Гавриленко Василий

Младенцы Потерянной Супони

Василий Гавриленко

МЛАДЕНЦЫ ПОТЕРЯННОЙ СУПОНИ

роман

Глава первая

Дождь хлестал, пробивая густую листву; вода змеилась по стволам деревьев, стекала к комлям, попадала в кротовьи норы, заставляя слепцов чихать и уползать поглубже в рыхлую почву. Коляска раскачивалась на дрянной дороге: того и гляди, опрокинется. Возница, крупный, рыжий малый по имени Штефан правил умело, несмотря на крупные капли дождя, секущие его сермяжную спину, не хуже, чем при редких господских взбучках. Штефана господин Кислинг взял в работники еще в зеленом возрасте, тем самым благородно избавив от самого неприятного в мире занятия - медленной смерти от голода.

Пегая лошадь Феста прядала ушами, взмахивала хвостом; над крупом ее колыхался пар, а копыта скользили по расхристанной дороге.

Сверкнула молния. Штефан втянул голову в плечи, заранее готовясь к неминучему. И верно, неминучее не заставило себя ждать. Гром грохотнул так, что задрожала земля, а несчастная Феста, не удержав в себе съеденный накануне в конюшне при постоялом дворе, овес, забросала путь коляски дымящимися лошадиными яблоками.

Штефан перекрестился бы, да руки его были заняты поводьями, потому возница удовлетворился короткой молитвою:

-Спаси-сохрани, Господи.

Впрочем, здесь требуется уточнить некоторую деталь, бросающую определенную тень на искренность религиозных проявлений Штефана. В глубине души, он был уверен, что от небесного шума его защитит вовсе не милосердный Бог, а ученые господа, едущие в коляске. В первую очередь, разумеется, господин Фредерик Кислинг, непосредственный хозяин Штефана, - осанистый старик с седоватой окладистой бородой и густыми, черными, как смоль, бровями. Известно, что седая борода и черные брови – признак породы и, в какой-то мере, аристократизма. Впрочем, в случае господина Фредерика общее правило дало сбой. Не в смысле породы – о! породы господин Кислинг был отменной! В смысле аристократизма. Фредерик Кислинг вышел с самых низов и сделал себя сам. Начинал посыльным в Бюро по противодействию мракобесию, а ныне дослужился до Красной Ленты – высшего знака отличия для людей его почетной профессии. Скажем, трясущийся в коляске бок о бок с господином Кислингом молодой человек – Бальтазар Клаус – имел в активе только Зеленую Ленту, всего-навсего вторую ступеньку от должности посыльного. Впрочем, никто, в том числе и Фредерик Кислинг, не сомневался, что из юноши выйдет толк – молод, конечно, но в работу погружается самозабвенно.

Бальтазар Клаус невысок ростом, но ладно скроен. Над губой – аккуратные темные усики, с несколько легкомысленно загнутыми вверх кончиками; лоб высокий, прямой благородного вида, нос, и, - вот основная особенность внешности господина Клауса – у него были разного цвета глаза. Один глаз – изумрудно зеленый, другой – карий. Молодой человек очень стеснялся этой особенности. В детстве, во время учебы в частном пансионе «Золотые клены» (недорогом, но весьма уважаемом), Бальтазар многажды подвергался насмешкам сотоварищей, придумавших ему обидное прозвище – Азазель.

Сидя рядом с господином Кислингом, Бальтазар разглядывал то спину Штефана, то намокший лес, то грозовое небо над дорогою. Со старшим товарищем Клаус завести разговор не решался: господин Фредерик был явно не в духе, и с момента, как покинули постоялый двор, не проронил ни слова. Молодой человек же чувствовал себя замечательно. Дорожный ночлег получился весьма занимательным для него: сначала они с господином Кислингом отменно поужинали (причем, тот согласился взять все расходы на себя), а затем, когда все уснули, в комнату к Бальтазару тихонько постучалась дочь хозяина постоялого двора. А ведь какой скромницей она прикинулась на ужине, эта Гризетта! Как краснела от грубых шуток господина Кислинга, к которым он, нужно сказать, был весьма склонен после одной-двух кружек пунша.

Причины, по которым пребывал в мрачном расположении духа господин Кислинг, были понятны Бальтазару, и он не ошибался. Тащиться в глухомань, в какую-то, прости Господи, Потерянную Супонь, когда его дочь только-только разрешилась от бремени… Ну, кого это обрадует? Клаус знал, что семья у господина Кислинга большая – жена, три сына и семь дочерей, пять из которых не вышли еще из нежного возраста, в связи с чем старик был стеснен в средствах. Тем не менее, молодой человек не противился, когда старший товарищ оплачивал счета на постоялом дворе, ибо денег у Бальтазара не было. Положенное жалование он проиграл в карты, засидевшись у одного старинного друга, а до очередного пополнения бюджета было еще очень далеко.

Громыхнул гром. Господин Фредерик нетерпеливо двинул плечами.

-Штефан!

Спина возницы пришла в движение, но он не обернулся.

