Даль Владимир Иванович

О НАРЕЧІЯХЪ РУСКАГО ЯЗЫКА.

О НАРЕЧІЯХЪ РУСКАГО ЯЗЫКА.

ПО ПОВОДУ ОПЫТА ОБЛАСТНАГО ВЕЛИКОРУСКАГО СЛОВАРЯ, ИЗДАННАГО ВТОРЫМЪ ОТДѢЛЕНІЕМЪ ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМІИ НАУКЪ.

Статья В. И. Даля.

Изъ V книжки „Вѣстника Императорскаго Рускаго Географическаго Общества“ за 1852 г., съ небольшими поправками противъ перваго изданія.

Землевѣденіе и языкознаніе, повидимому, двѣ науки почти несродственыя; но если изучать землю вмѣстѣ съ обитателями ея, то вопросъ этотъ принимаетъ иной видъ, и Руское Географическое Общество, по Этнографическому Отдѣленію своему, придется сродни или въ свойствѣ со Вторымъ Отдѣленіемъ Академіи Наукъ. На этомъ поприщѣ оба ученыя общества подаютъ другъ другу братскую руку соревнованія и помощи.

Передъ нами опытъ, и притомъ первый опытъ въ этомъ родѣ; доселѣ печатались кой-гдѣ собранія областныхъ словъ, но не было издано ни одного такого словаря. Уже одно это обстоятельство обязываетъ насъ признательностію къ ученому братству, которое, едва ли не впервые со временъ Ломоносова, признало трудъ этотъ довольно важнымъ и достойнымъ своего вниманія.

Не станемъ разсуждать о пользѣ областныхъ словарей, или словарей наречій. Во Франціи, Германіи, Италіи, гдѣ мѣстный народный говоръ нерѣдко до того уклоняется отъ общепринятаго, что почти можетъ быть принятъ за другой языкъ, словари наречій мало могутъ способствовать изученію общаго языка; но гдѣ, какъ у насъ, на всемъ пространствѣ огромнаго царства разстилаются безпредѣльныя равнины и господствуетъ одинъ общій языкъ, а мѣстныя уклоненія его столь незначительны, что ихъ даже не всякій замѣчаетъ, тамъ областные словари получаютъ совсѣмъ иное значеніе: областной говоръ свойственъ простому народу, а простонародный языкъ — корень и основаніе образованнаго языка; послѣдній, со всѣми прикрасами своими и со своею граматикой, долженъ признать простонародный языкъ нашъ роднымъ отцомъ своимъ, и въ то же время живымъ, напояющимъ источникомъ.

Кажется, теперь только настаетъ желанная пора для истиннаго изученія и развитія нашего языка. Вмѣстѣ съ насильственымъ образованіемъ, по иноземнымъ образцамъ, въ былое время началось и искаженіе роднаго языка, который не могъ поспѣть за внезапнымъ приливомъ просвѣщенія. Онъ и теперь только достигъ межени; ему еще далеко до высокой воды. Но довольно того, что мы начинаемъ убѣждаться въ неудобствѣ пополнять недостающее иноземнымъ, начинаемъ отказываться отъ произвольной ломки, спайки и наварки словъ: эти попытки бо́льшею частью весьма неудачны и основаны собствено на незнаніи народнаго языка, въ полномъ его объемѣ; въ словахъ и выраженіяхъ у насъ нѣтъ недостатка, умѣйте только отыскать ихъ, изучить, усвоить и пустить въ ходъ. Въ этой истинѣ мы убѣдились недавно, и съ тѣхъ поръ увидѣли свѣтъ. Повсемѣстно замѣтно это направленіе, и отъ него будетъ благо.

Не станемъ говорить о томъ, что у насъ есть собраты, которые пишутъ и печатаютъ газонъ и кадаверъ, ни же о гуманности, субъективности и объективности, а вспомнимъ, напримѣръ, что одному переводному роману дано хитро придуманное заглавіе Путеводителя въ пустынѣ, заглавіе мудреное, таинственое, тогда-какъ буквальный переводъ этого заглавія былъ бы: степной вожакъ. Беру одинъ примѣръ, чтобы только объяснить мысль свою, тогда-какъ легко было бы насчитать ихъ тысячи. Рускіе даровитые писатели, которые знаютъ народный бытъ и берутъ оттуда разсказы и картины свои, пестрятъ однако языкъ свой, безъ малѣйшей надобности, а только по образу воспитанія и привычкѣ, чужими словами, а слогъ свой — нерускими оборотами. Въ этомъ всѣ мы виноваты поголовно.

Относительно словосочиненія, въ смыслѣ произвольнаго составленія небывалыхъ словъ, не говоря объ иныхъ писателяхъ, достаточно будетъ сослаться на новѣйшій словарь нашъ, въ которомъ 114,749 словъ или реченій, но въ томъ числѣ и множество такихъ, которыя придуманы только для внесенія ихъ въ счетъ, между тѣмъ какъ ихъ нѣтъ вовсе на дѣлѣ и они нигдѣ и никогда въ ходу не бывали и не будутъ.

Мы о сю пору затверживаемъ по всѣмъ граматикамъ рускимъ, что языкъ нашъ весьма склоненъ къ образованію составныхъ реченій, и въ этомъ убѣжденіи дозволяемъ себѣ сочиненіе шарокатовъ и шаропеховъ; скажемъ напротивъ разъ навсегда, по правдѣ, что онъ вовсе не склоненъ къ тому и что это противно духу его; народъ не затрудняется пріискать въ сокровищницѣ своей новое выраженіе если оно ему понадобится, но у него на это совсѣмъ иные пріемы: берется одно только слово, ближайшее къ главному понятію, а затѣмъ, измѣненіемъ окончанія, приставкою одного или двухъ предлоговъ и иногда еще переносомъ ударенія, придается выраженію этому любой видъ и значеніе.

Всѣ стали убѣждаться въ послѣднее время въ томъ, что при направленіи, которое приняла обработка, или вѣрнѣе запущеніе рускаго языка, ему угрожаетъ гибель: изъ богатаго, звучнаго, сильнаго и самостоятельнаго языка могъ бы сдѣлаться языкъ вялый, тяжелый, набродный. Къ этому упадку и точно близился нашъ письменный языкъ; простонародный не искажался, но въ отчужденныхъ отъ него ушахъ отзывался квашениной. И точно, средины у насъ еще нѣтъ; чѣмъ менѣе языкъ писателя напоминалъ отчизну свою, тѣмъ легче понимали его читатели и читательницы; чѣмъ болѣе онъ отзывался материкомъ, тѣмъ онъ казался грубѣе, пошлѣе и непонятнѣе. Чопорные писатели отряхивали свои пальчики въ цвѣтныхъ перчаткахъ и прибѣгали къ французскому словарю, вмѣсто рускаго; немногіе смѣльчаки бросались въ противоположную крайность, и если попытка ихъ тѣшила на короткое время рѣзкостью и новизною, то на нее не менѣе того смотрѣли, какъ на довольно грубую и даже неприличную шутку.

Но если мы изучимъ свой народный языкъ во всѣхъ его видахъ и въ полномъ богатствѣ, если усвоимъ себѣ духъ его, свыкнемся и обживемся съ нимъ, тогда, можетъ-быть, понятія наши о немъ измѣнятся и мы вынуждены будемъ сознаться, что всѣ жалобы наши были наклепомъ невѣжества, для котораго и самый языкъ оставался нѣмымъ.

Мужикъ извѣстной (сѣверовосточной) мѣстности говоритъ: «подъ увѣемъ хлѣбъ не растетъ». Немногимъ изъ читателей слово увѣй знакомо, а замѣнить его мудрено не только рускимъ, но и чужимъ словомъ: увѣй. это все пространство вокругъ лѣса или дерева, которому оно заститъ втеченіе дни, отчего трава и хлѣбъ на этомъ пространствѣ хилѣетъ; увѣй — весь объемъ тѣни, вся мѣстность, на которую падаетъ постепенно тѣнь, отъ восхода до заката солнца.

Лошадь запаха́ласъ, т. е. надорвалась пашней; у насъ по хлѣбамъ дорогу заѣздили, или поля заѣздили, т. е., покинувъ дорогу, ѣздили стороной и помяли хлѣбъ; ѣсть хлѣбъ въ окунку; пѣть или читать говоркомъ, т. е. речитативомъ; набро́вый, набровистый, вмѣсто навислый; баса́, краса́, пригожество, изящество, отъ чего вышло много реченій, и между прочимъ басловка и баснь (этого корня нѣтъ даже у Шимкевича); голо́мя или о́следь, на что у насъ нѣтъ инаго слова, а пишутъ штамбъ, т. е. нѣмецкое Stamm; все это выраженія, хотя и областныя, но вполнѣ пригодныя для общаго рускаго языка, и притомъ едва ли замѣнимыя. Примѣры эти я взялъ на память, какъ они попались подъ перо, и впослѣдствіи справился только, нѣтъ ли ихъ въ словаряхъ; если бы я не опасался надоѣсть, то легко было бы набрать ихъ сотни, даже тысячи. Не забудемъ, что всѣ выраженія эти равно способны принять значеніе переносное, и что здѣсь речь идетъ только о словарѣ, а слѣдовательно о словахъ, тогда какъ и самому рускому складу речи также можно научиться не столько изъ книгъ нашихъ, сколько изъ народнаго говора.

Но въ бытовомъ (этнографическомъ) отношеніи мѣстный словарь получаетъ еще другое значеніе: онъ указываетъ на происхожденіе и сродство поколѣній, и потому областное наречіе или говоръ не могутъ быть оставлены безъ вниманія этнографомъ. Кто не узнаетъ, при первой речи, уральскаго казака по рѣзкой скороговоркѣ его; донца — по особенной примѣси южно-рускаго говора; курянина — по мягкому окончанію третьяго лица; воронежца — у котораго нѣтъ средняго рода, а платье, яйцо и сѣдло — она и эта? Вятчанинъ употребляетъ приставки то, та, тѣ, согласно съ родомъ, и говоритъ: корова-то, мужикъ-та (или отъ), дѣти-тѣ, и вотъ разгадка такъ называемаго послѣдовательнаго члена на языкѣ болгарскомъ, явленія страннаго, несвойственаго никакому иному славянскому наречію; но это не членъ, и взятъ онъ не съ греческаго: очевидно, обычай приставлять мѣстоименіе на языкѣ этомъ обратился въ законъ. Кто не узнаетъ олончанку по пѣвучей дроби речи ея, которую, безъ всякаго преувеличенія, можно положить на ноты? А уралка, которая шепеляетъ, рѣзко отличаясь говоромъ отъ отца и мужа, или самарка, которая, наоборотъ, произноситъ ш, ж вмѣсто с, з. и поетъ въ хороводахъ: Рожанъ мой, рожанъ, виноградъ желеный? А ржевки, которыя всѣ говорятъ въ носъ, съ растяжкой и съ жесткимъ удареніемъ на согласныя буквы, напр. женъ-щина? Коломенецъ говоритъ: папенькя, маменькя, кваскю, табачкю; зубчанинъ, напротивъ того: пустоме́ла, черва́. Кто не узнаетъ сибиряка, между прочимъ, по одному вопросу: чьихъ вы, вмѣсто: какъ вы прозываетесь; ярославца, особенно ростовца, по приставкѣ де, ди и по словцу: родимый; новгородца, который говоритъ: хлиба ниту, сина ниту, совсимъ бида; или кологрнвца, который говоритъ: хлѣбъ, сѣно, но ставитъ и вмѣсто ѣ въ глаголахъ: потить, вмѣсто потѣть, глядитъ, вмѣсто глядѣть и проч.

У насъ есть слова съ двоякимъ удареніемъ: дале́ко и далеко́, высо́ко и высоко́, воро́та и ворота́, и по одному ударенію этому можно догадываться о родинѣ собесѣдника: удареніе на начальномъ или среднемъ слогѣ свойствено сѣверному и восточному наречію, удареніе на конечномъ — южному и западному.

Все это одни отрывочные примѣры, взятые напамять: боюсь надоѣсть ими и перехожу къ заключенію, что для насъ одного только словаря областныхъ наречій мало: намъ нужны общія правила, какъ и чѣмъ одно наречіе отличается отъ другаго, чѣмъ говоръ рознится отъ говора. Въ этомъ дѣлѣ найдемъ мы необходимое подспорье для географіи, этнографіи и исторіи, а еще болѣе для изученія роднаго языка. Въ Саратовской и Оренбургской губерніяхъ, населенныхъ въ нынѣшнемъ вѣкѣ, и отчасти въ послѣднее время, выходцами двадцати губерній, довольно легко, по наречію, узнавать происхожденіе переселенцевъ; затруднительнѣе это, когда старики уже вымерли, а молодое поколѣніе исподволь привыкаетъ къ говору мѣстному, особенно же если селеніе сбродное, изъ переселенцевъ разныхъ мѣстъ, и молодежь между собою освоилась и свыклась; но еще труднѣе, хотя и любопытнѣе, становится рѣшеніе этого вопроса, напримѣръ, въ Тверской губерніи, одной изъ самыхъ пестрыхъ и смѣшанныхъ, относительно языка; туда, какъ надо полагать, съ древнихъ временъ переселялись, по случаю разныхъ переворотовъ, едва ли не со всѣхъ концовъ Руси.

Составляя словарь одного языка или наречія, можно обойтись безъ всякихъ объясненій; но, соединивъ въ одинъ словарь, сподрядъ, реченія полсотни мѣстностей, нельзя обойтись безъ довольно обстоятельнаго введенія. Необходимо это не только для того, чтобы придать пестрому набору словъ смыслъ и толкъ, но уже и для того собственно, чтобы показать произношенье, различное въ разныхъ мѣстахъ при одномъ и томъ же правописаніи; необходимо и для того, чтобы избѣгнуть множества безполезныхъ повтореній, отъ одной разности произношенья; наконецъ, чтобы указаньемъ не на одну губернію, а на цѣлый край, опредѣлить наречіе, къ которому слово принадлежитъ. Безъ этого пришлось бы, напримѣръ, размѣстить вдвойнѣ всѣ слова́, которыя, по южному говору, произносятся на а, по сѣверному на о; также всѣ слова́, въ которыхъ новгородецъ ставитъ и вмѣсто ѣ, рязанецъ я вмѣсто е, смолянинъ уы вмѣсто о, и проч., и такимъ образомъ пришлось бы напечатать словарь вдвойнѣ и втройнѣ. Дѣйствительно, всему этому въ разбираемомъ нами словарѣ много примѣровъ; но они, повидимому, случайны; не было принято на это никакого положительнаго правила и порядка.

Мы находимъ, напримѣръ, въ словарѣ: астрага́ны, лаба́зъ, мачене́цъ, овадъ; почему же нѣтъ: острога́ны, лоба́зъ, мочене́цъ, оводъ, какъ произносятся эти же слова́ на востокѣ, и какъ нѣкоторыя изъ нихъ должны писаться, потому что остроганы происходитъ отъ острогать, а моченецъ отъ мочить?

И напротивъ, находимъ: оба́бокъ, оба́полъ, розва́листый, рознедо́бить, розо́рва, ссо́ривать и проч., а не видимъ тѣхъ же словъ по южному (отъ Москвы) произношенью: аба́бокъ, аба́полъ, развалистый, разорва, сса́ривать; и здѣсь очевидно послѣднее правописанье, отчасти, было бы еще вѣрнѣе: многократное отъ ссорить будетъ сса́ривать; а если, по мѣстному произношенью, всѣ слова съ предлогомъ раз, писать также роз, то будетъ много лишняго труда: тогда, повторяю, придется удвоить объемъ словаря, ради одной буквы о, которая на всемъ сѣверѣ и востокѣ произносится какъ о, а на югѣ и западѣ какъ а; тогда не только надобно помѣстить вдвойнѣ также всѣ слова съ буквою ѣ, для новгородскаго говора, и писать ихъ также черезъ и, не только надо принять въ словарь ряши́тъся, нявиста и нявистка (кои и дѣйствительно въ этотъ словарь Академіи приняты), но также невиста и нёвѣста, и перепечатать весь словарь до четырехъ разъ, по четыремъ главнымъ наречіямъ, да большую часть его еще раза четыре, по мѣстнымъ говорамъ поднаречій, для цокалыциковъ, чавкалъ, шамкалъ, шипуновъ, дзекалъ и пр.

Для нѣкоторыхъ словъ и слѣдовали этому правилу; мы находимъ въ словарѣ: бажа́тъ. бажа́тка, и божатъ, божатка, каждое порознь, на своемъ мѣстѣ; также разли́ка и розлика, снаровить и сноровить; снафида и снофида; лѣстовка и листовка; вокно́, во́ко (окно, око); еломокъ и яломокъ; запсатить и запсо́тить; мочка и моцка; собча и собца; но слова эти попали вдвойнѣ случайно, ихъ вообще немного, а прочія писаны по тому либо другому говору, какъ попадались. За то немало и такихъ словъ, которыя собирателемъ были написаны, по общему правописанью, чрезъ о, хотя наречіе или говоръ, къ которому они причислены по словарю, и требовалъ буквы а; напримѣръ: оба́бокъ (смол.), поскуда (кур., тул.), соро́ка (тул.), соро́мно (смол.), солянка (кур.), солотина (моск.), солома́тникъ (тмб.) и пр. Такихъ словъ найдется весьма много, и они должны ввести въ грѣхъ всякаго неопытнаго изыскателя, который, видя, что въ словарѣ вообще принято правописанье по произношенію, долженъ, ошибочно, причислить губерніи Смоленскую, Курскую, Тульскую, Тамбовскую и Московскую къ числу о́кающихъ.

Чтобы рѣшить эти довольно затруднительныя недоразумѣнья, я долженъ предварительно надокучить читателямъ разсмотрѣньемъ слѣдующихъ главныхъ вопросовъ:

1) Какія есть у насъ наречія и говоры, гдѣ именно и какія ихъ существеныя примѣты?

2) Какое правописанье должно быть принято въ словарѣ наречій, для ясности, однообразія и удобства?

3) Какой видъ долженъ быть приданъ словарю наречій, какимъ образомъ его расположить, для болѣе удобнаго употребленья?

О наречіяхъ великорускаго языка.

Самый оглавокъ этотъ показываетъ, что здѣсь не будетъ речи о языкѣ малорускомъ; бѣлоруское же наречіе нѣкоторыми причисляется къ великорускому языку, другими также отдѣляется. Переходъ къ нему, впрочемъ, постепенный и граматика почти одна и та же, великоруская, съ наклонностію къ польской.

Всякъ изъ насъ и нехотя замѣтилъ, что въ нѣкоторыхъ губерніяхъ говорятъ па-масковски,свысока́, т. е. акаютъ, а въ другихъ, напротивъ, низкимъ говоромъ, владимірскимъ, на о, или окаютъ. Говоръ на о долженъ быть весьма древній; имена Труварусъ, Ингваръ передѣланы были искони въ Труворъ, Игорь. Это различіе извѣстно всякому, и оно самое существеное, хотя и далеко недостаточно для распредѣленія всѣхъ наречій[1].

Н. И. Надеждинъ отличаетъ напередъ два главныя наречія: понтійское и балтійское, по водораздѣлу, южное и сѣверное, или мало- и бѣлоруское. Первымъ говорили несторовскіе: угличи, тиверцы, дулѣбы, суличи, сѣверяне, поляне, горяне; вторымъ говорили, въ предѣлахъ бывшаго Литовскаго княжества: Бѣлая и Черная Русь (Ковно, Гродно, Минскъ, Могилевъ, Витебскъ, часть Вильны и Чернигова, Смоленскъ, часть Пскова); это несторовскіе древляне, дряговичи, полочане, кривичи, вятичи, радимичи. Рѣки Припетъ и Сожь (а Десна?) раздѣляютъ эти два колѣна, отъ которыхъ, при сліяніи съ чудскими племенами, далѣе на востокъ, образовался великорускій языкъ, раздѣлившійся на два наречія, по аканью и оканью.

На о говорятъ: въ древнемъ Новгородѣ, въ удѣлѣ Долгоруковичей, т. е. въ Суздалѣ, Ростовѣ, Твери, Бѣлозерѣ, Галичѣ-сѣв., Вел.-Устюгѣ, Костромѣ, Нижнемъ. На а: въ Рязани, а потомъ по Окѣ, составляющей взаимные предѣлы этихъ наречій, на нижнюю Волгу.

Примѣты этихъ наречій: Въ говорѣ на о, буква г произносится твердо или густо, какъ латинское g третье лицо глаголовъ кончаютъ на ъ и никогда не откидываютъ т: онъ хо́дитъ, любитъ; ч иногда походитъ на ц; ѣ иногда звучитъ какъ и.

Въ говорѣ на а: буква г произносится какъ придыханіе (латинское h), третье лицо глаголовъ кончаютъ на ь: онъ хо́дить, любить, даже любеть; а гдѣ ударенье на е, тамъ иногда т вовсе откидывается: онъ идё, везё, берё; буква ч произносится чисто, но вмѣсто щ иногда шт.

Замѣчанія эти дѣльны, но не всѣ вѣрны, и противу нѣкоторыхъ положеній нельзя не сдѣлать кой-какихъ замѣчаній. Если великорускій языкъ произошелъ отъ сліянія мало- и бѣлорускаго, и при этомъ говоры на а и о скрестились — первый прошелъ отъ запада черезъ Москву на югъ, второй съ юга на сѣверо-востокъ — то по-крайности нѣтъ никакихъ письменныхъ памятниковъ, которые бы дали намъ право предполагать, во время Нестора, присутствіе малорусовъ въ означенныхъ предѣлахъ. Напротивъ, исторія этому противоречитъ. Раздѣленіе великорускаго языка только на два наречія недостаточно. Утверждая, что рязанское наречіе приближается къ малорускому, а новгородское къ бѣлорускому, сочинителю слѣдовало развить ближе мысль свою, потому-что принятые имъ же самимъ главные признаки противоречатъ этому сходству: бѣлоруское и рязанское наречія, напротивъ, сходствуютъ между собою, по аканью, а малоруское и новгородское между собой — по оканью. Предполагаемое сочинителемъ стороннее вліяніе на малорускій языкъ Кавказа, и даже мѣстностей еще болѣе отдаленныхъ, не объяснено и остается темнымъ. Сѣверное и восточное наречія (новгородское и владимірское) дотого спутаны, что одинъ изъ важнѣйшихъ отличительныхъ признаковъ перваго, и вмѣсто ѣ, повидимому, приписанъ обоимъ; напротивъ, ц вместо ч можно слышать и въ говорѣ на а, напримѣръ, въ Нижнеломовскѣ и около Касимова. Въ новгородскомъ наречіи (на о) также иногда откидывается т въ третьемъ лицѣ глаголовъ, и говорятъ именно: онъ лю́би, и лю́бя, онъ хо́ди и проч.

И. П. Сахаровъ («Сказанія», т. I) принимаетъ четыре великорускія наречія: новгородское, московское, суздальское и владимірское; но въ другомъ мѣстѣ, въ оглавленіи будущаго содержанія третьяго тома, онъ ставитъ на мѣсто владимірскаго заволжское, а затѣмъ дѣлитъ: 1) московское — на московское, тульское, рязанское, калужское, тверское и владимірское; 2) новгородское — на новгородское, архангельское, онежское; 3) суздальское — на суздальское, ярославское, костромское, галицкое, муромское; 4) заволжское — на вологодское, пермское, устюжское, сибирское и офенское.

Я долженъ сознаться передъ И. П. Сахаровымъ, что такого дѣленія наречій вовсе не понимаю; не знаю и не вижу, что́ могъ имѣть въ виду такой знатокъ народности руской, какъ онъ, принимая подобное раздѣленіе. По какимъ признакамъ можно владимірское и рязанское наречія соединить въ одно, и притомъ московское? Во всей Росіи нѣтъ двухъ болѣе противоположныхъ наречій, какъ именно владимірское и рязанское; если ихъ соединить подъ общими признаками, то дѣло кончено, и у насъ нѣтъ никакихъ наречій. Вообще, во всемъ раздѣленіи этомъ разнородное совокуплено, однородное разнесено врознь. Думаю, что И. П. шелъ по какимъ-нибудь произвольнымъ признакамъ, которыхъ до времени намъ не объясняетъ, хотя М. А. Максимовичъ и вызывалъ его на это и всѣ любители народности приняли бы съ признательностію объясненіе такой загадки. А можно ли офенскій языкъ ставить на ряду съ другими, въ видѣ поднаречія? Вѣдь это языкъ искуственый, вымышленный исподволь для плутовскихъ совѣщаній торгашей, а не наречіе: тогда надо также признать за наречія языки: бывшихъ волжскихъ разбойниковъ, конскихъ барышниковъ, конокрадовъ и коноваловъ, петербургскихъ и московскихъ мазуриковъ и жуликовъ (воровъ), наконецъ и кяхтинскій торговый языкъ, и говоръ школьниковъ по херамъ, и проч.

М. А. Максимовичъ («Начатки Русск. Филол.» 1848), устраняетъ языкъ южно-рускій, дѣлитъ сѣверный на велико- и бѣлоруское наречія, а великоруское (или сѣверно-руское) основательно на четыре наречія: сѣверо-восточное, гдѣ окаютъ, 1) верхне-руское или новгородское, 2) нижне-руское или суздальское; южное, гдѣ акаютъ: 3) средне-руское или рязанское, и 4) московское, сдѣлавшееся общимъ или образцовымъ.

Почти все, что́ М. А. Максимовичъ говоритъ объ этомъ распредѣленіи наречій, вѣрно: онъ владѣетъ завидною способностью схватывать по немногимъ даннымъ отличительные признаки наречій и подводить ихъ подъ граматическія правила; у меня данныхъ много, есть замѣтки и образцы наречій почти всѣхъ уѣздовъ, не только каждой губерніи, я рѣдко затрудняюсь узнать, по говору, родину крестьянина, не только по четыремъ главнымъ наречіямъ, но и нѣсколько ближе или точнѣе, но я не сумѣю привести примѣтъ этихъ подъ общія граматическія правила.

1) Въ верхне-рускомъ, говоритъ М. А., господствуетъ новгородское, о́кающее, принимающее ѣ за тонкое и (какъ въ малорускомъ) и опускающее въ третьемъ лицѣ глаголовъ окончаніе на т; онъ возьме́, хо́ди, лю́би (вопреки Надеждину).

2) Нижне-руское, или суздальское, окаетъ, не ставитъ и вмѣсто ѣ, не обращаетъ окончанія родительнаго падежа аго, его въ аво, ево (?).

3) Средне-руское наречіе, продолжаетъ М. А., обращаетъ о безъ ударенія въ дебелое а, а букву г въ латинское h, какъ и въ бѣло- и малорускомъ; в остается мягкимъ, не произносится какъ ф; въ глаг. 3 л. вмѣсто тъ ставитъ ть; вмѣсто прибавочной частицы ся, употребляетъ си; вмѣсто о, въ глаголахъ, ы (мыю, крыю); но не дзекаетъ, чѣмъ отличается отъ наречія бѣлорусовъ.

4) Московское наречіе обращаетъ о безъ ударенія въ легкое а.

