста, ни пола.

Они убивали стариков, женщин, детей….

…Даже грудных младенцев…

Не только резали, но наносили также колотые раны штыками. К огнестрельному оружию они прибегали лишь в том случае, если отдельным лицам удавалось вырваться на улицу, — тогда вдогонку посылалась пуля.

Евреи прятались по чердакам и погребам.

С чердаков их стаскивали вниз.

И убивали.

В погреба бросали ручные гранаты.

По показанию Шенкмана, — казаки убили на улице, около дома, его младшего брата, а затем ворвались в дом…

И раскололи череп его матери.

Прочие члены семьи прятались под кроватями.

Но маленький братишка увидел смерть матери.

Вылез из-под кровати.

…Начал целовать ее труп…

Зарубили ребенка.

Не вытерпел и старик отец.

Вылез из-под кровати.

…Убили двумя выстрелами…

Затем они подошли к кроватям и начали колоть лежавших под ними.

Сам Шенкман случайно уцелел…

Истребление шло полным ходом.

К дому Зальцфупа казаки подошли с пулеметами и санитарным отрядом. По команде:

— Сто-ой!

Выстроились цепью.

Начали тут же точить оружие.

Затем раздалась команда.

— За дело!

И казаки бросились в дом.

В нем вырезали всю семью.

Осталась в живых одна девушка, получившая 28 ран.

…В доме Блехмана убито шесть человек, — у одного расколот череп пополам, а девушка ранена в заднюю часть тела, для чего было приподнято платье.

В доме Крочака первым делом разбили вдребезги все окна.

Часть вошла в квартиру, часть осталась на улице. Вошедшие схватили старика Крочака за бороду, потащили к кухонному окну и выбросили его к тем, которые стояли на улице, где его и убили. Затем они убили старуху-мать и двух дочерей, а бывшую у них в гостях барышню за косы вытащили в другую комнату.

…Затем…

…Выбросили на улицу, где она была зверски убита…

После этого вновь вернулись в дом и нанесли несколько тяжелых ран 13-летнему мальчику, который впоследствии совершенно оглох.

Старшему брату его они нанесли 9 ран в живот и бок, говоря:

— Теперь мы уже с ним покончили.

…В доме Зазули убита дочь, которую…

…Долго мучили…

Мать предлагала убийцам деньги.

Но они отвечали: мы только за душой пришли.

…В доме Хеселева зарезали 8 человек и, выйдя оттуда, — начали чистить в снегу свои окровавленные шашки. Из гостиницы «Франция» выбежал старик хозяин и метался, преследуемый. За ним бегали дети старика и молили о пощаде. Смеялись над их смешными жестами…

Убили.

…Из дома Потехи сын окольными путями увел старуху мать к знакомым полякам. Но те наотрез отказались принять их.

Ему удалось приютить ее у знакомых евреев. Сам же он вернулся к семье, но уже застал всех в доме Потехи вырезанными. Старуха хозяйка дома была настолько изрублена, что он мог узнать ее лишь по фигуре. Возле нее лежал изрубленный саблями и исколотый штыками ее сын. Убита была также младшая дочь, а средняя тяжело ранена.

…и еще… и еще…

По лестнице стекала кровь и жутко капала.

Он смотрел и чувствовал, что у него мутится.

В дом, любопытства ради, зашли соседи христиане.

Он обратился к ним с просьбой помочь уложить раненых на кровати.

Но те отказались.

Лишь один, по фамилии Сикора, оказал помощь.

..В квартире Глузмана спряталось 16 евреев.

Походным порядком подошли к дому гайдамаки. Глузман стал уговаривать жену и дочерей, чтобы те спрятались, так как боялся за их честь.

Но те не хотели без него прятаться.

Гайдамаки всех выгнали во двор, а затем один из них подошел к воротам и крикнул оставшимся:

— Идите сюда, здесь много жидов.

Всех окружили.

Всех прикололи…

Лишь сам Глузман, раненый, остался жив.

Один раненый молодой человек просил пристрелить его.

Гайдамак в него два раза выстрелил. На это другой ему заметил:

— Зачем стреляешь, ведь атаман приказал резать, но не стрелять.

— Что же делать, если тот просит…

…К дому Зельмана гайдамаки подошли стройными рядами с двумя пулеметами. С ними была сестра милосердия и человек с повязкой красного креста.

Это был доктор Скорник.

Вместе с сестрой милосердия и двумя санитарами он принимал самое активное участие в резне. Но когда другая сестра милосердия, возмущенная его образом действий, крикнула ему:

— Что Вы делаете… ведь на Вас повязка красного креста!

Он сорвал ее с себя и бросил ей повязку.

А сам продолжал резать.

Перед этим он забрал из аптек весь перевязочный материал для нужд будто бы казаков, утверждая, что среди них много раненых, привезенных с фронта, что по проверке совершенно не подтвердилось. По показанию трех гимназистов, мобилизованных в Елизаветграде гайдамаками для службы в санитарном отряде, доктор Скорник, вернувшись после резни в свой вагон, хвастался, что в одном доме им встретилась такая красавица-девушка, что ни один гайдамак не решился ее зарезать.

…Тогда он…

…Собственноручно ее заколол…

В этом доме было убито 21 человек и двое ранено.

…Жуткие тени метались в надвигающемся сумраке.

Некуда было прятаться… некуда бежать.

Всюду слышался зловещий топот отрядов, глухие удары… свист шашек… торжествующе смех… краткие слова команды, предсмертный вопль из подвала… безумный смех с чердака…

Было уже пять часов вечера.

А жуткий гул резни разрастался.

По телеграфу

Между тем Киверчуком были разосланы по всему уезду телеграммы:

«Всех агитаторов и евреев расстреливать на месте или препровождать для расстрела в Проскуров».

Телеграммы взбудоражили уезд.

По деревням, по селам, по глухим местечкам, по полям, по дорогам началось истребление евреев. Негде было спастись, некуда обратиться за помощью… Земля и небо были глухи к евреям.

Вот что было в ближайшем местечке Фельштине.

Его окружили кольцом вооруженные крестьянские парни из ближайших деревень. Они представляли собой вспомогательную охрану, которую набрал начальник милиции. Сам он отправился в Проскуров и вернулся оттуда в сопровождении казаков с «красными шлыками» — гайдамаков.

Евреи поняли, что они обречены на резню.

Начали прятаться.

…В погреба… на чердаки…

Многие пытались бежать из местечка, но натыкались на кольцо охраны.

На площади собралось несколько сот гайдамаков. Тут же грузились крестьянские подводы, прибывшие из окрестных деревень.

Раздался звук рожка.

Гайдамаки построились в ряды.

Кто-то им сказал речь.

Слышались крики:

Всех… до единого…

…Глухой топот ног.

Гайдамаки рассыпались по местечку.

…Вопли… стоны… глумливый смех…

…плач детей…

…мольбы и крики насилуемых…

Большинство зарезанных женщин предварительно насиловались. Многие из уцелевших подверглись той же участи… В 12 случаях они должны были лечиться от последствий…

…Били… кололи… резали…

По улицам люди с трудом пробирались через трупы и скользили по крови, как по лужам в ненастный день.

Были счастливцы, откупавшиеся деньгами.

Были и случаи странной доброты.

…Ланда отдал шесть тысяч.

Предлагал взять все вещи, но оставить жизнь.

Гайдамак замахнулся шашкой.

Но другой остановил его.

И сказал Ланде:

— Ты лучше спрячься, а то придут другие и тебя наверное зарежут.

Он помог ему залезть на чердак по приставной лестнице и потом самую лестницу заставил втянуть на чердак и спрятать.

С чердака он наблюдал все ужасы.

Он видел, как убивали стариков и детей, вытаскивая их из домов. Видел дикую погоню с улюлюканьем. Возле самого дома заметил труп женщины. Подумал, что эта его жена, которую он незадолго перед тем вместе с дочерью спрятал в другом месте.

Соскочил с чердака посмотреть на труп.

Убедился, что это не жена, но вернуться на чердак уже не мог, так как лестница осталась там; в квартиру же зайти не решился. Тогда он вбежал в дом русского соседа и просил его приютить.

Его вытолкали.

Он вбежал на чердак соседнего дома и спрятался в соломе. Это заметили два парня из охраны. Они погнались за ним, взобрались на чердак.

Но его не нашли.

Пытались поджечь солому…

Но это не удалось.

Ушли.

…У Свинера не оказалось денег.

Стоя на улице перед гайдамаками, он умолял их пощадить его. И, прибегая к хитрости, обратился к одному гайдамаку:

— Ведь мы с тобой вместе лежали в окопах во время войны.

Гайдамак стал в него всматриваться. Затем перевел взгляд на его ноги, сказал:

— У тебя хорошие сапоги, отдай их мне.

— Возьми, возьми, — охотно согласился тот.

Они вошли в дом.

И поменялись сапогами.

Затем гайдамак вынул из кармана свежие портянки, передал их Свинеру и помог ему надеть свои старые сапоги. Потом получил еще галоши.

И обратился к своим товарищам:

— Не будем же мы резать человека, с которым я сидел в окопах.

Они ушли.

Свинер побежал, с трудом шагая через трупы, в квартиру своего брата, председателя еврейской общины… и там увидел своего брага, его жену, ее родителей, прятавшихся там…

…зарезанными…

Начальник милиции по прямому проводу осведомил Проскуров о происходящем, но оттуда получился ответ:

— Не мешайте крестьянам делать то, что сочтут нужным. И пусть заберут то, что жиды за долгое время высосали из народа.

Но и сам начальник милиции сочувствовал и содействовал погрому. Даже его восьмидесятилетний старик отец во время резни, держа толстую доску в руках, добивал раненых евреев.

Убито было 485 человек.

Раненых 180.

Из числа раненых умерло свыше ста.

Уходя после данного сигнального рожка, гайдамаки облили керосином и бензином пять лучших в местечке домов и подожгли.

…Потом рассыпались по уезду…

Много людей было убито по дорогам… в поле… в лесу…

Верхола

Между тем в Проскурове резня продолжалась, росла, и не предвиделось ей конца. Было уже пять с половиной часов вечера, и она продолжалась бы вероятно до поздней ночи, но комиссар Таранович, не будучи посвящен во все планы Семесенко и Киверчука, ужаснулся при виде кровавого дела.

Побежал к Семесенко.

Настойчиво требовал прекратить резню.

Тот на его слова не обратил внимания.

Тогда он побежал на телеграф и по прямому проводу сообщил губернскому начальству в Каменец о всем происходящем. Оттуда ему сообщили местонахождение командующего фронтом Шаповала и Таранович по прямому же проводу вызвал его и доложил о резне, а также о своем разговоре с Семесенко. Шаповал тут же телеграфировал атаману приказ о немедленном прекращена резни.

Таранович отнес приказ Семесенко.

Тогда тот заявил:

— Хорошо, на сегодня резни хватит.

Прозвучал рожок.

Гайдамаки собрались на ранее назначенное место, и оттуда в походном порядке с песнями отправились к месту своей стоянки за вокзалом.

В городе наступила тишина.

Улицы пусты.

Всюду валяются трупы.

…Застыла кровь…

На улице льется яркий сет из пустых квартир. По странной иронии судьбы эти ярко освещенные окна свидетельствовали о том, что в доме все живое вырезано. Дело в том, что в Проскурове почти все дома освещаются электричеством, которое там весьма доступно. Религиозные же евреи, которых в Проскурове большинство, верные своему закону, в ночь с пятницы на субботу огня не гасят. И электрических рожков не закрывают. Электричество, таким образом, горит до утра, а затем в субботу вечером, с подачей тока, само зажигается. Евреи после ужасного дня 15-го февраля огня не зажигали. Тем ярче был огонь в окнах домов, где еврейские семьи были вырезаны.

И на огонек пошли мародеры.

Всю ночь шло хищение.

Казаки, солдаты, уголовные, милиционеры, обыватели нагружались до верха и с мешками и тюками награбленного — молчаливыми жуткими тенями сновали по улицам.

…С утра отдельные убийства продолжались.

Ходили слухи, что в два часа назначена новая резня.

Собралось экстренное заседание думы.

Из евреев был только Райгородский, другие должны были с пути вернуться, так как на них производились покушения. Один еврей был застрелен у самой думы.

Прибыли Семесенко и Киверчук.

Семесенко в своей речи объяснил, что происшедшее было вызвано исключительно евреями, которые будучи сплошь большевиками, задумали вырезать гайдамаков и прочих казаков.

— Я и впредь буду так поступать, ибо считаю это своим священным долгом.

В том же духе высказался и Киверчук.

Слово взял Верхола.

Это замечательный человек Проскурова — выходец из народа и образовался самоучкой. Он окончил художественное училище, учительствовал в народных школах, слушал лекции в университете. По своим убеждениям он социал-демократ и украинец-патриот. При первой раде был гласным думы и также председателем Земской управы. Дважды выполнял обязанности комиссара. При перевороте в пользу гетмана он, считая гетманскую власть реставрационной, не счел возможным продолжать общественную и административную работу, сложил с себя все обязанности и ушел в частную жизнь. Верхола был очень популярен среди населения и в особенности среди евреев. Когда начались крестьянские восстания против гетмана, австрийские власти арестовали Верхолу, обвиняя в организации этих восстаний. Он был увезен в Тарнополь, где просидел два месяца в тюрьме, а когда его повезли на суд, ему удалось с пути бежать, и он все время скрывался. В Проскуров вернулся лишь за два дня до резни. Ему немедленно по возвращении предложено было взять обратно свое заявление о сложении обязанностей гласного думы, на что он согласился.

Взяв слово после Семесенко и Киверчука, он обратился к думе с большой речью, в которой указал, что то, что произошло в Проскурове, является позором для Украины.

— Позор… позор… горячо восклицал он.

Говоря о былых заслугах казачества, он доказывал, что в данном случае Семесенко, надев казацкое платье разбойников, стал их атаманом.

— Вы боретесь против большевиков, но разве те старики и дети, которых ваши гайдамаки резали, являются большевиками? Вы утверждаете, что только евреи дают большевиков. Но разве Вы не знаете, что есть большевики и среди других наций, а равно и среди украинцев?

Он убеждал Семесенко:

— Ради чести Украины!..

Немедленно прекратить происходящие ужасы.

Семесенко угрюмо ответил:

— Я борюсь не против стариков и женщин, а исключительно против большевиков.

Глядя в упор на Верхолу, произнес многозначительно:

— Не сомневаюсь, что и среди украинцев, к несчастью имеются большевики… но я их не пощажу.

Однако согласился отдать распоряжение о прекращении погрома и отозвании посланных в уезд казаков. Тут же, в его присутствии, постановлено было, что охрана города передается авиационному отряду.

Верхола выбран заведующим охраной.

Он немедленно отправил в типографию объявление:

«По приказу атамана, и с согласия его, резня мирного населения прекращена. Дума гарантирует жителям спокойствие. Отдан приказ расстреливать всех пойманных на месте грабежа, а также казаков, которые появятся в городе после шести часов вечера».

Он отнес оттиск объявления в комендатуру.

Но там Семесенко и Киверчук нашли, что он не имел право напечатать такое объявление, написанное к тому же в неуместных выражениях.

Семесенко сказал ему:

— Вы арестованы.

И распорядился:

— Отправить на вокзал для суда.

Это означало:

…для расстрела…

Но городской голова Сикора и члены национального украинского союза, узнав о происшедшем, пришли к коменданту и объяснили Семесенко и Киверчуку, что такая расправа с Верхолой вызовет жестокую месть многих украинских организаций, хорошо его знающих.

Верхола был освобожден.

Вместо объявления Верхолы, Семесенко издал наказ, в котором объявил Проскуров и уезд на военном положении и запретил всякое движение на улицах после семи вечера.

Но отдельные убийства все продолжались.

Евреи просили Верхолу принять на себя обязанности комиссара.

Верхола согласился.

Вместе с Тарановичем он по прямому проводу вызвал губернского комиссара, который хорошо знал Верхолу по прежней его службе, и тот охотно согласился заменить Тарановича. И тут же дал об этом телеграфное распоряжение, что было крайне неприятно Семесенко и Киверчуку.

Вступив во власть, Верхола выпустил два воззвания:

В одном он говорил:

«Всякий призыв к национальной вражде, а особенно к погромам, ложится позором на Украину и является препятствием для ее возрождения. Подобные призывы были всегда орудием для реакционеров. Всякое проявление со стороны сильнейшей нации насилия над слабейшей доказывает, что та нация не может воспринять тех форм, которые основаны на равенстве и братстве. Такие приемы только на руку врагам Украины. Выражая надежду, что население не поддастся на такую провокацию, требую всех агитаторов, призывающих к погрому, задерживать для предания военно-полевому суду».

В другом воззвании он требовал, чтобы все награбленный вещи были снесены в комиссариат для возвращения по принадлежности.

…После воскресного заседания думы, резня в массовом масштабе более не повторялась, но отдельные убийства повторялись, — и убийства эти были многочисленны…

Финал

С субботы до понедельника трупы оставались в домах и валялись на улицах. Много трупов было изгрызано свиньями. Наконец в понедельник был отдан приказ о похоронах. С утра многочисленные крестьянские подводы с наваленными на них трупами направились к еврейскому кладбищу.

Трупы привозились в течение всего дня.

Они заполнили собой все кладбище.

…более тысячи трупов…

Копали огромную яму.

Она должна была стать братской могилой.

И копали еще четыре поменьше.

На кладбище появились мародеры, которые под разными предлогами подходили к трупам, ощупывали их и грабили. Находили женщин с отрезанными на руках пальцами, на которых очевидно были кольца.

Было приказано, чтобы к ночи не осталось ни одного трупа не погребенного.

…Но лишь к четырем утра удалось похоронить всех…

Со среды наступило относительное спокойствие.

Но не успокоился Семесенко.

Он выпускал разные провокационные приказы, вроде такого, — что «в Проскурове находится много большевистских агитаторов, а потому требую от населения до восьми часов вечера выдать их властям, в противном случае будут приняты самые решительные меры». В другом приказе говорит: — «Жиды, до меня дошли сведения, что вы вчера хотели устроить собрание для захвата власти и готовитесь через четыре дня устроить такое восстание, как было 15-го февраля…»

И следуют соответствующие угрозы.

Евреи собрали 300.000 и передали ему «для нужд гарнизона». Он деньги взял, но сделал вид, что это поднесли ему все жители города за введение порядка и освобождение его от большевиков, и он благодарил «все население Проскурова» за то, что оно надлежащим образом оценило труды его казаков,

Из Каменца была назначена комиссия для расследования погрома.

Но Семесенко препятствовал ей.

…Наконец Верхоле удалось свалить Семесенко.

Он отправился в ставку Коновальца.

Добился приказа о возвращении его на фронт.

Устранен был и Киверчук.

Семесенко было страшно неприятно то нравственное удовлетворение, которое даст евреям его уход. Но когда он убедился, что этот уход неизбежен, он воспользовался тем, что страдал осложненной венерической болезнью, созвал консилиум врачей и через своего адъютанта убедил их дать заключение в том смысле, что ему в интересах здоровья, необходимо временно совершенно уйти от дела и эвакуироваться в какой-нибудь лазарет подальше от Проскурова.

Этот Семесенко, заливший еврейской кровью дома и улицы Проскурова, был тщедушный молодой человек лет двадцати трех, начавший свою службу вольноопределяющимся еще в царское время. С деланной серьезностью на лице он на всех производил впечатление человека полуинтеллигентного, нервного и неуравновешенного. Судя по некоторым его резолюциям на докладах, надо признать, что он был человек большой сообразительности и крайне решительный.

С большой помпой, в сопровождены санитаров и сестры милосердия, Семесенко наконец покинул Проскуров.

…Было убито 1200 человек.

Ранено — 600.

Из раненых умерло 300…

V. Сатрапия атамана Козырь-Зырки (История Овручского погрома)

Овруч — уездный город Волынской губернии, с населением в 10000 человек, из которого более двух третей евреи. Еврейское население в массе аполитично, заметных революционеров оно из своей среды не дало. В период царских погромов Овруч не пострадал. Первый погром в Овруче был при первой раде. Польские помещики, жившие в городе и уезде, а также бывшие царские чиновники, верные царским заветам, сеяли рознь и внушали вражду к евреям, приписывая их махинациям рост цен на продукты. Благодаря этому, квартировавший в Овруче украинский полк, при демобилизации, разгромил еврейские магазины. Этот погром дал повод бывшим в Овруче еврейским воинам организовать самооборону, которая действовала продолжительное время. При гетмане погромов не было, но не было недостатка в антисемитской пропаганде. Между прочим, из Житомира был получен тайный приказ, евреев на государственную службу не принимать, а раньше принятых постепенно увольнять.

Власть гетмана была не популярна среди крестьянства.

Когда немцы стали покидать край, глухое брожение вырвалось наружу.

Вспыхнули восстания.

Овручская республика

В конце ноября 1918 года восстали крестьяне покалевской волости, объявили власть гетмана низложенной и образовали овручскую республику. Охранявшие в Овруче гетманскую власть офицеры добровольцы, около 100 человек, бежали, не оказав сопротивления.

Крестьяне заняли Овруч.

Ввели в нем строгий порядок,

Они немедленно освободили из тюрьмы политических заключенных, из числа которых назначили крестьянина Дмитрюка комиссаром города, а еврея бундовца Фридмана его помощником. Крестьяне обратились к еврейской общине с предложением организовать из своей среды боевой отряд в 150 человек, но евреи, обсудив это предложение и признав, что создавшееся крестьянское правительство не представляет достаточной гарантии своей прочности, от представления такого отряда уклонились.

В это время власть гетмана пала.

Властью стала — директория.

Между тем среди поколевских крестьян, под влиянием белорусских большевиков, которые со стороны Калинковичей являются ближайшими соседями их, стали развиваться большевистские тенденции и все больше раздаваться большевистские призывы. Создалось большинство из большевиков и меньшинство, готовое примкнуть к украинскому национальному движению.

Стоявшие во главе овручской республики Дмитрюк и Фридман выступили с протестами против большевистских настроений поколевцев, — и в результате Дмитрюк был убит.

Фридман бежал.

Остался зато некто Мещанчук.

Он был назначен поколевцами комендантом города и был в существе своем антисемит и черносотенец. Он тайно вошел в соглашение с петлюровской властью в Коростене, сообщил ей о большевистских настроениях Овруча. И пригласил туда —

Курень смерти

Этот курень ночью подошел к городу, окружил поколевцев и обезоружил их. Затем казаки куреня стали обходить еврейские дома, чтобы отобрать оружие. Оружия они не находили…

Но зато находили во многих домах деньги и ценное имущество.

Все это они забирали.

…Так начались грабежи в Овруче…

Евреи обратились с жалобой к Мещанчуку. Тот успокоил их, заявив, что скоро явятся регулярные войска и тогда грабежи прекратятся. Действительно 25 декабря в Овруч вступил отряд партизан.

С атаманом Козырь-Зыркой во главе.

Встретившим его Козырь-Зырка объявил, что он явился для водворения порядка в городе. Передают, что Мещанчук представил рапорт о положении города и пояснил:

— Здесь свирепствует большевизм и виной тому жиды.

Атаман Козырь-Зырка

О личности Козырь-Зырки в Овруче создались легенды.

Некоторые утверждают, что это некой граф из Белой Церкви и что Козырь-Зырка не его настоящее имя, а лишь псевдоним. Другие уверяют, что это беглый галицийский каторжник, в подтверждение чего ссылаются, между прочим, на татуировку, испещрявшую его руки.

Это молодой красавец.

Жгучий брюнет цыганского пошиба, с хорошими манерами, замечательный оратор, говоривший исключительно на галицийско-украинском наречии, хотя отлично понимал и русский язык.

Козырь-Зырка стал ориентироваться.

Первым делом счел он нужным познакомиться с настроением различных общественных групп. Для этого пригласил к себе городского голову, поляка Мошинского, и представителей разных общественных организаций, — преимущественно поляков и бывших царских чиновников.

О чем они говорили между собой?

Неизвестно.

Об этом только не трудно догадаться.

Затем, он решил познакомиться с представителем еврейского общества. Для этого он приказал арестовать и привести к нему еврейского духовного раввина. Раввин был арестован около двух часов дня и приведен в комендатуру.

Там его продержали до десяти вечера, и он все время подвергался издевательствам со стороны казаков.

В 10 вечера он предстал перед очи атамана.

Тот принял его крайне грубо.

После пристрастного допроса объявил ему:

— Я знаю, что ты большевик, что все вои родные большевики, что все жиды большевики. Знай же: я всех жидов в городе истреблю. Собери их по синагогам и объяви об этом.

Поздно ночью он отпустил раввина.

Слово и дело Козырь-Зырки

В ту же ночь казаки окружили крестьянскую подводу, на которой ехали евреи — гимназист и гимназистка из Мозыря. Казаки потребовали:

— Отдайте нам жиденят.

Но крестьяне их отстояли.

За то проезжавшего через Овруч молодого еврея из Калинковичей они арестовали и привели к атаману.

— Ты из Калинковичей?

— Да.

И Козырь-Зырка на том основании, что он из Калинковичей, которые были в руках большевиков, объявил его большевиком.

Расстрелял.

Были также захвачены проезжавшие из местечка Нарочи два еврея, мелкие торговцы махоркой и спичками.

— Спекулянты!

Привели к атаману.

Раздели донага.

Избивали нагайками.

Заставили плясать.

При этом одному всунули в рот пачку махорки, другому — коробку спичек. Сам Козырь-Зырка стоял с поднятым револьвером и грозил расстрелом, если они перестанут плясать…

Затем их заставили друг друга сечь,

И целовать сеченые места друг у друга.

..Заставили креститься…

Вдоволь натешившись, выгнали на улицу…

…голыми…

Следом выбросили платье.

В городе уже начались грабежи.

Но в это время произошел неожиданный случай.

Месть крестьян

Отряд казаков отправился в Нарочь для реквизиции кожи. Возвращаясь обратно, отряд сделал привал в одной деревне.

Там казаки перепились.

Когда они поехали дальше, то крестьяне устроили засаду и открыли по ним пальбу.

Четыре казака было убито.

Остальные ускакали в Овруч.

Этот случай произвел огромное впечатление на Козырь-Зырку и его партизан, и они в ту же ночь покинули Овруч и отступили к Коростеню.

Покалевские крестьяне вновь завладели городом. Они первым делом ворвались в тюрьму, где находились еще раньше ими арестованные помещики и лесничий.

Всех их перебили.

Затем они напали на нескольких помещиков, живших в городе, изранили их, а также убили жену арестованного лесничего и тяжело ранили гостившую у нее сестру и ее ребенка.

Между тем Козырь-Зырка возвращался с подкреплениями.

Возвращение по трупам

По пути к Овручу, возле станции Потаповичи, железнодорожное полотно оказалось испорченным. На расспросы казаков — кто это сделал, кто-то сказал им:

— Жиды.

Тогда казаки решили расправиться с евреями в ближайших селах.

В Потаповичах четыре еврейских семейства.

Казаки вошли к ним и начали их грабить, убивать и насиловать женщин. В одном доме, где хозяин отсутствовал, осталось три его дочери и зять. У одной из дочерей были запрятаны на теле несколько сот рублей. Казаки забрали эти и другие деньги, а также и все ценное имущество.

Женщин они изнасиловали.

А так как девушки сопротивлялись, то их избили до того, что лица их превратились в сплошной кровоподтек.

Зятя, только что вернувшегося из плена, вывели во двор, где уже находился другой еврей.

Их подстрелили.

Зять был убит наповал, а другой еврей только ранен, но он притворился мертвым и тем спасся.

Отсюда они пошли к еврею — кузнецу, незадолго перед тем вернувшемуся с фронта. Они выпустили в него две пули, а затем приготовили к расстрелу служившего у него русского мальчика, бившегося в истерике. Смертельно раненый кузнец не стерпел, собрался с силами, поднял голову и промолвил:

— Зачем вы его убиваете, ведь он русский.

Казаки заглянули мальчику в штаны.

Убедились, что он русский.

Оставили его в покое.

Но так как кузнец своим заступничеством доказал, что он еще жив, — его добили.

Во дворе убили его тестя старика.

Убили мальчика-племянника.

Затем отправились в село Гешово.

Там проживало несколько евреев, но все они успели разбежаться. Остался лишь глухой старик меламед. Его казаки захватили с собой и повезли по направлению к Овручу. По дороге они встретили возвращавшегося в свое местечко старика «шохета». Они его также захватили. И тут же обоих стариков…

…повесили на высоком дереве…

Одного при помощи телеграфной проволоки, другого — на ремешке. Этот последний, по рассказам крестьян, несколько раз срывался, но его каждый раз вновь подвешивали. Затем они их тут же сняли с высокого дерева и повесили на низком деревце, к которому прибили записку:

«Тому, кто их снимет, жить не более двух минут».

И потому крестьяне не давали их снимать.

Лишь когда трупы стали разлагаться, евреям удалось снять их и похоронить.

..Это была прелюдия…

Кровавый пир сатрапа

31-го декабря Козырь-Зырка с большими подкреплениями вновь подступил к Овручу и начал обстреливать город из тяжелых орудий. Покалевцы в продолжение часа ему отвечали, а затем умолкли. Козырь-Зырка продолжал обстрел города.

Наконец его банды ворвались в город.

Это было после полудня.

Немедленно казаки разбрелись по городу и начали грабить и убивать евреев.

Один отряд отправился на базар и там захватил около десяти еврейских девушек. Врывались в дома и там совершали убийства. Так несколько казаков погнались за одним евреем, он укрылся в ближайший дом. Казаки забежали в тот дом, где, по их мнению, еврей укрылся, и застали там за столом отца и трех сыновей.

Всех они вывели во двор.

Всех по очереди расстреляли.

Из дома адвоката Глозмана они вывели на улицу самого старика Глозмана и его сына, молодого интеллигентного человека, члена общины. Затем они решили старика освободить и предложили ему уйти.

Старик отказался покинуть сына.

Тогда казаки нагайками стали бить старика, причем ему разбили его единственный глаз, а молодого тут же расстреляли. При этом верхом на лошади присутствовал сам Козырь-Зырка. Характерно, что во время этой расправы проходил мимо городской голова Мошинский. Молодой Глозман, которого он хорошо знал, обратился к нему с просьбой:

— Заступитесь… скажите им, что я не большевик… вы знаете.

Тот прошел дальше.

Сделал вид, что не слышит.

Казаки рассыпались по городу.

Входили в дома, грабили деньги и имущество.

Избивали стариков.

Насиловали женщин.

Убивали молодых евреев.

Многие из приготовленных к расстрелу откупались деньгами, причем сумма выкупа бывала очень значительна. Так в дом Розенмана поздно вечером явилось несколько казаков. В доме, кроме старухи-матери и двух дочерей, находились два сына, из которых один уже в продолжение нескольких недель лежал больной в кровати. Здоровому сыну они, приняв его за русского, велели уходить, но узнав от него, что он хозяйский сын, задержали. Потребовали, чтобы и больной сын оделся и пошел с ними. Но убедившись, что он действительно серьезно болен, и встать не может, оставили возле его кровати одного казака, а здорового вывели во двор.

Там они поставили его у стены.

Один медленно заряжал ружье.

Молодой человек стал их умолять не убивать его, обещая за себя большой выкуп.

— Дашь двенадцать тысяч? — спросил один.

Молодой человек стал их уверять:

— Родные внесут эту сумму.

Тогда казаки ввели его обратно в дом, где мать и сестры лежали в глубоком обмороке. Женщин привели в чувство и те начали искать в доме деньги.

Нашлось только две тысячи.

Казаки согласились принять эти деньги при условии, что остальные десять тысяч рублей им будут уплачены на следующий день к десяти часам утра. Действительно на следующий день в указанный час явились два казака и, получив условленные десять тысяч рублей, объявили, что Розенман отныне может жить спокойно.

— Имя ваше будет записано в штабе и больше никто вас беспокоить не будет.

Казаки сдержали слово.

Розенманов больше не беспокоили, между тем как к другим евреям на смену одним казакам приходили другие, причем последующее забирали все, что не успевали захватить их предшественники.

Казаки ничем не брезговали.

Они снимали с евреев платье, сапоги, белье.

Характерно, что тот казак, который выводил Розенмана для расстрела, производил впечатление интеллигента: у него были выхоленные руки, на которых красовались дорогие кольца, говорил он с ярко выраженным польским акцентом.

…В другом случае подвыпивший офицер — сотник потребовал от еврея, содержателя мелкой гостиницы, чтобы тот немедленно накормил обедом всю его сотню и ему лично выдал пять тысяч рублей. Еврей сказал, что это невозможно сейчас выполнить, так как у него денег нет, и нет таких запасов, чтобы накормить целую сотню.

Сотник приказал разложить его…

Стегать нагайками.

Спрятавшаяся было дочь выбежала и своим телом прикрыла отца.

Удары посыпались на нее.

Затем сотник увел хозяина с собой.

За отцом пошла и его дочь.

Сначала сотник приказал, чтобы она удалилась, но потом ей разрешил следовать за отцом. Он привел их к себе на квартиру, положил на стол револьвер и приказал дочери, чтобы она в продолжение дня приготовила обед для его сотни и пять тысяч рублей для него самого, иначе к вечеру отец ее будет расстрелян. Тогда старика осенила мысль воспользоваться этим предложением для своего спасения. Он стал уверять сотника, что дочь его ничего не сумеет сделать, но если тот его самого отпустит, хотя бы на один час, то они деньги и провизию добудут. После долгих колебаний сотник согласился отпустить старика на полчаса. Старик побежал к своему дому, который за это время был казаками дочиста разграблен. Он посоветовал своей семье спрятаться, где кто может.

Сам спрятался на чердаке у знакомых.

Впоследствии со всей семьей бежал.

…В первые дни было убито 17 евреев…

Евреи обратились к городскому голове Мошинскому с просьбой отправить депутацию из двух крестьян и одного еврея к атаману, чтобы молить его о прекращены резни.

Мошинский обещал.

Но ничего не сделал.

Тогда евреи решились на отчаянное средство.

«Слава атаману»

Старики, старухи, все, — кроме молодых евреев, которые попрятались, — с плачем и воплями направились к дому атамана. Умоляли выслушать их. Атаман согласился принять от пришедших депутацию в числе трех человек. От депутации он потребовал, чтобы на следующий день на площадь у комендатуры явилось все мужское еврейское население в возрасте от 15 до 40 лет.

Это требование вызвало панический страх.

Все были уверены, что трудоспособное еврейство требуется для убоя.

Но нельзя ослушаться приказа.

И вот на следующий день еврейское мужское население, в указанном возрасте, под прикрытием стариков и женщин, явилось на указанное место к зданию комендатуры.

Стояли… ждали… в томлении…

Вскоре подъехал на автомобиле атаман.

Евреи прокричали:

— Слава атаману… слава Украине!

Он вышел из автомобиля.

Обратился к ним с речью, в которой стал перечислять все их «большевистские преступления». Речь он говорил на красивом галицийско-украинском наречии. Он высказал, что имеет право истребить всех евреев и сделает это, если пострадает хоть один казак. В Потаповичах он это уже сделал, причем собственноручно застрелил еврея шпиона.

— Я истреблю всех евреев Овруча, если хоть один казак пострадает.

И советовал евреям.

— Если среди вас имеется хоть один большевик, задушите его собственными руками.

Он кончил свою речь.

Евреи снова прокричали:

— Сла-ва!

Казенный раввин предложил ему привести всех евреев к присяге на верность Украине, и дать из своей среды боевой отряд.

Атаман ответил:

— Ни в еврейской присяге, ни в еврейском отряде не нуждаюсь. Я предоставляю евреям дышать воздухом Украины, но требую, чтоб они помнили мои предостережения.

Евреи понуро разошлись.

Стали обсуждать, как им умилостивить атамана. Собрали двадцать тысяч рублей и передали их атаману.

— На подарки казакам.

Козырь-Зырка принял деньги, но заметил, что на эти деньги много подарков не накупишь. Потребовал:

— Еще 50.000.

Евреи обещали их собрать.

Но так как все были ограблены и разорены, то собрать такую сумму было нелегко. Пришлось обратиться к мелким ремесленникам и еврейской прислуге и те вносили свои сбережения. Получив дополнительную сумму, атаман выпустил объявление, в котором выразил порицание грабежам.

…Но грабежи продолжались.

В то же время Козырь-Зырка мобилизовал всех еврейских портных и сапожников и передал им для шитья награбленный у евреев материал. Шили сапоги, шинели, мундиры, шаровары. Работать заставляли с восьми часов утра до полуночи, даже по пятницам, причем еды во время работы не отпускалось

Козырь-Зырка продолжал полновластно царствовать.

Зыркин суд

Он вмешивался во все дела.

Творил суд.

Одна еврейка владела землей, перешедшей к ней по праву наследования. Первоначальный собственник приобрел эту землю от крестьянина путем купли-продажи. Крестьянин, потомок продавца, пользуясь аграрным замешательством, еще при первой раде предъявил судебный иск об этой земле, и в иске ему было отказано. Когда появился Козырь-Зырка и крестьянин убедился в полном бесправии евреев, он обратился к атаману с иском о той же земле.

Атаман велел ему привести мужа ответчицы.

Но тот не поверил, что его действительно вызывает Козырь-Зырка, и к нему не пошел.

Тогда атаман послал за ним.

Спросил у него: почему он раньше не пришел. Тот ответил, что он не имел основания верить, что крестьянин действительно передает волю атамана.

Козырь-Зырка приказал обнажить еврея.

Разложить и дать 25 нагаек.

Это было исполнено в его присутствии.

Через полчаса после этого он приступил к допросу еврея по поводу земли. Еврей объяснил, что, будучи высечен, он не в состоянии говорить вообще, а что касается земли, то она принадлежит не ему, а его жене, которая и может сообщить нужные сведения.

Атаман потребовал жену.

Та ему предъявила копию судебного решения о том, что за нею признано право собственности на эту землю. Козырь-Зырка этим не удовлетворился и потребовал, в разъяснение спора, представления обеими сторонами свидетелей.

Свидетели были представлены.

И все они подтвердили, что еврейка владеет землей на законном основании.

Тогда Козырь-Зырка приказал еврейке выдать расписку в том, что она добровольно уступает землю крестьянину и от каких либо претензий на эту землю навсегда отказывается.

…Расписка была выдана…

Зыркино варьете

Любил Козырь-Зырка и повеселиться.

Он реквизировал еврейский оркестр, на обязанности которого было играть на всех казацких вечеринках. Под звуки музыки этого оркестра Козырь-Зырка однажды порол двух крестьян большевиков.

Им было дано несчетное число ударов.

А затем их расстреляли.

Любил Козырь-Зырка и более «утонченные» развлечения.

Однажды вечером привели к нему 9 евреев, сравнительно молодых, и одного пожилого, тучного. Их казаки по улице гнали карьером. Когда евреи, запыхавшись, наконец, вошли в квартиру атамана, то сам он лежал раздетый на кровати, а на другой кровати лежал тоже раздетый сослуживец.

Вошедшим евреям приказали:

— Пляшите.

Стали их поощрять нагайками, особенно тучного. Они крутились и кружились по комнате на забаву атамана.

— Пойте… еврейские песни!..

Оказалось, что никто из них не знает этих песен наизусть. Тогда сослуживец атамана стал на жаргоне подсказывать им слова песен.

Евреи повторяли их нараспев. Долго они пели и плясали, а Козырь-Зырка и его приятели весело смеялись.

После этого евреев вывели в другую комнату и на них надели шутовские головные уборы. Их привели обратно к атаману и каждому дали в руку свечку. Рассадили по стульям.

— Пойте!

Они пели.

Козырь-Зырка и его приятель так покатывались со смеху, что под последним даже провалилась кровать. Евреев заставили поднять кровать и привести ее в порядок, причем лежавший на ней офицер оставался в своем лежачем положении.

Один из евреев не вынес издевательств.

Заплакал.

Козырь-Зырка ему заметил:

— За слезы полагается 120 розог.

Еврей сказал:

— Я лучше буду петь.

— Ну, пой, — был ответ.

Еврей опять запел.

Делали антракт для отдыха артистов.

Во время одного антракта приятель атамана сказал:

— Пора им уже спустить штаны.

Но Козырь-Зырка в данном случае на это не соизволил согласиться. Натешившись вдоволь, он отпустил евреев и дал шофера в провожатые, дабы их не расстреляли караулы.

Шофер их проводил.

Но потребовал:

— 15.000 за спасение жизни.

У них такой суммы не было.

Но шофер каждого проводил до дома, и тот у домашних собирал сколько мог и уплачивал шоферу.

Провокаторы

Произошел случай со списком, характеризующей психологию обывателя, его растленную веками деспотии душу. Поляки и бывшие царские чиновники в своих наветах на евреев распространили слух, что евреи задумали устроить над христианами «Варфоломеевскую ночь», и наметили будто бы до 150 жертв. Они утверждали, что существует список обреченных, причем этот список написан рукой занимавшегося мелкой адвокатурой Герцбейна.

Он был арестован.

Среди христиан началось волнение.

Обратились к Козырь-Зырке, и тот подтвердил существование списка, но никому его не показал.

Волнение усилилось.

Некоторые из христиан стали покидать поспешно город.

Надо заметить в отношении Герцбейна, что он политикой вообще не занимался. Он вращался исключительно среди христиан, где у него было много приятелей, — в еврейском обществе он почти не бывал. Жена его обратилась к приятелям христианам с просьбой вступиться за мужа, которого они хорошо знали, как человека далекого от политики и от евреев.

Но — те отказались.

Вероятно история пресловутого списка такова. При падении гетманской власти, городской голова Мошинский пригласил на собрание многих христиан, преимущественно помещиков и чиновников, и предложил организовать самооборону на случай прихода петлюровцев. Был составлен список, в который вошло свыше 100 человек, исключительно христиан. Так как Герцбейн был известен своим хорошим почерком, — а может быть и по другим соображениям, — Мошинский обратился к нему с просьбой переписать этот список.

Тот переписал.

Весьма правдоподобно, что кто-нибудь с провокационной целью передал этот список в комендатуру, как список намеченных христианских жертв.

Жена Герцбейна обратились к городскому голове с просьбой созвать думу для разоблачения навета и восстановления доброй славы ее мужа. Мошинский обещал… но, когда она к нему вновь явилась, ей сказали:

— Уехал из города.

Лишь председатель городской думы, нотариус Ольшанский, вошел в ее положение, разослал приглашения на заседание. Но на это заседание явились одни лишь евреи.

Христиане отсутствовали.

Не было кворума, и заседание не состоялось.

Так как слухи о предстоящей «Варфоломеевской ночи» продолжали очень волновать христиан, то некоторые из них вновь обратились к Козырь-Зырке с просьбой разъяснить, насколько эти слухи серьезны. Явились также к нему нотариус Ольшанский и чиновник Юдин, хорошо знавший Герцбейна. Они объяснили, что глубоко уверены в том, что Герцбейн не мог быть автором такого списка. Козырь-Зырка им ответил, что сам не придает серьезного значения этому списку и распространяемым слухам и что он для успокоения христианского населения издаст соответствующий наказ. О Герцбейне же он сказал:

— Я его немедленно освобожу.

Обещание освободить он дал и жене его. Обещанный наказ он, действительно, издал, но Герцбейна, несмотря на все обещания, не освободил…

…Он был расстрелян…

Апофеоз

Владычество Козырь-Зырки продолжалось вплоть до 16-го января, и казаки все это время грабили еврейские дома.

Случались и отдельные убийства.

О действиях атамана дошли слухи до Житомира и оттуда прислали комиссара по гражданским делам. Он оказался человеком приличным, и евреи отнеслись к нему с полным доверием. Но — по его собственным словам — он был бессилен что-либо существенное сделать для них, так как атаман задерживал даже его телеграфные донесения в Житомир. Единственное, в чем он успел, это организация домовых охран, о чем последовал и наказ атамана. Но эти домовые охраны, состоявшие главным образом из евреев, реальной силы собой не представляли. Членов охраны казаки грабили.

И даже одного убили.

15-го января атаман объявил мобилизацию.

С утра казаки начали гнать молодых евреев на вокзал для колки дров и чистки вагонов. Гнали преимущественно молодых евреев, но не брезговали и старыми.

По дороге казаки их грабили.

На вокзале их заставили проделывать всякую, даже не нужную, черную работу.

Над ними издевались.

Били нагайками и прикладами.

Тех, которые были лучше одеты, отводили в сторону и с них снимали платье и сапоги. К вечеру почти все были ограблены. Один был убит, другой тяжело ранен. И в то время, как они находились на вокзале, казаки грабили их дома в городе.

Паника достигла высшего напряжения.

Над городом нависла мрачная тревога, чувствовалось приближение катастрофы. Евреи пребывали в непрестанном ужасе.

Они решили:

— Умереть всем вместе.

Для этого с вечера стали собираться в синагогу. Но синагога всех вместить не могла. Стояла невероятная духота. Многие падали в обморок. Некоторые, не будучи в состоянии вынести все увеличивавшейся духоты, выбивали окна и убегали, куда глаза глядят.

В синагогу входили отдельные казаки.

Грабили, кого могли.

Остальные грабили в городе.

…Так провели евреи города Овруча ночь с 15-го на 16-е января. Утром 16-го казаки стали распространять по городу слухи, что комиссар по гражданским делам, к которому евреи относились с доверием, — как указано было, — приглашает представителей еврейского населения для объявления весьма важного для евреев наказа, полученного из Житомира.

Евреи ухватились за эту весть.

Поверили в нее.

Группа, человек в 50, направилась к вокзалу.

По дороге их окружили конные казаки и стали их нагайками подгонять. При этом их заставили петь «Майофис» и другие песни. Несчастные поняли, слишком поздно, что они попали в ловушку. Когда это своеобразное шествие приблизилось к вокзалу, тогда окружавшие евреев казаки начали их рубить шашками…

Стреляли из револьверов.

Евреи бросились бежать врассыпную.

Вдогонку посыпались пули.

В то же время у самого вокзала другие казаки устроили засаду и открыли по евреям пальбу…

…Разрывными снарядами…

На месте осталось 32 трупа.

Многие оказались ранеными.

Спаслось немного.

Когда кончилась эта расправа, среди казаков показался Козырь-Зырка.

Казаки его приветствовали словами:

— Слава Богу, батька, трохи пострилялы жидив.

………………………………………………………………………………………………………………

…В ту же ночь, в виду наступления от Калинковичей со стороны большевиков, Козырь-Зырка со своей бандой покинул город и направился кКоростеню.

Так кончилось в Овруче владычество Козырь-Зырки.

…Было убито до 80 евреев.

Разграблено 1200 домов.

Случайно уцелело не больше 15 квартир.

«Все стали товарищами по нищете».

VI. История одной деревни. (Погром в Россаве)

Россава — деревня, с населением приблизительно в 5000 душ, среди которых имеется 210 еврейских семейств. Находится Россава в пяти верстах от железнодорожной станции Мироновки и приблизительно в 20 верстах от города Богуслава. Близость к железнодорожной линии и находящиеся вблизи сахарные заводы сделали Россаву оживленным торговым пунктом. Главным источником пропитания еврейского населения является торговля мукой, сахаром и крупой. Россаву можно считать зажиточной некогда деревней, во всяком случае, местом, где евреи хорошо зарабатывали. С местным крестьянским населением евреи жили дружно.

Россава не знала специфических национальных трений, и подстрекателей к погрому там не видно было никогда. Война, разные мобилизации, революция, не внесли никакой перемены в дружественные отношения.

В феврале этого года Россава задыхалась в погромной атмосфере свыше трех недель, разбушевались страсти, и рос произвол. Но даже и тогда россавские крестьяне, в лице своего волостного правления, были защитниками евреев и по возможности уменьшали их страдания.

Начало сделала банда петлюровцев.

11-го февраля петлюровцы прибыли в Россаву из Мироновки, где помещался штаб. Они обошли несколько еврейских лавок и забрали, по погромным понятиям, совершенно «невинные предметы»: папиросы, спички, свечи.

И уехали обратно в Мироновку.

Почти то же самое происходило ежедневно до 15-го февраля, с тою только разницею, что грабительские аппетиты и число прибывших казаков росло с каждым днем, поведение стало более нахальным, уверенным, начали входить в еврейские квартиры и требовать деньги, угрожая револьвером.

И часто избивали.

Налеты носили чистый, так сказать, бандитский характер. Солдаты при своей «чистой работе» не придумывали предлогов и ни в чем не обвиняли.

Единственным обращением было:

— Давайте деньги.

