Зенон Косидовский

Сказания евангелистов

От редакции

Первые главы этой книги Зенона Косидовского были опубликованы в польской периодической печати в 1973–1975 годах. Перевод книги на русский язык осуществлялся параллельно с подготовкой к её изданию в ПНР. При переводе с согласия автора сделаны некоторые сокращения. Автор назвал свою работу «Opowiesci ewangelistow» — «Сказания евангелистов». Однако речь в ней идет не только о четырех канонических евангелиях. В яркой и живой форме Зенон Косидовский рассказывает об истории происхождения книг Нового завета, их мнимых и действительных авторах, об обстановке в раннехристианских общинах, о политической и идеологической ситуации в Римской империи первых веков нашей эры.

История раннего христианства и его источники привлекали и продолжают привлекать внимание исследователей. Историки, лингвисты, археологи, этнографы многих стран, в том числе и Советского Союза, накопили огромный материал, позволяющий сделать определенные выводы о происхождении, характере и авторстве «священных» книг Нового завета. Однако по многим вопросам не существует единой точки зрения. Большинство исследователей сходятся на том, что тексты Нового завета — это не более чем древние литературные памятники, синтетическое соединение древних мифов, библейских пророчеств, описаний исторических событий, произведений фольклора. Зенон Косидовский не только знакомит читателей с точкой зрения и аргументацией многих представителей современной библеистики, но и высказывает свой взгляд по целому ряду вопросов.

Советские читатели с большим интересом и вниманием отнеслись к первому изданию «Сказаний евангелистов», вышедшему в свет в нашей стране в 1977 году. В адрес редакции поступило большое количество писем, в которых высказывались пожелания, делались критические замечания. Некоторые из этих пожеланий и замечаний были учтены в предыдущих изданиях книги. Настоящее издание предпринимается в ответ на многочисленные просьбы читателей.

От автора

Закончив работу над «Библейскими сказаниями», я ни минуты не колебался, по какому пути идти дальше. В заключительном разделе «Библейских сказаний» я вкратце рассказал об иудейской секте ессеев, монастырь и документы которой были обнаружены в Кумране. Верования ессеев во многом поразительно похожи на верования первых христиан. Кто такой Иисус из Назарета — центральная фигура новой религии? Имеются ли доказательства, подтверждающие его историчность? И как случилось, что скромный бродячий учитель, названный своими учениками мессией, похожий на многих других мессий, то и дело появлявшихся в маленькой далекой провинции Римской империи, стал основателем одной из влиятельнейших религий мира? В своей книге я пытаюсь ответить на эти вопросы или, вернее, рассказать, что говорит по этому поводу наука.

Глава 1. Один из миллионов рабов

Что знали римляне об Иисусе из Назарета?

Кто такой был Иисус из Назарета? Существуют ли какие-либо доказательства, подтверждающие его историчность? До конца восемнадцатого и даже ещё в первые десятилетия девятнадцатого века постановка подобных вопросов часто приводила к плачевным последствиям. Излишнее любопытство, желание узнать больше, чем рассказывает Новый завет и церковная традиция, казались правоверным христианам качествами в высшей степени предосудительными, граничащими с ересью. При этом христиане забывали один из своих же догматов, гласивший, что Иисус был не только сыном божьим, но и человеком из плоти и крови, которому было свойственно все то же, что и остальным людям, и который, как все, имел свою биографию. Плоды церковного мракобесия испытали на себе ученые, исследователи эпохи возникновения христианства. Немец Герман Самуэль Реймарус так и не отважился обнародовать результаты своих исследований. Они были опубликованы лишь спустя десять лет после его смерти. А крупнейший немецкий богослов Давид Фридрих Штраус и французский исследователь Эрнест Ренан, которые своими работами об Иисусе завоевали мировую известность и оказали влияние на формирование современных взглядов в этой области, поплатились за свою смелость университетскими кафедрами. Сегодня подобные меры, направленные на подавление свободы научного поиска, отошли в прошлое, во всяком случае в столь неприкрытой форме. Наступило время широких, ничем не ограниченных исследований. В результате коллективных усилий историков, религиоведов, филологов, археологов и ученых ряда других специальностей возникла богатейшая литература, проливающая, благодаря многим открытиям, совершенно новый свет на все эти проблемы. Христианская традиция в доказательство исторической достоверности существования Иисуса ссылалась на сохранившиеся до нашего времени тексты нехристианских авторов, чья беспристрастность якобы не вызывала сомнений. Речь идет о трех римских авторах: Таците, Плинии Младшем и Светонии. От первых последователей Христа эти авторы отличались буквально всем: образованием, социальным происхождением, имущественным положением, культурой и религиозными представлениями. Христиане принадлежали к городскому плебсу и гнездились в самых бедных кварталах Рима. Названные же три писателя принадлежали к высшей знати империи. Эти почтенные, одетые в тоги граждане вряд ли могли питать особую симпатию к плебсу, чуждому им нравами и религией; более естественно предположить, что плебс им внушал отвращение. И если такие люди, рассуждали богословы, сочли все же необходимым упомянуть в своих сочинениях о создателе столь чуждой им религии, то это служит лучшим доказательством достоверности существования Иисуса Христа. Все это, однако, было бы убедительным лишь в том случае, если б удалось неопровержимо доказать подлинность этих упоминаний, доказать, что они действительно принадлежат перу названных авторов. Поэтому исследователи, отправляясь в свое долгое странствие по жизненному пути Иисуса, занялись в первую очередь этой христианской традицией и подвергли высказывания трех римских авторов тщательному изучению. Их выводы были обнародованы лишь после долгих лет кропотливых изысканий и не во всех своих деталях встретили единодушное одобрение. Кое-какие вопросы так и не были выяснены окончательно и являются по сей день предметом ожесточенных споров. Отметив, справедливости ради, это обстоятельство, мы попробуем вкратце рассказать о результатах этих исследований, напоминающих порой захватывающее единоборство современной критической мысли с древними головоломками. Начнем с Тацита, крупнейшего историка и писателя Древнего Рима, патриция и консула (около 55-120 годах нашей эры). Примерно в 116 году он опубликовал главное свое сочинение — «Анналы». В книге 15-й «Анналов» дано описание знаменитого пожара, вспыхнувшего в Риме в 64 году и чуть не уничтожившего весь город. Как известно, современники обвиняли императора Нерона в том, что он умышленно приказал поджечь город, мечтая потом построить его заново по своему вкусу. Венценосный безумец, пытаясь отвести от себя подозрения, свалил вину на христиан. В 44-й главе «Анналов» мы читаем:

«Чтобы пресечь слухи, Нерон подставил виновных и подверг самым изощренным казням тех, кого чернь ненавидела за их постыдное поведение и называла христианами. Начало этому названию дал Христос, который был при императоре Тиберии приговорён к смерти прокуратором Понтием Пилатом; временно подавленное пагубное суеверие вспыхнуло снова не только в Иудее, где это зло родилось, но также и в столице, куда отовсюду стекается и находит множество приверженцев всякая гадость и пакость. Вначале схватили тех, кто эту веру исповедовал публично, затем — на основании их показаний — великое множество других и признали их виновными не столько в поджоге, сколько в ненависти к роду человеческому. Казнили их с позором — одевали в шкуры диких зверей и бросали на растерзание собакам, распинали на крестах и ночью поджигали вместо факелов. Нерон отдал для этого свой парк и, кроме того, устроил представление в цирке, где он сам, переодетый возницей, смешивался с толпой или вставал во весь рост на повозке. В итоге, хотя эти люди были виноваты и заслуживали строжайшего наказания, они вызывали сочувствие, ибо гибли не ради блага империи, а из-за жестокости одного человека».

Что можно сказать об этом отрывке? О его подлинности свидетельствует явно враждебное отношение к жертвам Нерона и их вере, презрительно названной «пагубным суеверием». Поскольку невозможно предположить, что это более поздняя христианская вставка, авторство Тацита представляется неоспоримым.

Но тут возникает вопрос: можно ли вообще верить Тациту, когда он пишет, что в Риме жило много христиан, называвшихся так по имени Христа? Сомнения тут вполне закономерны. Известно, что в первом веке нашей эры приверженцы Христа ещё не назывались христианами, а, как мы помним, пожар Рима имел место в 64 году нашей эры. В «Деяниях апостолов» (11:26) мы читаем, что название — или прозвище — «христиане» придумали язычники — жители Антиохии, славившиеся своей насмешливостью. Как оно возникло? Оказывается, «Христос» — это греческий эквивалент еврейского слова «мессия», что значит «помазанный», «намазанный». Людям тогдашнего эллинского мира этот эпитет в применении к приверженцам какого-то Христа казался смешным и нелепым. Сами они намазывались благовониями исключительно из гигиенических или медицинских соображений, это была повседневная косметическая процедура, наподобие нашей чистки зубов, например. Таким образом, прозвище «христиане» значило: «те, кого натирают мазями».

Со временем последователи Христа привыкли к этому глумливому прозвищу и сами начали его употреблять. Но до этого они себя называли «святыми», «братьями», «избранными», «сыновьями света», «учениками», «бедными» и чаще всего «назореями». В Евангелии от Матфея сказано: «И, придя, поселился в городе, называемом Назарет, да сбудется реченное через пророков, что он Назореем наречется» (2:23). А в «Деяниях апостолов» первосвященник Анания говорит о Павле: «Найдя сего человека язвою общества, возбудителем мятежа между иудеями, живущими по вселенной, и представителем Назорейской ереси» (24:5). Мы знаем также, по свидетельствам некоторых отцов церкви, что долгое время последователей Христа называли исключительно «назореями».

Следовательно, в 64 году нашей эры в Риме не было «христиан», как их называет Тацит. Назореи составляли, правда, отдельную секту, но не порывали с иудаизмом. Они считали себя правоверными иудеями и отличались от своих собратьев лишь своим убеждением, что предсказанный библейскими пророками мессия уже явился в образе Иисуса Христа. Неудивительно, что римляне не отличали христиан от иудеев, о чем свидетельствует, в частности, запись Светония, к которой мы ещё вернемся.

В общем приходится отметить, что Тацит, изображая прошлое, не слишком заботился о точности. В начале второго столетия, когда писались «Анналы», в Риме было действительно много последователей Иисуса, которых тогда уже называли христианами. И Тацит просто перенес современную ему обстановку на целых полвека назад. Историк черпал, должно быть, свои сведения у самих христиан. А те рассказывали не только о гибели многих своих ни в чем не повинных единоверцев во время пожара, но заодно и о смертном приговоре Иисусу, вынесенном Понтием Пилатом при императоре Тиберии, а также о том, что преследуемые Нероном христиане вызывали глубокое сочувствие у тогдашних римлян. Исходя из всех этих соображений, можно заключить, что приведенный выше отрывок текста действительно принадлежит Тациту, но, навеянный рассказами христиан второго века, он неточно воссоздает обстановку 64 года, то есть середины первого века. Следует также отметить, что текст «Анналов» был найден лишь в 1429 году. Мы знаем, как произвольно обращались с подлинниками древние и тем более средневековые переписчики; отнюдь не исключено, что среди бесчисленных поколений переписчиков нашлись люди, которые считали нужным дополнить текст упомянутыми выше подробностями. Возможно, эти более поздние вставки были продиктованы желанием реабилитировать в глазах римлян, перешедших в христианскую веру, их далеких предков, показать, что они питали сочувствие к первым христианским мученикам и непричастны к преступлениям императора Нерона. Вторым римским писателем, упоминавшим в своих сочинениях о последователях Иисуса Христа, был Плиний Младший. Он родился в 52 году, умер около 114 года и был, что стоит подчеркнуть особо, близким другом Тацита. Прочное место в истории мировой культуры он занял благодаря своей переписке, девять томов которой сохранилось до наших дней, в особенности же благодаря отчетам императору Траяну из Вифинии и Понта, где он занимал B 111–113 годах пост римского наместника.

В одном из таких писем-отчетов Плиний Младший пишет о последователях Христа: «Эта вера распространяется повсюду не только в городах и деревнях, но и во всей стране. Храмы пустеют, люди давно уже не совершают жертвоприношений». Несколько дальше мы читаем: «У них есть обычай в определенные дни собираться перед восходом солнца и молиться Христу, как богу».

Некоторые ученые подвергают сомнению подлинность этих строк, утверждая, что их сочинил и вставил в текст Плиния Младшего в шестнадцатом веке Джиокондо ди Верона, взяв за образец слова Феста, сказанные царю Агриппе («Деяния апостолов», 25 и 26). Но мы не будем останавливаться на этой гипотезе, поскольку большинство исследователей склонны считать запись подлинной. Да и нет оснований думать иначе, в этой лаконичной информации не содержится ничего подозрительного, все сказанное там известно и по другим источникам — в самом деле, в начале второго столетия христианство стало распространяться в восточных провинциях Римской империи с такой стремительностью, что языческие храмы пустели на глазах, а люди перестали приносить жертвы старым местным богам. Кроме того, мы узнаем из письма, что приверженцы новой религии собирались перед восходом солнца, чтобы молиться Иисусу Христу как своему богу. Плиний Младший не мог не знать, что происходит в подвластных ему провинциях, и было бы скорее странным, если б он в своих отчетах императору умолчал об этих, столь тревожных для Рима фактах. Итак, как мы видим, имеются достаточные основания для того, чтобы считать приведенные выше строки подлинными. Третий названный нами римский автор, Светоний (около 70-160 годах), тоже вращался в высших придворных кругах и пользовался покровительством Плиния Младшего. В его знаменитом сочинении «Жизнеописание двенадцати Цезарей» (около 121 года) есть две краткие, но красноречивые фразы. В главе об императоре Клавдии сказано: «Он изгнал евреев из Рима за то, что они беспрестанно смутьянили, подстрекаемые каким-то Хрестосом», а в главе о Нероне: «Наказали пытками христиан, приверженцев нового и преступного суеверия».

После тщательных исследований ученые пришли к единодушному выводу, что обе фразы являются подлинными и принадлежат самому Светонию, с той лишь оговоркой, что вторая, несомненно, заимствована у Тацита. Вот, в сущности, все, что сказано о христианах в дошедших до нас текстах римских авторов. Если учесть, что главной целью большинства исследователей было найти нехристианские свидетельства, подтверждающие историчность Христа, то приходится признать, что результаты этих поисков ничтожны. Даже в том случае, если все приведенные выше записи безоговорочно подлинны. Ведь в конце концов, что мы из них узнаем? Все три сделаны спустя восемьдесят с лишним лет после смерти Иисуса и сообщают скорее о христианах, чем о самой личности Христа. Из этих весьма лаконичных сообщений явствует, что в начале второго века христианство имело в Риме довольно много приверженцев, но пользовалось не слишком доброй славой. Правда, и Тацит и Плиний Младший упоминают о личности Христа. Но как же мало они о нем знают! Они посвящают всего несколько слов основателю новой религии, который должен был их заинтересовать хотя бы потому, что в то время уже десятки, а может быть, и сотни тысяч людей почитали его, как бога. К тому же даже то, что они сообщают, явно известно им лишь понаслышке. Насколько смутное представление имели римляне о христианах ещё в 121 году, можно убедиться на примере Светония. Именно в том году он создал свое «Жизнеописание двенадцати Цезарей». Светоний был крупным сановником при императоре Траяне, а император Адриан сделал его своим секретарем. Это открывало ему доступ к государственным архивам и к текущим материалам, освещающим положение дел в Римской империи. Но до чего скудны при всем этом его сведения о христианах! Слово «христиане» он, по мнению ученых, просто повторяет за Тацитом. Это предположение подтверждается тем, что в главе об императоре Клавдии Светоний не отличает христиан от иудеев, а о Христе рассказывает, что он находился в то время в Риме и беспрестанно сеял среди евреев смуту.

Светоний считается серьезным, добросовестным историком, и ученые не могли поверить, что он настолько поддался вздорным слухам. Предполагали, что в его сообщении кроется все же какое-то зерно истины, что речь идет, быть может, не об Иисусе Христе, а о другом человеке, по имени Хрестос. Автор книги «Тайна Иисуса» П. Л. Кушу указывает, что в ту пору это имя было очень распространено среди рабов и вольноотпущенников. Иначе говоря, у нас даже нет уверенности в том, что скупая запись Светония касается именно Иисуса Христа.

А что знали об Иисусе евреи?

Итак, приходится признать, что в интересующем нас вопросе римская историография не оправдала надежд: она сообщает об Иисусе Христе и христианстве до крайности мало. Правда, в защиту римских историков можно привести множество доводов, в частности тот, что римляне и евреи представляли собою два разных, чуждых друг другу мира, далеких один от другого почти как две планеты. Но в таком случае как обстоят дела с еврейской историографией? В конце концов, ведь именно у евреев, очевидцев памятных событий, разыгравшихся вокруг Иисуса из Назарета, были все данные для того, чтобы оставить нам подробное описание хотя бы только судебного процесса в синедрионе[1] или самого акта распятия. Увы, все, чем в этом смысле располагает христианская традиция, сводится к одной-единственной записи в сочинении еврейского историка Иосифа Флавия «Иудейские древности». Кстати сказать, в этом сочинении содержатся ещё две важные для христианства информации: о Иоанне Крестителе и о смерти Иакова, брата Иисуса. Автор «Иудейских древностей» Иосиф Флавий принадлежит к числу самых любопытных людей древности. Его личность была настолько сложна и парадоксально противоречива, что по сей день никто, в сущности, не сумел её разгадать до конца, а мнения о нем бесчисленных поколений историков колеблются от высших похвал до безоговорочного осуждения. Этот многоликий человек провел большую часть жизни в самой гуще бурных событий своего времени, а затем доживал свой век в Риме, в покое и довольствии, пользуясь покровительством трех сменивших друг друга императоров. Он был одним из руководителей иудейского восстания, мужественно боролся с римскими легионами, попал в плен и чудом избежал казни, к которой приговорили остальных иудейских вождей. Судьба удивительнейшим образом благоволила ему и позволяла выпутываться из самых безнадежных положений. Одни объясняют такое везение его поистине дьявольской хитростью и цинизмом, другие говорят, что он превосходил своих современников умом и проницательностью и обладал удивительным умением быстро приспосабливаться к любым обстоятельствам. Действительно, ум у него был острый, отточенный, как лезвие бритвы, но нельзя не учитывать и другую, столь же любопытную черту его характера: он с необыкновенной легкостью завоевывал сердца людей, делая их своими преданными друзьями и покровителями. Соотечественники-современники заклеймили его как изменника и ренегата, но по странной иронии судьбы впоследствии оказалось, что мало у кого есть такие заслуги перед еврейским народом, как у него, автора уникальных исторических сочинений, защитника еврейской культуры и религии.

Иосиф Флавий, как он сам рассказывает в своей автобиографии, родился в год прихода к власти императора Калигулы, то есть в 37 году нашей эры Он с гордостью отмечает, что происходит из знатной семьи первосвященников, а мать его принадлежит к царскому роду Маккавеев. Иосиф с детства отличался необыкновенным умом и способностями; изучал юриспруденцию, увлекался вопросами религии, принадлежал поочередно к нескольким сектам, одно время был священником в иерусалимском храме. В 66 году, когда вспыхнула римско-иудейская война, его назначили губернатором и военным комендантом Галилеи. Несмотря на отсутствие военного и административного опыта, он блестяще справился со своими обязанностями, создал стотысячную армию, организованную по римскому образцу, укрепил города, деревни и горные перевалы, собрал в стратегических пунктах запасы оружия и продовольствия. При этом ему приходилось бороться с личными врагами, усмирять мятежные города, а однажды он отказался повиноваться самому первосвященнику, когда тот, подкупленный иерусалимскими интриганами, попытался сместить его с поста. Император Нерон послал в Иудею для ведения военных действий опытного полководца Веспасиана и его сына Тита; Иосиф возглавлял тогда оборону Галилеи и героически защищался в крепости Иотапата, нанося римским легионам тяжелые потери. В конце концов, однако, крепость пала, и Иосиф вместе с немногими оставшимися в живых защитниками сдался в плен. И тут проявились его умение завоевывать симпатию сильных мира сего, а также его проницательность. Он так понравился сыну Веспасиана Титу, что тот упросил отца не отправлять его в Рим вместе с другими военнопленными, а оставить при себе. И будто бы тогда Иосиф предсказал им обоим, что они станут, один за другим, римскими императорами. С тех пор, вплоть до конца римско-иудейской войны, Иосиф находился в лагере римлян, служа им верой и правдой против своих соотечественников. Неоднократно, особенно во время осады Иерусалима, он выступал в качестве парламентера, призывая повстанцев опомниться и сложить оружие. Евреи считали его изменником, он же утверждал впоследствии, что хотел таким образом спасти свой народ от уничтожения, зная, что римляне правят миром по воле Яхве и борьба против них бесполезна. Веспасиан и Тит щедро вознаградили Иосифа за услуги, оказанные им в Иудее, а также — и прежде всего — за то, что так точно сбылось его предсказание. Они разрешили ему даже носить их родовое имя Флавий, и с тех пор он стал называть себя Иосифом Флавием. В Риме, где он поселился, ему было предоставлено жилье в личной резиденции Веспасиана, он получил римское гражданство, пожизненную пенсию и земельные угодья в Италии и Иудее. Домициан, третий император из рода Флавиев, тоже осыпал его милостями и освободил от налогов.

Иосиф Флавий умер, вероятно, в начале второго столетия; во всяком случае, точно известно, что он жил ещё при императорах Нерве и Траяне. После смерти ему воздвигли в Риме памятник. Можно ли представить что-либо более парадоксальное, чем этот эпилог жизни человека, который был когда-то священником разрушенного римлянами иерусалимского храма, а затем одним из вождей иудейского восстания, то есть врагом Рима? В римский период своей жизни Иосиф Флавий, будучи человеком богатым и знатным, не поддался, однако, соблазну бездействия, а, напротив, с удивительным рвением взялся за перо. Плодом его многолетнего труда явились два монументальных сочинения: «Иудейская война» и «Иудейские древности» — и две книги публицистического характера: «О древности иудейского народа. Против Апиона» и «Жизнь». Имея доступ к императорским архивам, Иосиф Флавий, несомненно, использовал в своей работе документы, которые впоследствии, среди бурь и катаклизмов Истории, бесследно пропали. К тому же он был ведь не только очевидцем, но и непосредственным участником многих важных событий. Иудейскую войну, например, в особенности же осаду Иерусалима, он, должно быть, воссоздал по собственным каждодневным записям, — ничем иным нельзя объяснить живость, яркость и реализм его повествования. Словом, он стал для многих поколений историков незаменимым источником сведений об истории еврейского народа. Его книгами широко пользовались как языческие авторы (в частности, римский историк Дион Кассий и эллинский философ Порфирий), так и христианские (Ориген, Евсевий Кесарийский и автор латинского перевода Библии — Иероним). Два главных исторических сочинения Иосифа Флавия, переведенные почти на все европейские языки, пользуются огромной популярностью с момента их опубликования и по сей день, вдохновляя писателей, музыкантов и художников всех времен. Итак, напомним, что единственной информацией о Христе, сохранившейся в еврейской литературе, является отрывок из «Иудейских древностей», известный в кругах библеистов под названием «Флавиева свидетельства». Приведем его полностью: «В то время жил Иисус, мудрый человек, если вообще можно назвать его человеком. Он совершал вещи необыкновенные и был учителем людей, которые с радостью воспринимали правду. За ним пошло много иудеев, равно как и язычников. Он и был Христом. А когда по доносам знаменитейших наших мужей Пилат приговорил его к распятию на кресте, его прежние приверженцы не отвернулись от него. Ибо на третий день он снова явился им живой, что предсказывали божьи пророки, так же как и многие другие поразительные вещи о нем. С тех пор и по сей день существует община христиан, получивших от него свое название».