Здѣсь должно сдѣлать слѣдующія замѣчанія: 1) Въ новгородскомъ наречіи опущеніе тъ въ 3 л. глаголовъ не только не есть общее правило, но довольно рѣдкое, хотя и весьма замѣчательное исключеніе. 2) Въ суздальскомъ наречіи, вообще въ окончаніи прилагательныхъ, буква г произносится какъ в; напротивъ г произносятъ какъ оно пишется также въ видѣ изъятія, въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ сѣвернаго, новгородскаго говора (о чемъ будетъ говориться ниже); но признакъ этотъ, относимый М. А. Максимовичемъ къ суздальскому наречію, принадлежитъ собствено южному, рязанскому.

Противъ самаго распредѣленія этого можно только замѣтить, что здѣсь недостаетъ наречій: смоленскаго, сибирскаго, новоросійскаго, донскаго; что названія верхне-, средне- и нижнеруское сбивчивы и не совсѣмъ удобны. Впрочемъ, сибирское поименовано въ полнаречіяхъ, и, можетъ-быть, это правильнѣе.

Обращаюсь къ изложенію своего взгляда на великорускія наречія, который, впрочемъ, только дополняегъ болѣе или менѣе положенія Н. И. Надеждина и М. А. Максимовича.

Огромность пространства, на которомъ говорятъ рускимъ языкомъ, однообразіе его и постепенность оттѣнковъ въ наречіяхъ къ предѣламъ государства, заставили было меня нѣкогда подозрѣвать въ дѣлѣ этомъ какой-либо общій законъ, а именно: въ восточныхъ языкахъ господствуютъ гортанные звуки, гласныя а, о, у не такъ рѣзко одна отъ другой отличаются и нерѣдко обращаются въ полугласныя; въ западныхъ находимъ полнозвучіе гласныхъ, есть придыханіе (h), есть иногда и носовые звуки, жесткость согласныхъ смягчается; на сѣверѣ много жесткихъ и сиплыхъ согласныхъ буквъ, много растянутыхъ двугласныхъ (гласныхъ сложныхъ); къ сему, казалось мнѣ, можно примѣнить и говоръ разныхъ концовъ Росіи; но это была мечта. Въ этомъ отношеніи можно только развѣ допустить, что пензенское и вятское уо, вмѣсто о, должно быть чудскаго происхожденія; что тутъ и тамъ осталось въ оборотѣ нѣсколько словъ, принадлежащихъ языку обрусѣвшаго племени; что по западной границѣ нашей сосѣдніе языки остались не вовсе безъ вліянія на рускій; всѣ остальные оттѣнки выработались, отъ неизвѣстныхъ причинъ, дома; вѣроятно, это въ связи съ обрусѣніемъ разныхъ чудскихъ племенъ, составлявшихъ самую значительную часть населенія Росіи; но оговоримся и тутъ: вслушиваясь въ языки этихъ народовъ, напримѣръ въ корельскій, мордовскій, чувашскій, и прислушиваясь къ искаженному рускому говору тѣхъ изъ нихъ, кои еще не вовсе обрусѣли, не находишь никакой связи между симъ обстоятельствомъ и мѣстнымъ рускимъ наречіемъ. Такъ, напримѣръ, у чувашъ нѣтъ буквъ: б, г, д, ж, з, ц, а вмѣсто ихъ: п, х, т, ш, с, ч; также вм. ѳ, ф, у нихъ хв, х; но хо́тны, то́пры, шиво́й, сола́, чаръ, Хве́доръ, Хили́пъ (годный, добрый, живой, зола, царь, Ѳедоръ, Филипъ) говорятъ только плохо знающіе по-руски, обрусѣвшіе же отстаютъ вовсе отъ этого произношенія, вполнѣ принимая мѣстный говоръ, въ которомъ нѣтъ и слѣдовъ чувашскаго. Поблизости татаръ, калмыковъ, болгаръ, грековъ, армянъ и другихъ инородцевъ, даже около нѣмецкихъ переселенцевъ, рускіе переняли отъ нихъ нѣсколько словъ или оборотовъ; но это вліяніе довольно ничтожно. Молдаване говорятъ: понеси лошадей; вилы распоролись; канатъ улопався; и тверскіе корелы ломаютъ веревку и гнутъ дышло; сосѣдніе съ башкирами и киргизами русаки бесѣдуютъ съ ними на какомъ-то условномъ языкѣ, гдѣ слышишь: баранчукъ (ребенокъ), марушка, марджа (марья, руская баба), кургашъ и курпячъ (ягня), мазарки (могила), маханъ (конина), шара́бара (хламъ), калта́ (сума) и пр., хотя часть этихъ словъ и не татарскія, а калмыцкія. Залѣскій край, на востокъ отъ Москвы, безспорно весь населенъ былъ разною чудью; Владиміръ-Залѣскій, какъ Переяславъ, Стародубъ-на-Клязмѣ, Галичъ, Звенигородъ,— всѣ названія эти перенесены съ юга, при основаніи на занятыхъ мѣстахъ новыхъ городовъ; это могло бы послужить поводомъ для приписанія восточнаго наречія вліянію чуди; но самое близкое къ нему, по говору, сѣверное, и также о́кающее, жило искони, а на югъ отъ Москвы акающія наречія также образовались при обрусѣніи чудскихъ же племенъ. На чемъ основано это столь существеное различіе? Почему сѣверовосточная обрусѣлая чудь о́каетъ, и весь край этотъ строитъ губы кувшиномъ, а весь югозападъ (и отчасти юговостокъ) а́каетъ, почему населеніе это и зовутъ зѣворотымъ и полоро́тымъ?

Въ мѣстахъ, гдѣ половина мужскаго населенія постоянно бываетъ въ заработкахъ на чужбинѣ, народный говоръ постепенно сглаживается и поддерживается почти только бабами. Нѣкоторыя измѣненія въ говорѣ вводятся и обыкомъ или модой: напримѣръ, шепелянье уралокъ, шиканье самарокъ, вычурное произношенье ржевокъ. Само собой, что переселенія надолго, если не навсегда, покидаютъ сильные слѣды сторонняго наречія; въ мѣстностяхъ, напримѣръ, гдѣ цокаютъ или чвакаютъ, нерѣдко находимъ въ одномъ и томъ же селеніи людей безъ этой особености въ говорѣ, и иногда нельзя доискаться причины такой странности, нхъ называютъ старожилами: но будьте увѣрены, что въ такой семьѣ говоръ этотъ ведется и держится женскимъ колѣномъ, по которому она въ свойствѣ съ чужбиной.

Образованность и просвѣщеніе сглаживаютъ постепенно различіе наречій, проходя повсюду съ уровнемъ своимъ, языкомъ письменнымъ; но это подаетъ много повода къ недоразумѣніямъ и невольнымъ злоупотребленіямъ: вотъ происхожденіе наречія галантерейнаго, говора лакеевъ и сидѣльцевъ.

Построеніе городовъ, гдѣ сосредоточивается дѣятельность народа, то около наброднаго и отчасти граматнаго населенія среднихъ сословій, то около людей, воскормленныхъ остріемъ пера, повитыхъ въ гербовомъ листѣ, измѣняетъ нѣсколько и выравниваетъ мѣстный говоръ, образуя въ то же время особенное наречіе, извѣстное подъ названіемъ приказнаго.

По всему этому очевидно, что мы здѣсь будемъ говорить почти только о языкѣ или наречіяхъ простаго народа, который, по косности своей, всегда и вездѣ удерживаетъ болѣе кореннаго и самобытнаго, а по невѣжеству въ дѣлѣ ученаго языковѣденія, не умничаетъ, не искажаетъ языка, какъ мы, у которыхъ въ этомъ отношеніи умъ за разумъ зашелъ и природное чутье утрачено. Отъ этого составляемыя народомъ безсознательно реченія мѣтки, вѣрны и правильны; составляемыя же нами, напротивъ, вялы, пошлы и ошибочны.

Трудно рѣшить положительно, что́ называется языкомъ, что́ наречіемъ, а что́ говоромъ. Наречіемъ называютъ обычно языкъ не довольно самостоятельный, и притомъ столь близкій къ другому, что, не нуждаясь ни въ своей особенной граматикѣ, ниже въ словарѣ, можетъ быть хорошо понимаемъ тѣмъ, кто знаетъ первый. Называютъ также наречіемъ, болѣе въ политическомъ смыслѣ, областной, мѣстный говоръ небольшой страны, также языкъ мѣстный, искаженный, какъ полагаютъ, отшатнувшійся отъ кореннаго языка, родившійся отъ смѣси двухъ и болѣе языковъ. Вообще языкъ, которымъ говоритъ большинство, а тѣмъ болѣе сословіе образованное, языкъ письменный, принимается за образцовый, а всѣ уклоненія его за наречія. Спорить противу общаго закона господства просвѣщенія нельзя; но господство того либо другаго наречія надъ прочими — дѣло случайное, и всѣ они равно искажены и равно правильны. Возьми у насъ въ былое время Новгородъ, Псковъ или Суздаль перевѣсъ надъ Москвою, и нынѣшній московскій языкъ слылъ бы мѣстнымъ наречіемъ. Поэтому не было бы повода почитать московское наречіе болѣе чистымъ и правильнымъ, чѣмъ мало- или бѣлоруское, если бы это наречіе не обратилось въ языкъ правительства, письмености и просвѣщенія.

За самостоятельный, по развитію и обращенію, языкъ должно признать тотъ, у котораго есть своя граматнка и письменость; за наречіе — незначительное уклоненіе отъ него, безъ своей граматики и письмености; говоръ — еще менѣе значительное уклоненіе, относящееся болѣе къ особеностямъ произношенія и напѣву, по пословицѣ: что городъ, то норовъ, что деревня, то обычай, что дворъ, то говоръ.

Выраженія: молвь и речь могутъ служить для обозначенія поднаречій: молвь отвѣчаетъ болѣе подчиненному понятію наречія, а речь ближе относится къ говору.

Человѣкъ не можетъ писать одинаково хорошо или ровно на двухъ языкахъ: на это оконченной и ограниченной природы его недостанетъ. Нѣтъ мысли, нѣтъ думы, нѣтъ понятія безъ словъ, плотская природа наша не даетъ духовному началу въ насъ никакой власти безъ словесной речи. А на какомъ языкѣ я мыслю, на томъ только я и могу писать; иначе это будетъ не подлиникъ, а переводъ. Вотъ почему всѣ мы дурно пишемъ по-руски: способности наши смолоду угнетены изученіемъ иностранныхъ языковъ; насъ заставляютъ говорить на нихъ отъ колыбели; мы читаемъ болѣе книгъ иностранныхъ — за что, конечно, пенять на насъ нельзя, но такимъ образомъ, отставъ отъ одного берега и не приставъ къ другому, мы незамѣтно пригнетаемъ умственыя способности свои и дѣлаемся тупѣе, не будучи всилахъ ни ясно выразиться, ни ясно мыслить.

Обращаюсь теперь къ самому распредѣленію наречій.

На распутіи промежъ Ростова, Новагорода, Твери, Владиміра, Суздаля, Рязани, Курска, Смоленска и другихъ городовъ, на рѣчкѣ, носившей чудское названіе «мягкой воды», основалась Москва, на два-девяносто верстъ отъ ближайшихъ къ ней древнихъ столицъ, и она же соединила ихъ подъ свою державу. На этомъ общемъ распутіи столкнулись наречія или говоры четырехъ странъ, и тутъ образовался свой говоръ, принятый нынѣ какъ образцовый, хотя даже и москвичи не остались безъ присловія: «Съ Масквы, съ паса́да, съ авашно́ва ряда», потому что речь ихъ болѣе приближается къ а́канъю.

1. Итакъ, первымъ наречіемъ великорускимъ будетъ у насъ московское, самое малое по занимаемой имъ мѣстности, самое обширное по распространенію своему на всю Русь. Московскимъ наречіемъ говоритъ самая небольшая часть народа, почти только въ стѣнахъ Москвы; но это языкъ письменный и правительственый, и языкъ высшаго, а отчасти и средняго сословія, языкъ всѣхъ образованныхъ рускихъ, московскаго дворянства и купечества. И въ этомъ наречіи слышатся иногда неправильности, въ родѣ: онъ былъ ушедши, мы были пріѣхавши; но такъ-какъ обороты эти не могли зайти туда съ языковъ иноземныхъ, развѣ съ татарскаго, на которомъ есть нѣчто похожее, то, можетъ быть, и слѣдовало бы исправить не московское наречіе по граматикѣ Н. И. Греча, а наоборотъ, Греча граматику по московскому говору. Не шутя, граматическая неправильность эта въ общемъ ходу по всей Руси, почему же не признать ее правильною?

Если подняться на золотыя маковки Бѣлокаменной, то можно окинуть глазомъ пространство во всѣ четыре стороны, гдѣ уже говорятъ иначе. Видно тутъ, на распутіи, столкнулись всѣ иаречія и говоры наши, и изъ нихъ выработалось новое, которое, по закону господства духа надъ плотію, усвоило себѣ никѣмъ не оспариваемое первенство.

Въ Москвѣ говорятъ свысока́, высокою речью, то-есть любятъ гласный звукъ а и замѣняютъ имъ звукъ о, коли на немъ нѣтъ ударенія. Говорятъ: харашо, гаварить, талкавать, но это а́канье бываетъ умѣренное, иногда а слышится почти только полугласное; оно составляетъ средину между двумя говорами, которые рѣзко и до приторности придерживаются двумъ крайностямъ: речи на а и на о. Только немногіе московки разстанавливаютъ слоги, въ плавной, важной, пѣвучей речи своей, и произносятъ московское а протяжнѣе, полновѣснѣе: большею же частію письменный знакъ о, безъ ударенья, сымается на нѣтъ подъ звукъ а: прошу простить мнѣ это плотницкое выраженье. Чадо, чудо слышится и въ самой Москвѣ почти какъ чядо, чюдо; прочіе звуки чисты и отчетисты; буква г произносится не очень круто, въ нѣкоторыхъ словахъ съ легкимъ придыханьемъ; есть разница въ произношеніи словъ: гробъ или голубъ, и богатый, Господи (grob, hospodi). По этому поводу въ одной лѣтописи говорится, что: «появишася нѣцыи философы, наченшіе пѣтн Осподи вмѣсто Господи»; эти философы очевидно были пѣвчіе съ юга. Далѣе: окончанія аго, ого, яго, его измѣняются въ аво, ева; вообще въ бесѣдѣ примѣшиваютъ менѣе иноземныхъ словъ, чѣмъ въ другой столицѣ нашей, охотно и безъ натяжки употребляютъ коренныя рускія слова и нерѣдко даютъ речи хорошій рускій оборотъ.

Въ Московской губерніи говорятъ различно: въ Клинѣ — по-новгородски; въ Можайскѣ — почти по-смоленски (хвилинъ, целовѣкъ, уфостье); въ Коломнѣ — по-рязански; въ Богородскѣ — по-суздальски. Во многихъ мѣстахъ Московскаго уѣзда можно слышать: ндравъ, лицомъ, огнёвъ; также ручникъ и вечерница, вмѣсто утиральника и посидѣлокъ.

Отъ Москвы на сѣверъ господствуетъ наречіе новгородское; на югъ — рязанское; на востокъ — владимірское; на западъ — смоленское. Объяснимъ это ближе, принявъ тотъ порядокъ для наречій этихъ, который удобнѣе.

2) Отъ Москвы на востокъ, въ самомъ близкомъ разстояніи, замѣтна уже наклонность произносить звукъ о всюду, гдѣ онъ есть на письмѣ: около Владиміра о́канье достигаетъ уже высшей степени; тамъ, для полногласія, вставляютъ о во многія слова: Володиміръ, воло́га (влага), бо́лого (благо) и прочее; сверхъ того, даже самое а, безъ ударенья, нерѣдко обращается въ о: стоканъ, холатъ, озя́мъ, торока́нъ, Огрофена, Просковья, Ондрей. Этотъ говоръ идетъ далѣе на востокъ чрезъ всю Росію, не исключая и Сибири, хотя въ разныхъ мѣстностяхъ подверженъ частнымъ измѣненіямъ, но вообще нигдѣ, кромѣ развѣ Костромы и Вятки, не достигаетъ такой крайности, какъ во Владимірѣ. Во Владимірской и Ярославской о́канье это уже впрочемъ много смягчилось тѣмъ, что большая часть мужскаго населенія промышляетъ внѣ родины своей; въ Костромской, мѣстами, весьма замѣтна примѣсь или вліяніе новгородскаго говора; но на Вяткѣ онъ невыносимо грубъ.

3) Отъ Москвы на западъ высокій говоръ или аканье постепенно усиливается и, принимая еще нѣсколько другихъ особенностей, переходитъ въ наречіе бѣлоруское, которое вовсе не терпитъ звука о, замѣняя его, безъ ударенія, звукомъ а; съ удареніемъ же — звукомъ у или уы.

Это западное бѣлоруское отвращеніе отъ звука о и насильственое обращеніе его въ а, равно какъ и противное сему, на востокѣ, поражаетъ ухо наше непріятно, особенно противно первое.

4) Отъ Москвы на сѣверъ языкъ принимаетъ говоръ новгородскій, который очень близокъ ко владимірскому, и хотя въ различныхъ мѣстностяхъ выказываетъ свои особенности, не менѣе того едва ли представляетъ общій всему краю отличительный признакъ. Вѣрнѣйшая примѣта, коли слышится и вмѣсто ѣ, какъ на Украйнѣ: хлибъ, сино, бида, но это встрѣчаемъ не вездѣ. Что въ промежуточной Твери господствуетъ смѣшеніе наречій, объ этомъ было уже упомянуто выше.

5) На югъ отъ Москвы разливается наречіе рязанское, которое, отличаясь отъ западнаго или смоленскаго гораздо положительнѣе, чѣмъ сѣверное отъ восточнаго, раздробляется почти по губерніямъ на говоры. Въ рязанскомъ наречіи акаютъ, замѣняя даже е, ѣ буквами а, я напримѣръ: табѣ́; яму́; но и съ удареніемъ слышно; сверхъ того произносятъ окончанія аго, яго какъ оно пишется, не вставляя в вмѣсто г.

6) Отъ этихъ наречій отличается нѣсколько сибирское, смѣшанное, часто перестанавливающее ударенія, но вообще окающее, и

7) Новоруское, смѣсь велико-и малорускаго. Сюда же можно причислить и говоръ донской, или, пожалуй, назвать его осьмымъ.

Изъ этого видно, что главныхъ раздѣленій только два: высокій и низкій, или акающій и окающій, или сѣверный и южный (отъ Москвы) говоры, изъ которыхъ каждый дѣлится на два (сѣврн. и востч. о́кающіе, южн. и запд. а́кающіе), въ которыхъ есть еще подраздѣленія.

Вотъ семь наречій рускнхъ, или же, за исключеніемъ московскаго, какъ письменнаго, а сибирскаго и новорускаго, какъ болѣе смѣшанныхъ, только четыре, по четыремъ странамъ свѣта отъ Москвы; съ ними, а равно съ видами ихъ, необходимо познакомиться каждому, кто занимается собираньемъ простонародныхъ словъ, или вообще изучаетъ языкъ нашъ отъ корня, а не отъ скороспѣлыхъ ягодокъ съ червоточиной. Разсмотримъ каждое изъ четырехъ наречій этихъ нѣсколько подробнѣе.

1. Сѣверное наречіе.

Сѣверное наречіе, или новгородское, ильменское, верхне-руское, господствуетъ на сѣверѣ отъ Москвы и на сѣверо-востокѣ. Давно уже было замѣчено сходство этого наречія съ малорускимъ. Можно бы предположить, что ильменскіе славяне, огласившіеся въ половинѣ IX вѣка, вышли съ юга, отдѣлившись отъ славянъ днѣпровскихъ, и принесли съ собою на сѣверъ южное наречіе; но М. П. Погодинъ замѣтилъ противъ этого, что не только во время Рюрика, да и до нашествія татаръ, въ Малой-Руси жило не нынѣшнее племя; въ противномъ случаѣ въ южныхъ лѣтописяхъ нашихъ осталось бы болѣе слѣдовъ малорускаго наречія, и украинцы, народъ пѣвучій и весьма склонный къ думамъ и былинамъ (въ противность великорусамъ), сохранилъ бы въ памяти своей хотя Владиміра; но этого нѣтъ, а есть на Украйнѣ много воспоминаній о Карпатахъ, откуда народъ этотъ, вѣроятно, вышелъ въ позднѣйшее время, и гдѣ понынѣ русины и русняки говорятъ этимъ же самымъ наречіемъ.

Но такъ-какъ при всемъ томъ рускіе пришли на Ильмень съ юга, съ обшей, ближайшей къ намъ родины всѣхъ славянскихъ племенъ, то можно кажется сказать, что новгородцы понынѣ удержали въ языкѣ нѣсколько болѣе исконнаго, тогда какъ, по направленію на Рязань и на Владиміръ, языкъ этотъ, при смѣшеніи народа съ чудскими племенами, принялъ тутъ и тамъ другую краску.

У новгородцевъ впрочемъ граматика и самый говоръ вовсе не малорускіе, а великорускіе, такъ что въ общихъ съ Украйною словахъ большею частью и удареніе перенесено на другой слогъ, на великорускій ладъ; неменѣе того мы слышимъ тамъ немало украинскихъ словъ, неизвѣстныхъ въ восточномъ, также окающемъ, наречіи. Южное или рязанское наречіе могло принять нѣсколько малорускаго по сосѣдству; но какимъ образомъ слова эти попали на сѣверъ? Можетъ быть, разгадку надо искать въ томъ, что слова эти зашли на сѣверъ не изъ Малой, а изъ Бѣлой-Русн, чрезъ Тверь и Псковъ; тогда главное сходство новгородскаго наречія съ кіевскимъ ограничится наклонностію перваго къ замѣнѣ буквы ѣ буквою и; но правда, что мы встрѣчаемъ на сѣверѣ нѣсколько малорускихъ словъ, которыхъ въ бѣлорускомъ наречіи нѣтъ. Вотъ нѣсколько десятковъ словъ, для примѣра, записанныхъ въ разныхъ сѣверныхъ губерніяхъ;

Новгородской:

Череви́ки, башмаки.

Свитка, сермяга.

Швецъ, портной (въ малоруск. чеботарь).

Почека́ть, подождать.

Позвонецъ, колокольчикъ.

Домовище, гробъ.

Орать, пахать.

Де́коваться, насмѣхаться.

Пѣу́нъ, пѣтухъ (млрск. пивень).

Ски́на, ломоть.

Чуть, чуять, слышать.

Хоронить, прятать.

Даси, дашь.

Ослонъ, стулъ.

Пончо́хи, чулки.

Тверской:

Тро́хи, мало.

Сподо́бить, полюбить.

До́сыть, довольно.

Краше, лучше.

Горше, больше.

Поли́ца, полка.

Шкода, изъянъ.

Зробить, сдѣлать.

Упе́рши, впервые.

Торба, мѣшокъ.

Толока́, помочь.

Горѣлка, водка.

Хата, изба.

Вжа́хнуться, испугаться.

Ду́ж(е)а, очень.

Знайти́, найти.

Ц(ы)убуля, лукъ.

Хувать, прятать.

Сопсовать, испортить.

Поратовать, спасать.

Олонецкой:

Леда́щій, плохой.

Худо́ба, имущество.

Сукма́нка, понитникъ.

Ро́бить, работать.

Слу́хать, слушать.

Голоси́ть, выть, плакать.

Вологодской:

Бажи́(а)ть, желать.

Гогота́ть, болтать, говорить.

Го́дѣ, го́ди, довольно.

Губы, грибы.

Долонь, ладонь.

Дя́дина, жена дяди.

Ро́бить, работать.

Хлюпать, ходить по грязи.

Смаковать, вкушать.

Що, что́.

Добродій, благодѣтель.

За́все, всегда.

До́бре, хорошо.

За́разъ, тотчасъ.

Осмокота́ть, обсосать.

Прнтули́ться, прислониться.

Опинаться, мѣшкать.

Архангельской:

Глы́зка, кусочекъ.

Гука́ть, кричать.

Едный, однимъ-одннъ.

Женка, баба.

Запатра́ть, замарать.

Ка́пость, пакость.

Ко́лышень, водная зыбь.

Послухмя́ный, послушный.

Ручни́къ, утиральникъ.

Стрѣ́лить, выстрѣлить.

Мѣхоно́ша, кто мѣшокъ носитъ, на колядкахъ.

Оча(и)по́къ, волосни́къ.

Звонъ, колоколъ.

Пермской:

Бокла́га, боченокъ.

Вереща́ть, визжать.

Доскона́льно, подлинно.

Запло́тъ, заборъ.

Каю́къ, челнокъ.

Клюка́, кочерга.

Жменя́ (жме́ня), горсть.

Мото́рный, бойкій, проворный.

Ночо́вки, лотокъ.

Сдивоваться, удивиться.

Независимо отъ словъ, сходство новгородскаго съ малорускнмъ, по произношенію, заключается въ слѣдующемъ:

1) Говоръ низкій, на о. 2) И вмѣсто гь. 3) Въ окончаніи прилагательныхъ произносятъ г, а не в. 4) Буквы в, у замѣняютъ другъ друга. 5) ф, х также. 6) Частица що вмѣсто что́.

Всѣ примѣты эти не общія, но всѣ онѣ встрѣчаются мѣстами въ области новгородскаго наречія.

Къ новгородскому наречію надо причислить: Новгородъ, Тверь, Псковъ, Питеръ, Олонецъ, Архангельскъ, Вологду, отчасти Кострому и даже нижегородское Заволжье, Вятку и Пермь. Повторяю, предѣлы наречій и губерній или уѣздовъ не совпадаютъ; въ цѣлой области этой крайнія полосы переходныя; можетъ быть современемъ сырты и рѣки послужатъ для болѣе точнаго и положительнаго разграниченія наречій, но при нынѣшнихъ данныхъ мы невсилахъ этого сдѣлать. Въ Псковской губ. по уѣздамъ слышится сильное вмѣшательство бѣлорускаго, а въ Тверской господствуетъ смѣшеніе наречій; въ Вологодской, Костромской, Вятской и Пермской мѣстами теряются и послѣдніе отличительные признаки новгородскаго говора отъ владимірскаго; зауральская часть Перми, по наречію, принадлежитъ Сибири; даже часть Костромской и Нижегородской принадлежитъ новгородскому наречію, напримѣръ Кологрнвъ и Городецъ (а часть кологривцевъ рязанскіе переселенцы, и понынѣ акаютъ), тогда-какъ Кострому и Нижній безспорно отнести надо ко Владиміру. Въ Питерѣ всего замѣтнѣе прямое искаженіе языка на французскій и особенно на нѣмецкій ладъ; корелы, зыряне, пермяки, вогулы, вотяки, черемисы, русѣя, переиначиваютъ нѣсколько языкъ нашъ. Чудскія племена вообще легко теряютъ языкъ и народность свою и вочью русѣютъ; это надо помнить, разсматривая карту П. И. Кеппена: болѣе половины Росіи или подданныхъ ея носитъ на себѣ еще признаки разныхъ чудскихъ племенъ.