В руках петлюровцев

15-го февраля в деревню прибыла, также из Мироновки, другая банда петлюровцев. Они, по личным описаниям, по погромному методу, из сопоставления дат, были частью банды Голуба, которая прибыла в Мироновку из Степанцев. Это уже была банда с твердыми грабительскими намерениями, с выработанной погромной программой, с лозунгом, мало логичным, но хорошо действующим:

«Евреи — большевики, евреи — спекулянты, нужно вырезать всех евреев».

И при этом с заряженными ружьями, с нагайками, кровавыми расправами и кулачным требованием денег. Эта банда принесла с собою специфически погромный ужас и панику. Она сразу нашла в деревне «своих», и вокруг казаков сновали, как приятели и полезные советники, местные бандиты и отбросы. Казаки распространились по деревне и навещали исключительно еврейские дома. Деньги они требовали уже весьма крупные: 20 и 30 тысяч рублей и в своих требованиях были упорны, непреклонны. Только когда нападали на еврея бедняка, довольствовались волей-неволей и сотней рублей и еще меньшей суммой. Первое более значительное выступление казаков состояло в следующем:

Согнали 30 евреев возле бани.

У всех опустошили карманы.

Раздели.

Приказали:

— Бегать.

По бегающим открыли стрельбу, но, как видно, только для того, чтобы попугать «жидов» и для собственного удовольствия, так как оказался один только раненый.

Когда характер погрома начал вполне определяться — как массовые убийства со всеми специфическими атрибутами, как например натравливание крестьян на евреев, когда установлены были два готовых к делу пулемета посреди деревни и согнаны были все евреи, стар и мал в качестве заложников, обреченных на смерть, как «денежные мешки» и вообще как евреи, — в это время казаки получили вдруг приказ отступать.

И они поспешно покинули деревню.

Россава вздохнула свободно.

С 16-го по 18-е февраля в ней царило спокойствие. Из Мироновки прибыли большевики. Еврейское население встретило их очень дружелюбно, угощало, чем только можно было: пищей, папиросами. Надеялись, что большевики защитят деревушку от зверств и жестокостей петлюровцев. И евреи не обманулись в расчете. Большевики словом и делом, — например арестом бандитов, — успокоили население. К какой воинской чести большевики принадлежали — не установлено. Они сами себя называли просто: «конной разведкой».

Россава уже начала отдыхать.

Но опять не суждено было россавским евреям свободно ходить по улицам, их делом опять было дрожать где-то в темном углу и постоянно торговаться за свою жизнь, за жизнь семьи.

В руках махновцев

19-го прибыли из Мироновки махновцы на подводах и начали реквизировать, исключительно в еврейских домах, продовольствие, — муку, сахар, крупу. Еврейское население вначале относилось довольно хладнокровно к этим реквизициям, оно считало их законной необходимостью:

— Солдатам нужны продукты.

Но от продуктов солдаты скоро перешли к реквизиции других ценных вещей, — как белье, платье, часы и другие привлекательные домашние предметы.

Еще день…

И солдаты вошли в окончательную погромную роль: распространялись группами в три-четыре человека по деревне, грабили, что попадалось в руки.

Избивали.

Ставили лицом к стенке и, угрожая расстрелом, требовали денег.

С ними торговались. Они уступали, приходили к соглашению, — в общем, явление уже знакомое для россавских евреев по банде петлюровцев. И эти солдаты при своих налетах на еврейские квартиры в большинстве случаев никаких обвинений евреям не бросали.

Твердили только одно:

— Давайте деньги.

Видно было, что насилия совершаются потому, что аппетиты у них большие, надзору никакого нет и нет никакой ответственности. Эти солдаты также братались с местными отбросами и, благодаря последним, были хорошо информированы, во сколько нужно оценивать жизнь в том или ином еврейском доме, где можно разрешать торговаться и где не следует ни в коем случав уступать.

Неудержимый произвол рос часами.

Действия становились циничнее и безобразнее, уже были случаи изнасилования и несколько на то покушений.

Не обошлось без человеческих жертв.

При ограблении Рябчинского убили его на глазах семьи, потому что — «Нужно нагнать страх на жидов».

Озверев от произвола и господства над человеческой жизнью и имуществом, солдаты пьянствовали на улицах.

Возглашали тосты:

— В честь батьки Махно.

Избитые и окровавленные россавские евреи убедились тогда с отчаянием, что от солдат избавления не получат и начали массами покидать Россаву, оставив на произвол судьбы свои дома и уцелевшие остатки своего имущества.

22-го февраля махновцы покинули Мироновку.

Тем самим и Россаву.

Большевики

Через день опять из Мироновки в Россаву прибыли солдаты. Они принадлежали к первому золотоношскому полку. Евреи, понятно, не пошли их встречать, а ждали во мраке новых ужасов и свежих ран.

Но солдаты обходили дома.

Мягко, сочувственно успокаивали.

Они порицали действия своих ушедших товарищей, обещали подробно исследовать события, наказать местных участников грабежей, изолировать бандитов. И, действительно, на следующий день солдаты собрали крестьянский сход, на котором комиссаром был избран Черняковский, один из приличнейших и честнейших крестьян в деревне. Солдаты устраивали обыски у подозрительных крестьян. И найденные вещи возвращали их еврейским владельцам. Евреи, увидев, в первый раз за две недели, человеческое отношение к себе, заботу о своей неприкосновенности, просили командира полка поселить в деревне на еврейский счет сто солдат.

Просьба была исполнена.

Но…

Как видно, горькая доля была суждена Россаве.

25-го еврейские защитники были отозваны по военным соображениям в Канев, и деревня осталась совершенно без охраны.

И тут начинаются новые кровавые мытарства.

Наученная прежними событиями Россава поняла свою беспомощность — как легко она может сделаться объектом всякого дикого, но вооруженного аппетита…

И решила послать делегацию в Богуслав — просить охраны.

Ибо известно стало, что там имеется кое-какая власть.

В Богуславе обещали делегации добиться у Мироновского коменданта, чтобы он послал своих людей охранять население. При этом указали, что, если в деревне будут налеты солдат, следует у них требовать предъявления мандата.

— А если такового не окажется?..

— Значит это просто бандиты, которых следует задержать и привести в Богуслав, где их строго накажут.

Деревня ожила.

Приехало несколько солдат из Мироновки на подводе и, подъехав к дому еврея Цаца, стали выносить и нагружать домашние вещи. Дали знать об этом комиссару Черняковскому, который немедленно прибыл с несколькими людьми и потребовал у реквизиторов:

— Мандат.

Такового не было.

Черняковский распорядился:

— Сложить обратно вещи.

Солдаты не оказали сопротивления. Снесли обратно вещи.

Уехали.

Этот случай придал населению мужества к самозащите.

Ошибка

На следующий день, когда уже было совсем темно, десять солдат с красными бантиками, в сопровождены местного бандита, начали сильно стучать в дверь еврейского сапожника.

В квартире начали кричать:

— На помощь!

Один из соседей дал знать в волость.

Напали бандиты.

Сейчас же прибыл комиссар Черняковский с большой толпой евреев и христиан.

Солдаты были обезоружены.

Избиты.

Тогда только один из солдат догадался показать мандат, из которого явствовало, что он и его товарищи посланы из Мироновки в качестве охраны для деревни. К жилищу сапожника они пришли по указанно арестованного ими бандита, который уверяет, что свой револьвер продал сыну сапожника.

Увидев произошедшую горькую ошибку, присутствующие попросили извинения у избитых солдат.

И объяснили источник недоразумения.

Солдаты согласились, что в происшедшем они тоже виноваты, ибо не представили своевременно мандата.

Солдат успокоили.

Дали поесть, угостили вволю куревом.

Ждали ответа из Мироновки, куда отправилась делегация к коменданту. Делегация вернулась назад с отрядом из 15-ти солдат с 2-мя пулеметами. Начальник отряда прибыл в воинственном настроении.

Он угрожал:

— Расстреляю и разрушу всю деревню.

После долгих объяснений и просьб удалось его убедить в невинности населения.

Он смягчился.

Заявил, что произведет расследование.

Продолжалось расследование недолго и состояло в том, что согнали много молодых людей, евреев и христиан, и избитые солдаты должны были узнавать среди них избивавших.

Солдаты никого не признали.

Хотя часто с колебанием говорили:

— Кажется, я видел одного в такой шапке.

Или:

— Пиджак то похож.

Все же задержали без всяких причин пять человек — четырех евреев и одного христианина, в качестве заложников. Командир, впрочем, уверил еврея Левита, что он это делает для удовлетворения своих товарищей. Заложников он отправляет в Мироновку с запечатанным письмом, в котором просит их освободить.

И еще до расследования он заявил, что спешит:

— Нужно сегодня ехать в соседнюю деревушку Зелянки, чтобы посчитаться с тамошними крестьянами за старые грехи.

Ушел с отрядом.

Но как только солдаты вышли на дорогу Зелянки, послышалась сильная стрельба. Это их встретили зелянские крестьяне. Солдаты были слишком малочисленны против такого нападения и разбежались.

Командир забежал в Россаву.

И спрятался в крестьянском доме.

Кто-то, как видно, указал зелянским крестьянам его убежище.

Его вытащили на улицу.

Расстреляли.

Вскоре прибыл большой отряд с пулеметами из Мироновки.

Зелянские крестьяне разбежались. Солдаты их преследовали до самих Зелянок.

У деревни к большевикам навстречу вышли старые крестьяне с белыми флагами, просили прощения за своих сыновей и клялись, что больше этого никогда не повторится.

После короткого раздумья солдаты простили деревушке.

И направились обратно в Россаву.

Кровавая месть.

…Тут, совершенно неожиданно и психологически необъяснимо, они учинили вдруг кровавую расправу над евреями…

Маленькими группами в 2–3 и 4 человека пустились они по еврейской части деревни, не пропустивши ни одной лавки еврейской, ни одного дома еврейского.

Тут уже часто слышен был мотив:

— Нужно вам отомстить, вы расстреляли нашего командира.

Вслед за этим требование:

— Давайте деньги… золото… серебро…

Свирепый удар нагайкой.

Обнаженной саблей.

Прикладом.

Тут уж не помогал выкуп деньгами: получали ли деньги или нет — все равно приступали к зверским действиям. Солдаты не экономили времени: одна и та же группа могла проводить в какой-нибудь квартире целые часы, вымышляя самые фантастические методы истязаний. Одного еврея солдат, требуя денег, бил рукояткой револьвера по зубам.

Всего окровавил.

Потом приказал сесть ему на стул.

Голой саблей ворочал ему зубы.

Затем всунул саблю в горло так, что брызнула струя крови.

После этого поставил его лицом к стене…

Выстрелил в него.

Затем опять посадил на стул около стены и саблей нанес такой сильный удар по голове, что даже в стене остался глубокий след.

…Другого еврея, молодого, заставили раздаться и лечь.

Стали пороть розгами.

Он обмер.

Его привели в чувство и заставили лечь лицом на землю.

Выстрелили в него… и не попали.

Затем положили голую шашку на шею и стали считать до трех, предупредив:

— Как отсчитаем три, отрубим голову.

Сабля врезалась глубоко в шею. Затем приказали встать.

— Сми-и-рно!

Затем опять лечь.

Стали пороть розгами.

Он снова обмер.

Его привели в чувство холодной водой и опять начали истязать.

Последовал приказ:

— На колени.

Опять встать.

Сми-ирно.—

Еще раз.

Опять встать.

— Сми-и-рно.

Опять.

— На колени.

И приказ:

— Жуй землю.

Минут десять смотрят, как молодой человек с тестем стариком жуют землю.

Все это происходило на глазах жены этого еврея, которую, — это уж можно привести как мелочь, — хотели в присутствии мужа изнасиловать…

…Фактов, которых никакая фантазия не могла бы придумать, Россава насчитывает много…

Кровавая вакханалия была так велика, элементарнейшее человеческое чувство до того заглохло, что, когда ребенок заплакал при убийстве матери его…

…солдат воткнул ему револьвер в рот…

Парализованную женщину 74 лет, которая уже свыше четырех лет переносит нечеловеческая страдания, сбрасывают с кресла и избивают шомполами так, что от кусков безжизненного тела остались какие-то обрывки мяса.

Евреев, спасавшихся из деревни, хватали на дорогах, ставили в шеренгу, избивали и затем расстреливали, или наоборот: расстреливали и мертвых рубили шашками. В большинстве случаев с казнью не торопились. Медленно, как любитель, удлиняющий ощущение, тянули они минуты агонии, чтобы подольше держать человека с мыслью о неминуемой смерти, которая вот-вот наступит. Найденные на дорогах трупы так обезображены, что родители не узнавали своих собственных детей.

…Изнасилования…

О них, по понятным соображениям, не рассказывают. Только в опущенных глазах еврейских девушек заметно существование ужасной тайны.

В домах, покинутых хозяевами, убежавшими в смертельном испуге искать убежища, солдаты забирали из домашних вещей все, что только они находили для себя полезным и удобным. Мебель и большие зеркала превращали в щепки, книги разрывали. В некоторых домах взломаны железные кассы, для чего приходилось немало поработать.

…Оторваны обои, сломаны полы, разрушены печи.

Искали, видно, спрятанные деньги.

Вообще солдаты искали и находили деньги в таких местах, что неопытный человек никогда бы не добрался туда. Много награбленных вещей солдаты отдавали крестьянам местных и окружных деревень.

Россавские крестьяне активного участия в погроме не принимали. Но каждый раз, когда насытившиеся погромщики бросали крестьянам крохи со своего богатого стола, они их охотно подхватывали и уносили к себе.

Лучшие из них не могли помочь ничем.

Свирепые насильники хозяйничали на просторе, как настоящие «хозяева жизни».

…Рассказы потерпевших кошмарны…

Крестик (Рассказ Мойши Зарахинского)

…Вечером зашел в квартиру вооруженный солдат, трезвый, стукнул кулаком о стол и потребовал сдать ему оружие.

Я заявил:

У меня нет… обыщите.

Тогда он сказал:

— Оружие не важно, дай 20.000 рублей.

У меня было только 100 рублей, и я отдал их ему, отдал часы и другие вещи, но он все требовал названную сумму и, в случае отказа, грозил изнасиловать мою дочь, двадцатилетнюю девушку. Он схватил ее за руки.

Стал тащить ее.

Я бросился к нему и, не помня себя, завязал с ним борьбу. Случайно я заметил, что затвор ружья открыт, что пули там нет, и это дало мне мужество бороться с ним. Он несколько раз ударил меня прикладом, но я сзади вцепился в него и мешал ему совершить гнусное насилие над дочерью.

Так мы боролись около часу.

Видя, что он цели не достигнет, солдат приказал мне раздаться, отдать ему одежду и указать, где живет еврей портной.

Я все исполнил.

И он удалился.

Мы оставили дом на произвол судьбы.

Дочь мою приютила соседка христианка, которая сочувственно отнеслась к нашему горю. В понедельник утром, когда дому крестьянки стала грозить опасность обыска, она одела дочь мою в крестьянское платье, накинула ей на шею крестик.

И благословила ее в путь.

Дочь моя направилась в ближайшее село. По дороге ей пришлось проходить льдом через речку. Она была очень взволнована, не заметила перед собой проруби и, попав в нее, погрузилась по пояс в воду. Выкарабкавшись с трудом, она забрела в христианскую хату, где ее переодели снова в крестьянское платье.

Одели крестик.

И отпустили.

Она ушла в Богуслав.

Ее жених убит в тот же день.

…И вот я, разоренный, разбитый и обнищавший, влачу один свое жалкое существование, счастливый уже тем, что удалось мне своими слабыми силами спасти честь своей дочери…

Расход (Рассказ старика-еврея)

…Меня окружила группа всадников, приказала вести к моему дому и по дороге спрашивала:

— Кто стрелял против нас.

Не дойдя до дому, потребовали денег и грозно говорили:

— Отправим в штаб Духонина.

Денег у меня не было, и они повели меня куда-то в сторону. Распоряжался один в казацкой бурке, по-видимому, старший. Я спрашивал — куда они ведут меня, на что они неизменно отвечали:

— В расход.

Нашли укромное место, приставили к стене, велели закрыть глаза.

И выстрелили.

Но выстрел попал в крышу.

Опять требовали…

— Денег… десять тысяч… или выведем в расход.

Я ничего не мог предложить им.

Они снова повели меня.

Зашли в чью-то полуразрушенную квартиру. Велели мне лечь на кровать лицом вниз и стали наносить удары шашкой. Ударили раз двадцать. У меня не было уже более сил терпеть. Я предложил им повести меня в деревню — авось удастся у кого-нибудь раздобыть денег. Они согласились и уже уменьшили требование до тысячи рублей. Я подвел их к дому Очаковского. Там заметили меня, поняли мой жест и вынесли 250 рублей

Но они сказали:

— Нет… мало.

Я попросил у Очаковских еще денег. Дали еще 150.

…Отпустили…

«Солдат армии труда и революции» (Рассказа Ильи Шмулевича)

В воскресенье 2-го марта уставший от трехдневных волнений и бессонных ночей, я спал позже обыкновенного. Когда я еще лежал в кровати, в нашу квартиру вошли два большевика и, увидев меня, приказали идти «на сход молодежи», который происходил в доме местного еврея Могилевского. Отправились. Оборачиваясь, я заметил, как один из солдат следит за тем, куда я иду. В доме Могилевского было собрано 20 евреев и 5 местных крестьян, причем среди евреев были и малолетние. Здесь я узнал, что сюда согнаны для допроса все встреченные на улице большевиками молодые люди. Войдя в комнату, где, как мне сказали, заседал Революционный Трибунал, я спросил:

— Зачем меня потребовали?

Мне ответили:

— Ты арестован.

И приказали войти в другую комнату, которая находилась под охраной часового. Революционный Трибунал состоял из десяти человек, среди которых я заметил россавского комиссара и всех обезоруженных накануне солдат. Нас выводили по одному для допроса. Когда настала моя очередь, и я предстал перед Трибуналом, один из обезоруженных солдат сказал, что твердо помнит, как молодой человек в такой же фуражке бил его. Я пробовал возразить, что таких фуражек в селе много, и потому фуражка не является признаком моей причастности к происшедшему недоразумению. Но мои слова были оставлены без внимания. Меня взяли под арест.

Нас собрали 8 человек, из них 6 евреев.

Переписали.

Без всякой видимой причины освободили трех, а оставшиеся 5 человек под конвоем из двух вооруженных солдат и побитого накануне большевика-еврея, повели, как сказали, для вторичного допроса в какую-то канцелярию. Сопровождавшие нас солдаты по дороге объявили:

— Ведем на расстрел.

Попавшиеся навстречу солдаты, узнав, куда нас ведут, хотели нас расстрелять, даже щелкали затворами, но кончилось тем, что безжалостно избили прикладами. Это повторялось несколько раз, но в каждом подобном случае нас отстаивал сопровождавший нас большевик еврей, и, только благодаря ему, мы, хотя и сильно побитые, трясущееся от ужаса, но, однако, живые прибыли в канцелярию, которая оказалась ближайшей за селом экономией. В канцелярии нас, совершенно не допрашивая и таинственно молча, начал избивать кулаками какой-то молодой солдат, именующий себя комендантом. Насытившись кулачной расправой, комендант приказал нам стать в шеренгу лицом к стене.

И зарядил револьвер.

Чувствуя неминуемость смерти, в исступлении, не понимая даже значения слов, стал я говорить, — горячо, вдохновенно…

— Я бедный рабочий… большевик по убеждению.

Говорил, что готов проливать свою кровь за торжество коммунизма, что у меня с большевиками общие цели и общие враги…

Страстность моих слов и часто перерывающиеся от всхлипывания голос, по-видимому, смягчили грозного коменданта. Он согласился нам подарить «временно» жизнь — отправить для дальнейшего следствия на станцию Мироновка. И ядовито заметил:

— Я собственно вашему брату еврею мало доверяю, — слишком вас много среди нас.

Конвой наш был увеличен еще на два солдата. И нас повели по направлению к Мироновке. По дороге нас встретил офицер, которого солдаты называли помощником комиссара. Узнав от конвойных, куда нас ведут и зачем, он сказал, что считает лишним и несвоевременным с нами считаться.

— Я их сейчас здесь застрелю.

Но, к нашему счастью, револьвер оказался в неисправности, и поэтому приказал нас вести дальше, до следующего удобного случая. Он последовал за нами.

Через некоторое время появилась навстречу кавалерия в большом количестве и с несколькими автоматическими ружьями.

Политком велел кавалеристам остановиться.

— Приготовьте винтовки, сейчас надо расстрелять этих контрреволюционеров

Несколько солдат слезло с лошадей. Зарядили винтовки. Нас поставили в ряд, чтобы было удобнее расстреливать. Стоя в ряду перед лицом смерти, один из нас, Константиновский, лишился ума и стал истерически громко смеяться. Другой из приговоренных, Подольский, почему-то глубоко засунул руки в карманы и не в состоянии был их высвободить: или в нем погасло сознание, так как на приказание политкома вынуть из кармана руки, Подольский остался неподвижен и бессмысленно глядел перед собою вдаль. Эго «неисполненное приказание» привело политкома в такое бешенство, что, обнажив шашку, он ударил его несколько раз по голове так сильно, что разбил ему череп… и мозги вывалились наружу.

Подольский упал.

Моя смерть была неотвратима.

И я, уже коснеющим языком, с последними искрами потухшего сознания, снова принялся быстро, быстро говорить. Я говорил о моей преданности большевикам и борьбе рабочего класса за свое освобождение.

Мои слова были бессвязны.

Но в них была искренность уходящего из жизни.

В мою пользу сказал один из конвоиров:

— Этот жид сам явился.

Политком разрешил мне отойти в сторону.

Я отошел.

Около меня очутился и единственный не еврей, бывший в нашей группе обреченных.

Раздалась дробь винтовок.

Упали мои товарищи по несчастью.

Нас обоих, оставшихся в живых, повезли дальше по направлению к Мироновке. Припоминаю, что с убитых была снята одежда и обувь. По дороге я и мой товарищ были обысканы нашими же конвоирами, у меня отобрали 20 рублей. Нас ввели, после целого ряда встреч и неизбежных угроз, на мироновскую телеграфную станцию, где находилась какая-то канцелярия. Здесь нас стал допрашивать политком пятого полка, молодой человек лет двадцати. Он начал свой допрос с того, что поставил меня и товарища к стене.

И стал в нас целиться из револьвера.

Но источник слов моих был, по-видимому, неиссякаем. Я с несвойственною мне горячностью стал почти что не просить, а спорить, требовать. Я стал требовать суда и следствия.

— Ибо мне смерть не страшна, говорил я, а ужасает то, что погибаю от рук своих же идейных товарищей, что умираю позорной смертью врага революции… а мне дороже жизни имя честного революционера, которое сохраню в глазах моих товарищей.

Слова мои подействовали на политкома. Он спросил меня:

— Вы еврей.

Я ответил:

— Я не еврей, а солдат армии труда и революции.

Это мое заявление окончательно расположило политкома в мою пользу. После минутного совещания со своими приближенными, политком объявил мне:

— Вы оправданы и можете идти.

Я просил политкома выдать в том удостоверение, что бы я мог оградить себя от могущих быть неприятностей. Политком сначала отказался, так как не имел печати, а потом выдал мне записку карандашом:

«Солидарен с советской властью».

Первый же патруль меня задержал, не придав значения записке. Я вернулся к политкому, и он выдал удостоверение по форме.

Я вторично пустился в путь.

Встречный патруль меня остановил и, когда я предъявил свое удостоверение, один из солдат спросил меня:

Какой национальности.

Я ответил столь счастливой для меня фразой;

— Я солдат армии труда и революции.

Солдат на это сказал:

— Я сам интернационалист, однако интересно, не еврей ли вы.

Я ответил:

— Для интернационалиста вопрос о принадлежности к нации немыслим.

Солдат, махнув рукой, как бы желая отвязаться от чего-то неприятного, отпустил меня…

«Успокоение»

…3-го марта погром в Россаве окончился…

Солдаты покинули деревню, pocсавские евреи стали собирать убитых и хоронить в братской могиле. Так закончила маленькая деревня свою длинную историю грабежей, жестокостей и убийств. Через две недели, когда пробрались сюда люди от комитета помощи, оставалась еще неприкосновенной декоративная, так сказать, сторона бесконечно большого несчастья: поломанные двери, окна, обломки дерева, стекла… всякого рода испорченные товары…

…и кровь, еще несмытая, человеческая кровь — в пустых домах, в открытых магазинах, на улице…

Никому и в голову не приходит убирать, подметать и чистить, — до того каждый еще объят ужасом несчастья, до того еще сильна овладевшая всеми апатия…

…и отчаяние…

VII. Уманьская резня

Умань — уездный город киевской губернии с населением в 60–65 тысяч человек. Из них приблизительно, в средних цифрах, евреев 35–40 тысяч, украинцев и русских тысяч 20 и поляков около 3 тысяч. Евреи составляют подавляющее большинство в городе, занимая центральные улицы и весь охватывающий их район, кроме некоторых уличек, где живет зажиточное польское население, украинско-русское чиновничество и вообще местная, так называемая, христианская аристократия. Предместья заселены в подавляющем большинстве мещанами. Еврейское население занимается главным образом мелкими ремеслами и торговлей. Довольно велик был процент вольных профессий: врачей, юристов, акушерок, фельдшеров, маклеров по торговле хлебом, а также процент людей тяжелого труда: ломовиков, носильщиков, водовозов, пильщиков, чернорабочих. Громаднейшая часть еврейского населена жила в бедности и нужде, за исключением десятка богачей и сотен состоятельных. Взаимное отношение между евреями и другими частями населения никогда по существу не были хорошими, особенно начиная с 1902–1903 года, начала гонений на евреев за их «революционность» и событий октября 1905 года, когда чернью, при сочувствии христианского чиновничества и духовенства, был устроен погром с 3 жертвами.

Потом были годы «худого» мира.

Революция 1917 года вначале содействовала улучшению отношений, но уже в дни власти Директории, отношение к евреям было полно ненависти и желания мстить. Власть обвиняла их в том, что они сплошь большевики. Гайдамаки издевались на улицах над евреями, избивали их, грабили, при полной безнаказанности. Были и случаи убийств. Одного еврея схватили на улице и за казармами замучили насмерть, сломав руки и ноги, и кинули голову в помойную яму.

…Жили в непрестанном кошмаре…

Тихий период

11-го марта ночью войска Директории эвакуировались и утром вошли советские партизанские отряды. «Начались грабежи и насилия», — повествует уманьская хроника, пока эти отряды не сменили более дисциплинированные. Но 17 го марта большевики бежали. Вошли гайдамаки. Еврейское население пережило невероятную панику, однако думским деятелям удалось отговорить начальника отряда от намерений устроить погром. 22-го марта гайдамаки бежали, вступили большевики. Это был 8-й украинский советский полк, куда зачислились в большом количестве известные Умани профессиональные воры, грабители и другие преступники, бежавшие из тюрьмы. «Снова, но в больших размерах, начались грабежи населения, преимущественно еврейского», — повествует хроника. Насилия над людьми не было, однако.

Затем идет период относительного спокойствия.

Он продолжался месяца полтора.

Советская власть наложила на город 15-ти миллионную контрибуцию, бельевую повинность, и произвела ряд весьма крупных реквизиций. Часть богатого и зажиточного населения была арестована, часть побывала на общественных работах. К этому же времени относится начало крупной противосоветской агитации, поведенной ее врагами среди христианского населения, преимущественно украинско-русского чиновничества, духовенства и окраинного мещанства.

Главные мотивы ее — антисемитские.

В кругах отсталых и темных масс распускали слухи о том, что власть принадлежит «жидам», что они закрыли православные церкви и превратили их в конюшни, что большевики это почти исключительно «жиды» что они отберут у мещан всю их собственность. И распускался еще ряд провокационных и подтасованных известий, слухов и выдумок.

А в городе росла дороговизна, безработица.

Действия большевиков, среди которых было много ограниченных и невежественных людей, работа чрезвычайки, конфискации, реквизиции и ряд слишком резких мероприятий в разных областях жизни, сбивали с толка и сильно озлобляли темную мещанскую массу, искони являющуюся послушным орудием в руках почти сплошь юдофобского духовенства, чиновничества, служивого и торгового элемента. Большую роль играл в этом усугублении вражды к еврейскому населению мутный священник Никольский, человек большого влияния. Еще при Керенском, он вел яростную монархическую и антисемитскую агитацию, за что был выслан из Умани в Киев. Но это обстоятельство тогда еще чуть не вызвало погрома в городе, так как мещане силою вознамерились не выпускать священника из города, и он был возвращен в Умань по просьбам представителей еврейского населения. Это не избавило их от его кровожадных призывов…

Так было в городе.

В деревне же шла организация восстания против советской власти, которую вели агенты Директоре и вообще крестьяне и деревенские интеллигенты. Велась агитация среди уманьского гарнизона, имеющая тоже главным мотивом антисемитизм, хотя и велась украинскими левыми эсерами.

Штогрин и Клименко были ее руководителями.

В середине апреля они подняли вооруженное восстание гарнизона, арестовали исполком, сместили евреев комиссаров. Но карательный отряд из Винницы разоружил гарнизон и установил порядок. Штогрин и Клименко бежали в уезд и своей агитацией в короткий срок восстановили против советской власти все селянство уманьщины. Неизменным козырем этой агитации явилось указание на то, что власть над народом захватили «чужеземцы»…

«Пришлые… жиды».

Штогрин сам уманец, учившийся в уманьском училище садоводства, был видным политическим деятелем и пользовался симпатиями, как защитник интересов крестьян. Он требовал предоставления левым эсерам мест в исполкоме и вообще реорганизации совета и исполкома так, что бы в большинстве был представлен христианский элемент. Не добившись этого, сделался руководителем повстанцев. Впоследствии на допросе ЧК ему ставили в вину, что он вел антисемитскую агитацию.

И спрашивали:

— Неужели вы не понимали, что это может вызвать еврейский погром.

Он заявил, что действительно звал крестьян на погром:

— Ибо иначе поднять крестьян нельзя было.

Он был расстрелян.

После расстрела его повстанческая волна усилилась, поднялись крестьяне почти всех окрестных деревень и под предводительством Клименко пошли в город. Все время знали, что повстанцы стоят кругом города, однако вступления их в самый город не ждали.

Но вскоре стало ясно, что слабым советским отрядам не справиться с ними, ибо число их все росло, восстание охватило всю Уманьщину. Повстанцы, получивши известный антисемитский универсал Григорьева, присоединились к нему и общим штурмом пошли на город.

Советские войска отступили.

Повстанцы хлынули в беззащитный город со всех дорог. Первая волна состояла из деревенских крестьян самых различных возрастов, начиная от подростков и кончая бородатыми стариками. Многие вооруженные косами, граблями, а то и просто большими белыми палками. Большая часть была вооружена винтовками, револьверами самых различных систем, шашками, саблями. Вообще первое движение толпы в город производило впечатление победного движения одолевших город деревенских крестьян. Главная масса вошла со стороны вокзала около 11 часов утра 12 мая.

Уманьская резня

Беспрерывно стреляя, большею частью вверх, повстанцы бросились к помещениям бывших советских учреждений. Разрезали провода, забрали оружие. Еврейское население в панике попряталось по домам, в чердаках и погребах. Многие нашли приют у знакомых им христиан-интеллигентов, благодаря чему они избавились от грабежа, избиения или убийства. Известно до 30-ти случаев укрывания у себя христианами евреев и активного и пассивного заступничества за них. Было около пяти случаев, когда христиане с опасностью для себя самых, заступились и спасли от разгрома или смерти евреев.

Бегая по учреждениям, крестьяне искали коммунистов.

Потом стали врываться в частные квартиры, преимущественно еврейские, и кричали:

— Выдавайте коммунистов.

В трех квартирах, где побывали деревенские крестьяне, они искали только оружие или коммунистов, не грабя и не убивая никого.

Так было, однако, до 5-ти часов 12 мая.

К этому часу к повстанцам примкнули успевшие вооружиться частью припрятанным для такого случая, частью раздобытым оружием местные мещане, из предместья, а также воры, грабители, убийцы, бежавшие в свое время из тюрьмы и гулявшие на свободе. Элементы искони антисемитские, они немедленно изменили всю картину событий. Под влиянием яростной антисемитской агитации, они пришли в кровавое возбуждение. Надо заметить, однако, что меньше всего крови пролило чисто деревенское крестьянство, из среды которого иногда находились защитники невинных. Наконец, за деньги многие евреи откупались от крестьян. Резали и расстреливали преимущественно цыгане, пришедшие вместе с повстанцами, городские мещане, жители окраины и предместий и преступники, а также крестьяне села Старые Баны, откуда был родом расстрелянный Штогрин.

…Обычная картина…

Рассыпавшиеся по городу отдельные толпы обходили квартиры, где производили обыски и осмотр людей и документов, ища оружия и коммунистов. Исключая трех случаев, где обыски производились идейными повстанцами или по предписаниям повстанческой власти, обыски неизменно кончались открытым грабежом, избиениями и убийствами.

Требовали:

Коммунистов и оружия… или к стенке.

Или начинали с крика:

Денег… давайте денег, жиды!

И истязали и убивали до и после получения денег.

Руководимые местными преступниками, направлялись в хорошо известные им квартиры богатых и зажиточных евреев. Во многих местах подбрасывали оружие, что влекло за собой или громадный выкуп или расстрел всех, захваченных в квартире. Случаи убийства целых семейств многочисленны. Был случай убийства целой семьи Богданиса, в которой был старик 95 лет, зять его, дочь, внук и правнук. Были случаи применения пытки и зверских мучений, отрезание рук, ног, ушей, носа, грудей у женщин.

…Убили мужа и отца женщины, заслонившей их своим телом. Она сама при этом была ранена пулей в грудь. Женщина эта была беременна и на другой день родила мальчика, причем в квартире на полу лежали три трупа убитых, в том числе ее мужа и отца.

…Много изнасилованных…

Много случаев глубочайшего морального растления. За красным крестом на поле было расстреляно 5 евреев, из которых один, старый еврей, с белой бородой, не был убит сразу, а долго мучился в агонии. Это привлекло к себе внимание христианских детей данного района.

Они стали добивать его камнями.

Недалеко оттуда бандитами же был расстрелян какой-то еврей, упавший убитым. Его подняли и привязали веревками стоя к забору, а потом долго упражнялись в стрельбе в человеческую мишень.

…Во дворе дома Когана было расстреляно 9 мужчин и одна молодая беременная женщина. Эта женщина бросилась спасать мужа и упала, сраженная пулей прямо в живот. Убийцы тотчас же стали выражать сожаление, что стреляли в эту молодую красивую женщину и даже пытались спасти ее: предложили матери взять ее в больницу и вылечить. Особенно один был потрясен добровольной и героической смертью этой женщины. Во многих домах, куда он врывался при дальнейших налетах, он хмуро, с сожалением говорил:

— Ось убили мы в доме Когана гарну жидивку. Як вона подивилась на мене перед смертью, то я вже очи той жидивки николы не забуду.

…Как разнообразны душевные движения в этой темной звериной массе. Студента К. тащили уже к расстрелу, требовали каких-то два револьвера и никакие убеждения и просьбы родителей не помогали. С ним вели еще 2-х молодых людей. Вдруг один из них упал в обморок, произошла заминка. Громилы их оставили уже в покое и хотели уйти. Но через некоторое время вернулись за студентом. Увидев, что тот не убежал во время замешательства и готов с ними идти, они с удовольствием констатировали:

— А вин не утик.

И оставили его в покое.

…Один мещанин укрыл двух братьев-евреев от погромщиков, но затем, напав врасплох на спящих, ограбил и убил обоих, выбросив их тела на чужой огород.

Три дня шли убийства.

12, 13 и 14 мая.

Все трупы найдены голыми или полураздетыми. И в то время, как город постепенно превращался в обширное еврейское кладбище, христиане мирно жили в домах своих, благочестиво возжигая лампады перед иконами. Какому Богу они молились? Часто, когда в одной половине дома, у евреев, шел разгром и убийства, в другой половине христиане чувствовали себя спокойно, оклеив стены крестами и выставив на окнах образа. Достаточно было иногда, по свидетельству большинства евреев, чтобы христианин удостоверил, что он знает данных евреев, как благонадежных и честных людей, чтобы бандиты никого не трогали. Случаи защиты так редки, но тем резче они стоят перед глазами. На торговой улице христианин офицер спас своим вмешательством целую улицу, в то время как в других случаях чиновники, интеллигенция вполне равнодушно наблюдала сцены, погрома и убийств своих соседей, не делая никаких попыток вмешательства. В иных случаях были даже картины злорадства, особенно со стороны поляков, закрывания дверей перед молившими о защите, а иногда и прямого науськивания.

Но надо отметить, что даже черносотенный священник Никольский, укрывал у себя евреев.

…Ученики идут всегда дальше учителей.

14-го массовый погром кончился.

В приказе главнокомандующего писалось:

«Жидовська влада скинута».

Разрешено было похоронить убитых.

Из домов и улиц сваливали на телеги тела и свозили их на еврейское кладбище, где предали земле в огромных 3-х общих ямах. Отдельных могил евреям копать не позволяли. Когда согнанные для уборки и похорон трупов евреи, в числе коих были отцы, матери, жены, братья, сестры и дети убитых, плача рыли яму, повстанцы всячески смялись и издевались над ними.

Передразнивали их.

Не давали женщинам плакать, грозя оружием.

Проходившие мимо кладбища группы повстанцев, при виде похорон, запевали веселые песни. Однако, некоторые крестьяне, особенно женщины, плакали при виде огромных куч убитых.

Через несколько дней родственники убитых отправились на кладбище, чтобы разрыть братскую могилу и перенести трупы в отдельные могилы. Но толпа мещан, — в большинстве участники погромов, — преградили им дорогу и заявили, что не позволят беспокоить мертвецов.

— Нельзя их тревожить, а то они рассердятся и будут нам мстить…

…Всего убито до 400 человек…

Мытарства

Резня в Умани кончилась.

Но она раскинулась по всей Уманьщине.

Везде, где только жили евреи, их громили и убивали, причем, процент убитых и разгромленных евреев в селах и местечках неизменно был выше процента пострадавших евреев города. В резне и погромах принимали главное участие бродившие по уезду повстанческие банды. Но во многих местах, наряду с крестьянами чужих сел, в погроме и убийствах принимали участие и односельчане евреев, зачастую соседи, знавшие их десятками лет и наблюдавшие жизнь этих трудовых, почти поголовно живших в бедности и нужде, евреев.

Оставшиеся в живых бежали.

Бежали с насиженных мест куда глаза глядят, — по дорогам, запруженным повстанцами.

Многие погибали в пути.

Тела их не отысканы поныне.

Часть бежала в Умань, где ютилась среди городской бедноты в синагогах, под открытым небом.

…Но и в самой Умани, хотя резня кончилась, не кончились еврейские мытарства. Гонения и преследования еврейского населения в самых разных видах не прекращались во все время пребывания повстанцев. Самым тяжелым видом преследования был отказ окрестных крестьян и местных торговцев и торговок продавать что бы то ни было евреям, особенно съестные припасы. Повстанцы крестьяне говорили:

— Уморим жидов голодом.

Окраинные и живущие вблизи дорог мещане, и агитировали среди крестьян не продавать евреям ничего, а сами скупали у них продукты за бесценок и взвинчивали цены. Они же распространяли слухи, что евреи отравили колодцы, вызывая у крестьян опасения приезжать на базары. Пришлось даже назначить комиссию из врачей, которая опубликовала обращение к населению, — что воду можно пить. Иногда у евреев отнимали купленный ими у добрых крестьян хлеб.

Избивали и арестовывали при этом.

Часто ни базаре отказывались продавать хлеб крестьянам, с виду похожим на евреев.

— Мабуть жидивка.

В то же время часть штаба Клименко и повстанцев была недовольна им за то, что он запретил дальнейшие погромы и резню евреев и открыто обвиняли его, зло говоря:

— Продался жидам.

Евреи жили под вечной угрозой.

Но на селянском съезде, созванном повстанцами, многие украинцы говорили речи против погрома и в защиту евреев, причем съезд, руководство на котором принадлежало не левым эсерам, каким считал себя Клименко, а сторонникам Директории — принял и выслушал еврейскую делегацию. И съезд отрицательно отнесся к погрому и враждебно к городским мещанам, духовенству и чиновничеству, единственно виновному, по мнению съезда, в погроме. Крестьянство же, по мнению ораторов, не принимало никакого участия в этом злом деле, прикрытом лозунгами борьбы с большевиками. Доказано, что из числа убитых евреев не оказалось:

…Ни одного коммуниста…

Было убито без суда и приказа властью крестьян лишь два коммуниста, но оба убитых — христиане украинцы.

…Так шла борьба вокруг еврейского вопроса.

А евреи жили в непрестанной панике.

Придавленное и ошеломленное пережитым, еврейство сидело по домам, не выходило на улицу. Все приказы и требования властей открыть магазины и приступить к обычной деятельности не имели никакого влияния.

Город имел жуткий, онемевший вид.

Улицы были безлюдны.

Не выходили даже христиане.

……………………………………………………………………………………………………………………………….

…Между тем повстанческая армия разлагалась, боевое настроение повстанцев падало. Крестьяне уходили по домам, унося вооружение. Многие увозили на подводах в деревни награбленное при погроме различное еврейское добро и товары из магазинов. Часть крестьян ужасалась тому, что пролито было столько невинной крови, и, не ожидая хороших последствий, разъехалось по домам. Неуверенность и тревога охватила повстанцев, особенно в последние дни, когда советские войска перешли в наступление.

22-го мая артиллерийская стрельба

Всю ночь шел бой.

И вот в Умань вступили красноармейцы.

…8-ой украинский советский полк…

«Тотчас же с первого дня прихода этого полка в Умань, — повествует уманьская хроника, — начались в городе нескончаемые массовые грабежи, главным образом еврейского населения, носившие в некоторых местах и в некоторые дни характер сплошного погрома». Вооруженные люди с красными бантами, красными шарфами и перевязками, верхом на убранных красными ленточками лошадях, с нагайками, револьверами, шашками, ружьями и во многих случаях даже пулеметами, врывались в квартиры. Начав с какого-нибудь предлога, или просто без предлога, производили разгром и расхищение.

Требовали:

— Денег.

Забирали ценности.

Избивали… издавались… пытали.

И убивали.

В течение шести недель все население Умани, особенно еврейское, было в полной власти организованных, отлично вооруженных отрядов, бандитов и погромщиков, с которыми высшие военные власти не могли справиться. Многие квартиры жителей евреев и христиан, были разгромлены по несколько раз; из них было забрано буквально все, что в них находилось, включая подушки, одеяла…

И даже грязное белье. Никакой защиты никто не оказывал.

Было, правда, до десяти случаев расстрела бандитов, но они все принадлежали к составу полка. Главные организаторы разгромов остались вполне безнаказанными, будучи хорошо известными высшим властям. К тому же настроение весьма многих солдат полка было ярко антисемитским и случаи оказания защиты евреям вызывали в них злобу и ярость против защитников и защищаемых. Не раз хлопотали представители уманьской власти о переводе этого полка, но смена не могла произойти из-за критического положения на фронтах, к тому же полк считался крупной боевой единицей и показал себя грозной для повстанцев силой, разгромив на голову в некоторых боях отряды атаманов Тютюнника, Попова и Клименко.

Громил он и население.

Совершались насилия, превосходившие по своему характеру ужасы погрома. Бывали случаи, когда бандиты среди белого дня, на улице, в присутствии многих вооруженных людей, раздевали догола мужчин и женщин, насилуя последних чуть ли не на улицах, на виду прохожих, бессильных что-либо предпринять.

…Голый красноармеец средь белого дня на Нижне-Николаевской улице, после купания в бадье из-под белья, набросился на проходившую 35-ти летнюю женщину.

И изнасиловал ее…

Избиения, ограбления, пьяные скандалы, издевательства и стрельба стали самыми обычными явлениями на которые никто даже не жаловался. Украшенные огромными красными шарфами и бантами, вооруженные люди останавливали изредка проходивших улицу евреев вопросами:

— Ты жид?

И избивали нагайками до полусмерти.

Вражда к евреям и антисемитизм были самыми яркими признаками людей в красных шарфах и бантах, грозивших беспрестанно:

— Перерезать всех жидов.

…И приходивших в ярость от соприкосновения со всем, что имело отношение к евреям. Не покупали даже семечек у бедных христианских женщин, заподозренных в том, что они жидовки, и отказывали в милости нищему мальчику на том же основании:

— Жид.

…Неподалеку в селе едва не зарубили еврейскую девушку за то, что она по их мнению:

Красотой смущает мужчин.

…В то же время в 8-м полку находилось довольно большое число евреев-добровольцев, часть которых состояла из местного преступного элемента — евреев-воров — они, если не грабили сами, то приводили за обещание награды в квартиры зажиточного населения, хорошо им известного…

…………………………………………………………………………………………..

…Всякая торгово-промышленная и иная жизнь была совершенно парализована в городе и в уезде. Магазины и мастерские, несмотря на все приказы, оставались закрытыми в течение двух месяцев, и улицы даже днем продолжали оставаться жутко-безлюдными. По ним видны были лишь исключительно вооруженные люди, по большей частью пьяные, разъезжавшее но тротуарам, оглушая воздух пьяными песнями, руготней и стрельбой в воздух.

…Днем и ночью…

…Еврейское население, обнищалое и лишенное того жалкого добра, которое осталось посоле повстанческого погрома, оставшееся зачастую без кормильцев, убитых во время погромов, без всяких средств к существованию, терроризованное антисемитски настроенными бандами в красных бантах, переживали неописуемо-мучительные дни. Жизнь стала в глазах многих не имеющей большого значения. Люди жаждали только какого-либо избавления от мучивших их бандитов. Страстная жажда избавления родила ряд фантастических выдумок, вроде договора между Антантой и Германией относительно защиты последней еврейства на Украине… или сообщения о том, будто на Украину в помощь истребляемого еврейства двигается какой-то еврейско-американский отряд, имеющий прийти в Умань к определенно-указанному числу. Мучительная жажда избавления стала всеобщей…

Наконец…

8-й полк ушел…

Но на смену приходили другие.

Менялся фронт.

Отовсюду грозили повстанцы.

…Страшные банды с страшными атаманами…

Грядущее сулило только ужасы.

………………………………………………………………………………

…так и до сего дня…

VIII. Чернобыльская хроника (Дневник еврея)

7-е апреля

В шесть часов вечера по городу разнеслись упорные слухи, что наступает Струк. Спустя час появился верховой с разведкой, разгоняя толпу:

— По домам, Струк наступает.

Словно радио, эта весть облетела весь город, ужас охватил жителей. Все стали удирать: кто лодкой, кто подводой. На улицах чувствовалось нечто предвещающее катастрофу, — зловещее, таинственное. Всюду слышался стук затворяемых ставень. Потом наступила тишина, как перед грозой. Все попрятались, с замиранием сердца ожидали.

В 9 часов вечера началась пальба.

До полночи трещали ружья и пулеметы.

Дрожа от ужаса, мы не находили себе места, где укрыться, надеясь все на победу большевиков, как вдруг раздался специфически, известный нам по предыдущим вступлениям звук трубы.

И крик:

— Кавалерия вперед, пехота к работе.

Мы поняли, что Струк вступил в город.

Прислушивались в смертельном томлении.

По всем улицам, со всех сторон, раздавались выстрелы, звон разбитых стекол, гул, шум, душераздирающие визги и крики. Вооруженные бандиты врываются в квартиры и стреляют, убивают.

Подходят к каждому дому с криком:

— Жиды коммунисты, откройте, а то убью…

— Перережем…

— Утопим всех как собак… Хозяин, отчини.

Мы таились в ужасе и оцепенении.

Вот подходят к нашему дому.

Начали стучать, послышался громовой удар, выстрел у наших дверей. Я решил пожертвовать своей жизнью, — детей спрятал в погреб и открыл дверь. С озверелыми лицами, налитыми кровью глазами, кричали:

— К стене, жиды-коммунисты. Уже успели придти с позиции и попрятаться дома.

Целили револьвером.

— Где твои молодые коммунисты?

А кто-то сзади кричал:

— Для чего вы нашу церковь осквернили?

Я упал от ужаса с плачем.

Молил о пощаде. Они кричали:

— Если хочешь остаться живым, отдай все твое добро.

Обыскали.

Забрали часы и 3 тысячи рублей. Ушли, говоря:

— Все равно завтра всех жидов потопим.

Я пошел к детям, успокоил их, что вот отделался деньгами и остался жив.

Дети меня провожали плачем, а я их просил до утра не выходить из погреба.

Кругом слышны были адские крики, детские визги, выстрелы в домах и крики:

— Гвалд… ратуйте… за что убиваете?!

Отовсюду несутся истерические дикие крики терзаемых евреев.