Нетрудно понять, почему христианская традиция придавала этому свидетельству огромное значение. Ведь его автором был еврей, который, несмотря на политическое отступничество, всегда оставался верен религии предков, а кроме того, как историк был хорошо осведомлен обо всем, что в то время происходило в Палестине. Итак, «свидетельство» заслуживало доверия, ибо исходило от человека беспристрастного, не связанного с христианством ни формально, ни эмоционально. Правда, уже в шестнадцатом веке раздавались отдельные скептические голоса, но в общем вплоть до девятнадцатого века никто не пытался всерьез оспаривать подлинность этого отрывка. Сегодня, однако, мы уже знаем точно, что эта единственная еврейская информация об Иисусе является фальшивкой, более поздней вставкой, сделанной каким-то христианским переписчиком. В самом деле, Иосиф Флавий, фарисей и правоверный последователь иудаизма, потомок Маккавеев, член известного рода первосвященников, якобы сообщает, что Иисус был мессией, богочеловеком, что, распятый, он воскрес на третий день. Велика наивность переписчика, вставившего в текст отрывок такого содержания, но ещё более велика и непонятна наивность многих поколений людей, веривших ему. Тем более что, как подчеркивает крупный польский историк религии профессор Зигмунт Понятовский, этот рассказ, вложенный в уста еврея, «почти живьем заимствован из христианского символа веры». Ученые установили даже приблизительное время, когда была сделана вставка. Такие раннехристианские авторы, как Климент, Минуций, Тертуллиан и Феофил из Антиохии, хорошо знали «Иудейские древности», однако ни единым словом не упоминают об этой столь любезной христианским сердцам информации об Иисусе. Невозможно предположить, что они это сделали умышленно, руководствуясь какими-то таинственными соображениями, и напрашивается один-единственный вывод: в тексте «Иудейских древностей», которым они располагали, этого отрывка ещё не было. Его впервые цитирует лишь более поздний писатель, Евсевий, автор первой «Истории христианской церкви», живший в 263–339 годах. Отсюда можно заключить, что вставка была сфабрикована каким-нибудь переписчиком на рубеже третьего и четвёртого веков. Любопытный материал для дискуссии о «Флавиевом свидетельстве» дает крупный раннехристианский богослов и писатель Ориген, живший в 185–254 годах, то есть раньше Евсевия и до включения в текст «Иудейских древностей» вставки об Иисусе. Из его полемического трактата «Contra Celsum» («Против Цельса») следует, что в имевшемся у него экземпляре «Иудейских древностей» рассказывалось об Иоанне Крестителе и святом Иакове; что же касается Иисуса, то Оригену был, очевидно, известен какой-то иной текст, на основании которого он упрекал Иосифа Флавия в том, что тот не считал Иисуса мессией.

Итак, речь идет о строках, оценивающих Иисуса с позиции неверующего человека. Поскольку в дошедшем до нас сочинении Иосифа Флавия таких строк нет, возник вопрос, каким текстом располагал Ориген. Некоторые библеисты высказали предположение, что речь идет о первоначальном варианте того же «Флавиева свидетельства», отредактированного потом христианским переписчиком. Пытались даже восстановить этот «пратекст», убирая слова о том, что Иисус был предсказанным пророками, воскресшим мессией. Полученный таким образом портрет мудреца и бродячего учителя, каких было тогда в Палестине множество, мог вполне принадлежать перу такого правоверного иудея, потомка первосвященников, как Иосиф Флавий, и мог вызвать возражения со стороны Оригена.

Но эта, столь убедительная на первый взгляд, гипотеза имеет серьезные недостатки. Прежде всего, оказалась несостоятельной сама попытка извлечь из «Флавиева свидетельства» точный «пратекст». Библеистам, несмотря на тщательное изучение языка и стиля Иосифа Флавия, так и не удалось прийти к единому решению. Их варианты текста настолько различны, что приходится подвергнуть сомнению не только самый метод, но и его теоретические предпосылки. Если при сегодняшнем уровне филологической науки нельзя получить общий результат, то, быть может, «пратекста», написанного Иосифом Флавием, никогда не существовало вообще?

Против всей гипотезы говорит также контекст, в котором находится «Флавиево свидетельство». Дело в том, что абзацы, предшествующий ему (3, 2) и следующий за ним (3, 4), составляют, несомненно, одно сюжетное целое, повествуя о волнениях среди евреев и о других иудейских проблемах. «Свидетельство» совершенно неожиданно, не к месту, можно сказать, бесцеремонно разрывает связное повествование, а это значит, что оно насильно, вопреки логике, втиснуто в чужой текст не слишком искусным фальсификатором; приписывать авторство столь неумелой и неудачной вставки самому Иосифу Флавию было бы просто нелепо.

Здесь, пожалуй, уместно вкратце рассказать о значительно более подробном рассказе об Иисусе, который содержится в древнерусском переводе «Иудейской войны», сделанном, по всей вероятности, в одиннадцатом или двенадцатом веке по поручению киевского князя Ярослава. В четырех отрывках деятельность Иисуса Христа и его жизнь представлены в совершенно неизвестной версии, которая во многом отличается от канонических евангелий. Вокруг этих отрывков долго велись полемические баталии, но в конце концов ученые пришли к выводу, что все это более поздние вставки, сделанные славянскими переводчиками, которые черпали сведения из апокрифических евангелий[2].

Итак, единственное сообщение об Иисусе еврейского автора оказалось просто-напросто фальшивкой. Это и странно, и весьма любопытно. Ведь в самом деле Иосиф Флавий, священник иерусалимского храма, который так глубоко интересовался религиозными движениями своей страны, что сам был по очереди фарисеем, саддукеем[3] и ессеем, не упоминает ни единым словом об Иисусе и его драматической судьбе. О тех трех сектах он пишет много и со знанием дела, а об учении, чудесах и воскресении пророка из Назарета он словно бы и не слышал никогда. А другие крупные еврейские писатели того времени? Оказывается, и они тоже хранят полное молчание. Возьмем, например, заклятого врага Иосифа Флавия Юстуса Тивериадского, автора «Иудейской войны» и «Летописи царей иудейских». Эти сочинения, правда, до нас не дошли, но константинопольский патриарх, живший в одиннадцатом веке и державший их в руках, утверждает, что Юстус ничего совершенно об Иисусе не написал.

Ну и, наконец, Филон Александрийский, один из крупнейших еврейских философов и мыслителей, немало способствовавший и формированию некоторых идей христианства. Этот раввин, посвятивший всю свою жизнь задаче примирения иудаизма с греческой философией, оказал огромное влияние на «новозаветных» авторов — Иоанна и Павла. Достаточно сказать, что благодаря ему перешла в христианское богословие греческая идея логоса. Филон родился лет на тридцать раньше Иисуса и пережил его примерно лет на двадцать. Будучи раввином и прославленным толкователем священного писания, он вместе с тем активно участвовал в событиях своего времени, тем более что его племянник Тиберий Александр занимал в 46–48 годах высокий пост прокуратора Иудеи. Филон жил в Александрии, но часто приезжал в Иерусалим, где у него было много родных и знакомых. В одном из своих многочисленных трактатов — «О созерцательной жизни» — он описал деятельность «терапевтов» — религиозной секты, во многом напоминавшей ессеев и первых христиан. И тем не менее в его огромном по объему литературном наследии, посвященном главным образом вопросам религии и правлению Понтия Пилата, совершенно ничего не говорится об Иисусе. И так во всей религиозной литературе евреев, за исключением Талмуда, но о Талмуде у нас будет разговор особый. Поскольку нас так разочаровали соотечественники и соплеменники Иисуса, то грех обижаться на римлян и греков. Правда, как уже говорилось, Тацит, Плиний Младший и Светоний оставили краткие записи на интересующую нас тему, но там речь идет не столько об Иисусе, сколько о существовавших уже тогда христианских общинах. К тому же все три текста довольно поздние, они были написаны спустя восемьдесят с лишним лет после распятия. А более ранние писатели, как Плиний Старший (23–79), Марциал (40-103), Плутарх (46-120) и Ювенал (около 60- около 140), описывая значительно менее важные события, обходят молчанием потрясающую историю мессии из Назарета.

Тех, кто безоговорочно верит всему, о чем рассказывается в евангелиях, должен насторожить тот факт, что в еврейских летописях нет ни слова о наступившем якобы в момент смерти Иисуса трехчасовом солнечном затмении, о душах умерших, покинувших могилы, и прежде всего о том, что драгоценный занавес, святая святых Иерусалимского храма, разорвался в тот миг пополам. Трудно поверить, чтобы ни один еврейский летописец не счел этих явлений — если б они действительно имели место — достойными упоминания. Что же касается солнечного затмения, то о нем ничего не знает даже славившийся своей научной добросовестностью Плиний Старший, хотя он посвятил солнечным затмениям целую главу своей «Естественной истории». Библеисты задумывались, разумеется, над причинами этого загадочного молчания. Католический писатель Даниель-Ропс, автор известной монографии об Иисусе, дает этому следующее объяснение: «Для среднего гражданина Рима времен императора Тиберия то, что произошло в Палестине, значило не больше, чем значило бы для нас появление какого-нибудь пророка на Мадагаскаре или на острове Реюньон». А вот ещё более красноречивое высказывание польского ксендза Павла Штейнманна, автора книги «Павел из Тарса»: «В 30 году нашей эры Иисус погибает распятый, как раб, один из миллионов рабов, живших в Римской империи. Палестинские евреи едва заметили это событие. Если оно и произвело какое-нибудь впечатление, то разве в Италии, Греции, Малой Азии и Египте цивилизованных людей интересовали иудейские дела? Что стоил этот труп в государстве, где правил Тиберий, а предстояло править Калигуле, Клавдию и Нерону? Что значит гибель одного человека в мире, в котором все обагрено кровью?» Оба автора невольно раскрывают психологический процесс искажения потомками пропорций в оценках событий прошлого. Пораженные грандиозной исторической карьерой христианства, его верные адепты никак не могли поверить в скромный и естественный характер его истоков. Склонность к гиперболизации значения и мифологизации всех деталей, связанных с жизнью основателя новой религии, мы наблюдаем не только у христиан, но и у последователей всех других религий мира. И вот молчание авторов, проигнорировавших не только чудеса вроде разрыва занавеса и солнечного затмения, но и самую личность Иисуса, ясно показывает нам пропасть между исторической действительностью и фантазией раннехристианских общин, вращавшихся в заколдованном кругу своих экзальтированных верований; между равнодушным греческо-римским окружением и горсткой сестер и братьев во Христе, упивавшихся красотой своих неземных мечтаний. Тот полный чудес мир, в котором бог умер, распятый на кресте, а потом воскрес, казался им более реальным, чем мир, в котором они действительно жили изо дня в день. Между тем для язычников и иудеев распятый Иисус был, как выразился Павел Штейнманн, лишь «одним из миллионов рабов, живших в Римской империи».

Молчание и наветы

Некоторые библеисты, не желая мириться с полным отсутствием сведений об Иисусе у древних авторов, тешат себя предположениями, что литература о нем, вероятно, все же существовала, но погибла в политических бурях, сотрясавших тогдашний цивилизованный мир. Во время пожара Рима при императоре Нероне сгорел весь государственный архив, в котором, возможно, находились такие документы, например, как отчеты Понтия Пилата. В 70 году Тит захватил и разрушил Иерусалим. Вместе с храмом и близлежащими постройками сгорели, может быть, и протоколы суда синедриона над Иисусом. Война в Палестине — кровавая, жестокая, разрушительная — продолжалась семь лет. Сотни тысяч евреев были казнены или угнаны в плен. Римляне методически уничтожали в Палестине все храмы, сжигали на кострах хранившиеся там священные книги и документы. Одновременно с распространением христианства росла оппозиция против него в среде римских и греческих писателей и философов. Возникла огромная литература, которая полемизировала с доктринами новой религии, боролась против её растущего влияния, высмеивала и клеветала на нее. Заняв господствующее положение, христианская церковь начала безжалостно уничтожать такого рода сочинения, создав тем самым у потомков иллюзию, что она не встречала в своем развитии сколько-нибудь серьезного сопротивления со стороны образованных кругов общества и что в этом отношении её история протекала бесконфликтно. Показателен в этом смысле пример Порфирия, философа-неоплатоника третьего века нашей эры. Он написал против христианства 15 томов сочинений и полемических трактатов. В пятом веке по приказу римского императора Валентиниана третьего все они были сожжены на костре, так что от них не осталось и следа. Среди преследуемых церковью авторов особой известностью пользовался греко-римский философ Цельс, стоик и платоник, друг императора-философа Марка Аврелия, один из опаснейших идейных противников христианства. Полемический диалог Цельса «Правдивое слово» (около 177 года), яростно атакующий христианство, произвел якобы такое впечатление, что многие христиане отреклись от новой веры. Этот трактат разделил участь ему подобных, то есть бесследно исчез. Но по иронии судьбы его содержание сохранил для потомства Ориген. В упоминавшемся уже полемическом сочинении «Contra Celsum» Ориген применяет следующий метод: он цитирует Цельса, а затем анализирует и опровергает его доводы. Цитат так много, что это позволило почти полностью восстановить содержание «Правдивого слова». Цельс прежде всего упрекает христиан в том, что они создали столько противоречивых преданий об Иисусе и столько раз меняли тексты евангелий, что сами вконец запутались. Однако основное внимание в своем диалоге Цельс уделяет вопросу о происхождении Иисуса. Опираясь на слухи, ходившие среди его современников, он утверждает, что мать Иисуса была деревенской женщиной легкого поведения. Её муж, плотник, выгнал её из дому, узнав, что она изменяла ему с солдатом римской армии, неким Панферой, греком по национальности. Оставшись без крова, Мария скиталась по свету и, когда пришло время, в чужой конюшне родила внебрачного ребенка, Иисуса. Иисус, когда подрос, отправился в поисках заработка в Египет и там овладел искусством фокусника. Вернувшись в родную Галилею, он фокусами добывал себе пропитание. Его искусство пользовалось таким успехом, что Иисус возгордился и объявил себя сыном божьим. Цельс приводит в своем сочинении и ряд других оскорбительных для христиан слухов, которые, естественно, возникали в ходе ожесточенной борьбы, какая велась между язычниками и иудеями, с одной стороны, и христианами, с другой, в различных городах Римской империи. Отголоски этой борьбы сохранились в Новом завете. И в Талмуде мы находим ряд замечаний и намеков, связанных с происхождением Иисуса. Исследователи отмечают, что распространению версии о незаконном рождении Иисуса способствовало неслыханное до того в еврейской истории событие: дочь иудейского священника, Мириам бат-Бильга, отреклась от веры предков, чтобы выйти замуж за солдата селевкидской армии. Отождествление её с Марией, матерью Иисуса Христа, было в тогдашней обстановке ожесточенных споров и наветов почти неизбежным. Подобные сплетни оказались очень живучими. Они ходили сотни лет, а затем с новой силой возродились в эпоху Просвещения.

На этом можно закончить поиски подлинного Иисуса в нехристианской литературе. Приходится признать, что они оказались совершенно безрезультатными.

Глава 2. Новый завет и его предполагаемые авторы

Евангелисты писали по-гречески

Поскольку, как мы убедились, греческие, римские и еврейские авторы не сообщают никаких достоверных сведений о жизни Иисуса Христа, то нам остается обратиться к богатой христианской литературе: как к книгам Нового завета, так и к источникам, не включенным в канон и известным под названием апокрифов. Насколько можно доверять всем этим книгам? Ответ на этот вопрос ищут исследователи, представляющие одну из отраслей научной библеистики и сделавшие уже ряд интереснейших, иной раз прямо сенсационных открытий. Но об этом пойдет речь впереди. А пока нам нужно познакомиться с основным документом христианства — Новым заветом.

Новый завет состоит из двадцати семи книг. Это четыре евангелия, «Деяния святых апостолов», двадцать одно послание, авторство которых приписывается св. Павлу, св. Иакову, св. Петру, св. Иоанну и св. Иуде, и «Откровение Иоанна Богослова». Среди библеистов нет единого мнения относительно времени создания этих книг, но в общем принято считать, что они появлялись начиная с 50 года и приблизительно до 120 года нашей эры. Самой древней частью Нового завета являются послания св. Павла фессалоникийцам[4], написанные в 50 году, то есть спустя примерно двадцать лет после того, как, по преданию, распяли Иисуса. Обычно верующие не задумываются над тем, на каком языке был написан Новый завет. Большинство думает, что, как и подлинники Ветхого завета, книги Нового завета написаны на еврейском или арамейском языках. И, вероятно, многие удивятся, узнав, что авторы книг Нового завета говорили и писали по-гречески[5]. Правда, это был не классический греческий язык, а так называемый койне. В эпоху эллинизма, то есть с четвёртого века до нашей эры по пятый век нашей эры, на койне говорили все разноязычные племена и народы, населявшие территории, завоеванные в свое время Александром Македонским, и подвергшиеся постепенно полной эллинизации.

Эллинизм распространил свое влияние и на колыбель латинской культуры, Италию. В эпоху империи в связи с бурным экономическим развитием страны и растущей нехваткой рабочей силы с Востока на Апеннинский полуостров привозили в огромном количестве рабов и ремесленников, используя их на работе в городах и крупных землевладениях. Этот приток чуждых этнических элементов коренным образом изменил облик Италии. Греческий язык стал со временем разговорным языком широких слоев римского плебса. Недаром римский поэт Ювенал (около 60 около 140) жаловался в одной из своих сатир, что в городе стало невозможно жить. Кругом одни греки! О масштабах этого процесса свидетельствует, в частности, то, что на надгробиях рабов и вольноотпущенников археологи находят чаще греческие имена, чем римские. А поскольку христианство распространялось главным образом именно среди этих слоев общества, не удивительно, что первые идеологи христианской церкви говорили и писали по-гречески. Более того, греческий был в ту эпоху языком христианской литургии. Только в четвёртом веке св. Иероним (340–420) перевел Новый завет на латынь (перевод этот известен под названием «Вульгата»), а более трех столетий христиане пользовались греческим текстом Нового завета.

Папирусы и их значение

Разумеется, ни одной подлинной рукописи текстов Нового завета не сохранилось. Тексты, которыми мы располагаем, — это копии, списки. А поскольку переписчикам, как и всем людям, свойственно было ошибаться, то у ученых масса трудностей с вылавливанием в евангельских текстах искажений. Причем не только случайных, но и намеренных, так как переписчики, стремясь пропагандировать собственные доктринальные концепции, нередко без зазрения совести переделывали целые абзацы «священного писания». Пытаясь восстановить первоначальный текст Нового завета, очищенный от случайных ошибок и переделок, библеисты занялись филологическим сопоставлением различных его текстовых вариантов. Долгое время материал для такого исследования был слишком скуден, чтобы можно было установить сколько-нибудь надежный критерий подлинности. Выход из тупика наметился лишь благодаря великим открытиям в Египте. В конце девятнадцатого века археология сделала множество находок, изменивших наши представления о древних цивилизациях. Крупное место среди них занимают обнаруженные в Египте папирусы с любопытнейшими текстами.

Впервые папирусы были привезены в Европу уже в первой половине прошлого столетия, но лишь в конце века исследователи оценили их значение для изучения древней истории. Оказалось, что тексты, записанные на пожелтевших листах, знакомят нас с множеством подробностей повседневной жизни древних народов, о которых, как правило, молчат историки. Это на первый взгляд мелкие детали, связанные с будничными радостями и печалями простых людей той эпохи, но они позволяют нам лучше понять тогдашние обычаи, нравы, общественные отношения, увидеть частную жизнь людей, благодаря чему официальная, так сказать, история обретает живые краски.

Вернемся, однако, к нашей основной теме и выясним, что общего имеет папирология с исследованием Нового завета. Так вот, среди папирусов найдены целые свитки или обрывки с новозаветными текстами. Некоторые из них относятся к третьему и даже ко второму веку нашей эры, то есть они почти на два столетия старше текстов, известных под названием «Ватиканского» и «Синайского» кодексов[6]. Если мы добавим, что в распоряжении ученых ныне имеются для лингвистического сравнительного анализа буквально тысячи фрагментов и ряд полных списков Нового завета, то станет ясным огромное значение папирусов для библеистики. История порой сенсационных открытий в этой области начинается в середине девятнадцатого века, когда немецкий ученый Константин Тишендорф случайно обнаружил так называемый «Синайский кодекс». Молодого теолога и библеиста заинтересовал православный монастырь на горе Синай, в библиотеке которого, по слухам, хранились какие-то древние тексты, в частности уникальные, никому не известные библейские тексты. И хотя тамошние монахи не любили гостей, Тишендорф решил попытать счастья. Ему действительно удалось войти в доверие монастырского начальства и завоевать расположение обитателей монастыря. В библиотеке, однако, он ничего интересного не нашел и готов был уже уехать ни с чем. Но вот чуть ли не накануне отъезда, заглянув в корзину с выброшенными бумагами, Тишендорф с изумлением обнаружил среди не представляющей никакой ценности макулатуры 120 листов с различными фрагментами греческого варианта Библии — «Септуагинты». Самые старые листы относились к четвёртому веку. В награду за открытие Тишендорф получил на руки часть этих текстов и опубликовал их затем в Лейпциге.

Тишендорф ещё дважды предпринимал дальние путешествия в монастырь. В 1853 году он вернулся оттуда с пустыми руками, и в 1859 году повторилось бы то же самое, если бы не буквально анекдотический случай. В день отъезда, сложив вещи и ожидая заказанного верблюда, Тишендорф прогуливался по монастырскому саду. Один из монахов увидел его и пригласил зайти к нему в келью скоротать время за беседой. В келье ученый заметил валявшиеся по углам пожелтевшие от старости листы пергамента. Он подобрал их и начал перелистывать, вначале мимоходом, а затем все внимательнее, стараясь не выдать своего растущего с каждой минутой изумления. В руках у него были обширные фрагменты Ветхого завета и полный, очень древний текст Нового завета, относящийся, как выяснилось впоследствии, к IV веку.[7] Что произошло потом, точно не известно, во всяком случае монахи публично обвинили Тишендорфа в том, что он спрятал за пазуху ценные рукописи и ночью тайком удрал из монастыря. В дело вмешался русский консул, шефствовавший над монастырем, и после длительных переговоров стороны пришли к компромиссу. Тишендорф обязался после научной обработки синайских рукописей передать их царю Александру второму, что он и сделал лично несколько лет спустя, приехав в Царское Село. Синайская рукопись, чисто случайно, почти чудом спасенная для науки, была издана в Петербурге библиофильским тиражом в 300 экземпляров под общим названием «Синайский кодекс» и разослана во все научные учреждения мира. Второе издание вышло в Лондоне в 1911 году.