Въ новгородскомъ наречіи находимъ мы всего болѣе старинныхъ рускихъ словъ; грамотность и расколъ въ племени этомъ болѣе распространены и церковный языкъ ему знакомъ ближе. Слова, какъ: по́стать (пашня), студенецъ (колодезь), выть, у́поводъ (участокъ дня), опакуша (изнанка), гра́ять (каркать), столова́нье (пиръ), о́тповѣдь (отвѣтъ), во́лотъ (великанъ), борзо (очень), гонъ и гоны (часъ ѣзды), веретіе (открытая возвышенность), вервь, доспѣть, по́слухъ, сполохъ и проч. извѣстны только въ новгородскомъ наречіи.

Тамъ же находимъ много мѣстныхъ словъ, не древнихъ и не перенятыхъ: божа́тко (крестный отецъ), умирашка (покойникъ), тяжелко́ (рабочая сермяга), бере́женикъ (праздничный сарафанъ), босовики (туфли), домаха (домосѣдка), поима́ться (обѣщаться), поспасать (поблагодарить), помани́ть (погодить), жега́лка (свѣча), зазори́ть (зажечь) и проч. Такихъ словъ въ новгородскомъ наречіи гораздо болѣе, чѣмъ въ прочихъ.

Есть на сѣверѣ также немало словъ, употребляемыхъ тамъ въ иномъ значеніи: заколоть кого, значитъ ушибить; кли́кать — побираться; доходный — доступный; броди́ть — проказить; мостъ — сѣни; моли́ть или принять, освѣжевать — рѣзать скотину; краска — кровь; дворе́цъ — за́городъ; потерять — сгубить, убить; кругъ — колесо; паха́ть — мести́; бѣдно — досадно; дивно — много.

Опишемъ примѣты новгородскаго наречія:

1) Звукъ о господствуетъ, произносится всюду, гдѣ пишется и даже иногда замѣняетъ а безъ ударенья, напримѣръ: тороканъ, козна́,[2] бора́нки; даже иногда ударенье, вопреки московскому, переносится на о или ё, напримѣръ: вы говоритё, видите́, дѣво́чка, дѣво́нька, завсёгда, нико́гда.

2) Гдѣ мы пишемъ ѣ, тамъ новгородцы произносятъ и, какъ дѣлаютъ въ Малой и Червоной-Руси. Примѣта эта существена, потому что не встрѣчается ни въ одномъ изъ прочихъ наречій; но она и не есть общая во всей области сѣвернаго наречія, а встрѣчается только собственно по губерніи Новгородской, по Тверской (тамъ, гдѣ окаютъ), въ сѣверной части Петербургской, по Ладогѣ, и по сосѣдству въ Вологодской. Мѣстами слышится то же и въ отдаленіи отъ этихъ мѣстъ, напримѣръ у Кологрива, Костромской, у Городца, Нижегородской губерній.

3) Звукъ е мѣстами не такъ часто переходитъ въ ё, какъ въ восточномъ наречіи: ты веде́шь, мы веде́мъ, ты смѣе́шься, женка, черный, въ этихъ и другихъ словахъ произносятъ е, а не ё. Говорятъ даже кольце́, хороше́; но вмѣсто онъ, она, его, слышимъ: ёнъ, ёна и яна́, евоновъ и ево́ный. При вставкѣ е, для полногласія, оно обращается въ ё съ удареньемъ: верёхъ, добёръ, склёзко, зёлъ, вмѣсто: верхъ, добръ, скользко, золъ.

4) Окончанія аго, яго, ого, его, вообще произносятся по-московски, т. е. в вмѣсто г, но въ концѣ слышно о; мѣстами однако жъ произносятъ букву г, и говорятъ: твого́, мого́, до́брого, худо́го; этотъ говоръ легко отличается отъ рязанскаго, гдѣ говорятъ какъ написано: тваяго́, маяго́, до́браго, до́брага и до́брава.

5) Буква г отвѣчаетъ латинской g, и произносится немного тверже московскаго, приближаясь къ к; придыханія же (h), въ которое буква эта обращена на западѣ и югѣ отъ Москвы, на сѣверѣ (и на востокѣ) не знаютъ вовсе.

6) Третье лицо глаголовъ оканчиваютъ на ъ (а не на ь), иногда откидываютъ тъ: онъ возьмé, онъ хóди, лю́би; ёнъ брáжничае, хрёсной поѣ́де; около Бронницы слышимъ даже ёны ѣ́здя, лю́бя (мн. ч.). Это признакъ весьма существеный для отличія новгородскаго говора отъ владимірскаго; но и въ первомъ такой говоръ не общій.

7) Творительный и дательный падежи мн. ч. замѣняются одинъ другимъ: признакъ существеный, но также не общій. Новгородецъ ходитъ ногамъ, беретъ рукамъ, ко́летъ виламъ; онъ идетъ къ нами, благодаренъ вами, даетъ овса лошадьми. Мѣстами (Боровичи) путаютъ также родительный и предложный падежи женскаго рода: изъ Москвѣ, у рѣкѣ; поди къ рѣки, ударь по руки́, отъ ногѣ, стоять на одной ноги́. Изрѣдка винительный падежъ употребляютъ некстати съ предлогомъ: читать въ книгу; курить въ трубку. Но и въ Ярославской г. можно слышать: Не стучи ногамъ-тѣ, дай покой людми.

Остальные признаки еще менѣе общи по всей области новгородскаго наречія; а такъ какъ я не беру на себя дѣлать подраздѣленія или опредѣлять прямо по мѣстности поднаречія, то и выпишу здѣсь только особыя замѣтки, по губерніямъ и уѣздамъ.

Г. Новгородская. Въ Бронницахъ слышимъ: идета, сидита, смотрита, вмѣсто: идетъ, сидитъ, смотритъ; мы-ка съ ево́нова двёхъ копіёкъ не разбогатсіемъ. Боровичи дзекаютъ: за дзе́рево циной сойдзе́мси; тсяни́, тсипунъ тсебѣ! Но еще болѣе, чѣмъ дзеканье, распространено, почти отъ Ладоги до Бѣлозера, картавость другаго рода: цоканье и чваканье или чавканье, т. е. взаимная замѣна буквъ ч, ц одной другою: курича, улича, черква, чолковый; целовѣкъ, го́лцыть, цесть, сцытать. Странность эта не можетъ, впрочемъ, служить особенной примѣтой: она встрѣчается также и въ прочихъ наречіяхъ (и болѣе на взаимныхъ предѣлахъ двухъ говоровъ), напримѣръ, въ восточномъ: во Владимірской губерніи; въ Ардатовѣ, Нижегородской; въ южномъ: въ пензенской мещерѣ, также около Касимова, даже у Можайска; въ сѣверномъ же: въ Шенкурскѣ и пр.

Въ Кириловѣ можно услышать восточный, особенно сибирскій, вопросъ: чего ты дѣлаешь? Тамъ же баба говоритъ дочери: Шурка, постановь селезнякъ на бабурку, а сама полѣзай на верёхъ! т. е. Сашка, поставь горшокъ на загнетку, а сама полѣзай на чердакъ.

Въ Череповцѣ говорятъ: мѣнныя дзеньги; що вмѣсто что́; купечъ; свитъ конца́етца; букву в, послѣ гласной, измѣняютъ въ у: пи́уо, піуцо (пиво, пивцо); галки наля́тятъ, надо ся́сть, хочу истъ (и вмѣсто ѣ). Уѣздъ этотъ раздѣляется Шексной пополамъ: по нагорной сторонѣ, жители бойчѣе, виднѣе и наречіе ихъ почище; на лѣсной и болотной сторонѣ, жители вялы, невидны и болѣе искажаютъ языкъ.

У Бѣлозера говорятъ: убёгъ, сбёгъ, встрѣлъ (встрѣтилъ); умалительныя въ большомъ ходу; ёнъ, ёна, архимандрикъ; хватера, хвилинъ, Хвилипъ; мѣстами цокаютъ, но не всюду.

Около Новгорода любятъ частицы: ка, се, то: мы-ка не ходзимъ; се-то въ другорядь былъ; на Бѣ́лозерьѣ слышно болѣе отъ: говорятъ-отъ малый-отъ былъ; въ Боровичахъ прибавляютъ чу: тамо-чу, поди-чу.

Въ Боровичахъ:

Накша́, шуйца.

Въ Череповцѣ:

Коршу́нья, курица.

Сту́пни, лапти.

Тю́хтя, бѣлая смородина.

Въ Новгородскомъ уѣздѣ:

Гоши́ть, припасать.

Калик(г?)а, брюква.

Тягу́шки, рукавицы.

Хряпа, первый капустный листъ.

Доль, длина́.

Губ. Тверская, по говору, самая безобразная, пестрая и смѣшаная. Туда изстари переселялись со всѣхъ концовъ, по поводу смутъ, войнъ, мора и пр.; здѣсь много корелы, и дикой и обрусѣвшей, напримѣръ село Василе́во, у Торжка. Вообще окаютъ, дзекаютъ, цокаютъ и чвакаютъ, слышно и вмѣсто ѣ, даже иногда вмѣсто е: Па́вилъ. Вставляя ю вмѣсто у, даже вмѣсто я, говорятъ: ткютъ. жнютъ, возютъ, рубютъ, водютъ, стюдено, и напротивъ, ставятъ у тамъ, гдѣ его нѣтъ: утвори́. утопри. упорѣзать палецъ, упорознилъ, узгоро́да, съ палкуй, съ охотуй, вы́мую. Творит. и дат. падежи множественаго числа замѣняютъ одинъ другимъ. Сколько у тебя братовъ, подушковъ, стекловъ. Я вы́стиру, сбѣ́гу, сдѣ́лу (выстираю, сбѣгаю, сдѣлаю); я дивусь, вѣду (дивлюсь, вѣдаю); тупай, мотри, врё(шь); тихонькуй, съ матерьюй, съ дочерьюй: но даже въ Тверскомъ уѣздѣ есть селенія, гдѣ акаютъ, по-рязански. Вообще говоръ скоръ и рѣзокъ, отчего, напримѣръ, кушалей прозвали частобаями.

Въ Волочкѣ говорятъ: мы знаема, дѣлаема — а вмѣсто ъ; принесай, унесай, вмѣсто: принеси, унеси; мужскія имена оканчиваютъ на гласную, а женскія на ъ и ь: Авдоть, Ульянъ, Степухъ, Анюхъ; а вмѣсто Любовь — Любава; Петрей, Митрей, Милай (Нилъ); ли́то, ми́сто, викъ, рика; цокаютъ, но говоръ болѣе новгородскій, а на границѣ съ Валдаемъ буквы и, ы замѣняются одна другою: ми, ми́ло, полинъ (мы, мыло, полынь), мыло, мылость (мило, милость).

Въ Торжкѣ бо́льшею частью говорятъ по-московски, на а, но также весьма разнобразно картавятъ: идзи въ дзеревню: онъ тсише тсебя ходзитъ; мѣстами: цово́, черковъ; хлибъ, сино; мѣстами противный этому говоръ: ня буду, ня хочу, яго́, яму, ящо́; и опять рядомъ и вмѣстѣ съ этимъ рязанскимъ говоромъ: ничо́ва, тобѣ, вцора́шній, целовѣкъ, чилыкъ, челэкъ, черква, церква; вмѣсто: родятъ, ходятъ — родзютъ, ходзютъ; своендра́вный, терпле́нье, мо́рдва (морда); путаютъ падежи, твор. и дат. мн. ч., родит., дат. и предл. ед. ч.; на рѣки, на Мсты, отъ своей женѣ. Новоторки (горожанки) говорятъ жеманно, съ проволочкой на шипящихъ и твердыхъ гласныхъ, немного въ носъ: мушщина, ж-женъ-щина.

Въ Корчевѣ, не-смотря на близость Москвы, господствуетъ говоръ новгородскій, съ цоканьемъ и дзеканьемъ: послѣдняго почти нигдѣ не найдешь въ новгородскомъ говорѣ, кромѣ Тверской губерніи. Буква л послѣ гласной, какъ въ Череповцѣ, измѣняется въ у: видзѣу, поймау, соунышко, сѣде́ука (сѣдёлка).

Въ Старицѣ говорятъ на а и на о, по приходамъ; здѣсь замѣтно сосѣдство Смоленска; не ставятъ и вмѣсто ѣ. Питёхъ вм. пятерыхъ; лошадевъ; идти къ обѣдни; вотъ га́пила нявѣста, такъ гапила! дрянно (очень) ражо, дрянно жалобно! Старичанокъ дразнятъ: Возьми 40 алтынъ! «Сороци не сороци, а меньше рубля не возьму». Зубчанъ дразнятъ: Ты кто, молодечъ? Зубчовской купечъ; а гдѣ билъ? Въ Москвѣ по міру ходилъ! Въ Зубцовѣ слѣды новгородскаго наречія еще болѣе исчезаютъ и смѣшивается рязанское со смоленскимъ. Чѣлковый, чапля, цево, цово, чово, тово, яго́, яму умыва́ццы, божи́ццы; путсёмъ, бачюшка, стра́цилъ, земчу́гъ, твѣты́, стипѣло (вскипѣло); хошя, чижолый, свящельникъ; картинковъ, лаптевъ; имена уродуютъ, какъ въ Волочкѣ; говорятъ по-курски: онъ ходить, видить, гуля́ить, и до-того сбились въ произношеніи а и о, что говорятъ: мы имъ падо́римъ, т. е. а вм. о, потомъ о вмѣсто а, и еще с удареньемъ!

Во Ржевѣ находимъ еще болѣе непріятную смѣсь, въ которой господствуетъ бѣлоруское, но, къ удивленію, есть и малорускія слова́. Цокаютъ, дзекаютъ, г произносятъ придыханьемъ, ставятъ х вмѣсто ф, н наоборотъ; у вм. в; я вм. е; ы вм. о; двойное ш вм. щ; но говорятъ по-великоруски: евто, эвтотъ, какой, какимъ (а не якой, якимъ); гово́рюць, усё, уцо́ра, во́цинна (очень), домо́въ и домо́у (домой), яшто (еще); поха́живу вмѣсто похаживаю; ку́ри(ы), курямъ, и даже по-новгородски путаютъ падежи. Горожанки приторно распѣваютъ.

Бѣжечанъ дразнятъ: Насшей рици ии́сце въ сви́ти ниту! Здѣсь рускіе говорятъ еще хуже корелъ, которыхъ узнать легко по тому, что у нихъ баба онъ, мужикъ она; они также приносятъ лошадь, ломаютъ веревку, отрываютъ или рвутъ палку и оглоблю; бѣжечанкн говорятъ невыносимо нараспѣвъ, отрывая коротко всѣ слоги, кромѣ послѣдняго, который растягиваютъ: Д͝ом͝ов͝а͞я (т. е. хозяйка), ͝уд͝ѣл͝ал͝ась л͝и ты-ы? Сравнивая пріятный напѣвъ говорко́мъ олончанки съ безсмысленымъ напѣвомъ бѣжечанки, понимаешь, что́ такое значитъ просодія.

Въ Кашинѣ и Колязинѣ слышится что-то ярославское, говоръ становится еще ниже, на о. но говорятъ: си́виръ, ка́минь, цоловикъ, также ковда́, вно́го, а то и другое есть уже примѣта сѣвернаго наречія; также цокаютъ, но не вездѣ; рѣдко чвакаютъ; вмѣсто частицъ та, то, слышно болѣе отъ, ко, тко и притомъ не безразлично: къ сущ. м. р. на ъ придаютъ отъ: человѣкъ-отъ; къ средн, р. придаютъ то: лицо-то, яйцо-то; къ жнс. р. и вообще ко мн. ч. придаютъ частицу тѣ или те; та вовсе не слышно: церковь-тѣ, баба-те, люди-те. Многоль у нея комнатовъ? Сколько горницей? Мое употребляется вмѣсто мой: это мое цыпленокъ.

Въ Осташковѣ, и еще болѣе въ Весьёгонскѣ, наречіе новгородское. Около перваго однако же слышно вліяніе Пскова, и часть осташей цокаетъ: цаво́, ѣдзь, т. е. поѣзжай, и пр.

Особенныя слова Тверской губерніи:

Старица:

Конюхъ — ковшъ.

Саянъ — сарафанъ.

Га́пить — кричать, ревѣть.

Осташковъ:

Жагра́ — трутъ.

Вы́людье — диво.

Жиш(ж)ка — поросенокъ.

Ржевъ:

Цапе́ла — сковорода.

Упу́диться — испугаться.

Су́дница — кухня.

Весьегонскъ:

Висля́га — шатунъ.

Ду́дора — дрянь.

Зоба́ть — хлебать.

Губ. Псковская далеко не представляетъ той пестроты и смѣшенія наречій, какъ Тверская, но и тамъ Псковъ, Порховъ, Холмъ болѣе принадлежатъ Новгороду, а Опочка и Великіе-Луки — Бѣлорусіи, хотя и не на столько, какъ тверское Заволжье (Ржевъ). Вообще псковское наречіе отличается превратнымъ удареньемъ и искаженьемъ словъ. И здѣсь замѣняютъ дат. и предл. ж. р. ед. ч. одинъ другимъ и ставятъ дат. вмѣсто творит. мн. ч., но не замѣтно обратнаго: рыба въ воды, не чеши въ головы́, сиди въ комнаты; къ рѣки́, къ ноги́; уха съ рыбѣ, снять съ головѣ́, подлѣ избѣ; у стѣнѣ; торгую сѣменамъ, беру своимъ рукамъ; иногда надъ людемъ, вмѣсто: людьми; гостевъ, лицовъ, ножевъ; лего́ше (легче), крѣпо́ше, тоне́ше; чернѣйщій, славнѣйщій, бѣлѣйщій; иногда слышно и вмѣсто е: видро́, ты увязнишь, отъ ве́рбочикъ; одна́я работа, одно́е дѣло; оны, самы, за однымъ; тая (вмѣсто та), ту́ю, тоё, тые (тѣ), тыхъ, тыми; этое, евоный, ихный; я скака́ю (скачу), ты хочишь (хочешь), вы хо́чете; здѣсь-то собствено въ третьемъ лицѣ откидывается иногда тъ: онъ поё, борону́е, хо́дя, сиди́, мѣ́ря, ви́дя, она слы́ша. У, в переставляютъ: у него не улѣзешь, въ мене есть. Около Порхова чавкаютъ: овча, чаловать, черква; но цокаютъ только въ западныхъ уѣздахъ: ца́ска, ницово́. Въ прозваніяхъ удареніе переносится на овъ: Егоро́въ, Захаро́въ; говорятъ: намастырь, ндравъ, гнила (глина), облизьяна, пскопской, наскрозь, скусно (вкусно), страженье, слободный, затѣвы (затѣи), кожинный, піялка (піявка); охво́та (охота), штохвъ.

Особыя слова Псковской губерніи:

Журавина — клюква.

Читый — трезвый.

Барка́нъ — морковь.

Кали́вка — брюква.

Бли́цы — грибы.

Шу́пелъ — колдунъ.

Стрека́ва — крапива.

Во́дось— пойма.

Гульба — картофель.

Пѣтунъ — пѣтухъ.

Упа́кать — утрафить, уладить.

Боля́хный — большой.

Вологодская губ., въ сѣверныхъ уѣздахъ, или на Югской-сторонѣ, начиная отъ Великаго-Устюга, Лальска по Двинѣ и Вычегдѣ, принадлежитъ болѣе къ Архангельской, и говоръ одинъ; въ южныхъ, отъ самой Вологды, онъ переходитъ въ суздальскій, принимая на рѣк. Унжѣ, Во́хмѣ, Сы́солѣ — не въ пользу свою — особенности костромскаго и вятскаго. Югскіе крестьяне рускіе по племени и походятъ на архангельскихъ; въ Вохменской-частн, къ Костромѣ и Вяткѣ, народъ бѣднѣе, невзрачнѣе, грубѣе, и говоръ таковъ же; Подгородная или Тотемская-часть мало чѣмъ отличается отъ второй; и здѣсь вы можете быть увѣрены, напримѣръ, что на вопросъ: откуда ѣдешь? мужикъ непремѣнно самъ спроситъ; откуда ѣду? или напередъ еще: кто? я? и только послѣ раздумья и почески отвѣтитъ: а съ Во́хмы, либо: съ Сухо́ны!

Во всей Вологдѣ говоръ очень низкій, на о; ѣ часто произносится какъ и, вмѣсто ч ставятъ ц, цай и цяй, подъяцёй, стипцы, сцитать; иногда ця вмѣсто ча. шша вмѣсто ща, шт вм. щ; но ч вм. ц слышно гораздо рѣже. Окончаніе ся измѣняется въ це и сы: кататцё, дѣлатсы, купатсы, при чемъ мягкій знакъ ь выкидывается; надіявсё, вмѣсто: надѣялся; пене́ть, вмѣсто: пенять; дат. пад. мн. ч. идетъ за творительный, но обратнаго (какъ въ заволжскомъ новгородскомъ говорѣ, нпр. въ Городцѣ) не слышно.

Въ Устюгѣ говорятъ ею́, вмѣсто ее: онъ ею́ любилъ; е́йця, вмѣсто я́йца; ты зна’шъ, онъ быва’тъ, тя, тѣ, вм. тебя, тебѣ; сколько денъ; Миколаха, Любаха, Ондрюха; Полѣниха, вмѣсто Полѣнова (прозваніе); прозванія на ій оканчиваютъ на ей: Каменскей, Лисовскей; скоряя, добряя; и наконецъ що, вм. что́,— примѣта, общая нѣкоторымъ мѣстностямъ новгородскаго и рязанскаго наречій, но чуждая суздальскому. Къ Вяткѣ слышно: пошоу, нашоу — у вм. в. Древность здѣшняго населенія рускими, особенно Устюга, доказывается тѣмъ, что сохранилось много старыхъ словъ, неизвѣстныхъ въ другихъ областяхъ.

Особыя слова Вологодской губерніи:

Тожно́ — тогда.

Чапа́ться — качаться.

Буга́й — сарафанъ.

Вите́нь — кнутъ.

Гляди́льцо — зеркальце.

Жубрить — жевать.

Дерба́ — залежь подъ лѣсомъ.

Иско́сина — косынка.

Медуни́ца — пчела.

Палка́ть — скакать.

Припра́́ва — приданое.

Просужій — разсудительный.

Плавь — огниво.

Буты́скаться — бодаться.

Про́стень — початокъ.

Солощій — жадный.

Въ Вятской губ. находимъ говоръ самый грубый, именно, какъ говорится, мужичій; нигдѣ не услышишь такихъ грубыхъ и рѣзкихъ: ште, що, толды́, колды, завсялды; языкъ ворочается вяло и тяжело, говоръ тягучій, иногда съ пригнуской. Кромѣ иззамосковныхъ переселенцевъ, напримѣръ мосоловскихъ, говоръ самый низкій; но вятское о произносится мѣстами уо или уы, почти какъ въ задеснинскомъ, черниговскомъ краѣ: ничевуо, спруосъ, собуолья. Этотъ двугласный, едва ли не чудскій звукъ встрѣчается также, кромѣ Вятки и Бѣлорусіи, на взаимныхъ предѣлахъ восточнаго и южнаго наречій, у мещеры, въ Егорьевскѣ, Касимовѣ, Муромѣ. Буква ѣ на Вяткѣ только въ началѣ слова произносится какъ и: истъ, издить (ьисть, ьиздить, мягкій знакъ ь передъ и показываетъ двугласное произношеніе гласной и), очень рѣдко въ срединѣ, напримѣръ въ Слободскомъ: штё ню́ни-тѣ пови́силъ; иногда наоборотъ: въ черквѣ, въ селеньѣ. Опеть, петь, снеть, вмѣсто: пять, снять: цивера (чирій) бы тѣ сѣла на езыкъ-отъ, не сталъ бы горло-то пелить; и вмѣсто е: тибѣ, нивѣста; наоборотъ: ште-ле, ште небудь; нигдѣ нѣтъ столько ё, іо, какъ на Вяткѣ: цёрный, воскресеньё, заговѣньё, при чемъ это конечное іо вытягивается такъ, что слово получаетъ два долгіе сло́га. Ч и ц замѣняютъ другъ друга, или слышится ни то, ни другое: ворця́ть, карацю́нъ; бѣлъ, какъ изъ мыльчя выдерненъ (какъ изъ мыльца выдернутъ); эка веть цистю́нка: лаце́тъ ни лацётъ изъ цяшки-то! По́млю, свальба; вмѣсто щ двойное ш: шшо́ки, отошша́тъ; жо вм. же: набилъ-жо, жола́нный; союзъ и вставляютъ безъ толку: и штё и за робёнокъ; ну штё и за парень; глаголъ дуть спрягаютъ по-малоруски, какъ жать, жму: онъ дметъ, я дму. Въ Малмыжѣ, и частію въ Уржумѣ, ставятъ х вмѣсто ф, но никогда не слышно хв: Памхилъ, хилинъ, хляга.

Говоръ вятчанъ впервые надоумилъ меня о происхожденіи болгарскаго послѣдовательнаго члена, который производили съ греческаго; частицы: отъ, атъ, то, та, тѣ, прилагаются на Вяткѣ не безразлично, а по родамъ, какъ и между Колязиномъ и Угличемъ: парень-отъ (или то) гожъ, да дѣвка-атъ (или та) не баска́, а ужь сватьи-тѣ (этъ) больно не ражи!

Особыя слова Вятской губерніи:

Дрокомеля — пустобай.

Ѣсвя́ный — съѣдомый.

Засулиться — обѣщаться.

Пухтаръ — лекарь.

Ты́рта — спорщикъ.

Кри́каться — сердиться.

Шкуре́ть — шутить.

Черепанъ — гончаръ.

Извещевать — истратить.

Ходово́й — пѣхотный.

На́че — лучше.

Чемодуръ — самоваръ.

Дочка — свинья.

Блябла́ — оплеуха.

Пермская губернія, по наречію, западною частію своею вполнѣ принадлежитъ Вяткѣ, сѣверною сближается съ Архангельскомъ (по р. Колвѣ, Вишерѣ), южною — къ смѣси сѣвернаго и восточнаго говоровъ, а вся зауральская область, не только по географіи, но и по этнографіи, принадлежитъ къ Сибири. Здѣсь постепенно новгородскій и суздальскій говоры сливаются, и смѣсь эта не представляетъ столько особенностей, чтобы ее можно было означить своимъ наречіемъ. О пермякахъ говорятъ: худъ пермякъ, да два языка зна’тъ, т. е. свой и рускій.