Спустя час снова стук у моих дверей.

— Жиды, отчините!

Ворвались.

— К стенке. Снова целят в меня.

— Оружие давай… деньги давай… убьем.

Я им отдал три тысячи рублей.

Забрали мыло, духи, электрические фонари, разбрелись по комнатам, забрали одежду. Ушли, заявляя:

— Все равно завтра вас отправим в Екатеринослав самоплавом.

Смеялись уходя:

— Ох… будет завтра всем жидам… перережем и перетопим.

К пяти часам постучала новая партия.

Она, как оказалось позже, спасла нас от смерти. Среди нее находился некий Харитон Сергиенко, живший у меня еще во время нашествия Лазнюка.

С плачем умолял я его о защите.

Он говорил:

Почему убили Гордиенко, почему жиды-коммунисты на позицию выступили.

Я ему разъяснил, что мирные граждане в этом не повинны.

Он спросил, где дети, и посоветовал мне позвать детей, уверяя, что не допустит банд.

8-го апреля

Утром узнал, что по всему городу Варфоломеевская ночь не миновала ни одного еврея. Я подхожу к окну. Передо мной ужасная картина, леденящая душу. Бандиты с голыми шашками носят тюки и драгоценности, базар полон крестьянскими телегами, — оказалось, перед наступлением Струк распорядился чтобы все крестьяне с подводами следовали за армией грабить и принимать участие в погроме; солдаты и крестьяне взламывают замки и двери и расхищают товар. Из квартир тащат подушки, перины, одежду, сахар, домашний скарб.

Распивают по улицам вино и наливку.

Вот и к нашему дому подъезжает подвода, но Сергиенко выходит к ним и говорит: Здесь уже все забрано. Забегает бандит в еврейском капоте.

— Жиды-коммунисты, спекулянты, где вы?

Но Сергиенко его прогоняет.

Днем Струк устроил у церкви митинг для армии и крестьян, присутствовала тысячная толпа. Он призывал:

— Бей жидов, спасай Украину!

Он говорил:

Жиды оскверняли церковь, выбросили иконы из гимназии, убили Гордиенко…

У народа разгорелись страсти.

С подъемом, с энтузиазмом пошли убивать, топить и грабить. В наш двор ворвалась банда солдат и крестьян, они в диком озверении кричали:

— Гей, вы… у вас в погребе прячутся коммунисты.

Наседали на меня.

— Чи ты русский, чи ты жид?

Я вооружился смелостью и ответил:

— Все равны.

— Ага, значит жид.

Ударили прикладом.

— Ходимо в штаб… али на Екатеринослав.

К счастью подскочил Сергиенко и уговорил не трогать меня. Они обыскали дом, погреб и ушли. К вечеру я узнал, что в городе ужас и трагедия. Сафьяна и Гуревича заставили пойти бросать в реку убитых евреев. В дом в Запольского ранили старика, убили сына, остальных двух сыновей забрали с собой, заставили их собрать убитых и бросить в реку, после чего и их самых туда бросили. Десять человек забрали из синагоги, избивали, проделывали над ними инквизиционные пытки, заставляли их петь на улице.

Расстреляли и бросили в реку.

9-го апреля

Погром продолжается во всей своей широте, каждого попадающегося молодого еврея принимают за коммуниста и убивают. Бандиты расхаживают по городу, грабят и ведут к реке, но, прельщаясь деньгами, большею частью освобождают. Местные мещане расхаживают по городу, как будто это к ним не относится, и со скрытым злорадством взирают на ужасы…

10-го апреля

Погром продолжается.

Ходят по домам, все попадающееся под руки, забирают, ищут у евреев оружие, многих арестовывают. Дома, оставленные жильцами, разрушаются вплоть до превращения в пепел.

Пронесся слух:

Большевики наступают на пароходе из Киева. В течение получаса город опустел, солдаты уехали к речке Уше. Но наступление оказалось мифом, и солдаты, возвратившись, говорили:

— Ваше счастье, что не было наступления, а то бы ни одного жида не оставили в Чернобыле.

К вечеру сильные обыски.

Некоего Смоленского нашли на чердаке, повели в штаб, но по дороге застрелили.

11-го апреля

Несколько спокойнее.

Награбленное по-прежнему носят, но реже. Струк через старосту заявил, чтобы евреи собрались в синагогу. Трепет всех охватил. Я тоже пошел в синагогу. По дороге остановили солдаты:

— Жид, куда идешь?

Я ответил:

— Пан атаман пригласил нас в синагогу.

В синагоге я увидел много рыдающих женщин и несколько стариков. Я призывал прекратить плач и стон и обдумать, как облегчить создавшееся положение.

Вдруг заходит пьяный Алеша.

Он успел уже многих потопить и теперь, в каске, держа в одной руке голую шашку, в другой револьвер, обращается к нам с речью:

— Жидовня! Всех вас надо с корнем убить, детей, молодых, да и стариков изрубить.

Я со слезами умолял его о пощаде.

Доказывал нашу невинность.

Грозя мне револьвером, он ответил:

— Я со Струком не считаюсь, я сам по себе. Если дадите мне 100 000, оставлю вас в живых.

Мы обещали собрать, и он ушел.

Все, как один человек, решили отдать до последней копейки, искупить себя от смерти, и тут же собрали некоторое количество денег и выбрали специальную комиссию.

Спустя полчаса вошел Струк.

Я обратился к нему с приветственной речью, обещал за всех ему повиноваться, разъясняя ему, что мы невинные страдаем и являемся козлом отпущения.

Мы не коммунисты, ведь виновные удрали все до одного.

Он ответил:

— Погром постараюсь прекратить.

12-го апреля

Еврейские женщины поодиночке, как бы крадучись, стали появляться на улицах. У меня в доме собралась комиссия. Струк потребовал денег для содержания армии. Ему дали 30 000 рублей и предводителям его, Кравченко, Фещенко и другим, по 5000 рублей, всего 60.000 рублей.

13-го апреля

Погром принял хронический характер.

По всем домам бандиты продолжают свое действие, бывают единичные случаи убийства и бросания в реку, получаются сведения о погромах из окружающих деревень. В Гацановичах крестьяне убили старика, жену его и дочь. В Кошовке отца и сына, в Нагарцах подожгли еврейский дом и загнали туда евреев…

14-го апреля

Кравченко прислал новое требование:

«Негайно доставити 25.000 рублей, а то будете считаться нашими ворогами и каратись по часу войскового стану».

Мы собрали.

Послали к нему с деньгами делегацию.

Он ответил, что фактически «хлопцам дали 24 часа погулять, но хлопцев нельзя удержать». Все же обещал завтра выпустить объявление о прекращении грабежа.

15-го апреля

Появились на улицах некоторые евреи, удрученные, мрачные, с поникшей головой. Заметно кое-какое движение на базаре. Бандиты расхаживают по городу, проявляя свои действия. К вечеру по армии был приказ, что через час приезжает к ним делегация из Межигорья от Зеленого, обсуждать совместное наступление на Киев, и еврейским музыкантам велено встретить делегацию церемониальным маршем. Евреи, вместо исправления традиционного «седера», удрали в погреба, попрятались по норам, предчувствуя новую беду. По ночам налеты на квартиры, насилия, издевательства, грабежи.

16-го апреля

Арестовывают много невинных молодых людей, мотивируя, что они коммунисты. Ходят по квартирам со списком коммунистов. Однофамильцев избивают шомполами, шашками до потери сознания.

17-го апреля

Каждая минута грозит новой провокацией. В домах делают тщательные обыски, подбрасывают ружья, потом ведут в штаб, вымогают последние гроши и забирают последние крохи.

18-го апреля

Одну еврейку тащат к реке по той причине, будто какой-то русский мальчик заявил, что эта женщина сказала: у русских будет такая же пасха, как у евреев. Целую семью тащат к реке за то, что они будто бы имеют сношение с Киевом. Канун русской Пасхи еще больше волнует нас. Собравшиеся в церкви волнуются: кто-то пустил слух, что евреи бросят бомбу в церковь. По дороге в Чернобыль возили убитых деревенских евреев, но из одной деревни вышло несколько крестьян, и побросали их в реку.

19-го апреля

Получена на имя комиссии заметка: «негайно доставити в штаб сто пар белья и пять костюмов». Беготня по всем улицам, многие отдают последнюю рубаху, ибо все увезено и разгромлено. В течение дня с трудом достали 60 пар белья и отнесли в штаб. По городу расклеены объявления о прекращены грабежа. Патрули останавливают грабителей, нагруженных тюками, говоря лаконически:

— Знаете, приказано не грабить, ступайте.

20-го апреля

Нет минуты без волнения.

Приходят пострадавшие ко мне, заявляют о постигшем горе: у того корову забрали, у другого лошадь, у третьего подушку последнюю. По ночам творятся ужасы.

Вдруг забегает одна девушка в слезах.

— Гвалд, с из шлехт, идин. Печатаются у Рыслина объявления о поголовном избиении евреев.

Несколько человек пошли узнать. Жена Рыслина прибегает взволнованная.

— Евреи, спасайтесь, где можете, нашего наборщика патрули заперли в типографии и под угрозой заставляют печатать «Выдозву».

Весть облетела город.

…Новая беда, новое несчастье.

21-го апреля

10.000 экземпляров «Выдозвы» разослали по деревням и роздали солдатам. Мы пошли к Струку совместно со священниками и судьей. Он ответил, что грабежей больше не будет, ловить будут только коммунистов, а невинных жертв не будет больше.

22-го апреля

По городу распространяются воззвания, что жиды, капиталисты, коммунисты церковь осквернили, сами деньги делают, царя хотят. Пьяные солдаты расхаживают по городу, входят в дома, стреляют. Идут повальные обыски по ордерам, забирают последний фунт сахару и муки, изрывают штыками в погребе, на чердаках и во дворе, переворачивают все вверх дном. Сено увозят в штаб. Мальчишки русские бегают по улицам и призывают солдат:

— Идемте, у нас на улице у русского жид прячется.

Толпой солдаты бегут ловить его.

Русские начертили у ворот кресты.

Написали: «Здесь живет христианин».

Евреев в дом не впускали.

23-го апреля

Пошел с членами комиссии к Кравченко просить о вылавливании трупов из реки. Он ответил — Струк не разрешает, это может взволновать население, и наотрез отказал. В городе тревожно, обыски продолжаются.

Некоторых арестованных, избитых до потери сознания, за большую сумму денег удалось освободить.

24-го апреля

Многие крестьяне, пользуясь случаем, предъявляют иски к евреям. Один еврей успел из деревни Корогод удрать, а свою корову оставил у соседа-крестьянина. Теперь тот пришел в Чернобыль и заявил:

— Слухай, Янкель, три года назад ты у меня одолжил 30 рублей и не отдал. Теперь отдай за ци гроши корову, бо вона тоды стоила 30 рублей и дай росписку, что не маешь претензии, а то у меня тут сын в армии, и он тебя убьет.

Еврей, конечно, согласился.

25-го апреля

Требуют новую контрибуцию в 40 000. Отдаем последнее гроши. Бандиты, приезжие с Межигорья, избивают по улицам, грабят. Заходят в дом, требуют:

— 1000 рублей или девушку.

В городе снова паника, девушки в отчаянии согласны покончить жизнь самоубийством, но не попасть в руки насильников.

Ко мне зашел командир кавалерии Уланов, пьяный поздравил с праздником, просил одолжить пару тысяч. Рассказывает, что вчера у них в штабе разбирался вопрос, как поступить с евреями.

Я говорил им, что не надо всех убивать, отошлем их в Палестину.

…Просили мы некоторых мещан уговорить Струка разрешить им вылавливать трупы, но он отказал:

— Воду можно пить, — сказал он, — жиды уже, наверное, доплыли до Киева. Много денег вы взяли у жидов за просьбу. Лучше вы мне доставьте того жида, что заплатил вам, и бросьте его в реку, так я вам дам награду.

26-го апреля

Струк уверяет солдат, что Киев окружен. Обещает им при взятии Киева 10-ти дневный погром. Объявлена мобилизация. Универсал призывает бить жидов-коммунистов. Со всего уезда стекаются тысячи мобилизованных, среди евреев волнение и паника, По городу маршируют солдаты с оркестром музыки. У волостного правления произносят зажигательные речи против коммунистов.

27-го апреля

Частые провокации. Увидали у одного краску от крыши и сказали, что это христианская кровь. Евреев этого дома избивали. К одному в дом зашло несколько солдат, выстрелили из окна и закричали:

— Жиды в нас стреляют.

Поднялся шум, переполох, изувеченных евреев потащили в штаб и расправлялись с ними.

28-го апреля

Струк уехал в Горностайполь. Кравченко отправляет экспедицию для погрома в Камарин и произносит речь:

— Ни одного жида не оставьте там, ни одного жида, всех жидов в Днепр, остальных в Палестину.

Оркестр провожает их маршем.

29-го апреля

Еще отправляет солдат в села убивать евреев. Кравченко за деньги разрешил вылавливать трупы. К вечеру приехали из Камарина, нагруженные чемоданами и награбленным, хвалятся:

— Потопили 58 детей и женщин.

30-го апреля

К Струку через разведчиков попало в руки письмо одной еврейки, отправленное из Чернобыля в Камарин к мужу: «Двести бандитов отправляются в Камарин, удирайте». Струк передал по телефону приказ ночью Кравченко: «Всех убить за шпионаж». Через час телеграмма: «Если дадут 60 000, оставьте их».

Разбудили членов комиссии, к утру узнали все евреи.

Собрались в синагоге, разразился плач, рыдания, взывания к Богу, крики, истерики. Бедные евреи говорят:

— У нас нет денег, пойдем сами бросимся в реку.

Многие заложили корову, лошадь, последнюю ценность, кожевники продали сырую кожу русским, каждый нес последнюю лепту искупления.

Собрали 60 000 и отдали Кравченко.

1-го мая

Кравченко уехал. Стало спокойно.

2-го мая

Струковцы удрали. Подходят большевики.

…Что-то с нами будет…

IX. Дьявольский план (Картина губернии с птичьего полета)

Подольская губерния охвачена сильной волной повстанческих движений, которые вместе с петлюровским нажимом вылились в определенную для еврейского населения форму: поголовное вырезывание еврейского населения без всякого исключения во всех местечках и городах. Бандиты, ободренные своей безнаказанностью, в продолжение всего своего существования, обнаглели и делали свое темное дело не спеша, как будто им неоткуда ожидать противодействия. Этим положением и объясняется то обстоятельство, что очень много местечек совершенно стерто с лица земли, а остальные для своего возрождения требуют затраты колоссальных сил, времени и денег. Все население, случайно уцелевшее от рук бандитов, разъехалось по большим городам. Остались только те, которые не могли уехать. Они, эти оставшиеся, предоставлены самим себе. Достаточно войти небольшой группе бандитов, чтобы дорезать оставшееся население. Банды — часто детские, игрушечные. Вздумалось деревенскому молодцу, — зевнул, почесал затылок, подманил чуть ли не леденцами восемь-десять подпасков, взяли дубинки, — вот и банда. И евреи, с искаженными лицами от подобострастия и горя, целуют их запыленные штанишки и платят контрибуции лишь бы спасти свою жизнь. Но и это не всегда удается. Такие условия жизни в местечках и городах придают последним специфический вид: разрушенные дома с темными отверстиями вместо дверей и окон…

…Безлюдные и мертвые улицы… и площади…

Гробовая тишина, испуганные лица.

Еще до сих пор нам не удалось получить точные доклады с мест о положении погромленных городов. Поскольку имеются сведения от инструкторов, погромы, как по своей форме, так и по количеству жертв, бывают от повстанческих банд, число этих погромов увеличивается с каждым днем, сообразно с возрастающим повстанческим движением. Положение ухудшается еще тем, что от этих погромов создается впечатление, что все повстанческие движения есть чисто погромные, т. е., что вся цель этого движения — уничтожить совершенно физически и материально еврейское население, хотя руководители его и стараются придать движению более политический характер. Ведется среди крестьян страшная агитация против евреев, распространяются всевозможные слухи, будто в других губерниях евреи вырезают крестьян, жгут их имущество, уничтожают церкви. Все это служит поводом для неслыханных зверств и кошмарных ужасов, производимых повстанцами над евреями при входе в какое-нибудь местечко.

В губернии нет почти ни одного города и местечка, которые не пережили бы все ужасы погрома последнего времени. Причем ясно обозначилось, что погромы, учиненные повстанческими бандами и петлюровцами дали самое большое количество жертв. Наоборот, разгромы, учиненные некоторыми советскими деморализованными частями, большею частью выливались только в форме грабежа.

Большинство оставшегося в живых разоренного населения не имеет ни продуктов, ни белья, ни обуви. Буквально все имущество разграблено. Люди запуганы, живут в погребах. Вид городов и местечек напоминает пустыню. Можно проехать в разгромленный город или местечко и на улицах не встретить живой души.

Почти каждая семья насчитывает 2–3 убитых, осталось в живых большею частью по одному человеку от семьи.

Раненые и искалеченные.

У кого отрублена рука, кому нанесены 3–5 огнестрельных ран.

Разгромленные остались в той одежде, в которой были в момент погрома.

Все оставшиеся в живых запуганы.

…дичатся людей…

Производят тяжелое впечатление.

Результатом всего этого явилось массовое беженство по Подольской губернии, оставшееся в живых и опасающееся новых погромов еврейское население целиком покидает свои разрушенные города и местечки.

И бежит… не зная куда.

Положение создается катастрофическое.

При настоящем продовольственном кризисе и экономической разрухе, никакой город не может принять сразу новых несколько тысяч человек, кормить их и удовлетворить их продуктами Погромленные остались без вещей, нет у них белья, распространяются эпидемические болезни, свирепствует сыпной тиф. Беженское движение имеет теперь еще громадное политическое значение, в том смысле, что оно, так сказать, фиксирует уничтожение еврейского местечкового населения…

…и даже господствует мнение у евреев, а также и у не евреев, что такое будет решение вопроса: раньше вырежут население маленьких местечек, оставшиеся убегут в более крупные, а в конце концов — и последних уничтожат.

ЧАСТЬ II. Голоса жизни и смерти

1. Котел коммуны

Я приехал в Коростень устраивать столовые в самый разгар гражданской войны. Коростеньскому району принадлежит заслуга быть первым районом погромов на Украине. Но здесь трудно установить момент настоящего подлинного погрома, — выступления происходили здесь неоднократно и стали как бы бытовым явлением. Дело в том, что Коростень является центром военных действий, важным пунктом в стратегическом отношении, лакомым куском для воюющих в гражданской войне сторон. Здесь все время военный лагерь, неподалеку позиции то польско-петлюровского, то внутреннего фронта, и вся власть фактически принадлежит воинским частям, которые бывают, как известно, и «хорошими», и «плохими». К моему приезду под влиянием неудач на фронте, а также из-за мобилизации начались во многих селах и деревнях выступления против «коммуны» и «жидов». Неожиданно для многочисленных еврейских семейств, живущих в окрестных селах и деревнях, — по 3–4 семейства в одном месте, — стали появляться вооруженные крестьяне, созывали сходы, организовали восстания против советской власти и, как необходимый ритуал таких восстаний, ограбления и убийства евреев. Население этих заброшенных, никому из нас неведомых мест, бросилось в свою столицу Коростень, оставило на произвол судьбы все свое имущество, подвергшееся ограблению со стороны местных крестьян, бросило даже семейства…

Разбрелись кто куда.

…«Куда глаза глядят»…

Ужас положения их заключался в обреченности: ведь за ними гнались всюду.

«По их душу», выражались бандиты. Травили и выслеживали, как дичь.

Жертвой становились давнишние жители села или деревни, также ненавидящее «коммуну», как и те, кто их убивал во имя «борьбы с коммуной». В эти местности и не проехать уполномоченному, их не зарегистрируешь на анкетном листе, одинокие могилы этих мучеников не увидят на иллюстрации господа американцы.

Редко брал в массах верх рассудок.

Так в местечке Ушомире повстанцы-крестьяне никого из евреев не тронули. Они созвали евреев в синагогу и объявили:

— Мы явились не для расправы с евреями, а для борьбы с коммуной, и если вы, евреи, окажете нам в этой борьбе содействие, то все будет хорошо.

И предупредили, чтобы евреи не шли на предстоящую мобилизацию, объявленную большевиками. И евреи заявили властям, что они пойдут на сборный пункт только в том случае, если пойдут и крестьяне. Но это — исключение.

Столица района — Коростень — считалась, по-видимому, крестьянами цитаделью коммунизма, и они зорко следили за всем, что здесь происходит. И когда я приступил к организации столовой для пострадавшего от погромов населения и стал устанавливать котел, — тот самый страшный «общий котел», этот подлинный символ коммуны, которым агитаторы пугают крестьян, — слух прошел об этом по окрестности и повсюду стали говорить:

— В Коростене жиды уже строят коммуну.

И посылали евреев:

— Идите до Коростеня, там уже готов котел.

Испуганные в окрестностях евреи, боясь, что их обвинят в устройстве коммуны, просили меня не устраивать у них столовых по образцу коростеньской.

2. Раввин

В местечке Словечно крестьяне живут вперемешку с евреями, так: изба крестьянская, изба еврейская. Только центр местечка заселен евреями. Русское население местечка в большинстве бедное, земли мало, и они шли на заработки, которые находили в последнее время у евреев и были таким образом с евреями связаны. Евреи по своему, имущественному положению не отличались от мужиков и также нуждались, как и крестьяне, ходили согнутыми, оборванными и забитыми. В то время, как по всей Украине бушевали погромы, здесь христиане относились к евреям благожелательно и даже обещали защищать местечко от погромщиков из других деревень. Но это отношение немного изменилось, когда большевики заняли город Овруч и захватили уезд. Они хмурились и говорили:

— «Жидовская власть»…

Но евреев не трогали.

Однако антиеврейское движение уже началось по окрестностям. В деревне Тхорино, под лозунгом:

— Долой спекулянтов коммунистов.

Не впускали еврейских вдов в деревню, куда они ходили за куском хлеба и картофеля для своих детей. Уже местами стали бить евреев и отнимать последний кусок хлеба.

И вот в это самое время получился из Овруча декрет о том, чтобы метрическая регистрация перешла от священника в отдел управления волостного исполкома. Немедленно же был созван волостной сход всех окружных деревень.

На сходе обсуждался декрет.

Настроение было возбужденное и антисемитское, крестьяне в один голос кричали:

— Це все от жидов… они хотят закрыть церковь и удалить священника.

Евреев на сход не допустили.

Даже еврея, члена комбеда, прогнали:

— Жиды нам не потрибны.

Исполком не принял никаких мер, чтобы успокоить народ и объяснить им цель и сущность декрета, напротив, намекал, что надо протестовать и не принимать декрета. Уходя со схода, крестьяне кричали:

— Буде вам коммуна, буде вам церкви закрывать.

От встревоженных евреев отправилась делегация к священнику с просьбой объяснить крестьянам, что евреи здесь не причем. Священник обещал это сделать и заявил, что за его прихожан нечего бояться. Но несмотря на это, через два дня распространился слух:

— Ночью будет погром.

Вечером по улицам стали попадаться крестьянские парубки из окрестных деревень. Было немедленно назначено дежурство: человек 30 евреев дежурило до часу ночи. Кроме того, было нанято 5 надежных крестьян, и вместе с милиционерами поставлены на страже. Но тут появился начальник милиции и стал разгонять еврейскую варту, говоря, что он обойдется и без нее.

Вартовые умоляли его разрешить остаться.

Вместо ответа, он сделал несколько выстрелов.

Со всех сторон местечка показались бандиты и погромщики с винтовками, вилами, ломами, они спешили с криками:

— Ура-а… бей жидов… бей коммунистов.

Послышался треск разбиваемых стекол и дверей. Нельзя описать ужас и крики женщин и детей, внезапно проснувшихся от звериного воя бандитов и ружейных залпов. Евреи стали разбегаться по огородам. Со всех сторон хлынула толпа мужиков и баб с мешками, и принялись ломать двери и грабить.

Еврейские женщины прыгали в окна.

Прижимая к груди детей, они пытались бежать, но их встречали выстрелы и побои.

Ужас увеличивался с каждой минутой.

В мутном сумраке ночи мечутся женщины с криком и воплями:

— Где мои дети?

Спешно тащат награбленное.

Здесь избитая женщина валяется, там тяжелораненый.

…Так до утра…

При свете зари грабители-крестьяне всех соседних деревень рассеялись, оставив за собой осколки стекол, разбитые двери и пустые дома, с избитыми там стариками, которые не могли скрыться.

Евреи с плачем стали возвращаться к своим домам, а местные крестьяне с насмешкой говорили:

— Мы вас не трогали, это другие показали вам, как быть большевиками.

В этот день началось бегство евреев из местечка. Они шли по всем дорогам, спасаясь в деревни и в Овруч, пешком, потому, что подвод нельзя было достать. Они шли со своим жалким скарбом, со случайно захваченными вещами, женщины с детьми на руках. По пути крестьяне злорадствовали и насмехались над беглецами. Лишь местами женщины и крестьянки сокрушенно качали головой, и что-то сочувственно шептали.

Кто остался — попрятался по рвам, по кустам, по огородам.

Милиция пьянствовала весь день.

Слышались буйные песни.

К вечеру ужас усилился: стали привозить убитых из деревень, тех беглецов, которые думали там найти спасение.

Наутро в четверг их хоронили.

…Крики и отчаяние…

С раввином во главе решили собраться на площади и умолять бандитов не продолжать больше мучить местечко.

Раввин был замечательным человеком в общине, он считался красой еврейской ортодоксии всего овручского уезда. Кроме своих богословских знаний, он был и светски хорошо образован. Его все уважали, и даже крестьяне обращались к нему за разрешением своих споров и поступали по его слову.

Теперь он стоял перед ними просителем.

Приглашен был и местный священник,

Когда все собрались, евреи принесли бандитам хлеб-соль.

Раввин произнес речь:

— Дайте нам всем уйти живыми или же убейте всех на месте, говорил он, не мучьте поодиночке.

В ответ ему кричали:

— Це вам коммуна, це вам жидовское царство.

Раввин стал плакать перед ними.

Просил и умолял.

Но в ответ звучали насмешки.

Тут выступил священник с речью.

— Хотя евреи все это заслужили, — говорил он, — они издали декрет об отделении церкви от государства и во многом другом грешны, но все же по евангелию нельзя убивать и грешных людей.

Помолчал и добавил:

— А впрочем… делайте, как хотите.

Не переставали весь этот день грабить и бить встречавшихся по дороге евреев.

Евреи бродили по местечку, как безумные, не зная, куда им укрыться на ночь. В деревни уже боялись бежать, ибо видели результаты: смерть сторожила со всех сторон. К вечеру было немного успокоилось: начальник местного почтового отделения с некоторыми крестьянами устроили митинг и вынесли резолюцию не допускать дальнейших грабежей и убийств. Он устроил дежурство по местечку и разогнал кое-каких негодяев. Но евреи не доверили кажущемуся спокойствию. Они все собрались в один дом и там все вместе тихо сидели.

В три часа ночи волна бандитов смыла все заставы. Ворвались в дом, где собрались евреи, — убили тех, кого успели, остальные разбежались.

Тяжело ранили раввина.

Ночевавшие в огородах по рвам, по кустам, услышав крик и плач бежавших по местечку, покинули свои ненадежные убежища, начали в панике бежать по улицам. Но тут их встретили градом пуль и многих убили и ранили. Большинство евреев бросилось бежать по дорогам на Овруч.

Оставшиеся с раввином стали заботиться о его спасении: он был тяжело ранен в грудь.

Повели его в больницу.

Вместе с ним и других раненых.

По дороге бандиты ударом штыка покончили с раввином.

Перебили раненых.

Кого ни встречали, — детей, женщин, стариков — всех расстреливали.

У одной женщины подняли штыком четырехлетнего ребенка в воздух…

И закололи.

3. Необычное

Глубокой ночью на улицах Словечно я услышала дикие крики, ружейные выстрелы, звон разбиваемых стекол и сразу поняла, в чем дело. Разбудила всех своих детей, поторопилась скорей забраться в кладовую, потому что там нет окон и безопаснее от пуль. До утра мы находились в кладовой, и в дом к нам никто не заглянул.

Утром я вышла на улицу.

Увидала многих крестьян: все мои хорошие знакомые и друзья; обратилась к ним с просьбой приютить меня и детей.

Они отказали.

Кругом евреи с ужасом делились впечатлениями о событиях минувшей ночи и с тревогой говорили о предстоящей. Я с детьми решила уйти из местечка.

Вскоре сынок мой Цалик уже сопровождал нагруженную подводу с остатками нашего добра. Посадив детей на воз, мы тронулись по направлению к Овручу. Но на выезде из местечка мы встретили бегущих евреев, они кричали нам, что выехать не дают, местечко окружено со всех сторон и на всех дорогах заставы.

Мы повернули назад.

Воз опрокинулся, все рассыпалось.

Я взяла малых детей на руки и все оставила на дороге, захватила только ценности: серебряные ложки и вилки, бокалы: все это забросила в ближайший огород, и пошла, гонимая сзади бандой. Разыскала остальных детей. Заметив, что многие бегут в дом Аврума Вера, не зная куда деваться больше, поспешила с детьми туда же. Трудно мне передать пережитое в этом земном аду… Да, да… все комнаты битком набитые евреями. Старики, женщины, дети укрылись под столами, кроватями, кушетками. Когда раздался с улицы первый выстрел, все как по команде бросились на пол. Тут же раздался сильный стук в двери.

Двери сейчас же открылись. Вошли бандиты.

Мы умоляли их нас не трогать, предлагая деньги. Они взяли их, больше 40.000, а предводитель обратился к нам:

— Я вам дал сроку два дня убраться отсюда. Вы не ушли… теперь я с вами расправлюсь.

Приказал выходить из комнаты.

Первым вышел мой зять, за ним дочь Эстер, третья была я с ребенком на руках. При выходе были устроены кордоны. Они рубили, кололи, били шашками, штыками и прикладами. Мои дети, — Эстер и ее муж, — получили сильные раны, я отделалась ударом приклада в плечо. Передо мной — мои дети, полуживые, а позади — крики сотен оставшихся…

На площадь гнали десятками евреев.

На улицах уже всюду валялись трупы наших братьев и сестер. Я видела картину, приводившую меня в оцепенение… Никогда я не забуду: среди убитых лежала жена одного из соседей, а ее добивал ногою в голову крестьянин.

…О, Боже, неужели ты этого не видишь…

Всех нас собрали в кучу.

У мужчин были сняты сапоги.

Раздались крики:

— Русские на боку.[3]

Два бандита уже угрожали нам расправой.

Я начала умолять их не трогать нас, предлагала отдать им все наши драгоценности, заброшенные мною в огород. Те согласились, и мы пошли.

Я думала:

Что будет, если кто-нибудь забрал их.

Но все было в целости.

И я отдала им.

Один из них дает мне три ложки и говорит:

— На, получи, может, останешься в живых, и будет тебе, чем кушать.

Но другой выдернул их у меня.

— Ступай!

Счастливые освобождением, мы тронулись в путь, чтобы хоть как-нибудь уйти из этого проклятого места.

Моя дочь снимает свою блузку, всю в крови, набрасывает на меня.

Мама, на тебе крови не видать, — говорит она, прикройся, это может по дороге и спасет тебя.

Я не возражала, пошли дальше.

Мои раненые дети едва плелись.

Когда проходили мимо дома крестьянина Косынки, его мать водой омыла раны дочери и говорила:

— Скорей удирайте, а то совсем плохо будет.

На второй версте нас снова догнали те двое, что забрали драгоценности, вместе с крестьянским мальчиком 12-ти лет, вооруженным маленьким ружьем. Угрожая расстрелом, потребовали отдать все, что осталось. Они ушли. Опять мы были свободны. Падая от истощения, мы добрались до села Петруши.

Но крестьяне отказали нам в приюте.

Ни за что подводу не хотели дать, чтобы доехать до ближайшего села. Голодные, оборванные, измученные, как бы проклятые Богом, поплелись мы дальше. По пути встречные мужики кричали нам вслед:

— Коммунисты… большевики.

Крестьянский мальчик догнал нас и снял пиджак с моего зятя, говоря:

— Жаль пиджака-то, жиды… выпачкается кровью.

И, уходя, выкрикивал насмешки и издевательства. Насилу добрались до лачужки одного мужика, живущего в лесу на пятой версте от станции Петруши.

И нам показалось, что мы во сне. Было так необычно…

…Как чудо.

Мужик сказал нам:

— Зайдите в избу… не бойтесь, не бойтесь.

И стал хлопотать, накрывать на стол. Накормил нас супом.

Говорил ласковые слова.

Мы готовы были плакать и целовать его.

Мы благодарили его и хотели уйти дальше.

Но надвинулась ночь.

Он оставил нас ночевать.

А утром запряг лошадей и отвез поглубже в лес, где находилось уже много евреев. Мы попросили у евреев одолжить нам несколько рублей, чтобы вознаградить мужика.

Но он наотрез отказался.

— Нет, нет, что вы…

И, ласково простившись, уехал.

4. Старики

Я живу на самом краю Словечно, и домик мой старый, кривой, полуразвалившийся. Мы с женой люди бедные и очень старые. Первые дни погрома к нам никто не заходил, и мы уже думали, что на нашу хижину никто не обратит внимания.

Но утром зашел сосед и ограбил нас.

Угрожая револьвером, заставил покинуть дом.

Мы пошли в местечко.

На улицах валялись трупы, повсюду протекала человеческая кровь. Шло сильное зловонье от трупов и крови. Все дома были разбиты, окна, двери поломаны, в домах побитая посуда, мебель, разорвано и побито все. В одном доме особенно было много трупов. Трупы лежали один на другом… Трупы женщин и детишек. В одном доме я видел туловище без головы, голова лежала возле. Даже печи разрушены в домах.

Шли как безумные, не зная куда, зачем.

Увидели бегущую толпу евреев.

Присоединились к ней и побежали.

Направились все вон из местечка, но по какому направлению ни пытались бежать, везде стояли люди и стреляли в нас. Всех нас бегущих согнали в один дом. Собралось там много евреев мужчин, женщин и детей. Вошли бандиты, двери заперли и потребовали денег. Получив их, дали залп в окно помещения.

Пуля ранила в голову мою старуху.

Опять вошли, стали рубить всех шашками и дрючками, — меня ранили в руку. Я притворился мертвым, чтобы спастись. Один из бандитов крикнул:

— Эй, кто из вас жив, вставайте.

Все лежали.

Они ушли.

Я поднялся, нашел жену среди трупов женщин и детей, и мы вышли из помещения. По улицам везли убитых на телегах. Жена моя едва могла двигаться без посторонней помощи. Мы направились в свою избушку. По дороге нам кричали, чтобы мы уходили из местечка, чтобы ни одного из жидов тут не осталось.

На вопрос, куда же нам идти, повсюду в нас стреляют?

Отвечали:

— В могилу.

В доме мы застали разрушение.

Моя жена впадала в обморочное состояние, никаких средств остановить кровь не было. Тряпками мы кое-как завязали наши раны. Моя жена подошла к луже во дворе и в этой луже приводила себя в чувство. Мы решили отправить дочь нашу из местечка, она молодая, ей еще нужно жить.

Но она отказалась оставить нас.

Тогда мы все втроем поплелись в Овруч…

5. Борьба за жизнь

Незадолго до погромов в Словечно явился ко мне на дом заведующий районом лесного дела Савчинский и сказал, что крестьяне на своем тайном сходе решили покончить с «жидами-коммунистами». Он счел своим долгом порядочного человека предупредить нас. С товарищем по службе мы тотчас отправились к местному уважаемому деятелю Ратнеру, где застали еще несколько человек. Нас выслушали, но опасения наши стали разбивать, ссылаясь на искони установившиеся хорошие отношения между евреями и крестьянами. Мы вышли немного успокоенные. Однако ночью же разразился погром. Мы услыхали дикие крики:

— Начинай!

Бросились прятаться на «вышках».

Ночью грабили обезлюдившие квартиры, разбивали все, уничтожали.

Утром по местечку распространился слух, что крестьяне решительно высказались по еврейскому вопросу:

— Какая нам польза, что вырезали пару десятков евреев. Ведь будет же восстановлена какая-нибудь власть, тогда оставшиеся евреи будут указывать на участников крестьян, и будут взыскивать с них награбленное. А потому следует вырезать всех от мала до велика, чтобы некому было жаловаться и взыскивать

Евреи собрались в синагоге, обсудили вопрос и решили: они всем обществом дадут крестьянам расписку, что ни при какой власти не предъявят никаких исков, но с условием, что местным исполкомом будут приняты самые энергичные меры для прекращения грабежа и насилия.

Отправили депутацию в исполком.

Председателю и секретарю изложили нашу просьбу, и просили дать ответ немедленно, я со своей стороны убеждал их в необходимости мира:

— Ведь еврейского населения насчитывается в местечке до 2000 человек и, если крестьяне начнут поголовно резать, все-таки, на худой конец сотни две спасутся бегством, — и они поднимут шум на всю страну, — им ведь нечего будет терять, — и тогда виновные будут наказаны и всем несдобровать.

Председатель обещал устроить заседание.

— Через два часа дам ответ.

Но прошло и больше времени, а ответа все не было. Снова пошли мы в исполком. Секретарь объявил нам, что крестьяне, члены исполкома, не желают пойти с евреями ни на какие переговоры, а мысль, что они за выступление против евреев могут понести какую-нибудь кару, кажется им прямо таки смехотворным. И получив такой ответ, снова, собрались в синагоге и порешили немедленно устроить народное собрание из всех евреев и крестьян местечка.

На собрании член исполкома — крестьянин стал прямо призывать к погрому.

Евреи одеваются в шелк и меха, — говорил он, — евреи, ничего не делая, живут припеваючи.

Другой стал говорить:

— Жиды у меня, как перец в носу…

Напрасно мы протестовали против обвинений и надругательств, слова наши не производили никакого впечатления на крестьян.

Собрание разошлось.

Один из организаторов погрома подошел к нам и предложил поладить дело за деньги Мы пошли в дом Ратнера, сговорились и вручили ему 25.000 рублей. Уделили и члену исполкома 1000. Получив деньги, они посоветовали нам собраться в один дом, чтобы лучше охранять было. Мы так и сделали. В двухэтажном доме Ратнера приютилось нас 300 человек. В полночь постучался к нам председатель исполкома, он просидел у нас 3 часа. Сквозь зияющие дыры окон в это время было видно, что крестьяне и крестьянки несут награбленное свертками и тюками. В 3 часа ночи к нам пришел председатель ревкома, сообщил нам, что все время разгоняются громилы и подал знак председателю исполкома, — они вышли вместе, сказав, что скоро вернутся вместе.

Но уже больше не вернулись.

На дворе раздался свист и хлопанье в ладоши. Дом стали обстреливать. Посыпались пули. Я с сыном юркнул через кухню в кладовую. Там уже много мужчин, женщин и детей. Услыхав выстрелы в комнатах, выбили ставню в кладовой и стали вылезать во двор. Я туда же пошел через дверь.

В дверях встретился бандит.

Отрезком рельса в полтора аршина длиной, он замахнулся над моей головой с криком:

Куда-а ты, жид…

В отчаянии я выхватил рельс из его рук.

Размахнулся над его головой.

Он откинулся.

Рельс успел задеть только край его плеча.

Он бросился бежать с криком:

Хлопцы, утикайте… бьют… назад.

Я с рельсом устроился за дверью, ведущей в столовую, и готовился оказать отчаянное сопротивление. Вбежал другой бандит, направил дуло винтовки в дверь, за которой я притаился, и выстрелил. Пуля попала случайно в проходившую невестку Ратнера и убила ее. Я ударил по стволу винтовки, и убийца поспешил скрыться. Считая позицию свою незащищенной, я перебрался в верхней этаж. Бандиты не появлялись больше. Мы все, находившееся еще в доме, через окна стали выбираться во двор, чтобы прятаться, кто куда может: по погребам и сараям.

Клозеты были забиты сплошь людьми.

Вошел в хлев, застал там жену и сына.

Кругом шептались, рассказывали ужасные сцены.

…Один рассказывал, как он притворился мертвым и с него долго-долго стаскивали сапоги, а он сдерживал дыхание. Потом убежал, за ним гнались и стреляли. Дорогой мужик поймал его и, вместе с другими евреями, повел на кладбище хоронить мертвых.

— А потом мы вас убьем, и вас уж сами поховаем, а то нам дуже богацко работы с вами, а як хотите жить, то идить до попа и прохайте его, щоб вин вас всих выкрестив.

…Другой передавал о том, что вынес в доме Абрама Бера. Там они писали и раздавали каждому именные записки, потому что бандиты могут искрошить человека до неузнаваемости и тогда по записке можно будет установить имя убитого. Когда бандиты стали ломиться в дом, евреи легли на пол один на другого, по 10–15 человек в куче. Их стали буквально резать, рубить топорами, шашками. Спаслись лишь те, кто лежал внизу этих куч. Вырезывали груди у женщин, крошили детские тела. Потом, когда стали укладывать на телегу трупы, рассказчик уложил труп своей сестры и вдруг увидел, платье — слишком ему знакомое, на телеге лежал труп его жены. Как оказалось, жена его с ребятами выскочила из окна, но какой-то парень ударил ее штыком в бок. Она упала, возле нее сидели дети — самые маленькие. Умирая, оно беспокоилась за участь детей и сказала им, чтобы они уходили, так как убивают и детей. Дети напоили мать, облили ее холодной водой и убежали по дороге из местечка…

В хлеву мы пробыли долго, прислушиваясь к тишине. Потом пошли через огороды искать убежища у крестьян. Но нас никуда не пускали и говорили, что бандиты только ушли за патронами, но скоро вернутся и тогда покончат со всеми. Тогда мы решили оставить местечко, составили партию в 250 человек — мужчин, женщин и детей.

И пошли по ночным дорогам на Овруч.

Близ деревни, в трех верстах от местечка, по нас сзади стали стрелять, но мы твердо решили не возвращаться, а лучше погибнуть на месте.

И прибавили шагу.

Бандиты опасались стрелять в сторону деревни, чтобы не попасть в крестьян.

6. Исключительный случай

Ушомир жил тревожною жизнью: из разных мест кругом поступали сведения об избиении евреев. В Ушомир стали съезжаться крестьяне всех окрестных деревень, все вооруженные. И была крестьян такая масса, что ими заполнилось все местечко. Вошли они со всех сторон, и обходили как бы дозором все улицы.

Евреи в тревоге попрятались по домам.

Но крестьяне стали успокаивать евреев, говоря, что они к ним ничего не имеют, что они имеют в виду только Коростень, где засела коммуна, и что они решили посчитаться только с коростеньскими евреями.

Евреев же ушомирских они просили к ним присоединиться.

Выдавали им какие-то свидетельства с печатью.

Взимали за свидетельства по 10 рублей.

Выдавали они их всем евреям от 16 до 40 лет, и при этом грозили, что если кто не получит свидетельства, то будет убит. Этим они как бы приобщили ушомирских евреев к своему движению. Многих из пришедших крестьян мы хорошо знаем. Старики из них говорили, что они идут неохотно, но их принуждают к этому. Крестьяне не только не трогали никого, но ничего у евреев не брели, в если что брали, то платили за все.

Утром все они ушли в Коростень.

В тот же день, отступая, прошли обратно через Ушомир. Но они бежали на этот раз боковыми улицами, многих из них убили.

На другой день появилась группа вооруженных всадников, которые бросились на базар и стали избивать встречных евреев, У них был зверский вид, резко отличавший их от мирного вида бывших раньше повстанцев-крестьян.

По базару пошла тревога.

Все бежали, кто куда мог.

Но тут явились на базар местные крестьяне и стали защищать евреев:

Они спрашивали всадников:

— Зачем вы сюда пришли?

— Расправиться с евреями, — отвечали те.

Крестьяне заявили, чтобы они не смели трогать ни одного еврея, так как ушомирские евреи идут вместе с крестьянами, а если тронут хоть одного еврея, то крестьяне по-своему расправятся с всадниками. Те стали отговариваться.

— Мы пришли не для того, чтобы убивать евреев, а выловить снаряды, которые петлюровцы бросили в реку.

И вскоре скрылись.

… Так благородно поступили с нами ушомирские крестьяне…

7. Бегство

В нашей колонии Горщик живет около 100 семейств немцев-колонистов, а среди них около 10 еврейских семейств, занимающихся мелкой торговлей и молочным хозяйством. Жили мы с немцами всегда дружно. Во время петлюровского движения нам стало плохо. Петлюровцы постоянно врывались в колонию, отбирали у нас имущество, а раз забрали моего брата и, несмотря на защиту немцев, увели его с собой и по дороге расстреляли. Между тем, заволновалось крестьянство окрестных деревень и начало организовать свои полки против большевиков. Крестьяне страшно не довольны были большевиками за то, что они принуждают будто бы всех сельских и городских жителей кушать из одного котла.

То есть вводят коммуну.

А виновниками коммуны они считают евреев.

И вот в четверг 11-го июля появились в нашей колонии первые повстанцы окрестных деревень.

В течение нескольких минут колония была переполнена ими. Они двинулись к полотну железной дороги. Все были вооружены, у всех было одно стремление: выгнать большевиков из Коростеня. Вечером человек 12 из них вошли к нам и велели мужчинам идти с ними к вокзалу.

Мы пробовали отказаться.

Мы никак не ожидали, что крестьяне, с которыми мы до сих пор жили в согласии, так зверски смотрели на нас и поступали.

Мы вынуждены были пойти с ними.

По дороге зашли в другой еврейский дом и еще забрали двоих, так что всех арестованных нас стало пять человек. Мы опять стали просить их отпустить нас объясняли им, что мы такие же крестьяне, как они сами, что мы вовсе не коммунисты, и они напрасно арестовали нас.

Но они отвечали:

— Раз жиды, то уж и коммунисты… и всех вас надо перестрелять.

Мы поняли, что напрасно говорить.

Шли молча.

Вокзал был переполнен крестьянами-повстанцами, которые с зловещим любопытством смотрели на нас. Каждый по-своему обвинял нас и каждый выдумывал для нас наказание.

Отовсюду звучало одно:

— Смерть.

Мы слушали и молчали.

Так просидели до часа ночи.

К этому времени прибыли с позиции 5 повстанцев, они обобрали и раздели нас почти догола. Они уже успели убить двух «коммунистов» евреев, и никто из повстанцев не сомневался в принадлежности этих убитых к коммунистам.

Дошла очередь и до нас.

Они устроили совещание и порешили, что нас нужно заколоть штыками. По военным соображениям они отказались от прежнего своего намерения — расстрелять нас, так как боялись, что стрельба вызовет панику среди повстанцев, разрывавших полотно железной дороги. Выполнение смертной казни взяли на себя эти 5 новоприбывших.

Каждый взял за руку одного из нас.

И повел.

Ночь была темная.

Даже на ближайшем расстоянии ничего нельзя было отличить. Предсмертные судороги охватили нас. Языки наши прилипли, и мы не могли произнести ни одного слова. Каждый был погружен в свои мысли и старался не думать о предстоящей смерти.

Мы все-таки надеялись жить.

Наконец молчанье прервал мой отец.

Он стал просить убийц пощадить хотя бы меня, — единственного кормильца остающихся сирот.

Но те на мольбы старика отвечали:

— Каждый за свои грехи погибает.

Вдалеке темнел большой дремучий лес. Нас туда и вели.

Трех старших, моего отца и еще двух евреев, шедших за нами, прикололи штыками. Убийцы так ловко это сделали, что несчастные не успели вымолвить слово, как, обливаясь кровью, упали. Остались в живых только я и еще один еврей Гольдис.

Убийцы взялись за нас.

Державший Гольдиса, приказал ему лечь грудью кверху, для того, объяснил он, чтобы еврей видел, как его будут убивать.

Но Гольдис не послушался.

Лег спиною кверху, чтобы хоть не видеть, как вонзится штык в его тело. Однако убийца настаивал на своем, и бедному еврею пришлось подчиниться. Злодей поднял штык высоко, чтобы возможно ловчее вонзить его в грудь еврея, а бедняга лежал и все это видел. Но в это время, когда штык должен был вонзиться в его тело, он схватил его обеими руками и не дал опуститься ниже. Убийца хотел вырвать штык из его рук и потянул к себе винтовку. Но это послужило только в пользу Гольдиса, который не выпуская штык из рук, был поднят с земли. Мужик с большой силой потянул к себе винтовку, и на этот раз еврей выпустил из рук штык

Мужик не удержался на ногах и упал.

А Гольдис убежал.

Я только слышал, как стали кричать:

— Ловии-те!