Огромное впечатление в научном мире произвели также папирусы, или, вернее, обрывки папирусов, найденные в египетских песках двумя молодыми исследователями-англичанами. В 1897 году они вели раскопки в древнем поселении Оксиринхос в 180 километрах к югу от Каира. Плодом их изысканий был жалкий клочок папируса, который, однако, открыл новую эпоху в изучении истории раннего христианства. В нем содержалось семь ранее совершенно неизвестных изречений Иисуса Христа. Наличие подобных текстов именно в этом месте объясняется тем, что в четвёртом и пятом веках в Оксиринхосе существовала большая и очень влиятельная христианская община. В 1897 году эти изречения были опубликованы под заглавием «Logia Jesu» («Фразы Иисуса»). В 1903 году те же английские археологи обнаружили в Оксиринхосе новый обрывок папируса с ещё пятью, тоже доселе неизвестными, приписываемыми Иисусу изречениями. Введенное молодыми англичанами определение «logia» прочно вошло в библеистскую терминологию и стало применяться ко всем высказываниям, приписываемым Иисусу, но не вошедшим в канонические книги Нового завета.

После находок в Оксиринхосе десятилетиями не прекращались поиски, предпринимаемые археологами самых разных стран. О результатах этих поисков свидетельствуют следующие цифры: в настоящее время науке известно около 4 тысяч полных древних списков Нового завета и более 25 тысяч фрагментов.

Все эти текстологические находки, как уже говорилось, дали возможность приступить к лингвистическому анализу «священного писания». Ведь только путем сличения и сопоставления различных копий можно попытаться восстановить подлинный, первоначальный текст Нового завета. Следует сказать, что многочисленные фрагменты новозаветных текстов археологи обнаружили также на остраконах — керамических черепках; на них писали бедняки, которым не по карману был дорогой папирус. Найдено довольно много черепков с различными отрывками из Нового завета и даже почти полный текст Евангелия от Луки, размещенный на десяти остраконах. Интересный и богатый материал для лингвистического анализа Нового завета дало изучение греческих и римских надгробных надписей. Они часто содержат цитаты из «священного писания» в редакции того времени, когда были установлены надгробия. Наконец, для лингвистического анализа Нового завета исследователи широко использовали цитаты из него, которые содержатся в сочинениях «отцов церкви», таких, как Тертуллиан, св. Иероним, св. Августин. Этих цитат так много, что из них можно составить почти весь Новый завет.

Сорок лет господства устной традиции

Прежде чем перейти к характеристике содержания и сущности Нового завета, следует остановиться ещё на одном вопросе, без выяснения которого невозможно правильно оценить Новый завет как исторический документ. Речь идет о том, что первое евангелие, то есть первый документ, описывающий некоторые эпизоды жизни Иисуса Христа, появилось лишь спустя сорок лет после его легендарной смерти. На первый взгляд может показаться по меньшей мере странным, что люди, верившие в божественную сущность Иисуса, так долго не заботились о том, чтобы написать историю его жизни или сохранить какие-нибудь реликвии. Но если мы не будем подходить к вопросу с современной меркой, а попробуем представить себе мышление, быт и нравы первых христиан, то нам станет ясно, что это кажущееся равнодушие к памяти основателя новой религии отнюдь не было вызвано отсутствием пиетета.

Прежде всего, вспомним, что за люди были первые христиане. Тертуллиан, живший на рубеже второго и третьего веков, защищая христиан от нападок языческих памфлетистов, подчеркивал, что они верноподданные ремесленники, исправно платящие подати. В апологетическом диалоге Минуция языческий полемист Цецилий называет христиан жалкой голытьбой и обвиняет их, в частности, в том, что они вербуют себе приверженцев среди самых низких слоев черни, оборванцев и суеверных женщин.

Эти утверждения, как известно, недалеки от истины: первыми последователями Христа были люди в большинстве своем простые и невежественные. Лишь очень немногие из них умели читать и писать. Неудивительно, что они не придавали значения листам пергамента или папируса, покрытым непонятными знаками. Для народов Ближнего Востока главным носителем мудрости поколений был не письменный документ, а устная традиция. Героические события прошлого, религиозные мифы, народные сказки и легенды, передаваемые бесчисленными поколениями певцов, сказителей и проповедников, — вот основное духовное наследие той эпохи. И пожалуй, Иисус (если предположить, что это личность, реально существовавшая) не написал сам — как, впрочем, и Сократ — ни одного слова, не считая нескольких знаков, якобы начертанных им на песке (о чем говорится в Евангелии от Иоанна). Поэтому вполне вероятно, что в течение первых десятилетий после смерти Иисуса его учение распространялось только устно, путем так называемого «катехизиса» (поучения, наставления). Пропагандистами новой веры были бродячие учители и проповедники, чьи имена нам, как правило, неизвестны. Они проповедовали в городах Ближнего Востока, всюду, где при иудейских молельнях возникали группы приверженцев Иисуса. Нравственное учение Христа излагалось в форме легко запоминающихся афоризмов, образчиками которых являются «логии». Эти подлинные или мнимые изречения Иисуса в сочетании с драматическими событиями его биографии обретали живые краски народных притч, и таким образом возникала устная традиция, обладающая явными признаками фольклора. Именно отсюда, из этого с трудом поддающегося ныне расшифровке переплетения изложения действительных фактов с плодами народной фантазии, черпали «биографы» Иисуса материал для своих евангелий.

Существуют, однако, и другие, значительно более веские причины того, что учение Христа не излагалось письменно. Они связаны с тем, что первые приверженцы Иисуса не порывали с иудаизмом. Напротив, они тщательно соблюдали все правила моисеевой религии, посещали храмы и синагоги, словом, подчеркивали свою правоверность на каждом шагу. Даже их вера в приход спасителя-мессии в принципе не противоречила иудейской традиции, поскольку основывалась на пророчествах Ветхого завета. Лишь в одном они отличались от ортодоксальных иудеев: они верили, что предсказанный библейскими пророками мессия уже появился на земле в облике Иисуса Назорея. Иудео-христиане, убежденные, что, признавая Иисуса мессией, они являются ещё более правоверными иудеями, чем те, которые его отвергают, по-прежнему считали своим священным писанием Ветхий завет и совершенно не помышляли о том, чтобы его чем-нибудь заменить. В том, что касалось Иисуса, его жизни и нравственной проповеди, они полностью удовлетворялись устными рассказами. Когда же начали наконец появляться письменные свидетельства, вошедшие впоследствии в Новый завет, они отнюдь не претендовали на то, чтобы заменить Ветхий завет и стать Библией христианства. Они даже не были адресованы верующим, большинство которых, как уже было сказано, не умело читать. Это были в основном публицистические трактаты, имеющие целью доказать языческим памфлетистам и иудейским ортодоксам, что Иисус из Галилеи действительно был мессией. И что характерно: авторы этих трактатов стремились обосновать свою точку зрения, опираясь на авторитет Ветхого завета. Достаточно сказать, что в Новом завете имеется помимо бесчисленных ссылок и упоминаний около трехсот прямых цитат из Ветхого завета. Почему же, однако, эти сочинения стали появляться именно спустя сорок лет после смерти Иисуса? Да потому, что этого потребовала социально-политическая обстановка. В то время в Палестине, как мы уже говорили, шла ожесточенная, кровавая римско-иудейская война, трагическим финалом которой было разрушение Иерусалима. Назореи отказались участвовать в войне, и иудеи объявили их изменниками и ренегатами. Одновременно усиливалась презрительная враждебность к ним со стороны римского и греческого окружения. Так что христианам приходилось защищаться от всякого рода нападок извне, а также укреплять в своей среде веру в то, что истина на их стороне.

Говоря о причинах сорокалетнего отсутствия письменных свидетельств о жизни и учении Христа, необходимо учитывать также настроение, в каком жили назореи после смерти своего любимого учителя. Это было состояние религиозной экзальтации, порожденной верой в скорое возвращение Иисуса, который, вернувшись, осудит неправедных и создаст царство божье на земле. Из Евангелия от Матфея следует, что это должно было произойти совсем скоро. Иисус обещает своим ученикам: «Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят сына человеческого, грядущего в царствии своем» (16:28).

Однако шли годы, люди рождались и умирали, а ожидаемый день господен не наступал. Христиан, с полным доверием ожидавших своего спасителя, начали терзать чувства горечи и сомнения. Они стали задумываться над вопросом, почему Иисус не вернулся на землю, как обещал. Вместе с тем проснулся интерес к его биографии; ведь в том, что он делал, говорил, переживал, скрывается, быть может, разгадка, которая укрепит их пошатнувшуюся веру. В такой обстановке начали появляться описания жизни и учения Христа, задачей которых было отстаивать, объяснять и доказывать, что Иисус действительно был мессией.

В какой степени можно считать достоверными сведения о Иисусе, зафиксированные сорокалетней устной традицией? Защищая некоторые тезисы христианской религии, церковь ссылается часто на авторитет традиции[8], словно это неопровержимая истина. Но известно, что традицию создавал простой народ, склонный к фантазированию, мифологизации, преувеличениям, ищущий в мечтах убежища от нищеты и скудости своей реальной жизни. В те времена люди искренне верили, что знаменитые короли, государственные деятели и мыслители обладают даром исцелять недуги и даже воскрешать мертвых. Более того, верили, что они могут превратиться в богов при жизни или после смерти. Само понятие божественности было тогда совершенно иным, несравненно более земным, чем сегодня. Первые христиане были, естественно, детьми своего века, воспитанными на тех же, что и все, идеях и предрассудках. Но, кроме того, у них были и свои отличительные особенности. Они пребывали в состоянии перманентного экстаза, ожидая в любой момент конца света и установления царства божьего на земле. Неудивительно, что под влиянием этих апокалиптических настроений в представлениях первых христиан стиралась грань между желаемым и действительным.

Основным авторитетом во всем, что касается биографии Иисуса и его учения, была, пожалуй, община назореев в Иерусалиме, во главе которой стоял, по преданию, брат Иисуса, св. Иаков (побитый каменьями в 62 году по приказу первосвященника Анании). Часть этих иудео-христиан, отказавшись участвовать в иудейском восстании, переселилась за Иордан в город Пелла. Те же, кто остался в Иерусалиме, продолжали, вместе с ближайшими родственниками Иисуса, действовать как секта назореев. После казни Иакова они выбрали своим главой двоюродного брата Иисуса — Симона, сына Клеофаса, который был братом Иосифа, Иисусова отца. Симон жил очень долго и был распят при императоре Траяне (96-117). После него секту возглавили внуки Иисусова брата Иуды — Иаков и Соккер.

Как мы видим, у назореев руководство общиной осуществляли люди, приходившиеся так или иначе родственниками Иисусу. Они вошли в историю христианства как «наследники». У них было собственное евангелие на арамейском языке, и они из династических соображений распространяли версию о происхождении Иисуса от колена Давидова. Иерусалимская группа назореев просуществовала до 132 года, когда вспыхнуло иудейское восстание под руководством Бар-Кохбы и Иерусалим был разрушен до основания. Бегство в Пеллу и разрушение Иерусалима были как бы вехами, разделившими историю христианства на два периода: иудаистский и иудео-эллинистический. Центрами нового религиозного движения стали теперь такие города Ближнего Востока, как Антиохия, Эфес, Тарс, а кроме того Коринф, Александрия и, разумеется, Рим. Словом, крупные очаги еврейской диаспоры. В иудео-христианские общины вливались теперь греки, сирийцы и представители других народностей, а вместе с ними в христианство проникали влияния эллинизма, особенно его религиозных мистерий, основанных на мифах об умирающих и воскресающих богах. К концу первого века христианская устная традиция оторвалась от иудаистского корня и начала вести самостоятельное существование. Она писалась фантазией сотен тысяч новых приверженцев Иисуса, живших в мире эллинизма, далеком от иудейской Палестины. И именно из сочетания этих двух традиций — иудаистской и эллинистической — родились многочисленные евангелия, деяния, послания, использованные в дальнейшем церковью для составления Нового завета. В этом хаотическом богатстве анекдотов, притч и фантастических легенд трудно усмотреть какое-либо координирующее влияние. Напротив, христианские сочинения того времени в целом свидетельствуют об исключительной произвольности сказаний, связанных с личностью Христа.

Церковники утверждают, что христианская традиция достоверна, поскольку она исходит от апостолов — современников и учеников Христа. Однако, как мы увидим ниже, это утверждение не выдерживает научной критики. Авторство новозаветных текстов — проблема, не решенная окончательно и до сего дня. Чтобы подойти к этому вопросу вплотную, необходимо, пожалуй, сделать ещё одно отступление и сказать об отношении к авторству литературных произведений в ту эпоху, когда жил Иисус и его ближайшие преемники.

Известный библеист Давид Фридрих Штраус в своем монументальном труде «Жизнь Иисуса» посвящает довольно много места этому вопросу. И хотя с момента выхода книги Штрауса (1835 год) прошло почти полтора столетия, его наблюдения не потеряли своей актуальности. Штраус констатирует, что в те далекие от нас времена даже серьезные авторы без малейшего зазрения совести выступали под чужими именами, не считая эту мистификацию бесчестной. Он приходит к выводу, что ключ к этому парадоксу следует искать в своеобразном, отличном от нашего мышлении тогдашнего человека. Выступая под чужими именами и прикрываясь чужим авторитетом, эти писатели были глубоко убеждены, что ради пропаганды проповедуемых истин они отказываются от личной славы и совершают подвиг благородного бескорыстия. К тому же они не сомневались, что передают в точности мысли тех, перед кем преклонялись и под чьим именем выступали. Так что тут нет фальсификации в строгом смысле слова. Интересно, что читатели, даже самые образованные, проявляли исключительную доверчивость и некритичность к тому, о чем читали. Например, автор первой «Истории христианской церкви» Евсевий со всей серьезностью ссылается на такого рода фальшивки, как на документы, подлинность которых не подлежит сомнению. Вся апокрифическая литература — плод наивной религиозности и буйной фантазии народа — является наглядным примером описанной выше практики использования знаменитых имен. Многочисленные евангелия, послания и апокалипсисы, приписываемые св. Иакову, Матфею, Петру или Павлу, в действительности принадлежали перу безвестных компиляторов, с удивительной некритичностью записавших все слухи и легенды, которые ходили в то время вокруг личности Иисуса Христа.

А как обстоит дело с каноническими евангелиями и другими книгами Нового завета? Как мы убедимся далее, авторство отдельных составных частей Нового завета — вопрос чрезвычайно интригующий. Достаточно сказать, что из общего числа 27 книг Нового завета 19 ученые не признают сочинениями тех авторов, которым они приписываются. Пойдем же по следам ученых, которые вложили в исследование этого вопроса массу усилий и терпения и добились чрезвычайно любопытных результатов.

Почему мытарь Левий не написал мемуаров?

Церковная традиция приписывает авторство первого евангелия в Новом завете ученику Иисуса мытарю[9] Левию, прозванному Матфеем. О нем неоднократно упоминается в первых трех евангелиях и в «Деяниях апостолов». Судя по этим источникам, Левий был личностью незаурядной в кругу учеников Иисуса. Его искренность и религиозное рвение проявились хотя бы в том, что он без колебаний отказался от спокойной жизни сборщика податей и пошел «за голосом господним». Мытари не пользовались симпатией среди эксплуатируемых слоев, их считали ренегатами и людьми, нарушающими закон божий. В Евангелии от Марка (2:14) сказано: «Проходя, увидел он Левия Алфеева, сидящего у сбора пошлин, и говорит ему: следуй за мною. И он, встав, последовал за ним». Почти идентичные тексты имеются ещё в двух евангелиях — от Матфея (9:9) и от Луки (5:27).

Мнение, что содержание Евангелия от Матфея является свидетельством очевидца, утвердилось в церковной среде с середины второго века. Его придерживались Папий, Ириней, Климент Александрийский, Евсевий и другие церковные писатели. Какие же доводы нашли они в пользу того, что автор евангелия, Матфей, действительно тот самый ученик Иисуса по имени Левий, который служил римлянам в качестве мытаря? Из содержания евангелия бесспорно следует, что он был евреем. Действительно, только еврей мог с такой уверенностью и легкостью разбираться в сложных традициях и понятиях, связанных с иудаизмом. К тому же он на редкость умело пользуется терминологией Ветхого завета и, несомненно, хорошо знаком с тогдашней судебной процедурой; это видно хотя бы из того, что он отличает обычный суд от синедриона.

Идя по пути дальнейшей идентификации, поборники традиционной точки зрения пришли к выводу, что автор этого евангелия наверняка был палестинцем. По их мнению, только человек, который там родился и прожил много лет, мог так точно знать расстояния между населенными пунктами и, прежде всего, нравы и обычаи местных жителей. Матфей знал, например, что в окрестностях Капернаума находилась таможня. Более того, он великолепно разбирался в тогдашних сложных денежных отношениях. Чтобы стало понятно, насколько эти отношения были сложны, достаточно сказать, что в повседневном обращении находились сразу три денежные единицы: римский динарий, греческая драхма и еврейский сикл.

Однако слабость этой аргументации сразу бросается в глаза даже самому снисходительному исследователю. Ведь евреев, знавших терминологию Ветхого завета и палестинские условия жизни, были, наверное, тысячи и даже десятки тысяч, а не один мытарь, пошедший за Иисусом. И уже просто смешным является аргумент с римской таможней: чтобы знать, где она находилась, не надо было быть мытарем, о ней наверняка знали все евреи из ближних и дальних окрестностей, ведь всем им приходилось платить пошлины. То же можно сказать и по поводу знания автором евангелия географии Палестины. Разве только мытарю Левию были известны расстояния между населенными пунктами в этой стране? Даже евреи из диаспоры, уже плохо владеющие родным языком, считали своим священным долгом совершать паломничества в Иерусалим, где существовали специальные синагоги, в которых эти люди могли на своих языках молиться богу Авраама и Моисея. Путешествуя пешком или в седле по дорогам Палестины, они, несомненно, знали её топографию не хуже, чем местные жители. Итак, приходится констатировать, что традиционная идентификация автора первого евангелия с мытарем Левием построена на песке.

У противников традиционной церковной точки зрения по интересующему нас вопросу имеется ряд веских аргументов. Мы приведем здесь очень кратко главные из них. Принято считать, что Евангелие от Матфея было написано на арамейском языке и лишь позже переведено на греческий. Однако филологи, исследуя текст этого евангелия с помощью самых современных научных методов, пришли к выводу, что автор его пользовался языком койне. И хотя в ткань повествования кое-где действительно вкраплены выражения и образы, свойственные только еврейской идиоматике, в целом оно отличается той естественностью и свободой, которая вряд ли возможна при переводе. Но если евангелие было написано на койне, возникает вопрос: мог ли в таком совершенстве владеть греческим письменным языком мытарь Левий, еврей из Палестины, где преобладала, как известно, арамейская речь? Это сомнительно даже при условии, что, будучи мытарем, он вынужден был пользоваться койне в общении с иностранцами и со своим начальством. Здесь следует обратить внимание на ещё одну знаменательную деталь. Если бы Евангелие от Матфея переводилось с арамейского, то, очевидно, что все цитаты, касающиеся таких важных вопросов, как Моисеев закон или ритуальные предписания, переводчик перевел бы с оригинального языка Библии — с еврейского. Между тем все эти цитаты взяты прямо из «Септуагинты» — греческого перевода Ветхого завета, сделанного в Александрии для евреев из диаспоры, которые на чужбине забыли родной язык. Скорее всего, Матфей был именно таким евреем. Ему была доступна лишь «Септуагинта», и свое Евангелие он написал для единоверцев, говоривших, как и он, только по-гречески. Конечно, эти доводы могут убедить тоже далеко не каждого. По правде говоря, сами по себе они слабоваты для доказательства выдвинутого тезиса. Но они подкрепляются другими, прямо-таки сенсационными текстовыми находками. Здесь мы хотим сначала обратиться к воображению наших читателей.

Левий, ученик Иисуса, один из двенадцати апостолов, начинает писать воспоминания о своем учителе, которого он боготворит. Он лично знал Иисуса, время Иисуса, проводил с ним дни и ночи, слушал его проповеди, помнил каждую деталь его внешнего облика. Как же, по нашим представлениям, должны выглядеть такие мемуары, какими характерными чертами они должны обладать? Воспоминания такого человека отличались бы, вероятно, тем, что содержали бы биографические подробности, были бы событийно и эмоционально насыщены, воссоздавали бы интимную атмосферу личного общения автора с любимым учителем. Увы! Ещё Фридрих Штраус, исследовав этот вопрос, прямо заявил: Евангелие от Матфея — материал из вторых рук, даже факты биографии Иисуса автор берет из других источников. Разве мог очевидец (а ведь Левий был очевидцем описываемых событий!) до такой степени зависеть от чужой информации? В следующей главе мы рассмотрим вопрос об очередности появления канонических евангелий, но уже сейчас следует сказать, что Евангелие от Матфея — отнюдь не самое древнее из канонических евангелий. Хронологически более древним является Евангелие от Марка. Именно этим объясняется тот факт, что у Матфея мы находим повторение 600 стихов Марка. Кроме того, ещё около 550 стихов он позаимствовал из других источников. В результате только 436 стихов принадлежат ему самому. Этой статистики, видимо, достаточно для вывода, что Евангелие от Матфея — не оригинальное произведение, а типичная компиляция.

К тому же, делая заимствования, автор не проявил ни особой внимательности, ни особого критицизма. Некоторые сказания он приводит дважды. Например, история о том, как Иисус накормил пятью хлебами пять тысяч человек, повторяется дважды на протяжении небольшого отрезка времени. Дважды Иисус изгоняет злого духа из бесноватых, и дважды фарисеи обвиняют его в том, что он прибегал при этом к помощи вельзевула. В этой своеобразной компиляции оказались рядом и сказания, явно противоречащие друг другу с точки зрения доктрины. Приведем здесь несколько примеров, на которые в свое время обратил внимание Штраус. Исцеляя слугу сотника, Иисус, ни минуты не колеблясь, оказывает помощь язычнику (8:5-10), а позже (15:21–28) в окрестностях Тира и Сидона на просьбу женщины-хананеянки (Марк называет её сиро-финикиянкой) исцелить её бесноватую дочь отвечает: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева». А в ответ на дальнейшие просьбы добавляет: «Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам». В конце концов Иисус помог женщине, но, как мы видим, не без внутреннего протеста и только после отчаянной мольбы несчастной матери.

Щекотливый вопрос отношения к язычникам затрагивается в евангелии ещё несколько раз. Посылая двенадцать апостолов в мир проповедовать свое учение, Иисус дает им следующие указания: «На путь к язычникам не ходите, и в город Самарянский не входите; а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева». А в самом конце евангелия он прямо дает указания апостолам обращать в христианство «все народы».

Эти противоречивые заявления автор евангелия объединил, даже не пытаясь привести в соответствие между собой. Интересно, что в них, как в стратиграфических пластах при археологических раскопках, нашли отражение два последовательных этапа развития христианства: первоначальный изоляционизм еврейской секты назореев и победа универсалистской идеи св. Павла, когда миссионерскую деятельность среди язычников начали изображать как постулат самого Иисуса, вкладывая в его уста соответствующие сентенции.