Чусовляне, хотя и окаютъ, однако не столько чуждаются буквы а, замѣняя ею даже иногда е, ѣ, и, у: съ тахъ поръ, можа-быть, калды-башъ, отка́ль, дока́ль, или, наоборотъ: сче́сье, наче́льникъ, зеть (зять), куды, туды, шлепенка; исшо, робята, нонѣ, тота́ринъ; сусѣдъ, очунь, очунно; до сяхъ поръ, опосля́; изрѣдка и вмѣсто ѣ: вись (вѣсть), пи́сня, ми́сяцъ; польга, вм. польза, грузли, вм. грузди; нѣсколько цокаютъ, но не чвакаютъ, иногда ставятъ с вм. ц: сарь, отесъ, сапля. Около Оханска, напротивъ, услышите: отечъ, бра́течъ; также: штё, щё, вмѣсто что́; бачка, мачка, шти. Въ Кунгурѣ: ишшо, висть (вѣсть), хоцю, нецево, оногдась, хресье́нинъ, братечъ. Въ Красноуфимскѣ: цярь, овця, оконниця; кольцё, полотенцё; мидь, медвидь, съисть, сіеть (сѣять), стрилѣ́ть (стрѣлять); ц вм. ч, двойное ш вмѣсто щ, иногда с вмѣсто и: коле́цько, крешше́нье, у́лиса; хозеинъ, боеринъ, навѣста (невѣста), стюденый, вострый. Воспо́дь; ты кидашша (кидаешься), домагашша; здѣсь говорятъ: рублевъ, коневъ, свадьбей, судьбей; здѣсь ходютъ, ѣздютъ (но не ѣздють. это курское) и даже купютъ (покупаютъ, примѣта сѣвернаго говора). Иногда слышно: отдай рукамъ, пить чаша, надѣть шуба, рубить капуста — это старина, и притомъ также новгородская. Въ Соликамскѣ почти все то же, но окаютъ погрубѣе: торелка, тороканъ, корованъ, и это походитъ на примѣсь суздальскую; зато, кромѣ окончанія предл. падежа, ѣ почти всегда обращается въ и.

Въ Чердыни живетъ еще старина руская, какъ при царяхъ, и притомъ старина не раскольничья: речь напоминаетъ здѣсь Киршу Данилова и Посошкова. Говоръ нѣсколько протяжный, но не вялый, не дзекаютъ, мѣстами цокаютъ, охотно оканчиваютъ глаголы на и: ходи́ти, говорити, жеччи (жечь), теччи, леччи; гони́ть, вм. гнать; зидежи́ть, вмѣсто задѣть; стрѣ́лить, вм. выстрѣлить; шшука (щука), умываешша (ешься), цудо, огнёвъ, книговъ; привѣ́тъ гостя: здорово въ избу! отвѣтъ хозяина: полѣзай на избу! т. е. просимъ. Въ Чердыни, вѣроятно отъ пермяковъ, взятъ обычай прибавлять ко глаголамъ некстати ся: я шился, мылась (стирала бѣлье), садилась въ огородѣ, даже трепалась ленъ и пр.

Въ Верхотурьѣ почти все то же; замѣчательно только, что ф иногда замѣняютъ буквою х, а наоборотъ почти всегда: до сифъ поръ, тѣфъ, этефъ, многифъ, добрыфъ; увѣряютъ — чего я самъ не слышалъ — будто тамъ же ставятъ третье лицо глагола вмѣсто перваго: я сдѣла’тъ, вместо: сдѣлаю. Есть сибирскія (новгородскія?) ударенья: гово́ръ, множе́ство; сибирское чего, вмѣсто что́, и вопросъ: чьихъ вы? вм. какъ вы прозываетесь? также: восударь, восподинъ, восударство; на Гороблагодатскихъ заводахъ выдаютъ хлѣбъ по билетами и возятъ его конямъ; носятъ вода, косятъ трава́.

Въ Осѣ и Кунгурѣ ставятъ ш вмѣсто ч, щ: свѣшя, шши; дѣлать рукамъ, отдать дѣтьми; емя́, вм. имъ; слышно также: свича, сидить, но на заводахъ говорятъ: свѣча, сидѣть.

Въ Екатеринбургѣ наречіе то же, съ примѣсью еще болѣе сибирскаго, и при всемъ томъ съ признаками новгородскаго: вми́стѣ, витеръ, звирь, дили́ть; чей (чай), озе́бнуть (озябнуть), потере́ть (потерять); гледи́, сястриса, какой молодесъ на улисѣ; лисо твое цево́-то не ладно; а на цево это (на что́)? Твѣты, бачкя, обвѣтъ (обѣтъ), обвязанъ (обязанъ), бога́тество; смыселъ, фали́ть, фа́стать, ходить босымъ ногамъ по улисами, продать мука́, богачевъ, людевъ, куплять, звоня́ть (некакъ звоняютъ? т. е. звонятъ), высокя́нной, долгя́нной; охотно вставляютъ: ну, то, ко, ся, бы; примѣсь суздальскаго (владимірскаго или ярославскаго) оказывается, напримѣръ, въ частичкѣ т’во́но-ди, т’во́но-дки и пр.

Въ Шадринскѣ языкъ чище прочихъ мѣстъ Перми: не услышишь уо, ни-же ь, я, ю, у, шш, ц, вмѣсто ъ, е, я, а, щ, ч; раздѣлъ, мѣра, вѣсъ, рѣка, свѣтъ, не искажаются, но говорятъ: ми́рять, дили́ть, ричь, звирь; купить корова, срубить изба; 3 л. вмѣсто 1-го: я это сдѣлаетъ, я дойдетъ; здоровящей, худящей; что́ произносится чисто; не путаютъ ф, х. Въ Ирбитѣ говоръ вполнѣ сибирскій.

Особыя пермскія слова:

Суго́рокъ — пригорокъ.

Веньгать — плакать.

Ва́толить — пустобаить.

Зубы́лда — зубоскалъ.

Е́стенный — зажиточный.

Дыбать — шататься.

Подскоръ — мѣхъ, на шубу.

Ба́словка — побасенка.

Сѣчи́ще — подсѣка, чищоба.

Оследни́къ — срубленый и очищенный строевой лѣсъ.

Верхни́ца — сарафанъ.

Вила́вый — лукавый.

Вю́бродки — ото́пки.

Олонецкая губернія по говору опять ближе къ новгородской, какъ встарь писали и какъ нынѣ олончане произносятъ. Речь олончанъ скорая, бойкая, нараспѣвъ и говоркомъ; бабы и дѣвки переносятъ удареніе по этому распѣву, напримѣръ: въ городу́, жи́ветъ, спро́си; по́ди, во́зьми, и повышаютъ голосъ въ концѣ речи, которая у нихъ всегда выходитъ будто вопросительная. Мѣстами легонько цокаютъ, но всего замѣчательнѣе произношеніе окончаній аго, его: по всему сѣверо-востоку, какъ и въ письменномъ языкѣ, букву г замѣняютъ буквою в; здѣсь говорятъ: до́брого, си́нёго, обращая только а въ о. То-же встрѣчается, только изрѣдка, въ другихъ губерніяхъ, напримѣръ: въ Костромской и заволжской части Нижегородской, гдѣ въ весьма многихъ селеніяхъ можно услышать: спа́ського попа, могутно́го, съ произношеніемъ, какъ слова́ эти написаны. Не мало словъ перешло отъ карелъ и зырянъ.

Особыя слова Олонецкой губерніи:

Пи́рзать — плакать.

Ка́рзать — рубить дрова.

Воровый — скорый, бойкій.

Глудкій — скользкій.

Доро́дно — много.

Дѣльни́цы — рукавицы.

И́мушки — жмурки.

Ки́вца — цѣвка въ челну.

Кату́ля — салазки.

Крестцы — распутье.

Губ. Архангельская. Говоръ очень схожъ съ олонецкимъ, кромѣ распѣва и скороговорки; первый отличается отъ олонецкаго особымъ удареніемъ и повышеніемъ голоса, съ удвоеніемъ гласной въ началѣ или концѣ речи: кумашникъ ново-ой; что говори-ишь; вообще всюду наречіе новгородское, но, по обширности губерніи и разъединенію жителей ея, въ говорѣ есть маленькая разность: кемскіе и кольскіе моряки, смолокуры вагане, шенкурскіе пахари, пинежскіе звѣроловы, пустозерскіе рыбаки, оленные ижемцы, холмогорскіе скотоводы, онежскіе лѣсники — никогда взаимно не сходятся, и привычное ухо различитъ ихъ говоры.

Удареніе встрѣчается сибирское: дико́й, дро́ва, за́става, ро́дится, моло́ченье, ѣдко́й, не́льзи, пара́, по́толокъ, толсто́й; въ концѣ за гласной иногда слышится у съ краткой: батюшкау, Аннау; мѣстами цокаютъ и даже чвакаютъ, но въ производныхъ: купе́чество, кончина, не картавятъ; ешо, мѣша́нка, шеголю́ха; вси, ри́ци (рѣчи), вмистя́хъ, встокъ, двуродный, зам(к)нуть, здѣ, ’мотри, тол(к)нуть; въ прилагательныхъ женскаго рода буква я откидывается; есть и вставки: воза́быль, ка́меня, ко́реня, пину́ть, ска́тереть, челоно́къ, че́твереть: плыть по воды, на второй версты, на скамьи, на лавки; послать посылка, проводить сестра, топить баня; веселяе, смѣляе, громчае, корочае; и здѣсь мѣстами слышно великого, доброго, т. е. го, а не ва; даю, продаю, вмѣсто: дамъ, продамъ; дава́ю, даваетъ, вмѣсто: даю, даетъ; они ходя’, неся’, говоря’, глядя’ и проч.

Пѣвучесть говора на западѣ Архангельской губерніи уменьшается, она сильнѣе по Печорѣ, Мезени, Двинѣ; сильнѣе цокаютъ по Мезени, менѣе въ Пннегѣ и Холмогорахъ; языкъ чище въ уѣздахъ; Архангельскомъ, Холмогорскомъ и Пинежскомъ; въ послѣднемъ есть малая примѣсь лопарскихъ словъ, какъ въ Онежскомъ чудскихъ, въ южной Мезени и Ше́нкурскѣ зырянскихъ, на сѣверѣ Мезени самоѣдскихъ; самый нечистый говоръ по Печорѣ. Въ губерніи этой довольно много малорускнхъ словъ, между прочимъ всегда говорятъ ро́бить вмѣсто работать, орать вмѣсто паха́ть, а это слово значитъ подметать, мести. Промысловыми мореходными реченіями архангельцы богаты; у нихъ есть, между прочимъ, рускія названія всѣмъ компаснымъ румбамъ.

Особыя архангельскія слова:

Выступки — башмаки.

По́рно — прочно.

Бота́ться — болтаться.

Хрушкій — крупный.

У́падь — падаль.

Вираться — врать.

Гра́ять — хохотать.

Дикова́ть — дурачиться.

Водопоймянъ — поемное мѣсто.

Зало́мъ — громозда льдинъ.

Носо́къ — гарпунъ.

Катара́ — передній ластъ моржа.

Ледопла́въ — вскрытіе рѣки.

Рѣкоста́въ — замерзаніе рѣки.

Мани́ха — обманчивая убыль воды.

Стаму́ха — ледяная гора на мели.

Но́ги льда — подводные ледяные кряжи.

2. Наречіе восточное.

Къ восточному, или суздальскому, владимірскому, нижнерускому, или низкому наречію должно отнести губерніи: Владимірскую (съ частію Московской), Ярославскую, Костромскую, Нижегородскую, Казанскую, Симбирскую, Оренбургскую, въ Костромской и Нижегородской замѣтна примѣсь сѣвернаго; а часть Вятской и Пермской могли бы быть причислены къ восточной полосѣ. На югъ отъ владимірскаго господствуетъ рязанское наречіе; на сѣверъ,— новгородское; Сибирь, успѣвъ уже со времени населенія своего образовать свой особенный говоръ, по наречію показываетъ смѣсь всѣхъ говоровъ, но болѣе новгородскаго и владимірскаго.

Отличительные признаки восточнаго наречія:

1) Говоръ окающій, самый низкій; не только о никогда не обращается въ а, но даже и письменное а слышно тамъ только, гдѣ на него падаетъ удареніе; о произносится грубо, протяжно, самою глубиною пасти, еще звучнѣе, чѣмъ въ наречіи сѣверномъ; равно буква е чаще произносится ё; о никогда не обращается въ двугласную уо или уы, но, въ немногихъ односложныхъ словахъ, о переходитъ въ а, вопреки духу этого наречія, какъ, наоборотъ, въ южномъ, акающемъ наречіи, иное а некстати переходитъ въ о; то и другое болѣе въ словахъ односложныхъ.

2) Не произносятъ и вмѣсто ѣ, ни я вмѣсто е, ни наоборотъ.

3) Въ окончаніяхъ прилагательныхъ: аго, яго, его, произносятъ в вмѣсто г, но не по-московски, а съ оканьемъ; мы говоримъ: харо́шева, ли́шнева, своево́; владимірцы говорятъ: хоро́шово, ли́шнёво, своёво́; буквы г, которая въ окончаніи этомъ слышна мѣстами въ сѣверномъ говорѣ, никогда въ восточномъ не произносятъ.

4) Въ прочихъ случаяхъ, буква г произносится твердо, никогда не измѣняясь въ придыханье.

5) Третье лицо глаголовъ оканчиваютъ твердо, какъ въ сѣверномъ: онъ ходитъ, глядитъ, а не мягко, какъ въ рязанскомъ: онъ хо́дить, онъ глядить.

6) Дзеканье, свойственое сплошь западному говору и перешедшее мѣстами въ сѣверное, нигдѣ не встрѣчается въ томъ же видѣ въ наречіи восточномъ: въ двухъ только губерніяхъ, Владимірской и Нижегородской, на весьма ограниченной мѣстности, къ цоканью и чавканью присоединяется родъ дзеканья, но не общаго, т. е въ немногихъ только случаяхъ или словахъ, а вообще буквы т, д произносятъ чисто.

7) Никогда не откидываютъ въ 3 л. глагола окончаніе тъ, какъ дѣлается въ рязанскомъ наречіи и мѣстами въ новгородскомъ.

8) Обычно не замѣняютъ одинъ другимъ творительные и дательные падежи множественаго числа, ни родительный и предложный средняго рода единственаго числа, ни, наконецъ, именительный женскаго рода единственаго числа не употребляютъ вмѣсто винительнаго. Все это встрѣчается только какъ изъятіе на общихъ предѣлахъ сѣвернаго и восточнаго наречій, и какъ примѣсь перваго.

9) Частица что всюду на востокѣ произносится одинаково: што\ никогда и нигдѣ не слышно сѣверное: ште́, щё или що.

10) Никогда не замѣняютъ буквъ ф, ѳ буквами х, хв, ниже наоборотъ, какъ въ рязанскомъ и мѣстами въ новгородскомъ.

11) Никогда буквы у, в не замѣняются одна другою, какъ въ малорускомъ, бѣлорускомъ и мѣстами въ новгородскомъ говорѣ.

Старинные слова и обороты попадаются гораздо рѣже, чѣмъ въ сѣверномъ наречіи; показаннаго въ новгородскомъ наречіи сходства съ малорускимъ нѣтъ, кромѣ развѣ одного только общаго оканья.

Изъ всего этого слѣдуетъ, что нѣтъ ни одного всеобщаго, отличительнаго признака между новгородскимъ и владимірскимъ наречіями, а притомъ, что всѣ частные признаки — отрицательные. Напротивъ, различіе владимірскаго наречія отъ смоленскаго, рязанскаго, московскаго легко можетъ быть выражено въ признакахъ прямыхъ, положительныхъ.

Въ восточномъ наречіи гораздо менѣе разнообразія и отличія по полосамъ или губерніямъ; въ немъ болѣе татарскихъ словъ, чѣмъ въ сѣверномъ, напримѣръ: чокчуры — башмаки; курганъ — рукомойникъ; кутёнокъ — щенокъ; чекмарь — пестъ, колотушка; шаберъ — сосѣдъ; кульма — мотня невода, и проч.; есть довольно словъ отъ рускихъ корней, собствено, восточному наречію принадлежащихъ; есть такія, которымъ дано здѣсь особое значеніе: поводо́къ — пуповина; хо́литься — мыться; кругово́й — безумный, и проч. Въ Нижегородской много полуобрусѣлой мордвы, съ нечистымъ произношеніемъ; въ Симбирской слышно нѣсколько чувашскихъ словъ; въ Казани и Оренбургѣ въ обиходѣ татарскія или монгольскія: малахай — шапка, яргакъ — коневій чапанъ; ябага — шерсть; саба и турсукъ — бурдюкъ, мѣхъ, кожаный мѣшокъ; балта́ — топоръ; на Линіи образовалась особенная смѣсь языковъ: продажа на срокъ называется кутермой; руская баба — марджею (Марья); сливки — каймачокъ; слова въ родѣ: шабрёнокъ, айдате, камчи, маръ, маликъ, баранчукъ, баганъ, куянъ и проч. слышны безпрестанно.

Во Владимірѣ говорятъ: што ужь за чел’экъ, не́ча баить; брачско се́рчё. Любятъ творительный падежъ: стоймя и стойкомъ, лёжма, должьёмъ; также прилагательныя усѣченныя; а превосходная степень на ѣющій: славнѣющій; неопредѣленное наклоненіе любятъ оканчивать на чи: печи, стеречи; дѣлашь, дѣлать, дѣ́ламъ; надо́зривать, вмѣсто: надзирать; ко́чень, вмѣсто: качанъ; спо́лошь, вмѣсто: сплошь; па́сево, вмѣсто: пастьба; бо́товь, вмѣсто: ботва; ко́занки, жомо́чки, сёло, іово́, до́брово и проч. Въ казенныхъ селеніяхъ говоръ ниже, окаютъ еще болѣе. Въ Переяславскомъ уѣздѣ произносятъ: м вмѣсто в, и наоборотъ: м(в)нукъ, вного, повно; в вмѣсто г: ковда, товда; с вмѣсто ш и наоборотъ: яс(ч)ной пирогъ, яшно на небѣ; с вмѣсто ч, ц: моло́сное; пости такъ, свѣты́ и твѣты; ц и цч, вмѣсто ч (особенно въ Залѣсьѣ): целэкъ и цчелокъ, цчерква, цчово, цово; говорятъ также: не то́че (не только), ничо (ничего), ка́’тца (кажется), хо’тца, подь (поди), разѣ (развѣ), тамоди, тутоди, Ванькя, Ваньтя, Лисафья (Лизавета), ложковъ, болѣзнёвъ; возмитё, говоритё, въ дѣепричастіи прошедшемъ удареніе переносится съ корня на конецъ: бравши́, брамши́, взямши́сь, напила́сь, напивши́сь. Вообще по Замытью и За́болонью говорятъ похуже, цокаютъ и чвакаютъ, что́ однако же нынѣ выводится и слышно болѣе у стариковъ. Говорятъ, что здѣсь изрѣдка можно услышать сѣверное: не сноси́ть голова́, купить коро́ва.

Въ Суздалѣ почти все то же: экой цолоэцыкъ, только пришелъ, да опять на у́лку (улицу); стрёкать, вмѣсто доить, хрупакоцки — орѣхи, чесмышокъ — гребенка, и проч.

Въ Ковровскомъ и вѣроятно въ другихъ уѣздахъ слышна другаго рода странность въ обмѣнѣ падежей: пойду съ её, вмѣсто съ нею; ушелъ къ батюшку (вмѣсто ѣ), у батюшка (и).[3] Здѣсь изрѣдка есть наклонность произносить ѣ почти какъ и, но только въ нѣкоторыхъ глаголахъ: я засмотри́лси. И здѣсь слышимъ: они любютъ, гонютъ; онъ скажитъ, чешитъ; онъ кла́неется, дай меки́нки; ребята, чижоло́, въ други́мъ мѣ́сти; чосать, содить; голо́ушка, ди́ушка; нютолимо (неу), на ев’у сторону; своѣ, твоѣ руки; сея, тея, саѣ, тѣ, или ти (тебя); въ первымъ, во вторымъ, куды, глыбоко, всеё (всю), пущай, испужёлся, твѣтокъ; но здѣсь не картавятъ.

Объ офенскомъ языкѣ, котораго родина Ковровъ, какъ объ искуственомъ, будетъ говориться ниже.

Шуяне также не картавятъ, но въ Гороховцѣ можно слышать: ноце́сь, ницого́, вцора́сь; въ нѣкоторыхъ селеніяхъ также чвакаютъ: черковь, молодечь; щ произносятъ чисто: сватищо твой, ищо; здѣсь иногда услышите новгородское: идти за грибамъ, за ягодамъ, но обратнаго, творительнаго вмѣсто дательнаго кажется нѣтъ. Въ Судогдѣ много старинныхъ и особенныхъ словъ — хотя она населилась поздно,— напримѣръ: листопадъ — октябрь, густарь — августъ; неточію, не толико, па́жить, ярый, во́пить, мышлявый (хитрый), огуря́ться, пудкій (робкій) и проч. Затѣмъ, цокаютъ, чвакаютъ и даже мѣстами дзекаютъ, а вмѣсто щ, произносятъ двойное ш.

Въ Муромѣ бабы привѣтствуютъ другъ друга званіемъ дѣвицъ, приглашаютъ сосѣдку со всѣмъ дочерямъ; вообще въ Муромскомъ уѣздѣ на лѣвомъ берегу Оки говорятъ чище; не чокаютъ и не чвакаютъ (Корочарово, Памфилово); а по зао́чью, т. е. на правомъ берегу, цокаютъ и чвакаютъ, и этотъ говоръ переходитъ въ Ардатовскій уѣздъ Нижегородской губерніи; къ Вязникамъ тшакаютъ и дзекаютъ: тшарь (царь), тшерковь, натшальникъ, дзеньги; въ Муромѣ сильно окаютъ: бёда, пёсокъ, ёда (ѣда); говорятъ: на лошадѣ́, на печѣ́; г въ концѣ произносятъ какъ к, а по зао́чью напротивъ, почти какъ х, напримѣръ: вмѣсто лугъ — лукъ и лухъ.

Меленковскій уѣздъ еще болѣе замѣчателенъ, какъ переходный: въ примуромской половинѣ его говоръ муромскій, но въ южной, къ Елатьмѣ и Касимову, наречіе рязанское, акающее, но съ странною примѣсью: вмѣсто е, ѣ часто произносятъ а, и, я; также ы вмѣсто и, да притомъ на о съ удареніемъ крѣпко налегаютъ, отрывая звукъ этотъ, какъ за буквою ъ: Ягъ-о́ръ (Егоръ), у няв-о́, па-и́халъ, пырагы́ (пироги), пыла́ (пила), тъ-ожа (тоже), симья (семья), хлибъ, зи́мнива (зимняго), оны́ (они), ня будятъ (не будетъ); притомъ немного цокаютъ: цирвякъ, глядиць, горькя; говорятъ: Хвилипъ и хватиру, шта вмѣсто что́; полоса эта вообще представляетъ весьма замѣчательную смѣсь двухъ противоположныхъ наречій, на широкомъ, переходномъ рубежѣ. Замѣчательно, что на такихъ рубежахъ всегда почти картавятъ.

Ярославская губ. по выговору походитъ на Владимірскую, но бѣлотѣльцы, какъ зовутъ ярославцевъ, которые пудъ мыла извели, а съ сестры родимаго пятна не смыли, говорятъ чище и, кромѣ Мологи и Пошехонья, почти нигдѣ не картавятъ. Любимое ихъ выраженіе: родимый, часто изобличаетъ ихъ на чужбинѣ, особенно ростовцевъ, даже прозванныхъ родимыми. Ихъ дразнятъ присловіемъ: у насъ-ти въ Ростовѣ чесноку-ти, луку-ти, а навозъ все конёвій! Та́мо-ди, туто-ди, опричи́ (кромѣ), коё (гдѣ), отсе́ль, отке́ль, глянь-ко — все это любимыя выраженія ярославца. Угличанинъ говоритъ: голомя, ономнясь, дю́жо, на́добе, го́жо, ладякъ (ладно): отзонь (отойди), пробуюрилъ (промоталъ), околтачѣлъ (далъ маху), и вмѣсто молнія сверкаетъ: молонья ма́шотъ. Романовецъ: подит-ко, поглядит-ко, сусѣдъ, могитё; Корнилиха вмѣсто Корнилова; притомъ первыя слова речи скороговоркой, послѣднія протяжно, иное на-распѣвъ; эй, малой, глянь-ко, вить-отъ на̅ши̅! Коё? Вонъ-инъ за логомъ митуся̅тц̅а! И то кыбыть наши!

Въ Мологскомъ уѣздѣ особенно замѣчательны сицкари, по рѣкѣ Сити; эти природные судовые плотники цокаютъ и въ глаголахъ, какъ бѣлорусы, не любятъ безгласнаго окончанія, говорятъ: цасъ, цово́, цчово́ иногда даже черковь, о́вчи; ицёша — идешь, ицёто — идетъ, ицёмо — идемъ, идуто — идутъ; цово ты баешь? завтра пойцёто онъ въ Рыбну; покашиваемо сѣно; ты сдѣлаешо? не будзёто толку, подряды-тѣ не даюто.

Пошехонъе принадлежитъ по наречію къ Череповцу, къ Новгороду: іонъ принима́тцы за ди́ль-цо-то доро́дно; іонъ займуетцы диломъ; а ты що занелсы́ не путемъ вного. Вотъ какъ цясы-то-цекаютъ! этефъ, тѣфъ, въ окошкафъ, фарталъ, фатера, даже фто (кто), брюхва, хвасъ — но за то: кукшинъ; брусница, поляница, ежевица, земленица; Тимофій, Елисій, Игнатей, Панкратей; жалуйте къ нами, къ нашими дворами, мы торгуемъ пряникамъ. Опеть, стоеть, валеться; свити́, свитліе, полно смотрить на безди́лицы-тѣ. Въ Пошехоньѣ услышите: Иди съ пецы въ домъ, т. е. слѣзь съ печи; шевелить сметану — масло пахтать; крутиться — убирать голову, о бабѣ: это выраженіе сѣверное, особенно олонецкое.

Костромская губ. еще болѣе приближается къ наречію новгородскому: съ намъ, съ вамъэ къ нами и къ вами; сѣкчи, толкчи, пекчи; да́нныемъ, зва́ныемъ, прежніимъ; экъ ёнъ лома’тся, хвата’тъ; затѣмъ, во многихъ мѣстахъ пьютъ цай и даже цвай съ калацомъ; охотно берутъ прилагательное усѣченное (глупа голова); переносятъ удареніе: вы хотитё, глядитё; говорятъ утъ вмѣсто отъ, удѣя́ло, уто́покъ, и любятъ частицу чу. Цокаютъ болѣе отъ Костромы на юговостокъ, на Кинешму, Юрьевецъ, къ Варнавину.

Въ Нерехтѣ услышите: грыбы́, полова́тъ, шти, свита́ть, сноблю́ (снабжу), ёлоха (ольха), чигунъ, ненави́ство, платъ (платокъ), тысяща, одёва (одежда), понафида, чигане, церква, ску́шно (вкусно). Въ Кинешмѣ: іонъ кусаётъ, гря́нётъ, мя́кнётъ; ще, вмѣсто что́, и даже мѣстами цокаютъ. Но какъ около Нерехты, такъ и въ Галичѣ, мѣстами говорятъ вовсе иначе, свысока, по-московски, но съ напѣвомъ или говоркомъ сѣвернымъ. Это должны быть, либо переселенцы, либо галки-плотники, принявшіе наречіе это отъ долгаго проживанія на чужбинѣ. То же скажу о кологривцахъ: рядомъ въ двухъ селеніяхъ говорятъ различно, и притомъ въ одномъ акаютъ, почти по-рязански, но умѣреннѣе, что́ чрезвычайно поражаетъ въ этихъ мѣстахъ проѣзжаго. Гдѣ окаютъ, тамъ въ глаголахъ ѣ замѣняютъ звукомъ и, а притомъ у Кологрива всего замѣтнѣе произношеніе г въ родительномъ падежѣ прилагательныхъ, съ мягкимъ с или д: боровсько́го, лонсько́го, людсько́го, мижегородського.