Мужик, державший меня, не имел штыка, и решил застрелить меня. Для того, чтобы я не удрал, один из них держал меня за руку. А другой выстрелил.

Пуля проскользнула мимо щеки.

Но не задела.

Он прицелил опять к щеке.

Выстрелил.

Но я отклонил голову и пуля опять не задела меня.

Третий раз он выстрелил.

Пуля ранила руку державшего меня.

Тот отпустил меня на миг.

Я, не теряя времени, побежал.

Убежал я почти в одно время с Гольдисом.

По нас открыли стрельбу.

И опять пролетела пуля, которая задела только кожу моей спины.

Мы побежали без оглядки.

Нет возможности описать того ужаса, какой мы чувствовали в это время.

Я не знал, что делаю. Какая-то сила толкала меня прочь от этого ужасного места, и я ей повиновался, бежал… пока не прибежал к дому одного немца.

И там мы скрылись.

12 дней просидели мы у этого немца, боясь показаться на свет.

Семьи убитых убежали в Ушомир.

Две недели лежали убитые в лесу, пока не стали разлагаться. Немцы боялись заразы, и решили закопать их в землю.

Но мужики не допустили их к лесу.

8. Австриец

10 еврейских семейств в селе Давидовке жили всегда в мире с местными крестьянами. С появлением петлюровцев отношения ухудшились. Они увидели, как зверски поступают петлюровцы с евреями, видели, что евреев можно безнаказанно грабить и убивать, и решили «потеребить немного своих жидков».

Они обвиняли нас в том, что мы продаем хлеб большевикам, что мы виновны во всех реквизициях, которые совершают большевики.

Приехал как-то отряд красноармейцев в колонию Горщик, в 7 верстах от нас, и там арестовал несколько немцев-колонистов в качестве заложников для выдачи молодых людей, подлежащих мобилизации. Крестьяне нашей деревни, услыхав о том, решили присоединиться к другим селам, уже восставшим против большевиков, и вооружившись пошли разрушать полотно железной дороги и наступать на Коростень. Мы уже оставили дома и, в тяжком предчувствии разбежались по деревне, чтобы спрятаться у крестьян. Но ни в один крестьянский дом нас не впустили. Два кулака нашего села приказали крестьянам никого из евреев не укрывать.

У одного из кулаков жил сапожник австриец.

Некоторым из нас удалось спрятаться в одном крестьянском сарае, и мы там таились несколько дней. Но вот пришли два крестьянских парня нашего села «с фронта», т. е. от линии железной дороги, и заявили крестьянам от имени своего коменданта, чтобы они собрали всех евреев в один дом и оттуда их никуда не выпускали. Мы решили свои норы оставить и стать под их защиту. Вдруг вошли в наш арестный дом четверо чужаков-соколовцев с намерением нас перебить, но хозяин дома, которому мы внесли 200 рублей, чтобы не дал нас в обиду, не позволил им выполнить их замысел.

И они ушли ни с чем.

Так просидели мы еще сутки.

Тут вошли к нам 7 других чужаков-соколовцев.

И обобрали нас.

Сын мой в это время прятался в сарае.

Видя, что бандиты вошли в дом, он решил выйти из сарая и спрятался во ржи, потому что слышал их разговор убить всех. Об их таком решении мы ничего не знали и были рады, когда они собрались уходить, не обнаружив спрятавшихся.

Но тут вошел сапожник-австриец.

Вооруженный винтовкой, он стал срамить бандитов за то, что они не убивают жидов.

Те все же ушли, никого не тронув.

Австрии пошел за ними.

Кто-то из крестьян указал ему место, где спрятался мой сын и с ним некоторые другие. Австриец пригласил товарища, бандита нашего села, и с ним вместе отправился на поиски.

Нашли моего сына.

И с ним еще еврея.

Убили их.

Вынули из кармана деньги с документами и пошли отыскивать остальных, нашли и хотели убить, но некоторые крестьяне не допустили этого, боясь мести большевиков — «жидовских защитников».

Я указал на мое несчастье.

Хотел пойти забрать дорогой мне труп.

Но крестьяне не хотели выпустить меня.

А через час пришли другие и с злорадством заявили мне:

— Собаки уже грызут твоего сына.

Не вытерпело мое сердце.

Вырвался из дому.

Побежал к штабу повстанцев.

Просил у них повозку, чтобы забрать своего сына, валялся как собака у ног их. Вымолил повозку. Поехал забрать труп.

Потом вырыл могилу в кладовой и там на время похоронил своего сына.

Пришли крестьяне и велели вынуть труп, чтобы, разлагаясь, он не заразил воздух.

…Зарыли его в поле…

В это время повстанцы скрылись, разбитые; и пришли большевики. Крестьяне освободили нас и приказали просить большевиков не сжигать села. С хлебом и солью, с болью в сердце, мы вынуждены были защищать, оправдывать крестьян.

9. По глухим углам

Мой муж был рабочим на стекольном заводе, близ села Обиход, уже 15 лет. В час ночи подъехали к заводу 12 человек бандитов.

Страшно испуганные, мы бросились к дверям и открыли их бандитам, думая этим смягчить их, но они сейчас же, по входе в избу, выстрелили из винтовки и убили моего мужа.

А потом стали бить меня прикладами.

Я, обезумев от ужаса, не издала ни одного звука, и это избавило меня от верной смерти.

Забрав из хаты, что могли, бандиты ушли.

Дети подняли страшный крик.

Бросились к своему дорогому отцу, думая оживить его.

Но труп уже остыл.

А бандиты, не довольствуясь этим убийством, бросили бомбу в хату.

К счастью, разрыв ее никого не убил.

……………………………………………………………………………………………………

В деревне Буки убили двух пожилых евреев. После убийства одного из них, вторично явились бандиты и хотели убить жену и детей его.

Бандит уже поднял винтовку, целясь.

Но тут подбежал случайно подоспевший крестьянин и закричал:

Что ты делаешь?..

Убей лучше раньше детей, не оставляй сирот!

С этими словами он выхватил винтовку у бандита.

Тем спас все семейство.

…………………………………………………………………………………………………….

Парни села Шершни, где мы живем, заперли дверь нашего дома. А потом вломились к нам вооруженные люди. Они назвали себя соколовцами, хотели убить мою жену и требовали денег. Когда же она заявила, что денег нет, они стали кричать:

— Все коммунисты!

Жена сказала, что мы не коммунисты.

Но они закричали:

— Вы жиды-коммунисты, сжигаете наши деревни!

Они забрали всех нас, вместе с детьми, и повели к командиру на ту сторону реки. Туда же из других дворов свели еще евреев, всего человек 18.

Всех поставили в ряд.

Один из крестьян распорядился зарядить винтовки.

— Но хорошо заряжайте, — заявил он, так, чтобы можно было сразу 8 человек уложить.

Тогда моя дочь и невестка стали умолять о спасении, обещая отдать за это спрятанное во дворе золото. Их повели ко мне во двор. Отдали все что имели, до двух тысяч рублей.

Они ушли.

………………………………………………………………………………………………

Когда в Словечно начались убийства, там оказались знакомые мне мужики из деревни Бегун, я с ними решил ехать. Крестьяне как будто охотно согласились взять меня с собой и мою семью.

Приехали в Бегун.

Я просил раньше завезти к знакомому крестьянину, но того не оказалось дома. Хата его была заперта. Мы вынуждены были заехать к тому мужику, который нас привез.

Он спрятал нас в амбаре.

После этого он поехал опять в Словечно, и мы, считая его своим доброжелателем, просили его передать знакомым мужикам, чтобы они спрятали оставшиеся вещи наши и прислали нам хлеба.

Он вернулся уже ночью.

Семья моя спала.

Мне же не спалось.

Я слышал какой-то странный разговор хозяина с его женой.

До меня донеслись слова:

— Что бы там ни было, а ты спрячь вещи, чтобы они не нашли.

Хозяйка вошла к нам и с тревогой заявила, чтобы мы уходили, так как она боится за себя и за своих детей, если нас найдут у них.

Мы вышли.

Мужик повел нас в другое место.

Было темно.

Мы не знали, куда он ведет нас.

Он говорил, что ведет к амбару брата, но привел совсем в другое место. Там сейчас же подошло несколько человек с винтовками и шашками.

С криком:

— Руки вверх!

Выстрелили в воздух. Начали грабить нас.

Потом подошли к моему сыну Давиду.

Выстрелили в него.

Он упал тяжелораненый.

Моя старуха жена, желая спасти другого сына, стала перед бандитами.

Ее прокололи штыком.

Застрелили другого моего сына.

Жена моего старшего сына стала перед бандитами с ребенком на руках, надеясь спасти мужа своего, который еще жил, хрипел и просил дать ему пить… и рукой он делал движете — закрыть ребенка.

Стали бить меня по голове поленом.

Я упал, окровавленный.

Так из всей нашей семьи осталась только невестка с восьмимесячным ребенком, которая стала за мной ухаживать, но вскоре впала в полубезумное состояние. Она целовала руки у мужиков, просила о помощи. Но безумный вид этой несчастной женщины с распущенными волосами, с ребенком на руках, вызвал у них только смех.

Они ушли.

Я потом еще раз явились справиться — живы ли?..

…………………………………………………………………………………………………….

Мы жили на станции Турчинке, но петлюровцы все ограбили у нас, а сами мы спаслись только чудом и переехали жить в Кутузово. Но там дороговизна была ужасная, и я вынуждена была послать своих двух мальчиков домой, в Турчинку, чтобы достать немного провизии.

Утром мальчики ушли. И больше мы их не видели. Крестьяне убили их.

— Чтобы уменьшить число крестьянских поработителей — говорили они.

Их убил, как «маленьких щенят», мужик села Топорищ, который находился в повстанческом отряде, он снял с них одежду и бросил голые трупы в яму.

Лишь на следующий день узнала я об участи детей моих, с большим трудом пробралась в село и увезла дороге трупы.

В это время отступили петлюровцы, в село вошел 9-й красноармейский полк. Но он немного уступал своим предшественникам. Нет слов для описания лишений. Вынуждены были спать мы на голой, сырой земле, потому что постели были разграблены крестьянами. Питались одними сухарями. После ухода 9-го полка, проведали свое добро. От имущества ничего не уцелело. Что было спрятано у крестьян, больше не было возвращено. Мы застали только обломки наших домов. Окна были внутри, мебель сожжена, крыши разрушены. Осталось только поплакать немного на развалинах когда-то родных и милых построек.

Тут пришли соколовцы.

Крестьяне подняли новое восстание против большевиков и евреев. Ни один еврей не смел выходить за порог дома. Из местечка не выпускали, ежедневно грабили.

Требовали контрибуцию.

Опять были разбиты соколовцы.

Пришел большевистский отряд.

Было расстреляно 15 повстанцев, а остальные разбежались. Но когда красноармейцы хотели расстрелять двух пойманных мужиков, евреи упросили отпустить своих недавних угнетателей. Зато, когда этот отряд оставил местечко, банда опять ворвалась и подожгла местечко со всех сторон. Стреляли при этом в евреев, задумавших тушить пожар. Только разразившаяся гроза не дала огню распространяться. Снова евреев не выпускали из местечка под угрозой расстрела, и они не смели появиться на улицах.

Я переехала с детьми в Коростень.

…Не имею ни хлеба, ни рубахи, чтобы прикрыть свою наготу.

10. Мальчики

Было наступление на Коростень.

Слышалась со всех сторон ружейная и пулеметная стрельба. Еврейское население всей округи попряталось, зная, какая опасность ему угрожает. У нас в селе Белошицах появилась разведка из двух соседских крестьян. Один был вооружен винтовкой, у другого простая палка со штыком.

День был праздничный.

Крестьяне сидели кружком, когда появились разведчики, и тотчас началась шумная беседа. Разведчики уговорили наших мужиков присоединиться к ним и восстать против большевиков.

— За громадянску владу.

Долго уговаривать не пришлось.

Крестьяне единогласно решили присоединиться к повстанцам. И первым делом они нарядили погоню за успевшими разбежаться евреями.

Несколько крестьянских мальчиков-подростков вскочили на лошадей и помчались за жидами-коммунистами, как они кричали. Им удалось настигнуть несколько еврейских мальчиков, бежавших в Коростень.

Те увидали своих прежних сотоварищей. Увидали их вооруженными. Поспешно спрятались в рожь.

Но те соскочили с лошадей, нашли, поймали их во ржи…

И стали бить чем попало. Шпионы — кричали они. Долго сыпались удары. Потом погнали их обратно домой.

…Женщины и дети шатались по полям, и никто не хотел впустить их в дом.

11. Единственно уцелевшая

Мне сорок лет, я торговка.

7-го апреля я села в Киеве на пароход «Барон Гинсбург». Пароход отправился в д. Суховичи за сахаром. Его арендовали 3 сухачевских еврея, которые уже от себя взяли пассажиров. Я села на пароход заспанной измученной и не осмотрелась — кто и сколько пассажиров с нами ехало. Я забралась в угол и дремала. Проснулась я от шума, Евреи были ужасно встревожены и перепуганы.

— Что делать… стреляют.

Действительно я услышала ружейную трескотню и удары пуль, пробивавших стенки парохода.

Я вся содрогнулась и растерялась.

Все несчастье, что произошло потом, — не сохранилось почти в моей памяти. Я все видела, слышала и делала, как в летаргическом сне. Я еле вспоминаю, как пароход причалил к берегу и как к нам ворвались 5–6 озверевших бандитов с ружьями.

Они стучали ногами об пол и командовали:

— Евреи отдельно, русские отдельно!

Русские отошли в сторону.

Раздалась новая команда:

— Женщины отдельно!

Мужчин вывели, должно быть на палубу. Нас осталось, кажется, три женщины под конвоем нескольких бандитов.

Потом нас вытащили на палубу. Мы рыдали, теряли сознание.

Бандиты взялись сначала за престарелую женщину и бросили ее в реку — как была в одежде.

Потом бросили меня.

Я лишилась чувств.

Не знаю, как доплыла до берега.

Надо думать, что меня вынесло течением, и я нащупала руками болотистую землю и выкарабкалась на болотистый остров, заросший прутьями. Сколько я там лежала — не знаю. Когда я пришла немного в себя и начала осматриваться, я увидала, что на другом берегу реки происходит что-то необычайное: там стреляли, шумели, кричали. Я глубже забралась в тростник и лежала там. Одежда прилипла к телу, все члены окоченели. Так пролежала я два дня и две ночи.

На третий день, на рассвете заметила лодку с двумя крестьянами, поняла, что тут все равно погибну, и решила попросить мужиков, чтобы они перевезли меня на другой берег. Мужики согласились и перевезли меня до села Межигорья.

Я вошла в коридор женского монастыря.

Спряталась под ступеньками.

Сколько там пролежала — не знаю.

Когда раскрыла глаза, увидала возле себя сестру милосердия, которая приводила меня в чувство. Она отнеслась ко мне с большим состраданьем, забрала меня в свою келью, дала мне теплого молока.

Сняла с меня одежду и высушила ее. Посадила у печки.

Гладила мою голову и утешала с большой сердечностью.

Она подержала меня у себя несколько часов, а после этого велела уйти, потому что из-за меня:

— Монастырь может постичь несчастье.

Я ушла.

Но идти в деревню побоялась.

Я пряталась в монастырском дворе, в хлеву для свиней — он был пустой. Я лежала на сырой и грязной земле. Но и тут недолго продолжался мой покой.

Мужик привез свиней.

Он меня не обидел, отнесся ко мне сочувственно, только сказал:

— Уйди… уйди.

И объяснил, что боится.

Так в течете 5–6 дней бродила я из хлева в хлев, из одной дыры в другую. Питалась сама не знаю чем, а если и знаю, то не могу этого назвать. В деревне все время стоял сплошной гул: стреляли, играли на гармонике и до глубокой ночи пели веселые песни.

12. „Слушай, Израиль!"

7-го апреля я выехал из Киева в Чернобыль на пароходе «Казак». Ехало 23 знакомых евреев и около 20 русских. Уже носились в это время слухи, что по дороге появились вооруженные банды, но мы себя чувствовали довольно спокойно, так как с нами ехало 15 красноармейцев с пулеметами и целым ящиком ружей и пуль. Под Межигорьем пароход обстреляли. Военный чернобыльский комиссар, ехавший на нашем пароходе, вышел на палубу и заметил, что с берега машут белыми флагами. Уверенный, что это военный сигнал для ревизии парохода, он приказал капитану причалить к берегу. Пароход пристал.

Тотчас вбежало на палубу человек 8 молодых крестьян, одетых в полушубки, вооруженных кто ружьем, кто палкой. Они скомандовали, держа ружья наизготовку: — Русские в сторону, все евреи поднимите руки! Русские пассажиры и солдаты сейчас же отделились от нас.

Бандиты нас окружили. Обыскали.

При этом рвали с нас платья и щипали, забрали все ценные вещи, имевшиеся при нас: деньги, часы, у женщин срывали даже серьги.

Пришло еще несколько крестьян. Выстроили нас по двое. Выгнали на берег.

Мы там застали почти все еврейское население села Петровичи: стар и млад, девушки и женщины с детьми на руках. Нас согнали всех вместе, в одну кучу. От петровичских евреев мы узнали, что утопили всех евреев, ехавших на пароходе «Барон Гинсбург». Петровичских евреев арестовали всех ночью, и только что привели сюда на берег, чтобы их тоже утопить. Они рассказывали, что вечером собрался крестьянский сход и обсуждал вопрос:

— Что делать с евреями?

Старые крестьяне, часто бывавшие в еврейских домах и выросшие вместе с евреями, высказались на сходе, что село не может взять на себя такой грех.

— Лучше евреев выгнать из села, — говорили они, — и то, что им суждено, пусть случится с ними подальше от наших глаз.

Но молодежь настаивала, что теперь подходящее время и нельзя откладывать, нельзя выпускать евреев из рук.

Теперь топят и убивают евреев по всей Украине, и Петровичи не должны отставать.

…На берегу нас держали долго.

А потом погнали в деревню.

Мы пробовали спрашивать у бандитов:

— Куда нас ведут?

В ответ последовали побои.

Нам велели молчать и процедили сквозь зубы:

— На следствие…

Привели нас в гостиницу при женском монастыре, всех заперли в одной комнате и закрыли ставни.

Было еще рано: часов 6–7.

Вскоре явились к нам вооруженные бандиты и между ними много пожилых петровичских крестьян. Они нас обыскали и сняли с нас все, что им понравилось.

Позже пришла другая банда.

Она повторила то же самое.

После нее — третья.

Мы остались в одном белье, а те из нас, которые имели несчастье носить хорошее белье, остались совсем голые. Среди приходящих крестьян было много хорошо знакомых петровичским евреям. Евреи стали просить своих знакомых крестьян, чтобы они их спасли. Но те вместо ответа искали глазами: что бы еще имеющее ценность с нас стащить. Среди них были и такие, которые горячились:

— Жиды-коммунисты, вы превращаете наши святые лавры в конюшни, вы убиваете в Киеве наших братьев… мы вас будем мучить точно так же, как вы обходитесь с нашими!

А другие с особым смаком рассказывали — как всюду режут евреев, выкалывают им глаза, женщинам отрезают груди…

Мы поняли, что погибли.

Мы лежали тихо, без слов, на земле.

У женщин даже иссякли слезы.

Только изредка ребенок заплачет, попросит есть.

Днем привели к нам еще 12 евреев, которых задержали на реке в лодке, и еврейского коммунистического агитатора Шаповала, который ехал с нами из Киева и был снят с парохода вместе с красноармейцами. Шаповала привел человек средних лет, здоровяк с виду, в красной военной форме. Мы узнали потом, что это главарь банды. Шаповал нам передал по секрету, что с этим человеком можно столковаться и откупиться деньгами.

Среди нас пошел шепот:

— Откупиться можно… откупиться.

Мы припали к его ногам.

Обнимали их, целовали.

Умоляли подарить нам жизнь, обещали ему золотые горы.

Человек в красном холодно посмотрел.

— Дайте 30.000 рублей.

Петровичские евреи стали просить:

Выпустите двух из нас в деревню, и мы вам принесем требуемые деньги.

— 60.000, последовал ответ.

— Даже 100.000. Держите наших жен и детей в качестве заложников, отпустите нас в деревню, мы вам принесем.

Человек в красном не дал ответа и ушел, сказав, что зайдет позже.

Заходили и уходили крестьяне и, находя голых людей, с которых больше нечего брать, скверно ругались.

Вернулся человек в красном.

Мы снова почувствовали надежду на спасение.

Целовали его сапоги.

Умоляли.

— Отпустите двоих в деревню, и они принесут деньги. Он ответил:

— 900.000 рублей.

Мы обещали.

Но он подумал и сказал, чтобы ему указали адреса, и он уже сам получит деньги.

Мы назвали несколько имен.

Он ушел.

Наступила ночь.

Он не возвращался.

Для нас стало ясно, что мы пропали. Мы молились Богу, прочли «Видуй», предсмертную исповедь, — попрощались друг с другом и забились в угол, отдавшись каждый своим последним думам. Я нашел блокнот с карандашом, и мы начали писать завещания. Для всех не хватило бумаги, и очень многие выцарапали свои имена на стенах монастырской гостиницы. Завещания мы передали совсем развалившейся старухе-еврейке; мы верили, что над нею сжалятся.

Около часу ночи вошло 6 бандитов.

Отделили 17 человек, и велели им идти.

Они простились с нами и ушли.

Через скважину ставни мы видели, что их ведут по направлению к реке.

Прошло времени с час.

Увели вторую партию 15 человек, а потом пришли за остальными. Каждый держался со своими близкими и родственниками. Когда нас вывели, была уже глубокая ночь. Я шел вместе со своими двумя хорошими знакомыми. Мы решили погибнуть вместе. Нас привели обратно на пароход и продержали там около получаса. Мы почувствовали, что пароход отходит от берега. Бандиты взяли одного из моих друзей и вывели его. Я хотел идти за ним, но меня отбросили.

Прислушиваюсь.

Кругом тихо.

Вдруг:

…плюх…

Будто бросили бревно в реку.

Повели моего второго товарища.

Через 2–3 минуты снова:

…плюх…

Вывели меня.

Я был в порванных кальсонах и «талес-котен», — легкое обрядовое одеяние, носимое под сорочкой.

Вели меня два солдата.

Один сорвал «талес-котен».

Я их целовал, умолял отдать мне его, — думая, что это поможет узнать меня и похоронить на еврейском кладбище.

Но они не отдали.

Привели меня на палубу.

Уже схватили меня, чтобы бросить в воду, но я, закрыв глаза, крикнул:

— Шма-Исроэль… (Слушай, Израиль).

Я бросился сам в воду.

Волной отбросило меня под пароход.

Пароход мчался дальше, а меня понесло течением. Я еще был в сознании и тянулся в левую сторону реки, к черниговскому берегу. Не имею представления, как долго я боролся с водой, какие силы меня понесли. Мне представляется, что я ухватился за пень в реке, тянулся, сам не знаю куда. Меня уже совсем оставили силы, когда я заметил, что близок к берегу.

Я выполз на берег.

Откачался на песке, чтобы освободить свои внутренности от воды и немного согреться. Потом пустился нагишом в холодную сырую ночь дальше в дорогу.

Заметил огонек.

Пошел на него.

Ко мне подбежали два мужика и велели мне остановиться. Я начал их умолять не задерживать меня, рассказал им, что я резник из ближнего местечка, что в дороге на меня напали бандиты и обобрали. Мужики кликнули кого-то. Показался человек, который меня спросил по-еврейски:

— Кто вы?

Я назвался.

Моей радости не было конца.

Человек бросился мне на шею, это был мой добрый знакомый. Он переговорил с мужиками, с которыми вез вместе на продажу рыбу.

Мне дали место в лодке.

Укрыли полушубками.

Когда начало светать, мы подъехали к деревушке Страхолесье. Зашли в крестьянскую хату. Мужик оказался добродушным, смотрел на меня сочувственно, качал головой.

Дал мне надеть старые лохмотья.

Позволил взобраться на печку.

Мне казалось, что моя жизнь вне опасности.

Но тут зашли два молодых мужика.

— Что… тут жиды? Да, нехай, их.

Приказано вести в штаб. На этих днях должны вырезать и утопить всех жидов.

Хозяин начал их просить оставить нас в покое, потому что сам Бог нас спас.

Грех вмешиваться в его дела.

Молодые колебались и присели.

Мужик выпустил нас через окно второй комнаты.

— Удирайте скорее.

Мы пустились в рощу.

Оттуда в болотистую местность, куда обычно люди не ходят. Мы по пояс зашагали по болоту, и в воде, ища такого тайного места, где бы не могли нас найти. Мы шли по местам, где нет и следа человеческой жизни. Часто мы прятались в рощах, когда замечали вооруженных людей. Еще очень много нам пришлось пережить. Но в конце концов добрались мы до какой-то фабрики, где русские рабочие нас немного одели, согрели, дали поесть и достали подводу, на которой мы доехали до Киева.

13. На реке

Дом мой, в Чернобыле находится на берегу реки среди русского населения. Во время разлива, дом со стороны города окружен водой и доступ к нему возможен только садами и полем. 8-го апреля я из окна увидел, как два молодых еврея, неумело правя веслами, плавают на лодке. Против моего дома они остановились, и оглядываясь назад на берег, бросили в воду два трупа. Я впоследствии узнал, что эти евреи, по приказанию бандитов, поджидавших их на берегу, бросили в реку убитых евреев. Бандиты, по окончании работы, их изувечили.

После выехала на середину большая лодка.

Такие лодки у нас называются «зуб».

В ней было три бандита и 10 евреев, сильно избитых, с кровоподтеками на лицах. Вид их был ужасен: все они были без фуражек, волосы всклокочены, бороды слеплены от крови, глаза безумные, некоторые были лишь в нижнем белье, превращенном в клочья.

Бандиты стали их в одиночку, живыми, кидать в реку.

Семеро вскоре утонули.

Трое были вынесены течением на менее глубокое место и, достав дно ногами, стали ходить по воде, пробирались к моему дому.

Бандиты принялись в них стрелять.

Несчастные нагибали головы… пули их миновали. И много было выпущено пуль, пока были все они перебиты".

14. Страшный жених

Мне 19 лет, живу при родителях.

7-го апреля ночью, когда мы узнали о кровавых расправах с евреями у нас в Чернобыле, вся семья наша спряталась на чердаке. Квартиру мы оставили открытой и в нее, по каким-то неясным соображениям, вызванным очевидно растерянностью от ужаса, перебрался с семьей наш сосед еврей. Сидя на чердак, мы слышали, как ночью в дом вошли солдаты. Они о чем-то грозно кричали и три раза выстрелили. Повозившись еще некоторое время, ушли. Потом опять был слышен шум и треск, явились другие солдаты… притихло и опять солдаты… Так в течение всей ночи. Мы поняли, что в нашем доме происходит что-то ужасное, но, опасаясь за свою жизнь, не решились покинуть своего убежища.

Утром я осмелилась спуститься с чердака.

Сосед лежал раненый и почти все наше имущество было расхищено и попорчено.

Днем вошел к нам в сопровождении двух солдат знакомый военный русский.

— Саша, назвала я его.

Он мне чрезвычайно обрадовался.

Спросил о моих родных и, когда я ему сказала, что они испуганные происходящим в нашем городе, боятся показываться, успокоил меня и сказал, что мне и родным нечего тревожиться, так как он нам выдаст расписку, обеспечивающую жизнь и остатки имущества.

Он выдал такую записку:

«Прошу этого еврея больше не тревожить». По моей просьбе он остался у нас на квартире. Он у нас спал, ел, выпивал и отлучался лишь по своим «военным надобностям». Он знал меня еще с первых дней пребывания Лазнюка в нашем городе. Он находился тогда в числе других рядовых солдат, бывших на постое в нашем доме. Он был тогда оборван, буквально бос, и вернулся лишь недавно из австрийского плена. Родом он крестьянин, лет 30-ти, высокий, полный, колоссальной физической силы. В одном лишь нашем городе ему приписывают свыше 10 убийств, совершенных им собственноручно. Еще при Лазнюке он проявлял нескрываемую ко мне симпатию и часто оскорблял меня своими нежностями и вниманием. Уехав с отрядом Лазнюка, он присылал мне любовные письма, которые, понятно, оставались безответными. Теперь он вернулся прекрасно одетым и состоял командиром 11-го батальона. Он почти всегда носил на плечах пулемет. Желая ему угождать, мы готовили ему самые изысканные блюда, доставали в городе спиртные напитки, и «бутылка» обязательно не должна была сходить со стола. Я сама подавала ему пищу.

Сама должна была сначала попробовать ее. Обязательно должна была пить с ним. Он мне предложил выйти за него замуж. Когда я указала на разницу религий, он авторитетно заявил:

— Религия чепуха.

Когда я пробовала приводить другие мотивы, препятствующие нашей женитьбе, он однажды так разозлился, что я буквально была на волосок от смерти. Приходилось его уверять в моей любви к нему. Я говорила:

— Я выйду за тебя, как только мои родители оправятся от пережитого.

Бандиты с требованием денег и угрозами в наш дом больше не являлись и даже не показывались на нашей улице. В доме наших соседей тоже поселился командир струковских повстанцев и завел роман с дочерью хозяина, молодой девушкой, которая имела на него большое влияние, благодаря искусно разыгранной преданности и влюбленности.

По вечерам почти все еврейские молодые девушки, живущие на нашей улице, собирались в нашем доме или в доме соседа. Здесь проводили вечера в обществе обоих командиров.

Ужинали, выпивали, танцевали и пели. Все девушки себя держали так, как будто все влюблены в этих героев, стараются отбивать их друг у друга, страшно ревнуют.

Это умиляло командиров.

Они всецело были в нашем распоряжении.

Когда на нашей или прилегающей улице врывались бандиты в еврейские дома, мы при помощи «женихов» наших прогоняли их. Когда они пьяные засыпали, мы дежурили ли всю ночь на пролет на улице: может быть появятся бандиты, может быть где-нибудь поблизости будет произведено насилие над евреями, что бы быть всегда готовыми разбудить главарей и при их помощи рассеять буйствующих. Наша улица, населенная исключительно евреями и притом состоятельными, исключая ночь на 8-е апреля, почти не пострадала.

Командиры своеобразно гордились этим.

Назвали нас «бабий штаб».

А Саша даже требовал, что бы улица называлась его именем.

Поздно ночью, когда при зловещей тишине слышны были отдаленные выстрелы, и мы всем содрогающимся существом своим понимали, что это прервалась после издевательства и пыток жизнь еврея, — на нашей улице слышалось пение, вынужденный хохот, звуки мандолины…

Это мы забавляли «женихов».

Чтобы упрочить их расположение, мы им вышивали шелковые пояса, рубахи; выдумывали именины, чтобы преподнести им торты с поздравлениями: называли их уменьшительными именами.

Они относились к нам нежно.

Смотрели, как на своих будущих жен.

Но…

«От своей природы не уйдешь».

Раз, когда моему «жениху» не понравился обед, он грубо прогнал меня и потребовал от моего отца серьезно, угрожая револьвером, 5000 рублей.

А однажды, став атаманом, позвал меня.

— Бронька, сними мне сапоги… я стал атаманом".

15. В упряжке

Вечером в Чернобыле раздалась сильная ружейная и пулеметная стрельба, это была перестрелка между большевиками и наступающими струковскими повстанцами. К полуночи стрельба прекратилась, и повстанцы заняли город. Уже через полчаса в мой дом ворвались солдаты. Они скверно ругались и требовали выдачи коммунистов, кричали, что евреи оскверняют христианские храмы, грозили расстрелом, но удовлетворялись тем, что открывали и взламывали все. Группа сменяла группу всю ночь. К утру моя квартира представляла собою нежилой чердак, в котором валяется хлам от разных ненужных и испорченных вещей. А за окнами все слышался топот лошадей, отдельные выстрелы, неясные крики, гул…

Утром зашел ко мне мальчик лет 17-ти.

Он был в военной форме с винтовкой и нагайкой в руках. Приказал мне следовать за ним. Из окна я заметил, что его поджидают два солдата в полном вооружении.

На мой вопрос:

— Куда меня ведут?

Мальчик ударил меня нагайкой по голове так сильно, что потекла кровь.

На дворе было холодно.

Я попросил разрешения накинуть на себя пальто.

Он меня снова ударил.

Привели меня в штаб, втолкнули в комнату, охраняемую двумя часовыми, — там я застал человек 10 евреев, по большей части стариков. Некоторые были сильно окровавлены с опухшими лицами. Я стал спрашивать часовых и входивших солдат:

— Зачем меня сюда привели?

Лаконически отвечали:

— Топить.

Но один на это возразил:

— Сегодня уж без допроса нельзя топить, допрашивать будут.

Терзающе тянулось время.

Никто не допрашивал, только проходившие солдаты отпускали по нашему адресу такие циничные шутки, что мы все больше убеждались в неминуемой смерти.

В комнату вошел все тот же мальчик и, указав на меня и другого еврея, старика 60-ти лет, приказал:

— Ступайте за мной!

Во дворе стояла тележка.

Возле нее два солдата.

Меня и старика запрягли в тележку.

Постегивая нагайками и понукая, как лошадей, погнали по улице. Нашим конвоирам доставляло это великое удовольствие, они все время от души хохотали, заражая своим смехом и попадавшихся по пути солдат. Пригнали к одному дому, где во дворе лежал убитый еврей. Лицо его было обезображено до неузнаваемости, пальцы рук отрублены, на шее огнестрельная рана.

Заставили положить убитого на тележку.

Снова запрягли нас.

Погнали к реке.

Забава постегивания и понукивания продолжалась всю дорогу. Нас заставляли бежать «по-кавалерийски», «по-собачьи», под непрерывный задушевный хохот солдат.

Мы проехали по центру города.

По дороге нам попадались местные жители христиане, некоторые из них сочувственно качали головой, а другие отворачивались: очевидно, не по нервам было такое зрелище.

Прибыли к реке.

Нас заставили покойника бросить в реку, так, чтобы один из нас держал его за голову, а другой за ноги, и раскачивали для более дальнего падения. Труп был брошен в реку по всем указанным нам «правилам».

Один из провожавших сказал:

— Ну, а теперь этих.

Другой схватил моего спутника старика, чтобы бросить его в реку.

Но мальчик сказал:

— Нужно отвезти тележку на место.

Этот мотив спас нам жизнь.

Мы опять запряглись.

Опять на нас посыпались удары нагайкой, так что когда мы прибыли в штаб, были сильно окровавлены. В штабе мы нашли тех же евреев, но уже избитых, искалеченных. Через некоторое время солдат, стоявший у дверей в другую комнату, вытянулся.

Вошел «Сам».

Он держал в руке фотографическую карточку.

Сравнил ее с находившимся здесь евреем, человеком уже пожилым, сильно окровавленным, и ничего не проговорив, гордо держа голову, удалился.

Наша участь была, по-видимому, решена:

— В реку.

Об этом нам говорили и говорили без умолку, входившие и выходившие солдаты.

Но тут вошел вахмистр.

С револьвером в руке, качаясь на ногах, со слюной у рта, стал он заплетающимся языком говорить солдатам, чтобы нас освободили.

— Человеческую жизнь надо щадить, — говорил он.

Нас освободили.

16. На чай

Вошли солдаты…

Старик отец отдал все деньги.

Но они увидели на постели мою жену, она больна была воспалением легких, и у нее тоже потребовали денег. Она указала на свое опасное положение, но была грубо выброшена из кровати, тщательно обыскана, а кровать разворочена.

За нее вступилась мать.

Целуя руки, просила пожалеть больную женщину, но в ответ ее ударили ручной гранатой в голову, и она лишилась чувств.

Стали грабить.

Убили отца, ранили сестру.

Очистили все.

Ушли навьюченные.

Когда пришли другие, уже застали полный разгром.

Один сказал:

— Пойдем, товарищ, здесь уж все сделано.

А другой обратился ко мне:

Давай, по крайней мере, на чай… не стану же я к вам, жидам, ходить для «плезиру».

17. Цадик

Когда в Чернобыль вошли повстанцы, наша квартира, по чьему-то указанию, была окружена отрядом солдат человек в 200, во главе со старшим, который выделялся своими веселыми свободными манерами и изящной одеждой.

Они постучали в дверь.

Мы медлили, потому что боялись открыть.

Тогда стали стрелять.

Мы сейчас же открыли.

Зашли в дом, потребовали хозяина, а когда отец подошел к ним, увели его на улицу. Поставили около дома, обыскали, — нет ли оружия и спросили:

— Чем занимаешься?

Отец, как галицкий еврей, плохо понимает русскую речь, и вместо ответа на вопрос он начал что-то лепетать. Заметив на отце большой «талес-котен», шелковый кафтан, «штраймль», — головной убор цадиков, — и его длинную седую бороду, предводитель обратился к нему:

— Ты раввин. Поклонись армии!

Отца заставили стать на колени, снять с головы «штраймль» и поклониться.

Отпустили.

Вскоре началась канонада.

К ночи вступили в город повстанцы-струковцы.

В полночь ворвались к нам два солдата, полные злобы. Хотя дверь была открыта, они выбили при входе окна, и держа ружья наготове, обратились к отцу:

— Деньги… а то убьем вас всех.

Отец отдал им все деньги, бывшие при нем, что-то очень много. А солдаты кричали:

— Жиды коммунисты… они оскверняют церкви и убивают священников… надо вырезать всех жидов!

Они разбили все шкафы и комоды, несмотря на то, что те были открыты, и вынули оттуда без разбора все, что попадало им под руки, сколько только могли.

Потом всю ночь партия за партией заходила, — все с одними и теми же ругательствами, с угрозами смерти… и побоями.

Мы сидели и ждали…

Вот еще… еще…

— Жиды… коммунисты…

Ломали, уничтожали все, что не могли взять с собой, и забрали все, что только захотелось.

…Наконец, заметив в следующей комнате отца, потребовали от него снять с себя брюки и отдать им. Отец предложил им другие, но они настаивали на своем. Отец принужден был отдать им брюки, оставшись в одном нижнем белье

Это страшно на него подействовало.

До того времени он довольно хладнокровно относился внешне к тому, что забрали и разрушили все наше имущество, накопленное в течение долгих поколений и заключавшее в себе драгоценности богатой, именитой раввинской семьи. Когда сняли с него брюки, он разрыдался, и все его тело сотрясалось.

Он в этом акте почувствовал ужасное унижение.

Когда стало светать, он ушел в молельню, находившуюся вблизи, а я осталась дома со своими сестрами. К полдню мы услыхали топот лошадей и дикие крики солдат, вступающих на нашу улицу, потом выстрелы…

И задыхающийся голос из синагоги.

Стало тихо.

Я вошла в синагогу и никого там не нашла, а там было, кроме отца, еще 8 стариков, молившихся в талес и тфилин. Я вернулась на улицу. Со всех сторон мчались пьяные солдаты на разгоряченных конях с голыми саблями и ружьями наготове. Потом я узнала, что отца и стариков увели к реке. Еврей, живущий у реки, рассказывал, что том над ними безмерно надругались.

Приказывали им петь еврейские песни.

Плясать…

Отца недавно вытащили из реки и похоронили.

Вся семья наша валялась остальное время погрома у соседей. На нас уже не производили никакого действия ни частые посещения бандитов, ни угроза револьвером или замахивание саблей. Мы отупели, оглохли. Когда вернулись домой, нашли пустые, продырявленные стены, перья разорванных постелей, поломанные окна и двери, кучу расщепленной мебели и разбитого стекла, разорванные испачканные книги.

18. Гости

Случайно, разъезжая по торговым делам, познакомился я в разное время и даже подружился с некоторыми руководителями повстанческого движения в наших краях. Это поставило меня впоследствии в совершенно исключительные условия, о которых я сейчас и расскажу.

Советская власть в нашем городе не выдержала натиска повстанцев. После короткой перестрелки красные отряды разбежались и повстанцы, во главе с атаманом, вступили в город.

Я был в доме своих знакомых.

В полночь вошли солдаты, страшно озлобленные, стали требовать выдачи коммунистов, но удовлетворились денежным выкупом и разгромом вещей.

Меня приветствовали:

— А вот коммунист.

Сильно избили.

Группы сменялись бесконечно.

К утру дом был основательно разгромлен, обстановка разгромлена, старик-хозяин с поврежденным черепом. Я не в состоянии был двигаться от побоев. И почти каждый из находившихся в доме жаловался и стонал от той или иной физической боли.

А в это время меня искали.

Сказались мои приятельские отношения.

Атаман и его командиры, мои знакомые, зашли в дом моих родителей, расспрашивая обо мне, как о своем приятеле, с которыми приятно «залить» радость победы.

Родителям моим пришла счастливая мысль.

Он арестован коммунистами, заявили они.

Это привело моих приятелей в восторг, и они решили, во что бы то ни стало отыскать меня. Они нашли меня в том доме, где я лежал избитый, искренно мне обрадовались.

Посадили в повозку.

С шумом, хохотом, криками и угрозами по адресу коммунистов повезли домой. Скоро сюда прибыли и другие предводители и «старшие». И дом моих родителей стал центром, куда сходились все влиятельнейшие люди повстанчества.

Я угостил их обедом и выпивкой.

За столом они разговорились и объяснили цель своего прихода в наш город приблизительно так:

— Грабить и топить коммунистов и буржуев, которые обижают рабочий класс и крестьян, на защиту интересов которых мы призваны.

И дальше из разговора их я понял, что коммунисты и буржуи это — жиды.

Этот обед и выпивка были началом непрерывного, шального трехнедельного пьянства и разгула. Пели, плясали, и приглашали еврейских музыкантов и сорили деньгами. Я и мои родные должны были участвовать в этом разгуле, по настоянию гостей, а иногда даже сами искусственно должны были поддерживать и раздувать это пьяное веселье по следующим мотивам: еврейское население скоро узнало, что вся знать повстанчества не переводится в моем доме и что она расположена ко мне… и вот из всех концов города в одиночку, старые и молодые, пробираясь по садам, по заброшенным закоулкам и путям, стали искать спасительного убежища в моем доме.

Дом состоит из двух половин.

В одной шла необузданная пьяная забава, при непременном участии кого-нибудь из нашей семьи, а в другой таились спасавшиеся, пользующиеся вместо слов одной лишь мимикой, евреи. За три дня в последней половине очутилось человек 400 стариков и молодежи. Нужно было изощряться на выдумки, как сообщаться с ними, доставлять им пищу, давать возможность отправлять естественные функции и сделать все это незаметно для начальства и солдат, которыми кишел наш двор и дом. В сарае же на дворе находилась вся еврейская молодежь с фронта.

Нужно было за пировавшими следить.

Спаивать, забавлять их, чтобы отвлечь внимание от происходящего в нашем доме. Некоторые напившись приходили в буйное состояние, выхватив револьвер или обнажив шашку пытались пускаться в город… и ясно было, что это будет стоить жизнь не одному еврею. Но и этих почти всегда удавалось удерживать, успокаивать. У нас выработалась богатая техника.

До тонкости были известны характер и прихоти гостей. Этим особенно отличались моя сестра и невеста, молодые девушки, они буквально пожертвовали собой. В течение всего погрома они почти не раздевались, спали сидя… Пировали и пили вместе с командирами. Искусственно улыбались, любезничали, ласкали взорами, кормили из собственных рук изысканными блюдами. Пели… танцевали.

Словом, ошеломляли или, быть может, даже умиляли гостей наших роскошью своей юной красоты, а ко мне в это время прибегала какая-нибудь местная еврейка:

— Спасите, мужа моего повели к реке.

Или:

— Сына в штаб взяли.

И не было случая, чтобы я не выручил этих жертв, так велико ко мне было доверие и расположение властей. В подобных случаях всегда со мной ходил какой-нибудь из командиров и 2–3 солдата.

Достаточно было, что бы я уверил:

— Этот не коммунист, не буржуй.

Распоряжались об освобождении.

Так перевезен был ко мне цадик.

Были освобождены назначенные «к речке» 10 человек, сильно искалеченных.

В таких случаях мне приходилось у каждой из жертв ощупывать и осматривать руки.

— Не буржуй ли.

И моему определению:

— Нет, не буржуй.

Верили.

Многих молодых людей я освобождал из под навозных куч, из которых выходили они до содроганья испачканными и облупленными, многих в сопровождении солдат извлекал из таких нор и мест, о которых нельзя было подумать, даже предположить, что когда-нибудь здесь будет человек.

Все подобные случаи неминуемо заканчивались богатым пиршеством и пьянством, на котором я, разбитый и усталый физически и морально, должен был присутствовать, зорко следить за выражением лиц, быть настороже. Часто гости между собою спорили, ругались, угрожали друг другу смертью. Часто приходилось сидеть за столом и любезничать с человеком в запятнанном кровью платье, только что вернувшимся с «работы».

Но однажды произошел инцидент.

Скрывался в городе советский служащий.

Он был из австрийских подданных, очень хороший человек, и кроме того раненый в обе руки. Положение было безысходно-мучительным: его непрестанно искали, и никто, опасаясь за собственную жизнь, не давал ему убежища. Моя невеста сжалилась над ним и дала ему приют. Два дня он скрывался в сарае при доме моего будущего тестя. На третий день он бежал, думая, что ему удастся выбраться из города. Но кто-то из соседей-христиан уже донес атаману о его пребывании в сарае. Атаман со стражей явился в дом моего тестя с пулеметом.

И прямо направился в сарай.

Он спросил мою невесту:

— Вы укрывали большевика?

Она попробовала отрицать.

Но тут же атаманом был обнаружен окровавленный бинт и остатки пищи.

Объяснения были излишни.

Атаман тут же объявил, что невеста моя будет расстреляна.

Однако об аресте ее не распорядился.

Я долго пытался уговорить атамана передать случившееся забвению, но он был неумолим, и лишь заступничество одного из командиров, человека, сильно мне преданного, заставило его уступить.

Но он перестал бывать у меня.

Нужно было и в глазах прочих командиров обелить как-нибудь поступок моей невесты, ибо и они стали поговаривать о прикосновенности ее к коммунистам.

И я решился на сильное средство.

Еще до вступления повстанцев в город были нами разосланы пригласительные билеты на нашу свадьбу, приуроченную к определенному числу. И как раз в это число погром был в самом разгаре. Ежечасно приходили ко мне с мольбами о спасении, силой своего влияния на власти, жизнь того или иного еврея, барахтающегося в когтях грабителей или уведенного «к речке».

И понятно — было не до венца.

Но спасавшийся в нашем доме цадик позвал меня с невестой к себе и стал просить праздновать свадьбу в назначенный день, ибо это, по его словам, может повлиять на возобновление хороших отношений с властями, нахмурившимися за происшедший инцидент с невестой, и все еврейское население нас за это благословит. В такое кошмарное время неуверенности за свою жизнь в ближайшую минуту, теплые проникновенные слова седовласого старца-цадика, в кошмарной обстановке, среди задыхающихся от отсутствия воздуха и сна евреев, нам показались пророческими.

Мы согласились. Венчание происходило на дворе, где рядом в сарае лежали, извиваясь, молодые евреи… из города доносился гул и крики. При «хупе» некоторые держали даже, согласно традиции, зажженные свечи.

Не было только атамана; играл оркестр музыки.

Играли даже, по настоянию властей, похоронный марш

Праздновали нашу свадьбу всю ночь.

Но мне часто приходилось покидать гостей, — меня звали в город помогать:

…Шло беспрерывное избиение людей.

19. Врач

После освобождения района Брусилов-Жмеринка от петлюровских войск, я выехал с сослуживцами в этот район для оказания помощи пострадавшим от погромов. Каждый из нас получил по 50.000. В Жмеринке мы сконструировали секцию. Выяснив, что большой работы тут не предстоит, я поспешил на вокзал, чтобы отправиться в Вапнярку. В уезде были погромы, и я думал оказать возможную скорую помощь в освобожденных местах. Дальше Вапнярки, однако, проехать не удалось, потому что жмеринский путь был прерван. Просидев тут сутки, мы решили ехать в сторону Христиновки и просили прицепить нам вагон к первому поезду, который в эту сторону направится. Вечером шел поезд с сахаром для Москвы. К нему прицепили наш вагон. На первом полустанке поезд сделал остановку, чтобы выбросить 5 вагонов, у которых загорелись оси.

Был уже дан третий звонок.

Вдруг раздался залп по поезду.

Послышались крики:

— Сла-а-ва!

Показались петлюровцы.

Все стали выскакивать из вагонов и бежать, кто куда мог. Я побежал с некоторыми в лесок налево.

Потерял пенсне и ничего не видел.

Взял кого-то за руку и бежал вместе с ним.

У оврага в лесу мой спутник остановился и посоветовал лечь в овраг и спрятаться.

Мы легли в овраг.

Прислушивались.