Итак, нам уже кое-что известно о Матфее, прежде всего то, что он широко и без разбора использовал имевшиеся под руками источники. Этого достаточно, чтобы исключить его из числа свидетелей описываемых им событий. Но имеются ещё и другие доводы. Всем ясно, что евангелие не имеет ничего общего с исторической биографией, даже в том смысле, как её понимали древние историки. Они вкладывали в уста своих героев длинные речи и интимные признания, которых, разумеется, никто не мог слышать, но все же сохраняли в своем повествовании какой-то хронологический порядок. Меж тем у Матфея поражает полное пренебрежение хронологией. Текст представляет собой довольно искусную, симметричную литературную конструкцию, созданную в соответствии с задуманной концепцией. Он делится на пять частей, каждая из которых содержит пять комплексов бесед Иисуса на темы морали, причем каждая из частей кончается чем-то вроде припева — почти идентичными формулами (7:28; 11:1; 13:53; 19:1; 26:1). Одна из этих частей, знаменитая «Нагорная проповедь», является квинтэссенцией этических норм христианства. Благодаря этой проповеди мы можем заглянуть в скрытый механизм возникновения евангелий. Она занимает чрезвычайно важное место в христианской традиции, и поэтому не может не удивить факт, что, за исключением Матфея и Луки, приводящего сильно сокращенный вариант «Нагорной проповеди», никто из евангелистов не упоминает о ней.

Из этого напрашивается единственный вывод: «Нагорная проповедь» — одна из самых эффектных сцен из жизни Иисуса, в течение столетий вдохновлявшая поэтов и художников, является легендой, плодом воображения, чистейшим литературным вымыслом. Таинственный автор евангелия сформулировал в этой проповеди стройный моральный кодекс и вложил его в уста Иисуса. Он включил в него ходившие в ту пору в народе подлинные или мнимые высказывания Иисуса. Мы можем утверждать это с полной уверенностью, так как те же высказывания использовал и Лука, но он не объединил их в одну проповедь, а разбросал по всему тексту своего евангелия.

Как мы видим, Евангелие от Матфея — тщательно продуманный трактат, написанный человеком, знакомым с тайнами писательского ремесла. Об этом свидетельствует не только композиция всего произведения или столь блестяще задуманная сцена, как «Нагорная проповедь». В тексте мы встречаем множество доказательств того, что автор уделял немало внимания литературной стороне своего труда: тут и тщательный подбор слов, и частые обращения к диалогам и монологам, и прежде всего использование таких стилистических приемов, как параллелизмы, контрасты, повторы. Одним словом, все то, что мы называем сейчас беллетризацией и стилизацией. При этом бросается в глаза сдержанность автора в приведении сведений о земной жизни Иисуса. Конкретные биографические факты, которые нам удается выудить из моря мифов и легенд, настолько скудны, что история Иисуса, за исключением нескольких подробностей детства и последнего периода жизни, продолжает оставаться для исследователей белым пятном. Верующие библеисты утверждают, что Матфей и не собирался писать биографию Христа, что его евангелие представляет собою апологетический трактат, написанный с целью доказать, что Иисус и есть предсказанный пророками мессия. Можно согласиться с этой трактовкой. Однако тут возникает вопрос: мог ли апостол Левий написать такой трактат? Сомнительно, чтобы этот скромный служащий таможни в Капернауме так хорошо владел литературным ремеслом. Однако ещё важнее соображения, о которых уже говорилось выше. Неужели этому верному спутнику, сопровождавшему Иисуса в его скитаниях, пришло бы в голову написать такой труд почти через сорок лет после трагедии распятия, когда все меньше оставалось очевидцев Христа и когда, в первую очередь, надо было спасти от забвения все, что им об Иисусе известно. Неужели вместо того, чтобы просто и добросовестно описать то, что он пережил вместе с боготворимым учителем, что помнил о нем, Левий стал бы хватать где попало разные не слишком достоверные подробности, собирать их в искусные литературные композиции, пренебрегая хронологией, и заставлять Иисуса произносить проповеди, которых тот никогда не произносил? В это невозможно поверить. А раз так, то встает главный вопрос: кто же был автором Евангелия от Матфея?

Большинство ученых отвечает на него: не знаем. Что же касается даты и места создания евангелия, то здесь дело обстоит несколько лучше, поскольку на основе сведений, имеющихся в тексте, можно строить кое-какие логические предположения. Установлено, что Евангелие от Матфея было написано после 70 года, то есть после разрушения Иерусалимского храма. Библеисты на основании своих вычислений относят это событие к периоду между 85 и 110 годами. Этот вывод опирается на анализ текста. В евангелии, например, четырежды встречаются намеки на разрушение Иерусалима. Поскольку мы не допускаем мысли, что автор был ясновидящим, то нам остается лишь отнести дату создания евангелия к периоду после 70 года. Другой намек, явно касающийся преследований христиан при императоре Домициане, правившем в 81–96 годах, позволяет ещё точнее определить время написания евангелия. В пользу поздней даты его появления говорит ещё целый ряд лингвистических и текстовых доводов, например выраженное автором разочарование по поводу того, что задерживается ожидавшееся первыми христианами второе пришествие Иисуса Христа.

Относительно места создания евангелия у ученых нет единой точки зрения. Чаще всего в качестве такового называют Антиохию, главный центр христианства после разрушения Иерусалима. Кроме того — сирийские города Эдиссу и Апамею и даже Александрию в Египте. У всех этих городов была одна общая черта: там сталкивались влияния иудаизма и эллинизма, влияния, которые, как говорилось выше, нашли отражение в Евангелии от Матфея.

Не подлежит сомнению, что автором евангелия был еврей из диаспоры, для которого Ветхий завет оставался альфой и омегой любой истины. Остальные евангелисты тоже пытались доказать с помощью цитат и пророчеств из завета, что Иисус был предвещанным мессией, но Матфей довел этот метод до крайности. В его трактовке все события в жизни Иисуса совершались исключительно во исполнение пророчеств «священного писания». «…Сын человеческий идет, как писано о нем…» — читаем мы в главе 26 (стих 24). Иисус, по словам Матфея, в точности знает свою судьбу, предначертанную ему пророчествами Ветхого завета.

Автор евангелия подчеркивает эсхатологическое начало в учении Иисуса. В его взгляде на мир заметны апокалиптические черты. «Тогда явится знамение сына человеческого на небе; и тогда восплачутся все племена земные» (24: 30). Уже в следующей главе мы сталкиваемся с типично апокалиптическим описанием страшного суда, с мрачным изображением осужденных на вечный огонь грешников, описанием, в котором, однако, основная идея христианства, идея любви к ближнему, нашла свое высшее, наиболее впечатляющее выражение (25: 31–46).

Конечно, в разрушении Иерусалима автор усмотрел кару, постигшую иудеев за то, что они отвергли мессию, несущего людям избавление и царство божье на земле. Такой взгляд является отражением обострившихся антагонизмов и полемической борьбы, разгоревшейся между приверженцами Иисуса Христа и иудеями после разрушения Иерусалима. С этой борьбой непосредственно связаны попытка реабилитации Пилата и возложение всей вины за распятие Иисуса на иудеев. Более подробно мы рассмотрим этот вопрос в другой главе, а пока ограничимся лишь этим кратким замечанием.

Иисус у Матфея, так же, впрочем, как у Марка и Луки, прежде всего врач-чудотворец, не только исцеляющий неизлечимо больных, но и воскрешающий мертвых. Даже отправляя в путь двенадцать апостолов, он поручает им не только проповедовать царствие небесное, но и исцелять больных и воскрешать мертвых. Правда, его представление о болезнях не выходит за рамки примитивных понятий эпохи. «Изгоняйте бесов», — поучает он апостолов, да и сам нередко занимается этим. Самый яркий пример — драматическое исцеление двух бесноватых в стране Гергесинской, нашедших приют в погребальных пещерах. Иисус изгнал из них злых духов и по просьбе бесов разрешил им вселиться в пасшихся неподалеку свиней. Одержимые свиньи впали в неистовство и бросились с утеса в море, а жители, расстроенные этой потерей, попросили чудотворца уйти из их города. Другие описанные в евангелиях чудеса, имеющие более глубокий смысл, призваны подчеркнуть сверхъестественное могущество Иисуса как сына божьего. К ним относятся: хождение по воде, кормление пяти тысяч человек пятью хлебами и усмирение бури на озере, а также все сверхъестественные явления, сопровождавшие смерть Иисуса: землетрясение, разорвавшаяся надвое завеса в Иерусалимском храме и выход святых из могил.

Однако Матфея и Луку отличает то, что они одни рассказывают о кое-каких подробностях детства Иисуса. Именно у них мы находим исполненное очарования сказание о благовещении, о чудесах, сопутствовавших появлению на свет младенца Иисуса, о трех волхвах, избиении младенцев, бегстве Святого семейства в Египет и о возвращении его в Назарет. Марк ничего об этих событиях не пишет, из чего мы можем сделать вывод, что эта легенда появилась позже. То, что оба упомянутых выше евангелиста включили рождественскую сказку в биографию Иисуса для подкрепления тезиса о его божественном происхождении, имело колоссальные последствия. В ней нашли выражение самые сокровенные чаяния и мечты народа, она стала неиссякаемым источником вдохновения для многих поколений поэтов, скульпторов, художников. Она породила произведения искусства, без которых трудно представить себе историю человеческой культуры. Перед нами один из тех случаев, когда миф сыграл в высшей степени благотворную роль, хотя он, как и всякий миф, постепенно изжил себя и стал ненужным балластом.

Тенденция Матфея становится яснее, если внимательней приглядеться к тем частям его евангелия, которые заимствованы у Марка. Оказывается, они подверглись вполне определенным модификациям. В частности, Матфей стремился возвеличить образ Иисуса, представив его как человека, совершенного в своем могуществе и доброте, и для этого он обходит молчанием те сцены из Евангелия от Марка, в которых Иисус резок, например, с прокаженными или проявляет гнев. Такие же коррективы вносятся и в портреты апостолов: Марк изображает их как людей мелочных, черствых, духовно не доросших до учения Иисуса. Матфей явно смягчает и тушует этот образ, чтобы спасти их престиж в глазах верующих (Матфей, 16:5-12); (Марк, 8:14–21). Итак, основная идея Евангелия от Матфея заключается в том, что Иисус выступает в нем как мессия, наделенный сверхъестественными атрибутами, проповедующий свое учение благоговейным тоном, полным сакрального достоинства. Это учение, изложенное в незабываемых для христиан стихах, дает самый прекрасный и полный образ Иисуса. Напомним хотя бы «Восемь благословений» и ряд афористических нравственных заповедей, которые представляют собой нечто вроде программы христологии. Неудивительно поэтому, что Ренан назвал Евангелие от Матфея самой значительной книгой в мире.

Кем был евангелист Марк?

Если следовать традициям, то мы должны отождествлять автора хронологически самого древнего евангелия с тем Иоанном Марком (римское имя Маркус), с которым мы несколько раз встречаемся в текстах Нового завета. Из почерпнутых оттуда скудных сведений можно заключить, что это был молодой человек из состоятельной иерусалимской семьи, вероятно, образованный и хорошо владеющий — хотя этого мы не знаем достоверно — греческим и латинским языками. В доме его матери Марии нашел приют Иисус со своей галилейской группой учеников; там же состоялась «Последняя вечеря». Некоторые библеисты считают, что Иоанн Марк имел в виду себя, вставляя в трагическую историю на горе Елеонской странный рассказ о таинственном, мужественном юноше, который не бросил плененного Иисуса, подобно его ближайшим ученикам, бежавшим в страхе, но следовал за ним в непосредственной близости, пренебрегая опасностью ареста. Когда его тоже хотели схватить, он спасся, оставив в руках у палачей синедриона покрывало, в которое был завернут, и нагой скрылся во мраке Гефсиманского сада.

Приняв за чистую монету тождество этого Иоанна Марка с автором евангелия, мы тем самым должны также считать достоверным, что этот автор евангелия неоднократно встречался с Иисусом и был очевидцем ряда событий, происшедших в последние дни его жизни.

Характерную подробность о Марке мы узнаем из «Деяний апостолов». Там сказано, что он был близким родственником Варнавы, того самого эллиниста с Кипра, который вместе со св. Павлом совершил несколько миссионерских путешествий. Наверное, это родство и было причиной того, что Иоанн Марк сопровождал их в путешествиях на Кипр и в Малую Азию. Путешествие, однако, кончилось разладом между, путниками. В Памфилии Марк поссорился с Павлом, внезапно прервал путешествие и вернулся в Иерусалим. Они так никогда и не помирились. Когда в Антиохии родился план нового миссионерского путешествия и Варнава снова хотел взять с собой своего родственника Марка, Павел, памятуя неприятный эпизод в Памфилии, не согласился. Разобиженные друг на друга товарищи по миссионерским скитаниям решили расстаться и действовать каждый на свой страх и риск. Павел отправился в странствие с другим спутником, а Варнава с Марком поплыл на Кипр, в свой родной дом. Поплыл, вместе с тем, во тьму забвения, потому что то, что рассказывали о его дальнейшей судьбе, относится уже к области легенды.

В доме Марии, матери Иоанна Марка, бывал, конечно, и св. Петр. Из «Деяний апостолов» (12:12–17) ясно следует, что Петр был там желанным гостем. Когда в 41–44 годах его пленил царь Агриппа первый, а затем «освободил ангел», первое, что Петр сделал, выйдя на волю, — направился в дом Марии. Там его встретили с распростертыми объятиями. Десять с лишним лет спустя, во время правления Нерона (54–68), Петр и Марк снова встретились в Риме, где существовала уже многочисленная колония евреев, среди которых были и последователи Иисуса. Разумеется, они с легкостью возобновили прежнее знакомство иерусалимских времен. Петр не знал другого языка, кроме арамейского, и Марк, говоривший по-гречески и по-латински, предложил ему свои услуги в качестве переводчика. Плодом этого сотрудничества явилось Евангелие, которое Марк якобы написал уже после смерти Петра. Так, во всяком случае, гласит церковная традиция начиная со второго и третьего веков. Сколько в этом всем правды и какова позиция исследователей в этом вопросе? Действительно ли Марк — автор евангелия? При нынешнем состоянии науки никто, за исключением, разумеется, фидеистов, не находит оснований, чтобы высказаться за или против авторства Иоанна Марка. Правда, в Первом послании Петр называет Марка своим сыном, а из содержания следует, что они вместе пребывают в Риме (первое послание Петра, 5:13), беда, однако, в том, что многие исследователи оспаривают подлинность этого послания.

Исследователи расходятся также в определении даты создания евангелия. Однако большинство считает, что оно было написано в период между 50 и 70 годами.

Римско-католическая традиция гласит, что Евангелие от Марка было создано в Риме. Исходя из ряда текстовых данных, с этим можно согласиться. Каковы же эти данные? Внимательный читатель без труда поймет, что евангелие предназначено прежде всего для прозелитов языческого происхождения, а не для христиан-иудеев. Об этом, в частности, свидетельствует тот факт, что встречающиеся в тексте арамейские выражения здесь переведены на греческий язык, а говоря об обычаях и обрядах, связанных с иудаизмом, автор считал нужным объяснять их смысл, что, разумеется, было бы излишним для христиан еврейского происхождения. На латинскую среду, то есть на Рим, указывают довольно многочисленные латинизмы и описания типично римских условий. Бросается в глаза и то, что автор значительно реже, чем другие евангелисты, ссылается на закон Моисеев и библейские пророчества. Очевидно, он сознавал, что такого рода доводы неубедительны для людей, воспитанных в эллинских, римских традициях и просто незнакомых с Ветхим заветом. Мы уже говорили, что нет никаких данных, которые позволили бы нам высказаться за или против авторства Иоанна Марка. Гораздо существеннее, однако, вопрос о том, был ли автор — каково бы ни было его имя — секретарем св. Петра и действительно ли он излагает в евангелии мысли и учение последнего. Церковная традиция, повторяем, до такой степени уверена в этой версии, что нередко можно слышать и читать об «Евангелии от св. Петра». Однако некоторые исследователи пришли к выводу, что автор евангелия не мог быть секретарем Петра. Какие доводы приводят они в подтверждение своего суждения? Они обращают внимание, прежде всего, на то, что текст евангелия обнаруживает все признаки компиляции, основанной на различных устных и письменных источниках, кроме того, этот текст — не биография Иисуса, а исследование, пропагандирующее некоторые теологические доктрины, то есть типичная работа типа катехизиса. Секретарь Петра никогда не написал бы такого произведения, это противоречило бы здравому смыслу. Задумаемся над жизненными обстоятельствами, при которых якобы создавалось это евангелие. С одной стороны, мы видим уже старого, простодушного апостола, бывшего рыбака из Галилеи, о котором мы знаем, что он был человеком, заслуживающим уважения, но наверняка необразованным. Ведь не его выбрали иерусалимские назореи своим главой, а брата Иисуса, св. Иакова, который вообще не был учеником Иисуса. После распятия прошло уже немало лет. Неужели в этих условиях Петр мог не предаваться чисто личным воспоминаниям о днях, прожитых вместе с любимым учителем, о его жизни, облике и семье — словом, обо всем том, что обычно составляет содержание мемуаров? С другой стороны, если такого рода воспоминания секретарь Петра слышал из его уст, неужели они бы не нашли отражения в евангелии? Элементарное знание человеческого характера не позволяет нам поверить в такую возможность, тем более что именно в то время стремление побольше узнать обо всех аспектах жизни Иисуса возросло среди его приверженцев до такой степени, что пробелы его биографии начали восполнять легендой.

Имеются и другие доказательства, опровергающие версию, будто автор евангелия был секретарем апостола. После тщательного анализа текста стало ясно, что он был не слишком хорошо знаком с образом мыслей Петра, который, как мы знаем, остался верен иудеохристианству. Дело в том, что в евангелии явно заметно влияние Павла, то есть в нем отражена обстановка, сложившаяся спустя много лет после смерти Петра, когда после продолжительного забвения наступил ренессанс влияния Павла среди последователей Иисуса.

Под влиянием паулинизма автор евангелия в весьма драматичном повествовании старается доказать, что Иисус, посланец бога, добровольно принял страдание и смерть, чтобы искупить грехи человечества. Так отвечали всем тем, кто задавался тревожным вопросом: как оказалось возможным, чтобы мессия и сын божий испытал столько унижений и погиб позорной смертью на кресте? Знаменателен также тот факт, что в Евангелии от Марка ещё не вырисовывается четко идея воскресения из мертвых. Из оригинального текста мы узнаем только, что Иисуса в могиле нет и что он должен встретиться с учениками в Галилее. И это все. Таким образом, заключительный отрывок, в котором содержится рассказ о воскресении и вознесении, все без исключения ученые признали интерполяцией, добавленной к первоначальному тексту кем-то другим значительно позднее, что, кстати говоря, является ещё одним доказательством компилятивного характера всего евангелия.

Ещё один довод против того, что автор евангелия был секретарем и выразителем мыслей Петра, — его примечательное отношение к апостолам. Это отношение таково, что Матфей, широко использовавший текст Марка, счел необходимым внести в него коррективы: он смягчает и затушевывает характеристику апостолов, данную Марком. Правда, отречение и печаль Петра перед синедрионом изображены у Марка как глубокая личная трагедия апостола, но тем не менее в этой волнующей сцене показана также и слабость его характера. Поразительно и то, что апостолы оставляют Иисуса на горе Елеонской и с той минуты больше уже не появляются на сцене. Они не осмелились встать у креста, когда их любимый учитель погибал, о теле покойного позаботился посторонний человек, Иосиф Аримафейский, а с благовониями к могиле подошли только три женщины, служившие ему при жизни. Подчеркивание факта отсутствия апостолов в последние моменты жизни Христа производит впечатление сознательного, молчаливого обвинения со стороны автора евангелия: Иисус умирает, покинутый всеми, среди чужих, равнодушных людей, брошенный на произвол судьбы даже самыми близкими друзьями. В Евангелии от Марка Иисус — мессия, но ученики, несмотря на доказательства его сверхъестественной силы, не знают об этом. Не знают потому, что Иисус не открылся им как мессия. Изображая дело таким образом, автор оказался в весьма парадоксальной ситуации. Он не мог развить перед читателем свою доктрину, не объяснив того, что осталось тайной для учеников Иисуса. И в результате автор евангелия и мы, его читатели, знаем об Иисусе больше, чем его ближайшие ученики. Так возник не слишком лестный образ апостолов: в этой трактовке они кажутся людьми ограниченными и малодушными, которым явно не по плечу вставшая перед ними задача. Совершенно исключено, чтобы Петр мог внушить своему секретарю столь критическое суждение о роли апостолов в жизни Иисуса, и особенно в драме страстей господних. Скорее можно предположить, что эта оценка — отзвук разногласий, существовавших в то время между приверженцами паулинизма и представителями христианства, связанного с иудаизмом; между учением Павла и учением, проповедуемым прямыми преемниками апостолов. Разумеется, сегодня уже невозможно выяснить, была ли эта версия о роли апостолов тенденциозной или соответствовала истине. Можно, однако, предположить, что автор евангелия сознательно выбирает свою позицию в этом споре, и, значит, он был последователем Павла.

Аргументы исследователей Библии, изложенные здесь, разумеется, очень кратко, позволяют сформулировать следующие выводы: 1) даже если Марк был секретарем Петра, он все-таки не мог быть автором евангелия, названного его именем; 2) действительный автор евангелия нам неизвестен; 3) примерно во втором веке безымянное евангелие приписали Марку в связи с тем, что оно появилось в Риме, то есть в том самом городе, где, согласно традиции, пребывал Петр и излагал свои мысли секретарю, некоему Марку. Эти два обстоятельства — возникновение евангелия в Риме и пребывание там Петра с секретарем, — естественно, ассоциировались друг с другом; 4) мы уже знаем, что Евангелие от Марка — компиляция, основанная на разных источниках, и не исключено, что в текст вошли какие-то элементы, исходившие прямо от Петра и переданные нам через посредничество Марка. В итоге следует все же отметить, что ценность этих выводов весьма относительна, поскольку, как мы увидим позже, многие ученые считают легендой даже самый факт пребывания св. Петра в Риме.

В Евангелии от Марка ничего не говорится о рождении Иисуса, равно как и о сопутствовавших этим событиям сверхъестественных явлениях, обо всем том, о чем так увлекательно повествует Матфей и, в особенности, Лука. Из этого следует, что эта переливающаяся всеми красками типичная народная сказка появилась позднее и ещё не была известна в Риме, когда предполагаемый Марк писал свой богословский трактат. Право, трудно предположить, что он не использовал бы эту сказку, если бы знал её. Он, несомненно, понял бы, насколько она полезна ему, если все его усилия были направлены на то, чтобы доказать сверхъестественную природу личности Иисуса. Ведь он перечисляет целых двадцать совершенных Иисусом в Галилее, Сирии и Иудее чудес!

Евангелие от Марка — произведение автора, не искушенного в литературном ремесле. Язык прост, шероховат, местами даже груб, а весьма скудный запас греческих выражений говорит о низком образовательном уровне автора. Что касается композиции произведения, то и её можно оценить лишь негативно. Структура повествования очень рыхлая: автор, по сути дела, склеил ряд совершенно не связанных между собой эпизодов.

Хронологическая последовательность этих эпизодов обозначена такими словами, как «а потом» или «а потом случилось, что…». Описания некоторых событий выполнены небрежно и непродуманно. Так, например, читая историю воскрешения дочери Иаира, мы лишь в конце узнаем, что это двенадцатилетняя девочка: просто автор припомнил эту существенную деталь в последнюю минуту и как ни в чем не бывало приклеил её к концу сказания. Насколько иначе с литературной точки зрения выглядит то же событие в изложении св. Луки!