-Слушаю, сударь?

-Не видать там конца этого проклятого леса?

-Не видать, сударь.

Кислинг скрестил руки на груди. Дождь все также барабанил по спине Штефана, по коляске, по листве, по крупу Фесты. В лесу стало заметно темнее и прохладнее. Бальтазар поежился, втянул ладони в рукава камзола. Хорошее настроение быстро улетучилось, и теперь господин Клаус ощущал скуку.

-Ну и глухомань, - болезненным голосом пожаловался господин Кислинг. – Уж и не припомню, когда в последний раз в такую дыру забирался. И дождь этот треклятый, того и гляди, подхватишь грудную жабу. Пора, пора в отставку.

-Ну что вы, доктор, - равнодушно отозвался Бальтазар (старик обещался покинуть пост по десять раз на дню). – Кто же без вас будет доказывать невежественному населению, что чертей не бывает?

Спина Штефана заметно дрогнула при слове «чертей», но сидящие в коляске господа этого не заметили.

-Что верно, то верно, - вздохнул старик и на этом разговор оборвался.

До самого выезда из лесу, который, нужно сказать, случился отнюдь не скоро, ехали в молчании. Господин Кислинг размышлял, чем бы помочь родившей сына Аннет, живущей с мужем - мелким клерком - в унизительной бедности. Бальтазар вспоминал пылкую Гризетту. О деле, заставившем тащиться в тмутаракань, за всю, весьма долгую, дорогу не обмолвились ни словечком.

Суть дела заключалась в письме, покоящемся ныне в правом внутреннем кармане камзола господина Кислинга. Четвертинка бумажного листа, измятого, затем распрямленного. Писавший письмо явно торопился – буквы кривые, скачут, а в самом конце бедолага влепил кляксу, похожую на печать. Грамотностью сочинитель послания явно не был обременен, и сотрудники Бюро по борьбе с предрассудками вволю посмеялись бы над его штилем, когда б не леденящий душу смысл письма.

Бальтазар пошевелился, кашлянул. Ему (весьма кстати для скромного повествователя, рассказывающего эту историю), вспомнилось, как доктор Кислинг, прочтя письмо, протянул листок младшему коллеге с многозначительным: «Н-да». Что хотел сказать этим «Н-да» господин доктор, Бальтазар понял, пробежав разноцветными глазами неровные строчки Якоба Рваная Щека.

«Милые ученые судари!

Прошу извенить покорностью своей неблоговидную смелость с которой отважылся я оторвать вас от ученых занятий и благ всяких и пишу вам потому что нет сил терпеть и душа от горя закостенелая. Якоб Рваная Щека пишет вам облевается слезами молит приехать как можно скорее пока кровосос не обескровил всех младенцев Потерянной Супони. Три дитяти невиновных уже отошли ангелочки к Господу не успев познать кроме грудей матери детства отрочества зрелости. Деревня наша тихая и горя такого отродясь не было, слезы лили только над гробами дряхлых старцев да старух со впалыми щеками. Младенцы белые облеваются слезами глядят ангелы небесные матери рвут волосы. Луиза уже утопилась, вытащили из колодезя через три дня распухла. Страх теперь здесь в Потерянной Супони навсегда. Родители не ведают как дитя уберечь от лютого зверя. Приезжайте спасите деревню нашу Потерянную Супонь истребите дьяволово семя. Безвинно страдать нет больше возможности. Страх теперь здесь навсегда. Якоб Рваная Щека. (большая клякса)».

Бюро по противодействию мракобесию имело уже достаточный опыт расследования разных дел, которые, на первый взгляд, казались проявлениями чертовщины, но… нет, даже не так: НО! во всех без исключения случаях, основным подозреваемым и виновником оказывался человек. Невиданные злодеяния, которые, казалось, под силу только Диаволу, с легкостью неимоверной исполняла какая-нибудь хрупкая женщина, или полуграмотный, вроде Якова Рваная Щека, деревенский житель.

Но в случае с Потерянной Супонью дела обстояли несколько иначе. Здесь речь шла не о взрослых, половозрелых покойниках, а о беспомощных невинных младенцах.

«Младенцы белые облеваются слезами», - вспомнил Бальтазар, и легкая поземка заструилась по спине: при чтении письма его отчего-то больше всего потрясло, что младенцы – «белые». Молодой человек едва пересилил желание прижаться к боку доктора.

Неужели нашелся на белом свете антихрист в человечьем обличье, способный истреблять младенцев? Якоб Рваная Щека не упомянул, как именно погибли дети, и оставалась надежда, что причиной беды стала болезнь. К чести этих двух господ, и доктор Кислинг, и Бальтазар всей душою жаждали такого завершения расследования. В противном случае, им пришлось бы пережить еще одно горькое разочарование в человечестве.

Лес кончился, дорога вынырнула из еловых зарослей, заструилась по гречишному полю. Дождь кончился, и выглянуло солнце. Через пару минут мрачное настроение путешественников как рукой сняло. Штефан выпрямился на козлах, прикрикнул на Фесту, которая побежала шустрее.