Слышен был топот верховых, окрики стоящих на постах, скрип телег. Мы решили, что это, наверное, местные крестьяне-повстанцы напали на поезд с целью грабежа, — они ограбят всех оставшихся, уложат сахар на подводы и уведут, а мы сумеем тогда выбраться. Однако надо было остерегаться. Я стал выбирать все документы из левого кармана, они давно уже были рассортированы на всякий поганый случай. То же проделал и мой спутник. Печать Ревкома и браунинг я положил у корней двух деревьев. Сами мы тихонько отодвинулись от этого могущего нас скомпрометировать места. Были еще документы, которые могли меня выдать, — это оставшееся 40.000 рублей советских денег. Как быть с ними… бросить их тоже в лесу… закопать под каким-нибудь деревом. Так и не сумел я разрешить этот вопрос.

Послышался вблизи шелест.

Спутник мой решил, что это наши, и радостным шепотом высказал мне это. Его громкий шепот сразу выдал наше расположение и немедленно двое солдат, застучав затворами, оказались возле нас

Зажгли спичку.

— Ну, добродию, вылезай.

Вылезли.

— Жид?

— Да я еврей, врач.

Вытаскиваю из первого кармана петлюровские документы, тоже давно собранные и заготовленные.

Предъявляю.

Зажигают свечку и читают бегло, просматривают документы.

А ты свои большевистские документы покажи.

Отвечаю:

У меня нет.

— Брехня!

— Хотя я их и имел, но они остались в вагоне, в шинели и в корзинке.

— Ну… пройдись вперед!

Эта команда мне не особенно понравилась.

Я решил лучше стоять.

Достаю еще документы от петлюровской прежней власти, свидетельствующие о том, что я не большевик, что я лоялен «по видношенню до Украины».

Они не удовлетворены.

Полезли сами в карманы и нашли пачку денег.

— Скильки гро-о-шей.

Объясняю им, что тут 20.000.

— Ну тебе столько не нужно. Мы возьмем 10.000, но гляди никому ничего не говори.

И сейчас же сказали моему спутнику:

— Ну, а ты можешь идти себе куда хочешь.

Сами отсчитали себе 10.000.

Остальные возвратили мне.

Привели на вокзал.

У стола сидят два офицера, кругом казаки с винтовками и без винтовок. Просматривают документы арестованных.

Дошла очередь до меня.

Подвели к столу.

У стола стоит высокий с зверским лицом гайдамак, в широких шароварах и с хвостом на голове. Начинает раздевать самым варварским образом. Сорвал с такой силой френч, что порвал подкладку и оторвал рукав рубашки. Пробую протестовать, ссылаясь на гаагскую конвенцию, на кодексы о пленных врачах. Гайдамак становится еще более свирепым.

Стаскивает сапоги.

Оттуда выпадает что то завернутое в бумагу.

— Ось дэ його документы!

Разворачивают.

Это 1000 билеты, запрятанные мною в сапог.

— Гроши нам не потрибны, — с видом пренебрежения говорит полковник, сидящий у стола.

Просматривают документы.

Ничего подозрительного не нашли, — думают только, что документы подложные. С трудом верится им, что я врач и документы мои. Говорят, что врач им очень нужен, что у них много больных. Мой допрос был прерван заявлением двух казаков, нашедших нас в лесу, и теперь вернувшихся с заявлением:

— Наш атаман прыказав «добродия ликаря» повесты до нього.

Приказывают мне одеться, возвращают все документы и деньги.

Ведут к атаману в село Кирнасовку.

Прошли шагов 100–200.

Останавливаются и спрашивают:

— Дэ ваши большевитски документы, добродию.

Спрашивают обидно. Молчу.

Одни вытаскивают из кармана документы и показывают мне документы мои. Тут же и печать Ревкома.

— Теперь можем вас застрелить и нам ничего не будет.

Спрашивают сколько у меня еще денег.

— Дайте все деньги, а себе оставьте 10.000, тогда документы не покажем атаману!

Долго шел спор между нами.

Моим условием было возвращение мне документов. Один согласился, другой не соглашался. Уже в самой деревне, возле квартиры, где разместился атаман, согласился и второй. Выдали мне документы и печать.

Мы присели на земле лицом к забору.

Они сами деньги отсчитывают, а я документы рву на куски. И печать сорвал и разорвал. Возвращают мне остатки, получившиеся после того, как они отсчитали себе еще 20.000.

Повели к атаману.

Там я застал еще человек 18 пленных, из коих 12 было евреев. К полудню всех повели в чулан, заперли, а любители занялись избиением евреев. Избивали и заставляли при этом плясать и петь.

— Теперь треба за ликаря взяться, — говорит один из любителей.

Делаю вид, что не слышу. Входят еще двое, заявляют:

— Дайте по 1000 рублей и мы вас избивать не будем. Пришлось согласиться.

Отдал еще 4000, обещают больше никого не избивать. Наконец к вечеру позвали к атаману, который спросил меня: желаю ли я работать в качестве врача в отряде. Отвечаю:

— Согласен.

На ночь мне отвели место в квартире, где стоял штаб. В Гайсине я слег в больницу, под видом больного.

…Вскоре бежал.

20. Чудесное спасение

Я 4 раза был поставлен лицом к смерти, но каждый раз спасался. Я ученик коммерческого училища и перед погромом состоял в проскуровской квартальной охране. Одет был в солдатскую шапку и шинель.

В субботу после обеда, когда на улицах уже валялись трупы зарезанных людей, я направился к своему дому, находящемуся в конце города по направлению к деревне Заречью. Недалеко уже от дома встретил толпу гайдамаков.

Один из них остановил и спросил меня:

— Жид или русский? Я ответил:

— Русский.

Он потребовал документ.

Я показал ему ученический билет коммерческого училища, в котором вероисповедания не было. Казак повертел документ, отнесся к нему несколько подозрительно, но потом сказал:

— Иди.

Когда вслед за тем на меня бросились другие казаки, этот крикнул им:

— Отпустите, это русский.

Я подошел к своему дому.

Он оказался запертым и с выбитыми окнами. Лишь впоследствии я узнал, что родные мои спрятались и не пострадали. Зато живший в том же доме богатый еврей оказался вырезанным со всей своей семьей из 6 человек.

Я отправился в Заречье.

Зашел там к знакомому еврею.

Вечером начали ломиться в дверь и ворвались в дом крестьянские парни. Они набросились на старика-отца моего знакомого и убили его. Сам же я вместе с знакомым своим, бросился бежать по направлению к лесу.

Трудно мне было бежать, я остановился.

Парни меня окружили.

Выстрелили в меня.

Но, убедившись, что я не ранен, решили отвести меня в город и отдать в руки гайдамаков. Как раз в это время из города явился один крестьянин, и стал рассказывать, что там происходит.

Парни остановились, чтобы послушать его.

Внимание их было отвлечено, — мне удалось скрыться. Я пошел по направлению деревни Гриновцы. Там жили мои знакомые евреи. Но так как было уже очень поздно, я не решился пойти к ним в дом и остался ночевать на поле. На утро зашел к ним, но тут стало известно, что крестьяне собираются на сход для обсуждения вопроса— как поступить с живущими в деревне евреями. Тогда я ушел обратно в город.

Но там было очень неспокойно.

Родных своих я не нашел… опасливо блуждая по городу, таясь и хоронясь по закоулкам, я чувствовал, что больше нет уж никаких сил находиться в таком положении.

Опять вернулся в деревню. Переночевал у знакомых.

А утром туда явились 3 гайдамака и начали искать евреев. Тогда вместе с двумя молодыми людьми и одной девушкой я побежал в лес. Там мы спрятались и долго таились, но потом решили, что будет более безопасно отправиться в город.

И мы пошли.

Но по дороге встретились трое парней, возвращавшихся из города. Один из них был с винтовкой. Они остановили нас, осмотрели документы и сказали:

— Нам таких-то и нужно.

И погнали нас обратно в деревню.

Я присел на дровни к тому парню, который был с винтовкой. Два других парня и молодые люди с барышней шли пешком.

Тут встретились еще трое гайдамаков.

Они остановили нас.

— Кого ведете?

Парень с винтовкой сошел с дровень и объяснил гайдамакам:

— Евреев поймали.

Гайдамаки выхватили шашки и начали рубить молодых людей.

Изрубили их.

Убили девушку.

Увидев это, я, оставаясь на дровнях, погнал лошадь и она понесла меня по направлению к деревне. Один из гайдамаков бросился за мною, но не мог меня догнать. Отъехав незначительное расстояние, я соскочил с дровень, предоставив лошади бежать в деревню.

Сам побежал в поле.

Распростерся на снегу.

В тумане нелегко было меня заметить.

Но через некоторое время оказались около меня крестьянские подростки, — они решили передать меня, как еврея, гражданским властям. Привели в деревню Гриновцы, стащили с меня по дороге часы. В Гриновцах уже все евреи оказались арестованными.

Меня присоединили к ним.

Надо заметить, что в Гриновцах проживало около 40 евреев. Все они носили фамилию Бухер и представляли собою потомство некоего Бухера, издавна поселившегося в этой деревне. Между Бухерами и крестьянами были всегда хорошие отношения. Тем не менее, когда весть о проскуровской резне дошла до деревни, молодые крестьяне решили разделаться и со своими евреями. Некоторые из них отправились в Проскуров и оттуда привели тех трех гайдамаков, о которых я упоминал. Евреи попрятались, узнав об этом, но крестьяне разыскали их и вместе с гайдамаками окружили. Был поднят вопрос: разделаться ли с ними здесь или где-нибудь в другом месте. Гайдамаки, обыскав их и забрав все, что только можно, предложили их всех тут же перерезать. Но старики крестьяне заявили гайдамакам, что они расправятся со своими жидками сами, только не здесь в деревне, а где-нибудь за селом. Евреев, вместе с женами, и детьми, а с ними и меня, посадили на дровни и повезли по направлению к Проскурову. По пути молодые крестьяне хотели с нами расправиться.

— Убьем их тут.

Но старики настояли на том, чтобы передать нас в руки властей, которые уже сами и учинят расправу. Нас привезли в проскуровскую комендатуру, а оттуда препроводили к станционному коменданту на вокзал. Тот в свою очередь препроводил в штаб военно-полевого суда. Оттуда нас обратно вернули в комендатуру, а оттуда в камеры для арестованных.

Но я камеры избег.

За время этих переходов я все ждал удобного момента.

…И незаметно сбежал.

21. «Земельный комитет»

Ходил по Проскурову, одетый в крестьянское платье, и подслушал заявление гайдамаков, обращенное к толпе христиан, что с двух часов повторят вчерашнюю резню. Услыхав, я отправился в дом своих родителей, что бы предупредить их об этом. Кроме родителей и сестер, я застал в доме своего младшего брата и одного дальнего родственника. Из окна мы вскоре увидели, что к дому приближаются 5 гайдамаков с помощником коменданта, который был хорошо знаком с моим младшим братом и дал даже ему разрешение на право ношения оружия.

Старика отца и женщин отправили на чердак.

Сами открыли двери гайдамакам.

Вошедший К. заявил, что он пришел искать в доме «тайный аппарат» и оружие. Брат ему заметил, что никакого аппарата в доме нет и что у него имеется только револьвер вместе с разрешением. Он тут же это ему передал. К. сделал вид, что ищет под кроватями аппарат, а затем приказал нам всем следовать за ним.

Отвели в комендатуру, поместили в камеру.

Там уже много было арестованных, как евреев так и христиан, заподозренных в большевизме. В продолжение дня прибыло и еще много новых арестованных.

Наконец привели туда и моего отца.

Его нашли на чердаке и арестовали.

К вечеру в камере оказалось 32 христианина и 15 евреев. Над арестованными всячески издевались, но особенно жестокому издевательству подвергался один поляк, — бывший помещик. Его все время избивали шомполами и подвергали другим истязаниям.

Стали вызывать к допросу.

Допрашивал тот же К., но допрос был самый не серьезный, как бы только для проформы.

На следующий день вечером всех нас арестованных вывели на улицу и построили в шеренгу, отдельно христиан, отдельно евреев. К группе евреев подошел здоровый гайдамак и торжествующе сказал:

— Ну, жиды, больше к нам не вернетесь, всех вас отправим в «земельный комитет».

На их языке это значило — на тот свет.

Повели нас к вокзалу.

По дороге продолжали издеваться, особенно над тем поляком. На вокзале поместили в отдельный вагон. Вечером начали по очереди вызывать христиан. Их, оказывается, вызвали в соседний вагон, где три подвыпивших казака о чем-то спрашивали их, а затем переводили в третий вагон. Прошло некоторое время, и из вагона вывели пять евреев, в том числе моего брата. Когда в продолжение часа они обратно не вернулись и о них никаких сведений не поступало, мы поняли, что их увели на расстрел. Часов около десяти вечера нас, оставшихся 10 евреев и с нами одного русского, вывели из вагона на полотно железной дороги. Евреев отвели в сторону и первым делом обыскали и забрали деньги.

Затем всех поставили в два ряда.

Повели к откосу реки, — на расстояние 4 верст от моста, где стояли вагоны.

Было ясно, что ведут на расстрел.

По дороге шедший рядом гайдамак ощупал мой тулуп.

Я сказал:

— Что смотришь… хорошая ли тебе шкура после меня останется?

Пригрозив прикладом, он мне крикнул:

— Молчи, жидюга, а то набью морду!

Отец обратился ко мне по-еврейски с просьбой не спорить, чтобы они над нами перед смертью не издевались.

Всех привели к откосу.

Приказали снять платье и сапоги.

Все мы остались в одном белье.

Я попросил разрешения попрощаться с отцом.

Мне разрешили.

Я подошел к отцу, и, взяв его за руку, вместе с ним стал выкрикивать слова предсмертной молитвы, упоминая в ней имена своих детей.

Затем нас поставили в одну шеренгу.

Лицом к реке.

Позади раздалась команда.

— Пли.

…Три залпа…

Все упали.

В том числе и я.

Раздались стоны и крики раненых.

Гайдамаки прибежали и стали приканчивать стонавших. Особенно им долго пришлось возиться с русским, который упорно боролся со смертью.

…Все стихло…

Гайдамаки ушли.

Я начал себя ощупывать и удивился, что не только жив, но даже и не ранен. Убедившись, что никого вблизи нет, я бросился стремглав бежать по направлению к ближайшей деревне. В одном месте, проходя по реке, провалился сквозь лед и очутился по колени в воде. Но ни усталости, ни холода не ощущал. Наконец добрался до деревни, пришел в дом знакомого христианина, разбудил его и рассказал обо всем случившемся.

Он плакал, слушая меня.

Но посоветовал не оставаться у него, ввиду близости города. Он дал мне сапоги и платье, Я направился в следующую деревню, а оттуда кое-как добрался до местечка Меджибож".

22. Не захотел ждать

„Мы видели из окна, как целая ватага с шумом и криком, зашла в дом Слуцкого, расположенный под одной крышей с нашим. Вскоре Слуцкий с женой прибежали к нам. Они рассказывали, что у них из квартиры все забрали.

И шубы, и костюмы, и белье. Мы сидели все вместе и ожидали, что будет. Вдруг к нам заходят двое. Они были уже и раньше, но теперь снова принялись искать и шарить по всем углам и шкафам.

Тут старший пристал к Слуцкому.

— Дай 500 рублей.

Тот стал уверять, что денег нет.

Он обыскал его, и, действительно ничего не нашел. Тогда он сел на стул, заложил ногу за ногу и сказал:

— Ну, значить, колы грошэй у тэбэ нэма, так я тэбэ вбью.

Через минуту он попросил, чтобы ему дали кусок курительной бумаги.

Ему дали.

Он поблагодарил, вынул пачку махорки, посыпал в бумагу, скрутил папиросу, закурил.

И спокойно, совершенно хладнокровно сказал:

— Ты лучше дай гроши, а то ий-Богу убью.

Жена Слуцкого сказала, что она пойдет поищет, может быть и достанет. Он ответил:

— Добре, подожду.

Жена ушла.

А он все время сидел с нами, спокойно и мирно беседовал. Но глаза его меня пугали: в них было что-то недоброе, даже страшное.

Прошло около часу.

Слуцкая все не возвращалась.

Тогда он встал.

И совершенно спокойно сказал.

— Я больше ждать не хочу.

Сделал знак.

— Ходим.

Вывел Слуцкого из дома.

И сейчас же раздался выстрел.

Мы выбежали во двор.

…Раненый в бок Слуцкий лежал в луже крови.

23. Риза

Это было на Пасхе.

Я по ремеслу красильщик и живу в Горностайполе давно.

Должно быть, кто-нибудь из соседей указал, что у меня в доме хранится какой-то «очень страшный предмет» потому что утром зашли ко мне несколько повстанцев, вооруженных нагайками и ружьями, и произвели строгий обыск.

Рылись в куче тряпок.

И вот нашли пестро выкрашенное полотно.

— Ось воно, тэ самэ, — с удовольствием крикнули они.

Это был кусок театрального занавеса, купленный мною недавно, чтобы перекрасить его и пошить что-нибудь для продажи.

Я стал им объяснять.

Но они не слушали меня.

Сильно взбудораженные они горячились и кричали, что евреи позволяют себе, уж слишком много.

— Оскверняют христианские святыни, выкалывают святым глаза…

А в доказательство потрясали пестрым обрывком театрального занавеса.

— Риза… риза…

Избили меня.

Потом окутали меня в ризу и вывели в таком виде на базар. День был воскресный, базар полон крестьян. Один из солдат, ведший меня, обратился к ним с зажигательной речью против евреев и кричал, что единственный способ избавления от еврейского засилья:

— Перебить всех евреев и бросить их в реку.

Тыкая пальцем в меня, завернутого в пестрое полотно, он закончил:

— Вот доказательство — до чего уже дошла еврейская наглость.

Крестьяне смотрели на меня с любопытством, со всех сторон они ощупывали полотно.

— Комендантская штука.

Солдаты употребили все свое ораторское искусство, чтобы переубедить крестьян, но все их старания и доводы были тщетны.

Крестьяне остались при своем:

— Это не риза.

Возможно, что до известной степени тут роль сыграли мои хорошие отношения с крестьянами. В качестве красильщика я всегда умел приноровиться к крестьянскому вкусу, в особенности крестьянки приходили всегда в восторг от моей работы.

Солдаты все-таки упрямились.

— Это риза.

И повели меня в штаб.

Там я был арестован и мне объявили, что будет произведено следствие, а потом будет суд с участием самого атамана.

Положение мое было тяжелое.

Я знал, чем, как у нас, так и в других еврейских поселениях, кончались обычно такие следствия: они влекли за собой смертный приговор. По производившимся приготовлениям к следствию, по отдельным словам и замечаниям солдат, я угадывал, что мое дело собираются раздуть в торжественный религиозный процесс.

Но родным удалось подкупить судью.

На следующий день меня допрашивали в присутствии самого атамана и его командиров.

Судья обратил все дело в шутку.

Меня освободили под условием, что я устрою для всех старших богатый обед с напитками в изобилии. Обед мне обошелся в 3000 рублей.

24. Томление

Я горностайпольский столяр.

Числа около 10-го апреля я услышал шум и крик в соседнем доме. Вышел во двор и увидел как дочь соседа еврея, молодая девушка, отбивается, призывая на помощь, от разъяренного солдата. Ей удалось вырваться из его рук и убежать.

Солдат рванулся вслед за ней, но ему преградил дорогу отец девушки. Взбешенный бандит, с ожесточением, размахивая со всей силой, стал бить отца рукояткой револьвера по лицу. Жертва упала бесчувственно на землю, а руки бандита прилипли от крови к револьверу.

Ругаясь, — паршивые жиды… коммунисты! — он направился в мой дом.

Я быстро вбежал в дом и, заперев за собой двери, выпустил жену и детей в сад, чтобы они могли пробраться к соседям. Чем дом соседа мог считаться более безопасным, нежели наш, — я не сознавал. Уж так велось у нас: одна семья пряталась у другой в смертном томлении.

Солдат увел меня с собой.

Оставил меня под надзором в покинутом еврейском доме. Ушел и вернулся еще с двумя евреями, сильно побитыми, и опять ушел. Так постепенно он натаскал 13 человек старых и молодых, были и 2 женщины.

Наконец, вспотевший от усталости, он развалился в удобной позе на стуле и, закурив папиросу, спросил нас:

— А вы сегодня чаю еще не пили?

И сам же ответил:

— Ничего, я вас напою сырой водой.

Докурив папиросу, он в сопровождении солдат вывел нас на улицу.

Скомандовал стать по два.

— Шагом ма-а-рш! — повел нас к реке.

Нам приказал петь.

Они зорко следили, чтобы мы достаточно громко пели и заставляли идти в ногу, побуждая к этому нагайками. Среди нас были 2 пожилые женщины и старик свыше 70 лет. За нами бежали крестьянские ребятишки с веселым визгом и радостными возгласами. Мы стали просить бандитов освободить женщин и старика, так как они плачем, воплями, частыми падениями от усталости и страха так действовали на нас, что у нас мутилось сознание.

Они согласились освободить женщин только.

Но старика продолжали гнать.

Пришли на берег.

Старший поставил нас в ряд по старшинству, так что старик оказался первым, а мальчик лет 15 последним. Старший объяснил, что первым бросит в реку старика.

Чтобы не видал, как друге купаются.

Мы готовились к смерти.

Солдаты уже готовились приступить к работе, но один из них увидел, что кто-то машет платком, приближаясь на велосипеде.

Это был атаман Ковалюк.

Он отозвал старшего в сторону и стал просить его освободить нас

Тот долго не соглашался, но, наконец, уступил. Нас повели обратно в город. Приближаясь к базару, заставили петь солдатскую песню «Чубарики».

Потом освободили.

Квартиру я застал разгромленной и узнал, что за наше освобождение было внесено 4000 рублей.

25. «Яблочко»

12-го мая стали появляться на улице Умани группы повстанцев. Они преследовали проходивших, главным образом, евреев. Один из повстанцев, молодой парень, завидев проходившую через улицу барышню-еврейку, стал нагонять ее, держа в руках раскрытый нож.

Догнал.

Ударил ножом по лицу, потом в бок.

Она упала.

…Состав повстанцев был весьма разнообразен, начиная от подростков и кончая седобородыми стариками.

Наш дом окружили со всех сторон и подвергли жестокому обстрелу из винтовок.

Я бросился к телефону.

Просил коменданта оказать помощь.

Он ответил:

— Раз обстреливает повстанец, то беспокоиться нечего.

Еще звонили, теперь ответили:

— У вас засели большевики.

Обстрел дома, как потом я узнал, был вызван тем, что в одном из флигелей помещался большевистский жилищно-реквизиционный отдел.

Я опять звонил.

Ответили:

— Обратитесь к командующему восьми сел.

Тем временем со двора неслись душераздирающие крики и вопли мужчин и женщин, слышалась площадная ругань, звуки ударов.

Кто-то нервным голосом кричал;

— Поведите меня к директору банка, он русский человек, он скажет, что я не комиссар, что я не причастен…

Это был жилец, служащий банка, русский. Его убили.

Слышалась команда: Раз… два… три…

Команда смешивалась со звуками распеваемой частушки:

…Яблочко,

Куда ты катишься…

И самое командование на мотив того же «яблочка».

А затем раздался залп.

…Вопль людей…

Я снова бросился к телефону.

Комендант ответил:

— Лично приеду.

Но не приехал.

Крики и выстрелы продолжались до ночи. Вечером постучали в дверь.

Я открыл:

— Зайдите все.

Была полна лестница повстанцев. Старший спросил:

— Не звонил ли я к коменданту, и, получив утвердительный ответ, приказал повстанцам уйти, а сам зашел в квартиру только с двумя. Произвел обыск, ничего не нашел и сказал:

— Спите спокойно.

…У вошедших с ним солдат руки были в крови.

26. У стенки

Когда повстанцы вошли в Умань, в нашей квартире собралось очень много людей, — женщин, мужчин и детей. Вошли люди с винтовками, в фуражках с перевернутыми назад козырьками.

— Большевики есть?

Затем спросили оружие.

На отрицательный ответ раздалась площадная брань. Не может быть, чтобы у жидов не было оружия… знаем мы вас жидов, знаем ваши жидовские махинации! Набросились на квартиранта.

— Ты комиссар?

Забрали в отдельную комнату и долго жестоко избивали. Это обвинение они предъявили почти каждому мужчине, находившемуся в комнате, и кричали:

— Мы вам покажем коммуну!

Затем всех вывели во двор.

По дороге били, не отличая мужчин от женщин, взрослых от детей.

Скомандовали:

— К стенке!

Затем отделили женщин и детей.

Предчувствуя недоброе, мы умоляли взять у нас все, что угодно, только помиловать наших…

Раздалась команда:

…Раз… два… три…

На наших глазах убили наших родных и знакомых. Спасся только мой шурин, убить его помешала моя сестра, жена его. Она бросилась на шею убийцы.

…И пуля угодила в нее…

Когда везли ее в больницу, по дороге кричали:

— Жидов спасать не дадим!..

…Умерла в больнице.

27. По-хозяйственному

Когда к нам в Дубово вошли повстанцы, в дом мой явилось несколько солдат, за которыми следовали двое порожних подвод. Они принялись постепенно хозяйничать. Забрали все, что попадалось им в глаза, и то, что было заперто. Вещи они укладывали спокойно и хозяйственно на подводы. Забрали всю посуду, ножи, вилки, наволки из подушек и подушки, даже мою старую и наполовину негодную корзинку для белья. Из ушей моей девочки вынули серьги. У меня сняли кольца, когда уже комнаты опустели, потребовали у меня спичек и свечей, пошли вместе со мной на чердак. Все вещи, которые я там спрятала, тоже забрали.

Потом даже попрощались.

И уехали.

28. Десять розог

У меня в Дубове аптека.

Зашли повстанцы, потребовали денег, один из них, указав пальцем на моего старшего сына, заявил:

— Я этого коммуниста убью.

Я крикнул:

— Убей меня!

Он спокойно ответил:

— Раньше убью его, а потом тебя.

И ударил его по голове обнаженной шашкой.

Сын мой упал, как подкошенный.

Мы пытались крикнуть о нашей горести, я и моя жена, но нам было заявлено, что если мы хоть пискнем, будем приколоты. Убийца, видя, как сын мой агонизирует, бросился к нему с тем, что бы доколоть, но раздумал и вложил шашку в ножны. В аптеку вошел фельдшер.

— Кто этого убил, спросил он.

— Вот они, указал я.

Он обернулся к солдатам и сказал:

— Товаров не трогайте мы их сами заберем.

Я воспользовался его присутствием и побежал за водой, чтобы облить моего умирающего сына. Когда я отирал ему лицо, в аптеку вошли еще два солдата и принялись кричать на нас и сказали, что сейчас убьют меня и моего младшего сына.

Я стал умолять их.

Тогда они приговорили его к 25 розгам.

Я сам велел моему сыну лечь для экзекуции.

Он лег рядом с лужей крови, в которой уже на веки почил мой старший сын.

…И тут же нагайкой со свинцовым наконечником, рукой молодого зверя, мальчишкой разведчиком, отсчитано было моему младшему сыну 10 розог.

29. Мертвая рука

Я выскочил через окно, но меня увидал и тотчас поймал другой солдат, у которого в одной руке был нож, а в другой обнаженная шашка. Он стал ругаться, а затем приговаривал:

— Вот вам коммунисты, вот вам Вуль(? — Д.Т.), вот вам коммуна…

Начал наносить мне удары ножом. А потом сказал:

— Идем в Духонин штаб.

В штабе солдаты стали меня избивать.

В это время подошел офицер, среднего роста, полный, краснощекий, стал распоряжаться и отдавать команду. Все распоряжения отдавал на русском языке. При мне он назначил двух солдат быть палачами. Один из них был молдаванин, другой русский. При мне же он разъяснил солдатам:

— Женщин не трогать, мужчин рубить.

Объяснил, как рубить по команде:

— Делай раз — поднять шашку, делай два — наклонить, делай три — рубить!

Меня увели в погреб.

Когда я спустился туда вместе с палачами, я увидел первые три трупа, которые там лежали. Около одного из них лежала его отсеченная рука.

Палач поднял мертвую руку.

— Показал мне ее.

— Видишь?

Я понял, что меня ждет.

Стал просить палачей, чтобы пристрелили.

Ответили:

— Пули шкода.

Затем мне велели стать лицом к погребу, и по команде нанесли мне удар шашкой по голове.

30. Случай в Коростене

В одном доме, из которого хозяева скрылись, осталась, лишь одна старуха-еврейка. Погромщики пришли в этот дом и потребовали, чтобы их накормили. Старуха их любезно приняла и обильно накормила. Те поели, поблагодарили за угощение, и ушли, ничего в доме не тронули. После их ухода к еврейке в дом вбежал тяжелораненый еврей и стал молить о помощи.

Старуха побежала за помощью.

Было темно.

Она незаметно для себя наскочила на тex самых погромщиков, которые были у нее на квартире и закусывали. Они спросили, куда она бежит, и она объяснила, в чем дело. Тогда погромщики вернулись к ней о квартиру и один из них, засучив рукава, вымыл руки и по всем правилам сделал еврею, перевязку. Когда они ушли, то еврей заявил старухе:

Ведь это были те самые…

— Какие?

— Которые меня убивали.

31. Сын

Нас повели к черкасскому вокзалу.

Мы приготовили документы, но на станции никто нас не допрашивал, а группа солдат погнала нас за линию. Раздели нас, оставили в одном белье.

И стали расстреливать.

Первым упал Коневский.

…Что было после, — я не знаю.

Очнулся я вечером, в темноте; боль в костях и животе была такая острая, что я сейчас же снова потерял сознание, но через несколько минут пришел в себя. Рядом со мной лежали трупы. Я поднялся на ноги, белье мое было все в крови, недалеко от меня раздавались стоны умирающего. Я собрал все свои силы и стал пробираться к нему. Кругом никого не было, совершенно тихо, и в тишине стоны явственно слышались.

Я, однако, его не мог найти.

…Опять потерял сознание.

Сколько я пролежал в забытьи не знаю, но когда очнулся, то оказалось, что я лежу рядом с Коневским, и что это он стонет.

— Коневский, — обратился к нему, — может вы встанете, и мы постараемся пробраться домой.

— Нет, — ответил он, — я умираю. Прошу вас: найдите сына, положите его рядом со мной, я его хочу перед смертью обнять.

Мне удалось найти его сына.

Он был мертв.

Я отца придвинул к нему.

Он его обнял, заплакал, вздохнул и умер.

32. Жена

Когда у нас в Черкассах был погром, евреи прятались. Кто-то из русских соседей указал, что в саду земской больницы скрываются евреи. Народицкий и его жена увидели смотрителя больницы и двух сестер, выходящих из больницы. Они подбежали к ним и стали умолять их спрятать.

Те отказали.

В это время подошло несколько бандитов, они обратились к Народицкому.

— Идем на вокзал.

Жена стала умолять их отпустить его.

Они ее успокаивали:

— Ничего, не беспокойтесь, мы только проверим документы и отпустим его сейчас же.

Жена пошла с ними. Всю дорогу она упрашивала их.

— Отпустите нас, берите, что хотите. Мы здесь поблизости живем, идемте с нами, мы отдадим вам все деньги.

Ей ответили:

— Ты можешь идти, а у него мы проверим документы и отпустим.

Так их довели к мостику возле польского кладбища. Там поджидала еще одна банда.

— Ведем коммуниста, — крикнули им.

Народицкий никогда ни к какой партии не принадлежал. Несчастные поняли, что их ждет, и стали снова умолять отпустить их.

Они опустились на колени.

Стали клясться, что никогда ни к какой партии не принадлежали.

Тогда бандиты отбросили жену.

Крикнули ей:

— Молчи, если не хочешь, чтобы тебе глаза выкололи!

Его они повалили на землю.

Выстрелами убили.

Жена страшно стала кричать.

Ей сказали:

— Теперь уж нечего кричать, иди.

Она пошла, плача и крича по улице.

Какие-то бандиты ее встречали… избивали прикладами, сна очнулась в земской больнице… привели ли ее туда или она сама пришла… она не помнит.

33. 9-ти лет

Мы все находились в доме: наш сосед, его жена, мама, сестричка, братик и я. К нам забежала другая наша соседка, у которой только что убили мужа, и стала просить отвести ее куда-нибудь. Наш сосед и я пошли с ней. Не успели мы еще открыть дверь, как ввалилась банда.

— Куда идешь, — спросил один.

И два раза выстрелил.

Сосед упал подстреленный.

Я убежал в одну комнату, наша соседка в другую. Там ее убили. Я все время сидел под кроватью и оттуда видел, как один, в форме матроса, расстреливал всех. Все солдаты молчали. Не требовали денег, ничего, не кричали. Пробыли они минут 5. Когда они ушли, я вылез из-под кровати.

И увидел, что все мертвые.

Я выскочил из окна и бросился бежать. И прибежал на наш черкасский вокзал. Там я видел, как растравливали евреев, слышал крики. Но я не плакал. Я собирал патроны, как будто ничего не случилось, как будто маму не убили… я совсем все забыл. Что было на вокзале… рассказать… не могу… это слишком… страшная картина. Потом я бегал по городу, прибежал на берег. Ходил по берегу. Меня не трогали, думали, что я русский. Ко мне подошел какой-то солдат, дал мне мешок и сказал:

— Иди, грабь.

34. Сиротки

Старику Брусиловскому сказали, забрав все вещи:

— Иди с Богом.

Он пошел, его застрелили в спину.

Оставшиеся женщины сидели в сарае, и видели, как соседские прислуги расхищали их добро. Прислуги заметили их и подбежали к бандитам:

— От це жидовка бачила, як мы бралы, — крикнула одна, — пойдить и убыйте их, бо як вы уйдете, нас в тюрьму посодять.

Бандиты бросились за женщинами,

Брусиловская убежала в сад, но ее догнали, и она стала умолять:

— Товарищи, у меня мужа убили трое сироток осталось. Я в положении. Кому я могу повредить. Умоляю вас, не лишайте моих деток матери.

Ей крикнули:

— Ничего им не будет, твоим жиденятам, молчи! И убили ее.

35. На вокзале

Маруся Украинская очень похожа на русскую, и потому ей удалось пробраться на вокзал в Смеле. Все солдаты были пьяны. Она обратилась к матросу с просьбой за арестованного еврея.

— За жида просишь, — сказал он, — что они вам хорошего сделали? Да, впрочем, я могу… помиловать. Я все могу. Вы знаете, я ужасно ненавижу жидов, но вашу просьбу исполню: идите, забирайте вашего жиденка.

А на вокзале шел визг, гам, смех, самое непринужденное веселье. Среди банды она узнала черкасских гимназистов, гимназисток, офицеров, людей общества. Все отплясывали под звуки граммофона.

36. 93 года

Моему мужу 93 года.

Когда евреи бежали из села Орони, я должна была искать для своего мужа подводу, потому что идти он не мог. Но мужики, к которым я обращалась за подводой, отказали мне, говоря, что они получили строгий приказ:

— Евреев не возить.

К нам ворвалось 10 повстанцев и потребовали, чтобы мы им указали, — где находятся наши сыновья-коммунисты.

Начали бить нас.

Старик отдал им последние 200 рублей, и они ушли. Дальше оставаться дома мы уже боялись и решили куда-нибудь спрятаться. Мы стали пробираться в сарай. Мне это удалось.

А старика уже заметили и повели в ближайшую хату. Я слышала, как они требовали у него, чтобы он выдал сыновей.

Он с раздражением ответил:

— Оставьте меня в покое.

Выстрелили в него 3 раза.

Он упал.

Тогда уже мертвому, ему разрубили голову и разрезали лицо. Раздели его и забрали все вещи.

Слышала, как они говорили между собой.

— Надо найти его жену, она тут где-нибудь. Хорошо запрячь ее, чтобы она отвезла мужа к реке.

Другой сказал.

— А потом мы ее утопим.

Я начала пробираться через заборы, пока не добралась до конца деревни. Там знакомый крестьянин сжалился надо мной, но боялся пустить к себе в хату и запер меня на ключ в сарае с картофелем.

37. Раскаявшийся староста

20-го марта пришли к нам в деревню Печки десятка два струковцев. Они были назначены охранять реку и сторожить пароходы.

— Будут пароходы, — говорили они, — будут золотые браслеты, часы и хорошие сапоги.

Часть их расквартировалась в деревне. Меня встретил на улице струковец и крикнул:

— Ты еврей… коммуны вам захотелось! Вы ее найдете в воде или под водой!

Я стал ему возражать.

Вокруг собрались крестьяне.

Солдат оказался недалеким, ему нечего было отвечать на мои доводы, и крестьяне смотрели на него с иронией.

Он отпустил меня и ушел

Вечером струковцы согнали местных евреев и перед пулеметом потребовали контрибуцию.

Сошлись на 2000.

Стало спокойно.

В это время стал наступать большевистский отряд. Евреи оставили деревню и кое-как попрятались в окрестностях. Струковцы победили. Когда через 3 дня евреи вернулись в деревню — их дома были совершенно разгромлены и все хозяйство исчезло. Оказалось, что почти все вещи были забраны местными крестьянами. Я начал настойчиво требовать, чтобы крестьяне вернули мне награбленное. В этот день струковцев не было в деревне, крестьяне испугались и начали понемногу сносить мою домашнюю утварь.

Мне сказали:

— Сосед забрал перину и подушку.

Я пошел к нему.

Он напал на меня зверем — кричал, как я осмеливаюсь требовать у него, — старосты деревни, грозил меня арестовать и передать в руки струковцев, как коммуниста. Я увидел, что произошла какая-то перемена в моем соседе. Он был всегда спокойный, своеобразно совестливый, со мной был всегда добр. Я понял, что мне нельзя больше оставаться в деревне, я должен отсюда выбраться, дабы спасти жизнь, Я вышел из дому и немедленно, как на прогулку, чтобы не заметили меня крестьяне из деревни. По дороге я, по поведению крестьян, заметил, что со мной должно тут что-нибудь случиться.

Я зашел на минуту в хату к мужику.

Вслед за мной вбежал туда староста с ружьем.

— Ага, ты тут… ты хочешь удрать, — я тебя сейчас застрелю!

Насилу мне удалось успокоить старосту.

Он ушел.

Приказал мне ждать десятников.

Я снова незаметно выбрался из хаты и, крадучись, через заборы, поля, утопая по горло в воде, добрался до реки, а оттуда переправился на лодке в Остер. Потом узнал: пришли струковцы на следующий день в деревню, вывели все тамошнее еврейское население, стар и млад, за деревню в поле, потребовали денег. Кто имел — откупался, остальных раздели почти догола. Мой отец, 75-летний старик, не имел при себе денег, — и был убит.

Никого в деревне не осталось.

Разбежались.

Теперь крестьяне, когда их посещаем, относятся к нам довольно дружески, а староста, хотевший меня застрелить, попросил у меня извинения и говорил:

— Сам не знаю, что со мной тогда было.

38. На мелком месте

Зашли 2 солдата и начали требовать денег. Я им отдал 200 рублей, бывших при мне. Они этим не удовлетворились и приказали мне идти с ними. Я знал, что это грозит мне большой опасностью, потому что уже было несколько таких случаев, и евреи возвращались всегда с такими увечьями, что их трудно было узнать, и передавали о страшных вещах. Я начал умолять солдат и предлагал им разные вещи. Но ничего не помогло, меня начали бить, я должен был идти.

Они привели меня к ручью.

Бросили в воду.

Всячески пытались меня утопить.

Но вода там была очень мелка.

Они швыряли меня во все стороны.

Но не помогает.

Я все-таки жив.

Тогда они меня вывели за деревню и бросили в пруд, что возле водочного завода. Тут смерть была уже неминуема. Но случайно проходили двое знакомых крестьян. Они заступились за меня.

— Хороший жид, — уверяли.

Солдаты, ругаясь, оставили меня.

39. Живая могила

Во время григорьевского погрома в Елизаветограде я жила с мужем в своем доме на Крепостной площади. Соседи были все русские, мы с ними многие годы жили в дружбе. При первых тревожных слухах, муж стал прятать вещи. Это заметила соседка, она силой ворвалась к нам.

И заявила:

— Прятать ничего не стоит, жидов все равно всех убивают.

И стала перечислять фамилии убитых.

Мы покинули дом и спрятались у христианина Бугаева, просидели у него в погребе 3 дня. Но потом он выгнал нас из своего дома, хотя по улицам шла сильная резня.

Мы бросились к другим соседям — христианам.

Всюду получали отказ.

Два часа блуждали мы по улицам, никуда нас не пускали. Наконец один из бывших знакомых спрятал в сарае одну меня и не пустил звать мужа, который ждал на улице результата переговоров.

Он пошел за ним сам.

И не вернулся.

Я стояла в сарае и ждала мужа — не знаю сколько времени. Уже стемнело.

За сараем разговаривала группа соседей.

Я узнала из их разговора, что мужа загнали на христианское кладбище, неподалеку, и легко ранили в плечо. Затем раздели донага и бросили в заранее вырытую могилу. Стали засыпать землей.

Муж сел в могиле.

Стал умолять не убивать его.

Мольбы не помогали.

Тогда он принялся выбрасывать руками из могилы землю.

Убийцы не препятствовали. Они только смеялись:

— Посмотрим, кто одолеет. Их было 5 человек.

Когда мы впоследствии откопали его, он лежал лицом вниз, с согнутыми ногами и ртом, забитым землей. Во время осмотра подошел к кладбищу человек с шашкой и начал кричать:

— Чего тут, жиды, собрались, мало вас перебили? Вон отсюда в Палестину… Это вам все коммуна наделала!

Стоявшие тут крестьяне сочувственно поддержали его. Я, в числе прочих евреев, под улюлюканье толпы, ушла с кладбища.

40. Гимназистка Доня

Мы таились в погребе у русских.

Килю спросили:

Где спрятанные жиды?

Она указала, где подвал, и в благодарность получила какой-то металлический предмет. Боясь расправы, я убежала, успев захватить одну мою девочку. Остальные четверо моих детей забились в угол сарая.

Их застигли.

— Русские или жиды?

Они отвечали:

— Русские.

Тогда старшего, Сему, заставили расстегнуть штаны.

Убедились — еврей.

Приказали стать к стенке, распахнуть гимназическое пальто и приготовились расстрелять. В это время въехал во двор конный отряд, с офицером во главе. Офицер подошел к сараю и крикнул:

— Не сметь расстреливать ребенка, иначе я вас расстреляю! Не помните разве приказа: женщин и детей не трогать.

Но уходили одни…

…Приходили другие…

Елизаветградский погром превращался в дикую кровавую оргию. Когда я вернулась, наконец, к детям, двор был усеян трупами. У Мани Каган отрезана одна грудь. Муж ее искромсан до неузнаваемости, на всех трупах следы мучительной жестокой смерти. Резника Зайцева сперва душили, стянув с двух сторон на шею шарф. Потом тянули за высунутый язык, отрезали ухо…

Расстреляли.

Гимназистку Доню изнасиловали.

Потом бросили в погреб, где она умерла от потери крови во время изнасилования. Доня умоляла оставить эту пытку и убить ее.

Но они не согласились.

…Брата они заставили смотреть, как они насилуют сестру.

41. Бабы

Мы живем в Елизаветграде по Петровской улице, где гостиница «Неаполь», в глубине двора, а впереди — все русские. Некоторые из русских долго защищали дом от налетов. Но, наконец, пришла большая банда и разграбила несколько квартир.

Выволокли на двор для расстрела турка.

Он показал документы, что он турецко-подданный, но ему не верили.

— Це мабуть тоже жид, только вин прикидывается туркой.

Потом отпустили.

К нашей квартире подошло трое.

Один высокий в розовой рубашке и брюках цвета хаки, другой низенький, косой, в рубашке навыпуск, третий одет по-военному.

Искали нашу дверь.

Девушка Фаня умоляла через окно:

— Мы бедные, не убивайте нас.

Высокий сказал:

— Мы вас не убьем.

— Перекреститесь, что не убьете.

Перекрестился.

Я спустилась вниз, открыла дверь. Они вошли в спальню.

Там лежала сестра моя, девушка, уже третий месяц больная плевритом, страшно изможденная. Они взглянули… и остолбенели.

Высокий сказал упавшим голосом.

— Дайте денег.

Отдали, что имели.

Они стали шарить под кроватями. Из-под кровати сестры вытащили больного старика Ланга.

Приставили револьвер к его виску.

— Плати 10.000, или убьем.

Еле откупили за 25 рублей.

Проводила их вниз.

Подошла к воротам.

Вижу у подвала, где портной Воробьев, пятеро вооруженных ломают дверь, а у ворот толпа баб и детей подбадривают:

— Ломай сильнее!

Вломились в подвал.

Оттуда раздался плач и несколько выстрелов. Вскоре грабители вышли и хотели уйти. Но бабы кричали:

— Не оставляйте их в живых… убейте!

Te вернулись и убили всех — 18 человек.

Когда убийцы ушли, бабы всей толпой бросились в подвал.

Они тащили решительно все, нужное и ненужное, что только попадалось под руку.

Убитых раздевали догола.

42. Хохлушка

Я христианка и была все время во дворе, видела, как толпа баб и девушек пришла грабить в гостиницу Неаполь, где я служу.

Пришли и солдаты, спрашивают меня:

— Кто из людей в подвале?

— Это сарай, — говорю, — там нет никого.

Одна баба крикнула:

— Неправда, там жид живет… я сама кажысь туда молоко носила.

Солдаты выломали дверь.

Ограбили, хотели уйти.

Но одна хохлушка не дала им уйти.

— На що ви их, бисовых душ, оставляете на нашу голову… убейте их.

Они вернулись и всех вырезали.

Начался грабеж.

Разграбили и гостиницу.

Одна хохлушка, с кнутом в руках, вышла во двор, волоча большую плюшевую скатерть. Завидев русских, укоризненно смотревших на нее, она сказала:

— Стою на новом базаре, около воза, а солдаты идут и кажут: чего вы, тетка, стоите, тай вси берут, берить и вы. И я прийшла. Только некогда, треба бигты, а то коней ще заберуть.

…Утром пошла я на Кущевку. Возов наехало, как на ярмарке.

Слышу, старушка одна, торговка, спрашивает у крестьян:

— Може у кого яички, а може сыр есть.

— Ничого нема, тетка.

— Так чого же вы прыихалы?

— Тай говорили, что жидов грабят.

43. Дети

Мне 12 лет.

У нас в местечке Златополе погром начался тому назад два месяца, две недели и еще три дня. За день до того, было большое гуляние, праздновали первое мая. Пели песни, играла музыка, ходили с флагами. Я тоже ходил, а дядя сидел дома — ему было не до того: сильно избили его старшего сына, когда он проезжал мимо одной деревни. На другой день листопадовцы и другие крестьяне вошли в Златополь, подожгли магазины еврейские и убили 11 человек. Потом пришли солдаты, начался бой между ними и «нашими». Листопадовцы победили, «наши» и солдаты уехали. Ночью опять начался погром. К мужикам присоединился Лопата с шашкою.

Убивали.

Я и двоюродный брат мой, студент, спрятались в одном дворе.

Нашли нас.

У брата отняли все, убили, стянули сапоги, платье, оставили лежать нагим.

Один спросил меня:

— Ты русский?

Я сказал:

— Нет, еврей.

Бывший с ними мальчик 11-ти лет, Вася Тихоменко, который учился вместе со мной во второй классной приходской школа, сказал солдатам:

— Убейте его.

Но другой, Ваня Качур, 10-ти лет, тоже мой товарищ, просил не убивать.

Солдат сказал:

— Нехай мучается.

И ушел.

Я сейчас же перелез во двор к дяде, в погреб, где застал дядю, тетю и многих других, человек 40. Пришли солдаты, вытащили всех, поставили к стенке.

Начали стрелять.

Я и моя сестра Бейла, 13-ти лет, вытянулись по земле и притворились мертвыми, — мы читали когда-то рассказ о мальчике, который так спасся от медведя.

Убили 8, и 8 ранили.

Мне показалось, что солдаты ушли.

Я поднял голову.

Вдруг подбежал один с шашкой, ударил по голове, я в крови упал… сполз в подвал. Туда сползали друге раненые.

В погребе лежали три дня.

Потом я пошел домой к своей маме.

По улицам ходили солдаты и разгоняли баб.

— Идите домой, вы уже достаточно набрались.

…Маму нашел убитой.

44. 30 сребреников

Зашли на нашем дворе в квартиру Фиша, там же скрывался присяжный поверенный с женой. Они дали огромный выкуп, их обещали не трогать, только велели уйти из этого дома. Лишь только они вышли на улицу, — застрелили сына Фиша. Альшванг же был ранен.