Это отсутствие композиционной концепции привело к тому, что в расположении материала налицо явная диспропорция: чуть ли не треть повествования посвящена событиям, происшедшим в последнюю неделю перед распятием Иисуса. И все же из всех евангелий именно Евангелие от Марка производит наиболее сильное впечатление. Этим скупым, суровым, простым слогом писал человек, действительно вдохновляемый искренним, горячим чувством. Пользуясь скудными средствами, он сумел выразить боль, обожание и страх, детскую радость и горделивое любование чудесами Иисуса, которые были для него самыми убедительными доказательствами его божественности. К тому же он обладает живым воображением: все, о чем он пишет, живет подлинной жизнью. Короче, перед нами самобытный, талантливый рассказчик, глубоко верящий в то, что пишет. Евангелие от Марка самое короткое в Новом завете. Жизнь Иисуса от крещения до гибели на кресте и воскресения изображена в нем как бы с большими сокращениями и близится к драматической развязке прямо-таки в ошеломляющем темпе. В столь стремительном развитии действия есть что-то нереальное, но, с другой стороны, оно удивительно подчеркивает драматизм событий, их всеобъемлющую символику. Поэтому Евангелие от Марка было всегда и остается сегодня в высшей степени увлекательным произведением.

Лука — верный друг Павла

Об авторе третьего по счету евангелия у нас гораздо больше конкретных сведений, чем о прочих евангелистах. По всей вероятности, он был гражданином Антиохии, греком, который, как многие другие его земляки, перешел в христианскую веру. Его имя было Лукиос, но единоверцы называли его Лукас. Некоторые историки предполагают, что он был вольноотпущенником, которому даровала свободу какая-то состоятельная семья из Антиохии. По профессии врач, он, как гласит традиция, занимался, кроме того, живописью и неплохо разбирался в юриспруденции. Антиохия в то время принадлежала к самым значительным центрам греческой культуры и эллинских религиозных культов. В этом огромном, богатом городе возникла одна из крупнейших общин новой религии, сыгравшая немалую роль в формировании христианства. Лука, воспитанный на греческой культуре, перейдя в новую веру, исповедовал её с рвением и страстью, впитывая с особой жадностью все то, что было в христианстве проникнуто человеческой правдой, поэзией и сказочностью. В Антиохию часто приезжал апостол Павел. Лука сразу потянулся к этому невзрачному еврею из Тарса, который ошеломлял и покорял своим горячим и дерзким умом. Лука участвовал во многих его миссионерских путешествиях, а когда взялся за перо, выяснилось, сколь глубоко было его идейное подчинение Павлу. Это проявляется настолько ярко, что некоторые церковные авторы, как Ириней и Иоанн Златоуст, называли третье евангелие творением Павла. Лука, как известно, написал также «Деяния апостолов», посвященные в основном деятельности Павла и истории раннего христианства.

Некоторые библеисты выражали сомнение, действительно ли Лука был автором евангелия, в частности, потому, что, по их мнению, оно появилось только в начале второго века. Эта крайняя точка зрения не нашла, однако, распространения, и поэтому мы не будем ею заниматься. Как следует датировать третье евангелие? Поскольку в главе 21 упоминается о разрушении Иерусалима, оно не могло быть написано раньше 70 года. В таком случае — когда же, после этой памятной катастрофы? Мы, как ни странно, можем довольно точно ответить на этот вопрос. В тексте встречаются намеки на преследования при императоре Домициане. С другой стороны, в евангелии бросается в глаза отсутствие каких-либо упоминаний о посланиях Павла, хотя во вступлении идет речь об источниках, касающихся жизни Иисуса. Домициан царствовал в 81–96 годы, а послания Павла, как нам уже известно, были на долгое время забыты и появились снова только в 95 году. Вывод ясен: третье евангелие появилось за несколько лет до 95 года, то есть, вероятно, около 90 года. Автор евангелия, Лука, был тогда уже, несомненно, очень пожилым человеком. Чтобы понять Луку, нужно осознать, какую цель он ставил перед собой, создавая евангелие. Это было время, когда исповедание христианской веры считалось в Римской империи преступлением, поскольку христиане отказывались оказывать императорам божественные почести, как повелевал римский закон. Однако же преследования, за исключением кровавых эксцессов Нерона, носили скорее эпизодический характер и усилились только во время правления Домициана. Христиан приговаривали к ссылке в отдаленные районы империи, а их имущество конфисковывали. Лука взял на себя очень трудную задачу: он пытается доказать, что христиане не враги государства, и в качестве доказательства приводит, в частности, тот факт, что уже Пилат убедился в том, что Иисус был человеком безобидным и не опасным для империи. Если в оценке роли Иисуса возникли какие-то недоразумения, то, по мнению Луки, в этом виноваты евреи, приговорившие его к распятию, как обыкновенного преступника.

В соответствии с этим апологетическим замыслом он изображает также учение и деятельность Иисуса. Христианство в его трактовке не замкнутая иудейская секта, оно носит универсальный характер. Иисус — врач и учитель, который пылает любовью ко всему роду человеческому, облегчает его страдания, несет ему избавление от первородного греха. Чтобы подчеркнуть универсальный характер личности Иисуса, Лука выводит его родословную от праотца рода человеческого Адама, а не только от Авраама, как это делает Матфей. Симеон, узрев младенца Иисуса в Иерусалимском храме, приветствует его как будущего спасителя «всех народов» (Лука, 2:31). Уже Иоанн Креститель осуждает узкий партикуляризм евреев, а Иисус дважды подчеркивал, что он примет муки и воскреснет для блага всех народов мира (Лука, 13:29, 24:47). Иисус в изображении Луки — образ, полный неземного милосердия по отношению к несчастным и обездоленным и одновременно непримиримый к тем, которые благодаря своему богатству высокомерно возвышаются над другими. Притчи о добром самаритянине, о блудном сыне и об отпущении грехов блуднице учили многие поколения любви к ближнему, милосердию и смирению. Другие же притчи, в особенности о богаче и Лазаре, о богатом юноше или вдовьем гроше, а также такие эпизоды, как изгнание менял из храма, характеризуют Иисуса как верного друга угнетенных и сурового судью сильных мира сего, одним словом, как поборника социальной справедливости. Лука не забывает, однако, о главной апологетической цели своего евангелия: в его трактовке предсказанное царствие божье — не царство в буквальном смысле, а духовное возрождение человечества. Тем самым он опровергает обвинение в том, что христиане якобы стремились к свержению империи и созданию своего собственного светского государства. Иисус говорит: «Не придет царствие божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, царствие божие внутрь вас есть» (Лука, 17:20, 21). В сентенции «отдайте кесарю — кесарево, а богу — богово» Иисус Луки явно подчеркивает свою лояльность по отношению к Римской империи.

Читая Евангелие от Луки, мы замечаем в нем две основные тенденции. С одной стороны, глубоко проникшая в ткань повествования полемическая заостренность, с другой — эмоциональное отношение автора к описываемым событиям, отношение, полное лиризма и огромной любви к божественному учителю. Нарисованный им образ пленяет своей добротой и кротостью: Иисус учит и исцеляет людей, руководствуясь, прежде всего, любовью к ближнему и милосердием. Третье евангелие насквозь проникнуто атмосферой нежности, деликатности и снисхождения, которая изливается также на женщин и детей. Иисус признает за женщинами право на духовную жизнь, а когда ученики не хотели впустить к Иисусу детей, он произнес знаменательные слова, полные трогательного тепла: «Пустите детей приходить ко мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть царствие божие». Это — евангелие нищих и обездоленных, людей доброй воли. И одновременно оно предостережение богачам, выраженное в афористичном высказывании Иисуса: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в царствие божье». Библеисты обычно называют Евангелие от Луки самым поэтичным и художественным евангелием Нового завета. Это мнение во многом справедливо. Благодаря любви автора к поэзии до нас дошли гимны раннего христианства, которых нет в других евангелиях и которые стали подлинным украшением Нового завета. Поэтическими наклонностями автора можно отчасти объяснить тот парадоксальный с психологической точки зрения факт, что Лука, самый образованный, пожалуй, из евангелистов, в своем рассказе о рождении младенца Иисуса нагромождает больше чудес, чем его предшественники. До некоторой степени это, очевидно, можно отнести за счет процесса мифологизации личности Иисуса, процесса, который в ту пору шагнул намного дальше, чем во времена Марка и Матфея. Но этим все же нельзя до конца объяснить, почему Лука столь некритично включает в свое евангелие эти трогательно наивные слухи, распространяемые простолюдинами, эти передаваемые из уст в уста сказки, в которых одно чудо следует за другим. Архангел Гавриил предсказывает рождение Иоанна Крестителя и Иисуса. Потом, когда Иисус родился, Гавриил велит пастухам идти в Вифлеем. Когда они двинулись в путь, «воинство небесное» провозглашает хвалу богу и восклицает: «Слава в вышних богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» Когда мы вспоминаем эти сцены, исполненные покоряющей простоты, радостного волнения и небесной святости, когда слышим гимны Марии и Захарии, как и раздающееся в небесных просторах пение ангелов, мы начинаем понимать Луку. Пожалуй, не только эстетическое наслаждение, доставляемое красотой этих народных сказок, побудило автора включить их в биографию Иисуса. Возможно, безошибочное чутье подсказало ему, сколько радости, бодрости и надежды (пусть иллюзорной!) принесут эти простые сказания многим поколениям несчастных, обездоленных людей. Оценив их значение для христианства, Лука как бы узаконил их своим авторитетом и придал им санкцию исторической правды. Такое предположение не покажется слишком смелым, если мы осознаем, что Лука был хорошо знающим свое дело пропагандистом. Выступая в защиту христианской религии, он умело использовал соответственно подобранные притчи, сказки и примеры, взятые прямо из жизни. Лука включил в свой текст почти все Евангелие от Марка, и этот заимствованный материал составляет примерно треть его евангелия. Но он подверг этот материал обработке, которая делает ещё яснее его замысел. Прежде всего он сглаживает шероховатый стиль Марка и удаляет все то, что своей наивностью и непоследовательностью могло бы скептически настроить более искушенных читателей. Взять хотя бы пресловутый инцидент со смоковницей. Лука исключил вовсе из повествования это сказание. Вероятно, его шокировала абсурдная история о том, будто бы Иисус проклял ни в чем не повинную смоковницу за то, что на ней не было плодов, «ибо ещё не время было собирания смокв». Изображение Иисуса как вспыльчивого и несправедливого колдуна в корне противоречило концепции Луки. Поправляя Марка, он в ещё большей степени, чем Матфей, смягчал, идеализировал и облагораживал образ Иисуса и образы его учеников. Это диктовалось его культурой, образованием и высокими нравственными идеалами, но одновременно помогало ему в достижении главной цели: опровергнуть клеветников и привлечь доброжелателей из числа греков и римлян.

Из текста евангелия явствует, что Лука был хорошо знаком с греческой и римской литературой. Он знает литературные каноны того времени и в соответствии с ними предваряет свое произведение предисловием, в котором вкратце рассказывает об источниках и целях своего сочинения; кроме того, он, согласно обычаю, снабжает его посвящением «достопочтенному Феофилу», о котором, кстати, мы не знаем, был ли это покровитель Луки или его друг. Все это, однако, внешние черты, относящиеся к области литературной техники и этикета. Гораздо большее значение имеет для нас то, что Лука был настоящим писателем, отличающимся высокой культурой слова и литературным мастерством. Его стиль исполнен такта и достоинства, словарь очень богат, построение фразы неизменно правильно; грамматические формы тщательно подобраны; синтаксис ритмичен и естествен. Кроме того, Лука — талантливый рассказчик. Сцены из жизни Иисуса полны драматического напряжения, динамичны и пластичны, а их герои описаны столь выразительно, что навсегда остаются в памяти.

Сам же Лука считал себя прежде всего историком. Единственный из евангелистов, он попытался хронологически связать жизнь Иисуса с историей Римской империи и таким образом подкрепить свое повествование конкретными датами. Хотя, как мы убедимся позже, точность этой датировки порой весьма сомнительна, но все же нельзя отрицать известных достижений Луки в этой области. Он единственный упоминает в Новом завете о проводимой в Иудее по приказу римского прокуратора Квириния переписи населения и называет римских императоров по именам. Чтобы оценить его метод, приведем следующий пример. Глава третья начинается такой фразой: «В пятнадцатый же год правления Тиберия кесаря, когда Понтий Пилат начальствовал в Иудее, Ирод был четвертовластником в Галилее, Филипп, брат его, четвертовластником в Итурее и Трахонитской области, а Лисаний четвертовластником в Авилинее, при первосвященниках Анне и Каиафе, был глагол божий к Иоанну, сыну Захарии, в пустыне». Пятнадцатый год правления Тиберия приходится на 29 год нашей эры Понтий Пилат был прокуратором Иудеи в 26–36 годах нашей эры, Анна и Каиафа поочередно занимали посты первосвященников с 6 до 36 года нашей эры, и примерно в этот же период правили названные четвертовластники Ирод, Филипп и Лисаний. Таким образом, мы видим, как полезны эти сведения в установлении хронологии Нового завета.

Мы уже говорили о том, что евангелия довольно долго оставались безымянными и лишь позднее их приписали определенным авторам. Это, конечно, относится и к Луке. Но в данном случае это кажется странным. Мы ведь знаем, что Евангелие от Луки создано по образцу классического литературного произведения со всеми его правилами и канонами. И трудно поверить, что Лука мог пренебречь одним из основных принципов, согласно которому в каждом произведении должны быть указаны заглавие и фамилия автора, неважно — настоящая или псевдоним.

Так почему же мы не можем быть уверены, что автором евангелия был именно этот Лука, грек и врач, а главное — спутник Павла в его странствиях? Некоторые библеисты считают, что для такого сомнения дает основание анализ текста евангелия.

Прежде всего, этот анализ полностью подтвердил мнение, что автор был врачом-греком. В тексте обнаружено множество медицинских терминов, соответствующих терминологии, которой пользовались такие врачи древности, как Гиппократ, Диоскорид и Гален. Автор явно был знаком с их сочинениями так, как мог быть знаком только профессионал. Кроме того, без труда удалось установить, что евангелие написал грек, адресуясь к читателям неевреям. Вот один из доводов в подтверждение этого тезиса: в других евангелиях используются арамейские термины, понятные только евреям. Лука отдавал себе отчет в том, что их следует заменить соответствующими греческими терминами, чтобы они стали понятны для читателей нееврейского происхождения.

Лука, как это следует из предисловия, знал и использовал «описания событий», которые уже имелись в то время. Как историк, он, конечно, имел на это право, и в этом не было бы ничего дурного, если бы эти заимствования были лишь дополнениями к основному тексту. Дело, однако, в том, что мы не можем признать его евангелие самостоятельным произведением. Это скорей типичная компиляция, компоненты которой получены почти исключительно из вторых рук. Мы уже знаем, как основательно использовал Лука Евангелие от Марка. Но он широко черпал и из других источников, имеющих скорее вторичную ценность. Один из этих источников — это упоминавшиеся уже «логии», то есть подлинные или мнимые высказывания Иисуса, распространяемые в христианских общинах его верными последователями или бродячими проповедниками. О том, насколько тщательно Лука собирал их и включал в свое повествование, говорит то, что, по подсчетам библеистов, они занимают пятую часть его книги. Наконец, Лука, как мы уже знаем, включил в свое евангелие фольклорные предания о рождении Иисуса и Иоанна Крестителя.

Итак, зависимость от чужих источников здесь просто поразительна, и именно в связи с этим возникает вопрос: действительно ли автором данного евангелия был тот самый Лука, спутник Павла? Ведь у того Луки не было необходимости в такой степени пользоваться чужими версиями, он поддерживал тесные отношения с протагонистами[10] христианства и с другими свидетелями жизни и деятельности Христа, которые могли снабдить его сведениями из первых рук. Создается впечатление, что автор евангелия не имел таких знакомств и потому был вынужден довольствоваться чужой информацией. Новые, более глубокие филологические исследования не разрешили этих сомнений. Выяснилось, что автор, названный впоследствии Лукой, не пренебрегал и вымыслом, когда ему не хватало данных из первоисточников. В таких случаях литератор в нем брал верх над историком. Так, по крайней мере, считают некоторые исследователи. Попробуем вкратце изложить их выводы. Внимательный читатель, разумеется, заметил то странное обстоятельство, что все евангелисты дружно обходят молчанием детские, юные и зрелые годы жизни Иисуса, сосредоточивая внимание на его миссионерской деятельности, закончившейся трагическими событиями в Иерусалиме, то есть освещают события одного года или, если верить Евангелию от Иоанна, максимум трех лет. И вдруг в Евангелии от Луки появляется рассказ о том, как Иисус, будучи двенадцатилетним отроком, во время пребывания в Иерусалиме ускользнул от родителей и, встретив в храме ученых мужей, поразил их своими познаниями и умом.

Чрезвычайно странно, что остальные евангелисты ни словом не упоминают об этом столь интересном эпизоде из жизни Иисуса. А поскольку невозможно предположить, что они решили почему-то умышленно умолчать об этом, то напрашивается единственный вывод: это приключение 12-летнего Иисуса было им неизвестно. Исследователи Библии давно задавались вопросом, откуда Лука почерпнул этот эпизод, ибо даже в устной традиции ничего подобного не существовало. Наконец на след происхождения этой истории напал выдающийся английский ученый и автор полемических книг о Новом завете Хью Дж. Сконфилд. В результате кропотливых изысканий он пришел к выводу, что корни этой истории следует искать в произведениях Иосифа Флавия. В своей автобиографии под названием «Жизнь» иудейский историк похваляется тем, что уже 14-летним мальчиком он отличался выдающимся умом и эрудицией. «Когда мне было 14 лет, читаем мы в этой автобиографии, — я пользовался всеобщим уважением по причине моей любви к науке, и уважение это достигало такой степени, что самые почтенные священники и ученые города Иерусалима приходили ко мне, чтобы посоветоваться по различным правовым проблемам». Лука, бывший, как известно, человеком начитанным, несомненно знал произведения иудейского историка, которые пользовались широкой популярностью в Римской империи. Процитированный нами отрывок из автобиографии Иосифа Флавия, очевидно, навел его на мысль, что и Иисус был таким же чудо ребенком, поражающим окружающих своими познаниями и умом. Он настолько поверил в это, что не видел ничего предосудительного в том, чтобы относящееся к Флавию применить к Иисусу и таким образом частично восполнить недостаток сведений о его земной жизни.

Итак, налицо типичная беллетризация. Сухая информация Флавия вдохновила Луку на сочинение живой, полной драматического напряжения сцены, действие которой развертывается на фоне реалий Иерусалимского храма. Следует, однако, заметить, что это беллетризация особого рода. В её основе не столько тщеславное желание литератора блеснуть интересным эпизодом, сколько глубокое убеждение, что такой случай действительно имел место в жизни Христа. Такой метод реконструкции биографии определенной личности может показаться нам сегодня странным, но в период раннего христианства он применялся очень широко, с той лишь разницей, что источником вдохновения для подобных операций был, как мы в свое время увидим, в основном Ветхий завет. Иосиф Флавий подсказал Луке и другие идеи. Например, несомненно, из произведений Флавия взято упоминание о переписи населения, проведенной по приказу Квириния; у других евангелистов об этом нет ни слова. Лука же использовал эту информацию, чтобы мотивировать путешествие Святого семейства в Вифлеем. Ту же родословную имеет лаконичное упоминание о галилеянах, «которых кровь Пилат смещал с жертвами их» (Лука, 13:1). Смысл его был бы непонятен, если бы мы не прочитали в «Иудейских древностях» (Флавий, 18, 3, 2) о жестоко подавленных римлянами волнениях, причиной которых было то, что Пилат на строительство нового акведука для Иерусалима взял сокровища из храма. Сконфилд приводит ещё ряд таких аналогий. В рамках выяснения «влияний» на автора третьего евангелия стоит упомянуть о любопытном наблюдении Роберта Грейвса.

Этот английский писатель, известный своими книгами, полными смелых и оригинальных гипотез, утверждает ни больше ни меньше, что Лука позаимствовал кое-что у римского писателя Апулея, автора «Золотого осла», произведения, которое сегодня считается классическим. И действительно, нельзя не согласиться, что в одном случае тематическое сходство текстов Апулея и Луки совершенно очевидно. Лука, единственный из евангелистов, приводит довольно странное сказание о двух учениках, которые по дороге в селение Эммаус встречают Иисуса, восставшего из мертвых. «Но глаза их были удержаны, так что они не узнали его. Он же сказал им: о чем это вы, идя, рассуждаете между собою, и отчего вы печальны? Один из них, именем Клеопа, сказал ему в ответ: неужели ты один из пришедших в Иерусалим не знаешь о происшедшем в нем в эти дни? И сказал им: о чем? Они сказали ему: что было с Иисусом Назарянином, который был пророк, сильный в деле и слове пред богом и всем народом» (Лука, 24:16–19). В «Золотом осле» есть поразительно похожий эпизод. Два путешественника, спеша к себе домой, с восторгом говорят о чуде, случившемся в округе. По дороге они встречают незнакомца и узнают от него, что он ничего не слышал об этом чуде. Прощаясь, один из путешественников говорит; «Ты, верно, из пришедших сюда, нездешний, что ничего не слышал об этом чуде». Предположение Роберта Грейвса, конечно, очень заманчиво, но имеется одно обстоятельство, не позволяющее безоговорочно принять его. Дело в том, что, когда Лука писал свое евангелие, Апулея ещё не было на свете; по расчетам историков, он родился около 130 года нашей эры Следовательно, о прямом заимствовании речи быть не может. Однако в пользу тезиса Грейвса можно привести два других аргумента. Во-первых, возможно, что описание эпизода на дороге в Эммаус — вставка, включенная в текст евангелия под влиянием Апулея одним из более поздних переписчиков. Это представляется в данном случае вполне вероятным, поскольку Евангелие от Луки носит характер компиляции, составленной из самых различных компонентов и, следовательно, легко поддающейся подобным операциям. А зачем понадобилось переписчику включать в текст такую довольно-таки странную историю? Достаточно внимательно прочитать соответствующий фрагмент евангелия, чтобы понять, какую цель он преследовал. Это явная полемика с единоверцами, не слишком верившими в воскресение Иисуса (Лука, 24:25–35). Во-вторых (и это более вероятно), автор евангелия мог позаимствовать этот сюжет из повести греческого прозаика Лукия из Патр, жившего в втором веке нашей эры («Золотой осел» Апулея — лишь переработка данной повести), или из рассказа Аристида, жившего в первом веке до нашей эры Он, вероятно, хорошо знал произведения этих греческих, очень популярных в то время писателей, тем более что описываемые ими забавные приключения юноши, превратившегося в осла, были известны повсюду, где народ говорил по-гречески.