Бальтазар взглянул на спутника, поразившись произошедшей с доктором Кислингом переменой. Только что рядом с ним сидел старик-брюзга, которому весь свет не мил, а теперь вот моложавый пожилой мужчина с блестящими глазами.

-Ну-с, господин Клаус, теперь дело веселее пойдет, - сказал доктор, подставляя солнцу лицо. – Глядишь, скоро будем в этой Супони, отужинаем, выспимся, наутро изгоним чертей из дураков и домой.

-Хорошо бы, доктор.

-Надеюсь, в этой деревне найдется вино.

Бальтазар усмехнулся.

-Медовуха наверняка найдется, - он кивнул на гречишное поле.

При слове медовуха спина Штефана оживилась, но ни Бальтазар, ни доктор Кислинг снова этого не заметили.

-Медовуха – это для студентов, для мужей – вино, - назидательно отозвался господин Фредерик.

Бальтазар скосил на старшего товарища глаза, улыбаясь в душе: он-то знал, что доктор от медовухи не откажется.

Здесь автор вынужден сообщить, что господа замолчали, а дорога через гречишное поле тянулась и тянулась бесконечно под голубым небом. Читатель может обвинить сочинителя в том, что господа замолчали, не найдя темы для разговора, не завели философского диспута, или, на худой конец, не принялись обсуждать предстоящее в Потерянной Супони расследование. Что поделать! Читатель – Царь, а автор – его преданный слуга, и обязан принимать суровое порицание с покорно опущенной головою. Да, к сожалению для автора, Бальтазар и доктор Кислинг умолкли, а Штефан, не говоря уже о Фесте, не промолвили за всю дорогу и полсотни слов. Чем занять воображение Читателя, пока четверо путешественников пробиваются к забытой Богом деревеньке со странным названием – Потерянная Супонь? Рассказать о шмелях да пчелах, напуганных дождем, а теперь мало-помалу вылетающих из своих укрытий? Или описать тело младенца, найденное в Потерянной Супони в ведре колодца, что неподалеку от дома жирного Ганса; колодца, в котором еще через три дня утопилась мать младенца, Луиза? Но-но, обожди, торопливое перо! Обо всем – по порядку. Для начала, чтобы не ждать, пока коляска Фредерика Кислинга одолеет гречишное поле, автор, силою, данною ему Царем-Читателем, передвинет время вперед и сделает так, что путешественники очутятся у моста через темную реку, за которой мерцает парой-тройкой огней деревня Потерянная Супонь.

Глава вторая

В деревню въехали в сумерках. Дома выстроились вдоль единственной улицы черными рядами: приземистые и высокие, с деревянными петухами на крышах, сейчас больше напоминающими черных воронов. Улица заканчивалась подобием площади, окруженной церковью, да тремя двухэтажными добротными домами. Посреди площади возвышался помост с виселицей, а еще поодаль – кострище.

Тишина навила над Потерянной Супонью, и неясно было, всегда ли здесь такое безветрие, или деревня затаилась, разглядывая чужаков.

Как тут не почувствовать себя неуютно? Даже лошадь Феста старалась тише стучать копытами по дощатому настилу дороги.

-Экое кладбище, - шепнул доктор, доставая из кармана очки.

Бальтазар мысленно согласился с товарищем: не верилось, что в Потерянной Супони кто-то живет, так мрачно и тихо было вокруг. Хоть бы петух крикнул, хоть бы кошка пробежала по площади.

Коляска остановилась, Штефан распрямился, оглянулся на доктора с довольным выражением на круглом простодушном лице.

-Приехали, сударь.

-Вижу, вижу, любезный. Пойдемте же, Бальтазар.

Доктор закряхтел, вылезая из коляски. Видит Бог, к этому моменту путешественники готовы были одолеть еще такое же расстояние, каковое было ими покрыто, лишь бы не останавливаться в этом месте.

Бальтазар и доктор Кислинг замерли у коляски, разглядывая: доктор – дома и церковь, молодой человек – виселицу.

Штефан принялся было доставать из задней части коляски дорожный сундук с багажом, да остановился, решив, что доктор и его спутник могут и передумать ночевать в этом запечье.

Доктор, размышлявший, в какой из троих домов, собственно говоря, постучаться, принял наконец-то решение и направился к крайнему от церкви строению.

Вежливый стук в дощатую дверь поглотила тишина. Снова стал накрапывать дождь, через минуту превратившийся в сущий ливень. Доктор вновь постучал. Дом ответил гробовым молчанием. Бальтазар поднял воротник камзола, надвинул на уши треуголку.

-Что за чертовщина? Эй, хозяева!

Господин Фредерик, лицо которого заливала вода, забарабанил в дверь изо всех сил. В глубине дома появился огонек свечи, замельтешил, задвигался, затем - исчез. У двери послышался шум, точно кто-то отпирает засов.

«Или снимает со стены колун», - подумалось Бальтазару.