Въ Нижегородской губерніи иные отличаютъ три го́вора: заволожскій или костромской, очень близкій къ сѣверному; запьянский — на югъ отъ рѣки Пьяны, гдѣ цокаютъ и чвакаютъ; яго́тскій, лукояновскій, гдѣ жителей зовутъ ягунами (отъ яго́, яму), будаками (отъ бывшихъ будныхъ майдановъ, это переселенцы съ Литвы), также панами; это, по сосѣдству и по говору, пензенцы. Но я сознаюсь, что, находя это раздѣленіе недостаточнымъ и не совсѣмъ вѣрнымъ — недостаетъ говора ветлужскаго, не отличено цоканье ардатовское отъ арзамаскаго и другихъ, нѣтъ вовсе собствено владимірскаго — не могу, однако же, предложить лучшаго, а долженъ также ограничиться, до времени, обзоромъ по уѣздамъ.

Заволжье, т. е. часть Балахнинскаго, Семеновскій, часть Макарьевскаго и Васильевскаго, принадлежитъ еще на половину къ наречію новгородскому: Што сьнъ-отъ? И не бай, такой недужно́й: што не стано́шь говорить, такъ и всхизнётъ; пойломъ одолитъ (одолѣваетъ), а изъ ёды ничо́во не поба́житъ. Слышно мѣстами: вно́го, вскусъ, жготся, ковда, мнукъ, свѣтокъ и твѣтокъ, по́льга, мтица, чожоло́. Пахнутово (х вмѣсто ф), жалуйте вы къ нами; да-петь, ну-петь, восподинъ. Въ Макарьевскомъ цокаютъ особеннымъ образомъ: ця, ци. вмѣсто ца, ча, чи: цяри́ця, цяшка, свѣця; цинъ, цисто; ноць, проць, овецька, птицка, цесно́къ; твердое ц измѣняется въ мягкое: отець, братець, циганъ, цапля; тутъ услышите также отцей, огурцей (овъ). По Ветлугѣ лѣсники говорятъ особымъ напѣвомъ, протягивая и разставляя иные слоги, съ повышеніемъ голоса: зада-ай корму лошадьми-и; сверхъ того вмѣсто же, въ прилагательныхъ, произносятъ: съ. ць: завольской, ветлуцькой; тутъ есть также сходство съ говоромъ вятскимъ.

Въ Горбатовскомъ и Нижегородскомъ уѣздахъ, а также по симбирскому и казанскому пути въ Василъскомъ и Княгининскомъ, говоръ довольно чистый владимірскій: чово́, Ондрей, ёво, ёму, Степанъ; кесь, тея, ра́зѣ; мѣстами слышно: ине́и, друге́и, сухе́и, шти; батюшка, произносится какъ батшука. Есть рязанскіе (касимовскіе) переселенцы, которые акаютъ и цокаютъ.

Южная часть губерніи замѣчательна по переходу владимірскаго наречія въ рязанское. Въ Ардатовскомъ, въ части Арзамаскаго, Лукояновскаго, Сергацкаго, даже Княгининскаго уѣздовъ, цокаютъ и чвакаютъ, но различнымъ образомъ въ разныхъ мѣстахъ; всѣхъ тонкостей этихъ я не могъ еще разобрать, но три или даже четыре говора, перемѣшанные иногда черезполосно, ясно отличаются: на а, на о, на и, на е.

На о: Ну, нёшто, не́ даромъ сватъ Офоня ба́лъ, што добру слышь не быць: вишъ вёцоръ недоровымъ матомъ крыцалъ лѣшій; пріѣзжа’мъ, зна’шъ въ дзеревню, анъ Панфилъ и ба’тъ, робята, скорѣ́ на плоцину, ее ба’тъ прорвало! А зна́’шъ съ цово? Гдѣ це знаць! Воспо́дь спорыньи не даетъ.

Это владимірское наречіе, съ легкимъ цоканьемъ.

На а: Вцара́ шабёръ баку́лялъ, Яго́рій ба’тъ на дварѣ, пара́ приниматча́ за саху́; а Ягорій, старики баютъ, ляни́ва саха́! Нѣтъ, парь, ранняй пашни ня абрадуешься, и́шь какъ пады́ливатъ (наноситъ снѣжныя облака) на дварѣ-та...

Это рязанское, близкое къ касимовскому: кромѣ цоканья, изрѣдка слышно и чваканье.

На и: Ну, парнюга, бида, вусетта Калина баилъ съ Зарѣшнымъ, што таво и глиди́ пажаръ; собаки ваймá воютъ нацью́, инда страшна слышаць! И впрямь брати́сца у насъ собацонка завуваицъ, да и ну надъ передзнимъ угломъ ры́чча (рыться)!

Это что-то особенное, и кромѣ цоканья и чваканья (хотя не общаго) есть и дзеканье. Мѣстами слышишь: цыловѣкъ, дзеньги, черква, слу́ха’мъ (слушаемъ), уста́вили, вмѣсто оставили, ухо́та, угло́бли. Весь край этотъ коренной мордовскій, но онъ обрусѣлъ и заселенъ со временъ Грознаго, то ссыльными, плѣнною литвою, то переселенцами, для основанія поташныхъ майдановъ. Цоканье и чваканье проходятъ отсюда въ Тамбовскую губернію, за Шацкъ.

Въ Сергацкомъ вообще цокаютъ на а и на и, мѣстами чвакаютъ и дзекаютъ, а что всего замѣчательнѣе, по примѣру тамбовскаго и еще болѣе воронежскаго говора, обращаютъ средній родъ въ женскій: ета по́ля; вы́расла дре́ва атъ зимли́ до не́ба, на этимъ древи двинадцать суцковъ, на каждыимъ суцкѣ и пр. отчунь, маланья́, дзи́тситка, е́дыкай, слита́лись сыкалы́ (соколы), и пр.

Въ Лукояновскомъ говоръ на е: чесовня, причещенье, счесливый, въ редахъ, видѣлъ церя и церицу; наоборотъ: чалавѣкъ, чаво́, жалаешь, жава́ть; тутъ же: агнёвъ, глазо́въ, галковъ и пр.

Въ говорѣ Симбирской губ., вообще на о, нѣтъ ничего особеннаго; слышно е вмѣсто а, я, и: реды, чесы: онъ имѣ’тъ, съ того время, те’ѣ; мѣстами, у Ардатова симбирскаго, цокаютъ; вообще же не картавятъ.

Почти то же должно сказать о Казанской: особыхъ отличій нѣтъ. Мѣстами слышно: до́брыва, хоро́шыва, на́быльшій; кида'тъ, мѣша’тъ, ’мотри; въ Свіяжскѣ говорятъ: зелѣзо, стюдено́, прикраснѣющій, привеличающій; въ Чебоксарахъ: что́ это доспѣлось? Дѣ-пить доспѣть эдыкъ-та? Есть нѣсколько мѣстныхъ словъ.

Въ Самарской губ. говоръ саратовскій (на а), симбирскій и уфимскій (на о), по уѣздамъ и смежности губерній. Въ самомъ городѣ женщины жеманясь картавятъ: щ, ж, вмѣсто с, з; онѣ поютъ въ хороводахъ: Рожанъ мой, рожанъ, виноградъ желёный! Впрочемъ, губернія эта пестра переселенцами.

Оренбургская губ., заселенная искони инородцами, бо́льшею частью кочевыми, наполнилась рускими двадцати губерній втеченіе послѣднихъ ста лѣтъ; поэтому общаго наречія въ губерніи этой нѣтъ; но у старожиловъ образовались уже нѣкоторыя особенности. Около Уфы слышно много твердыхъ гласныхъ; говоръ отрывистъ; ы вмѣсто а: туды, сюды, отту́ды; наоборотъ: до́брай, сѣ́рай; я вмѣсто е, ѣ: мяшокъ, бяда, твятокъ, мядку (медку), брявно; наоборотъ: светой, време; и вмѣсто е: пиро, сило, тисать; г, д произносятся твердо, почти какъ к, т; нерѣдко слышится ш вмѣсто ч или ж; иногда слышно: пропали съ головамъ, и даже (какъ увѣряютъ) рѣзать говядинкамъ, вмѣсто ку. Гвоздёвъ, пнёвъ, окновъ; желтыимъ, хорошіимъ; богатѣющій (-ѣйшій), а сравнительная, усѣченно: умнѣ́, теплѣ́; ты обѣда’шь, онъ зна’тъ; текёшь, рѣка текётъ, мы лягимъ, моги́мъ, могитё, онъ смотри́лъ, ви́дилъ; смотряй, видай (смотри); сядись, ляжись; датчи, взятчи, имѣтчи.

Въ сосѣдствѣ съ инородцами, крестьяне приняли нѣсколько татарскихъ (башкирскихъ, киргизскихъ) выраженій и оборотовъ, особенно по Линіи: Верхнеуральскъ, Троицкъ, а еще болѣе Челяба, по наречію, болѣе принадлежатъ Сибири; есть поселенные малоросы, даже поляки (Мензелинскъ), но уже утратившіе языкъ свой.

Хотя языкъ уральскихъ казаковъ и нельзя назвать особымъ наречіемъ, но у нихъ много особенныхъ выраженій и оборотовъ, и говоръ такъ отличителенъ, что уральца всюду узнать можно съ первыхъ словъ. Они говорятъ рѣзко и рѣзво (въ нашемъ значеніи, у нихъ рѣзвый значитъ очередной), не повышая и не понижая голоса, притыкая концомъ языка къ зубамъ, при каждой согласной, и скрадывая гласныя подъ одинъ общій, средній звукъ. Это говоръ, о которомъ почти нельзя опредѣлить, къ которому изъ двухъ главныхъ наречій, на о или а, онъ принадлежитъ; происхожденье его отъ безыменной вольницы, которая на каспійскомъ взморьѣ дуваны дуванила; къ ней приселена была стрѣлецкая дружина, да впослѣдствіи донцы. Тамъ спрашиваютъ по-сибирски: чьихъ вы? вмѣ́сто какъ вы прозываетесь; скотный дворъ называютъ, по донскому, базомъ, базками; во всѣхъ безъ изъятія прозваніяхъ кладутъ ударенія на окончаніе овъ. но не картавятъ никакимъ родомъ, а всѣ буквы произносятъ рѣзко и отчетисто; однѣ только казачки, и притомъ не низшаго сословія и не всѣ, слегка цокаютъ и шепеляютъ.

3. Наречіе сибирское.

При покореніи Сибири, когда не было тамъ ни одного рускаго, переселены туда, около 1585 года, стрѣльцы, казаки и крестьяне изъ Перми, Вятки, Каргополя и Подмосковья; затѣмъ, до 1604 года основаны города и населены казаками литовскими и малорускими; въ 1635 году берега́ Енисея были уже заселены вологодцами, нижегородцами, каргопольцами, устюжанами, холмогорцами, архангельцами; помѣщичьи крестьяне ссылались отовсюду, съ зачетомъ за рекрутъ; сослано также много стрѣльцовъ и донскихъ казаковъ за возмущенья; съ 1753 года, по уничтоженіи смертной казни, пошло въ Сибирь ежегодно до десяти тысячъ человѣкъ, въ томъ числѣ до осьми тысячъ на поселенье. Нынѣ вся разнородность эта сплавилась, по наречію, въ одно: у сибиряковъ урожденныхъ свой особый говоръ, отъ котораго отличаются говоромъ всѣ прибылые, рускіе, какъ называютъ ихъ тамъ, для отличія, сами коренные жители.

Сибирское наречіе составилось изъ смѣси новгородскаго съ владимірскимъ, а потому окаетъ, но на всемъ пространствѣ приняло нѣсколько особенностей. Только въ Томской губерніи есть нѣсколько селеній, сохранившихъ отчасти высокій говоръ первой родины своей. Окающее и даже собственно новгородское наречіе сохранило тамъ повсемѣстное господство, какъ основательно замѣтилъ г. Словцовъ, отъ долговременнаго и постояннаго вліянія сѣвера (наиболѣе Устюга): первые купцы, земледѣльцы, посадскіе, ямщики, казаки, даже духовенство, все это приливало въ Сибирь съ сѣвера. Къ примѣтамъ сибирскаго наречія относятъ:

1) Оканье; слышно даже: корета, робота, торелка, покостни́къ.

2) Усѣкаютъ глаголы на аю. яю. ѣю. во 2 и 3 л. един. чис. и въ 1 и 2 множественаго настоящаго времени. Онъ не зна’тъ, ты потѣ’шь, мы гуля’мъ.

3) Глаголы дѣйствительные ставятъ иногда съ именительнымъ падежемъ: принести вода, топить баня.

4) Вмѣсто предлога за. часто ставятъ по: по-воду, по-грибы, слышимъ и иногдѣ, но: сбѣгай по его, чисто сибирское (и въ Тверск.).

5) Творительный падежъ множественаго числа нерѣдко оканчиваютъ не на ми, а на мъ, какъ у насъ дательный; но обратнаго не слышно.

6) Охотно придаютъ частицу ка: мнѣ-ка, тебѣ-ка, тутот-ка.

7) Вмѣсто вопросительнаго что. говорятъ чего. Я чего-то не пойму этого; чего дѣлаешь? Можно принять, что въ Сибири мѣстоименіе что, относясь къ неодушевленному, склоняется какъ кто. кого, и что посему винит. пад. будетъ не что. какъ у насъ, а чего.

8) Оканчиваютъ превосходную степень иначе: прематорѣющій, прекраснѣющій, человѣкъ добрѣющій; а сравнительную: ближѣе, лучшае, легчае, тишае, тончае, бѣдня́, синя́ (бѣднѣе, синѣе).

9) Прилагательное женскаго и средняго родовъ часто употребляется усѣченное: купилъ негодну лошадь, кака́ быстра рѣка, пе́рво дѣло, ланско́ сѣно.

10) Умалительныя въ большомъ употребленіи, выражая, то уменьшеніе, то ласку, то смиренье, то презрѣнье и проч.

11) Утвердительный отвѣтъ ну, вмѣсто да: Знаешь урокъ? ну; отрицательный, удвоенное нѣтъ: Пойдешь, что ли? Нѣтъ-нѣтъ; отвѣтъ сомнительный: Дома ль хозяинъ? Однако нѣтъ, т. е. некакъ, кажись нѣтъ.

12) Вмѣсто окончаній: маловато, тѣсновато, ставятъ передъ наречіемъ во: во́мало, во́тѣсно.

13) Часто ударенье переносится противъ нашего обычая: о́тставка, по́ставка, за́куска, зна́комство, спи́на, сѣра́, дочка́, дѣво́чка, но вообще на первые слоги.

14) Вмѣсто вопроса: какъ вы прозываетесь? всегда слышите: чьихъ вы, т. е. чьей семьи? Слѣдствіемъ этого столь обычныя въ Сибири прозванія: Черны́хъ, Толсты́хъ, Сизы́хъ, Удалы́хъ, Ильиныхъ, Кудреватыхъ, какъ наши старинные: Мертва́го, Весела́го, Жива́го, родились отъ вопроса: чей ты?

Кромѣ этихъ примѣтъ, мѣстами слышно: гумага, гребелка, нагинатъ, ка́жной, садовшикъ, даже скольшикъ (школьникъ); Восподь, восподинъ; ковда, товда, колды, толды, вселды; двадцеть, завтре, лошедь, чесы; нидѣля, нивѣста; робёнокъ, робята, се́рдцо, какжо; Митрей, лѣтнёй, ленте́й, зимнёй; сшотъ, сшитать, сшипать, ишшо, свешшенникъ; го́ресь, горсь, трось, шерсь (съ пропускомъ т); ершовъ, рублёвъ, мужьевъ; существительныя на іе склоняютъ: объ имѣніѣ, ваши имѣніи, доходъ съ имѣніевъ; существительныя средняго рода, на мя, произносятся мё. и склоняются: времё, род. время (вмѣсто времени), дат. времю, творит. вре́мёмъ, предл. о времѣ; дворя́на, крестья́на, мѣща́на; тоё, вм. ту; ихной, ихна, ихно, вм. ихъ; обѣхъ, обѣмъ (безъ и); оди́ножъ или одново́, двою́, трою́; мы пекемъ, рѣка текетъ.

Въ сибирскомъ наречіи много словъ обветшалыхъ, утраченныхъ, какъ: зародъ — скирда; плѣни́ца — силокъ; огневица — горячка; тунно — тщетно, служилый — солдатъ, зарный — горячій, и проч. Немало принято также отъ инородцевъ: татаръ, остяковъ, тунгусовъ, бурятъ, якутовъ и проч. Такихъ словъ особенно много по роду мѣстной жизни, промысламъ, предметамъ естественымъ той мѣстности и проч.; и наконецъ, есть превосходно образованныя свои слова́, хотя далеко не все то, что́ помѣщалось иногда въ росписяхъ сибирскихъ словъ, принадлежитъ исключительно Сибири: солновсходъ, рѣкоста́въ, водопускъ, ледоплавъ, спари́ть (убить пару на зарядъ), тяни́гужъ (доро́га въ гору), маньщикъ (чучело для приманки), споло́хи, столбы (сѣверн. сіянье), не́пропускъ (подводный камень), отпрядышъ (отдѣльн. скала) и проч.

Пересматривая всѣ признаки сибирскаго наречія, мы убѣждаемся, что едва ли есть такіе, которые бы принадлежали ему исключительно и не встрѣчались бы, болѣе или менѣе, и въ другихъ; новгородское вообще въ Росіи первенствуетъ, по объему, а въ Сибири особенно господствуетъ; московское держится всюду, болѣе или менѣе, между образованнымъ сословіемъ; затѣмъ, сибиряка болѣе отличаютъ по го́вору, по ударенью, да по значительному числу своихъ словъ. Чего вмѣсто что́, ну вмѣсто да; образованіе особаго вида, наречій прибавкою частицы во, вопросъ чьихь вы — вотъ тѣ незначительные признаки, которые остаются исключительно на долю Сибири. Кромѣ того мы находимъ еще нѣсколько отрицательныхъ признаковъ: за исключеньемъ Ирбити и немногихъ селеній тобольскихъ, ѣ не измѣняютъ на и, какъ въ новгородскомъ наречіи, гдѣ впрочемъ обычай этотъ, какъ мы видѣли, не общій; творит. падежъ весьма рѣдко слышится вмѣсто дательнаго — также не общій обычай и въ новгородскомъ наречіи; въ народномъ говорѣ въ Сибири почти нигдѣ нѣтъ картавости или косноязычія какого либо вида, но и это не есть общее свойство прочихъ наречій; болѣе примѣтъ не знаю.

Около Ирбити слышно иногда: ходивъ, сидѣвъ, сдѣлавъ, вмѣсто: ходилъ, сдѣлалъ; этого замѣчательнаго измѣненія л на в нигдѣ болѣе въ Великоруси не слышно. Около Тобольска: прихождане, неурождай; росво, слѣ́сво, беззако́нство (родство, слѣдствіе, беззаконіе); въ Туринскѣ говорятъ: пре́лица, пре́никъ, ма́манока, напремѣнно, отъ батюшкѣ; пла́кся, сялъ (сѣлъ); жалѣютъ произносятъ какъ: желяютъ; сѣ́ду, мѣнѣть (сяду, мѣнять); исть, свича, шалѣть; доржать, топорищомъ; чюдо, чюма, чюжой; погони́ть вм. гнать, звоня́ть вм. звонить; я пошелъ, поѣхалъ вмѣсто иду, ѣду. Въ Петропавловскѣ: сіять, віять, солуй (вѣять, цѣлуй), соломинка, произносится почти какъ: силиминка.

Въ Сибири, особенно Восточной, въ говорѣ замѣтна наклонность къ упрощенью граматики и подведенію тысячи изъятій подъ общее правило; этимъ объясняются видимыя неправильности, какъ показанныя выше, такъ и слѣдующія: три па́рни, два кони, стригу о́вцы, пасу коровы, стремено́ (стремя), брѣ́ться, хорошая путь и пр.; считаютъ: двадцать-десять, тридцать-перво́й; уменьшит. собств. имена: Ваньча, Аринша, Сеньча; Нюша или Нура, Нурка — Аннушка; Ша́ра — Саша; Шима — Евфимія; звательный именъ на а отличенъ отъ именительнаго и оканчивается на ау: дѣвчау! Петруньчау! дѣвкау! Наречіе: по́ломь, какъ церковное испо́лнь, вм. полный, -ая, -ое: домъ поломь, кадь поломь воды. За Байкаломъ шипящіе звуки ж, ш, н, щ, нѣсколько затрудняютъ туземцевъ, и они слегка цокаютъ и шепеляютъ; букву р вообще произносятъ чисто, но въ глаголѣ поддерживать картавятъ нѣсколько по-китайски (китайскія р, л сливаются, такъ-что слышится поддарлживатъ. Почто пришелъ, вм. зачѣмъ; куда грядешь, сколь, опричь, наипаче, въ общемъ ходу.

Чѣмъ дальше въ глушь, въ Сибири, чѣмъ далѣе отъ большихъ дорогъ, тѣмъ старобытнѣе языкъ и, вѣроятно, таковъ, какимъ былъ за 200 лѣтъ. Вотъ, для образчика, нѣсколько мѣстныхъ словъ:

Во́шкать, -ся  — мѣшкать, медлить.

Пого́дье — ненастье.

Тойдѣй, мимо — безпрестанно

Вла́зины — новоселье.

Настольникъ — скатерть.

Носа́тикъ, запарникъ — чайникъ.

Обу́тки — башмаки.

Плашка — огниво.

Скуты — онучи.

Сохарь — пахарь.

Сёска́ть — суетиться.

Братанъ, сродный — двоюродный братъ.

Сестрени́ца, сродная — двоюродная сестра.

Селѣтокъ — теленокъ, жеребенокъ нынѣшняго приплода.

Третьякъ — теленокъ, жеребенокъ по третьему году.

Медуни́ца — пчела.

Солнося́дъ — западъ.

Солнопекъ, югъ.

Яроститься — гнѣваться.

Перенова — пороша.

Живе́цъ — родникъ.

Гнусъ — насѣкомое.

Сты́рить — спорить.

Забой, суво́й — сугробъ.

По́дволока — подбой подъ лыжами.

Прилу́гъ — возвышенное мѣсто при поймѣ.

Припле́ски, уступы по берегу, отъ воды́.

Располи́ться — распахнуться, говор. о вскрытіи рѣкъ.

Строгани́на — мерзлая строганая рыба.

Го́льцы — голыя, снѣжныя вершины горъ.

Молосный — скоромный.

Мучни́къ — мучной амбаръ.

Прохожій — бѣглый.

Скуда́ть — хворать.

Схватцы — застежка.

Поскреба́льникъ — тупой ножъ, для скребки.

Яблоки — картофель.

Бое́цъ — тягловой мужикъ.

Опе́чекъ — отмель.

Матера́я, глубь, русло.

4. Наречіе рязанское.

Къ наречію рязанскому, южному, средне-рускому или подмосковному, относятся губерніи: Рязань, Тула, Калуга, Орелъ, Курскъ, Воронежъ, Тамбовъ, Пенза, Саратовъ, Астрахань; но объ Астрахани и Саратовѣ надо сказать, что тутъ населеніе разнородное, есть и окальщики, особенно много захожихъ бурлаковъ изъ восточныхъ губерній. Наречіе это одной общей примѣтой аканья весьма легко отличается отъ новгородскаго, владимірскаго, сибирскаго, но мѣстами весьма сближается съ западнымъ, смоленскимъ, хотя и отъ него отдѣляется яснѣе, чѣмъ сѣверное отъ восточнаго. Отъ московскаго его также распознать нетрудно, потому что оно, въ сравненіи съ нимъ, всегда больше или меньше картаво. Признаки его:

1) Рязанское наречіе акаетъ, т. е. о безъ ударенія вездѣ произносится какъ полногласное а; звукъ о, напротивъ, который вообще во всей Росіи произносится далеко не такъ остро, какъ западное (напримѣръ, нѣмецкое, французское о), выговаривается еще полоротѣе, еще ближе къ а.

2) Вмѣсто ѣ, е, нерѣдко ставится и, я, даже вмѣсто о: яны́ (они); вмѣсто и иногда ы.

3) Буква г, передъ гласною, измѣняется въ придыханье, болѣе или менѣе крутое, но близкое къ западному h.

4) Буква г, въ род. пад. прилагательныхъ, произносится чисто (между к и х), не замѣняется буквою в, какъ принято во всей остальной Росіи, кромѣ Бѣлорусіи.

5) Глаголы въ 3 л. (хо́дитъ, ви́дитъ) оканчиваются мягко, не на ъ, а на ь (онъ хо́дить, ви́дить); иногда хо́деть, лю́беть.

6) Въ 3-мъ же лицѣ, ед. и мн., это окончаніе ть иногда вовсе откидывается: ру́ки баля́’, іонъ везё’, яна́ берё’.

7) Есть наклонность замѣнять букву л, въ концѣ глаг. 3 л. прош. врем., буквою в или у (онъ ходи́увъ).

8) Въ неокончат. накл. частица ся иногда измѣняется въ си.

9) В никогда не произносится твердо, не звучитъ какъ ф, а напротивъ, близится ко гласной у, которою нерѣдко замѣняется, и обратно.

10) Весьма рѣдко и не во многихъ мѣстахъ нѣсколько цокаютъ (ц вмѣсто ч), еще рѣже чвакаютъ (ч вмѣсто ц) и въ этомъ случаѣ дѣлятъ грѣхъ пополамъ и берутъ средній звукъ между ч, ц; никогда и нигдѣ не дзекаютъ (дз, тс), чѣмъ, между прочимъ, отличаются отъ бѣлорусовъ и смолянъ.

Частица что произносится: што́, ште, щб, ще, тогда-какъ въ другомъ акающемъ наречіи, смоленскомъ, она произносится шта, иногда шты. весьма рѣдко ща.

Мнѣніе, будто Ока въ Рязанской губерніи служитъ границей аканья и оканья, неосновательно; можетъ быть это было, но нынѣ въ Егорьевскѣ и Касимовѣ, по Заочью, акаютъ, и притомъ, въ первомъ, самымъ полоротымъ рязанскимъ говоромъ: яго́льникъ (горшокъ) — та яру́я, вазьми, нявѣстка, цупи́зникъ (чумичку), да уцупи́зни яго́! Но справедливо, что на этой, лѣвой, мещерской сторонѣ, по направленію ко Владиміру, говоръ во многихъ селеніяхъ представляетъ что-то особенное, и звукъ о замѣняется какою-то двугласною: уо, уы, почти какъ мѣстами на Вяткѣ и въ Черниговской, на сѣверномъ берегу Десны, на предѣлахъ наречій мало- и бѣлорускаго. Около Касимова и около Егорьевска, легонько цокаютъ: цалаэ́къ, ты́сица, но слышно не чистое ц, а средній звукъ. Около Рязани: ты́-ба кумъ калды́ ка́-мнѣ! Да я бы-та, кумъ, и таго́, да шана́-та мая вишь таѣ́, ну’шъ и я растаго́ Ты хатишь, аль не хатишь? На сѣверѣ говорятъ зыкъ, въ Рязани зыка́; тамъ зыкъ этотъ ужаснѣющій, тутъ зыка́ ужасте́нная. иногда ставятъ ѣ вмѣсто и: чѣмъ я та’ѣ абѣдилъ? Есть нѣсколько особыхъ словъ: тяпи́нка, палка; двоши́ть, дурно пахнуть; чичеръ, холодный и мокрый вѣтеръ; ѣдовый, съѣдомый; обмаха́льникъ, тряпица; поновляться, причащаться.