Иисус святого Иоанна

Читая Евангелия от Марка, Матфея и Луки, нетрудно заметить целый ряд аналогий в изображении событий и самого Иисуса и даже в стиле и фразеологии повествования. Сразу видно, что их связывает какая-то общая точка зрения на описываемое, что они основаны на информации, почерпнутой из идентичных или, по крайней мере, очень близких источников. То, что некоторые факты биографии Иисуса, приведенные в этих трех евангелиях, можно было идентифицировать и собрать в специальные энциклопедии, названные конкорданциями, навело ученых на мысль дать этим евангелиям общее название, чтобы подчеркнуть их родство. Таким образом в библеистской номенклатуре появился термин «синоптические евангелия», а авторов их стали называть «синоптиками», от греческого слова «синопсис», что значит «общая точка зрения», «общий взгляд». Здесь сразу следует оговориться, что сходство между этими евангелиями не имеет никакой ценности, как доказательство достоверности изложенного в них. Термин «синоптические евангелия» употребляется в тех случаях, когда нужно подчеркнуть противоположность между этими тремя евангелиями и Евангелием от Иоанна, которое в корне отличается от них трактовкой как самой личности Иисуса, так и его жизненной миссии. В Евангелии от Иоанна мы встречаемся с совершенно другим Иисусом, который, пожалуй, не имеет ничего общего с Иисусом синоптиков. Различия так резки, так существенны, что у нас есть все основания спросить, кто же, в конце концов, говорит правду. Если правду говорят Марк, Матфей и Лука, то св. Иоанн не может говорить правды, и наоборот. Профессор Зигмунт Понятовский в «Очерке истории религии» приводит две цифры, которые достаточно наглядно характеризуют это положение вещей. Он подсчитал, что св. Иоанн сходится с синоптиками только в 8 процентах текста, а остальные 92 процента исключительно его личный вклад в рассказ об Иисусе. Иисус синоптических евангелий — личность вполне реальная, наделенная всеми чертами живого человека. Он редко и, пожалуй, неохотно говорит о себе и, собственно, никогда не высказывается до конца, мессия ли он. В этом вопросе он так сдержан и таинствен, что приказал молчать и ученикам своим, которые выражали уверенность в том, что он сын божий. Насколько не похож на этот образ Иисус в Евангелии от Иоанна! Уже Иоанн Креститель признал в нем сына божьего и заявил, что недостоин развязать ремень у обуви его. Когда он увидел идущего к нему Иисуса, он сказал: «Вот агнец божий, который берет на себя грех мира». Один из первых учеников Иисуса, Нафанаил, обратился к нему со словами: «Равви! Ты сын божий, ты царь израилев». И Иисус отнюдь не отказался от этих публично приписываемых ему свойств, которые возносили его над смертными. На каждом шагу он подчеркивает, что он сын божий, и не оставляет никаких сомнений относительно того, кто и зачем прислал его на землю. Автор четвертого евангелия нимало не интересуется историческими фактами; с фанатичным упорством он стремится доказать божественное происхождение Иисуса, защитить эту свою точку зрения от нападок маловеров и выразить радость по поводу того, что бог через посредничество своего сына дарует человечеству вечную жизнь. В результате Иисус св. Иоанна имеет мало общего с историей. В его трактовке это образ почти нематериальный, скрытый таинственной завесой мистики, созданный с единственной целью: проповедовать определенные богословские доктрины; это образ, выполненный в одном измерении, лишенный человеческих черт.

Колыбелью этого образа Иисуса были утопические мечтания обожествляющих его последователей. В Евангелии от Иоанна Иисус, говоря о себе, выражается загадочными, мистически звучащими метафорами, смысл которых нелегко разгадать. Четвертое евангелие буквально нашпиговано самоопределениями такого рода: «Я свет миру», «Я дверь овцам», «Я есмь пастырь добрый», «Я есмь истинная виноградная лоза», «Я не от сего мира», «Я хлеб жизни» и т. д. Невозможно поверить, что простой плотник из галилейского местечка, прочными узами связанный с самобытной фантазией своего народа, мог столь торжественно относиться к своей персоне. Ясно, что все это — стилистические находки, используемые в проповедническом запале членами древних христианских общин и бесцеремонно вложенные автором евангелия в уста Иисуса, чтобы окружить его нимбом божественности. В тексте Иоанна исследователи насчитали 120 таких стереотипных оборотов. Это говорит о том, насколько они были тогда в ходу и насколько люди не знали меры в их употреблении. Таким же образом отнесся автор и к сюжетной стороне своего евангелия. Эпизоды из жизни Иисуса, трактуемые у синоптиков как подлинные и заслуживающие записи исторические факты, в Евангелии от Иоанна играют совершенно иную роль. Они лишь предлог для выражения какой-нибудь теологической доктрины или нравственной сентенции, то есть средство к достижению цели, а не цель сама по себе. Более того, создается впечатление, что некоторые эпизоды Иоанн сочинил специально для того, чтобы подкрепить свои тезисы и сделать их более доходчивыми. Иначе не понятно, почему эти эпизоды не были известны синоптикам. Итак, Евангелие от Иоанна не является историческим повествованием, а собранием аллегорических притч, заканчивающихся каким-нибудь афоризмом, в целом же это теологическое исследование, облеченное в драматическую форму сказания о жизни, страстях и смерти Иисуса Христа.

Метод аллегоризации Иоанн применяет и в описании разговора Иисуса с евреями, после того как он выгнал менял из храма. На их вопрос, имел ли он право это сделать, Иисус отвечает: «Разрушьте храм сей, и я в три дня воздвигну его». Евреи ответили на это с недоверием: «Сей храм строился сорок шесть лет, и ты в три дня воздвигнешь его?» Тут слово берет сам автор и заявляет: «А он говорил о храме тела своего. Когда же воскрес он из мертвых, то ученики его вспомнили, что он говорил это». Перед нами — типичный пример операции, благодаря которой буквальное предсказание о разрушении Иерусалима превращено в аллегорию, предсказывающую воскресение Иисуса из мертвых на третий день после того, как он был распят.

В соответствии с основной тенденцией своего евангелия Иоанн обладает собственным, особым взглядом на совершаемые Иисусом чудеса. У синоптиков, как мы помним, Иисус просто-напросто добрый учитель, врач и чудотворец, который исцеляет и лечит, руководствуясь исключительно человеческим чувством милосердия и любви к ближнему. Он типичный еврейский пророк, живущий в самой гуще своего народа, хорошо знающий его обычаи и привычки. Такие пророки в то время во множестве бродили по городам и местечкам Галилеи и Иудеи. Иисус в Евангелии от Иоанна — это образ святого, далекого от мирских дел, почти полностью лишенного человеческих черт, нереального. Если он говорит, то сентенциями, полными красочных метафор, и тема его высказываний — только великие, вечные истины. Пытаясь убедить нас в божественном происхождении Иисуса, Иоанн лишает его земных черт и создает ходячий символ, воплощение определенных теологических концепций, а не человека из плоти и крови, каким является Иисус синоптиков. Разумеется, в этом контексте также и чудеса приобретают совершенно иное значение. Иоанн видит в них единственно проявление божественности, доказательство того, что Иисус — сын божий. Поэтому Иоанна интересуют только те чудеса, которые соответствуют его предпосылкам. Слепой от рождения, исцеленный Иисусом, говорит иудеям: «Если бы он не был от бога, не мог бы творить ничего» (Иоанн, 9:33). Может быть, по этой причине по сравнению с синоптиками Иоанн очень сдержан в перечислении чудес. Их у него всего восемь, из них два — хождение по воде и кормление пяти тысяч — известны также синоптикам, а шесть — личный вклад Иоанна. Из этих шести наиболее характерны для Иоанна два: чудо в Кане Галилейской и воскрешение Лазаря. Займемся сначала этим последним чудом, поскольку оно лучше всего иллюстрирует позицию Иоанна. Уже у синоптиков Иисус воскрешает мертвых. Лука сообщает о воскрешении юноши из Наина, сына вдовы, и все трое рассказывают, как Иисус воскресил дочку начальника синагоги. Удивительно, что во всех трех евангелиях Иисус говорит: «Девочка не умерла, она спит». Как это понимать? Действительно ли верно предположение, выдвигаемое некоторыми толкователями, что речь идет о клиническом случае каталепсии и летаргии? Во всяком случае, бросается в глаза одно: эти чудеса совершаются как-то естественно и просто.

Иоанн же изображает воскрешение Лазаря самым драматическим образом. От всего эпизода словно бы веет потусторонним ужасом, а воскреситель становится фигурой, наделенной какой-то космической силой. Ибо все, что происходит в тот день в Вифании, необычно, кошмарно, недоступно пониманию человеческому. Вот тело Лазаря, уже четыре дня лежащее в гробу, оплакивающие его сестры Мария и Марфа, Иисус, восклицающий громовым голосом: «Лазарь! иди вон», и, наконец, человек, восставший из мертвых, выплывающий из мрака пещеры, весь обвитый погребальными пеленами и с головой, повязанной платком. Следует признать, что этим драматичным описанием Иоанн действительно достиг цели: привел убедительное, действующее на воображение доказательство того, что Иисус — сын божий. Ибо, только обладая атрибутами божественности, можно было совершить такое. Для нас же то, что весть о воскрешении Лазаря не дошла до прочих евангелистов, что вообще никто, кроме Иоанна, не упомянул о нем ни единым словом, является достаточным доказательством, что вся эта история — лишь вымысел. Лука, автор трогательной сцены встречи Иисуса с Марфой и Марией, вообще не знает, что у этих сестер был брат Лазарь. Какой-то Лазарь, правда, появляется в его евангелии, в другом месте, но это нищий, герой совершенно другой притчи, не имеющий ничего общего с воскрешенным Лазарем. Некоторые библеисты, кстати, предполагают, что у Иоанна каким-то образом оба эти сказания объединились в совершенно новый эпизод.

Чудо в Кане Галилейской, хотя и совершенно иное по характеру, чем воскрешение Лазаря, похоже на него, однако, масштабностью замысла. Ведь Иисус превращает в вино воду в шести каменных сосудах, содержавших каждый «по две или три меры». Палестинская мера — это около 38 литров, и таким образом Иисус наколдовал более 466 литров вина. А ведь пир был богатый, и уже до этого было выпи то немало. Недаром распорядитель пира говорит жениху: «Всякий человек подает сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее; а ты хорошее вино сберег доселе» (Иоанн, 2:10). Сцена свадебного пира в Кане, на котором присутствовала, кстати сказать, редко появляющаяся в евангелиях мать Иисуса, резко отличается своей тональностью от остального текста этого стилизованного, торжественного евангелия. То ли Иоанн увлекся желанием подчеркнуть необыкновенный колдовской дар Иисуса, то ли, заставляя Иисуса участвовать в народном свадебном празднестве, хотел показать его человеческую, земную сущность, чтобы противопоставить его некоторым сектам, о которых речь впереди. Иоанн, как мы уже говорили, стремился доказать, что Иисус был сыном божьим, и хотел его устами проповедовать имевшие тогда хождение теологические доктрины. Не удалось выяснить, был ли Иоанн знаком с евангелиями синоптиков, но интересно проследить, что именно он модифицирует или обходит молчанием в описании жизни Христа, оберегая свою концепцию о божественности Иисуса. Он обходит, например, молчанием вопрос о рождении Иисуса и делает это, должно быть, умышленно, чтобы не привлекать внимания к его телесной, так сказать, стороне. Бросается также в глаза, что, в отличие от синоптиков, Иисус Иоанна не подвергается обряду крещения. Должно быть, по мнению Иоанна, Иисус, как существо божественного происхождения, свободен от первородного греха, который снимается крещением. Иоанн Креститель приветствует его, как высшее существо, говоря: «Се агнец божий». В этом евангелии отсутствует волнующая сцена искушения в пустыне. В представлении Иоанна (иначе не объяснишь этот пробел) Иисус, как сын божий, не был подвержен человеческим слабостям, и поэтому сатана не мог его искушать. Эта тенденция явственнее всего выступает в сцене на горе Елеонской в саду Гефсиманском. Синоптики единодушно утверждают, что Иисус провел последние ночные часы перед арестом в состоянии глубокого уныния, что был момент, когда он совсем пал духом и молил бога пощадить его. У Иоанна этих подробностей нет, сцена сухая, сжатая, устранены все намеки на то, что Иисус — живой человек, похожий на других людей. И наконец, необходимо отметить самую любопытную черту Евангелия от Иоанна. Речь идет о знаменитой концепции «логоса», изложенной автором во вступлении. Евангелие начинается так: «В начале было слово, и слово было у бога, и слово было бог». Эта фраза и ещё одна из этой же главы (стих 14) содержат, в сущности, квинтэссенцию христианской доктрины: «И слово стало плотью, и обитало с нами». Ясно, что «слово», то есть «логос», — это сам Иисус Христос как воплощение бога.

Это совершенно новый элемент, введенный в христологию, элемент, не только не знакомый синоптикам, но совершенно чуждый их понятиям и представлениям. Итак, повторяем: идея «логоса» — вклад исключительно автора четвертого евангелия. Но не он создал эту абстрактную философскую конструкцию. Её корни восходят к философии Древнего Востока, а также Греции и Рима.

Чтобы понять это новое явление в христианской теологии, следует вспомнить, в какой среде создавалось четвертое евангелие. Исследователи, в основном, едины в своем предположении, что его колыбелью был Эфес, город, игравший, наряду с Антиохией и Александрией, громадную роль в культурной жизни Римской империи. Как резиденция императорского наместника Эфес был также крупным политическим центром, но славу города создавал прежде всего культ богини Артемиды и её великолепный храм Артемизион, к которому стекались паломники со всей Греции. Так вот в Эфесе родился и жил греческий философ Гераклит (шестом — пятом веках до нашей эры), создавший понятие «логоса». Свое главное философское сочинение «О природе» он передал на хранение жрецам храма с тем, что оно будет опубликовано только после его смерти. От сочинения до нас дошли лишь отрывки, правда довольно обширные. Гераклит был похоронен на центральной площади города, а его изображение чеканили на эфесских монетах ещё в течение нескольких столетий. Гераклит был как бы национальным героем Эфеса, его учение о «логосе» пользовалось там неизменной популярностью. Он один из основоположников диалектики. В основе его философии лежит убеждение, что мир находится в состоянии непрерывного возникновения и уничтожения, что все течет и меняется, что источником развития и прогресса является борьба противоположностей. Но если вселенная существует в борьбе противоположностей, то это не значит, что в ней царит хаос. Этот извечный диалектический процесс подчинен определенным правилам имманентной закономерности, которую Гераклит назвал «логосом». Он утверждал, что все во вселенной совершается в соответствии с «логосом», что «логос» — разумная, вечная, суверенная (не зависящая от богов) основа всех вещей, нечто вроде вселенского разума. Понятие «логоса» мы находим также у Платона и Аристотеля, а затем у стоиков, которые приняли гераклитову идею «логоса», отождествив её с душой мира. Таким образом, понятие «логоса» было в эпоху эллинизма широко распространено, и в образованных кругах Эфеса имело, вероятно, такое же хождение, как в наше время некоторые термины из области психоанализа или ядерной физики. Этой модной терминологией и воспользовался автор четвертого евангелия, надеясь с её помощью найти путь к умам греческой интеллигенции и объяснить ей таким образом идею божественности Иисуса Христа.

Впрочем, св. Иоанн, возможно, и не додумался бы до отождествления Иисуса с «логосом», если бы не другое, более непосредственное влияние. Мы имеем в виду сочинения Филона Александрийского, одного из крупнейших еврейских мыслителей. Филон воспитывался в культурных традициях эллинизма, изучал греческую философию и приобретенные знания решил использовать для толкования Ветхого завета. Как и большинство евреев диаспоры, он уже не знал родного языка и писал только по-гречески, но остался верен иудаизму.

Вообще в Александрии существовала очень многочисленная и активная еврейская колония. Эти евреи были полностью эллинизированы, разговаривали исключительно по-гречески и свое «священное писание» читали только в греческом переводе. Под влиянием александрийской философской школы многие из них применяли в толковании Библии метод аллегоризации, пытаясь согласовать Ветхий завет с греческой философией. В первом веке, то есть тогда, когда создавались евангелия, процесс эллинизации иудаизма достиг своей высшей точки. Крупнейшим представителем аллегорического толкования Ветхого завета был именно Филон Александрийский, который применял этот метод тотально, рассматривая весь Ветхий завет как сплошную аллегорию. Он совершенно не признавал прямого смысла фраз, слова для него — тени, за которыми скрывается истина, библейские персонажи теряют у него свою историческую реальность и превращаются в символы, выражающие те или иные отвлеченные понятия. Например, Адам — это земной ум, Ева — чувственные ощущения, Иаков олицетворяет собой аскетизм, Авраам — науку, Исаак — благодать. Филон хотел таким образом не только доказать, что Библия книга великих премудростей и окончательных истин, но также затушевать в ней все то, что смахивало на примитивный религиозный антропоморфизм и шло вразрез с принципами этики и морали образованных слоев общества. Евреев диаспоры, воспитанных на сочинениях Платона, Аристотеля и стоиков, несомненно, коробили некоторые эпизоды Ветхого завета. Единственным выходом было рассматривать эти нравственно сомнительные или вовсе безнравственные происшествия как аллегории, имеющие какой-то другой, высокий смысл. Филонизм был попыткой поднять древнюю религию иудеев до ранга стройной философской системы и таким образом увеличить её престиж во враждебном евреям греческоримском окружении. Неудивительно, что он пользовался популярностью среди евреев диаспоры, в том числе и в Эфесе. Благодаря Аполлосу Александрийскому, соратнику св. Павла и ученику Филона («Деяния апостолов», 18:24–28; «Послание к Титу», 3:13), филонизм проник также и в христианские круги. Не подлежит сомнению, что автор четвертого евангелия в своей аллегорической трактовке биографии Иисуса находился под влиянием Филона и его толкования Библии. Кстати, Иоанн в этом смысле не был единственным. Влияние Филона мы отмечали и у св. Павла, а в более поздние годы — у таких христианских авторов, как Климент Александрийский, Ориген и св. Амвросий.

Филон рассматривал бога как трансцендентного творца, бесконечно далекого от видимого мира. Это некая непостижимая для человеческого разума духовная сила, безличная и бестелесная. Поскольку всякая материя — зло, то связь всевышнего с жизнью может осуществляться только через посредника, и этим посредником у Филона является «логос». «Логос» — слово бога, излучение его духа, орудие формирования и управления материальным миром, разум и начало всех вещей. «Логос» управляет миром, подобно тому как душа управляет человеческим телом.

Филон иногда персонифицирует «логос», называя его «сыном божьим» или «первородным сыном бога». Придав «логосу» характер своеобразной личности, Филон создал удобный трамплин, позволивший Иоанну продвинуться ещё дальше по этому пути. В четвертом евангелии происходит уже полное отождествление «логоса» с Иисусом Христом как воплощением бога и одновременно сыном божьим. То, что у Филона носит характер абстрактного рассуждения или, если угодно, философской метафоры, обретает у Иоанна черты конкретного, единовременного исторического события: «логос» воплощается в сына нищего плотника из Назарета.

Было ещё одно обстоятельство, облегчившее как Филону, так и Иоанну присвоение идеи «логоса», а именно: общее для обоих древнее наследие иудаизма. Концепция «логоса» хоть и восходит прежде всего к греческой философии, имеет свой эквивалент в религиозной традиции евреев. Со времени вавилонского плена на их верования наложила глубокий отпечаток персидская философия, в основе которой лежало дуалистическое миропонимание. По учению дуалистов мир делится на дух и материю, а поскольку материя грешна, то творец не может с ней соприкасаться и непосредственно вершить судьбы реального мира и человека. Он прибегает к помощи посредника, каковым, согласно Библии, является «мудрость», именуемая также «словом божьим». Мудрость в библейской трактовке персонифицируется, и не подлежит сомнению, что эта персонификация тоже помогла Иоанну воспринять популярную тогда в эллинском мире идею «логоса», трансформировать её в иудаистском духе и приспособить к нуждам христианской теологии. Таким образом, идея «логоса», сыгравшая в христианстве огромную роль, являясь зародышем разработанной впоследствии доктрины триединства, представляет собою конечный продукт синкретического процесса, вобравшего в себя все основные идеологические течения эпохи.

Не менее сложен вопрос об авторстве евангелия. С середины второго столетия утвердилось мнение, что его автор — апостол Иоанн, галилеянин, промышлявший вместе с отцом и братьями рыбной ловлей на Тивериадском озере и ставший учеником Иисуса. Этой точки зрения придерживаются церковные писатели Папий, Климент Александрийский и Ориген. Согласно их утверждениям, четвертое евангелие написано очевидцем и поэтому представляет собою достоверный исторический документ.

Какие доводы выдвигают они в поддержку этого тезиса? Из Евангелия от Марка мы знаем, что как Иоанну, так и его старшему брату, Иакову, Иисус дал прозвище «воанергес», что значит — «сыны Громовы» (Марк, 3:17), в связи с их вспыльчивостью и склонностью увлекаться. Апостол Иоанн был рыбаком, и трудно предположить, что он получил какое-либо образование. Легенда изображает его простым, малограмотным человеком. О его судьбе после смерти Иисуса сообщают внебиблейские источники. Он будто бы странствовал из города в город, выполняя свою апостольскую миссию, и наконец, после многолетних скитаний и пережитых злоключений, поселился в Эфесе. Приступая к составлению мемуаров, он был уже очень пожилым человеком, память часто изменяла ему, он путал даты, последовательность событий, различные подробности, и — что самое главное ввиду давности всего пережитого в юные годы образ Иисуса виделся ему как бы в тумане, бесплотным, окруженным ореолом божественности. Что касается заметного в евангелии влияния греческой философии, то его легко объяснить многолетним пребыванием Иоанна в Эфесе, где велись бесконечные философские споры и дискуссии. Сторонники авторства апостола Иоанна приводят также ряд текстовых доказательств. Из евангелия можно догадаться, что автор был евреем. Некоторые связанные с иудаизмом формулировки он приводит в подлинном арамейском звучании, а цитаты из Ветхого завета взяты не из «Септуагинты», а из древнееврейского подлинника. Кроме того, он отлично знаком с бытом и обычаями евреев, а также с топографией Иерусалимского храма и Палестины. И наконец, судя по реалистическим описаниям апостолов, можно, пожалуй, не сомневаться, что он был с ними лично знаком. Но эти доводы убеждали не всех. Уже во втором веке находились христиане, сомневавшиеся в авторстве апостола Иоанна. Так, например, христианская секта «алогов», отвергавшая, как ересь, доктрину «логоса», приписывала авторство евангелия одному из приверженцев гностицизма[11], некоему Кринтусу. В третьем веке эти сомнения также имели, очевидно, широкое распространение, ибо римский епископ Ипполит счел нужным публично выступить в защиту авторства апостола Иоанна. С начала девятнадцатого века библеисты исследуют этот вопрос с помощью научных методов и все больше склоняются к выводу, что автором евангелия не мог быть рыбак с Тивериадского озера. Аргументацию против авторства Иоанна можно вкратце свести к следующим пунктам:

1) Считается установленным с полной достоверностью, что четвёртое евангелие было создано в 95 — 100 годах нашей эры, то есть спустя 65–70 лет после смерти Иисуса. В каком же возрасте был тогда апостол Иоанн? Если предположить, что в период общения с Иисусом ему было лет 20–25, то, значит, евангелие он написал 85 — 95-летним стариком. Почти исключено, чтобы столь талантливое произведение мог создать человек такого возраста. К тому же существуют предположения, что апостол Иоанн стал жертвой религиозных преследований со стороны иудеев и вообще не дожил до глубокой старости.

2) Апостол Иоанн, как мы знаем из Евангелий от Марка и от Луки, был галилеянином. Между тем, судя по всему, автор четвертого евангелия жил в Иерусалиме или в его ближайших окрестностях, он отлично знает топографию этого района, в то время как Галилея ему незнакома совершенно.