Жену его не тронули.

Она села на тротуар и стала кричать:

— Убийцы, за что убиваете?

К ней бросилась толпа.

…и убили ее…

Была также убита мать Кошарского. Она была убита потому, что просила убить ее вместо сына.

Убийцы ответили:

— Хорошо, мы исполним твою просьбу.

Убили ее.

А потом сына.

Большое участие в погроме принимал дворник наш Ерусаленко.

Он подослал к нам солдат.

Они не могли нас найти, так как то место на чердаке, где мы прятались, нельзя найти непосвященному. Минут через 20 по уходе солдат, на чердак пришел Ерусаленко, зажег спичку и стал искать нас. Сейчас же открыл нас и поспешно ушел.

Мы поняли, что он пришлет убийц.

Бросились с чердака из этого двора, хотя по всем улицам шла резня.

Ерусаленко потом хвастался официанту в столовой, что у него 30.000 рублей, кроме массы вещей.

Вещи он вскоре увез в деревню Сентово, вблизи Елизаветгрода, и, говорят…купил там большой дом.

45. Убийцы и защитники

Я живу у вокзала, христианка, но была за евреем замужем.

Погромное настроение у нас в Елизаветграде началось вместе с приходом григорьевских войск. Но и раньше, особенно в очередях, слышались угрозы. Приписывали евреям рост цен.

Бабы кричали:

— Все наши несчастья от жидов. Когда уничтожим их коммуну и чрезвычайку, тогда станет дешево.

И возлагали свои надежды на Григорьева.

За неделю до его прихода русская прислуга стала покидать еврейские дома.

Еще когда григорьевский полк был впервые в городе, в конце апреля, настроение его уже было определенное. Однажды русский рабочий, чтобы отделаться от своего квартиранта русского, привел солдат и указал им на него, как на коммуниста.

Тот вырвался и побежал в штаб.

— Ваш хозяин жид? — спросили там его.

— Нет, русский.

— Жаль… если бы жид, немедленно расправились бы.

Потом полк был отозван.

В городе остался небольшой отряд.

Коммунисты разоружили его.

И вот, в половине мая, после жестокой орудийной канонады, масса войск и разного люда в шинелях, с винтовками, револьверами и бомбами, ворвались в город. Тотчас же начался погром, начиная с Вокзальной улицы.

Я оделась сестрой милосердия.

С подругой, беспокоясь за участь близких, побежали в город, стараясь опередить солдат, звавших друг друга на Большую и Дворцовую. Мы забегали в дома знакомых, но там видно все спрятались, — всюду было пусто. Подбежали к дому Гомберга, на Большой, рядом с пассажем, — у этого дома сквозной вход. Там друзья евреи. Мы стали у ворот с Банной улицы, как наименее крепких, и, как сестры милосердия, отводили банды.

Всю ночь дежурили у ворот.

С нами дежурили и 2 крестьянина, не допустившие убить артистов-евреев, румынских подданных. Они жили неподалеку от гостиницы, их вытащили во двор и хотели расстрелять, но благодаря заступничеству крестьян, лишь заставили петь и плясать, потом отпустили.

Дом Гомберга от пассажа отделен высокими постройками.

Два дня подряд квартиры в пассаже грабили, и евреев убивали. Часть их через высокие постройки хлынула во двор Гомберга, свыше 100 человек, с разных сторон. Они попрятались по сараям, а мои знакомые скрылись на чердаке. Этот чердак отделялся от чердака пассажа лишь тонкой стенкой, а там шли убийства, слышались мольбы, душераздирающие крики, стоны убиваемых и недобитых людей.

У знакомых был грудной ребенок.

В страхе, что он заплачет и привлечет убийц, некоторые решили пожертвовать ребенком и, если он заплачет задушить его.

К счастью, он не заплакал.

Трое суток мы продежурили с подругой у ворот дома, принимая всевозможные меры, что бы отводить погромщиков. Потом решили отправиться в красный крест за площадкой для уборки трупов. По дороге мы видели, как всюду убивали евреев, на улицах и во дворах масса трупов, из ворот выбежала женщина с криком:

— Боже, убивают… режут…

Мы зашли во двор.

…5 трупов в лужах крови…

Следом за нами вошел матрос.

Он утирал пот, ливший с него ручьями, и вид у него, был озверелый.

— Что вам нужно? — спросил он.

Ответили, что пришли убирать трупы.

— Идите в штаб, возьмите разрешение.

Ушел.

Тут нам сообщили, что этот матрос расстрелял лежавших во дворе, а потом приканчивал их шашкой. Трупы были в ужасном виде: разрезанные животы, руки, ноги… виднелись внутренности… весь двор залит кровью.

В субботу появился приказ о прекращении погрома.

Разъезжала милиция.

Но при ней же продолжался грабеж.

Мужичок, направлявшийся в город с мешком в руках, остановлен был ими.

Он заискивающе спросил:

— Что же, нам уже нельзя… уезжать надо?

— Да, да, уезжайте. Теперь вы нам привозите уж хлеба, сала…

Идет баба с мешком и весами. Я обращаюсь к милиции.

— Почему же допускается грабеж?

— Ничего, в деревне весы пригодятся, — отвечает милиция.

Встречаю двух верховых, по виду интеллигентных. В руках у них сорванные дощечки с названием улиц — «Ул. Ленина», «Улица К. Маркса».

Поняла, что штабные.

— Вы из стражи?

— Нет, мы катаемся.

— В такое время катаетесь?..

Улыбаются.

Сказала им, что у нас крестьяне разграбили имущество.

— Это ошибка, сказал старший, — вы русские, вас не тронут… но ошибки бывают.

И добавил многозначительно:

— Лес рубят, щепки летят.

Я спросила:

— С кем имею честь говорить?

— Я командир Павловского полка.

46. Душа обывателя

За 2 дня до Елизаветградского погрома вооруженные люди вошли во двор, где я живу, и спрашивали русских соседей:

— В каких квартирах живут жиды?

Те указали.

Пришедшие записывали.

А потом посоветовали христианам свои двери отмечать крестами.

Обеспокоенный, я спросил соседей:

— Что это значит?

Они отвечали:

— Скоро будут резать евреев.

Я пошел к базару, догнал вооруженных и спросил:

— Зачем вам, товарищи, нужно знать, где живут в нашем доме жиды?

— Кто вы такой? — спросили они.

— Я православный.

— Тебе бояться нечего, — сказали они, — а жидов мы скоро будем, резать.

На базаре знакомые евреи рассказывали, что и у них был опрос.

Вскоре же в город ворвались григорьевцы.

Мы с женой поспешили уйти из дому.

Жена с грудным ребенком на руках пошла к сестре, а я в другую сторону, на кирпичный завод брата. На углу мы расстались. К жене подбежала шайка и много баб, остановили ее с криками:

— Бей жидовку!

Один хотел ударить ее шашкой, но промахнулся и попал в ребенка, — у того сделалось сотрясете мозга, от которого он вскоре помер.

Я тем временем шел на завод.

По дороге я видел массу трупов, валявшихся на улицах.

Проходя мимо дома Лейбы, я слышал из квартиры живущего там члена окружного суда М. мольбы хозяина дома:

— Ради Бога не губите нас, я готов все вам отдать, но не выдавайте погромщикам.

Тот ответил:

— Нет, нам жидов не нужно.

И крикнул женщине, стоявшей у открытого окна:

— Открывай дверь!

На моих глазах вытолкнул самого Лейбу, двух сыновей студентов, двух племянников студентов, а также студента П.

Банды подбегали.

Помогали вытаскивать.

Всех убили.

…На заводе я спрятался в английскую печь, стараясь, чтобы не заметили даже служащие. В печи я просидел несколько дней. В субботу утром вышел и узнал от заводских мальчиков, что в городе тихо. Пошел искать жену. По дороге видел свежие трупы, а прежних уже не было. Видел массу крестьянских телег, везших трупы к кладбищу. Проходил мимо того дома на Александровской улице, где живет В. — вдова полковника. С ее согласия было спрятано в погребе много евреев. Мимо меня прошла банда и спросила у стоявшего у ворот мальчика:

— Нет ли тут жидов.

Он ответил:

— Нет.

Они прошли дальше.

Но тут к моему глубокому изумлению вышла сама В. и позвала их обратно.

— У меня, к несчастью, в погребе прячутся жиды, — сказала она, — я не могла им отказать.

Сама отперла погреб. Сама первая закричала:

— Выходите!

Никто не отозвался и никто не выходил.

Тогда бандиты пригрозили взорвать бомбой погреб… Евреи стали выходить. С побоями и ругательством принялись их обыскивать, а потом приставили к стенке… Я, испугавшись, что кто-нибудь из них обратится ко мне по-еврейски, и тем выдаст меня, поспешно ушел. Уходя, я видел, что возле бандитов стояла взрослая дочь В. и их прислуга.

Сама же В. вернулась в квартиру…

…И начала громко барабанить на рояле…

А со двора и из дому до меня доносились душераздирающие крики. Как оказалось потом, — кричали насилуемые еврейские девушки.

47. Кольцо

Мне двенадцать лет.

Семья наша состояла из шести душ: отец, сын и четыре дочери. Когда у нас в Елизаветграде разразился погром, 3 банды, в разные часы, разгромили у нас квартиру, но за выкуп оставили жизнь. Но вот ввалилась банда человек в 70, среди них бабы и дети. Они забрали последние вещи, и стали требовать, чтобы отец вышел во двор.

— Зачем? — спросил он.

— Для расстрела.

Наши мольбы не помогли.

Отец и сестра Сарра, уцепившаяся за него, не желавшая его оставить, окружены были тесным кругом, нас остальных оттолкнули. Вывели отца и сестру во двор.

Поставили к забору.

Отец обнял Сарру, защищая ее.

Она обхватила его руками.

Убийца, надев предварительно демисезонное пальто отца, попросил у товарища винтовку и начал стрелять по обнявшимся. Сестру он ранил смертельно пулей в живот, отца же в руку. Отец заметался и хотел спрятаться, но окружавшая место расстрела толпа с воем закричала:

— Кончай!.. добивай его!

Выстрелом в сердце отец был убит…

С пеной у рта убийца постоял минуты три, покачиваясь, и ушел.

Мы бросились к отцу и сестре.

Он мертв.

А Саррочка открыла глаза… Прошептала:

— Мамочка… папа…

…Скончалась…

Спустя час, другая банда во главе с пьяным матросом, сняла ботинки с убитых и надругалась над трупами. Один стянул кольцо с руки сестренки и, при общем хохоте остальных, заявил:

— Це буде моей Машке.

48. "Эйлу магалхим"

Меня зовут Иосиф Каплан, мне 16 лет.

Семья наша была из 6-ти душ. Мы беженцы из Виленской губернии. На родине отец мой, Иовель Абрамович, был преподавателем Лидского ешибота — (рош-ешиво). В четверг с 11-ти утра уже слышались вокруг по городу крики избиваемых. Соседи попрятались, где попало по чердакам и подвалам. Я с другими тоже спрятался на чердак. Мать пошла в дом за отцом и детьми.

Но отец отказался прятаться.

Он сел за стол, открыл гемору и, склонившись над ней, углубился в чтение «главы о трауре» — (Эйлу магалхим). С ним остались брат, обе сестры и женщина мне неизвестная. Не прошло и 15-ти минут, как появились бандиты.

Они вошли во двор.

Их вел мальчик лет 10-ти.

Я слышал, как он сказал:

— Идите сюда, тут живет еврейский раввин, он наверно коммунист.

В страхе за отца я бросился с чердака. Но меня схватили за плечи и не давали уйти. Я вырвался как безумный и просил:

— Пустите, пустите, хочу к отцу.

Из темноты, бледные тянулись ко мне лица. И шептали:

— Ты выдашь нас, если откроешь дверь.

О том, что было в доме, мне рассказал брат.

Бандиты вошли в квартиру. Они потребовали денег у отца, он отдал им все, что имел.

Тогда раздалась команда:

— Бей его!

Ударили отца прикладом по глазам. Правый глаз вышел, кровь брызнула прямо на гемору. Потребовали часы.

Отец громко молился. Одной рукой придерживал глаз, другою сам снимал с себя золотые часы.

Взяли часы. Сильным ударом приклада снесли отцу моему череп… он упал, мозги выпали.

Мама и дети в слезах кричали.

Главарь шайки крикнул им:

— Молчите вы, коммунисты… расправимся и с вами!

Он схватил мою маму, Гену-Рейзу Зелманову, и приказал ей стать к стенке. Она покорно подчинилась. Убийца целил прямо в горло, и пробил пулей ей горло.

Сестра Рива стала умолять их.

— Убейте… убейте и меня.

Послушались.

Пуля пробила ей бок.

Ранили и брата Якова, 13-ти лет, в руку. Он упал рядом с сестрой и притворился мертвым. Неизвестная была исколота штыками и умерла молчаливо. Оставалось только младшая сестра, Сура-Бася 10-ти лет. Ей целили в сердце, но попали в грудь повыше сердца. Истекая кровью, она вырвалась, побежала на улицу и кричала. С чердака я видел: ее остановил громила и стал срывать цепочку с ее шеи. Так я больше не мог выдержать. Я сорвался с чердака. Так как открыть дверь мне не дали, я привязал конец веревки к чердаку и спустился. Сердце мое колотилось, и в глазах стоял туман. Бросился в дом. Прибежала и сестрица. Отец, мать, Рива — все мертвы.

Брат тихо стонал.

Он рассказал мне о последних минутах жизни Ривы.

Она упала брату на грудь. Когда убийцы ушли, тихо сказала ему:

— Тебе тяжело держать меня?..

— Последним усилием сдвинулась с него.

— Куда ты ранен?

Затем попрощалась с ним.

…И умерла…

Гемора была обрызгана кровью и мозгами отца. Мозги и куски черепа разбросаны по всей комнате. Я не знал, что делать с раненым братом и сестрой. Какая-то крестьянка, пришедшая к нам в дом с целым мешком награбленных вещей, плакала навзрыд. Она вынула из мешка белую рубаху, разорвала… и мы перевязали брату и сестренке раны. Днем сосед христианин запряг свою лошадь и отвез брата и сестричку в больницу.

49. Клара

Семья наша состояла из 7-ми душ.

Во время Елизаветградского погрома мы все остались у себя в квартире, потому что вокруг нас жили христиане, и мы полагали, что нас не тронут. Но сосед выдал нас. К нам ворвалось шайка человек в 60, из них 20 вооруженных, остальные же бабы и дети. Среди женщин были по виду интеллигентные, а из мужчин много рабочих завода Бургарда. Вооруженные потребовали денег, но денег не оказалось.

Стали пытать.

Сестра Клара, 17-ти лет, не выдержала вида пыток… обезумев, сжавши зубы, она принялась рвать на себе волосы.

Тогда 5 вооруженных схватили ее.

Потащили в спальню.

Мать бросилась за ней, но один встал в дверях и не пустил. Они пробыли там часа полтора, — караульный у дверей менялся по очереди. Потом один вышел из спальни, пошел в столовую, где мы все были окружены толпой, молча схватил отца, 65-ти летнего старика, и потащил его в спальню.

Там оставались еще минут 15.

…Мы слышали стоны… и неясные, замирающие мольбы… и грохот выстрелов…

…и вот они ушли…

Мы бросились в спальню.

Отец стоял у кровати, мертвый, на коленях… рот открыт на перекошенном лице… видно, убийцы, стоя против, приказали открыть рот пошире, и покончили с ним выстрелом в рот.

…Клара на постели в луже крови…

Все белье на ней изорвано… она долго сопротивлялась насильникам… потом была убита пулей в сердце… груди проколоты… на животе штыковая рана…

Мы… как безумные… смотрели…

…Отец…

… Клара… Клара…

…Символ наших страданий.

ЧАСТЬ III. Гнилые соки

I. Кровавый путь (Несколько страничек из истории добровольческих погромов)

Август месяц 1919-го года прошел на Украине под знаком постепенного продвижения войск генерала Деникина, — так называемой добровольческой армии, — к Киеву. На путях к нему добровольческая армия приходила в непрестанное соприкосновение с большевиками, защищавшими Киев, и войсками Петлюры, так же устремлявшимися к Киеву. Селения, города, местечки переходили из рук в руки, но военное счастье оставляло их неизменно за добровольцами. Гнилые соки, подточившие старый государственный организм России, просачивались и во все новообразования, продолжая здесь свою разрушительную работу. Как бы мстя за погибший строй, или наивно мечтая о восстановлении его старыми знакомыми методами, они пропитали трупным запахом антисемитизма войска «самостийника» Петлюры, они заполнили большевистские учреждения и разлагали большевистские части, они окутали кровавым туманом добровольческую армию. Путь добровольческой армии к Киеву усеян кровавыми эксцессами — все над тем же козлом отпущения чужих исторических грехов, — еврейским народом.

1. Чучела

История местечка Макарова — история характерная для большинства местечек погромленной Киевщины.

Находится Макаров в 50 верстах от Киева по Киево-Житомирскому шоссе. В нем христианских семейств приблизительно 2000, еврейских около 900. За одно лето Макаров пережил 4 погрома.

С падением гетмана на Украине, Макаров попал под власть сотника Богатевича, который собрал с еврейского населения 300.000 рублей. В июне в Макаров явился народный учитель из соседнего села Матвеенко во главе 18-ти босых подростков, вооруженных винтовками.

Поставили в центре местечка пулеметы.

Открыли стрельбу.

Евреи попрятались, как мыши по норам — в погребах, на чердаках, а молодежь, повеселившись с пулеметами, во главе с учителем и сыном священника села Наливайковки, Радюком, занялись разгромом лавок на базарной площади. Макаровские крестьяне отнеслись к этому делу сочувственно: запаслись мешками и присоединились к грабителям, — «законность» такого деяния уже успела вкорениться в их мозги за этот год, всюду полный проповеди человеконенавистничества.

Евреи вступили в переговоры.

— 50.000 — сказал Матвеенко.

— Доставим.

— Через 2 часа, — хмуро добавил он.

Требование исполнили.

Матвеенко ушел со своим войском.

Но через несколько дней он вернулся опять, на этот раз с многочисленной, прекрасно вооруженной, бандой, увеличенной за счет окрестных крестьян, привлеченных легкостью добычи.

Начались грабежи, издевательства.

Ходили из дому в дом.

— Деньги.

Отбирали одежду и ценные вещи.

Пагубное влияние Матвеенка распространилось далеко вокруг. В окрестных деревнях было убито этой бандой — 21 еврей. Ее заставы караулили по житомирскому шоссе, останавливали прохожих и проезжих евреев, грабили и убивали.

5 недель продолжались эти налеты на Макаров.

Наконец Матвеенко потребовал заложников.

— За что? — удивились евреи.

— Коммунисты на станции Бородянке арестовали моего брата, а в деревне Забояни священника.

— Но при чем же тут евреи?

— Все равно. Все коммунисты — жиды, и все жиды — коммунисты.

Взял 6 заложников и увел их к себе в штаб, в село Забоян, а через 2 недели потребовал за них выкуп.

— 100.000.

Но заложники бежали.

Между тем, макаровские крестьяне вникли в суть дела, и решили к себе бандитов больше не пускать, а самим заняться разрешением еврейского вопроса. Они вооружили винтовками свою молодежь и 1-го августа потребовали на сход евреев.

— 50.000,— заявили они им.

Беспомощно смотрели евреи на винтовки.

— Доставим, — покорно отвечали они.

— И еще 20 пудов сахара.

— Доставим.

— И еще 8 заложников.

— За что же заложников?

— Для верности.

Отобрали 8 заложников и посадили под замок в волостном управлении.

Но в это время неожиданно вступили в Макаров большевики. Крестьяне разбежались и попрятались. Заложники бежали через окна.

Большевистские войска пробыли в Макарове до 10-го августа, и эти 10 дней царило спокойствие. Когда они уходили, за ними, опасаясь оставаться в местечке, потянулась по направлению на Киев до 400 евреев, оставив на произвол судьбы все свое имущество.

Вслед за ними пришел Матвеенко.

Убил 20 евреев.

Разграбил квартиры, магазины.

Сжег 2 десятка лавок.

…Наконец в понедельник 18-го августа вступили в Макаров первые добровольческие части. Евреи вышли к ним с хлебом и солью, — депутация в 17 человек.

Добровольцы убили депутацию.

Дело произошло так:

Еврейская делегация вышла одновременно с христианской. Она состояла исключительно из стариков 60–70 лет. Все они были в длинных парадных кафтанах.

Они робко встали поодаль.

Ждали своей очереди.

Офицер, подъехавший к христианской делегации, взглянул в их сторону и спросил:

— А что там за чучела стоят?

Узнав, что это делегация от евреев, он немедленно откомандировал к ней несколько своих солдат, которые стали избивать членов делегации шашками — сначала в ножнах, а потом наголо.

Все 17 человек были изрублены до смерти.

Затем стали ловить евреев отдельными группами на улицах…

И расстреливать.

В этот день было расстреляно около 50-ти пожилых мужчин.

По отношению к некоторым ограничивались избиением, но стаскивали с них сапоги и платье, и тут же продавали местным крестьянам. В следующие дни продолжали убийства евреев, по 5–6 человек в день, по мере нахождения. Бежать из местечка не было возможности, — пропусков не давали. Да кроме того и по дорогам убивали. Трупы убитых евреев валялись неубранными на улицах. Собаки и свиньи грызли им головы, крестьяне зарывали их потом в общей могиле, по 20–25 трупов. Около 80 свитков торы были уничтожены. В богадельне убиты содержавшиеся там 8 евреев.

В общем, убито около 100 человек.

Разграблено все имущество.

Все, кто мог, разбежались…

2. Приз за истребление

Местечко Корнин опустошали сначала петлюровцы, потом соколовцы. Петлюровцы преимущественно вымогали деньги и убили только 4 евреев. Соколовцы совершенно ограбили местечко. Они насиловали женщин и убили значительное количество людей.

В июле на местечко напал Ильиченко.

Он был родом из села Дубово, в трех верстах от Корнина. Он похозяйничал в Корнине на полном просторе, совершил несколько убийств, много грабежей, и поспешно ушел при приближении добровольческой армии. Но при добровольческой армии он снова вернулся в Корнин — теперь уже с целью истребить всю оставшуюся часть еврейского населения. Для поощрения убийств была назначена особая премия.

— 1.000 рублей за каждую еврейскую голову.

Было убито много пожилых людей.

Также женщин… и детей…

Трупы валялись подолгу неубранными, так как некому было убирать.

Остатки имущества разграблены проходящими частями.

Цель достигнута:

Теперь в Корнине — ни одного еврея.

3. Деяния Терской бригады

2-я Терская Пластунская Бригада, на путях своего следования к Киеву, произвела ряд погромов: в Черкассах, Смеле, Корсуне, Россаве, Василькове, Богуславе и в многих других местах.

В Черкассах казаки 2 дня занимались только грабежом. Они окружили дом Матусова с криком:

— Вы отсюда стреляли, пархатые жиды!

Обстреляли дом.

Сожгли его.

В огне погибло 18 человек.

После этого погром принял резкие формы: убито евреев свыше 100 человек, производились массовые изнасилования еврейских женщин.

Свыше 100 еврейских девушек казаки увели на фабрику Зарицкого и там над ними издевались. Многие из них лежат в больницах, некоторые умерли. Среди этих жертв много гимназисток, вообще малолетних.

В больницах врачебного ухода нет. Несколько врачей тяжело ранены.

Целых 5 дней Черкассы переживали этот сумасшедший бред.

В Смеле убито до 30 евреев.

…Изнасиловано несколько сот еврейских женщин… Казаки открыто продавали награбленное. Ходили по вагонам.

— Покупайте… по дешевой цене.

Этот разгром послужил поводом для специального приказа генерал-лейтенанта Май-Маевского, коим командир этой Пластунской Бригады генерал-майор Хазов был отчислен от должности «за непринятие соответствующих мер к поддержанию порядка в частях бригады, в результате чего произошел разгром пластунами еврейских лавок в Смеле», — приказ от 11-го августа за № 325.

Но эксцессы не прекратились.

В Россаве после прихода пластунов найдено 40 еврейских трупов.

В Корсуни еврейское население с нетерпением ждало прихода добровольческой армии и, когда ее войска стали приближаться, то к ним вышла навстречу депутация во главе с раввином.

Неожиданно в город ворвались большевики…

Узнали про депутацию.

Убили почти всех ее участников, в том числе и раввина.

Подожгли еврейские лавки.

Однако, когда в Корсунь вступила пластунская бригада, она все-таки обвинила в поджоге само еврейское население.

— Жиды-поджигатели,

Учинила сплошной разгром имущества.

Убила 16 человек.

…Дикой волной, в кровавом тумане грабежей и насилий, подступала бригада к Киеву. Мы еще встретимся с нею не раз…

В Гробенке (Гребенке? — Д.Т.) убито 7 евреев и сожжен ряд еврейских домов.

4. Душа бандита

В августе месяце, когда большевики стали эвакуироваться из Городищ, они потребовали у еврейского населения 100.000 рублей контрибуции. Контрибуция была полностью внесена. Уходя, большевики оставили для охраны местечка 70 винтовок. Тотчас была организована охрана из 20 христиан и 50 евреев, на обязанности которой лежало охранять население от налетов и нападений разных банд из окрестностей. Был организован также комитет общественной безопасности, который должен был представлять собою временную власть в местечке. Он состоял из 8 христиан и 1 еврея.

В таком положении прошла неделя.

В местечке было тихо и спокойно, никаких грабежей и налетов не было.

7-го августа прошел по местечку слух:

— Вступает добровольческая армия.

Прибыл первый бронепоезд.

Узнав об этом, представители комитета общественной безопасности выехали на вокзал и оказали прибывшим казакам радушный прием. Казаки разместились на станции в помещении вокзала и в зданиях сахарного завода, по соседству с вокзалом.

Наутро с вокзала прискакало 8 казаков.

Комитет общественной безопасности их встретил и предложил перенять у него власть.

В ответ казаки заявили:

— Христиане могут быть спокойны, их никто не тронет.

— А евреи?

— С ними мы рассчитаемся по-своему.

Тут же подъехали к дому местного богача Лещинского, в самом центре местечка.

Принялись его грабить.

По всему видно было, что погром подготовлен и организован по определенному, заранее разработанному плану. В местечке, с раннего утра, наехало много крестьян с мешками. На вопрос: зачем они приехали? — крестьяне уклончиво отвечали:

— Генерала ждем,

— Какого генерала?

— Да генерала…

Когда начался грабеж, они немедленно бросились с мешками на помощь.

Представители комитета стали звонить на вокзал.

— Скорее шлите помощь… идет погром. Комендант станции, казачий офицер Светский, ответил:

— Это не мои казаки грабят, а переодетые бандиты.

И повесил трубку.

Видя, что нечего ждать помощи от коменданта, вся охрана местечка высыпала на улицу и дала залп в воздух, Немедленно все съехавшиеся крестьяне и казаки разбежались.

Стало тихо.

Представители комитета поехали на вокзал, чтобы лично переговорить с комендантом и просить его не допускать погрома.

Комендант выслушал их.

И сказал:

— Разоружите охрану.

— Но…

— Никаких но. Только в том случае я даю свое офицерское честное слово, что в дальнейшем эксцессов не допущу.

Возразить было нечего.

Требование было исполнено, охрана разоружена. В исполнение своего честного слова офицер отправился в местечко, в сопровождении своих молодцов и…

Сам начал грабить.

Выбирал богатые еврейские дома.

Сам вывозил из квартир вещи.

На полном просторе.

А в то время, как офицер с казаками грабили в центре, зажиточную часть еврейского населения, местные бандиты рассыпались по глухим улицам, вымогали деньги и грабили население окраин.

Весь день продолжалась эта вакханалия грабежа.

Продолжалась она и 9-го августа.

В этот день комитет общественной безопасности снова обратился к коменданту с запросом:

— Когда же будет положен конец погрому?

На это последовал ответ:

— Казакам дана воля в течение 48 часов.

— Воля… для чего?

— Для наших целей.

Срок этот истек в воскресенье 10-го августа в 4 часа пополудни.

За эти дни было убито 8 человек.

Много раненых.

Были попытки поджечь все местечко, но они не удались, сгорело лишь 2 дома.

В воскресенье был созван волостной сход, на котором выбрали волостного старшину и начальника милиции, в руки которого отныне перешла вся местная власть. Начальник милиции набрал новый штат милиции из тех же самых местных бандитов, которые еще вчера грабили и убивали. Новая власть приказала евреям забрать трупы убитых и похоронить их.

3 дня прошли спокойно.

Были лишь отдельные случаи грабежа.

Комендант Светский в это время уехал и его сменил другой казачий офицер, который немедленно потребовал от еврейского населения прислать на вокзал для казаков воловьего мяса и цыплят на 10.000 рублей.

Евреи поспешно ответили:

— Доставим.

И немедленно прислали требуемое.

Мясо отвез еврейский мясник.

А в местечке стало вновь тревожно.

Бродили темные слухи.

Все евреи собрались в ночь на среду в доме мясника отвезшего днем мясо, все были почему-то уверены, что этот дом будет пощажен, и что им тут не угрожает никакой опасности. Но, видно предупрежденные о том, что евреи собрались в одном доме, казаки в эту ночь напали на дом мясника.

Убили двух евреев.

…Изнасиловали многих женщин…

В среду утром стало известно, что комендант с мясом и цыплятами куда то исчез.

В местечко ворвались казаки.

Рассыпались по квартирам.

Они были пьяны.

В одном доме, где они лезли на чердак, один из них упал с заряженной винтовкой в руке.

Раздался выстрел.

Казак был убит наповал.

Тотчас же на место происшествия сбежались казаки из соседних домов, где они грабили, и в один голос принялись кричать.

— Жиды казака убили.

Евреи плакали и уверяли:

— Не мы… не мы…

Но им в ответ несся вопль:

— Смерть жидам!

Сейчас же стали распоряжаться:

— Христиане уйдите… все отсюда уйдите, а проклятые жиды, останьтесь на местах!

Готовилась расправа.

Но тут вмешался Грицай.

Это известный местный бандит, организовавший первый погром в Городище. После падения гетманщины Грицай был арестован и его хотели казнить. Но по настоянию и мольбам местных евреев он был спасен. Он тогда же заявил, дал честное слово бандита, что никогда не забудет городищенских евреев, и сделает все возможное для них.

Теперь он за них заступился.

Он стал горячо защищать евреев и убеждать казаков, что выстрел произошел случайно и казак застрелен не евреями.

Он при этом сказал казакам.

— Если вы убьете невинных евреев, — убейте и меня. Это на казаков подействовало.

Они ушли…

5. Чеченцы

Местечко Рокитно находится в 30-ти верстах от Белой Церкви. Еврейского населения около 4000 человек при 7000 христианского населения. Отношения между евреями и христианами были доселе мирными. В 1905 году вспыхнул погром, учиненный рабочими железнодорожной станции, не местными крестьянами (?) был подавлен. Вообще христиане (?) не допускали никаких эксцессов над евреями.

Так было и во времена гетманства.

И Директории.

Но в феврале погромного года крестьяне синявские совершили налет на Ракитно, ограбили зажиточных граждан, и 3 евреев убили. Руководил нападением крестьянин села Синяки Коваль. В средине августа по уходе большевиков из Ракитно, туда явился во главе крестьян тот же Коваль, с ним бывший председатель волостного правления Вакула Сук, а также Ларион Ванченко.

Они объявили себя правителями.

Потребовали с еврейского населения контрибуции в размере 300.000 руб.

Евреи собрали и внесли.

На другой день их снова потребовали:

— Доставьте еще 40.000.

Евреи покорно ответили:

— Доставим.

Собрали и внесли.

В это время в Ракитно прибыл эшелон чеченцев. Новые правители местечка отправились на станцию для встречи эшелона. Часть чеченцев они угостили самогонкой, и в сопровождении их вернулись в Ракитно. Начался обход наиболее зажиточных евреев по определенному списку.

Заходили и требовали:

— Денег.

Евреи отдавали все, что могли. Но тех не всякие суммы удовлетворяли. Хаим Бендерский, 73 лет, отдал им 100.000 рублей, причем привел их в амбар, где и выкопал спрятанные деньги. Но они крикнули:

— Мало!

Он развел руками.

— Больше нет.

Они убили его.

Призвали жену убитого, Двойру, вместе с детьми и приказали доставить еще денег. Но она при виде убитого мужа подняла крик. На крик сбежались родственники убитого: Ицко, Ноник Цидильковские и Аврум Бендерский.

Их тут же расстреляли.

Увидали трех дочерей Ханы Очаковской, в возрасте от 13 до 19 лет.

Бросились, схватили.

Потащили.

Очаковская с криком стала отнимать дочерей.

Ее убили.

Двушек увели на вокзал.

Изнасиловали.

…Так, тем же темпом и в той же последовательности, в течение 15–18 дней беспрерывно днем и ночью шли грабежи, убийства, изнасилования.

Девушку Павлоцкую остановили на улице, вблизи волости.

Раздали донага.

И, невзирая на мольбы ее и истерические крики, тут же изнасиловали.

Трех дочерей Ройхмана изнасиловали на глазах родителей.

Заставляли смотреть.

— Смотри!

В общем, изнасиловано более 100 женщин, в возрасте от 12 до 60 лет.

В растлевании одной малолетней участвовало 10 человек.

…Грабежи носили опустошающий характер.

Забирали все ценное и не ценное, складывали на подводы, вывозили из местечка. Не оставляли ни горшка, ни стакана. Рамы из окон вынимали и двери разбивали.

Поджигали дома.

Ракитнинская хроника отмечает.

«Самое печальное состоит в том, что все эти бесчинства совершаются и поныне»

Открыто и безнаказанно.

Оставшееся еврейское население ходит голодным, раздетым, — даже без рубахи — и разутым. Со страшной силой развиваются болезни. Местные крестьяне, совместно с милиционерами, грабят остатки еврейского имущества. Евреи опасаются ночевать в своих квартирах и устраиваются на ночь в синагоге. Смельчаки же, ночующие у себя дома, подвергаются налетам милиции.

Оставшиеся в живых умоляют забрать их в более безопасное место.

А где оно?..

…Убитых 26, раненных 40.

6. Терцы

Город Белая Церковь уже четвертую неделю живет в атмосфере ужаснейшего кошмара: грабежи, истязания, убийства не прекращаются ни ночью, ни днем. Людей раздевают донага среди белого дня на улицах. Над проезжающими в Киев и из Киева евреями производятся на станции Установка невероятнейшие насилия: их вытаскивают из вагонов, убивают, грабят. Зарегистрировано масса случаев изнасилования еврейских девушек. Долгожданная добровольческая армия была радостно встречена белоцерковскими евреями, но, увы — она обманула их надежды: погром прекратился лишь на несколько часов, чтобы после вспыхнуть с новой силой.

Так пишут из Белой Церкви.

Вот краткая история этих 4-х недель.

23-го июля утром после неудачного боя у деревни Шамраевки большевики оставили Белую Церковь и отступили на Фастов, а в город вошли петлюровские части. Комендантом города они назначили полковника Маслова. Вечером того же дня прибывшие части начали расправляться со всеми, кто только имел несчастье попасться им под руку. Первыми были убиты: мальчик гимназист Шейнис и Райгородский. На следующий день вошли в город зеленовцы.

Они были в контакте с петлюровцами.

В течение трех суток они не переставали резать и громить еврейское население. Когда им предлагались для выкупа жизни деньги, они отвечали:

— Не треба денег, треба жида!

Официально власть в городе была в руках петлюровцев. 18 июля инспектор петлюровских войск полковник Стефани послал в штаб телеграмму: «в городе анархия, шлите указания и силу для прекращения». Следствием этой телеграммы было распоряжение заместить коменданта Маслова полковником Лисогором. Он издал приказ о недопущении грабежей и насилий.

Грабеж сразу прекратился.

Зеленовцам было предложено уйти из города, и они ушли, захватив с собою двух жителей, отца и сына Комаровских, которых затем нашли убитыми. Убито и ранено было за время их хозяйничанья несколько сот человек. Много жертв оставалось не убранными.

Между тем на город напали большевики.

Они ворвались небольшою группою, перебили прислугу у двух орудий петлюровской батареи, находившейся на площади, и затем рассыпались по городу. Петлюровцы вступили с ними в борьбу, и, когда большевики частью были переловлены, частью бежали, петлюровцы уже самостоятельно начали грабеж и резню еврейского населения, в чем им деятельно помогал и отряд Соколова, к этому времени явившийся в город. Было убито 157 человек евреев, и ограблено значительная часть еврейского населения.

Эта мука продолжалась 2 недели.

Наконец еврейское население с радостью услышало, что подходит добровольческая армия.

17-го августа петлюровцы ушли.

День прошел спокойно.

Вечером вступили в город терские казаки.

Наутро они приступили к сплошному грабежу магазинов, а на другой день и квартир.

Награбленное увозили на вокзал.

Ходили из дома в дом, забирали все, что можно было унести.

Устраивали аукционы тут же на улицах.

Шел шум купли-продажи на площадях.

Открыто, безнаказанно.

Пробивали пулеметным огнем железные шторы магазинов, когда их нельзя было выломать. Если запоры были слишком крепки и не хватало пулеметов, взламывали стены и проникали в магазин через пролом.

Грабеж продолжался 3-е суток.

20-го августа начальством был издан строгий приказ о прекращении грабежа, и на 2 дня в Белой Церкви наступило сравнительное спокойствие.

Затем погром возобновился.

На этот раз оцеплялись целые кварталы.

Опустошались до основания.

В один и тот же дом заходили по несколько раз. Забирали все, даже постельное белье из-под тифозных, которых много было в городе. Грабители главным образом ночью, но и днем останавливали прохожих:

— Снимай одежу!

Он снимал с себя все.

— Ему кричали:

— Сапоги снимай!

Насиловали женщин.

Девицу Матушанскую изнасиловали, бросили в колодец, где ее потом и нашли мертвой.

Поджигали дома.

На Юрьевской улице сгорело 3 дома, на Базарной площади 2.

Пытали, вымогая деньги.

Председателя еврейской общины подвесили, когда он не мог выплатить требуемой суммы.

Остановили женщину.

— Денег!

Она отдала все,

— Мало!

Она больше не могла дать. Тогда спичкой подожгли ей волосы. Таких случаев много. Убили 70-летнюю старуху, расстреливали малолетних.

Задушили 7-ми месячного ребенка при обыске его люльки.

…После базарных часов, город вымирает. Лишь смельчаки по утрам отваживаются выходить на улицу, чтобы запастись продуктами. Отмечают, что терцы грабили и убивали с разрешения взводного унтер-офицера и фельдфебеля воинской части. Для своего оправдания они распространяли слухи, будто евреи разъезжали по городу с пулеметами, что были расставлены пулеметы на здании синагоги, что евреи стреляли из своих домов по казакам.

…По позднейшим сведениям от половины сентября, конца такому порядку еще не наступило…

7. Нежинский погром

Христианин, уроженец города Нежина, был очевидцем последнего «ужаснейшего», как он выражается, погрома, учиненного добровольцами казаками, и описывает его так:

В конце августа прибыл на станцию Нежин первый добровольческий бронепоезд, и начал обстреливать город.

Большевикам пришлось покинуть город уже под обстрелом броневика. Первый день прошел спокойно, но с утра другого дня группа солдат из броневика стала хозяйничать в завоеванном городе Солдаты врывались в магазины, взламывали кассы, забирали товары.

В городе стало тревожно.

Евреи сновали и совещались, чувствовалось приближение неизбежного, что из других мест приходило, как зловещий слух.

Власти не было.

Спешно собралась Дума в своем старом составе, поставлен был на повестку вопрос об организации охраны города из местных отставных офицеров, большею частью довольно радикально настроенных. В заседании участвовали все гласные Думы, евреи и христиане.

Началось с тяжелого инцидента.

Представитель профессиональных союзов заявил:

— Я уполномочен от имени рабочих требовать, чтобы в организуемую городскую охрану не входили евреи.

Слова эти были встречены молчанием.

Повеяло кошмаром.

Кто-то скорбно и гневно проговорил:

— Стыдно.

В это время к городскому голове, человеку радикального образа мыслей, подошел солдат и сказал ему:

— Вас просит на минуту офицер.

— Зачем?

— Приказал сказать, что должен о чем-то переговорите с вами.

Голова вышел с солдатом. Публика застыла в ожидании.

Через несколько минут голова вернулся и нетвердым голосом сказал:

— К сожалению, я должен передать вам неприятнее требование, только что предъявленное мне представителем добрармии…

Он помолчал.

Провел рукою по лбу, опустив глаза.

Тихо докончил:

— Чтобы… евреев… не было на сегодняшнем заседании Думы.

Подавленным молчанием были встречены эти слова. Евреи гласные молчаливо поднялись и сейчас же удалились из залы заседания, а вместе с ними в знак протеста ушла и еврейская публика, и некоторые христиане.

Оставшиеся избрали комитет общественной безопасности, которому и было поручено сформировать охрану из местного офицерства.

Над городом нависла тяжелая туча ожидания.

Однако следующий день прошел спокойно.

В тот день вступил в город кавалерийский отряд. Местное население оказало радушный прием добровольцам. Навстречу им на вокзал вышла депутация от городской Думы и депутация от евреев с общественным раввином во главе. На соборной площади был отслужен молебен, на котором было и много евреев. Наутро 2-го сентября неожиданно начался обстрел города; со стороны предместья появился большевистский отряд и прорвался до самого центра. До 2-х часов дня продолжалась борьба. Жители спрятались по домам и боялись выходить во время стрельбы, так что никто не знал, что делается в городе. Потом распространился слух, что большевики выбиты. Потом забродили другие зловещие слухи: будто бы евреи бросали в казаков зажженные лампы, а из некоторых еврейских домов стреляли по казакам.

А в ночь начался погром.

Он сразу принял жестокие формы.

Разносили лавки, квартиры, грабили все сплошь и при этом массами убивали евреев. Убивали в квартирах, выводили во двор — расстреливали.

Погибло более 100 человек.

В их числе убит пользовавшийся в ортодоксальных еврейских массах юго-западного края большим авторитетом духовный раввин Хейн, убита и масса состоятельных лиц.

Очень много случаев изнасилования.

Насиловали старух.

Насиловали малолетних.

По всем дорогам вокруг убивали всех пассажиров-евреев, пытавшихся спастись бегством.

Вешали.

«Подробно описать все ужасы погрома не возьмусь, — говорит свидетель, — могу только рассказать о некоторых случаях, когда откупались от бандитов деньгами. Такой случай имел место с живущим поблизости от меня еврейским кооператором Капланом.

К нему пристал ингуш-офицер.

— Пойдем со мной!

— Куда… зачем?

— Ты большевик… я тебя убью.

Напрасно родные Каплана умоляли офицера, ничего не помогало, он тащил несчастного за собою. Тогда родные бросились к христианам и просили удостоверить перед офицером, что Каплан не большевик.

Но офицер не стал их слушать.

— Не вмешивайтесь не в свое дело, — прикрикнул он.

Христиане вынуждены были уйти.

Долго продолжалась эта пытка страхом казни и, наконец, офицер проговорил сквозь зубы:

— 15.000.

И оставил Каплана в покое.

В некоторых случаях христиане обращались к коменданту города, но он заявил, что сам беспомощен, солдаты его не слушают. Но когда однажды христиане-интеллигенты настойчиво потребовали у коменданта, чтобы он вмешался, он послал своего адъютанта на место происшествия, а когда тот вернулся ни с чем, он сам отправился и приостановил грабеж».

Насколько вздорны все слухи о выступлении евреев против добровольцев, стрельбе из окон и бросании ламп, говорить не приходится, — это просто обычный добровольческий прием в целях оправдания замышляемого погрома.

3-го сентября в Нежин вошли новые части.

Они были размещены по частным квартирам по всему городу, и немедленно же занялись грабежом еврейских лавок и кооператива «Общественная Польза», членами которого состоят и не евреи.

И опять убийства.

Опять насилие.

Надо отметить, что местное население не принимало участия в погроме, наоборот, всячески помогало евреям, оказывая им приют в своих домах. Даже некоторые из крайне правых священников скрывали у себя евреев, подчас целыми семействами. Во время грабежей солдаты выбрасывали товары в толпу, но их подхватывали преимущественно дети или хулиганы.

Погром длился до 9-го сентября.

Потом воинские части, находившиеся в городе, а также и охрана, были посланы на позиции за 12 верст от города. Но и оттуда доблестные добровольцы, особенно казаки дроздовского полка, продолжали наносить визиты городу. Но так как все уже было разграблено, они поджигали еврейские дома.

8. Истребление

Местечко Германовка находится в 50 верстах от Киева. В конце августа ворвалась в местечко банда под предводительством Дьякова. Он сейчас же созвал сход местных крестьян и произнес погромную речь. В конце ее он обратился к парням с призывом:

— Прогуляемся по местечку.

Те его поняли.

Сейчас же рассыпались по еврейским квартирам, ходили из дома в дом.

И резали саблями всех без разбору: женщин, мужчин, маленьких детей. Во многих случаях они насиловали женщин, а потом их убивали.

Многим отрубали головы.

«Прогулка» продолжалась 4 дня.

Многие еврейские дома были подожжены и сгорели.

Местные крестьяне пытались заступаться за евреев. Иные брали своих знакомых к себе на квартиру, под свою защиту. Но бандиты стали им угрожать, что расправятся и с ними. И крестьяне стали отказывать в защите.

Бандиты ушли.

Вслед за ними вошли регулярные войска Добрармии.

Грабежи и убийства продолжались.

Все евреи, оставшиеся в живых, разбежались кто куда мог. Положение их было отчаянное. Их не выпускали из местечка. Крестьяне боялись дать им приют, чтобы самим не пострадать, потому что некоторые за такое укрывательство были и сами ограблены. Показаться на улице еврею было рискованно: солдаты избивали всех встречных евреев. Солдаты ходили по еврейским квартирам.

Раскапывали землю.

Разбивали стены.

Разрушали печи.

Все это в поисках денег и ценностей.

Несчастным измученным людям некуда было деваться. Они прятались по лесам и полям, без пищи и крова, блуждали как живые тени в окрестностях местечка, и буквально обречены были на голодную смерть…

Вот выдержка из «Киевского Эха»:

«По словам крестьян, приехавших из местечка Германовна, все еврейское население местечка совершенно уничтожено. Успевшие скрыться несколько десятков человек, среди которых большинство детей подростков, были на пути застигнуты каким-то отрядом и перебиты. Уцелел лишь один еврейский мальчик, которого окрестные крестьяне приютили у себя».

9. «Единое, неделимое»

В конце августа на стекольный завод в селе Шибенном пришли 5 рот солдат, назвавшихся петлюровцами. По дороге они встретили еврея, заводского рабочего Акиву Голуба.

Накинули ему на шею веревку.

Привязали к возу и потащили на завод.

Их встретил мальчик, сын Голуба, и стал умолять их:

— Пощадите отца.

Но они, не внимая мольбам его, увели Акиву Голуба в сторону, и на глазах сына пристрелили.

Заслышав выстрелы, евреи, бывшие на заводе, начали убегать. В числе убегавших был студент Орадовский.

Его остановили.

— Ты жид!

— Да, — ответил он, — я еврей.

Его застрелили.

Вслед за этим начался грабеж: разбили заводскую кассу, взяли из нее 20.000 рублей, открыли заводскую лавку и забрали на громадную сумму мануфактуры, спичек, табаку. А потом приступили к грабежу еврейских квартир. Забрали все, что имело хоть какую-нибудь ценность. Громоздкие вещи ломали и разбивали.

Стали разыскивать евреев.

Один из рабочих указал, что евреи прячутся в огороде

Открыли по огороду стрельбу пачками.

В одном доме отыскали 3 девиц: 12, 16 и 18 лет. Оказавшую сопротивление 16-летнюю убили. Остальных изнасиловали. Задержали 2 молодых людей, увели с собой и по дороге одного из них убили. По пути застали у трупа убитого Орадовского мать покойного.

Спросили ее:

— Что ты здесь делаешь, жидовка?

Сквозь слезы она едва ответила.

— Это мой единственный сын.

Ее закололи кинжалом.

Судьба второго из арестованных была иная.

Вслед за ним бежала его мать.

Она предлагала конвойным выкуп за сына.

— Я вам дам 30.000… отпустите.

Обещала отдать им свою лошадь. Они согласились.

Взяли деньги и лошадь. Но сына все-таки не выпустили. Собирались увести с собою его дальше. Но тут послышались выстрелы со стороны вокзала и послышались крики!

— Добровольцы… добровольцы.

Петлюровцы пришли в замешательство, а арестованный воспользовался этим.

И убежал.

Бежали и петлюровцы.