Въ Тульской губерн. говоръ тотъ же, но сочетаніе звуковъ а, я, съ буквою г, менѣе рѣзко. Вотъ нѣсколько словъ, записанныхъ тамъ: Вузыка́ть — дразнить собаку; вѣковуха — старая дѣвка; головище — вершина рѣки; достойникъ — мастеръ; дуро́мъ — сдуру, безъ толку; мановью́ — цѣликомъ, полемъ; подлокотникъ — перенощикъ, донощикъ. Есть и малорускія: огарну́ть — укутать, обнести; мото́рный — проворный; дарма́ — даромъ, и пр. Въ Каширѣ записалъ я между прочимъ: бу́дя (будетъ), бягу́, бижа́лъ, вошпиталь, гля́-ка, гаркни яму́ (закричи), ёнъ видё, ёнъ отбёгъ, собака жрё.

Калужская. Тама-та есть стежка дажо́ненька, въ лазникѣ-та, а туда не пустять та’ѣ такъ-та, а перёдъ та’ѣ глаза́ накрыеть, да и паведе́ть старый дѣдъ; вотъ и паведеть — тамъ, слышь ты, зля́ка такая, щё ну! тамъ логъ, а въ логу-та дромъ да буряломъ, такой що-й не прайдешь, и ико́на стаи́ть, и уся вызлащена, какъ жаръ, и плахта (окладъ) на ней ясными камнями гарить, а басо́му хадить незля, земля, слышь, каляна́я, а у канецъ вершины (оврага) дверца желѣзная къ пагребу́! а итти хати́шь — снизаться (одѣться) надабить, такъ, слышь, си́верка... и проч. Калужанъ дразнятъ: Щаголъ щаглуя на асинавымъ дубу, да какъ васкагуркне!

Это записано около Мещовска, но почти весь калужскій говоръ таковъ, съ малыми уклоненіями: въ Боровскѣ говорятъ: цто, цаво, цашка; въ Медыни: овча, черя́пать, чарапать; и въ Бѣлевскомь произносятъ ч, ц. нечисто. Во многихъ мѣстахъ слышно здля, вмѣсто для; у вмѣсто в. и наоборотъ; йёнъ, яна́, йентѣ, йаны́; верть, вертай, вм. поверни; ву́голъ, вуглей, огневъ, чаре́дъ (очередь); х, ф, хв, кв, путаютъ: хви́линъ, куфа́рка, фали́ть, Хвядо́тъ, фостъ, фатера; шти, кѣсто (тѣсто), паламарь; но всего замѣчательнѣе, что въ Боровскомъ уѣздѣ, какъ увѣряютъ, яблокъ гнилой, сѣно хорошъ, яйцо свѣжій, полотенце бѣлъ, т. е. средняго рода нѣтъ, а уровненъ онъ съ мужескимъ (въ Воронежской съ женскимъ).

Въ Малоярославцѣ почти все то же; слышно также: ударить палкуй, дай менѣ, иди купа́тцы, онъ бои́тцы; ѣду у Калугу, былъ въ тебѣ; слу́хай у́хами: Рассея, Ке́евъ, пайдѣшь, найдѣшь; чи ты куда хадила? Я бай г(h)аварилъ яму́, штабы йонъ бай съѣздилъ, а йонъ бай не паслухался.

Мосальскій уѣздъ замѣчателенъ сосѣдствомъ съ бѣлорусами: уѣздъ дѣлится на двѣ части (это же дѣленье принято для становъ); въ калужской половинѣ живутъ поляне, народъ довольно видный, языкъ чистый, только замѣтна путаница въ буквахъ у, в; въ смоленской половинѣ живутъ полѣхи, вовсе отличающіеся искаженнымъ наречіемъ, подходящимъ болѣе къ дурному смоленскому: Иванъ, чя-ты! Ти ты паѣдишь у поля? А няжъ (неужто-жъ нѣтъ)? А кали паѣдишь, дакъ вели бабѣ спречь яе́чню, а я троху принису гарелки, тюкнимъ па чарки, да и баста!

Въ Жиздрѣ, кромѣ Ахванаса и ахвицера, слышно также: зля (для), увесь, это ей (ея) серги, онъ бѣгить, или: а на чаіо-жъ ты прапилъ гамзу-та, и купилъ-ба сабѣ боты-та, кали надобить!

Въ Калужской губерніи: молодикъ — молодой, новый мѣсяцъ, ветухъ — послѣдняя четверть; поползу́ха — легкая за́меть, мятель, живецъ — подземъ, подпочва; себръ, сербъ — сосѣдъ (стар. сябръ, восточн. шабе́ръ); жуть — много; ся́днича — сегодня; ва́лей — лучше; гало́биться — торопиться, стараться; обня́ть — ободрать шкуру; за́толока — свиное сало; питу́шка — ковшъ; тано́къ — хороводъ; вше́лобъ — угорье, взлобокъ; харпа́й — армякъ; шавы́рка — ложка, и пр.

Въ Щиграхъ ѣздють, идуть къ сестры, приходить отъ сестрѣ (примѣта новгородскаго); вѣжливый извощикъ кричитъ, вмѣсто па́ди, прими́теся, и говоритъ о пьяномъ, что онъ наизволился.

Въ Орловской губерніи, гдѣ Трубчевскъ принадлежитъ болѣе Малоросіи, а Елецъ Тамбову, наречіе вообще мало разнится отъ сосѣднихъ. Ельчанъ дразнятъ: У насъ въ Ельцѣ, на Саснѣ рѣцѣ, курица вутёнка вывела! Замѣтна наклонность къ замѣнѣ звука е звукомъ и: свиза́ть, непріятиль, начивать; предлогъ въ всегда замѣняется предлогомъ у, и на-оборотъ; х, ф, постоянно замѣняются одна другою: форостина, фостъ, Хвилипъ, хвура́жка. И тутъ носятъ воду изъ рѣкѣ, ѣдутъ гостить къ тетки; ѣдутъ на лошадёхъ, ставятъ избу на восьмёхъ стулахъ. Во Мценскѣ слышно: ня-знай (не знаю), слухайтя-ну, всяво́, капейкя; шапочкю, копейкію (ою), рубашкыю, линіякъ, (линеекъ), вы бере́тя, мы тибѣ читаимъ, нябось, нямнога (не), яблыко, іоны хва́лють, скорѣиче (скорѣе) или скорѣева; да-мене, вмѣсто ко мнѣ; е́хнукася, вм. а ну-ка, и пр.

Особыя орловскія слова: неспуще — не очень; пото́па — грязь; сига́ть — прыгать: бодряшка — щеголь; гру́ба — печь, или труба; добышной — смышленый; жибтиться — заботиться; завере́ть — починить; изва́ра — ушатъ; брыль — картузъ; вихляться — качаться; допясться — добраться; дулебъ — безтолковый; жадовать — жадничать; мозжить — дробить, и пр. Тутъ есть и малорускія слова.

Куряне очевидно принадлежатъ къ какому-то особому племени: приземистые и плотные, широколобые, во́лосъ темно-русый или рыжій, глаза каріе; народъ работящій, но вороватый и злобный. Замѣтимъ, однако же, что уѣзды Коро́чанскій, Су́джанскій, Гайворонскій, населены почти одними малоросами.

Въ Курской, глаголы въ 3-мъ лицѣ всегда оканчиваютъ на ть, равно всегда обмѣниваютъ взаимно: ф, х и хв; вмѣсто щ ставятъ двойное шш; затѣмъ гов. я, и, вмѣсто ѣ, е: качирга́, чилавѣкъ, билена́, бяжа́ть, бялуга, ёнъ умѣить, чирисъ (черезъ), мяту́, маяго́, онъ дѣ́лая; а вмѣсто е: табѣ, сабѣ, чатыри, жана́, ражаство; ы вмѣсто а, о: уды́рить, мы́рда; и вмѣсто я: питирня́, училси́, ьидро (ядро); е вм. и: веноку́рня, видешь; йевто, йекай; у вм. ы: бувалъ, бувалача (бывалочи); г передъ гласною всегда какъ латинское h, а послѣ гласной не обращается, какъ у насъ, въ к, но въ х: снѣхъ, друхъ; м вм. в: дамно́, ромно, недамно; у вм. в: усё, усегда, успахать, у церкви, иду у поле; в вм. у: невгада́лъ, вбить (убить), входить (уходить); ѣ вм. е: живѣшь, іонъ завѣ́ть, вы паѣте; говорятъ: твѣты, зямчукъ, яны платють, чистють, тужуть; вичо́рить, вм. вечерять; маминькя, дядинькя, пенька́, чайкю, кваськю, челэ́къ, вм. человѣкъ; онъ не маги́ть (можетъ); вво́ймить (уйметъ); пер’вези, вм. перевези; правадёмши, вм. проводивъ кы двару, кы тебѣ; иногда: куго, я радёхунька; курей, платьей; Петръ — Петренеюшкя; Максимъ — Моськя; Авдотья — Донькя; Логгинъ — Лагу́ткя; что — щё. Обращикъ го́вора: Чаломъ бью, здарова жъ вамъ, а ну живы ли вы са’ѣ? Здарово живѣте! Здарова, сватъ, слава Богу; каково са’ѣ живѣте? що́ кажишь? Да що́, абъ нуждачки сваей: мамушкя хвара́я, да взманилась ей кваскю испить. Щё-жь евта ты ро́бишь? Слово робить, какъ и много другихъ малорускихъ, встрѣчаемъ мы въ Архангельскѣ и въ Курскѣ; но тамъ удареніе всегда перенесено на рускій ладъ: ро́бить, а здѣсь осталось малоруское — роби́ть.

Воронежская губернія весьма сходна съ Курскою: Новохоперскъ, Павловскъ, Богучары, по говору, почти не отличаются отъ донскихъ станицъ, а Валуйки — отъ Харькова. Сильное вліяніе малорускаго наречія замѣтно по всей губерніи, которая населилась при Алексѣѣ Михайловичѣ и Петрѣ I: первый выселилъ туда мастеровыхъ, военныхъ людей, боярскихъ дѣтей; второй — матросовъ, стрѣльцовъ, рабочихъ, также боярскихъ дѣтей, отказывавшихся отъ службы; они впослѣдствіи изъ однодворцевъ обращены на окладъ, и все это смѣшалось съ малорусами.

Здѣсь также: йонъ ходить, яны́ гаво́рють, яна пеке́ть, при чемъ это е не измѣняется въ ё. Агонь (г = h) жгеть, іонъ яго стереге́ть; іонъ ки́ня’ палкуй, яна уйде́; іонъ лазяить, ѣздяить, (въ Оренб. и др. восточ. ѣздіютъ); наѣлси, или наѣ́уси; дралси́, не бойси́; въ прилаг. произн. г какъ пишутъ: старага, малага, си́няга; у лѣ́ся (въ лѣсу), у городя, у поля; въ мене (у меня), въ тебѣ (у тебя), повтру́ (поутру); Хведотъ, Хвилипъ, куфня; но говорятъ: ахабка, бахромка; на рѣчки, у мужичкя́ и пр. Существ. срд. р. склоняются: дѣловъ, мѣстовъ, но гов. яѣцъ (яицъ), а къ нимъ идутъ прилагательныя въ родѣ женскомъ: куриная яйцо, чистая лицо, а нерѣдко и окончаніе о измѣняется на а: ета сѣна зеленая, проса крупна, пшена желтая такая, масла горькая; ружье добрая, да и дорогая; моя паште́нье; словомъ, здѣсь средн, рода нѣтъ: платье, сѣдло, зеркало — все женскаго.

Собствено воронежскихъ словъ, кажется, нѣтъ; или они довольно общи, или перенесены съ Дона, изъ Малоросіи и пр. Вотъ говоръ въ Нижнедѣвицкѣ:

Здарова, дядя Алдо́ха! Що, ай пашени́цу вазнлъ у городъ? — А то що жъ? — Ну а пачаму атдавалъ? Па дисяти съ двугривянымъ, во́сямъ у грябло! — А нашихъ рабятъ съ пашаномъ видялъ, щой? — Дядя Митяй сустрѣлси на базаря, калачи рабятишкамъ умѣ́стя пакупа́ли. Ну, послалъ жа намъ Господь сухмённая лѣта! Хлѣбушкя у поля какъ ва́рамъ павари́ла! Солнушкя-та жаря, жаря, ажно невсутерпь прихо́дя!

Въ Тамбовской, губерніи, далеко растянувшейся по полуденнику, Елатьма, Темниковъ и частію самый Шацкъ, на сѣверѣ, принадлежатъ, по говору, къ Мурому и Касимову, а вся половина южнѣе Тамбова — къ Воронежу, отъ котораго и вообще Тамбовъ, по наречію, весьма мало отличается. Въ бо́льшей части губерніи средній родъ замѣняется женскимъ; творительнаго падежа для предметовъ одушевленныхъ не знаютъ, а обходятся безъ него; един. ч. всегда идетъ вмѣсто мн. ч., въ видѣ собирательнаго; въ глаголахъ, г, к, не измѣняются при спряженіи (іонъ бягеть, мы стерягемъ, сяку, сякешь и пр.); яны́ хо́дють, возють, шутють; прич. дѣйств. и страд. наст. врем. вообще въ народѣ мало въ ходу, а здѣсь ихъ нѣтъ вовсе; глаг. дѣйств., означающіе работу, употребляются въ образѣ возвр.: попаха́ться, пошиться, попрясться; любятъ сокращенья, глотая буквы и слоги; не только па́-ка (поди-ко), гля́-ка, слы(-шишь), ньякъ (не какъ), но и: табѣн-чалъ, тебѣ чаялось и пр.

Тамбовцы не замѣняютъ л въ концѣ 3 л. глг. буквою в, а предлоговъ: въ, у, обычно не путаютъ. Напѣвъ не противный, но въ одномъ словѣ нерѣдко два-три слога долгихъ и съ удареньемъ.[4]

Въ Темниковѣ не любятъ х и замѣняютъ его буквою к; вмѣсто ою, ею творит. пад. оканчиваютъ на уй, юй: кашуй, морковьюй, мамынькуй; гыварить, зызванить, бырада́, мынастырь; даже кыкъ, вмѣсто какъ. У Кадома есть небольшой слѣдъ цоканья: прочь, произносится почти какъ процъ. И въ Козловѣ очень жалуютъ ы, замѣняя имъ много, гласныхъ, а что́ произносятъ щи. Вообще, воронежскій говоръ: што, ешто́ (еще), тамбовскій: щё, щи, ища́.

Особыя слова́: по́русъ — быкъ; хрёкъ — кабанъ; уполо́хъ — набатъ; ряха — щеголиха (противное неряхѣ); порядня — порядокъ; перепелесый — пестрый; корецъ — ковшъ; ко́ндырь — рукавные отвороты; косови́ца — покосъ; вага — рычагъ; дрюкъ — дубина; игрецъ — параличъ, нечистый; и́знавись (изневѣсть) — нечаянно.

Въ Пензенской говорятъ вообще такъ: Лихо́ва та челл’эка ни кличишь; ишь-ты, я ныня у́тромъ збусыка́лси, чуть брезжитца, и гдѣ-та ища на зори́чки вскачилъ; и все ганашился на базаръ свисти́ маченцу́ дися́такъ-другой, читьвирика́ съ три мучи́цы дику́шнай (гречневой), да патничи́шка рибяты нады́сь сваляли, прада́ть; а сибѣ купить тажъ пану́ждилась: та дикатьку́, та соли, та штё, для дама́шняга дѣла, павиденьи-ти наши висти́мы, зна’шь. Вотъ мая стару́ха и батъ: вить тибѣ да го́роду тристись нада ня близка; семъ-ка́шички сваримъ съ саламъ, аль нивѣ́ска запуститъ лапшицы; пабу́здай, животъ крѣпши, дакъ на-серцы лекши... и пр.

Но не вдалекѣ отъ этого можно услышать, въ Нижнеломовскомъ уѣздѣ, у такъ называемыхъ мещеряковъ, и такой говоръ: А що, ба́цка, дай ищо ста́вцыкъ браги, радзи́май; ѣздилъ у сяло къ бацки-папу, пагута́рить кая-цаво; онъ-та бала ни таё, да ма́цка-пападья смара цы́ла дѣла-та; я бацки и бухъ у ношки: бацка, бацка, гдѣ тваи ношки, тамъ, кармилецъ, наши галовки; свинцай Яго́рку, да и будя! Тутъ бацка насацы́лъ мнѣ стака́нцыкъ винца, да цапла́шки съ три браги; я захмилѣ́лъ, да и загра́лъ (запѣлъ): Ай вы, ягуны́, застуцали-у цугуны...

Первое, болѣе общее наречіе отличается отъ общаго же рязанскаго твердымъ окончаньемъ въ глаг. 3 л., не замѣною предлоговъ въ, у одного другимъ; поменьше набиваютъ хайло́ (ротъ) звукомъ а; остальное все то же; второе представляетъ нѣсколько особенностей: въ рязанскомъ наречіи вообще цоканья мало, и оно отличается отъ цоканья о́кающаго: какъ изъ обращика видно, только ч замѣняется буквой ц, послѣдняя же, на своемъ мѣстѣ, остается; равно ш, щ произносятся чисто. Сколько знаю, на всемъ пространствѣ рязанскаго наречія нигдѣ болѣе, какъ у пензенскихъ мещеряковъ, не слышно, и то едва замѣтнаго, дзеканья.

Особыя выраженья: пересада — кровь носомъ; божегнѣвный — сумасшедшій; капау́шка — уховертка; ко́ко — яйцо, и отъ этого кокура; потора́чка — женщина малаго роста; не удавать — не уступать; культя́пый — криволапый; на́вязень — кистень; по́ножн — силки, плёнки; пью́ша — пьяница: палуси́ть — врать, лгать, и пр.

Саратовская губернія, какъ и Оренбургская, населилась изъ двадцати губерній; но какъ во второй взялъ верхъ владимірскій говоръ, а въ Сибири новгородскій, такъ тутъ рязанскій. Впрочемъ, отъ смѣшенья этого онъ обтерся, у старожиловъ, и вообще довольно чистъ; двѣ крайности (а, о) замѣтны только у новыхъ переселенцевъ и у малоросовъ, которыхъ тамъ много. Своими словами Саратовъ, по той же причинѣ, похвалиться не можетъ.

Объ Астраханскомъ краѣ надо вообще сказать то же; и тутъ населенье набродное, со всей Росін, и молодое, не слившееся въ одно цѣлое; но тутъ сосредоточились юго-восточное судоходство и рыбные промыслы наши, образовавшіе цѣлый языкъ промысловый, почти неизвѣстный въ остальной Росіи. Бо́льшая часть англійскихъ и голандскихъ, замѣчательно искаженныхъ словъ, принятыхъ во флотѣ нашемъ, могли бы быть замѣнены выраженьями волжскихъ, каспійскихъ и бѣломорскихъ мореходовъ. Но о промысловомъ языкѣ говорить здѣсь некчему: это не говоръ, не наречіе. Покойный П. Ѳ. Кузмищевъ, умѣвшій цѣнить народное, собралъ, что могъ въ этомъ родѣ, въ Астрахани, Архангельскѣ и Камчаткѣ.

Въ губерніи говоръ вообще рязанскій, т. е. а́кающій, но слегка. Есть селенія о́кающія; инородцевъ много. Въ самой Астрахани почти всегда ставятъ творительн. падежъ вмѣсто предложнаго; Кузмищевъ замѣчаетъ, что не слѣдовало бы такъ говорить въ Астраханскимъ царстви: въ такимъ случаи, въ однимъ мѣсти, въ моимъ доми. Въ Красномъ-Яру говорятъ даже: онъ па вода́мъ (на водѣ), они въ избамъ (избѣ), ставя твор. пад. мн. ч., потому-что слово женск. рода; видно, твор. ед. ч. вмѣсто предложнаго въ этимъ случаи даже и красноярцамъ показался неудобнымъ. Въ Черномъ-Яру слышно: будневный (в вм. ш), у день, у ночь (днемъ, ночью); пойдемъ подъ насъ, подъ васъ, т. е. къ намъ, къ вамъ. Здѣсь же считаютъ: полпята́, полсёма́, полдесята́, полдевята́-ста (т. е. 850) и пр. Астраханскіе казаки (напримѣръ, Бугровской станицы) говорятъ: сшека́ (вм. щека), сшепа́, леёшъ (льешь), сши (щи), доржи́, доржи́ть, умѣ’шь, онъ зна’тъ, дѣла’тъ.

Въ Енотаевскѣ говор.: отгани́, гдѣ я былъ? Гриша́нька хочетъ тащить дѣвку у шабрёнка (т. е. за себя взять); ну, братища, хоча бъ и не ему! Въ Астрахани, не говоря о татарахъ, хивинцахъ, бухарцахъ, туркменахъ, киргизахъ, калмыкахъ, армянахъ, грузинахъ, персіянахъ, кавказскихъ горцахъ, индейцахъ, между рускими слышно на каждомъ шагу: шабёръ, машта́къ, башка́, чихи́рь, бурдюкъ, бахча́, бирюкъ, буда́рка, вавило́ны, ергакъ, ерында́къ, шура́пки, иса́ды, кука́нъ, кумганъ и проч. Замѣчательно, что хотя главные ловцы и промышленики въ Астрахани нижегородцы, не менѣе того общая масть говора осталась рязанскою.

5. Наречіе новоросійское.

Съ тѣхъ поръ, какъ степь отъ Днестра до Дона, служившая поприщемъ для поперемѣнныхъ набѣговъ крымцевъ, кубанцевъ, турокъ и запорожцевъ, окончательно подчинена Росіи, она заселилась наполовину малоросами, а наполовину набродомъ изъ Великой-Руси. Какъ въ Сибири господствуетъ низкій говоръ первыхъ поселенцевъ, а въ Астрахани высокій, такъ въ Новоросіи на говоръ, даже высшаго сословія, наложилъ неизгладимую печать свою языкъ малорускій; но общая наклонность и желанье — рѣдко удачное — говорить по-московски. Мѣстами селились здѣсь болгары, сербы, волохи, даже венгры и поляки, нѣмцы, греки, армяне, и все это населенье сдобрено еще жидами. Кромѣ жидовъ, цыганъ, грековъ, армянъ и нѣмцевъ, все остальное видимо русѣетъ, а отчасти даже и обрусѣло.

Къ Новоросійскому краю относятся губерніи: Херсонская. Екатеринославская, Таврическая. Бесарабская. Языкъ тамъ вообще пестрый, шаткій и нечистый; полуруское, жесткое произношенье украинскихъ словъ непріятно: вмѣсто мягкаго, дѣтскаго звука между ы. и, безпрестанно слышите дебелое ы. и вообще оба звука эти мѣшаются. Ударенья крайне измѣнчивы и шатки: глы́боко, таможе́нный, деньга́ми, онъ зво́нитъ и пр. слышно за каждымъ словомъ; стараясь удалиться отъ ударенья украинскаго, каждый ставитъ его почти наугадъ, гдѣ ему кажется звучнѣе; г, передъ гласною, измѣняется въ придыханье; окончанія: аго, яго произносятся такъ, что г слышно; о, хотя и не совсѣмъ полное, господствуетъ и произносится гдѣ пишется. Эти двѣ послѣднія примѣты, свойственыя собствено малорускому, не встрѣчаются нигдѣ болѣе, какъ въ подражающемъ ему новоросійскомъ наречіи, да еще въ новгородскомъ. Мнѣ хоти́тся, они хочутъ, онъ самъ, вмѣсто онъ одинъ, поспыта́ть (спросить), чего-не́будь, вырубать (высѣкать) огонь, обовязать и проч. Буквы: б, в, г, д, з, ж, не замѣняются въ произношеніи, при сочетаньяхъ, соотвѣтствующими твердыми, но выговариваются отчетисто: кружка, ловъ (какъ лоу), из-ключить, з-бавить, згорѣть; равно ч, въ словахъ: что, скучно, не замѣняются буквою щ; звукъ я никогда не измѣняется въ е: заяцъ, ячмень, отчаяніе, произносятся очень отчетливо. Наконецъ, весьма часто слышишь у на мѣсто в, и наоборотъ, да малоруское, мягкое окончанье: онъ хо́дить, они умываються. Если съ одной стороны иноплеменцы здѣсь обмоскалились, то съ другой, во всѣхъ, даже и велико-рускихъ селеньяхъ, народъ принялъ этотъ говоръ: исключенье составляютъ одни только рускіе раскольники (малорускихъ нѣтъ ни одного), которые, будучи поселены здѣсь въ разныхъ мѣстахъ, лѣтъ тому сто или и болѣе, сохранили языкъ свой почти чистымъ.

Здѣсь въ общемъ ходу обороты: я нанялъ (т. е. отдалъ внаймы) свой домъ, это было за (т. е. при) губернатора NN; вы смѣетесь съ меня; онъ похожъ съ нимъ; ты мнѣ виноватъ (долженъ); для (по) какой причины; я разсказывалъ да игрался (болталъ да игралъ); я за его запомнилъ (я объ немъ забылъ), и пр.

Словъ, принадлежащихъ собствено Новоросійскому краю, кажется, нѣтъ — кромѣ развѣ одескаго: франсо́ля, французскій или нѣмецкій хлѣбъ; — а принято много малорускихъ, да по сосѣдству татарскихъ, иногда волошскихъ, жидовскихъ и др.

6. Донское наречіе.

Донцы раздѣляются на верхо́вцевъ и низовцевъ; первые сидятъ по Дону, Хопру, Медвѣдицѣ, Бузулуку, верстъ на 300 отъ границъ Воронежской губерніи; всѣ остальные называются низовцами. Первые, по происхожденью, почти всѣ великорусы; вторые малоросы. Кромѣ того, и помѣщичьи крестьяне Донскаго Войска малоросы. Наречіе между тѣми и другими исподволь выравнивается; но мѣстами малоруское слышно довольно чистое, тогда-какъ великоруское сильно отзывается югомъ. Говоръ у нихъ вообще на а (у малоросовъ на о); г передъ гласною обращается въ придыханье; окончанье въ 3 л. глаг. мягкое; начевалъ себѣ здарова, дневалъ себѣ здарова, обычныя привѣтствія; сколько ты, братуша, ведровъ воды принесла? не моги говорить это; правожъ-ну; анадысь были и пр. У донцевъ есть особыя слова́, какъ напримѣръ: дротикъ — копье, пропа́сть — отлучиться, полоса́ — сабля, и много хорошо составленныхъ реченій, по своему ремеслу, отчасти принятыхъ впослѣдствіи въ военномъ языкѣ: Скрасть караулы, добыть языка, стоять на-слуху́, пойти или наступить ла́вой, прихватить гривки, дать конемъ маяка́, идти одвуконь, вести коня въ заводѣ, сбить съ пахвы, идти на-побѣгъ, показать непріятелю примѣръ (обмануть); побѣжка лошади — вмѣсто алюръ, опознаться — вмѣсто черезчуръ нерускаго: оріентироваться; батовать коней, и пр. Вообще же, у донскаго наречія много общаго съ новоросійскимъ.