Путешественники ожидали, что дверь вот-вот отворится, но шум стих, а дверь так и не открылась. Доктор Кислинг, определенно, выходил из себя. Борода его намокла, с нее потоком стекала прямо за воротник холодная вода, а очки запотели.

-Откройте дверь, здесь дождь! – крикнул доктор.

За дверью по-крысиному зашебуршало, затем раздался грубоватый голос:

-Кто там?

-Господин, - взмолился доктор Кислинг, взглянув на Бальтзара. – Мы прибыли из города по важному делу, нам нужен ночлег. Я заплачу…

Дверь отворилась. Появившийся перед путешественниками господин был явно не настроен шутить. В левой руке он сжимал топор, в правой - свечку.

-Из города?

-Из города, господин, - поспешил сообщить доктор Кислинг. – Ехали два дня и дьявольски устали…

-Не упоминать! – мужчина резко оборвал его. – Не упоминать князя скверны у порога моего дома!

-Прошу простить, - взмолился господин Фредерик, голова которого, залитая водою, стала похожа на голову высунувшейся на поверхность пруда лягушки.

Хозяин дома высунулся из двери, поднес свечу к лицу доктора, затем таким же образом изучил Бальтазара.

-Там кто?

-Это мой слуга, Штефан. И лошадь.

Мужчина поднял свечку над головой и посторонился.

-Можете войти.

Путешественники очутились в освещенной одной лишь свечкой просторной комнате, с камином, дверями в смежные помещения и с лестницей, ведущей наверх.

-Мария, зажги факел, - крикнул мужчина.

Дом благополучно проглотил его крик, оставив тишину.

-Мария.

Где-то наверху раздался топот босых ног, потом до слуха путников донесся девичий голос:

-Что случилось?

-К нам гости.

-Гости?

В голосе скрытой за темнотой девушки нетрудно было прочесть изумление.

-Я не готова!

-Уже легла, - пробормотал хозяин. – Что ж. Потерпите, господа. Я справлюсь сам.

-Не утруждайте себя, - отозвался доктор Кислинг.

-Да, не стоит, - пробормотал Бальтазар, в голове которого, отзываясь во всем теле приятной истомою, все еще звучал голос неведомой Марии. В придорожном трактире, где молодой человек познакомился с Гризеттой, все начиналось примерно также.

Мужчина со свечкой шагнул к одной из дверей и исчез за ней. Путешественники очутились в темноте. Слышно было, как наверху ходит по деревянному полу Мария, а в чулане (или что там у него?) возится хозяин дома.

Бальтазар решил, что кроме этих двоих в доме никто не живет, но ошибся. Разбивая тишину на осколки, наверху раздался крик младенца и, - через мгновение – нежное, несомненно, материнское, воркование. Господин Клаус приуныл: он ожидал, что таинственная Мария окажется дочерью этой мрачной личности со свечкой, а не его законною супругой.

Когда только младенец примолк, дверь чулана распахнулась, и в комнату хлынул свет. С непривычки, свет этот показался путешественникам ярким, как сияние.

Стуча по полу тяжелыми (не иначе, деревянными), башмаками, мужчина проследовал к камину и закрепил факел в зажиме.

Теперь у всех троих появилась возможность разглядеть друг друга. Мужчина оказался пожилым, с объемистым пивным животом, с короткими усиками под плотной ниткой губ, с отвислыми щеками. Смотрел он настороженно и, как показалось доктору Кислингу, печально. Бальтазар же решил, что этот человек смотрит на них с неприятием.

-Доктор Фредерик Кислинг, магистр Бюро по борьбе с мракобесием, это мой коллега господин Бальтазар Клаус.

Бальтазар учтиво поклонился. Хозяин дома кивнул в ответ и представился:

-Отец Генрих Берн, настоятель местного храма.

Бальтазар едва не выронил треуголку, пораженный, что перед ним духовное лицо. Кем, в таком случае, приходится этому человеку женщина наверху и ее ребенок?

Доктор Кислинг также находился в некотором смятении. Следует сказать, что он, с подачи своего неверующего отца, с детства презирал духовное сословие. Став впоследствии кавалером Красной Ленты, он мог позволить себе собственное мнение и считал, что Бюро по борьбе с мракобесием, на самом деле, должно бороться не с чертями, вампирами и вурдалаками, коими наполнено темное народное сознание, а именно со святою церковью.

-Что же … э… господин Берн, мы счастливы оказаться под вашей крышей.

-Я счастлив не меньше, - ответил отец Берн голосом, намекающим на противоположное. От него, похоже, не укрылось нежелание доктора Кислинга обращаться к нему, как подобает – «отец».  – Однако ваш слуга до сих пор мокнет под дождем. Пригласите его, у нас имеется отдельная комната. А лошадь пусть сведет на конюшню.

Бальтазар шагнул к двери, впустил в помещение шум дождя.

-Штефан, - крикнул молодой человек в темноту. – Иди сюда.

Послышались торопливые шаги по лужам и терпеливый малый, мокрый до нитки, появился на пороге.