Евреи вздохнули с облегчением, в Шибенное вступили передовые части долгожданной добровольческой армии.

Но…

«Грабежи и насилия продолжались тем же темпом», — сообщает шибенская хроника, вырезывали скот, расхищали последнее достояние. Евреи все бросили на произвол судьбы и разбежались.

10. «Хлеб и соль»

В местечке Борисполь еврейского населения 1000 человек на 20.000 христиан. По уходе большевиков, 9-го августа, местный Исполком, состоявший исключительно из христиан, переименовал себя в Комитет Общественной Безопасности, при нем все бывшие члены Исполкома остались на месте. Евреи решили устроить встречу вновь прибывающим военным властям и для обсуждения этого вопроса собрались на совещание. Но, не успев еще принять решения, они услыхали гул набата, созывавшего христиан на сход для той же цели.

Тогда евреи решили:

— Пойдем и обсудим это вместе.

Но их встретили на сходе недружелюбно.

— Что вам надо?

— Да мы пришли вместе с вами обсуждать, как организовать встречу, мы тоже хотим в этом участвовать.

Им сказали:

— Обойдемся без вас… уходите!

Тогда они собрались отдельно и, по обсуждении, решили встретить вступающие войска хлебом-солью.

Вступили первые разведчики добрармии.

Они хлеб приняли.

Приняла и вторая партия.

Но третья, самая значительная, с ругательствами прогнала евреев и насмешливо кричала им вслед:

— Сегодня ночью, жиды, мы придем к вам в гости, тогда и угостите.

Ночью они пришли.

Вместе с офицерами солдаты рассыпались по еврейским квартирам и начали творить свои насилия: грабить, избивать, издеваться над женщинами. Принимал в этом участие, между прочим, и врач Арсеньев. В эту ночь убили двух изнасилованных женщин. А на другой день зверски замучили 4 человек.

И потом повесили их.

Одного из них, Эльгарта, они со смехом катили по мостовой, подталкивая ногами и прикладами, а затем, не зная как еще потешиться над ним, отыскали где-то чайный ящик и засунули его туда.

Ящик перебрасывали.

Прокалывали штыками.

Когда, натешившись, вынули несчастного еврея, он еще дышал.

Они заглянули ему в лицо.

— Жив, жид. Живучая порода!..

Кто-то дико кричал:

— Рубай его!

Тут же 3-мя выстрелами его прикончили на глазах матери и сестры.

Евреи метались по местечку.

Но ни от кого не видели защиты.

Крестьяне опасались прятать их у себя, ибо им строго было приказано властями, под угрозой смерти и сожжения домов, не давать у себя никакого пристанища евреям. И евреи всюду находили наглухо запертые двери и мертвенно молчаливы были окна, в которые они стучали.

Зверства продолжались 4 дня.

Евреи разбежались по полям, огородам, болотам, питаясь подсолнухами и капустой, добываемыми на огородах украдкой. Но крестьяне стали прогонять их с огородов и полей, и на 5-й день они вынуждены были вернуться обратно в местечко. Все они разместились в 4–5 домах, продолжая подвергаться частым нападениям и издевательствам со стороны местного гарнизона.

Приходили одни и требовали:

— Денег!

Приходили другие, пьяные, и с тупою яростью кричали:

— Давайте девок… или всех перебьем!

С побоями снимали остатки одежды.

Евреи избрали делегацию из 5-ти человек, и делегация обратилась к начальнику гарнизона полковнику Карпову с просьбой о защите.

Но он грубо ответил:

— Вас мучают в течение недели, а вы нас мучили в течение года… пошли вон!

Все-таки вслед за этим последовал приказ о воспрещении обысков без ордера коменданта. Но приказ этот положения евреев не облегчил. Грабили по-прежнему, забирали все, что попадалось под руку. Обнищавшие, голодные евреи делали попытки вырваться из местечка, но их всюду ловили в поездах и выбрасывали из вагонов на всем ходу.

Иные пытались пробраться на лошадях или пешком.

Но их убивали дорогой.

11. Из рук в руки

Сестра председателя еврейской общины местечка Борзны, Раиса, рассказывает следующее о погроме в Борзне:

В субботу 23-го августа советская власть покинула город. В понедельник прибыла разведка, а к вечеру вошли более крупный силы добрармии. Сейчас же рассыпались по еврейским квартирам и начали грабить и громить.

Убили еврея за то, что сын коммунист.

Двух женщин изнасиловали.

Все они были очень злы:

— Не встретили хлебом-солью.

Не встречали же потому, что все боялись. Во вторник всех взволновал зловещий слух:

— Идет дикая дивизия.

Все пришли в ужас. Взволновались и христиане.

Городская Дума поспешила обратиться к командованию, и ей удалось добиться, чтобы дивизию в город не пускали. Ее придержали за рекой, и она через несколько часов ушла.

Потом пришел полк пехоты.

Снова начались грабежи исключительно евреев. По еврейским квартирам их водили вначале гимназистики, а потом они сами забирались в дома и спрашивали:

— Жид живет или православный?

И поступали соответственно.

Затем все воинские части ушли из города, и дней 10 было сравнительно спокойно. Во вторник 2-го сентября исчезли и власти.

А вечером вошли красноармейцы.

Это были деморализованные отступлением части украинских полков, почти лишенные командного состава и, кроме того, развращенные примером добровольческой армии, всюду оставлявшей на пути своем ужасающее следы разбоя. Устроили и вошедшие части поголовный погром, всех без исключения, и евреев, и христиан, и богатых, и бедных. Но к евреям, как и вообще это наблюдается в украинских частях, отношение было более враждебное.

Продержались они один день.

В четверг утром они внезапно ушли, на смену им явились добровольцы, — небольшой кавалерийский отряд. Пришла и пехота. Немедленно бросились грабить оставшееся и убили 2 евреев, — одного потому, что он бросился бежать, а другого за то, что он пытался отстоять свою корову.

Очень они удивлялись, что и большевики тоже грабили жидов.

Говорили:

— Странный город Борзна, в других этого не было.

Хвалили их:

— Молодцы!

Вечером, в пятницу 5-го сентября, и они необыкновенно быстро исчезли. До полуночи происходила отчаянная бомбардировка.

В полночь вошли красноармейцы.

Опять рассыпались по квартирам, таскали все, что оставалось, ломали и громили.

Продержались 10 дней.

Все время шло сплошное вымогательство.

В субботу 13-го сентября на рассвете они поднялись и в полном порядке ушли из города.

Вечером вошла добровольческая пехота.

…Грабежи, избиения…

Убийств, однако, не было.

Говорили:

— Жидов в Борзне немного, вырезать их недолго, но вот придет кавалерия, она это лучше сделает,

В понедельник 15-го пришла кавалерия.

У нее черное знамя с белым черепом на нем, — говорили, что это синие кирасиры, а другие называли их гусарами смерти. Их было много: 1500–2000. Вошли в 4 часа дня и уже через полчаса послышались пронзительные женские крики.

Все попрятались.

Я тоже спряталась у знакомых христиан.

Ворвались с дикими криками:

— Немедленно выдавайте жидов!

Хозяева отказались выдать.

Они выпустили нас незаметно в сад, и мы попрятались в кусты.

Всю ночь — отчаянные крики.

Насиловали женщин во множестве.

В нашем доме изнасиловали 13-летнюю девочку.

Утром прибежала моя мать, которая находилась в больнице при больном муже. Она рассказала, что ворвались в больницу и потребовали выдачи евреев. Доктора отказались это сделать, и им удалось уговорить солдат не трогать больных. Тогда они бросились в квартиры персонала, извлекли 5 евреев, мужчин убили, а женщин увели.

В синагоге убили 9 человек, в штабе — 4.

Всего убитых больше 20 человек.

Всех убивали на один манер: сносили шашкой полчерепа.

…На рассвете они ушли…

Это было счастьем для оставшихся, ибо иначе они вырезали бы всех до единого.

Однако некоторая часть войск осталась и продолжала грабежи. На улицу никто не выходил. Вспыхнул пожар, и выгорал весь центральный ряд лавок на базарной площади.

На следующее утро я с невесткой и 2-мя детьми, несмотря на страшный риск, бросилась на дорогу к станции Плиски. Бежала и масса христиан, потому что боялась возвращения большевиков. Нас они к себе не допускали. Мы шли пешком, без вещей, в одном только платье. Лишь одна интеллигентная христианская семья разрешила нам идти за их возом и даже посадила на воз детей. Встречные крестьяне в селах относились к нам очень сочувственно.

На станции Плиски я подошла к офицеру.

— Я еврейка, — сказала я ему. И объяснила свое положение.

Он принял в нас участие и устроил на броневике, с которым мы доехали до Нежина. Там удалось попасть на другой поезд. В Дарнице 2 партии солдат ходили по вагонам и спрашивали:

— Есть жиды?

Пассажиры им отвечали: Нет.

Они не поверили.

Зажгли спички и осмотрели физиономии.

— Да, — сказали, — не видать жидов.

…Так доехала до Киева благополучно…

12. Кровавые следы

Дикой лавиной приближалась добрармия к Киеву и всюду на пути своем оставляла кровавые следы…..Слезы и проклятия…

В Kонотопе ограблены все магазины и частные еврейские дома. Забрано все, что представляло малейшую ценность. Разгром продолжался 5 дней. Убитых насчитывается 5–6, раненных около 10, но зато очень большое число изнасилованных. В конотопской больнице находится сейчас 25 женщин, девушек и подростков на излечении.

В Василькове первый сводный гвардейский полк разгромил все еврейские квартиры и лавки. Многие еврейские женщины были обесчещены. Некоторые из них скончались в мучениях. Поджигались еврейские дома, совершались убийства.

В Игнатовке вошедший отряд разведки ограничился сначала требованием пищи и денег, привлек евреев на работы по исправлению моста, никого на первых порах не обижая. Но, когда появился офицер, он стал придираться к отдельным евреям, стоявшим на работе: одного ударил по щеке, у другого снял сапоги. Это послужило началом ограбления, что быстро перебросилось и в местечко, где к солдатам присоединились и местные крестьяне. Из боязни быть опознанными, крестьяне каждого из ограбляемых евреев убивали. Пришел еще новый отряд разведки и, по свежим следам, совершили 8 убийств и изорвали хранившиеся в синагоге свитки Торы. Трупы убитых долго лежали без погребения, покрытые клочьями свитков.

В Дымере началось с разграбления казаками пластунами квартир и лавок. Евреи хотели спастись бегством в поле, но казаки грозили расстрелять их за это из пулеметов. Евреи на коленях умолили пощадить их. Казаки потребовали 100.000 керенками. Удалось собрать только 30.000. Казаки взяли заложником одного из жителей, Еврейская делегация обратилась в штаб полка с просьбой о заступничестве, которое и было обещано. Тем не менее, грабежи и избиения продолжались даже в более сильной степени.

Избивали даже стариков.

Христианам под угрозой самой строгой кары было запрещено укрывать у себя евреев и их добро.

Массами насиловали девушек на глазах у их родителей. Родители пытались оказывать сопротивление и защищать своих детей, но их отгоняли и избивали. Было больше 40 случаев изнасилования.

Бежать из местечка не было возможности: при попытке к бегству были раздеты донага и жестоко избиты 2 еврея.

Казаки получили уже 50.000.

Но все еще требуют: 100.000… керенскими.

В Степанцах громили лопаткинцы, струковцы, а потом передовые части добрармии. Громившие поочередно входили в местечко, окружали его со всех сторон и с зверской жестокостью творили свое злое дело. Полную картину погрома, вследствие оторванности, трудно составить, но по отдельным письмам пострадавших видно, что убитых 99 человек, раненых свыше 300. Часть местечка сожжена. Были случаи, когда люди загонялись в дома, и дома поджигались. Все оставшиеся в живых обобраны до рубашки; ходят голые, босые, голодные к крестьянам в село просить хлеба.

Весь уезд разорен.

13. У ворот Киева

Волна погромов докатилась до самого Киева и брызгами крови окропила его предместья.

Я живу, — рассказывает раввин Герцулин, — в слободке Никольской, предместье Киева, состою преподавателем тамошнего маленького ешибота. В воскресенье 31-го августа, с приходом добровольцев, двигавшихся на Киев, стало тревожно среди еврейского населения. Незначительные группы солдат в 10–20 человек отделялись от своих частей и рассыпались по еврейским квартирам. Они громили квартиры, вымогали деньги, осыпая евреев ругательствами и побоями. В этот день не было человеческих жертв, за исключением только одного Найдича, убитого добровольцами за то, что у него будто бы родственник красноармеец. К громившим крестьянам присоединились и местные крестьяне. Все еврейские квартиры были разгромлены до основания, вся домашняя обстановка, — столы, стулья, — расхищена. Еврейское население слободки начало покидать свои жилища и перебираться, кто куда мог, оставляя имущество на произвол судьбы. По уходе евреев, крестьяне стали поджигать оставшиеся пустыми дома.

В понедельник 1-го сентября я бежал из слободки, успев захватить с собою лишь свой тфилин. Я хотел пробраться как-нибудь в город к знакомым. На Печерске, возле одной из казарм, меня задержал солдат.

— Ты еврей? — спросил он меня.

Я ответил:

— Да.

Он повел меня во двор казармы.

Там были какие-то штатские, хлопотавшие за кого-то из задержанных. Эти незнакомые мне люди попытались просить солдат за меня.

Но им ответили:

— Не ваше дело.

Меня повели на вокзал.

По дороге солдат все время грозил мне, размахивал ружьем, требовал денег, но у меня их не было. А встречавшаяся публика громко выражала свою радость по поводу задержания жидовского комиссара.

Привели меня на платформу вокзала.

Ждали какого-то капитана.

Находившиеся на платформе солдаты не переставали угрожать мне саблями и ружьями, но все-таки не трогали меня.

Тут пришел капитан.

Солдат доложил:

— Вот привел вам еще одного жида.

Я начал было умолять капитана отпустить меня.

— Я не причастен к политике, — говорил я.

Показывал ему документ.

Но, не обращая внимания на мои слова, он повалил меня на землю, стал коленями мне на спину и начал бить кулаками и железными шпорами куда только попало.

Я был избит до полусмерти.

Кровь текла с меня ручьями.

Затем он приказал:

— Расстрелять!

Меня раздали до нижнего белья, талес-котена.

Но, внезапно, будто с неба свалился кто-то в военной форме, по-видимому, офицер, подошел к нам и своим вмешательством приостановил мой расстрел и спас мне жизнь.

— Ради Бога, — крикнул он капитану, — что вы делаете? Разве вы не видите, что этот человек не причастен ни к какой политике? Посмотрите, он носит талес-котен. Я ручаюсь за него, что он не имеет никакого отношения к коммунизму.

Эти слова возымели свое действие.

Жизнь моя спасена.

Раздевшие меня солдаты забрали мою одежду, документы и немного денег, бывших при мне, а тфилин они разбили вдребезги.

Я их молил:

— Не трогайте, это священная вещь.

Они на это отвечали:

— Вы тоже достаточно надругались над нашей церковью.

Мой спаситель, по фамилии Сахновский, как я узнал впоследствии, спросил меня:

— Нет ли у вас по близости знакомых?

Я назвал адрес на Кузнечной.

Он взял меня за руку и повел туда. По дороге я не мог удержаться и горько разрыдался, но мой спаситель все меня утешал и просил не плакать.

— Не сейте паники среди евреев, поменьше рассказывайте о случившемся. В чрезвычайке было куда хуже. С болью в сердце приходится признать, что и среди нас есть тоже немало рыцарей средневековья. Но уже не будет того, что было.

По всему видно было, что этот человек принимает близко к сердцу происходящие по отношению к евреям эксцессы.

По дороге нам встретился верховой офицер.

— Кого ведете, — спросил он, — коммуниста? Давайте его сюда, я его прикончу.

Сахновский ответил:

— Я сам расправлюсь.

Какой-то еврей обратился ко мне с вопросом:

— Не из членов ли вы еврейской самообороны?

— Нет, — отвечал я.

И спросил в свою очередь:

— А что за история с еврейской самообороной?

Тот рассказал, что в гостинице «Франсуа» по Жилянской арестовали многих членов еврейской самообороны.

— Ну, и что же с ними сделали?

— Расстреляли.

Сахновский вмешался в наш разговор и сказал:

— Это неправда.

Снова обратился ко мне:

— Нельзя сеять панику среди евреев.

Но еврей стал уверять, что история с самообороной сущая правда.

— Среди расстрелянных 2 моих брата, — сказал он.

Сахновский был страшно встревожен этим сообщением.

С поникшей головой пошел он со мною дальше. Так довел меня до знакомого, зашел со мною в квартиру и велел тотчас же оказать мне медицинскую помощь. Все бывшие в квартире не находили слов благодарности, просили его посидеть, но он извинился, что ему некогда, он спешит на службу.

И ушел.

14. Фастовский погром

Фастовский погром был как бы апофеозом на пути следования добрармии к Киеву. Он произошел уже тогда, как добрармия укрепилась в Киеве, и продолжался с 6-го сентября более недели. Он принял такие ужасающие формы, что даже «просвещенные» генералы растерялись и разрешили местной печати дать о нем некоторые сведения. Однако вслед за первыми сообщениями, напечатанными в местных газетах, последовало распоряжение ничего больше ни о каких погромах не писать,

Мы заимствуем сведения из «Киевского Эха»:

«В течение всей прошлой недели в Фастове происходили кровавые события. По своим необычайным размерам и исключительному зверству события эти являются небывалыми в истории еврейских погромов».

Еврейское население Фастова восторженно встретило добровольческую армию, — в лице 2-й Терской Пластунской Бригады. Но в первый же день прихода бригада эта начала погром. Грабеж был небывалый, взламывали даже полы, разворачивали печи. В первый же день было 8 случаев изнасилования женщин. Когда обратились за помощью к коменданту, он заявил еврейской депутации:

— Евреи должны платить караульным за охрану.

Евреи внесли 10.000 рублей.

Кроме того, в виде пожертвования добрармии доставили еще 25.000.

После этого начальник гарнизона, он же командир бригады, позвал раввина Клигмана и предложил ему внести к вечеру того же дня 200.000.

— На угощение казакам, — сказал он.

В следующие дни погром принял еще более ожесточенный характер. Одного из зажиточных евреев, Фельдмана, казаки несколько раз подвешивали, пока он не отдал им все свои деньги. Месиожек ранен смертельно в живот, другой, неизвестный, штыком в грудь.

«Врывались толпами в еврейские дома, грабя, убивая, насилуя женщин и подростков. Местное крестьянское население пыталось всячески защитить своих соседей-евреев, с которыми живут в большой дружбе, но громилы пригрозили им той же зверской расправой, и убийства, истязания и насилия продолжались с усиливающейся свирепостью.

Убитых насчитывается около 2000.

Они валяются на улицах неубранными, ибо убрать их некому. Среди пострадавших есть и тяжелораненые, корчащееся в предсмертных конвульсиях.

Киев наводнен беженцами из Фастова.

Они передают кошмарные подробности.

Убитых и раненых грызут на улицах собаки и свиньи. Насилия творились большею частью над подростками-детьми на глазах родителей. На ночь погром прекращался и с восходом солнца начинался вновь. Все жестокости и животные насилия совершались днем при ярком свети солнца. Особенно кошмарны были события на синагогальном дворе, где евреи пытались укрыться.

Весь двор усеян трупами.

…старики… женщины… дети…

…растленные подростки…

Многие сошли с ума.

Некоторые укрылись во дворе церкви.

Их было человек 60.

Громилы захватили их всех.

И убили.

Погром закончился поджогами.

Сгорело свыше 200 домов.

К концу 5-го дня погрома, когда пожар начал угрожать и христианским домам, местный ксендз посетил коменданта местечка и обратился к нему с увещеванием приостановить убийства и пожар, указав, что это противно христианскому разуму и чувству… особенно на 5-й день погрома, когда…

— Пожар, во всяком случае, необходимо локализовать, — сказал ксендз, — так как огонь не разбирает национальности и подбирается уже к домам и неевреев.

Комендант обещал принять меры.

Тоже обещало депутациям и киевское начальство…

…Вчера еще цветущее местечко Фастов, — заканчивает «Киевское Эхо», — представляет теперь собою кладбище…»

Глава II История киевского погрома

Со вступлением добровольческой армии в Киев, весь сентябрь месяц происходил в Киеве и его окрестностях «тихий погром». Таким именем можно назвать непрекращающиеся каждодневные эксцессы, ставшие обычным хроническим явлением и большею частью происходящее незаметно, хотя во всей своей совокупности они представляют собою потрясающую картину бесчеловечности и бесправия, как бы возведенных в систему.

Особенно многочисленны были нападения, разграбления и даже убийства в пригородах Пуща-Водица, Соломенке, Слободке и Демиевке. В пределах центральной части города также не прекращались эксцессы со стороны солдат по отношению к прохожим евреям, главным образом, в районе Дуловой улицы, Большой Васильковской, Жилянской и Тарасовской.

За время только с 1-го по 10-е сентября на Киевском еврейском кладбище похоронено:

146 убитых евреев.

Из них около 40 погибло в первый день от руки украинских солдат.

Остальные — от руки добровольцев.

Среди убитых много людей пожилых, даже стариков 70—72-летнего возраста.

…Вот показание одного из пострадавших:

«В воскресенье 21-го сентября я с братом своим Кацом отправился из Печерска в город. На Собачьей Тропе мы встретили 2-х солдат.

Они нас остановили:

— Документы!

К брату моему, купцу первой гильдии, придрались:

— Наверное, был комиссаром!

— Но вы же видите документ…

— Убил кого-нибудь и забрал документ убитого. Знаем мы вас, жидов…

Грубо приказали:

— Идем.

Меня отпустили, а брата забрали с собою.

Я страшно растерялся и не проследил, в какую сторону они его увели. Я был уверен, что он находится в одном из участков. Начал искать по всем участкам, но нигде его не оказалось. Лишь на 3-й день найден его труп в Печерске, возле одной из казарм. Он был совершенно раздет, в одних кальсонах и чулках. Рядом с ним лежал еще один неопознанный труп еврея.

Таких трагедий — сотни.

Они стали при добрармии бытовым явлением. Хотя справедливость требует отметить, что впоследствии, когда погром в Киеве разразился нагло и открыто перед лицом целого света, не стесняясь присутствием корреспондентов газет Антанты, власти стали в отдельных случаях привлекать убийц и грабителей к суду и даже приговаривать к смертной казни, но дело не в этом. Дело в общем тоне, в самой сущности этого исторического явления, — известного под именем добрармии.

Добрармия несла с собой погромы.

И иного не могла принести.

Погром открытый массовый разразился в Киеве в октябре месяце, после того, как город на сутки перешел в руки большевиков и снова был захвачен добрармией. Еще не смолк грохот канонады, как победители уже принялись за свою кровавую деятельность, факты которой приводятся ниже. Эта кровавая работа открыто оправдывалась газетами — «Киевлянином» и «Вечерними Огнями», приводившими факты «стрельбы из окон и бросания евреями зажженных ламп» в отступавшие добровольческие войска, факты, детально опровергнутые «Киевскою Мыслью». Эта газетная погромная агитация перекинулась и в другие города, на фронт — и с этого времени начинается ужасающий распад добрармии. Киевский погром производился, главным образом, офицерством.

Рассказы пострадавших

1. Гостиница «Марсель»

Я жил со своим отцом, — рассказывает Каган, — в гостинице «Марсель». Когда во вторник 1-го октября по городу стала распространяться тревога, все в гостинице в один голос начали говорить, что оставаться здесь нельзя. Сведущие в деле «переворотов» утверждали:

— Чуть что, сейчас же направляются в гостиницы.

Наша гостиница сплошь была заселена евреями купцами и беженцами из погромленных мест с их семьями. Независимо от той тревоги, какая невольно вселилась во всех в связи с надвигающимися политическими событиями, специфическая «еврейская» тревога сразу же пронизала всех жильцов словно электрическим током. И хотя никто об этом не говорил, каждый на лице соседа читал эту нашу специфическую тревогу.

Оставив на произвол судьбы все наши вещи в номере, мы пошли с отцом по направлению к Крещатику. По дороге встречались добровольцы, — офицеры и солдаты, пешком, на извозчиках и на лошадях. Если случайно рассеянный взгляд добровольца останавливался на нас, нам становилось жутко, — так выразителен и зловеще был этот взгляд. Мы зашли в контору одного сахарного завода, принадлежащего нашему земляку, с намерением провести тревожное время здесь. В конторе мы, к нашему удовольствию, застали группу евреев-коммерсантов, мирно обсуждающих какую-то крупную коммерческую сделку. Когда мы стали делиться с присутствующими нашей тревогой, нас стали успокаивать, ссылаясь на такие же успокаивающие объявления властей и вообще на прочность добровольческой армии, что следовало и из всех объявлений, расклеенных на всех перекрестках. Видимо, коммерсантам неприятно было, что мы внесли в их деловую атмосферу тревогу и смятение. Нарочито спокойный тон этих евреев повлиял успокаивающе.

Мы вскоре ушли из конторы.

Направились обратно к себе в гостиницу.

На улице нам представилась картина полной эвакуации, вернее бегства, — картина, знакомая Киеву лучше, чем всем другим городам: бесконечное, торопливое движение подвод, суетливые хлопоты властей, покидающих город, всюду рявкающие автомобили и прытко несущиеся извозчики с офицерскими вещами.

Вдали слышалась ружейная стрельба. Где-то трещали пулеметы. Встречные пугливо шептали:

— Входят… входят большевики.

Останавливали нас и говорили:

— Не ходите на Крещатик, там забирают студентов евреев.

— Кто, кто забирает? Добровольцы?

— Да добровольцы.

Другие сообщали:

— Не ходите на Лютеранскую, там только что убили старика еврея.

Мы шли, не глядя по сторонам.

Погруженные каждый в свои ужасные предчувствия, мы добрались, наконец, до гостиницы.

Она уже оказалась пустой.

Из всех номеров жильцы собрались в первом этаже, в ресторане. Каждый примостился в углу со своим семейством, свертком провизии для детей. Одиночки со зловещей мрачностью ходили из угла в угол, прислушиваясь к движению на улице.

Мы остались внизу со всеми.

Началось усиленное ухаживание за русской прислугой, — швейцаром, коридорными, управляющим. Каждое слово этих людей истолковывалось то в смысле крайнего юдофобства, то сейчас же наоборот, как юдофильство.

Наступил вечер.

Самые фантастические слухи доходили до нас о происходящем за окнами дома.

Дверь и окна гостиницы заколотили.

Потушили свет в комнатах, выходящих на улицу.

Мы все очутились как в норе, боясь произнести слово, пугаясь звука своих собственных шагов, голоса соседей, детского плача.

Тянулось медленно время.

…Две ночи… и два дня…

Не смолкала канонада.

Грохотали пушки.

Всюду слышались взрывы.

Нас было человек 50.

При всяком случайном стуке, движении, шорохе за стенами дома, за дверями, за окнами, мы все бежали на цыпочках, сгорбившись, вниз по лестнице в подвал, в кухню, к христианину повару. Всякое обычное в обыкновенное время движение всеми сообща истолковывалось как «их» приход, как «их» намерение ломать дверь.

— Это «они», — шептали все, прислушиваясь.

В обсуждении каждого шороха за дверью принимали участие наряду со взрослыми и дети. Какие только не делались предположения. Ведь здесь были большею частью люди, уже пережившие ужасы погромов в своих родных местах, и паника делала их почти безумными. Общее впечатление от всего происходящего и того, что каждый из нас ждал впереди, были одно:

— Западня.

Мы все казались себе запаянными в эту западню, обреченными, если не на гибель, то на позор, унижения, побои, на все то, что является атрибутами погромов. О «нем», погроме, никто из нас не говорил, но всеми чувствовалось, что самое страшное впереди, когда умолкнут пушки и явится победитель…

Ночью в среду канонада стихла.

Неизвестно, почему публика нашего ресторана стала вообще успокаиваться и даже расходиться по номерам. Мы втроем, — я, отец и наш приятель, — тоже пошли наверх к себе в номер и, не раздеваясь, в шапках и пальто, легли в постель.

Недолго длился наш сон.

Показавшийся подозрительным шум в коридоре заставил моего отца, нервного и подвижного человека, высунуться за дверь.

Он тотчас отскочил и запер дверь.

По лицу его мы поняли сейчас же, что там что-то неладно.

— Что, что там — бросились мы к нему.

Но уже отворилась дверь.

В комнату вошло несколько военных: —2 офицера и 1 солдат.

Одного из офицеров другие называли поручиком.

— Ты кто? — обратился поручик к моему отцу, фамилия? Откуда приехал? Чем занимаешься?

Зло скривил губы.

— Коммуну ждешь?

Каждый свой вопрос он сопровождал отборной площадной бранью. Такого же рода вопросы были обращены ко мне и нашему приятелю. Последнего поручик принял, по-видимому, сначала за русского, но по испуганному лицу его понял, что ошибся.

— Стреляете в нас?

И опять площадная брань.

— Коммуну устраиваете?

Кивнул своим спутникам.

— Обыскать надо.

Первым поручик обыскал меня, причем начал с бумажника.

— Позвольте, я вам достану документы, — сказал я.

Но документами ни поручик, ни его товарищ по боевой деятельности не интересовались.

Из бумажника высыпались деньги.

Не догадываясь еще о целях и намерениях господ офицеров, я стал подбирать деньги.

— Не трудитесь, — заявил поручик.

Он сам подобрал деньги и положил их торопливо в карман. Затем осмотрел подробно бумажник, забрал все оставшиеся там мои деньги, казенные и личные.

И обратился к отцу:

— Деньги давай, жидовская харя!

Отец высыпал ему всю имевшуюся у него наличность.

— Это все твои деньги?

И офицер замахнулся револьвером на отца.

Боясь, что он изобьет его, я стал выбрасывать из карманов всю имевшуюся у меня мелочь.

Он всю ее забрал.

По-видимому, у него составилось впечатление, что больше ни у меня, ни у отца взять нечего.

— Вы обыскали помещение? — обратился он к другому добровольцу.

— Здесь белье и костюмы, — последовал ответ.

— Отберите себе все, что вам нужно, и положите в кожаный чемодан.

И поручик обратился к нашему приятелю:

— А ты кто?

Тот назвал себя.

— Деньги!

— Денег нет у меня.

— Что-о?

Поручик приставил револьвер к его виску.

— Ну… деньги… Или застрелю!

Тот побелел, как стена. Дрожащими губами он пролепетал;

— Подождите… я схожу, достану.

— Далеко?

— Нет…

— Ну, иди.

И он отправил с ним солдата. Принялся укладывать наши вещи в чемодан. Набив его доверху, он вдруг заинтересовался моими документами.

— Вы адвокат? — обратился он ко мне.

Но тотчас спохватился и овладел собой.

— Я сам москвич, я это дело знаю… снимай свои лакированные ботинки.

Я снял.

Ботинки последовали в чемодан вслед за оставленными вещами. Молчаливый спутник поручика плотно увязал чемодан и вопросительно взглянул на поручика.

— Идем.

Господа офицеры поспешно оставили гостиницу.

После этого первого налета, который мы считали прелюдией к дальнейшему погромному действу, мы все оставили гостиницу и нашли приют тут же во дворе, в квартире своего знакомого. Здесь собралось человек 20 евреев, знакомых хозяина, людей различного общественного положения, различных воззрений и возрастов. Тут был адвокат, член кадетской партии, бывший товарищ министра при Временном Правительстве — правый эсер, холеный купеческий сынок, беженец из Слободки, лакей из ресторана. Мы жались вместе в этой квартире, усевшись рядком, подальше от дверей и окон.

Томительно шло время.

Вдруг в гостинице вновь поднялась тревога.

Как мы потом узнали, в гостиницу вошло несколько человек военных, — офицеры и солдаты, врач и сестры милосердия.

Во главе их был полковник.

Вошедшие начали с того, что успокоили прислугу, а также просили успокоиться и всех жильцов.

Заявили:

— В городе наступило успокоение, больше грабежей не будет, а в случае налетов мы сами будем охранять гостиницу.

Потребовали себе несколько комнат. Все это внесло успокоение среди евреев. Но продолжалось оно недолго.

Вскоре по всем комнатам побежала весть:

— 30.000… требуют 30.000.

Телеграф работал:

— Грабят по комнатам.

Вскоре из гостиницы во двор вышла группа солдат и офицеров.

Вышел и полковник.

— Открыть подвалы! — приказал он.

Он сначала обошел все подвалы, спокойно осмотрел всех бьющихся там в страхе евреев, потом приказал принести себе стул.

Сел посреди двора.

Отдал какие-то распоряжения.

Отдавши честь, офицеры и солдаты по его указанию пошли в одно из подвальных помещений, где хранились вещи хозяина гостиницы и там забрали все хранившееся имущество на миллионную сумму. Все это пропалывалось спокойно, организованно, видимо по заранее выработанному плану, по указаниям сведущих лиц.

— Все? — спросил полковник.

— Так точно.

Окончив этот ординарный, без погромных выкриков, без погромных эффектов, грабеж, полковник удалился со двора.

Вещи были собраны в один из номеров.

Вечером увезены.

Вечером же отряд занялся ограблением всех, оставленных жильцами, номеров.

2. Погром на Подоле

Я не буду, — рассказывает свидетель, — касаться общечеловеческого ужаса, пережитого жителями нашего двора от сильнейшей орудийной, пулеметной и ружейной канонады, когда оконные стекла дрожали, падали и разбивались; когда в течение почти 6-ти часов казалось ежеминутно, что дом всей его тяжестью обрушится на сжавшихся по углам людей. Я расскажу лишь о специфической погромной жути, в которой задыхались исключительно жители-евреи

Началось это в среду, в ночь.

Было часов 11.

Сначала откуда-то издалека, лишь как бы доносимые ветром обрывки вздохов, а потом все ближе и явственнее, все громче и чаще, стали доноситься пронзительные вопли и призывы о помощи.

Преобладали женские и детские голоса.

Они все громче просили о пощаде.

Слышны были уже отдельные, с хриплыми нотками безнадежной мольбы:

— Не убивай-й-те.

Грохали отдельные выстрелы.

Доносился гулкие звуки разбиваемых дверей, звон разбитых стекол.

Во тьме кто-то прошептал:

— Началось…

Тьма была ужасающая, город не освещался электричеством. Кое-где горели свечи, но и они потухли при первых звуках погрома.

Христиане покинули нас.

Не знаю, было ли это вызвано сочувствием к погрому или лишь один инстинкт самосохранения заговорил в них, но как бы то ни было они, все время канонады державшиеся вместе с нами, разбрелись по своим квартирам.

Крепко и прочно заперли за собою двери.

Часов в 5 утра постучались в ворота.

Никто из нас не отозвался.

Стали их выламывать.

Мы пробовали звонить по телефону в Городскую Думу, в Районное Управление, но должно быть провода были испорчены, никто не отозвался. Положение было безвыходное. Не к кому было обратиться за помощью, не было средств предотвратить надвигающиеся муки, а может быть и смерть.

Раздалось 3 залпа.

Обстреливали дом.

Во тьме свирепо-жестокие голоса кричали:

— Отворяй!

Насилу упросили мы нескольких жильцов-христиан вести переговоры с нападавшими. В результате переговоров ворота были открыты и во двор вошло человек 25 солдат, одетых в полную походную форму. Некоторые из них рассеялись по еврейским квартирам и, наскоро пограбив, стали выгонять всех мужчин:

— Во двор, во двор!

Там офицер приказал:

— Отделить евреев от христиан!

— Слушаюсь, господин капитан, — ответил один из солдат.

И, грубо командуя, стал отделять овец от козлищ.

А капитан распоряжался:

— Зарядить винтовки!

Защелкали затворы.

Женщины, следя за всей этой сценой из окон, не выдержали и побежали к своим мужьям и братьям, защищали их своим телом.

Молили капитана:

— Пощадите!

Но капитан, искусственно возбуждаясь, горячился и кричал:

— Из этого дома стреляли!

— Нет, нет, — плакали женщины.

— Отсюда жиды кричали «ура», когда мы отступили.

— Нет, нет…

— Тут живут коммунисты… тут хранятся пулеметы.

Винтовки звякали.

Капитан вдруг изменил тон и тихо сказал:

— Соберите 40.000, иначе расстреляю.

Все засновали, забегали, с всхлипыванием и вздохами. Передали груду шелестящих бумажек. Были забыты пулеметы, выстрелы и воинственное «ура», последовала команда солдатам удалиться. Ушли и скрылись в глубине улицы. Жители, таким образом, убедились, что город занят добрармией снова и стали надеяться, что через несколько часов прочная власть себя заявит и что происшедшее лишь печальный эпизод.

На этом успокоились.

Но прошло несколько часов и от шаткого спокойствия этого не осталось и следа. Прибывшие из города жильцы-христиане рассказали, что в городе идет повальная резня и грабежи еврейских квартир и лавок.

Тут опять стали доноситься вопли.

Грабили соседние дома.

Покинутые соседями-христианами, не имея к кому обратиться за помощью, евреи то метались из квартиры в квартиру, то таились по темным углам и закоулкам с тяжкими вздохами. Наконец, стало им так жутко оставаться в своих помещениях в одиночку, беспомощными, что более 100 человек, старых и молодых, женщин и детей, собрались в квартире проживающего в этом доме раввина Аронсона.

Теснились, жались, ждали…

Часов в 5 вечеря раздался шепот.

— Пришли.

Гулкий стук, треск досок

В квартиру ворвалось 15 человек вооруженных солдат, в новой, так называемой «английской» форме, некоторые с офицерскими погонами и шнурками вольноопределяющихся. Командовал молодой офицер, судя по внешности, манерам, оборотам речи, интеллигент.

Солдаты его величали:

— Господин поручик.

У дверей каждой комнаты расставили часовых. Часовые грозно командовали:

— Молчать… ни с места!

В комнате, где находился я, был оставлен для охраны молодой офицер, в погонах подпоручика. Он был своеобразно вежлив, в хорошо пригнанной шинели, с манерами светского человека, пересыпал речь французскими словечками. Дрожащих от ужаса девушек, когда он их особенно тщательно обыскивал, он успокаивал:

— Не беспокойтесь, мадмуазель.

Забирая из дрожащих рук протянутые ему кольца, серьги и другие драгоценности, говорил галантно:

— Мерси.

Когда, кончив свое дело, он присел, дожидаясь своих товарищей, «работавших» в других комнатах, он вынул из кармана прибор для маникюра и умело и тщательно стал полировать свои ногти, поговаривая лениво, растянуто:

— Дан нам приказ 3 дня резать и убивать жидов. Алор, ме се не рьен, пусть живут, среди жидовочек есть много хорошеньких.

Покончив с ногтями, он занялся сортированием и перекладыванием из кармана в карман толстых пачек денег, считал их; любовался, рассматривая, разными ювелирными изделиями, очевидно наспех где-то захваченными.

Около часа продолжался грабеж.

Были открыты век шкафы, комоды, ящики. Были выворочены все карманы.

Все ценное, все что понравилось, что только не попалось на глаза в закоулках квартиры, было забрано, расквартировано по карманам, сакам и походным мешкам. Руководивший всеми этими операциями старший офицер все время горячился и говорил о коммунистах, бомбах, каких-то выстрелах из окон.

— Жиды губят Россию, — кричал он.

И старательно укладывал в карманы драгоценные вещи из комода.

Рылся в шкафу и негодующе говорил:

— Всех жидов надо уничтожить!

Остальные работали молчаливо. А поручик все возмущался.

— Перевешать всех… перестрелять… как собак.

Возмущение его достигло высшей точки, когда выяснилось, что у присутствующих не хватает 10.000 рублей, что бы округлить собранные им около 50.000.

Был поставлен ультиматум.

— Через 10 минут — 10.000 рублей… или 10 молодых жиденят будут расстреляны здесь же.

Несколько молодых людей были загнаны в отдельную комнату в качестве заложников.

Требуемая сумма была доставлена.

Заложники освобождены, кроме одного из них — Перлиса. Неизвестно чем бы кончился этот визит, так как, уже не предвидя денежной добычи, начались со стороны гостей самые замысловатые придирки то к одному, то к другому еврею или еврейке.

Но с улицы раздалось:

— Семеновцы… соберитесь!

Группа быстро оставила квартиру.

И, невзирая на плач и мольбы, ничем не мотивируя, она забрала с собою упомянутого Перлиса.

…Труп его был найден потом среди других жертв около Собора на Подоле…

Не успели еще закрыть двери за ушедшими, как опять вошло 4 военных. Один из них, в золотых капитанских погонах, с красным пьяным лицом, страшно озверелый, вломился с ручной гранатой в руке.

И заорал:

— Вот они жиды!

Махал рукою на своих.

— Уйдите, ребята… взорву их бомбой.

Но тотчас передумал и приказал всех согнать в одну комнату.

Разбойничье поведете солдат, грубо и зверски толкавших людей, пьяный рев капитана, отсутствие денег, — все предвещало неминуемую гибель.

Пронесся еле внятный шепот:

— Эти убьют.

Женщины, вконец изведенные, стали рыдать. Все кричали в смертном смятении.

— Нас только что окончательно обобрали… денег нет… берите вещи… все, все берите, что осталось…

Иные уверяли:

— Мы честные люди… мы не коммунисты.

Раздалась команда:

— Раздавайтесь!

Мужчины стали раздаваться и складывать в общую кучу вещи.

Но капитан крикнул:

— Я не за деньгами пришел, денег хватит мне на всю жизнь… я офицер русской армии должен исполнить свой долг. Отдан приказ резать жидов, я его должен исполнить.

Ревел к солдатам:

— Ребята… начинай!

Шашки обнажились.

Сверкнули в воздухе, никого не задавая.

— Котлет наделаем достаточно, — хвастнул один.

И, чтобы показать степень остроты своей шашки, ударил ею о тумбу и расколол пополам.

Еще сверкали и свистели шашки над склоненными головами обезумевших людей, разрезая воздух. Должно быть, это и была та пытка страхом, о которой впоследствии так сочувственно писал «благородный» Шульгин. Проделав еще несколько раз эти упражнения с шашками, и насытившись, по-видимому, вдоволь произведенным впечатлением, капитан вдруг изменил тон.

Он уже ухмылялся.

— Я тоже человек, — бормотал он, — зачем еще убивать. Отдавайте все, что имеете.

Все были обысканы до голого тела.

Все, что солдаты нашли для себя подходящим, было забрано, снята обувь, одежда. Было также найдено немного денег.

Солдаты удалились.

Истомленные смертной пыткой, евреи долго перебывали в неподвижности там, где их оставили; сидели с остановившимся взглядом, полуголые… босые.

Все понимали:

— Но и это еще не конец.

…Прошло несколько часов тягостного мучительного ожидания. Эти страшные «3 дня воли», о которых говорили все солдаты и их начальники, впивались в душу, как жала змей. Всем ясно было, что существование многих из нас лишь временное. Никто не защитит, денег для выкупа нет. Тек в безнадежном, предсмертном томлении ждали.

И пришло самое страшное.

Наступил уже поздний вечер.

Вошел тот же, уже знакомый, капитан с дюжиной солдат. Большинство из них полупьяные, иные с обнаженными шашками, иные с винтовками в руках.

Нечеловечески разъяренный, заорал капитан:

— Теперь вам конец!

Площадная ругань взбороздила воздух. Капитан орал:

— Стреляйте! Солдаты выстрелили.

Все упали на пол, истерически рыдая.

Капитан распоряжался:

— Встать, жидовские морды… немедленно встать! Вставать, вам говорят!

Все поднимались как автоматы.

А капитан орал о жидах-коммунистах, о том, что жиды стреляли из окон, бросали горящие лампы.

— Спасение России, — орал он, — требует уничтожения всех жидов!

И логически неминуемый вывод:

— 50.000.

— Но у нас нет, — стонали несчастные евреи, — у нас ничего нет, все уже забрали.

Багровое лицо капитана принимало радужные оттенки от искусственной ярости.

— Что? Нет? Даю вам 15 минут, чтобы собрать, в противном случае все будете изрублены и расстреляны.

Стали просить разрешения пойти к соседям-христианам — одолжить у них эту сумму. Капитан сначала отказал, так как у христиан брать не приказано, однако убедившись, что иным путем ему денег не получить, согласился.

2 еврея пошли за деньгами.

Их сопровождали солдаты.

А в ожидании их возвращения над оставшимися начались издевательства. То капитану, то солдатам приходили на ум разные капризы, которые должны были немедленно исполняться под угрозой смерти. Капитан потребовал, что бы молодая девушка сняла ему сапоги.

— У меня ноги запотели, потри-ка их, жидовка, свежими портянками.

А в это время солдат, размахивая шашкой над головами и цинично ругаясь, требовал, что бы были доставлены лакированные дамские ботинки на высоких каблуках.

Сыпались угрозы:

— Вот… сейчас приступаем кромсать… ну!

И звериная ругань:

— Так… так… так…

И все это заканчиваюсь неожиданным требованием:

— Давай подтяжки… у кого хорошие.

Требовали и забирали, — и все это под страхом расстрела и во имя спасения России, — карманные зеркальца, расчески, перчатки, серебряные карандаши…

Так до сбора 50.000 нас продержали в атмосфере смерти около часа.

Получили 50.000.

Забрали с собою на чердак молодую девушку.

Ранили одного из присутствующих очередным прощальным выстрелом.

Ушли.

…Но и это еще не было концом…

Еще около 10 налетов пришлось нам пережить, со стрельбой и угрозами обнаженными шашками, причем все грабители говорили одно и то же, — о приказе резать жидов, о том, что стреляли из окон и т. д. В результате этих налетов, некоторые жильцы остались в одном лишь нижнем белье, а от накопленного годами труда имущества не осталось и следа.

Об ужасе, пережитом жителями этого дома, можно судить хотя бы по тому, что у двоих помутилось сознание.

Между прочим, сошла с ума женщина.

Был налет чеченцев.

Выстрелы, истерические крики юных девушек, грубая ругань, угрозы смертью.

— Вы губите Росою… давайте десять… сто тысяч… белье давайте — наливку… девок…

Женщина была средних лет, с высшим образованием, муж ее известен в городе, как один из виднейших общественных деятелей.

Она выбежала во двор.

С горящими глазами, пеной у рта, разметавшимися волосами, произнося непонятные звуки, она стала бешено отплясывать перед солдатами.

Тем это пришлось по вкусу.

Они ей хлопали от удовольствия.

Кричали:

— А ну, еще… жарь… ай да танцорка!

Это, однако, не помешало им потом снять с ее плеч теплую кофту и угостить нагайками при общем хохоте верховых и пеших.

…А соседи-христиане в это время мечтательно разглядывали небо…

3. На Жилянке

Наш дом, — рассказывает одна из пострадавших, — хорошо выкрашенный, с изящно оштукатуренным фасадом, не избег участи и всех прочих домов с густым еврейским населением этого района.

…Плач, рыдания, вопли…

Стоголосый вой отчаяния и жути смерти перемешивался с треском разбиваемых дверей, мебели, циничными выкриками, отдельными выстрелами. Партия громил и разбойников сменялась другой, все в военной форме, все с одинаковой программой действий с теми же зазубренными фразами о кипятке, бомбах, приказе резать жидов, с неминуемыми грабежами, насилиями, угрозами, избиениями.

В среду 2-го октября многие квартиры были уже основательно разгромлены, много мебели превращено в щепки, многие вчерашние богачи оголели до нижнего белья. Но все это мне кажется ничтожной мелочью в сравнении с тем, что предстояло пережить нам впоследствии.

Было часов 8 вечера.

Тьма.

К дому подкатил автомобиль.

В нем помещалось человек 15 военных.

Ворота и двери парадных подъездов уже давно были выломаны и разбиты, так что автомобиль беспрепятственно въехал во двор. Военные, среди которых, судя по погонам, было несколько офицеров, рассеялись по еврейским квартирам.

Начался обычный грабеж.

Угрозы… выстрелы.

Недолго пришлось этой группе работать в нашем доме, уже не над чем было.

Собрались уходить

Один из солдат обратился к офицеру, руководившему всей этой операцией.

— Убивать нужно?

Последовал лаконический ответ:

— Обойдемся без того.

Но, о чем-то подумав, офицер прибавил:

— Подождите, сейчас двинем.

Он указал солдатам на двух молодых девушек.

— Посадить их в автомобиль.

Бросились матери на помощь.

Но не помогали их слезы.

Не тронули мольбы бившихся у ног разбойников девушек. Приказ офицера в русской военной форме царских времен был приведен в исполнение.

Девушек увезли.

На следующий день в конце Жилянской улицы был найден изуродованный до неузнаваемости труп одной из девушек.

Нос был совершенно отрезан.

На всем теле масса рубцов от шашек, на некоторых мускулах — следы человеческих зубов.