3) Идея «логоса» — глубокая космологическая концепция, пытающаяся объяснить смысл существующего, вскрыть отношения духа и материи, добра и зла. На первый взгляд может показаться, что и малограмотный человек, каким был апостол Иоанн, мог воспринять и использовать её в той примитивной форме, какую мы встречаем в евангелиях. Но дело обстоит совсем не так просто. Автор евангелия был, оказывается, знаком с терминологией и идеями Платона и вообще обнаруживает эллинистическое образование и культуру. Под влиянием Платона он, например, прибегает иногда к диалектическому методу. Иисус задает вопросы своим собеседникам, внимательно выслушивает ответы и затем, вскрывая их противоречия, проливает новый, неожиданный свет на предмет спора. Примерно так же, как это делает Сократ в диалогах Платона. И тут возникает вопрос: мог ли простой рыбак из Галилеи владеть столь изощренной литературной техникой? Большинство исследователей отвечает на этот вопрос отрицательно.

В связи с этим некоторые пытались отождествить с автором четвертого евангелия другого Иоанна. Речь идет о не названном по имени любимом ученике Иисуса, появляющемся в евангелиях несколько раз. Это он прильнул к груди Иисуса во время Последней вечери, он единственный не покинул своего учителя в его смертный час, ему Иисус, умирая, поручил заботу о своей матери.

Ученик этот не только не принадлежал к числу двенадцати апостолов, но и отличался от них во многом. Прежде всего, на основании сказанного в евангелиях можно заключить, что он был богатым жителем Иерусалима. Будучи знакомым с первосвященником (Иоанн, 18:15), он сумел ввести к нему во двор Петра, которого раньше привратник отказался впустить. Епископ эфесский Поликрат (конец второго века) утверждает, что Иоанн, любимый ученик Иисуса, был иудейским священником и похоронен в Эфесе. В главе 21 Евангелия от Иоанна сказано, что автор именно тот любимый ученик Иисуса и что «истинно свидетельство его» (Иоанн, 21:24). Однако сейчас уже можно считать доказанным, что глава 21 — более поздняя вставка, сделанная, вероятно, редакторами евангелия и её ценность как источника достоверных сведений весьма сомнительна. Предположение о том, что автором четвертого евангелия является любимый ученик Иисуса, довольно соблазнительно для церкви, ибо позволяет утверждать, что это евангелие, как сочинение одного из близких к Иисусу людей, то есть очевидца событий, является бесценным историческим документом. Однако следует сразу сказать, что эта версия не имеет под собой никакой научной основы.

Самым интересным и, пожалуй, самым убедительным представляется предположение, что четвертое евангелие носит компилятивный характер и состоит из ряда разрозненных материалов, собранных в единое целое составителями, которые заявили о себе в 21 главе. Евангелие от Иоанна действительно носит явные следы компиляции. Мы встречаем там непонятные противоречия: в одних местах, например, сквозит филосемитизм, в других — явный антисемитизм. Ряд сцен и образов, которые не встречаются у других евангелистов, как-то: встреча с блудницей, омовение ног, воскрешение Лазаря, загадочный образ фарисея и «князя иудейского» Никодима — могут служить доказательством того, что к традиционной биографии Иисуса добавлен ряд местных, эфесских преданий. Одним из таких компонентов является, несомненно, последняя глава, отличающаяся от остального текста как стилем, так и языком. Пролог также заставляет предположить, что он первоначально был самостоятельным литературным произведением. Написанный в форме гимна Иисусу, как божественному «логосу» и светочу мира, он, по мнению ряда исследователей, напоминает гимн, о котором пишет в рапорте императору Траяну губернатор Вифинии Плиний Младший. Он сообщает, что христиане подвластных ему районов Малой Азии собирались на рассвете и пели гимн Иисусу Христу, которого они почитали, как бога. Поскольку четвертое евангелие было создано в Эфесе, то есть тоже в Малой Азии, не исключено, что автор или авторы евангелия знали этот гимн и использовали его в прологе, придав ему соответствующую форму и доктринальный смысл.

Из всего вышесказанного можно заключить, что попытка установить авторство евангелия, в сущности, безнадежна. Мы, должно быть, никогда не узнаем, кто был его автором. Разгадка тайны, быть может, кроется среди руин Эфеса, ибо города сегодня уже не существует. Остались лишь высокие холмы, нанесенные бурями и штормами истории. В результате раскопок обнаружены уже древние городские стены и развалины строений различных эпох: греческой, римской, византийской, времени крестовых походов и религиозных войн ислама. Найдены обломки знаменитого храма Артемиды и гигантские коринфские колонны, некогда украшавшие храмы Кибелы и Сераписа. На вершине холма, возвышаясь над всей округой, торчат растерзанные башни крепости крестоносцев, а рядом виднеется фундамент церкви св. Иоанна. Людская молва гласит, что там по сей день покоятся останки апостола. Трудно сегодня сказать по этому поводу что-либо определенное, разве только то, что нет предела фантазии простых верующих. Ведь показывали же туристам в Эфесе пещеру Семи спящих братьев, гробницу св. Луки, которая в действительности была языческим храмом, и развалины дома, в котором будто бы жила на склоне лет пресвятая Дева Мария.

Глава 3. Деяния святых апостолов и послания

Авторы посланий

Кем был Иисус, прежде чем стать Христом? Как протекала в действительности его жизнь на земле?

Исследователи Библии искали, разумеется, ответ на этот вопрос также и в нехристианской литературе, но, как мы убедились, узнали немного. Правда, в этой литературе есть сведения, подтверждающие отчасти факт исторического существования Иисуса, но, кроме этого, ничего конкретного они не сообщают.

Мы могли надеяться, что кто-кто, а уж сами последователи Иисуса, знавшие его лично, постараются сохранить для грядущих поколений все, что было им о нем известно. Ведь естественно было ученикам стремиться спасти от забвения даже мельчайшие крупицы сведений о жизни своего учителя. А между тем оказывается, что евангелия по замыслу их авторов отнюдь не являлись биографическими сочинениями и преследовали совсем иные цели. Поэтому с точки зрения восстановления биографии Иисуса евангелия представляют собой весьма скудный источник.

Более того, оказалось, что даже сообщаемые евангелиями сведения вызывают сомнения. Ведь установлено, что они не из первых рук, хотя лица, считающиеся их авторами, должны были все рассказанное там знать по личным наблюдениям. Между тем эти якобы очевидцы событий, а также их друг и летописец Лука — все они использовали чужие источники. Так, например, Матфей и Лука включили в свои евангелия почти весь текст Марка и т. д. Сегодня мы знаем уже, чем это объяснить. Евангелия написаны не Матфеем, не Марком, не Иоанном и, быть может, даже не Лукой. Их создали или скомпилировали из разных письменных источников и устных преданий другие, неизвестные нам авторы, чьи подлинные имена мы, должно быть, так никогда и не узнаем. Даже католическая церковь вынуждена была признать, что вопрос об авторстве евангелий отнюдь не закрыт и нельзя возражать против дальнейшего научного исследования этой проблемы. Участники второго Ватиканского собора, обсуждая «Конституцию об откровении», отвергли большинством голосов следующий пункт: «Божья церковь всегда утверждала и утверждает, что авторами евангелий являются те, чьи имена названы в каноне священных книг, а именно: Матфей, Марк, Лука и Иоанн». Вместо перечисления этих имен решили вписать — «святые авторы».

Итак, повторяем ещё раз, авторы евангелий не были очевидцами событий. Это были компиляторы, черпавшие свои сведения из фольклорной традиции христианских общин, где уже тогда путем сочетания фактов с легендами создавался некий стереотип биографии Иисуса, называемый некоторыми исследователями «протоевангелием» или «праевангелием». Синоптические евангелия базируются на таком общем источнике, и этим объясняется их сходство, послужившее основанием для убеждения, что их авторы, будучи очевидцами событий, независимо друг от друга рассказывают то, что в самом деле происходило. Любопытно, что этого убеждения не поколебало даже Евангелие от Иоанна. Оно было создано в совершенно иной среде, вне влияния синоптического образца и дает совершенно иной образ Иисуса. Мы напомнили вкратце выводы предыдущих двух глав для того, чтобы ещё раз подчеркнуть ничтожное значение евангелий как источников информации о подлинной биографии Иисуса. Но в Новом завете есть ещё два произведения, которые в силу своего жанра кажутся более обнадеживающими. Это, прежде всего, «Деяния святых апостолов», а также сборник посланий, приписываемых св. Павлу, св. Иакову, св. Иоанну и св. Иуде. Поговорим прежде всего о посланиях, представляющих собою важный источник для изучения истории христианства.

Филологические исследования показали, что из четырнадцати посланий Павла лишь часть можно считать подлинными. Некоторые исследователи считают подлинными всего четыре послания. Эту точку зрения сформулировал в середине минувшего столетия известный профессор богословия в Тюбингене Фердинанд Баур, пришедший после филологического анализа текстов к выводу, что Павел был автором только посланий к коринфянам, галатам и к Филимону. Этот вывод, с одной лишь поправкой, подтвердили современные библеисты из города Эдинбурга: профессор богословия Макгрегор и его сотрудник Мортон. В своих лингвистических исследованиях они воспользовались компьютером и на основе математических вычислений неопровержимо установили, что единство языка и стиля связывает пять посланий: к римлянам, к коринфянам (оба послания), к галатам и к Филимону. Не подлежит сомнению, что они написаны одним человеком. А поскольку на основании ряда признаков, на которых мы здесь не будем останавливаться, считается доказанным, что автором двух посланий (первое послание к коринфянам и послание к галатам) является св. Павел, то приходится признать его также и автором трех остальных. Что до остальных посланий, приписываемых Павлу, то уже ясно, что они принадлежат неизвестным авторам, которые по обычаю того времени назвались именем апостола, чтобы придать большую значимость своим доводам. Послания к Тимофею и к Титу, например, относятся к первой половине второго века: в них отражена такая обстановка в христианских общинах, какая была просто невозможна при жизни Павла. Там идет речь о борьбе с ересями, возникшими, когда Павла уже давно не было в живых. Мы не ставим своей целью детально рассматривать эти вопросы — сугубо специальные, чрезвычайно сложные и отнюдь не до конца решенные. Критическая литература, посвященная посланиям, колоссальна, и даже тем, кто специально занимается этой проблемой, трудно охватить её всю. Мы хотим лишь в самых общих чертах познакомить читателя с существом проблемы и рассказать, в чем историческая ценность посланий. Что же представляют собой подлинные послания Павла? Вкратце можно сказать, что автор поднимает там ряд доктринальных и нравственных проблем, волновавших в ту пору христианские общины. Но главной целью автора посланий является проповедь теологической идеи, которую, хотя она и начала уже тогда зарождаться среди христиан в результате синкретического воздействия различных эллинистических течений, лишь Павел последовательно разработал и изложил. Главное в его учении — вера в то, что Иисус Христос является богом, который ради искупления первородного греха человечества позволил себя распять, воскрес, вознесся на небеса и со дня на день вернется, чтобы установить царство божье на земле. В этой концепции Иисус, как конкретная историческая личность, естественно, отодвигался на задний план. Павел, поглощенный своей идеей, не интересовался земной стороной жизни Иисуса. В своих посланиях он называет его всегда «Христос», что значит мессия, или сын божий, спаситель и сын человеческий.

Возможность такой трактовки Иисуса облегчало Павлу то обстоятельство, что он не был лично знаком с Иисусом и не оказался поэтому в положении тех евреев из Евангелия от Иоанна, которые вопрошали с ужасом и изумлением: «Не Иисус ли это, сын Иосифов, которого отца и мать мы знаем? Как же говорит он: Я сошел с небес?» (6:42).

Все, что Павел знал об Иисусе, он слышал от других, в основном от его ревностных последователей, которые в своих восторженных воспоминаниях изображали его сверхчеловеческим существом. Эта отвлеченная трактовка, при которой Иисус лишился конкретных черт и стал исключительно воплощением теологической идеи, привела к тому, что в посланиях Павла Иисус-человек почти полностью отсутствует.

Что касается остальных посланий, то многие ученые (в особенности немецкий библеист Марксен) прямо заявляют, что ни одно из них не принадлежит указанному в каноне автору. Нельзя уже установить, кто приписал авторство их соответствующим апостолам: сами авторы или более поздние переписчики. Возможно, что послания какое-то время были анонимными, что способствовало возникновению подобных ошибок или сознательных мистификаций. Некоторое исключение составляет тут первое послание св. Иоанна, ибо очевидно, что его написал автор четвертого евангелия. Все вышесказанное не значит, однако, что послания Нового завета не представляют ценности для историков и религиоведов. Фиктивными оказались их официальные авторы, но не их содержание. Мы находим в них достоверный, живой, написанный по горячим следам событий рассказ о различных явлениях, характерных для быта, нравов и социальных отношений в рассеянных по миру христианских общинах.

Перед читателем встают изобилующие множеством подробностей и на редкость интересные картины жизни христиан. Тут и толпы верующих, преданных Иисусу душою и телом, а рядом — несправедливость, возмутительные интриги и склоки среди членов общин, сектантские отступничества и измены, падение нравов и даже нравственные извращения. Мы с увлечением наблюдаем, как в этом клубке хороших и плохих инстинктов и черт человеческого характера начинает зарождаться идеал нового человека.

Авторы посланий, хотя и скрытые под маской фиктивных имен, исторически достоверны. Ведь они действительно существовали и страстно боролись за этого нового человека. Но это не были апостолы. Они не знали лично Иисуса и не могут считаться очевидцами его жизни и деяний. Поэтому в посланиях нет ничего такого, что могло бы пригодиться для воссоздания биографии Христа.

Чрезвычайно важное тридцатилетие

Деяния апостолов» — это единственный дошедший до нас первоисточник по истории христианства до третьего века, освещающий чрезвычайно важное тридцатилетие — период от распятия Иисуса до появления в Риме св. Павла в 61–63 годах. Мы знаем из предыдущих глав, как был богат событиями этот период и какое он имел решающее значение в истории новой религии, поэтому неудивительно, что ученых очень интриговал вопрос, насколько правдивы картины, изображенные в «Деяниях апостолов», можно ли считать это сочинение достоверным источником.

Прежде всего встал вопрос об авторе этого произведения и времени его создания. Считается несомненным, что «Деяния апостолов» являются продолжением Евангелия от Луки и составляют вместе с этим евангелием единую композицию одного и того же автора, разделенную на два тома, соответствующие тогдашним двум свиткам. Это видно хотя бы из первой фразы «Деяний апостолов», где говорится: «Первую книгу написал я к тебе, Феофил, о всем, что Иисус делал и чему учил…» Есть и другие доводы в пользу общего авторства этих двух книг Нового завета. Филологи установили, например, тождество стиля и лексики, не говоря уже о том, что обе книги автор посвящает одному и тому же лицу, некоему Феофилу. Показательно и то, что пролог к «Деяниям апостолов» является как бы повторением последней главы Евангелия от Луки, то есть звеном, связывающим в одно целое обе части повествования. Согласно церковной традиции, автором обеих книг является Лука, секретарь и врач св. Павла. В соответствующей главе мы уже привели ряд доводов, опровергающих авторство Луки. Не будем их повторять, напомним лишь вывод: вряд ли удастся когда-либо в точности установить личность автора Евангелия от Луки, а следовательно, и «Деяний апостолов». Вопрос о времени создания «Деяний апостолов» оказался проще, хотя и здесь не обошлось без трудностей. В тексте сочинения нет ни одного намека на разрушение Иерусалима, и некоторые библеисты нашли это обстоятельство достаточным для того, чтобы заключить, что «Деяния апостолов» были написаны до 70 года. Однако они при этом упустили из виду, что «Деяния апостолов» — вторая часть Евангелия от Луки, что это, в сущности, одно сочинение, принадлежащее перу одного автора. Между тем в тексте евангелия, как мы уже знаем, имеются упоминания о разрушении Иерусалима и даже о репрессиях, каким подвергал последователей Христа император Домициан, царствовавший в 81–96 годах. А поскольку «Деяния апостолов» были написаны позже или, по крайней мере, в одно время с евангелием, то их следует отнести примерно к 90 году.

Вопрос датировки намного важнее, чем это могло бы показаться на первый взгляд. Очень часто о степени достоверности исторических сочинений или мемуаров приходится судить по тому, когда они созданы: спустя несколько лет или несколько десятилетий после описываемых событий. Особенно тогда, когда они базируются не на надежных источниках, а — как «Деяния апостолов» — на устных рассказах и обманчивой человеческой памяти. Читая «Деяния апостолов», мы сразу замечаем, что уже на заре своего существования христианство обнаруживает тенденцию к раздвоению. Это рассказ о том, как новое религиозное движение, возникнув первоначально внутри иудаизма, постепенно, среди драматических конфликтов, освобождается от так называемого «ига Торы», то есть, например, от ритуальных обрядов, таких, как обрезание, мешающих приобщению греков и римлян к новой вере. Эта эволюция от иудео-христианского изоляционизма в Иерусалиме к универсализму св. Павла, от Палестинского периода к мировой карьере новой христологии в таких крупных городах Средиземноморья, как Антиохия, Эфес, Коринф, Афины и Рим, находит выражение не только в содержании, но и в структуре сочинения. Оно делится на две почти равные части. Первая включает двенадцать глав, повествующих о событиях в Иудее, Самарии и Сирии, а остальные шестнадцать глав посвящены описанию трех миссионерских путешествий св. Павла по римско-эллинскому миру, закончившихся его вынужденным пребыванием в Риме.

Огненные языки

Автор «Деяний апостолов» в ярком, красочном повествовании ведет нас от эпизода к эпизоду, с величайшей непринужденностью стирая грани между материальным и сверхъестественным мирами. Подлинные исторические события перемежаются всевозможными чудесами, ангелы в человеческом облике появляются в тот самый момент, когда требуется их вмешательство и помощь. Все начинается с торжественной сцены вознесения. Прежде всего, к своему изумлению, мы узнаем подробность, о которой почему-то умалчивают все евангелисты, а именно, что Иисус, воскреснув из мертвых, пребывал на земле со своими учениками ещё сорок дней. И вот теперь, попрощавшись с ними, он у них на глазах вознесся и исчез в облаках. Расстроенным апостолам являются два ангела и передают ободряющее обещание, что Иисус вернется на землю. Дальше мы встречаемся с Петром. Ему мы обязаны сведениями о дальнейшей судьбе Иуды. Оказывается, за добытые подлостью сребреники он купил кусок пашни, но вскоре его постигла заслуженная кара. Он вдруг рухнул наземь и раскололся надвое, так что у него вытекли внутренности. Рассказав о жалкой кончине негодяя, Петр распорядился о выборе нового человека на опустевшее место в их кругу. Из двух кандидатов путем голосования был избран Матфей, и, таким образом, число апостолов не изменилось, их было снова двенадцать. Наступил день Пятидесятницы, и ученики Иисуса собрались по этому случаю в одном из домов Иерусалима. Вдруг комната, в которой они находились, наполнилась таким шумом, будто поднялся ураган. В этот момент в них вселился святой дух, чему доказательством было то, что над их головами появились огненные языки, а сами они вдруг заговорили на незнакомых языках.

В Иерусалим прибывало беспрестанно множество еврейских паломников, проживающих на чужбине. Несмотря на привязанность к религии предков, они в большинстве своем разговаривали на языках стран, в которых родились, где жили уже их отцы и деды. Необъяснимый шум, идущий с неба, привел многих из них к дому, где находились апостолы. Каково было их изумление, когда эти «некнижные и простые» (4:13) рыбаки из далекой провинции внезапно стали полиглотами и заговорили с ними на языках их стран! Однако, дочитав этот рассказ, мы видим, что не все присутствующие были повергнуты в изумление, нашлись и такие, которым поведение галилейских рыбаков показалось просто нелепым и которые, как жалуется автор, «насмехаясь, говорили: они напились сладкого вина» (2:13). Итак, одно из двух: либо апостолы действительно заговорили на незнакомых языках, вызывая всеобщее изумление, либо под насмешливые реплики части наблюдающих несли всякую околесицу, как люди, выпившие лишнего. Даже если попытаться решить дилемму аргументом, что шутники не знали языков, на которых говорили апостолы, и поэтому ошибочно приняли их речь за бессвязный лепет, то все ещё нет ответа на вопрос: как могло случиться, что такие невероятные явления, как внезапный шум с неба и огненные языки над головами двенадцати мужей, не ошарашили скептиков и не отбили у них охоту насмехаться? Непонятно, как мог автор «Деяний апостолов» не заметить этой вопиющей непоследовательности. Но, во всяком случае, мы должны быть ему благодарны за небрежность, ибо таким образом он как бы показал нам изнанку всей истории, навел на след её первоисточника и дальнейших эволюционных преобразований, в общем — на её подлинную родословную. Тут ведь само собою напрашивается предположение, что отрывок с шутниками не что иное, как реликт, некритично перенесенный из первой редакции в более поздние, расширенные и дополненные варианты. Иначе трудно объяснить отсутствие логической связи между отдельными компонентами повествования.

С течением времени эти компоненты накладывались друг на друга, как слои в археологических раскопках. В основе всей истории лежит скорее всего психологическое явление, именуемое глоссолалией. Суть его состоит в том, что люди под влиянием религиозной экзальтации впадают в транс и начинают издавать нечленораздельные звуки, так что создается впечатление, будто они говорят на каких-то экзотических языках.

Глоссолалия — явление мистической галлюцинации — не была в древности редкостью, случалась она и у последователей Иисуса. Нам это известно из Первого послания к коринфянам, где, в частности, говорится: «Так если и вы языком произносите невразумительные слова, то как узнают, что вы говорите? Вы будете говорить на ветер. Сколько, например, различных слов в мире, и ни одного из них нет без значения» (14:9,10). А чуть дальше: «Но в церкви хочу лучше пять слов сказать умом моим, чтобы и других наставить, нежели тьму слов на незнакомом языке» (14:19).

Из этих отрывков явственно следует, что Павел считал глоссолалию достойной порицания и сознавал, что в таком состоянии люди бредили, а не говорили на иностранных языках. Первое Послание к коринфянам — один из древнейших текстов Нового завета, и если предположить, что Павел не был одинок в своей разумной оценке этого явления, то можно считать несомненным, что первоначально большинство приверженцев Христа не одобряло глоссолалию. Отголоском этого и является реликтовый эпизод с насмешниками в рассказе Луки, вносящий в торжественную сцену сошествия святого духа на апостолов ноту иронического сомнения.

В «Деяниях апостолов» есть места, позволяющие сделать вывод, что со временем эта отрицательная позиция — очевидно, под влиянием эллинистских мистерий, а также, как мы позже убедимся, традиций иудаизма — претерпела коренные изменения. Христиане все больше приходили к убеждению, что религиозная экзальтация присуща тем, на кого снизошел святой дух, и издаваемые ими при этом звуки не бессвязное бормотание, а незнакомая речь.

В явном противоречии с установкой Павла Лука рассказывает, как в доме римского сотника Корнелия такая благодать снизошла на вновь обращенных в христианскую веру язычников:

«И верующие из обрезанных, пришедшие с Петром, изумились, что дар святого духа излился и на язычников, ибо слышали их говорящих языками и величающих бога» (10:45, 46).

Разница очевидна: в Послании Павла — упреки и призыв опомниться, а в «Деяниях апостолов» — некритическая вера в божественность этого явления.