-Да сударь?

- Сын мой, - обратился к нему отец Берн. – Пойдем со мной, и я дам тебе факел, чтобы ты мог управиться с лошадью.

Отец Берн не только дал Штефану факел, но и вызвался проводить его до конюшни. Для этого он надел кафтан из домотканой ткани и остроконечную вязаную шапку.

Пока Штефан и священник отсутствовали, доктор Кислинг и Бальтазар присели к столу, расположившемуся посреди помещения, и стали таращиться в темное пятно окна. Молодой человек с трудом подавлял зевоту, да и господин магистр вовсю боролся со сном.

Когда возвратились Штефан и отец Берн, господа из города почувствовали себя настолько измотанными, что дружно отказались от ужина и попросили поскорее сопроводить их до постелей.

Отец Берн не стал спорить, взял канделябр с тремя свечками и отвел гостей в комнаты наверху, в которых, кстати сказать, их уже ждали чистые постели. Доктор Кислинг захрапел, как только его, еще влажная, голова коснулась подушки. Бальтазар заснул минутой позже, успев подумать, что постели им с доктором подготовила Мария, по всей видимости, жена человека, дававшего обет безбрачия.

Глава третья

Ночь прошла спокойно. Отменно отдохнули все – доктор, его молодой коллега, кучер Штефан и лошадь Феста. Никаких тревожных сновидений, поскрипываний половиц, неожиданных вскриков то ли птицы, то ли зверя.

Наутро, выспавшиеся и полные сил, доктор Кислинг и Бальтазар спустились вниз. Доктор надел отменного качества жилетку, а Бальтазар украсил грудь синим галстуком. Их уже поджидали хозяева дома. Отец Берн поспешил навстречу, приветливо улыбаясь, протянул руку сначала доктору, затем – Бальтазару. Мария слегка поклонилась.

Молодой человек пожал руку священника, одновременно отвечая на поклон стоящей у камина девушки. Мария была довольно недурна собой. Темные волосы обрамляют продолговатое лицо, губы яркие, несколько толстоватые, а глаза насмешливые и, как показалось Бальтазару, хитрые.

-Прошу, господа, откушать, что послал Господь, - пригласил священник.

-Благодарю, - доктор Кислинг отодвинул стул и сел неподалеку от дымящейся кастрюли. Бальтазар пристроился у блюда с куриными желудками.

Отец Берн, кряхтя, опустился на стул во главе стола. При дневном свете он показался старее, чем накануне ночью. Для завтрака с гостями священник надел полагающееся по сану облачение, которое, нужно сказать, ему совсем не шло.

Мария осталась стоять.

-Помолимся, - сказал отец Берн и, сложив руки, быстро прочел молитву. – Аминь.

-Аминь, - отозвался Бальтазар.

Доктор беззвучно открыл и закрыл рот: то ли зевнул, то ли хотел что-то сказать, да передумал.

-Мария, пожалуйста, - кивнул девушке священник.

Та проследовала от камина к столу (от взора Бальтазара не укрылось, как покачивались при каждом шаге ее спрятанные за льняной тканью бедра), открыла крышку кастрюли. Комната враз наполнилась пряным запахом похлебки. Мария неторопливо разлила похлебку по мискам.

Бальтазар попробовал первым, на его лице отразилось удовольствие.

-Бесподобно.

-Да, Мария отменно стряпает, - без выражения в голосе сообщил отец Берн. – Дочка, присядь с нами, раздели трапезу.

-Доставьте нам такое удовольствие, - поддержал Бальтазар.

Мария без улыбки присела на краешек стула, но есть не стала.

Доктор Кислинг, расправившись с похлебкой, попросил Бальтазара наполнить его миску куриными желудками и съел около дюжины, запивая весьма недурным вином. Насытившись, он отвалился на спинку стула, глядя в окно, за которым виднелась площадь с виселицей. Потерянная Супонь уже не казалась доктору такой неприветливой и мрачной.

Бальтазар съел несколько желудков и, вытерев губы салфеткой, заявил, что сыт.

Мария поднялась, начала убирать со стола.

Отец Берн кашлянул, затем заговорил, обращаясь к доктору:

-Позвольте полюбопытствовать, магистр, какими судьбами вас с товарищем занесло в нашу деревню?

Доктор Кислинг удивленно поднял брови.

-Господин Берн, мне странно слышать именно от вас этот вопрос.

-Не уверен, что понимаю вас.

Доктор Кислинг взглянул на Бальтазара, затем вновь обратил взор пылающих за стеклами очков, глаз на священника.

-Я полагал, что именно к духовному лицу жители деревень в первую очередь обращаются в минуты душевной скорби и смятения.

-Так и есть, - спокойно отозвался отец Берн. – Только причем здесь Бюро по борьбе с мракобесием?

-Преподобный, - подал голос Бальтазар, - А разве в вашей деревне не происходило в последние недели нечто необычное и, я бы сказал, жуткое?

Мария, вернувшаяся на свое место у камина, чихнула.