…Вернулась вторая…

Со страшно изменившимся, побледневшим, исцарапанным лицом… состарившаяся, сутулая… угрюмо молчаливая, с опущенным мутным взглядом поблекших очей. О том, что с нею произошло, каким образом она вырвалась, правда полуживой, из когтей зверей, — она не рассказывает, да и не хватает ни у кого жестокости ее о том расспрашивать.

…Лишь изредка выдают ее мрачную тайну нервные припадки…

4. Элегантный грабитель

Фабрикант К. жил по Крещатику в доме № 25.

Группа офицеров во главе со штабс-капитаном, в сопровождении нескольких солдат, явилась к К. с ордером от контрразведки на арест.

Встретившая их сестра его заявила:

— Брат мой болен.

Один из офицеров ответил, что против болезни у них есть прекраснейшее средство!

— 4 стены… и пуля.

Фабрикант был взят.

Его повезли с Крещатика на Фундуклеевскую улицу в помещение контрразведки. По дороге штабс-капитан говорил, что К. арестован по обвинению в коммунизме, и что из его квартиры стреляли в войска.

К. пожал плечами.

— Ведь я же фабрикант и капиталист, к тому же член партии народной свободы… я не могу сочувствовать коммунизму.

Офицер улыбнулся.

Когда же К. был уже приведен к дому, где помещается контрразведка, офицер совсем смягчился.

— У вас есть свидетели? — спросил он.

— Какие?

— Чтобы подтвердить вашу лояльность.

— Сколько угодно, только отведите меня в мою контору.

— Ну, идемте.

К. был препровожден с Фундуклеевской на Пушкинскую, где помещалась его контора. Он тотчас же вызвал многих жильцов дома, хорошо его знающих, и те подтвердили его полную лояльность.

Но господ офицеров это не удовлетворило.

— Все это для нас не убедительно.

— Так что же вы хотите?

— Мы арестуем вас.

Тотчас же К. был заперт в одной из комнат своей конторы, и к нему были приставлены 2 солдата. Все это время штабс-капитан суетился, кричал, распоряжался. В полном недоумении от всего происходящего, К., как коммерчески человек, начал уже смутно догадываться, к чему клонится вся эта упорная и неуклонная борьба с коммунизмом. Между тем, штабс-капитан, кончив свои хлопоты и распоряжения, всполошившие весь дом, вывел солдат из комнаты.

И остался наедине с К.

— Вы мне нравитесь, сударь, — обратился он к нему, — вы, я слышал, окончили Льежский Политехникум?

— Да.

— Вы инженер?

— Да.

Штабс-капитан сел и закурил.

— Я тоже был в Льеже.

Дальнейший разговор он продолжал по-французски.

— Вент е сен миль, — закончил он.

На этом и сошлись.

Инженер и не пробовал торговаться.

— Но здесь у меня нет этой суммы… и вообще ее у меня нет, придется искать.

У офицера заискрились глаза.

— Се клер, — засмеялся он, — поищем.

Офицеры, теперь уже без солдат, вышли с К. за поисками суммы. Подошли к одному дому, К. зашел в квартиру. Штабс-капитан остался ждать у подъезда.

К. вышел через несколько минут.

— Вот удалось собрать только 20 000,—сказал он, вручая деньги.

Штабс-капитан галантно раскланялся,

— Итак, 5.000 рублей за вами. Я зайду за ними завтра, часа в 3.

Сделал под козырек.

— Оревуар.

Назавтра в назначенный час он явился за деньгами…В городе в это время было уже объявлено об установившемся успокоении…

5. Убийство Либермана

Либерман — известный миллионер.

Старик 65 лет, скупой, озлобленный, он жил в комнате по Мало-Васильковской улице. Там он скрывался в свое время от большевиков, а затем вообще от грабителей. Немногим, только в кругу близких, было известно местонахождение Либермана.

4-го октября, перед вечером, в квартиру постучали.

Потребовали немедленно открыть.

Вошли 2 офицера и штатский, назвавший себя агентом розыска.

— Что вам угодно? — спросила дочь Либермана, проживавшая вместе с ним.

— Здесь живет Рабинович, он коммунист, мы пришли его арестовать.

— Но здесь нет никакого Рабиновича, вы ошиблись.

— Мы имеем точные сведения.

— Если угодно, обыщите все помещение.

Но пришедшие, не приступая даже к обыску, обратились к Либерману:

— Потрудитесь следовать за нами.

— Я? — всколыхнулся старик, — но я не Рабинович.

— Мы это знаем.

— Моя фамилия Либерман.

— И это нам известно.

— Куда же вы хотите вести меня?

— В контрразведку.

— Но я же… я крупный сахарозаводчик… я известен многим… к коммунистам я не имею и не могу иметь отношения. Я сидел в чрезвычайке… пострадал от большевиков…

Офицеры только улыбались в ответ.

— Вы жид… этого достаточно.

Либерман был уведен.

Все хлопоты близких и родных по розыску местонахождения уведенного, были тщетны. В контрразведке не удивились исчезновению Либермана, но рекомендовали обратиться в уголовный розыск.

Там с улыбкой ответили:

— Здесь Либермана нет.

Через 2 дня в Анатомическом театре был найден труп Либермана, — как выяснилось, он был убит на углу Фундуклеевской и Нестеровской улиц выстрелом в висок.

6. «Жид»

В понедельник 7-го октября, когда уже казалось, что кровавые страсти в городе немного улеглись, и евреи, скрепя сердце, уязвленные вечным страхом, пугливо озираясь, стали показываться на улицах. Помощник контролера Комитета помощи пострадавшим от погромов, Бичуч, отправился на службу в канцелярию Комитета, помещавшуюся на Театральной площади в доме № 48. Работы в канцелярии было много, великое несчастье, поразившее город, требовало интенсивного напряженного труда.

Бичуч работал до 3-х часов.

После службы, захватив с собою пачку со счетами, он собрался уходить домой, как заместитель председателя предложил ему зайти к брату-врачу, состоящему на службе Комитета, и передать, чтобы на следующий день он зашел в Комитет.

Но Бичуч заколебался.

— Я боюсь ходить по улицам, — сказал он.

— Но ведь вы живете в двух шагах, по Пушкинской.

Бичуч все же просил освободить его.

— Дело в том, что два дня тому назад я был у себя на квартире ограблен и чуть не убит, и потому как-то особенно напуган.

Со службы он вышел вместе со своей невестой, молодой девушкой. На Рейтерской улице, уже недалеко от их квартиры, их обогнал извозчик с 3-мя военными. Судя по исправности и даже некоторому изяществу обмундирования их, — это были офицеры.

Проезжая, они взглянули Бичучу в лицо.

Тотчас остановили извозчика.

Один из них сказал:

— Жид, пойди сюда!

Побледневший Бичуч подошел.

— Садись, — приказал офицер.

Забрав его с собою на извозчике, они уехали.

Тщетно за ними бежала невеста.

Истерически рыдая и убиваясь, она молила их отпустить жениха ее, но они только с злорадной усмешкой оглядывались.

Она молила прохожих о помощи.

Обращалась к христианам.

Безучастно проходили они мимо.

А те, что заинтересовались необычным зрелищем, узнав, что речь идет о еврее, говорили с негодованием.

— За жида заступаться?

Отплевывались.

А иные злобно говорили:

— Так и следует.

Часов в 6 вечера автомобиль с 8-ю военными, среди которых были и задержавшие Бичуча на Рейтерской улице, подкатил с изменившимся до неузнаваемости Бичучем к дому, в котором проживал брат Бичуча, врач, на Пушкинской улице. Не предъявляя никакого обвинения Бичучу и ничем не мотивируя свой необычайный поступок, они предложили брату дать выкуп за Бичуча.

— Сколько же вы хотите?

— 30.000 рублей.

Разорив себя буквально до последней копейки и собрав, сколько было возможно у соседей, брату-врачу удалось дать бандитам лишь 17.000 рублей. Отдал он им и имевшиеся у него и у жены, а также у некоторых соседей — драгоценности. Получив выкуп, они, однако, сказали несчастному пленнику:

— Идем!

Он было пытался указать им, что они получили выкуп за его свободу.

— Без разговоров… идем, идем! Потащили его.

За несчастного заступился председатель домового комитета — русский, и некоторые жильцы христиане, между прочим, в их числе был врач Красного Креста при добровольческой армии, — всем им не по нервам была эта возмутительная сцена.

Но военные их брезгливо отстранили.

— Как, — негодовали они, — вы в такое время заступаетесь за паршивого жида?

А один крикнул:

— Знаете о приказе?

Автомобиль с жертвой укатил.

Все хлопоты и старания, предпринятые в городе для его освобождения, ни к чему не привели.

След его пропал.

…Только 10 октября труп его был найден в Анатомическом театре…

7. Зарубленный

На дом № 44 по Мало-Васильковской было произведено несколько налетов. В налетах принимали участие солдаты чеченцы. В квартире свидетельницы М. Финкельштейн были ограблены все живущие.

Забирали решительно все и кричали:

— Мало. Давай… где спрятал?

И жестоко избивали.

У одного из квартирантов после двух налетов абсолютно нечего было взять.

Солдаты не верили ему.

Шарили, искали.

И, обозленные неудачей, дико крикнули:

— Жид!

Зарубили его шашкой.

8. Струковцы

По Ярославской улице грабежи носили крайне ожесточенный характер Вымогательство денег и ценностей сопровождалось побоями и истязаниями.

Громили солдаты.

Громили офицеры.

Погромщики говорили с гордостью.

— Мы струковцы.

Многих евреев, не имевших возможности откупиться, они увели в штаб Струка, перешедшего в это время со своими «молодцами», после погромной деятельности в уезде, на службу добрармии. Его приняли с распростертыми объятиями, простили все его погромные «грехи» с весьма большой поспешностью и охотою; он устраивал на Софийской площади парады своим войскам, а во время погрома, как рассказывали, он произносил на пристани зажигательные погромные речи на старую свою привычную тему:

— Бей проклятых жидов и спасай Россию!

Судьба уведенных в штаб евреев неизвестна.

9. Убийство

В гостинице «Петроград», — рассказывает очевидец, — поместился штаб одной роты. В первый же день своего пребывания в гостинице, офицеры и солдаты штаба занялись грабежом евреев-жильцов. Из номера в номер ходили грабители и обирали евреев, перед жильцами же христианами, если такие попадались, офицеры вежливо и галантно извинялись.

В одном номере жило семейство Каган.

Несколько военных ворвалось к ним.

— Жиды?

— Да… мы евреи.

Принялись грабить.

У жены Кагана отобрали драгоценности, бриллианты на очень крупную сумму.

Когда военные закончили свое дело и ушли, обезумевшая госпожа Каган подняла крик:

— Помогите, помогите, — звала несчастная, полагая, что есть еще на свете люди, которые могут помочь ей.

Она выбежала из своего номера в соседний и там, не помня себя от отчаяния, стала рыдать.

На крик ее прибежали вновь военные.

— Замолчи, жидовка!

Но истерические вопли продолжались.

Тогда один из военных выстрелил в упор в несчастную женщину. Обливаясь кровью, тяжелораненая, она упала тут же, на полу, в чужом номере. Но, совершив это страшное дело, военные не ушли. Они стали обирать присутствующих.

От мужа несчастной женщины, лежавшей тут же в крови, они потребовали:

— Снимай костюм!

Он покорно и поспешно снял.

— Ботинки!

Снял и ботинки.

Тогда они принялись грабить раненую.

…Потом спокойно удалились…

Всю эту ночь метался по гостинице муж несчастной женщины в бесплодных поисках спасения. Истекая кровью, не получив помощи, госпожа Каган к утру скончалась.

10. На привязи

В пятницу 11-го октября утром, на Подоле, г-на Ш. обогнал на Александровской площади артиллерийский обоз. Ехавшие в хвосте обоза 3-е верховых, задержали его. Они приказали ему следовать за ними, и указать им дорогу в какую-то деревушку. Ш. объяснил им, что он беженец из Радомышля и Киев с его окрестностями ему почти незнаком.

В ответ его ударили нагайкой.

— Иди вперед перед лошадью!

Ему пришлось подчиниться.

На Межигорской улице те же верховые задержали еще одного шедшего по улице еврея, пожилого, полного, прилично одетого, и приказали идти вместе с Ш.

Но тот категорически отказался.

— Согласно распоряжению коменданта, — сказал он, — людей на улице задерживать нельзя ни для работы, ни для других военных надобностей.

— Ладно, — сказал один из всадников, — я покажу тебе, жид, распоряжение.

Он слез с лошади.

Привязал руку еврея к нагайке.

Вскочил обратно на лошадь и потащил еврея за собою на привязи. Так проехал обоз несколько улиц, полных прохожими. И никто из попадавшихся военных не обратил внимания на странность этого шествия. На улице Нижний Вал таким же способом был задержан и следовал за обозом третий еврей.

Так гнали их по всему Подолу.

Этот обоз с привязанными к лошадям евреями ужасал многих прохожих, а иных это зрелище забавляло до хохота.

Лишь на самом конце Кирилловской улицы верховые были остановлены проезжавшим офицером.

Он распорядился немедленно освободить евреев.

На вопрос его:

— Как ты смеешь задерживать и так поступать с людьми?

Один из солдат добродушно ответил:

— Мы не здешние, дороги не знаем.

— Так что же?

— Да начальник обоза, который остался еще на несколько часов в городе, сказал: — Задержите пару жидов, они вам укажут дорогу.

11. Миска с кровью

События в этом доме, на Кузнечной 59,— рассказывает Гуревич, — кажется превосходят все, что происходило в эти страшные дни в Киеве. По 10, по 20 человек чеченцев, по преимуществу из Волчанского отряда, несколько раз производили налеты на этот дом.

Грабили, вымогали, — как водится.

Если сумма не удовлетворяла, утонченно пытали, били, истязали.

Сам Гуревич, оставшись без денег, без вещей, без белья, одежды и ботинок, — боясь расправы в случае нового налета, выбежал из своей квартиры во двор.

Спрятался в клозет.

В квартирах, коридорах творилось нечто ужасное, до Гуревича доносились крики избиваемых людей, звериный вой грабителей-убийц, плач детей. Как потом выяснилось, в квартире, где проживал свидетель, творились кошмары.

Волчанцы грабили, ломали, рвали.

Смертно били — у кого ничего не было.

Хозяина мучили.

— Деньги, деньги! — вопили озверело.

Рубили его шашками до тех пор, пока он в беспамятстве не свалился на пол в лужу своей крови.

Там жила девушка- курсистка.

Схватили ее, чтобы изнасиловать.

Насильник все пытался совершить насилие тут же — возле валяющегося в крови хозяина. Завязавшаяся борьба, сопротивление жертвы, не давали ему возможности выполнить все с желательным для него эффектом.

Тогда он оттащил свою жертву в соседнюю комнату.

Ему на помощь пришли другие.

…и насилие было совершено на глазах у обезумевших квартирантов…

Сестра свидетеля была избита до беспамятства.

Избиты были и все оказавшиеся в квартире евреи: мужчины, женщины и дети. Над детьми издевались не менее, чем над взрослыми.

Все достигало слуха свидетеля.

Из всех квартир.

Стоны, крики, ругательства, выстрелы, вопли детей, звуки ударов, — целый адский хаос звуков достигал его страшного убежища.

Каждую минуту он ждал, что его откроют.

Несколько раз уже пьяный от крови и вина солдат рвал дверь клозета, полагая, что там сидит кто-то из товарищей.

— Отворяй, черт!..

И отборно ругался.

В промежутках между стонами раненых и избиваемых людей до свидетеля доносилась…

…песня…

Это офицер, стоявший во главе отряда, расхаживал по двору в сопровождении сестры милосердия и мирно беседовал с нею о Кавказе. Беседу он сопровождал пением «Яблочка». Эта псенка — самое страшное впечатление свидетеля…

Ее он не может забыть.

Он сходит он нее с ума, ночью она не дает ему спать, звенит в ночной тьме.

Когда стоны и крики стали стихать, оборвалась и песня офицера.

Свидетель услышал команду:

— Принесите миску воды, пусть молодцы обмоют руки.

Принесли миску воды.

Вышли во двор солдаты и стали смывать руки.

Еще один выстрел… для страха.

Они ушли.

Перед уходом офицер распорядился:

— Никто не смеет из этого дома звать на помощь раненым или сообщать в охрану. А то вернемся… со всеми расправимся!

И еще прибавил:

— Не сметь выходить до 6 часов утра!

После двухчасового сидения в ужасном месте свидетель вышел. Во дворе ему прежде всего бросилась в глаза миска с кровью.

Вошел в квартиру.

…Все разрушено…

В луже крови стонет хозяин.

В соседней комнате лежит с остановившимся взглядом девушка-курсистка.

Всю ночь промучился хозяин.

Утром умер.

12. 3 дня

…Передать все пережитое в эти страшные дни, — говорит свидетель, — сейчас, когда раны еще сочатся кровью, и кошмар пережитого давит душу, — нелегко. Тем не менее, попытаюсь вкратце изложить все то, что довелось пережить. Дом наш находится на углу Большой Васильковской и Жилянской улиц. Почти весь этот громадный дом, за исключением нескольких квартир, заселен евреями. Все магазины, помещающиеся в первом этаже, как по Васильковской, так и по Жилянской, за исключением бакалейной лавки и парикмахерской, принадлежат евреям. Немногие христиане, живущие в доме, обычно ничем не проявляли своей неприязни, были даже в дружеских отношениях с евреями. Но я уверен, что при искреннем их желании защитить своих соседей от погрома, они могли бы это сделать, — как это имело место в других домах. Но наши соседи-христиане даже как будто проявляли скрытое злорадство по поводу всего на их глазах происходившего.

1-го октября началась канонада.

Многие стали прятаться в подвал, чтобы спастись от снарядов, все время свистевших над городом.

Мы находились в сфере огня.

Мимо нашего дома, находившегося по пути следования войск на вокзал и в сторону Демиевки, то и дело проходили солдаты отрядами и в одиночку. Снаряды так и жужжали над нашими головами. И по проходившим военным мы гадали о происходящем в городе:

— В чьих руках город… кто побеждает в этой кровавой распре?

В таком полном неведении мы находились все время, пока большевики не были вытеснены из города добровольцами. В четверг вечером мы увидали первых верховых с кокардами на фуражках, скакавших взад и вперед мимо наших окон. Мы все были уверены, что наступление отбито, и что теперь жизнь скоро войдет в свою колею.

Однако полного ощущения безопасности не было.

Ночь на пятницу мы провели в тревоге.

На тротуарах видны были дозоры, с опаской проскакивавшие по улице.

В пятницу утром уже было достоверно известно, что большевики выбиты из города. Публика успокоилась, начала вылезать из подвальных помещений, собираться кучками и обсуждать положение.

И тут впервые прошел зловещий слух.

Бледными тенями пробегали по улице евреи.

— Грабят, — сообщали они.

— Кто?.. где?

— Войска… добровольцы… офицеры… не знаем.

Поспешно убегали.

Мы заколотили парадный ход дома глухо-наглухо и крепко заперли ворота.

И в то время, как прежде — только что пережитая канонада, гул орудий и свист снарядов, не знающих различия национальностей, объединили всех жильцов дома, жутко прислушивавшихся к грохоту орудий, — теперь новые события, ожидание погрома, сразу провело резкую грань между евреями и христианами.

Они заперлись в своих квартирах.

Они крепко заперлись.

На стук глухо отвечали:

— Мы христиане.

Они… христиане.

Какой самообман!

Они стали настолько чуждаться своих соседей евреев, с которыми жили как будто в дружбе, что не отвечали на обращенные к ним вопросы, делая вид, что не слышат.

А евреи тем больше сближались.

Мы собирались группами.

Ждали беду свою вместе.

И вот, когда несколько человек нас сидело в лавочке, вдруг, к великому изумлению нашему, мы увидели несколько человек военных, вооруженных винтовками, прорвавшихся к нам через парикмахерскую, хозяином которой был христианин.

Они бросились к нам.

— Оружие есть?

Один из них принялся обшаривать мои карманы и вынул бумажник с деньгами. Документы и всякие другие бумажки отдал мне, а бумажник с 4.000 денег положил в свой карман.

Тоже проделали и с остальными.

Делали они все это молча и спешно.

Затем отправились в другие квартиры.

Брали больше денег и драгоценности: кольца, часы, серьги, браслеты, цепочки… Только в квартире 13 они обобрали до нитки хозяина, сняв с него все до голого тела.

Дали залп.

И выбежали на улицу.

По всему видно было, что они торопились.

Почти следом за ними начали выламывать парадные двери. Взломали и ворвались.

Было человек 15. Они пошли по квартирам. Из первой квартиры, где живет домохозяин-еврей, кто-то вышел к ним и сказал:

Здесь живут русские.

Они этим удовлетворились.

— А кто живет напротив?

— Тут живет врач.

Они постучали к нам. Их сейчас же впустили.

Первое слово, произнесенное ими, было:

— Деньги давай!

Посыпались угрозы.

— Сейчас доставай… не то всех перебьем!

Нас было в квартире 3-ое: я, мой шурин-врач и квартирант.

Мне приставили к груди револьвер.

— Деньги!

Я объяснил:

— Меня только что обобрали.

— Часы давай!

— И часов у меня нет.

Тогда они рассвирепели, начали хлестать меня нагайками и бить кулаками по лицу.

Шурин пробовал их уговорить. Они спросили:

— Ты русский?

— Я еврей, — отвечал он.

Они накинулись на него, сняли золотые часы и кольцо.

Повалили на землю.

Но тут произошел следующий инцидент. В квартире у нас были 2 русские женщины, и вот одна из них бросилась к ним и начала умолять не трогать нас. Офицер обратился к ней с вопросом:

— А ты кто такая?

— Я русская, — ответила она.

— Так будь же русской, — закричал он, — тебе нечего делать в жидовском доме… вон отсюда!

И тут же прибавил:

— Ведь знаешь, какая это подлая нация!

Надо заметить, что руководил шайкой офицер, выражающийся весьма интеллигентно. И когда женщина с негодованием сказала ему:

— Ведь здесь живет врач, который лечит вашего же брата, как не стыдно?

Он как-то с сожалением взглянул вокруг на обстановку квартиры.

И махнул своим спутникам рукой.

— Идем.

В других квартирах они были менее деликатны. Ломали мебель, пианино, били посуду. Всюду спрашивали:

— Из этого дома стреляли… кто стрелял отсюда?

…Погром в нашем районе разрастался.

Мы слышали треск разбиваемых стекол, — это взламывали ближайшие магазины. По треску стекол мы старались установить, в какой стороне от нашего дома происходит погром. Из наших окон видно было, как большие толпы народа, в особенности баб и детворы, мешками тащат награбленное добро. Из дома № 6 было вытащено все, вплоть до мелочей.

…даже детская мебель…

Возле Троицкого Народного Дома гуляла пестрая, расфранченная христианская толпа и любовалась приятным зрелищем, — как солдаты взламывали двери, врывались в квартиры и делали там свое сатанинское дело.

Мы организовали постоянное дежурство.

День прошел спокойно.

Пытались несколько раз угрозами и увещеваниями заставить нас открыть ворота, но это не удалось.

Но вот наступила ночь.

О сне никто и не думал.

Все мужчины дежурили во дворе. Малейший шорох приводил всех в смертельный ужас. С различных сторон доносились душераздирающие крики. Порой человеческие вопли смешивались с собачьим лаем.

Снова ломились бандиты.

Снова мы их не пустили.

Но рано утром большая группа их стала решительно напирать на ворота. Они действовали с таким упорством, что дежурные жильцы потеряли всякую надежду отстоять ворота, и разбежались по своим квартирам.

Бандитам помог мальчик.

Он протиснулся под ворота.

И открыл их.

Надо заметить, что эти «мальчики» сыграли большую роль в погроме, — они указывали еврейские квартиры.

Бандиты ворвались, и с бранью и угрозами рассыпались по квартирам. Пришли и к нам. Нас было только 2-е: я и еще Л.

Снова угрожающее требование.

— Деньги!

Но, ни у меня, ни у Л., их не оказалось. Тогда они сказали:

— Идем за нами.

Они уже вывели нас на площадку, но нам удалось с большим трудом уговорить их оставить нас и взять себе из вещей все, что им понравится. Они перерыли все вещи, кое-что забрали и ушли. Они были еще во дворе, когда явилась государственная стража, кем-то извещенная.

Но она на грабителей не обратила внимания.

Она занялась расспросами:

— Кто звонил, из этого жидовского дома?

Вообще надо сказать, что на вызовы по телефону чаще всего отвечали:

— Помочь не можем, справляйтесь сами.

Иногда справлялись:

— Кто грабит, — чеченцы… кавказцы?

Давали понять, что с ними ничего нельзя сделать.

Были и издевательские ответы.

…Следующая ночь была особенно страшна.

К нам настойчиво стучались.

Угрожали:

— Лучше отворите… а то ворвемся… перережем всех.

Вот слышим: громят какой-то магазин.

Посылаем разведку в один из парадных подъездов узнать, где грабят магазин: в нашем фасаде или нет. Оказывается в соседнем.

В эту ночь были налеты на многие дома вокруг: Васильковская 62, Жилянская 3, Кузнечная 33…

Распространилась молва, что казакам дана воля только на 3 дня, срок исполнится в воскресенье.

В воскресенье немного успокоилось…

13. «Волчий отряд»

3-го октября утром, у дома на углу Большой Васильковской и малой Благовещенской улиц остановился какой-то конный отряд под командой нескольких офицеров, во главе которой был офицер в серой николаевской шинели, с рукой на белой перевязи. Отряд был под двумя знаменами: трехцветным и белым. В отряде лошадей было больше, чем людей. Отряд спешился у дома № 50 по команде офицера с рукой на перевязи. Так как мы все время находились у окон, выходящих на улицу, то ясно видели и слышали все происходящее. Еще приближаясь к углу, офицеры, находившиеся во главе отряда, глядели на наш дом и чему-то смеялись. Когда отряд спешился, то после какого-то разговора группы солдат с офицерами, один из офицеров махнул солдатам рукой.

И солдаты рассыпались по улице.

Одна из групп вошла в № 50.

Оттуда спустя минуты 3, солдаты вышли обратно с какими-то тюками и тут же на месте их поделили. По виду то была мануфактура.

При дележе присутствовал офицер.

Другая группа остановила проходящего юношу в студенческой форме, причем после минутной беседы студент снял пальто, снял и отдал солдатам тужурку, а пальто одел на рубаху, подобрал выпавшие из кармана бумаги и пошел дальше.

Солдаты все еще носили тюки из № 50.

Другие подбегали к следующим домам.

Часть же, числом до 30, принялась неистово стучать в парадную дверь дома № 43. Все это происходило на глазах спокойно стоявших и сидевших на лошадях офицеров. Так как парадная дверь № 43 в этот день была уже поломана, то один из жильцов вынужден был открыть ее. Произошел следующий быстрый разговор:

— Жид?.. русский?

— Русский.

— Все равно жид или русский.

В одну минуту у стоявшего в дверях были обшарены карманы. Затем грабители приставили револьвер к его виску и потребовали:

— Указывай, где жидовские квартиры!

Помчались вверх по лестнице. Начался грабеж.

Все это происходило в атмосфере крайней поспешности, так как лошади все время ждали седоков, и время было дано для грабежа краткое. Ограблены были квартиры врачей, адвокатов, техников и людей других, большею частью свободных, профессий. Всюду солдаты врывались, ломая двери, требовали денег, обшаривали карманы, срывали с рук кольца, с ушей серьги, с шеи медальоны и часы.

Забирали все, что попадалось на глаза.

Так как поспешность солдат была необычайна, то если шкаф или ящик были заперты, они его ломали шашками или прикладами.

Все это проделывалось почти бегом.

Одна группа вбегала за другой.

Переворачивала все вверх дном.

Бежала дальше.

Так ограблено было 11 квартир.

В каждой грабили минут 5–6, не больше.

При этом в квартире № 8 был шашкой в голову ранен Вайнштейн и шашками же в грудь избита его жена; в квартире № 7 избит Райзман, а на площадке избит сын Вайнштейна.

Пока грабили дом, другая группа громила гастрономический магазин и мастерскую портного. Из магазина ворвались во двор и спешно ограбили нескольких человек. Часть солдат ломилась во вторую парадную дверь нашего дома, но случайно проходивший помощник начальника милицейского района Нечович отогнал их.

Между тем, находившийся во главе отряда офицер, держа часы на руках, стал нервничать.

Он дал какой-то сигнал.

Тотчас все солдаты из разных мест начали кидаться к лошадям.

Отряд построился.

Медленным шагом двинулся дальше.

Уже на ходу его догоняли отдельные солдаты с узлами и вскакивали на коней. Солдаты эти бежали с разных концов Большой-Васильковской улицы.

Когда отряд скрылся, мы стали спрашивать у проходивших русских:

— Что это были за люди?

Нам отвечали:

— «Волчий отряд».

Мы уже знали, что так назывались волчанцы.

Нас уверяли, что население должно почитать себя счастливым, что все это происходило в атмосфере такой поспешности.

— Иначе нитки бы не оставили.

И сообщили нам еще, что в одном из домов неподалеку волчанцы убили студента-еврея за то, что он долго не отворял им. Имели эти солдаты вид необыкновенно дикий и дерзкий, и большею частью были кавказского типа.

14. Апофеоз

Уже неделя погрома закончилась, наступило официальное успокоение, но преследования евреев продолжались. Их травил «Киевлянин» по всякому поводу, травили «Вечерние Огни», снова продолжая печатать сказки о стрельбе из окон, бросания ламп. Шульгин писал свои знаменитые статьи о «пытке страхом». Наконец стали появляться сообщения в военной сводке о стрельбе евреев по уходящим войскам в прифронтовых городах.

Словом политика определилась,

Маски спали.

Неясное стало ясным.

Но так как «просвещенные» генералы в Киеве стояли все-таки перед лицом Европы и Антанты, то соблюдались некоторая видимость приличия. Была назначена специальная комиссия для расследования правильности сообщений «Вечерних Огней» о стрельбе из окон, с таким позором опровергнутых «Киевской Мыслью». Комиссия работала долго, долго, но так и не окончила своей работы.

А пока что происходило следующее:

По всем дорогам евреев выбрасывали из вагонов.

Их вешали на придорожных столбах.

Расстреливали у заборов станций.

Ни один еврей не осмеливался выехать из Киева, вся торговля, вся промышленность замерла. Киев остался на зиму без дров. Создалась своеобразная военная «промышленность»: некоторые искусные офицеры, штабс-капитаны, полковники «спекулировали на жидах». За громадные деньги, за десятки тысяч рублей, они провозили в своих специальных служебных вагонах и теплушках евреев, которых необходимость принуждала ехать из Киева.

Шел разврат армии.

Развал ее.

Вскоре эта «армия» в триумфальном шествии на Москву для создания великой, единой, неделимой России, дойдя до Орла, быстрым аллюром, дикой ордой понеслась обратно, в задонские и кубанские степи, увозя с собою добро, награбленное в русских городах.

Тень убитых и замученных евреев преследовала ее.

А в это время в Киеве еще делали политику.

Шел разгром еврейских организаций.

Травили Комитет Помощи.

Официально этот Комитет назывался: «Комитет Помощи пострадавшим от погромов при Российском Обществе Красного Креста».

В помещение Комитета явились офицеры.

— Потрудитесь очистить помещение.

— Но здесь помещается Комитет помощи…

— Знаем. Нам необходимо это помещение для походной кавалерии. Потрудитесь очистить его в 24 часа.

— Но…

— Никаких разговоров!

Бросились искать защиты. Вступился священник Аггеев.

Но его заступничество только взбеленило офицеров.

— Мы выбросим вещи ваши на улицу, если вы по доброй воле не потрудитесь удалиться.

Вещи уже были сложены.

Занимались как на бивуаке, так как срочной работы оставить было нельзя: Киев был переполнен беженцами из погромных мест, раздетыми голодными, больницы были переполнены тысячами сыпнотифозных, всем требовалась срочная и постоянная помощь. Представители Комитета сбились с ног в поисках помещения. Наконец, была отыскана квартира в несколько больших и удобных комнат.

Предложили офицерам:

— Займите то помещение, оно гораздо удобнее.

— Нет, нам удобнее здесь.

— Ведь вы даже не видали еще того помещена?

— И смотреть не желаем.

— Но ведь вам же помещение нужно только на несколько дней, как вы сказали, а тут целое учреждение должно переезжать?

Офицеры стояли на своем.

— Потрудитесь очистить немедленно.

И пришлось Комитету Помощи переехать.

Это обошлось ему в несколько десятков тысяч рублей. Но всего противнее было чувство беспомощности перед нахальным, ничего не боящимся самоуправством и сознания всей зловещей угрозы, таящейся в этом факте.

И «угроза» сбылась.

Политика продолжалась.

Из Ростова пришла бумага от Главного Управления Красного Креста, что отныне флаг Красного Креста снят с Комитета Помощи пострадавшим от погромов, он предоставляется его собственной судьбе.

И он остался как бы вне закона.

…Без средств…

…Без прав…

КОНЕЦ

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. Гнусные подстрекатели

(Выдержки из шульгинского «Киевлянина» за 6 октября 1919 г.)

«…30-го сентября противник, благодаря значительному превосходству сил, прорвал наше расположение и устремился к Киеву. В ночь на 1-ое октября большие силы его достигли Святошина и пошли в атаку. Матросы, латыши и евреи расстреливались в упор нашей артиллерией. К полудню город начал спешную эвакуацию. Число эвакуировавшихся достигло 50 тысяч. Среди беженцев женщины, дети, без всякого имущества. Изредка попадались евреи. Вечером Богунский и Таращанский полки заняли район Еврейского базара и часть Бибиковского бульвара. Им усердно содействовало местное еврейское население, открывшее беспорядочную стрельбу по отходящим Добровольческим частям. Особенно активное участие принимали выпущенные при вступлении в город большевиками из тюрьмы свыше 1.000 коммунистов, а также боевые организации еврейских партий, так называемая самооборона, имевшая в своем распоряжении пулеметы и ручные гранаты, а кроме того, большую поддержку оказывали явные и тайные коммунисты, стрелявшие из окон, балконов и отдушин крыш, бросавшие в добровольцев бомбы, обливавшие их кипятком и серной кислотой».

«…Поймано и расстреляно множество шпионов, а также коммунистов, в том числе еврей, стрелявший из пулемета с Никольской церкви, убивший 15 офицеров, врач венеролог еврей Грубер, стрелявший из дома по Лютеранской улице, две еврейки, сообщавшие по тайному телефону, установленному на крыше дома, сведения о передвижениях добровольческих частей и десятки других евреев и евреек, пойманных с пулеметами и ручными бомбами.

В Дарнице расстрелян захваченный с заметками о наших военных складах и с списками наших частей большевистский военный агент студент Новороссийского университета Берка Спивак».

«…Благодаря массовому участию евреев в наступлении на Киев, а также благодаря деятельной поддержке красных со стороны местного еврейского населения, зарегистрированным возмутительным случаям стрельбы из засад и разным видам шпионажа, среди христианского населения царит с трудом сдерживаемое властями негодование».

II. Лига борьбы с антисемитизмом[4]

В воскресенье в думе состоялось экстренное собрате членов лиги борьбы с антисемитизмом, организованной киевским комитетом союза городов северной Украины, и состоящей из представителей почти всех киевских общественных организации.

Председательствовал А. Н. Зарубин.

Экстренное собрание было созвано, в виду тех событий, какие имели место в Киеве, и вызывали принятие срочных мер против этих событий.

Г. Зарубин указывает, что город переживает ужасный момент, происходят погромы, грабежи по квартирам. Настроение против еврейского населения возбужденное. И в этот момент в некоторых киевских газетах появляются заметки о якобы допущенных евреями эксцессах против Добровольческой армии. Это еще более разжигает настроение. Между тем, уже определилось, что заметки, появившиеся в «Вечерних Огнях», ложны, уже многие известия этой газеты опровергнуты.

Между прочим, Г. Зарубин сообщает известный ему факт: 2 врача с Институтской ул., обвиняемые газетой в стрельбе, и будто бы за это расстрелянные, — никакого отношения к большевикам не имели, выстрелов из их квартиры не было, и сами эти врачи расстрелу не подвергались.

— Большая часть сообщенных «Вечерними Огнями» известий оказывается уже опровергнутыми. Но нужно это опровержение продолжать. Нужно, — предлагает А. Н. Зарубин избрать комиссию, которая занялась бы дальнейшей проверкой сообщаемых «Вечерними Огнями» сведений. Пусть эта комиссия запротоколирует совершенно объективно акты своего обследования…

Во время происходившего затем обсуждения создавшегося положения намечен был ряд других мер. В обсуждении этих мер приняли участие протоиерей К. М. Аггеев, г-жа Патканова-Кронковская, г.г. Оранский, Быховский, Закон, Вакар, Е. П. Рябцов, Дешевых, П. Э. Бутенко и др.

Были предложения, чтобы обследованием занялся прокурорский надзор, и по результатам обследования были привлечены к ответственности виновные в клевете. С другой стороны указывалось, что судебное расследование может затянуться, необходимо же расследование и опровержение немедленное. Кроме того, прокурорское следствие ведется негласно, а момент требует широкой публичной огласки лжи и клеветы. Был ряд предложена об обращении к власти, дабы она приняла меры к пресечению не только уличной, но и печатной человеконенавистнической агитации. Рекомендовалось испросить разрешение на издание однодневной газеты агитационно-просветительного характера, что может сыграть крупную роль в рассеянии ложных известий и наветов. Привлечь педагогов к тому, чтобы они в школе влияли на детей. Просить власть об усилении охраны с привлечением к этому граждан.

В результате собрание постановило избрать комиссию для обследования сообщенных в «Вечерних Огнях» известий, обратиться к местному командованию с представлением о принятии самых энергичных мер против погромов, для чего составить особый меморандум. Принять меры к распространению противоагитационной литературы.

В воскресенье же лига приступила к выполнению этих постановлений.

III. Воззвание лиги борьбы с антисемитизмом[5]

Бюро лиги борьбы с антисемитизмом постановило обратиться к населению города со следующим воззванием:

«Граждане!

В городе не прекращается погромная агитация. Каждый сознательный честный человек должен сделать все для борьбы с ней. Не верьте слухам, требуйте фактов, изобличайте лжецов, разубеждайте слепых и темных, сделайте все, что в ваших силах для спасения жизни мирного населения.

Бюро лиги борьбы с антисемитизмом, состоящей при Киевском областном комитете, всероссийского союза городов в составе представителей ряда нижеподписавшихся общественных организаций, в заседании своем, состоявшемся 6-го октября с. г. постановило в срочном порядке через специально избранных им представителей общественных организаций произвести расследование о всех случаях обстрела Добровольческой армии из домов, указанных в № 38, 39 и 40 газеты «Вечерние Огни». В результате тщательного обследования на местах оказалось:

1) Столыпинская, д. д. 36–38. Маленький старый особняк. По сообщению «Вечерних Огней», из всех окон стреляли по партизанскому отряду студентов. Домовым комитетом послано опровержение в «Вечерние Огни». Опровержение напечатано как заметка, в хронике, в искаженном виде, с прибавлением сообщения, которого не было в письме домового комитета о «стрельбе из соседних и противоположных домов». В действительности, в этом доме был следующий инцидент: к дому подошли грабители в военной форме для производства обыска. Из этого дома они направились в д. № 53, где будто бы был случай сигнализации. Грабители явились с вопросом: «жидов там нет?» и ограбили лавочника в доме № 38. Квартиры, выходящие на улицу, заняты русскими, стрельбы из дома не было, подобного обвинения домовому комитету никто не предъявлял. Узнали о стрельбе из «Вечерних Огней».

Столыпинская, дом № 40. Из дома никакой стрельбы не было. Из «противоположных домов» — № 47 был пуст; во время обстрела жильцы скрывались в д. № 40.

Из дома № 45 по Столыпинской улице никакой пулеметной стрельбы не было. Жители возмущены обвинением «Вечерних Огней».

В доме живут большей частью польские и русские помещики, члены окружного суда, вообще представители слоев, отношения к большевизму не имеющих. Во всей усадьбе дома живет один еврей-дирижер Скоморовский, во втором флигеле во дворе.

Из дома № 90 по Столыпинской улице стрельбы не было. Не имел места также «расстрел трех евреев», стрелявших будто бы из указанного дома, как сообщают «Вечерние Огни». Послано опровержение, но помещено не было.

Обследование произвели: Дмитрий Чижевский (профсоюз), Петр Копиовский — секретарь киевского областного комитета всероссийского союза городов.

Фундуклеевская, 12. В «Вечерних Огнях» напечатано: «…из окон верхних этажей, Фундуклеевская, 12, где проживает доктор, была открыта по добровольцам беспощадная пулеметная стрельба: на месте преступления убито 4 еврейки». Из опросов жены швейцара и прислуг (жильцов в данное время нет) выяснилось, что им не известен случай стрельбы из дома. Никаких евреев в доме расстреляно не было. Была убита одна прислуга этого дома на улице у дома № 12, во время перестрелки вдоль улицы. О стрельбе из окон они узнали из газеты «Вечерне Огни».

Фундуклеевская, 19. Из опросов дворника установлено, что никакой стрельбы из этого дома не было.

Фундуклеевская, 32. По утверждены швейцара дома, все время охранявшего дом, выяснено, что в этом доме не только никто не был расстрелян за стрельбу в Добровольческую армию, но был установлен Добровольческой армией наблюдательный пункт. У парадного дома были установлены добровольцами пулеметы, отражавшие наступление большевиков.

Обследователи: Романов (Ц. Б. Проф. Союзов), Гортынский (заведующий городской Биржей Труда).

По Николаевской ул., в д. № 17, кв. 16. Занята христианами Бондаревской и Холодовыми. Окна квартиры заклеены и в последние дни не раскрывались. Никаких выстрелов из квартиры не было, никто арестован и расстрелян в квартире из живущих в этом доме не был. О заметке «Вечерние Огни» впервые узнали от обследующего их квартиры и сильно были ею возмущены.

Лютеранская 25. По Лютеранской улице около указанного дома никакие Добровольческие войска не проходили и не отступали. Только один раз пробежали по Кругло-Университетской большевики. Никаких выстрелов из указанного дома и квартиры, занимаемой доктором Гублером, не было. Указанные в заметке врачи Гублер и Бродский находятся сейчас в Киеве. Никто из них не расстрелян и не бежал. Никаким преследованиям не подвергались со стороны власти, в виду абсурдности и лживости указанной заметки в «Вечерних Огнях».

Обследовали: протоиерей Аггеев (Всероссийский Земский Союз) и Патканова-Кронковская (Союз учителей школьных и домашних).

Бульварно-Кудрявская, № 7. Бомба из дома брошена не была.

Уг. Павловской и Тургеневской. Многие жители дома, а также содержатель магазина на этом углу показали, что случая облития серной кислотой не наблюдали.

После заметки «Вечерних Огней», в д. № 37 арестовали одного еврея, но так как за него поручилось все христианское население, его отпустили.

3-го октября в отряд государственной стражи на углу Подвальной и Театральной брошена бомба, сообщают «Вечерние огни».

В кв. № 8, окна которой выходят на улицу, живут г-да Порк (немцы), квартира № 9 — г-на Осмоловского. Никто даже не слыхал взрыва бомбы. Дворник подтверждает то же.

Обследование производила Патканова-Кронковская.

Из д. № 18 по Крещатику 3-го октября сообщают «Вечерние Огни», будто бы с крыши стреляли из пулемета 4 еврея и 1 русский. Были сняты с крыши и расстреляны.

Дом № 18 по Крещатику оказывается Киевская Городская Дума.

По этому поводу в «Вечерние Огни» комитетом курьеров отправлен письмо в редакцию, из коего видно, что еще второго числа на думском балконе был Волчанским отрядом водружен русский национальный флаг и того же числа в думе уже работал питательный пункт, поэтому не могло быть такого положения, чтобы 3-го стреляли из пулемета с крыши Думы.

С ясностью вытекает из всего вышеизложенного вся лживость сообщений «Вечерних Огней».

Вот факты. Говорите о них, кричите о них. Граждане, честные люди, это Ваш долг, ваша человеческая обязанность.

Бюро Лиги борьбы с антисемитизмом при Киевском Областном Комитете Всероссийского Союза городов в составе представителей: Киевского Областного Комитета Всероссийского Союза Городов, Всероссийского Земского Союза, Национального объединения, Национального центра, Союза Возрождения России, Киевского Совета профессиональных союзов, Союза учителей школьных и домашних, союза врачей, союза техников, союза журналистов, Международного Красного Креста, комитета помощи пострадавшим от погромов при Российском Красном Кресте, общества истинной свободы имени Льва Толстого, и центрального бюро кооперативных объединений и о-ва «Разума и Совести».

Примечания

1

Цитирую в отрывках. — Р.Б.

2

На примере «Багровой книги» можно написать целую диссертацию о работе большевистской цензуры над текстом печатного произведения. Там, где дело касается участия в погромах советских войск, изъяты куски и даже целые главы. Так, например, почти целиком изъята трагическая глава о погромной деятельности большевиков в Россаве. И, если в «Багровой книге» автор неоднократно указывает, что на кровавом погромном плацдарме одновременно действовали четыре различные группы, одна из которых — «советские отряды», то в этой редакции вы прочтете о «трех группах»: советские отряды даже не упоминаются.

Подумать только, что так было уже в самом начале революции!

3

Возможно, «русские, в сторону!» — Д.Т.

4

Из газеты «Киевская Жизнь» за 8 октября 1919 г.

5

Ibidem.

Content

Сергей Иванович Гусев-Оренбургский
Багровая книга
Погромы 1919-20 гг. на Украине

ПРЕДИСЛОВИЕ К НАСТОЯЩЕМУ ИЗДАНИЮ

СПРАВКА. (Вместо предисловия)

Пролог

Гражданская Война

Внутренний Фронт

Начало погромов

Развитие погромов

Чем это объяснить?

Число погромов

Число погибших и безвестные жертвы

Формы погромов

Типичная картина погрома

Вариации

Формы мучительства

Скала трупов

Лишенные всего

ЧАСТЬ I. Кровавые полотна

I. Тростянецкая трагедия

II. Ладыженское сидение

III. Иванковское пленение

IV. Проскуровская кровавая бойня

V. Сатрапия атамана Козырь-Зырки (История Овручского погрома)

VI. История одной деревни. (Погром в Россаве)

VII. Уманьская резня

VIII. Чернобыльская хроника (Дневник еврея)

IX. Дьявольский план (Картина губернии с птичьего полета)

ЧАСТЬ II. Голоса жизни и смерти

1. Котел коммуны

2. Раввин

3. Необычное

4. Старики

5. Борьба за жизнь

6. Исключительный случай

7. Бегство

8. Австриец

9. По глухим углам

10. Мальчики

11. Единственно уцелевшая

12. „Слушай, Израиль!"

13. На реке

14. Страшный жених

15. В упряжке

16. На чай

17. Цадик

18. Гости

19. Врач

20. Чудесное спасение

21. «Земельный комитет»

22. Не захотел ждать

23. Риза

24. Томление

25. «Яблочко»

26. У стенки

27. По-хозяйственному

28. Десять розог

29. Мертвая рука

30. Случай в Коростене

31. Сын

32. Жена

33. 9-ти лет

34. Сиротки

35. На вокзале

36. 93 года

37. Раскаявшийся староста

38. На мелком месте

39. Живая могила

40. Гимназистка Доня

41. Бабы

42. Хохлушка

43. Дети

44. 30 сребреников

45. Убийцы и защитники

46. Душа обывателя

47. Кольцо

48. "Эйлу магалхим"

49. Клара

ЧАСТЬ III. Гнилые соки

I. Кровавый путь (Несколько страничек из истории добровольческих погромов)

1. Чучела

2. Приз за истребление

3. Деяния Терской бригады

4. Душа бандита

5. Чеченцы

6. Терцы

7. Нежинский погром

8. Истребление

9. «Единое, неделимое»

10. «Хлеб и соль»

11. Из рук в руки

12. Кровавые следы

13. У ворот Киева

14. Фастовский погром

Глава II История киевского погрома

Рассказы пострадавших

1. Гостиница «Марсель»

2. Погром на Подоле

3. На Жилянке

4. Элегантный грабитель

5. Убийство Либермана

6. «Жид»

7. Зарубленный

8. Струковцы

9. Убийство

10. На привязи

11. Миска с кровью

12. 3 дня

13. «Волчий отряд»

14. Апофеоз

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. Гнусные подстрекатели

II. Лига борьбы с антисемитизмом

III. Воззвание лиги борьбы с антисемитизмом

Примечания