7. Смоленское наречіе.

Это четвертое изъ четырехъ главныхъ наречій — или, по нашему счету, седьмое, западное, бѣлоруское, или смоленское,— идетъ отъ Москвы на западъ и незамѣтно переходитъ въ чистое бѣлоруское, на которое уже значительно намекаетъ даже говоръ въ Волоколамскѣ, Рузѣ, Можайскѣ. Безъ всякой натяжки можно включить сюда всѣ западныя губерніи наши, и тогда къ наречію этому будутъ принадлежать губерніи: Смоленская, Витебская, Могилевская, Ковенская, Виленская, Гродненская, Минская: одни только паны, шляхта, говорятъ тамъ по-польски; но мы здѣсь ограничимся Смоленскою и сосѣдними съ нею уѣздами. Наречіе это, по граматикѣ своей, принадлежитъ болѣе къ великорускому; по множеству примѣшанныхъ словъ, и частію по произношенью (согласныхъ), малорускому и польскому; а собствено по произношенью, особенно гласныхъ, оно отчасти самостоятельно.

Въ смоленскомъ наречіи а́каютъ до приторности, и а́канье это усиливается на западъ и югъ, черезъ Бѣлую до Черной и Малой Руси, переходя въ языки польскій и украинскій. Одного этого признака достаточно для отличія смоленскаго наречія отъ новгородскаго, владимірскаго и даже отъ московскаго; но надо искать другихъ, для отличія его отъ рязанскаго, новоросійскаго, донскаго (даже отъ псковскаго, тверскаго, калужскаго), и это именно:

1) Дзеканье, общее всей Бѣлой-Руси, за весьма немногими исключеніями: вмѣсто д, т, слышится дз, тз; но шипящія произносятся чисто. Изъ этого слѣдуетъ окончаніе глаголовъ на ць вмѣсто ть. Затѣмъ:

2) Господство, послѣ а, звука у, который часто замѣняетъ о, в, и даже л: ва́укъ ву́ыкъ — волкъ; узяузя — взялся; тутъ на у должно послѣ гласной ставить кратку (ў), какъ у насъ на й.

3) Предлогъ съ произносится зъ.

4) Слѣдующія за шипящими, за ц, р, двугласныя (е, ѣ, я, ю) обращаются въ гласныя простыя или твердыя (а, у): жыць, жита, цыпаць (цѣпать), трэсць (трясти), шыть, шыло, грахо́въ (грѣховъ), трабу́хъ (требуха), кручо́къ и пр.

5) Есть наклонность, хотя и не общая, къ замѣнѣ мягкаго лъ твердымъ л: па́лцы, калцо́.

6)Буквы г, к, въ косвенныхъ падежахъ, особенно передъ ѣ, часто измѣняются на з, ц: на дорозѣ, на нозѣ; за то въ глаголахъ остаются: лгешь, пяке́шь, іонъ лгець, пяке́ць, вы лгёця, пякёця.

7) Гласныя о, у, въ началѣ, всегда имѣютъ передъ собою в.

Болѣе или менѣе общія съ рязанскимъ наречіемъ свойства: г, передъ гласною обращается въ придыханіе (h), и вообще никогда не произносится круто; окончанія: аго, его, яго, произносятся какъ пишутся, не измѣняя г на в; обращенье е, ѣ, въ и или я, на что́ даютъ слѣдующее правило: коли первая гласная, послѣ е, ѣ, будетъ у съ удареніемъ, то первыя измѣняются въ я: ня бу́ду, пабягу́, пяту́хъ; если же другая гласная, либо у безъ ударенія, то въ и: ни гука́й, пируномъ (а съ удар. на у, пяру́нъ), питушо́къ; если же буквы у нѣтъ вовсе, или она въ третьемъ слогѣ отъ ударенія, въ полугласныхъ (съ краткой), то ѣ, е, обращаются въ и передъ а, и передъ я; передъ прочими же гласными въ я: ниукавы́рный, ниугамо́нный; но если, въ этомъ случаѣ, въ слогѣ за полугласной у слѣдуетъ опять у, то е, ѣ обращаются въ и: ни упусци́. Правила эти что-то сложны; но изъ этого кажется видно, что бѣлорусы и смоляне не знаютъ разницы между е, ѣ, и буква эта въ какой-то связи съ любимымъ ихъ звукомъ у.

Даютъ, впрочемъ, и другое правило, можетъ-быть болѣе вѣрное: коли послѣдующій слогъ подъ удареніемъ, то е, ѣ переходятъ въ я, а послѣ кореннаго и,, р, ш, щ, ч, въ а. Если же въ слогѣ подъ удареніемъ будетъ а, я, то е, ѣ, переходятъ въ и, а, послѣ: ц, р, ш, щ, ч, въ ы. Вотъ замѣчательное склоненіе сло́ва дитя: И. дзяцё. Р. дзиця́. Д. дзицю́. В. дзяцё. Тв. дзяцёй. П. о дзяцѣ́.

Относительно дзеканья замѣтимъ слѣдующія правила: Если за д слѣдуетъ гласная мягкая (двугласная), то говорятъ: дзень, лю́дзи, дзнёмъ, дзвѣ, дзля-чаго; а также, если при д находится ь: будзь, грудзь, судзьба, вѣ́дзьма. Напротивъ, коли за д слѣдуетъ гласная простая (твердая) или ъ, то не дзекаютъ: сюды́, вода́, дно, два; мо́ладъ, малада́, увсягда, прудъ.

То же правило относительно ш: тсѣнь, тсётка, ту́тачки, твѣтъ, казаць, галузаць (шалить), палатно, трава.

Можно дать еще слѣдующія примѣты смоленскаго наречія:

Увеличит. степень оканчивается на уга. юга: мужичу́га, вавчу́га (волчища), дамю́га (домища), бараздю́га (бороздища) и пр.

Звательн. пад. въ ж. р. иногда оканчиваютъ на ухна: о мая мату́хина, тсёту́хна (тетка)!

Отъ собств. именъ есть особаго рода производныя, для дѣтей: Иванъ — Иваненокъ, Петро — Питрачонокъ, Семенъ — Сямчо́нокъ, а во мн. ч. — Иваня́ты, Питрачя́ты.

Согласныя передъ ы сдваиваются: жицьцё (житье), видзяньнё, бяльлё, вясельля, кало́цьця.

Множ, число оканчивается на ы, и: другихъ окончаній (а, я) не знаютъ: гла́зы, вухи, круччы (крю́чья), волосьси; до́брыи, чо́рныи (черные, я), дарагіи, харо́шіи.

Сущ. на ь м. р. мн. ч. въ род. пад. оканчиваютъ на ёвъ: гасцёвъ (гостей), дзнёвъ.

Въ прилагательныхъ, вмѣсто ой, слышно твердое эй: святэй, худэй, злэй, чужэй; а послѣ гортанныхъ, ей: друге́й (другой), яке́й, лаке́й; но послѣ гк, гов. а: мя́гкай, легкай.

Передъ твердыми гласными, буквы ф, ѳ обращаются въ х; передъ мягкими, въ хв; коренная же буква х произносится чисто: Хама (Ѳома), хунтъ, хранцузъ, Хведзька, Хвядотъ; хуторъ; харашо. Въ глаголахъ, окончаніе овать, евать измѣняется въ уваць, юваць; крыць — крыю, крый; мыць — мыю; пѣй пѣсню; пій брагу; я ѣмъ, ты яси́, яны́ ядуць; вообще 3 л. оканчивается не на тъ, какъ въ новгородскомъ наречіи, и не на ть, какъ въ рязанскомъ, а на ць: йонъ говарыць, яны хо́дзюць; въ вмѣсто лъ; йонъ хадзивъ, бывъ, пражыкува́въ; но во мн. ч. остается л: яны хадзили. Эта послѣдняя черта приближаетъ бѣлоруское наречіе къ малорускому. Гласная е, безъ ударенія, обращается и въ глаголахъ въ и либо въ я; съ удареніемъ же остается, переходя впрочемъ въ ё только въ 1-мъ л. мн. ч. наст. врем.

Въ Смоленской губ. отчасти не дзекаютъ только въ Вяземскомъ и Гжатскомъ уѣздахъ; о прочихъ же можно сказать съ украинцами: Хиба лихо озме литвина, щобъ винъ не дзекнув! Въ Дорогобужѣ слышимъ уже: слухай, хадзи́, ошука́уся (обманулся); въ Сыневкѣ, кто дзекаетъ, кто нѣтъ; но всѣ говорятъ: ба́виться, стежка, у комнати, я войду, вм. уйду. Въ сосѣднихъ губерніяхъ Ржевъ, Зубцовъ, Волоколамскъ, Можайскъ, Медынскъ, Мосальскъ носятъ на себѣ болѣе или менѣе признаковъ бѣлорускаго или смоленскаго говора, которому слѣдуетъ обращикъ:

Яжъ табѣ каза́въ, ня бяри́ больши адъ яднаго во́за; ну и увзя́у ба адзинъ. Якъ хто хочиць, такъ па сваёмъ бацьку и плачиць. Кабъ ня дзи́рка у ро́ци, хадзіу ба у зло́ци (о пьяницѣ). Абица́нка, цаца́нка, дурня́ги ра́дасць (т. е. посуленное красно́, а дуракъ тому и радъ). Ды сяго́дни и у городи ни боли (нисколько) жидау нѣ́туци, дыкъ и торгу нѣ; хуць кажуць шта жиды худы, а бязъ ихъ и толку нѣ́туци; боль ихъ зна́иць, гдзѣ яны падзива́лись; ка́жуць шта свята́ ихъ зайшла; дакъ я на базари и ня прадався.

Это бѣлоруское наречіе, какъ сказано, распространяется на западъ, до польскихъ губерній, на югъ до малорускихъ, отличаясь въ различныхъ мѣстностяхъ нѣкоторыми особенностями и принимая, по сосѣдству, слова, обороты и говоръ польскій, малорускій или великорускій, послѣднее въ особенности относится до губерніи Смоленской; а сильное участіе бѣлорускаго слышно въ Черниговской, Орловской, Калужской, Тверской, и особенно въ Псковской; можно сказать, что оно слышится и въ Москвѣ, потому что а́канье или высокій говоръ нашъ, сдѣлавшійся общимъ, конечно произошелъ отъ смѣси новгородскаго со смоленскимъ.

О языкахъ искуственыхъ.

Скажемъ, для полноты, нѣсколько словъ о языкахъ искуственыхъ въ Росіи, хотя это предметъ болѣе или менѣе посторонній.

Напередъ всего языки ламанскій или офенскій: онъ далеко неполонъ и ограничивается нужнѣйшимъ въ быту ходебщиковъ. Начало его не извѣстно; родина — Алексинская волость, Ковровскаго уѣзда (Владимірской губ.), откуда уже въ 1700 году разсыпа́лись ходебщики, коробейники по всей Росіи, называя сами себя страннымъ именемъ масыковъ. Торговля эта нынѣ въ упадкѣ, а съ нею и языкъ, который впрочемъ распространился, съ нѣкоторыми отмѣнами, между такими же мелочными торговцами и въ нѣкоторыхъ другихъ губерніяхъ: въ Костромской, Тверской (Бѣжецкъ), даже Симбирской и Рязанской. Замѣтимъ мимоходомъ, что покойный Макаровъ помѣщалъ въ словарѣ своемъ, безъ разбора, офенскія слова, приписывая ихъ тому либо другому мѣстному наречію: примѣру сему послѣдовала и академія наша, помѣстивъ въ областномъ словарѣ своемъ, безъ всякой оговорки, нѣсколько офенскихъ словъ. Придуманный языкъ этотъ сшитъ многими поколѣніями исподволь изъ переиначенныхъ рускнхъ словъ, коимъ дано, по какимъ либо отношеніямъ ихъ, иное значеніе; есть слова мѣстныя, занесенныя ходебщиками изъ дальнихъ отъ родины ихъ концевъ Руси; есть вновь придуманныя, по рускому складу; граматика и все строеніе речи, разумѣется, рускія. Вотъ обращикъ:

Мисо́вской куре́хой стремыжный бендюхъ прохандырили трущи: лохи биряли колыги и гомза, кубы биряли бряеть и въ устреку кундяковъ и ягренятъ; аламонныя карюки курещалн курески, ласые мещаты грошались. То есть: Въ нашей деревнѣ третьяго дня проходили солдаты; мужики угощали ихъ брагой и виномъ, бабы подавали ѣсть, а въ дорогу надавали пироговъ, яицъ и блиновъ; красныя дѣвки пѣли пѣсни, малые жъ ребята смѣялись.

У владимірскихъ офеней кафтанъ — шистякъ, у симбирскихъ — шерснякъ; шаровары — шпыни. влад. и чнары, симб., сукно шерсно и вехно; но бо́льшая часть словъ одни и тѣ-же. Иныя прямо рускаго происхожденія: двери — скрипы; кнутъ — визжакъ; дитя — па́щенокъ; дѣлать — масты́рить; домъ — курёха; другія, неизвѣстнаго: дворъ — рымъ; деньги — юсы; дрова — воксари, и пр. Иногда слова составлены одно по другому, по рускому образцу: Богъ — Стодъ; богатый — сто́день; долгъ — шилгъ; долго — шилго; жечь — ду́лить; жарко́е — дульное; иногда рускимъ словамъ дано иное значеніе: городъ называется костеръ; умереть — отемнѣть; мнимое же сходство офенскаго языка съ греческимъ едва ли не ограничивается словомъ хирки, руки, при чемъ надо вспомнить, что и въ Нерехтѣ и Галичѣ рукавицы зовутъ нахирегами. Впрочемъ, пенда. пять, и деканъ, десять, въ счетѣ офенскомъ также замѣчательны, по такому же сближенію.[5]

Костромскіе шерстобиты, таскаясь съ лучка́ми своими по всей Руси и подражая ковровцамъ, также сложили себѣ свой языкъ, частію перенявъ офенскій, а частію переиначивъ и добавивъ его своимъ сочиненіемъ. Можетъ быть я приложу, въ концѣ словаря, словарики офенскій и шерстобитовъ.

Въ Рязанской и Тверской губерніяхъ записные нищіе, по промыслу, и мошенники, воры, конокрады, звере́нщики, говорятъ почти тѣмъ же офенскимъ языкомъ, съ небольшими только измѣненіями, и называютъ его кантюжнымъ.

Столичные, особенно питерскіе, мошенники, карманники и воры различнаго промысла, извѣстные подъ именемъ мазуриковъ, изобрѣли свой языкъ, впрочемъ, весьма ограниченный и относящійся исключительно до воровства. Есть слова общія съ офенскимъ языкомъ: клёвый — хорошій; жуликъ — ножъ, но также воришка; ле́пень — платокъ; ширманъ — карманъ; пропу́лить — продать; но ихъ немного, больше своихъ, напримѣръ: бутырь — городовой; фараонъ — будочникъ; стрѣла — казакъ; канна — кабанъ; камышевка — ломъ; мальчишка — долото, и пр. Этимъ языкомъ, который называется у нихъ байковымъ, или по-просту, музыкой, говорятъ также всѣ торговцы Апраксина-двора, какъ надо полагать, по связямъ своимъ и по роду промысла. Знать музыку — знать языкъ этотъ; ходить по музыкѣ — заниматься воровскимъ промысломъ. Вотъ обращикъ этого говора:

Что стырилъ? Срубилъ шмель да выначилъ скуржаную лоханку. Стре́ма, каплюжникъ: перетырь жулику да прихерься. А ты? угналъ скамейку да проначилъ на веснухи. То-есть: Что укралъ? Вытащилъ кошелекъ да серебряную табакерку. Чу, полицейскій: передай мальчишкѣ; да прикинься пьянымъ. А ты? укралъ лошадь да промѣнялъ на часы.

Коновалы, конокрады, барышники также составили родъ условнаго мошеническаго языка, еще болѣе ограниченнаго и притомъ образованнаго сплошь изъ перековерканныхъ татарскихъ словъ и искаженнаго татарскаго счета, чему можно видѣть примѣры въ словарѣ Бурнашева.

Былъ когда-то еще мошеническій или разбойничій языкъ у волжскихъ разбойниковъ, если нѣсколько условныхъ реченій и речей можно назвать языкомъ; но отъ него, благодаря Бога, остался одинъ только слѣдъ или память, въ поговоркахъ: сарынь на кичку, да дуванъ дуванить. Са(о)рынь и нынѣ мѣстами значитъ чернь, толпа; кичка — носъ судна; это было приказаніе бурлакамъ убираться въ сторону и выдать хозяина, что́ всегда и исполнялось безпрекословно, частью потому, что бурлаки были безоружны и считали разбойниковъ кудесниками, а частью и потому, что бурлакамъ до хозяина и товара его не было никакой надобности. Дуванъ дуванить — дѣлить добычу.

Кстати, увѣряютъ, будто есть также бурлацкій языкъ и будто въ разныхъ городахъ поволжья составляютъ словарь этого языка. Напрасно: такого словаря не будетъ, потому-что языка этого нѣтъ; развѣ угодно будетъ назвать такъ судоходныя выраженія по Волгѣ или шуточныя выраженія гульливой молодежи: хлеба́лка — ложка; яда́ло — ротъ; ню́хало — носъ; грабилки — руки, и пр.

На Кяхтѣ образовался общій съ китайцами торговый рускій языкъ, или наречіе, котораго непривычный не пойметъ. Это — рускія слова, изломанныя по китайскому произношенію, а речь, исковерканная по китайской граматикѣ, безъ склоненій и спряженій.

Тарабарскій языкъ школьниковъ состоитъ въ перестановкѣ или замѣнѣ согласныхъ, по извѣстному правилу, тогда-какъ гласныя остаются неизмѣнны: Вмѣсто б, в, г, д, ж, з, к, л, м, н, ставятъ: щ, ш, ч, ц, х, ф, т, с, р, п, и наоборотъ; такъ-что вмѣсто: я унесъ у Ваньки калачикъ, говорятъ смѣло и въ-слухъ: я упелъ у шапти тасагитъ!

Говоръ по-херамъ, то есть гдѣ за каждымъ слогомъ приговариваютъ херъ, достоинъ вниманія развѣ по слѣдующему событію: два братца, охотники до погулокъ, рѣшились объясниться въ присутствіи отца по херамъ, но не искусились еще въ этомъ дѣлѣ и потому, приставляя по херу только предъ каждымъ словомъ, а не слогомъ, одинъ сказалъ: Хер-братъ, хер-пойдемъ! Хер-куда? Хер-въ кабакъ. Къ крайнему ихъ изумленію, отецъ видно также зналъ говорить по-херамъ и, вмѣшавшись въ бесѣду, сказалъ: А хер-кнутъ? и сыновья присѣли на лавку.

Правописаніе для словаря наречій.

Послѣ этого очерка — краткаго для дѣла, а для читателей быть можетъ слишкомъ длиннаго — можемъ приступить къ другому, весьма важному вопросу: какое правописаніе принять для словаря наречій?

Ближайшій отвѣтъ на это: писать на-слухъ, какъ можно ближе къ произношенію; и это правило, повидимому, принято было для разсматриваемаго нами словаря. Но вотъ еще неудобства: Изъ предшедшаго обзора видно, какъ различны мѣстныя произношенія: буква а выговаривается какъ: а, о, е, ы, я; буквы е, ѣ произносятся какъ: е, ё, и, я; буква о, какъ о, какъ а полугласное, а полногласное, какъ ы, у, уо, уы, и пр. Словомъ, какъ мы видѣли выше, можно перебрать всѣ буквы азбуки нашей, и почти каждая мѣстами замѣняетъ другую; вмѣсто одного словаря, надо напечатать ихъ десять либо двадцать, чтобы показать каждое изъ этихъ произношеній какъ особое слово. Вотъ почему издатели разбираемаго словаря вынуждены были раскинуть по своимъ мѣстамъ: набе́руха, наберу́ха, набиру́ха, набиро́ха, пропустивъ при всемъ томъ еще набёру́ха и набяру́ха; также: мяклашъ, мяклышъ, мяклушъ; повѣсьмо, повѣсмо, повѣсма, повѣсло; при семъ еще сдѣланы ссылки, не на одно изъ этихъ словъ, признаваемое за болѣе правильное, а по урядью, съ одного на другое.

Далѣе: если писать всѣ слова на-слухъ, то теряется всякое разумное, сознательное изученіе. Мы примемъ за новое слово чуждаго происхожденія то, что́ въ сущности намъ давно знакомо, но произносилось нѣсколько иначе. Изученіе наречій именно тогда только занимательно и полезно, когда это дѣлается не безотчетно и состоитъ не въ затверживаніи новыхъ словъ, а въ розысканіи происхожденія ихъ и образованія. Читая (Слов. Акад.) слова: та́малка или супротки, какъ они произносятся, мы становимся втупикъ, видя, что одно значитъ тряпицу, другое посидѣлки; но если скажемъ притомъ, что первое пишется отыма́лка, и служитъ для съема горшковъ съ загнетки, а второе, супрядки, отъ слова прясть, то намъ открывается другой видъ, другое поприще и поле, и мы произносимъ слова эти сознательно, понимая ихъ значеніе. Этого мало: если писать на-слухъ, то жестокіе промахи неизбѣжны; неоспоримымъ доказательствомъ служатъ всѣ словари чужихъ языковъ, составленные на-слухъ незнавшими этого языка. Такъ и въ областномъ словарѣ множество словъ написаны по такому правописанію, что ихъ нельзя понять и что теряется всякое разумное производство ихъ; напримѣръ: а́бжа, вмѣсто о́бжа; ажи́ще, вмѣсто ежище, ёжъ; бати́къ, байтикъ, батогъ, бадокъ, падокъ, что́ все одно и тоже; бесомыга и бисомыга, вмѣсто босомыга и бѣсомыга; биздиля́, вмѣсто бездѣля́; вза́боль, вмѣсто взабыль, въ-быль; варя́гуша, вмѣсто ворогу́ша, врагъ; вежжица, вмѣсто возжица, возжа; галанить, галанка, галань, вмѣсто голанить, отъ Голандія; гали́цы, выгалять, вмѣсто голицы, выголять, отъ голый; горо́фина, вмѣсто гороховина; завичать, вмѣсто завѣчать, отъ завѣтъ; комоха, комаха, вмѣсто кумуха, отъ кума́; ма́дежъ, вмѣсто ма́тежъ, отъ мать; мошени́къ, вмѣсто мшеникъ, отъ мохъ; накитка, вмѣсто накидка; огвѣздить, вмѣсто озвѣздить; да кромѣ того, какъ уже было упомянуто, полъ-словаря перепечатано вдвойнѣ, и при всемъ томъ далеко не показаны всѣ различные виды произношенія.

Далѣе: вѣдь и общепринятое правописаніе наше не отвѣчаетъ обычному, по московскому говору, произношенію; глазъ видитъ о, видитъ г, а языкъ говоритъ а, в; какъ тутъ быть? какъ читать написанное нами мѣстное слово: буквально ли, какъ оно написано, или съ тѣми условными уклоненіями отъ кореннаго значенія буквъ, какія приняты въ руской граматѣ? держаться ли этого же правила и тамъ, гдѣ именно нужно показать уклоненіе отъ общаго произношенія, и ставить въ этомъ случаѣ не ту именно букву, которую бы слѣдовало по выговору, а ту, которая, по принятымъ нами условнымъ правиламъ, произносится какъ первая? Наконецъ, какъ быть, если для этого вовсе буквъ недостаетъ, если, напримѣръ, г произносится какъ h, однимъ придыханіемъ, или когда это же г должно быть произнесено именно какъ г, тогда-какъ мы привыкли выговаривать его в? какъ написать котораго, съ тѣмъ, чтобы читали го, а не во или ва? Мы пишемъ здѣшняго, а читаемъ здѣшнева; какимъ же образомъ заставить читать слово это, какъ оно пишется и какъ мѣстами произносится, напримѣръ въ рязанскомъ наречіи?

Изъ предыдущаго слѣдуетъ, что необходимо принять какое-нибудь положительное правописаніе, для однообразія, принять общія правила; иначе мы сами запутаемся среди пестроты и произвола; необходимо же написать слово такъ, чтобы можно было понять и уразумѣть его, если только оно руское; слово, написанное просто на-слухъ, нерѣдко покажется намъ вовсе чуждымъ, непонятнымъ, ровно взятымъ съ неизвѣстнаго языка; необходимо самымъ правописаніемъ указать на корень, на происхожденіе его, на связь съ общимъ рускимъ языкомъ, иначе утрачена будетъ природная связь наречія съ языкомъ; а сверхъ этого, необходимо также указать, какъ можно вѣрнѣе, произношеніе по мѣстному говору!

Кажется, задача эта и всѣ видимыя противоречія ея разрѣшаются легко и просто, если принять слѣдующія условія и правила:

1) Дать читателю предварительное понятіе о различіи наречій, о мѣстныхъ говорахъ: это уже по себѣ дастъ ему средство опредѣлить, какъ написанное слово можетъ, или не можетъ произноситься въ области извѣстнаго наречія. Таковы всѣ общія и безъисключительныя правила произношенія, данныя нами по всѣмъ восьми главнымъ наречіямъ, или по крайней мѣрѣ по четыремъ.

2) Посему должно положить въ основаніе общепринятое правописаніе и произношеніе, отмѣчая условнымъ знакомъ ту букву, которая въ этомъ случаѣ должна быть произнесена иначе, а какъ именно, смотри въ общихъ правилахъ. Такимъ образомъ, мы будемъ ставить всюду о, гдѣ мы писать его привыкли, но отмѣчать, если оно должно произноситься о, вопреки общаго произношенія, читающаго а; писать также и тамъ о, гдѣ, по мѣстному наречію, произносятъ его какъ у, ы, но отмѣчать опять особымъ зна́комъ; писать, гдѣ слѣдуетъ по языку, а не по наречіямъ: ѣ, в, ч, и пр. и отмѣчать буквы эти знаками, для тѣхъ мѣстностей, гдѣ онѣ произносятся какъ: и, я, у, ц, и пр.

Само-собой разумѣется, что этихъ правилъ должно равно держаться какъ въ тѣхъ областныхъ словахъ, которыя находятся, съ небольшими уклоненіями, въ коренномъ языкѣ, такъ и въ выраженіяхъ вовсе для насъ новыхъ; и ихъ должны мы читать, какъ привыкли читать по-руски, съ условною отмѣною въ произношеніи тѣхъ только буквъ, которыя будутъ отмѣчены знаками. Это же самое правило прилагается, безъ всякаго неудобства, и къ наречіямъ болѣе уклонившимся отъ нашего языка, напримѣръ, къ бѣлорускому и малорускому; относительно послѣдняго, та же мысль была уже у Максимовича, но опытъ его немногимъ понравился; а почему? я думаю потому, что довольно трудно и сбивчиво, по непривычкѣ, читать глазами одну букву, а языкомъ, во уваженіе поставленнаго надъ нею знака, другую, и притомъ дѣлать это напамять. Чтобы не сдѣлали и мнѣ нынѣ того же возраженія или упрека, предлагаю слѣдующее:

3) Вопросъ, какіе именно знаки ставить надъ измѣняемымъ произношеніемъ буквъ, особенно въ случаяхъ, гдѣ одна и та же буква читается на нѣсколько ладовъ, рѣшится, если для предлагаемаго словаря отлить особыя литеры, надъ которыми, вмѣсто знаковъ, должна быть выставлена маленькая буква, по произношенію; словомъ, измѣняемая буква должна быть двойная: коренная, по языку, а надъ нею — производная, по говору или наречію. Гдѣ надо показать, что буква остается при коренномъ значеніи своемъ, а не при условномъ, тамъ ставить надъ нею собственный ея же знакъ. Придыханье можно показать латинскимъ h надъ рускимъ г.