-Простите.

Отец Берн уставился на Бальтазара.

-Сын мой, дорога жизни полна опасностей и мрака и на ней нас ежесекундно поджидает нечто необычное и жуткое.

-Мы приехали из-за этого, - насупился доктор и бросил на стол желтый бумажный листок.

Мария приблизилась к столу, передала листок отцу Берну, тот быстро пробежал письмо глазами. На его лице не отразилось ровным счетом ничего.

-Ясно. Мария, передай это обратно доктору.

Девушка вернула письмо Якова Рваная Щека Кислингу. Когда она проходила мимо Бальтазара, тот не удержался и скосил глаза, осмотрев весьма симпатичную заднюю сторону Марии.

Доктор Кислинг удивленно смотрел на священника. Отец Берн начинал казаться ему вполне здравомыслящим человеком, а не одним из тех параноиков и фанатиков, которыми обыкновенно являются деревенские падре.

-Магистр, боюсь, вы совершили ваш путь напрасно.

-Отчего же?

-На то есть две причины. Главная – в нашей деревне нет мракобесия и к гибели несчастных младенцев все относятся более чем разумно. А вторая причина – Яков Рваная щека – это местный дурачок, бедняга, лишенный разума.

-Но мертвые младенцы в вашей деревне есть? – спросил Бальтазар.

-Младенцы есть.

В эту секунду наверху раздался детский плач. Лицо отца Берна передернулось, губы скривились, он бросил на Марию испуганный взгляд. Девушка, сорвавшись с места, побежала вверх по лестнице, стуча деревянными башмаками.

-Младенцы есть, - повторил святой отец, отпивая из кружки (зубы стукнули о глину). – Но в их гибели нет ничего сверхъестественного.

-Это понятно, - доктор Кислинг взмахнул рукой. – Чертей не бывает. Нас интересует, что думает обо всем этом население деревни и не собирается ли оно сжигать или вешать ни в чем не повинных людей. Наша задача – выявить истинную причину гибели младенцев и не позволить совершиться дикому самосуду.

-Это благородная миссия, уважаемый магистр, - улыбнулся отец Берн. – И я очень рад, что вы приехали. Но, уверяю вас, в Потерянной Супони нет ни одного человека, за исключением болезного Якова, который верит в то, что младенцев уничтожил диавол или какая-нибудь ведьма.

Доктор Кислинг, беседуя со священником, все более уверялся в том, что их миссия подходит к концу. Можно приказать Штефану запрягать Фесту: в деревне, где такой разумный пастырь, едва ли найдется место мракобесию.

Бальтазар также склонялся к этой мысли, но на всякий случай, продолжил расспрос:

-Преподобный, но отчего, по-вашему, погибли младенцы?

Священник сцепил пальцы на груди, покачиваясь на стуле, так похожий сейчас на бродячих выпивох-монахов, каковыми их рисуют в предосудительных книжках.

-Сказать по чести, я не знаю, - ответил он. – Полагаю, это оспа.

-Оспа, - эхом отозвался доктор Кислинг. Именно про оспу он и подумал после первого же прочтения письма. Ну, в этом доме мракобесием и не пахнет, если, конечно, не считать мракобесием веру в страсти Христовы.

-Да, оспа. Возможно, какая-то иная болезнь. Но – болезнь.

Доктор Кислинг торжествующе взглянул на Бальтазара.

-Похоже, господин Клаус, мы зря растрясали кости, пробираясь в Потерянную Супонь. Кстати, преподобный, отчего ваша деревня так называется? Все дорогу ломал голову.

-Очень просто, - отец Берн отпил из стакана молока, промокнул губы салфеткой. – В стародавние времена здесь проезжал король со своим обозом, и потерял супонь.

-ВЫ КТО ТАКИЕ?! ВЫ КТО ТАКИЕ, Я ВАС СПРАШИВАЮ?!

Бальтазар подскочил с места, доктор Кислинг едва не упал со стула и, расширив до предела глаза и слегка приоткрыв рот, смотрел на ворвавшегося в дом невысокого пожилого человечка в зеленом сюртуке, с всклокоченной жидкой бороденкой цвета топленого молока. За спиной человечка возвышался настоящий великан: мужчина не меньше семи футов ростом, широкий в кости, с выдвинутой вперед нижней челюстью, отчего лицо великана приобрело непередаваемо-свирепое выражение.

-Успокойтесь, Монтег, - священник приподнялся на стуле. – Это наши гости, доктор Кислинг и … гм … молодой человек…

-Б-бальтазар Клаус.

-И господин Клаус. Они прибыли из города.

-Что они здесь забыли? – выкрикнул коротышка, брызжа слюной.

Священник опустился на стул, и, оттянув воротничок, спокойно произнес:

-Это люди из Бюро по борьбе с мракобесием. Представьте, Монтег, в городе есть и такое.