4) Наконецъ, для обозрѣнія вставочныхъ, излишнихъ противу общаго языка нашего звуковъ, чтобы лишнія буквы эти не за́стили и не затемняли корня, вставлять ихъ другаго набора, или подъ строкой, и наоборотъ, ставить на своихъ же мѣстахъ, только сверху, мелкимъ наборомъ, буквы, пропускаемыя по мѣстному говору и при малоизвѣстныхъ сокращеніяхъ, затемняющихъ смыслъ. Можно также пропускъ буквы означать ковычкой вверху, то есть апострофомъ, какъ я и дѣлаю въ словарѣ своемъ.

Кажется, предложенія эти просты и удобны; смѣю думать, что другой способъ согласованія всѣхъ противоречій отыскать будетъ трудно, а неудобствъ и возраженій — кромѣ расхода на новыя матрицы — не предвижу. Думаю, впрочемъ, что можно бы обойтись даже и безъ этого, вставляя двѣ буквы поменьше, одну надъ другою, намѣсто измѣняющейся.

Видъ и устройство словаря.

Перейдемъ къ третьему и послѣднему вопросу: какой видъ придать словарю наречій, какъ устроить и расположить его, для бо́льшей пользы и удобства? Думаю, что вопросъ этотъ родится во всякомъ, кто съ жадною любознательностію бросился на вновь вышедшій словарь Академіи и, перелистывая его, не зналъ, какъ къ нему приступиться.

Въ самой вещи, какъ употребить въ дѣло словарь, гдѣ реченія пятидесяти мѣстностей выписаны сподрядъ въ азбучномъ порядкѣ? читать безконечный списокъ этотъ, какъ книгу, нельзя: пріискать что-либо, напримѣръ, нѣтъ ли въ различныхъ мѣстностяхъ различныхъ выраженій для даннаго предмета или понятія — нельзя; доискаться, не употребляется ли въ Архангельскѣ другое выраженіе, чѣмъ въ Тамбовѣ, или чѣмъ въ Москвѣ и вообще на письмѣ, и какое именно — нельзя; разсмотрѣть, какія выраженія въ ходу въ такомъ-то наречіи, чтó въ нихъ общаго, чѣмъ отличаются они отъ мѣстныхъ словъ другой области — нельзя, ихъ не найдешь, надо читать все сподрядъ и развѣ выписывать; словомъ, въ такомъ словарѣ одна только польза, или пожалуй двѣ: во первыхъ, слова собраны, въ какомъ бы то ни было порядкѣ, и сохранятся; во вторыхъ, нашедши или услышавъ какое-либо слово, можно справиться, есть ли оно въ словарѣ, а буде нѣтъ — дополнить!

Очевидно, такое расположеніе затрудняетъ употребленіе словаря. Повторимъ: наречія нашего языка весьма близки къ языку общему, а мѣстныя реченья, почти безъ изъятія, должны войти въ общій запасъ законнаго достоянія его; вотъ главная цѣль и польза ихъ изученья. Припомнимъ снова и то, что всѣ мы плохо знаемъ по-руски, крайне нуждаемся въ рускихъ словахъ и оборотахъ, и что найти ихъ можно, конечно ужь не въ книгахъ, а въ народѣ: облегчить это изученье — вотъ назначенье словаря!

Словарь двуязычный долженъ быть расположенъ по азбучному порядку одного изъ языковъ; словарь одноязычный, съ тою цѣлью, какъ они издаются обыкновенно, для отысканія смысла сомнительнаго слова, встрѣченнаго на письмѣ, для повѣрки подлиннаго и прямаго значенья какого-либо реченія, наконецъ, для справки о правописаніи: такой словарь также не можетъ быть расположенъ иначе; но, для рускихъ, областной словарь въ такомъ видѣ неудобенъ, потому что я никогда почти не стану отыскивать въ немъ слышаннаго слова, или случай этотъ встрѣтится весьма рѣдко, а я бы желалъ, наоборотъ, знать, какія выраженья есть въ народѣ взамѣну реченія принятаго нами, по лѣни и невѣжеству, съ чужаго языка, или скованнаго нами самодѣльщиной весьма неудачно; желалъ бы видѣть, какія есть тожественыя или близкія другъ ко другу выраженья, для обозначенія различныхъ оттѣнковъ одного и того же понятія; желалъ бы также изучить реченья эти сравнительно одно съ другимъ, чтобы ознакомиться съ духомъ каждаго наречія и извлечь изъ этого какія-либо общія заключенія. Всего этого по нашему (академическому) словарю сдѣлать нельзя.

Скажемъ болѣе: для насъ гораздо важнѣе пріискать нужныя выраженья, чѣмъ знать, гдѣ именно они употребляются. Мы вообще бо́льшею частью ошибаемся, отмѣчая слово курскимъ, нижегородскимъ, потому только, что въ первый разъ его тамъ слышали: но мы слишкомъ мало знакомы съ народнымъ языкомъ и одинъ только случай даетъ намъ — особено письменникамъ — поводъ, услышать не письменное реченье. Въ общемъ Академическомъ словарѣ отмѣчены областными такія слова, которыя до нынѣ въ ходу почти повсемѣстно; напримѣръ: обѣльный, обѣтный, огни́вица, огнище, одвуконный, окарачиться, ополичить, опро́съ, очепъ, пазанки, повѣ́ть; словомъ, бо́льшая часть малаго числа словъ, отмѣченныхъ въ словарѣ этомъ областными, свойствены цѣлой половинѣ или даже всей Росіи. Также точно въ словарѣ областномъ приписаны одной губерніи слова́ довольно общія, напримѣръ: кремень (скупецъ), брота́ть (обротать), буза́, будка, буго́ръ, була́нко, бурена, валенки, варево, вата́га, вершина, ветошь, взмо́рье, вилки́ (почему же не единственое: вило́къ?), водяной, вочью, врагъ, вто́ра, гнету́чка, го́лбецъ, голубецъ, доспѣть, бальза́нка, возница и тысяча другихъ; все это слова довольно общія.

Изъ этого слѣдуетъ, что намъ еще едва ли можно отдѣлять словарь наречій отъ словаря народнаго языка, и что именно трудъ нашъ тогда только достигнетъ цѣли своей, когда ознакомитъ насъ сколь можно ближе съ языкомъ народнымъ и со всѣми мѣстными особенностями его, да притомъ, если будетъ еще расположенъ такъ, чтобы мы могли найти тѣ именно реченья, въ какихъ нуждаемся.

Если удовлетворить всѣмъ требованьямъ и нуждамъ, то, кажется, слѣдовало бы приняться за изданіе пяти словарей, или словаря въ пяти отдѣлахъ, подъ общимъ заглавьемъ: Словарь рускаго языка, по всѣмъ его наречіямъ, на слѣдующемъ основаніи:

1) Общій рускій Словарь. Всѣ слова стариннаго, письменнаго и обиходнаго языковъ, реченія научныя, ремесленыя, промысловыя, выраженія мѣстныя или областныя, даже пожалуй и церковнаго — всѣ безъ -различія располагаются въ общемъ азбучномъ порядкѣ, съ указаньемъ, къ которому изъ этихъ разрядовъ слово принадлежитъ, и затѣмъ, съ самымъ краткимъ объясненьемъ, при ссылкѣ на пятый отдѣлъ.

2) Словарь великорускій долженъ содержать полное собранье словъ очищеннаго, обиходнаго рускаго языка, съ устраненьемъ всего прочаго. Здѣсь каждое слово должно быть объяснено болѣе подробно, во всѣхъ значеньяхъ своихъ, съ примѣрами, которые бо́льшею частію съ пользою замѣнятъ отвлеченныя и ничего не объясняющія опредѣленія. Каждое слово должно быть также объяснено и переведено отвѣчающими ему тождесловами, какъ собствено рускаго языка, такъ и всѣхъ наречій его, или реченіями областными, и, пожалуй, также словами нашего стариннаго и церковнаго языковъ. Эту часть должно какъ можно болѣе наполнить народными выраженьями и оборотами, отъ которыхъ надо ожидать столько пользы для языка: сюда вошли бы всѣ пословицы, поговорки, выписки изъ сказокъ и пѣсенъ и пр.

Въ первомъ отдѣлѣ мы встрѣтимъ порознь на своихъ мѣстахъ: говорить, болтать, бесѣдовать, молвить, сказать, рещи, ба́ить, бахорить, бакулить, балакать, каза́ть, гуторить, го́лдить, го́лчить и пр., а во второмъ отдѣлѣ найдемъ только первое изъ этихъ реченій, послѣдующія же, безъ всякаго толкованья, съ одною только ссылкою на первое, которое будетъ объяснено, да сверхъ того переведено всѣми однозначащими словами, съ указаньемъ, какое изъ нихъ церковное, старинное, сибирское, нижегородское и пр.

3) Словари, частные. Здѣсь было бы полезно помѣстить порознь, для обзора и изученья каждаго наречія по себѣ, словари: церковный, старинный рускій, украинскій, бѣлорускій, всѣхъ великорускихъ наречій, съ обстоятельнымъ введеньемъ, которое должно содержать краткую сравнительную граматику всѣхъ языковъ и наречій этихъ, да сверхъ того, подробное разсужденье о наречіяхъ или говорахъ, съ распредѣленьемъ ихъ по своимъ мѣстностямъ. Желательно было бы присоединить къ тому и обзоръ всѣхъ славянскихъ наречій, хотя сами словари и не должны выходить изъ географическихъ предѣловъ нынѣшней Руси, исключивъ даже Польшу.

4) Корнесловъ, принимая впрочемъ слово корень не въ ботаническомъ значеніи и не отыскивая его подъ землею: это трудъ неблагодарный и часто безполезный; выводы такихъ розысканій бываютъ болѣе плодомъ увлеченья, чѣмъ вновь открытыхъ истинъ; какимъ образомъ одно слово выростало изъ другаго, а тѣмъ болѣе на первоначальномъ корнѣ своемъ, этого никто не покажетъ; но можно распредѣлить всѣ слова на семьи, собирая одногнѣздки подъ одинъ общій разрядъ и указывая на взаимную ихъ связь и сродство. Здѣсь также непремѣнно должны быть размѣщены всѣ реченья областныя, и объяснены какъ по происхожденью своему, такъ и по производству.

5) Словарь толковый, расположенный не въ простомъ азбучномъ порядкѣ, а по предметамъ. Онъ-то собственно и долженъ служить для изученья роднаго языка, для отысканья всѣхъ выраженій, какія могутъ кому понадобиться, для сравненья тождеслововъ и пр.; словомъ, я себѣ воображаю словарь этотъ настольною книгою каждаго образованнаго человѣка. Въ этомъ словарѣ, подъ каждымъ главнымъ, родовымъ или собирательнымъ — въ словарномъ смыслѣ — реченьемъ, должны быть размѣщены, съ подробнымъ толкованьемъ, всѣ подчиненныя выраженья, относящіяся къ одному и тому же предмету. Вмѣсто списка всѣхъ словъ языка, размѣщенныхъ въ азбучномъ порядкѣ, словарь этотъ будетъ состоять изъ цѣлаго ряда статей, въ каждой изъ которыхъ должны быть объяснены десятки и сотни словъ. Если мы находимъ въ первомъ отдѣлѣ, каждое на своемъ мѣстѣ: гора, цѣпь, кряжъ, отрогъ, хребетъ, сыртъ, курганъ, холмъ, сопка, угорье, изволокъ, взлобокъ, скала, отпрядышъ, камень и пр., то всѣхъ этихъ разсѣянныхъ словъ никто, въ случаѣ надобности, отыскать и собрать не можетъ, а равно не найдетъ и сравнительнаго ихъ объясненья, которое одно только въ состояніи дать истиное понятіе о ихъ значеніи: въ пятомъ же отдѣлѣ всѣ реченья эти, равно какъ и множество подобныхъ имъ, будутъ совокуплены и объяснены сравнительно подъ общимъ понятіемъ: гора, выражающимъ всякое возвышенье земной поверхности. Въ первомъ отдѣлѣ найдемъ мы: хомутъ, дуга, супонь, тяжъ, ярмо́, заноза, бурундукъ, ошто́лъ и пр., каждое порознь и на своемъ мѣстѣ; въ пятомъ, напротивъ, подъ общимъ понятіемъ упряжь, пояснена и описана будетъ всякаго рода конская, воловья, верблюжья, оленья и собачья упряжь, употребляемая въ Росіи, съ поименованьемъ всѣхъ ея принадлежностей, какъ именуютъ ихъ во всѣхъ концахъ государства. Также точно подъ словомъ умъ пояснены будутъ всѣ умственыя качества души́, а подъ словами нравъ и сердце — всѣ свойства и качества нравственыя. Наконецъ, съ большимъ удобствомъ можно бы дополнить словарь этотъ словаремъ наукъ, искуствъ, художествъ, промысловъ или ремеслъ, размѣщая принадлежащія имъ реченья подъ общими статьями, подъ выраженьями, заключающими въ себѣ общее понятіе о какой либо отрасли человѣческой дѣятельности.

Замѣтимъ при семъ случаѣ, что у насъ фабричная производительность не родная, а напротивъ, ремесленость и промыслы разнаго рода значительно развиты въ народѣ нашемъ, какъ необходимая принадлежность домашняго и жизненаго быта его; посему и словари, относящіеся до разныхъ вѣтвей этой производительности, не должны быть отдѣляемы отъ общаго словаря народнаго языка, принимаемаго во всѣхъ видахъ его и отношеньяхъ.

Устроенный на такихъ основаніяхъ словарь будетъ отвѣчать всѣмъ требованьямъ и надобностямъ: первый отдѣлъ будетъ служить справочнымъ мѣстомъ для всякаго рускаго реченья, въ самомъ обширномъ смыслѣ: найду ли я непонятное для меня слово въ Четьи-минеѣ, въ лѣтописи, услышу ли его устно въ образованномъ кругу, или въ черномъ народѣ, на сѣверѣ, югѣ, востокѣ или западѣ Росіи, отъ плотника, валяльщика, тюленщика, отъ промысловаго или торговаго человѣка — все равно: я нахожу реченье это въ первомъ словарѣ, съ краткимъ объясненьемъ и со ссылкою на пятый, гдѣ могу спознаться съ нимъ накороткѣ.

Второй, отдѣлъ дастъ намъ обиходныя слова, съ объясненіемъ истиннаго смысла ихъ и значенья, посредствомъ примѣровъ; сверхъ того, здѣсь могу я отыскать, какимъ словомъ всякая вещь или понятіе означается въ разныхъ концахъ Росіи.

Значенье третьяго и четвертаго отдѣловъ ясно по себѣ: одинъ служитъ прямо для обзора каждаго изъ мѣстныхъ наречій и областныхъ словъ извѣстной мѣстности; другой — для уразумѣнія реченій, по взаимной связи и зависимости ихъ, по сродству и ихъ образованью.

Пятый отдѣлъ былъ бы, въ приложеніи къ дѣлу, самымъ важнымъ и полезнымъ: настоятельная надобность въ такомъ словарѣ не подлежитъ никакому сомнѣнью. Образованьемъ своимъ мы ушли впередъ отъ своего языка, духъ нашъ опередилъ плоть и покинулъ обременявшія его вязи и путы; но духъ и плоть здѣсь не могутъ и не должны разлучаться, или коснѣющая мысль, въ безсиліи высказаться, замретъ въ спячкѣ. Пора опомниться, пора пріостановиться, перевести духъ и сождать отсталой обозъ. Безъ него обойтись нельзя. Мѣстами придется и подпрячь, и объ этомъ позаботиться дѣло письменниковъ. Толковый словарь, расположенный по предметамъ, такъ что легко было бы отыскать каждое потребное слово, каждое выраженье, узнать сравнительное значенье его, замѣну его тутъ и тамъ другимъ, видѣть въ то же время передъ собою путные примѣры оборотовъ речи, правильнаго рускаго склада, окинуть въ одной небольшой статьѣ весь запасъ реченій нашего богатаго языка, для выраженья даннаго понятія — это потребность насущная, состоящая притомъ въ самой тѣсной связи со словаремъ областнымъ, или, яснѣе, простонароднаго языка.

Соглашусь напередъ съ ожидающимъ меня возраженьемъ, что одному человѣку, въ короткій вѣкъ его, составить эти пять словарей не подсилу; но я не говорилъ здѣсь о работѣ одного лица. Во всякомъ случаѣ, словарь толковый, послѣдній изъ поименованныхъ мною, самъ по себѣ составилъ бы богатый истиникъ для всѣхъ письменныхъ людей, и только въ этомъ смыслѣ мѣстныя наречія сто́ятъ изученья. Сотрудники могли бы обсылаться взаимно статьями, для повѣрки и пополненья; а первое изданье должно бы быть разослано безденежно по всей Росіи, для доставленья въ годичный срокъ отовсюду поправокъ и замѣчаній.

Можетъ быть сдѣлаютъ и другое возраженье или вопросъ: А почему же написавшій статью эту самъ не составитъ такого словаря, или хотя одну часть его?

Ради шутки, пожалуй отвѣчу, что иной хорошо свищетъ, а пѣть не умѣетъ; но на дѣлѣ сознаюсь, что о себѣ не могу сказать даже и этого: я никогда не писалъ критическихъ статей и для этого не гожусь. Написавъ, по вызову г. Вице-Предсѣдателя Географическаго общества, настоящую статью, я самъ вижу, что написалъ не разборъ, не критику, а нѣчто вовсе иное. Сознаюсь, впрочемъ, при этомъ случаѣ также, что общее участіе и помощь, оказанныя мнѣ въ этомъ дѣлѣ, при вызовѣ къ тому въ журналахъ, для меня обязательны и даютъ право ожидать и требовать отчета или оглашенія плодовъ этихъ общихъ усилій. Могу отвѣчать на это только, что работаю, на сколько достаетъ силъ и малаго досуга. Пользуюсь случаемъ этимъ, чтобы поблагодарить всѣхъ услышавшихъ просьбу мою и передавшихъ мнѣ собранье мѣстныхъ народныхъ словъ и замѣтки свои по сему предмету, да въ то же время поновить опять ту же просьбу и о томъ же: можетъ быть современемъ что-нибудь и выйдетъ.[6]

Но чувствую, что пора воротиться къ Словарю и сдѣлать хотя нѣсколько собствено до него относящихся замѣчаній; припомню вкратцѣ и то, что́ говорилось объ этомъ выше:

1) Недостатокъ общаго введенья, для объясненія различія наречій, весьма ощутителенъ.

2) Поэтому и не могло быть принято столь необходимаго въ подобномъ трудѣ однообразнаго правописанья.

3) Принявъ правописанье по мѣстному говору, издатели иногда ограничивались однимъ говоромъ, а иногда, напротивъ, повторяли одно и то же слово до трехъ и четырехъ разъ, дѣлая притомъ еще ссылку послѣдовательно, съ одного сло́ва на другое: это затруднительно. Удобнѣе бы соединить въ одномъ мѣстѣ всѣ различныя произношенья и, пожалуй, размѣстивъ сверхъ того каждое изъ нихъ, гдѣ слѣдуетъ, дѣлать одну общую ссылку на первое.

4) Правописанье по говору не выдержано, а напротивъ, въ весьма многихъ случаяхъ, отъ грамотной привычки собирателя, вмѣшалось правописанье общепринятое. Это въ особенности замѣтно относительно произношенья буквы о, по двумъ главнымъ наречіямъ, и это должно сбить съ пути всякаго не слишкомъ коротко знакомаго съ дѣломъ.

5) Встрѣчаются небольшія недоумѣнья въ правописаньи, напримѣръ: по какому поводу порѣтовать написано черезъ ѣ, тогда какъ ни производство этого слова (нѣм. retten), ни произношенье, ни измѣненье или замѣна буквъ этого не оправдываютъ? Здѣсь вмѣсто ре произносятъ также ра и ря; да въ томъ же словарѣ глагола рѣтовать нѣтъ, а есть ратова́ть и ретовать; какъ же это понять?

6) Не сдѣлано различія между общимъ въ Росіи простонароднымъ языкомъ и местнымъ, или областнымъ, такъ что къ послѣднему отнесено все то, чего не слыхать и не видать было доселѣ на письмѣ или въ печати; поэтому:

7) Немалое число реченій. приписанныхъ самой ограниченной мѣстности, одной губерніи или даже уѣзду, употребительны почти повсемѣстно, по крайности по всему объему наречія, къ которому названная мѣстность принадлежитъ.

8) Объясненія не всегда вѣрны и ясны; напримѣръ: биленько, объяснено: привѣтствіе во время стирки бѣлья, въ Пермской губ. Но бѣленько вамъ — общее привѣтствіе прачкамъ, по всей Росіи, также точно, какъ хлѣбъ-да-соль, море-подъ-коровой (дойницѣ), тоненько-долгенько (пряхѣ), и пр.; буйвище слѣдовало бы перевести просто погостъ, кладбище. Бурлакъ и бурлака приписаны собствено Шенкурску и Каргополю, а о волжскихъ бурлакахъ ни слова! Гребло́ объяснено полной мѣрой; чего? гребло, собствено весёлко, которымъ сгребаютъ хлѣбъ или верхи́ съ мѣры; въ гребло или подъ гребло — полная мѣра. Грунь, не скорая ходьба, а хлынь, рысца конская. Занима́ться и въ Уфѣ значитъ то же, что всюду; мужикъ, а болѣе дворовый человѣкъ, говорятъ, ради вѣжливости: я этимъ не занимаюсь, предполагая подъ занятіемъ этимъ какое-либо художество; но языкъ галантерейный, какъ Гоголь его удачно назвалъ, можно бы исключить изъ словаря, и потому великатный, великатно, великатность, великатничать, ассаментальный, и тому подобныя выраженья, едва ли здѣсь не лишнія. Не знаю также, за что кошченка написано шч, а не щ, и приписано исключительно Опочкѣ, хотя и переведено общимъ словомъ: кошка! Объясненія допущены иногда довольно странныя, напр. «Осману́ть, сдавить постороннее вещество съ чего либо продолговато-круглаго, охвативъ и проводя по немъ сжатою ладонью»; не правда ли, ясно? Османуть то же что ошмыгнуть, обтереть. Вообще объясненія бо́льшею частію отрывочны, односторонни, показано одно только частное или переносное значенье; взглядъ для читателя весьма ограниченъ; ясно, что слова подбирались и печатались, какъ были присланы разными лицами, каждый изъ которыхъ объяснялся по-своему. Мѣстами находимъ цѣлыя изреченья, подъ соотвѣтствующимъ азбучнымъ порядкомъ начальнаго слова, хотя малое число такихъ поговорокъ показываетъ, что это не было принято за общее правило: Въ лоны годы, Въ мѣны придти, Мухры пришли, Здорово въ избу. Пріѣхать на всѣхъ парусахъ,— все это размѣщено не въ видѣ объясненія словъ: лоны, придти, мухры и пр., а каждое изреченье въ красную строку, по алфавиту, какъ особое слово. Стало быть и это зависѣло отъ перваго собирателя, который вѣроятно надѣялся, что запасамъ его, для печати, будетъ еще приданъ болѣе приличный видъ.

9) Есть также недоразумѣнья, основанныя на неразборчивости присланныхъ изъ губерній рукописей; напримѣръ: пака́че (получше), ни въ какомъ случаѣ не можетъ говориться во Владимірѣ, при самомъ низкомъ говорѣ на о; да сверхъ того здѣсь вмѣсто к надо читать н: поначе. Равно у насъ нѣтъ слова наговка, ни даже въ Ирбитѣ, и надо читать: начо́вка, ночо́вка, то-есть но́чвы, лотокъ. Надо тщательно прослѣдить весь словарь, чтобы распутать всѣ подобные, немаловажные для словаря, промахи, безъ этого числа́ ихъ опредѣлить нельзя, но ихъ не мало.

10) О неполнотѣ я здѣсь и говорить не смѣю: передъ нами одинъ только опытъ, за который мы должны быть чрезвычайно признательны, пожелавъ, чтобы нашлось болѣе подражателей и послѣдователей.

11) Наконецъ, о неудобствѣ расположенья этого словаря говорено было выше: не знаешь, какъ приступиться, какъ пользоваться этимъ дорогимъ подаркомъ. Гораздо полезнѣе бы расположить словарь такимъ образомъ, чтобы можно было, отыскавъ, сравни́ть реченія, и этому отвѣчалъ бы второй или пятый отдѣлъ предположеннаго мною словаря.

Кончимъ благодарностью за то, что́ есть и какъ оно есть. За Рускою Академіею неотъемлемая заслуга, что она первая издала словарь рускихъ областныхъ словъ.[7]

Іюль 1852. Нижній.

Примечания

1

Сквернословная брань усвоена поголовно южнымъ племенемъ, наречіемъ а́кающимъ, высокимъ (Рязань, Тула, Орелъ, Курскъ, Воронежъ, Тамбовъ и пр.), а въ о́кающемъ, низкомъ, слышна только какъ изъятіе.

2

Въ акающ. нареч. мѣстами говор. ко́зна, съ переносомъ ударенія

3

Если принять окончаніе имен. пад. на о (не на а), батюшко, сынишко, то склоненіе будетъ по средн. роду, какъ солнышко. Въ Костр. г. также говорятъ: съ батюшкомь, къ дѣдушку.

4

Нѣтъ на Руси привѣтливѣе и радушнѣе говорнаго напѣва олончанокъ.

5

Позднѣйшіе розыски о семъ П. А Безсонова, который находитъ въ офенскомъ много греческихъ словъ и относитъ ихъ къ древнимъ временамъ торговли нашей на Сурожскомъ морѣ, должны, кажется, опровергнуть взглядъ мой на это дѣло,— хотя, напримѣръ, не знаю, греческое ли слово: костеръ, городъ (castrum), или это придумано, потому что городъ срубленъ, сложенъ, и и́здали дымится?

6

Писано въ 1852 году; обращикъ словаря, хотя и не такого, какъ я тогда предполагалъ, нынѣ въ рукахъ у читателей.

7

Обзоръ этотъ помѣщенъ здѣсь главнѣйше для того, что въ немъ разъяснено нѣсколько понятіе о наречіяхъ великорускаго языка, а понятіе это для читателей моего словаря необходимо.

Content

Даль Владимир Иванович О НАРЕЧІЯХЪ РУСКАГО ЯЗЫКА.

О НАРЕЧІЯХЪ РУСКАГО ЯЗЫКА.

О наречіяхъ великорускаго языка.

1. Сѣверное наречіе.

2. Наречіе восточное.

3. Наречіе сибирское.

4. Наречіе рязанское.

5. Наречіе новоросійское.

6. Донское наречіе.

7. Смоленское наречіе.

О языкахъ искуственыхъ.

Правописаніе для словаря наречій.

Видъ и устройство словаря.

Примечания