Коротышка тяжело дышал, переводя взгляд со священника на Бальтазара, затем – на доктора Кислинга (который, нужно сообщить, все еще не пришел в себя, так как не привык к таким манерам) и снова на священника. В изменившихся глазах Монтега Бальтазар прочел, что тот уже догадался о цели прибытия гостей из города, а священник не преминул подтвердить его догадки:

-Господа прибыли к нам, чтобы помочь расследовать гибель наших младенцев.

-Вот как?

Коротышка прошел к столу, без приглашения уселся на свободный стул. Его чудовищный спутник остался стоять у дверей.

«Караулит», - затравленно подумал Бальтазар.

Коротышка немигающе уставился в глаза доктора Кислинга – тот, с трудом, но выдержал этот тяжелый взгляд.

-Но с чего господа решили, что нам нужна их помощь?

Доктор Кислинг прокашлялся и с достоинством сказал:

-Во-первых, я хотел бы знать, с кем имею честь…

-Господин Монтег – староста нашей деревни, - вставил отец Берн.

-Да, я староста, - скривился Монтег.

-Хорошо, - кивнул доктор. – Во-вторых, мы прибыли сюда не сами, нас вызвали.

-Якоб Рваная Щека написал им письмо, - оповестил священник.

Лицо Монтега помрачнело, но он ничего не сказал. Бальтазар боковым зрением заметил, что великан у двери качнулся немного вперед, и это движение вызвало у молодого человека внутреннюю дрожь.

-Да, нас вызвали, и вызов был тревожный. Вот письмо.

Доктор Кислинг сунул руку в карман.

-Что за черт?

Священник поморщился, как от зубной боли.

-Что такое? – грубовато поинтересовался Монтег.

-Письмо. Где письмо? Бальтазар?

-Госпожа Мария передала вам его, доктор, я видел своими глазами, - проговорил Бальтазар.

-Действительно… Но… Но теперь – его нет! – доктор вывернул карман, демонстрируя пустоту.

Монтег ухмыльнулся.

-Вы уверены, что оно вообще было, доктор?

-Конечно, уверен. Наверное, свалилось под стол. Но преподобный самолично читал его.

Все глаза устремились на отца Берна. Тот сидел, склонив голову немного на бок. На лице его застыло блаженное выражение. Бальтазару представилось, что святой отец сейчас солжет, но тот улыбнулся и сказал:

-Да, я читал это письмо. Его совершенно точно написал Якоб Рваная Щека и послание сие гм… довольно тревожно звучит.

-Что же накарябал этот болван? – осведомился Монтег. – Вы позволите? Я еще не завтракал.

Он взял с блюда куриный желудок и стал есть.

-Якоб написал, что наших младенцев убивает кровосос. Согласно терминологии этого бедного мальчика, он, вероятно, имел в виду вампира.

-Вампира?!

Монтег вдруг откинулся на спинку стула и заржал как взбесившаяся лошадь. Доктору Кислингу открылось весьма неприятное зрелище: гнилые коренные зубы старосты с прилипшими к ним кусочками мяса. Старый магистр понимал, что, по большому счету, это здоровый смех – смех над мракобесием, но … Но кусочки мяса в зубах – это … это отвратительно.

-Отчего же, по-вашему, погибли младенцы? – доктор Кислинг почти дословно повторил вопрос, который не более получаса назад Бальтазар адресовал отцу Берну.

-А черт его знает, - выдавил Монтег, вытирая выступившие на глаза слезы. – Давно так не смеялся, спасибо. Отчего, спрашиваете, умерли младенцы? От разных причин. Один захворал, другой подавился, а третьего мать придушила.

-Мать придушила? – ахнул Бальтазар.

-А кто знает, - взглянул на него Монтег. – Может и придушила. Луиза, которая утопилась. Она ведь с головой, того, не особо дружила.

-Преподобный считает, что дети погибли от оспы, - сказал доктор Кислинг.

-Я не врач, магистр, - поспешил откреститься падре.

-Он не врач, - согласился Монтег. – У нас в деревне вообще нет врача.

-Теперь есть, - веско сказал доктор Кислинг и показал рукой себе на грудь.

В глазах Монтега на секунду сверкнул злобный огонек, затем – погас. Староста ухмыльнулся.

-Вы-то врач, дорогой Гость из Города, да вот только что вы будете разглядывать? Младенцы-то тю-тю. Похоронены. Отец Берн, кстати, службу по ним и отслужил.

Преподобный скорбно склонил голову.

-Похоронены – и правильно, - доктор Кислинг снял очки, потер переносицу. – Тела необходимо предавать земле, чтобы не начался мор. Скажу вам откровенно, господин Монтег, ваши манеры показались мне отвратительными…

Староста развел руки в стороны, как бы говоря: «Да, вот такой я, что же с этим поделать».

-Но я признаю ваше здравомыслие, и не вижу смысла оставаться более в вашем захолустье. Сейчас я прикажу слуге запрячь лошадь, и мы с Бальтазаром отправимся в обратный путь.

Доктор Кислинг поднялся.

Староста смотрел на него, не мигая.

-Бальтазар.

Молодой человек также поднялся.

-Секундочку, доктор, - неожиданно обратился к Кислингу Монтег. – Тут возникла одна проблема… Увы, весьма серьезная проблема.

-Что такое? – удивился доктор Кислинг.

-К сожалению, ваш слуга не сможет отправиться с вами.

-Но почему?

-Сегодня утром… Как же неприятно мне вам это говорить! Сегодня утром его обнаружили в конюшне. Он мертв, доктор.

Глава четвертая

Монтег, к счастью, не стал сопротивляться осмотру тела несчастного Штефана, которому даже автор сей повести не дал произнести хотя бы пару достойных фраз, одни только: «Да, сударь», «Нет, сударь».

В конюшню сначала вошел староста со своим спутником-великаном, затем доктор Кислинг, лицо которого превратилось в скорбную маску, Бальтазар, мнущий в руках треуголку. Последним ковылял падре, бормоча под нос молитвы.

Беспокойно заржали лошади. Доктор Кислинг узнал Фесту, проходя мимо, дотронулся до ее мягких, ворсистых губ.

Штефан лежал лицом вниз в одном из пустующих денников. Ноги-руки раскинуты, в волосах застряли солома и опилки.

-Боже милосердный, - пробормотал отец Берн, неистово крестясь.

Доктор Кислинг схватился руками за волосы, издал глухой стон.

-Какая беда, - пробормотал он. – Ах, какая беда.

Бальтазар шмыгнул носом.

-Примите мои глубочайшие соболезнования…

-Соболезнования?! – доктор Кислинг с такой яростью обернулся к Монтегу, что попятился не только сам староста, но и его спутник-великан. – Вы говорите – соболезнования? Мы видим перед собой труп молодого, сильного парня, и вы предъявляете соболезнования? Я хочу знать – почему скончался мой слуга! В первую же ночь по приезду в вашу деревню.

-Доктор, взгляните, - подал голос Бальтазар.

У левой руки Штефана лежала опрокинутая деревянная кружка, из которой вытекла какая-то жидкость, иссохшая на полу до желтой корочки. Бальтазар поднял кружку. Доктор Кислинг забыл про препирательства с Монтегом и шагнул к коллеге.

-Что это, Клаус?

Молодой человек понюхал кружку.

-Это медовуха, доктор.

-Медовуха?

Доктор также понюхал кружку.

-Действительно, медовуха.

Магистр поднял глаза и посмотрел на отца Берна.

-Преподобный, вчера ночью вы провожали моего слугу на конюшню?

Святой отец негромко ответил:

-Совершенно верно. Но, когда я оставил бедного юношу, он был жив-здоров, и медовухи при нем не было.

Господин Кислинг на мгновение задержал глаза на отце Берне, затем повернулся к Бальтазару. Молодой человек уже приготовил для старшего коллеги новое дельное предложение.

-Доктор, надо бы перевернуть Штефана на спину.

Магистр кивнул и шагнул к покойнику.

-Постойте, господа, - подал голос Монтег. – Поберегите свои жилы. Остап сделает это гораздо быстрее.

Великан, наклонившись, вошел в денник, отодвинул в сторону Бальтазара, и, подсунув огромные ладони под бок Штефана, одним рывком перевернул покойника на спину.

Доктор Кислинг издал звук, похожий на короткий рык курцхаара; Бальтазар вздрогнул всем телом; отец Берн перекрестился; на лицо старосты набежала тень. Лишь великан Остап остался совершенно невозмутимым.

Горло Штефана было аккуратно перерезано, очень низко, почти у ключичной впадины. Но не это было самым пугающим. Главное, что вывело из равновесия уважаемых джентльменов: посеревшее лицо несчастного кучера и выражение ужаса, навсегда отпечатавшееся на нем.

-Это убийство, - глухо констатировал доктор.

-Убийство, - эхом отозвался Монтег. – В моей деревне убийство.

Староста, и без того не могущий похвастаться ростом, казалось, стал еще ниже. Плечи его опустились, глаза покрылись поволокой. Отец Берн крестился, бормоча под нос молитвы.

-Господа, - пришел в себя Бальтазар. – Сейчас здесь будут проведены следственные действия, поэтому просим вас удалиться.

-Да-да, - встрепенулся доктор Кислинг. – Попрошу вас.

Преподобный сразу развернулся и направился прочь из конюшни.

-Господин Монтег, вас это тоже касается.

-Но, доктор Кислинг, я староста деревни, мне нужно знать…

-Милый мой, - едко промолвил магистр. – С этого мгновения вы уже не только староста деревни, но и подозреваемый в убийстве. Так что прошу вас.

Лицо Монтега искривилось.

-Найдите его, магистр, - звенящим голосом сказал староста. - Найдите убийцу и мы заставим его станцевать самый короткий танец.

-Не сомневайтесь, господин Монтег, найду.

Староста засеменил по соломе к выходу, следом за ним зашагал великан. Бальтазар и доктор Кислинг остались в деннике одни.

Content

Гавриленко Василий Младенцы Потерянной Супони