Истоки этой легенды надо искать не только в фольклоре. Вдохновляющим образцом здесь, несомненно, служила живая ещё в ту пору иудаистская традиция, согласно которой Моисей объявил на горе Синай свои законы на семидесяти языках, чтобы они дошли до всех народов мира. Впрочем, сам автор «Деяний апостолов» наводит нас на след заимствования из иудаизма, когда он устами Петра цитирует следующий отрывок из пророчества Иоиля:

«…Излию от духа моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши; старцам будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения. И также на рабов и на рабынь в те дни излию от духа моего. И покажу знамения на небе и на земле: кровь и огонь и столпы дыма» (Иоиль, 2:28–30). Как же сложна родословная этого, в сущности, простодушного сказания! Ведь если б не упоминание о насмешниках, можно бы и не догадаться о его временных напластованиях. Но наличие этого упоминания, диссонирующего со всей атмосферой благоговения и апологии, можно объяснить лишь тем, что с первоначальным вариантом, восходящим к эпохе, когда под влиянием Павла преобладало критическое отношение ко всякой мистике, слились воедино два хронологически последовательных сюжетных мотива: случай в доме Корнелия и окружение божественным ореолом двенадцати апостолов. И все же нам не дает покоя вопрос, как мог Лука, человек, как-никак владеющий писательским ремеслом, оставить в тексте этот компрометирующий и, по сути дела, ненужный отрывок о насмешливых скептиках, несмотря на то, что он столь явно противоречил всему благоговейному настрою сказания об апостолах. Тут уместно напомнить, что в «Деяниях апостолов» есть ряд мест, указывающих на компиляторский характер этого сочинения. Это наводит нас на мысль, что, пожалуй, не стоит возлагать на Луку (или на автора, скрывающегося под этим именем) ответственности за окончательную редакцию сказания. Возможно, данный отрывок попал в текст позднее по воле какого-нибудь невзыскательного компилятора, перенесшего его в «Деяния» из устной фольклорной традиции.

Современный человек, привыкший мыслить рационалистически, не может, разумеется, принимать всерьез весь этот наивный, созданный народной фантазией театральный эффект с внезапным шумом, огненными языками и неучеными рыбаками с Генисаретского озера, внезапно превратившимися в полиглотов. Ему ближе позиция тех библеистов, которые рассматривают апофеоз апостолов всего лишь как аллегорическую притчу, способствующую пропаганде доктрины о ведущей роли в церкви прямых учеников Иисуса.

Сочинителями этих легенд были, по всей вероятности, проповедники новой религии, которые, как св. Павел, странствовали от общины к общине и останавливались всюду, где рядом с иудейскими молельнями возникали первые очаги христианства. Имея дело преимущественно с простонародьем, они пользовались в своих проповедях повествовательными формами, действующими скорее на воображение, чем на разум, приводили образные примеры из жизни, притчи и аллегории. Ведь притча с моралью была на Востоке, в частности у евреев, традиционным способом оживить беседу. Вспомним, что евангелисты вложили в уста Иисуса сорок подобных притч. Фабула этих притч была обычно настолько убедительной и реалистичной, что, передавая их из уст в уста, люди вскоре начинали воспринимать их как рассказы о событиях, имевших место в действительности. Таков был, надо думать, и путь сказания о том, как на апостолов сошел святой дух.

Драма Анании и Сапфиры

Не у всех легенд, однако, столь сложная и запутанная родословная. Есть и такие, которые обязаны своим возникновением исключительно народной фантазии и представляют собой подлинно фольклорные произведения. К этому разряду следует, вероятно, отнести сказание об Анании и Сапфире, наличие которого в «Деяниях апостолов» представляет собою, пожалуй, одну из любопытнейших загадок христианства.

Вот исторический фон этого жуткого происшествия. Петр, Иоанн и другие апостолы, как рассказывает Лука, пришли в Иерусалим и во дворе храма отважно проповедовали, обращали в свою веру, исцеляли больных и увечных и даже воскрешали мертвых. Несмотря на преследования со стороны иудейских священников, телесные наказания и аресты, они, в конце концов, довели число приверженцев Иисуса до пяти тысяч. В этой первой христианской общине господствовал принцип безоговорочной общности имущества. «Не было между ними никого нуждающегося, — читаем мы в «Деяниях апостолов», — ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду» (4:34, 35). Мы узнаем также, что члены секты питались за одним столом; кстати, церковь рассматривает это как одно из доказательств, что евхаристия[12] существовала уже на заре христианства.

Именно в этой обстановке разыгралась драма Анании и Сапфиры, супружеской четы, которая под влиянием апостолов примкнула к новой секте и приняла крещение. Обращенные, согласно указанию, продали свое имущество. Но поскольку им было страшно сжигать за собой все мосты, то они решили сдать в общую кассу лишь часть вырученной суммы, а часть утаить и припрятать про черный день. Петр, узнав каким-то образом об их нечестивом поступке, воспылал гневом. Он позвал к себе Ананию и строго отчитал за попытку обмануть святого духа. Виновник выслушал его и свалился замертво, будто его ударило молнией. Юноши, присутствовавшие при этом, тотчас же вынесли тело и похоронили.

Часа через три пришла Сапфира, и апостолы решили подвергнуть её испытанию. Умолчав о том, что произошло с её мужем, они спросили, какова сумма, полученная ими от продажи имущества. Когда Сапфира тоже назвала неправильную цифру, Петр заявил: «Что это согласились вы искусить духа господня? вот входят в двери погребавшие мужа твоего; и тебя вынесут» (5: 9). Женщина тоже упала замертво к ногам апостолов, и молодые люди похоронили её рядом с мужем. Мораль этого сказания ясна. И прежде всего бросается в глаза разительное несоответствие между преступлением и наказанием, свидетельствующее о совершенно извращенном понятии справедливости. Тут нет и намека на проповедуемые христианством любовь к ближнему, братство, снисхождение и всепрощение. Есть только бескомпромиссный фанатизм и безудержная жестокость.

Ученики Иисуса совершили, скажем прямо, обыкновенный самосуд над супругами, которые как-никак доверились им, примкнули к ним по своей воле и которых можно было упрекнуть лишь в том, что они не сумели до конца преодолеть страх перед завтрашним днем.

А в каком некрасивом свете предстает в этой истории св. Петр, насколько его поведение в этой сцене противоречит всему, что мы знаем об этом апостоле, исполненном простоты и величия! Его совершенно не оправдывает в глазах читателей утверждение, что он действовал по поручению оскорбленного святого духа. Святой дух в роли гневного судьи, сеющего смерть среди тех, кто осмеливается не передать общине все свое имущество, — ведь это же типичное разгневанное божество далекой языческой эпохи! Странно то, что фидеисты, судя по комментариям к различным изданиям Нового завета, не сомневаются в историчности и нравственной справедливости этого сказания. Неизвестно, чем это объяснить: слепой верой во все, что сказано в «священном писании», прятанием головы в песок перед щекотливой проблемой или опасением, что высказывание сомнений по поводу одного отрывка Нового завета может породить критическое отношение и к остальному.

А ведь для сохранения авторитета христианства просто необходимо было бы самым решительным образом отмежеваться от этой истории, словно бы сочиненной самим памфлетистом Цельсом. Ведь все говорит за то, что это выдумка темного, суеверного простонародья, которое таким невзыскательным образом выражало свою богобоязнь. Конечно, мы не знаем, каким путем это сказание попало в текст, но поскольку ученые утверждают, что «Деяния апостолов» столетиями перерабатывались и дополнялись, то не исключено, что сказание об Анании и Сапфире является более поздней вставкой.

А теперь попробуем встать на точку зрения фидеистов и предположить, что история Анании и Сапфиры не была выдумкой суеверных простолюдинов, а произошла в действительности. Тогда возникает мысль, не кроются ли её корни в тогдашних общественных отношениях. Может быть, суровое наказание, постигшее новообращенных христиан, было проявлением вполне понятного негодования людей, отличавшихся чрезвычайно строгими нравами и исключительным бескорыстием. Такие люди могли прийти в возмущение от того, что в их кристально чистое сообщество втерлась пара жуликов, попытавшихся сразу же после крещения утаить от общины часть своего богатства, нарушая таким образом назорейский принцип общности имущества. Но в самом ли деле отношения внутри общины назореев были столь идеальными? Уже последующие фразы в «Деяниях апостолов» заставляют нас усомниться в этом. Назореи отнюдь не были так безукоризненны в материальных вопросах, как могло бы показаться на основании непримиримой позиции св. Петра. Но передадим слово самому автору «Деяний апостолов»; «…Произошел у еллинистов ропот на евреев за то, что вдовицы их пренебрегаемы были в ежедневном раздаянии потребностей. Тогда двенадцать апостолов, созвав множество учеников, сказали: нехорошо нам, оставив слово божие, пещись о столах. Итак, братия, выберите из среды себя семь человек… их поставим на эту службу, а мы постоянно пребудем в молитве и служении слова» (6: 1–4).

Чтобы правильно понять эту цитату, мы должны прежде всего уяснить себе смысл некоторых слов. И «эллинисты» и «евреи» — назореи, с той лишь разницей, что первыми были евреи, проживавшие на чужбине и говорившие по-гречески, а вторыми — иерусалимские евреи, владеющие лишь арамейским языком. Языковые различия были столь глубоки, что у них существовали даже отдельные молельни, несмотря на то, что и те и другие принадлежали к одной общине назореев, руководимой двенадцатью апостолами.

О чем же идет речь в вышеприведенном фрагменте? А вот о чем: иерусалимских евреев, ведавших общим достоянием секты (по всей вероятности, на том основании, что они составляли в ней большинство), обвинили в том, что «в ежедневном раздаянии потребностей», то есть при распределении пищи и одежды, они обижали эллинистских вдов. Это было серьезное обвинение, которое привело в конце концов к открытому конфликту. Апостолы сочли, очевидно, обвинение справедливым и согласились, чтобы ведение хозяйства перешло к комитету из семи человек, во главе со Стефаном, по-видимому, возглавлявшим движение протеста.

Комитет семи, как сообщает автор «Деяний апостолов», должен был «пещись о столах». Прежде это толковали в том смысле, что на него возлагалась забота об общих трапезах. Однако в последнее время в это стали вкладывать более широкий смысл. Сторонники нового толкования ссылаются на арамейский язык, на котором слово «люди стола» означало торговцев валютой, расставлявших свои столы во дворе храма. Следовательно, в ведении вновь созданного комитета находилось не только продовольствие, но и казна. «Эллинисты», как мы видим, одержали полную победу над своими иерусалимскими единоверцами, вероятно, потому, что, будучи более состоятельными, они вносили больше денег в общую казну, зависевшую, таким образом, от их доброй воли. Предположим, что Анания и Сапфира вступили в секту именно в то время, когда среди её членов вспыхнули упомянутые в «Деяниях апостолов» разногласия. И тогда драконовскую кару за мелкую, в сущности, провинность можно попытаться объяснить крайним раздражением руководителей секты, толкнувшим их на такую жестокость.

С другой стороны, при таких обстоятельствах легко понять и мотивы поступка злосчастных супругов. Разве у них не могло возникнуть опасение, что и они станут жертвами дискриминации, как эллинистские вдовы? Глядя на вещи глазами Анании и Сапфиры, мы приходим к убеждению, что их поступок был не столько проявлением жадности и лицемерия, сколько вполне естественным стремлением беспомощных, напуганных людей как-то подстраховаться, не зависеть полностью от милости столь ненадежной, снедаемой конфликтами общественности.

Все это, разумеется, лишь предположения. Но их в большой мере подтверждает тот факт, что сама церковь довольно скоро отказалась от принципа обобществления имущества, который она поначалу так рьяно отстаивала. Причем отказалась не потому, что ей этого хотелось, а под давлением жизненных обстоятельств. События, столь лаконично описанные в «Деяниях апостолов», доказывают, что в этой области возникли сложности чуть ли не с первых же шагов.

История учит нас, что подобные преобразования никогда не проходят бесконфликтно. Несомненно, также и здесь этот процесс сопровождался многими драматическими столкновениями, при которых, быть может, не обошлось без человеческих жертв. Не исключено, что сказание об Анании и Сапфире — далекое эхо одного из таких трагических инцидентов, врезавшихся сильнее других в память людей. Если это так, то данное сказание не полностью плод народной фантазии, как мы предположили вначале, а один из примеров, подтверждающих мнение, что в легендах зачастую содержится зерно исторической правды.

Страсти св. Стефана

После истории Анании и Сапфиры в «Деяниях апостолов» следует рассказ о страстях св. Стефана. Он интересен не только своим драматическим содержанием, но главным образом тем, что позволяет сделать ряд любопытных наблюдений, помогающих лучше понять пути развития раннего христианства. Итак, мы прежде всего узнаем, что за спором о разделе благ земных, явившимся непосредственной причиной бунта «эллинистов», скрывались антагонизмы более глубокие и чреватые более серьезными последствиями, чем это могло поначалу казаться! Разница в мышлении, нравах, мироощущении и прежде всего в отношении к иудаизму была между «эллинистами» и иерусалимскими назореями настолько велика, что её не могла сгладить даже общая вера в мессию. «Эллинисты», воспитанные в греческой среде, привыкшие к демократическим свободам крупных метрополий Средиземноморья, отличались, как правило, либерализмом и широтой взглядов. И конечно же их смешила и коробила провинциальная узость иерусалимских единоверцев, считавших себя правоверными иудеями и строго соблюдавших все законы иудаизма. Нетрудно представить себе смятение иерусалимских назореев, когда в их среде начали верховодить «эллинисты», в особенности же Стефан, молодой, темпераментный агитатор, пламенный оратор, чьи дерзкие высказывания грозили навлечь на секту крупные неприятности. И действительно, их опасения вскоре оправдались. Стефан был арестован и предстал перед судом синедриона. Его обвинили в том, что в своих выступлениях он кощунствовал, предсказывая разрушения храма и заявляя, что слово Иисуса выше Моисеевых заповедей.

Стефан, вместо того чтобы защищаться, встал в позу обвинителя. В пламенной речи, ссылаясь на Ветхий завет, он упрекнул евреев в том, что ещё со времени патриархов они постоянно противились божьей воле, а не так давно распяли Иисуса: «Жестоковыйные! люди с необрезанным сердцем и ушами! Вы всегда противитесь духу святому, как отцы ваши, так и вы. Кого из пророков не гнали отцы ваши? Они убили предвозвестивших пришествие праведника, которого предателями и убийцами сделались ныне вы…» (7: 51, 52). Эта дерзкая речь вызвала, разумеется, неописуемое волнение. Разъяренная толпа, подстрекаемая фарисеем по имени Савл, выволокла Стефана за город и побила камнями. В сказании о страстях св. Стефана есть кое-какие недомолвки, наводящие на размышления. С одной стороны, из текста следует, что толпа поволокла

Стефана на расправу прежде, чем закончился суд, и, таким образом, синедрион не успел формально приговорить его к побиванию камнями, которым у евреев обычно карали за кощунство. Но при этом тут же рядом сказано, что «свидетели… положили свои одежды у ног юноши, именем Савла» (7: 58). Эта краткая фраза показывает, что речь идет здесь все же не о самосуде, а о приведении в исполнение законного приговора. В еврейском судопроизводстве существовал обычай, по которому исполнители смертного приговора, готовясь к побиванию камнями, складывали свои одежды к ногам обвинителя.

Страсти св. Стефана положили начало общей волне преследований, а Савл превзошел всех остальных своей жестокостью и фанатизмом. Автор «Деяний апостолов» рассказывает с возмущением, что он «терзал церковь, входя в домы и, влача мужчин и женщин, отдавал в темницу» (8: 3). А чуть дальше изображает его человеком, который «дышал угрозами и убийством» (9: 1). Преследуемых охватила паника. Кто мог, бежал из Иерусалима и искал прибежища в других странах. Таким образом, ещё до миссионерских странствий св. Павла возникли новые очаги христианства в Иудее, Галилее, Самарии, Финикии и на Кипре, в особенности же в Антиохии, блестящей метрополии эллинизма. Вскоре христиане стали обретать единоверцев среди других греко-язычных народов. Один из комиссии семи, Филипп, обратил в Самарии в свою веру сановника царицы эфиопской, а Петр крестил римского сотника Корнелия с семьей и даже принял участие в их трапезе вопреки запретам иудейской религии. В рассказе о преследованиях говорится:

«Все, кроме апостолов, рассеялись по разным местам…» (8:1). Загадочная лаконичность этой фразы интригует и толкает на размышления и догадки. Почему апостолы, невзирая на кровавый террор, остались в Иерусалиме? Впрочем, если внимательно следить за текстом «Деяний апостолов», то можно обнаружить ряд указаний на то, что положение апостолов отнюдь не было таким тяжелым, как поначалу может показаться. Мы с удивлением обнаруживаем, что руководители преследуемых назореев не только не прятались, но вели себя так, словно им ничего не угрожало. Странность этого положения усугубляется ещё тем, что и члены их общины, их подопечные нисколько не пострадали от преследователей. Апостолы не чувствовали необходимости ограничивать и скрывать свою миссионерскую деятельность. Они продолжали выступать публично в городе и во дворе храма, не встречая никаких препятствий со стороны жителей Иерусалима. Поражает также факт, что апостолы по своей собственной воле покидают Иерусалим и свободно возвращаются в него, беспрепятственно поддерживая тесную связь с новыми христианскими центрами в других городах и странах. Так, например, Петр и Иоанн поспешили в Самарию, чтобы помочь Филиппу обращать в христианство язычников. Затем Петр отправился в Лидду, Иоппию и Кесарию, где он исцелял больных, воскресил умершую девочку Тавифу и добился такой удачи, как обращение в христианство римского сотника Корнелия. О том, что община назореев продолжала существовать и действовать также и как организационная единица, мы узнаем хотя и косвенно, но достоверно. Ведь она не могла не существовать, если посылала своих эмиссаров в другие христианские центры, как, например, Варнаву, и «пророков» в Антиохию с просьбой спасти иерусалимских братьев от угрожающего им голода.

Значит, последователи галилейского мессии жили в Иерусалиме в атмосфере мира и терпимости. Это продолжалось до тех пор, пока они не решили за несколько лет до осады города (около 64 года) перекочевать за Иордан.

Борьба за идею христианства

Во всех средиземноморских городах, которые св. Павел посетил во время своих трех миссионерских путешествий, он встречал яростную, угрожающую его жизни оппозицию со стороны ортодоксальных иудеев. В их нападках чувствуется система, и поэтому некоторые библеисты предполагают, что все эти инциденты организовали агенты, присланные из Иерусалима Иаковом — «братом господним» или кем-то из его приближенных.

Об одном из самых интересных эпизодов этой многолетней борьбы за идею христианства мы узнаем из послания к галатам. Павел ратовал за универсальный характер новой религии. Он хотел облегчить язычникам принятие её, ликвидируя необходимость подчиняться бесконечным ритуальным правилам иудаизма, и прежде всего обряду обрезания. Иаков, Петр и другие назореи считали себя правоверными иудеями, и им трудно было смириться с мыслью, что к их братству могут примкнуть люди, чуждые иудаизму, не подчиняющиеся его законам. Павел же, сознавая, как важен этот вопрос для дальнейшего развития христианства, предпочел вступить в конфликт с еврейскими собратьями, но не отказался от своей концепции. Он никак не ожидал, что именно некоторые новообращенные язычники нанесут ему в этой борьбе, образно выражаясь, удар в спину. Меж тем община галатов, вероятно, под влиянием иудео-христианских агитаторов перешла в иудейство и ввела у себя обрезание. Павел был потрясен и, очевидно, никак не мог взять в толк, почему племя галатов, или галлов, не имевшее ничего общего с иудейством, внезапно побороло в себе отвращение к кровавому обряду.

Однако современные исследователи, во всеоружии достижений исторической науки, сумели объяснить причины этого явления.

Галлы, народ кельтского происхождения, покинули родную Галлию и направились на поиски нового жизненного пространства. В 390 году до нашей эры они завоевали Рим, затем ушли в Малую Азию, создали в Анатолии свое государство и с течением времени полностью эллинизировались. В Анатолии же с незапамятных времен существовал культ фригийской богини Кибелы и её юного возлюбленного Аттиса, который в припадке безумия оскопил себя. Весной, в праздник божественных возлюбленных, разыгрывались драмы-мистерии, содержанием которых были оскопление Аттиса, его смерть и воскресение. Устраивались праздничные шествия и прежде всего оргиастические пляски, во время которых доведенные до экстаза анатолийцы калечили себя в честь бога Аттиса. Миф об умершем от оскопления и воскресшем боге символизировал, разумеется, ритм замирающей и возрождающейся природы. Культ был связан с земледелием, являвшимся основным занятием местного населения. Галаты, тоже занимавшиеся главным образом земледелием и проживавшие в Анатолии уже более трехсот лет, не могли не приобщиться к этому культу. Поэтому обрезание не было для них чем-то ужасным и отталкивающим. Некоторый нажим со стороны единоверцев, верных иудаизму, привел к отождествлению древнееврейского ритуального обряда с укоренившимся в народе анатолийским культом. Прошло более двадцати лет с тех пор, как Павел отправился в Дамаск в качестве агента синедриона. И вот, закончив свое третье миссионерское путешествие, он вернулся в Иерусалим. За это двадцатилетие в иерусалимской общине назореев ничего не изменилось. Руководимая «братом господним», Иаковом, она оставалась по-прежнему одной из многочисленных сект иудаизма. Неудивительно поэтому, что, когда Павел явился к Иакову и старейшинам общины, на него сразу же накинулись с упреками. «Видишь, брат, — читаем мы в «Деяниях апостолов», — сколько тысяч уверовавших иудеев, и все они ревнители закона. А о тебе наслышались они, что ты всех иудеев, живущих между язычниками, учишь отступлению от Моисея, говоря, чтобы они не обрезывали детей своих и не поступали по обычаям» (21: 20, 21). Павел подчинился требованиям старейшин и семь дней очищался в храме от греха, совершая жертвоприношения. А когда, несмотря на это, разъяренная толпа хотела учинить над ним расправу, он клялся, что никогда не переставал быть одним из них: иудеянином.

Вернемся, однако, назад на целое двадцатилетие и вспомним дело Стефана и его товарищей. Удивительно, что Савл, начиная травлю «эллинистов», словно бы ничего не слышал об апостолах. Трудно поверить, чтобы в таком маленьком городе, как Иерусалим того времени, он мог не знать об их существовании. Но сегодня мы уже понимаем, в чем дело. Если даже двадцать лет спустя иерусалимская община ни на шаг не отошла от иудаизма, то на заре её существования, несомненно, было точно так же. В этой обстановке Савл просто не видел никакой разницы между назореями и всей массой верующих евреев, разбитых на различные секты и религиозные группировки. Также и мессианизм назореев не смущал его, идею мессианства проповедовали и другие иудейские секты, как, например, ессеи. Вера в мессию не считалась у иудеев преступлением, поскольку пророки с незапамятных времен предсказывали его приход. Членам новой секты не ставили в вину того, что они почитали Иисуса, как мессию, при условии, что они в остальном придерживались законов Торы. Иаков же и его собратья ежедневно совершали моления в храме, вызывая всеобщее уважение своим благочестием, чистотой нравов и четким соблюдением правил моисеевой религии. Основания для беспокойства давала только та часть приверженцев Иисуса, которых автор «Деяний апостолов» называет «эллинистами». Прибыв из разных городов эллинского мира, они шокировали провинциальных жителей Иерусалима свободой нравов и критическими высказываниями на различные щекотливые темы. Некоторые из этих высказываний смахивали на кощунство, ересь и бунт против власти синедриона.

Защитительная речь Стефана, отрывок из которой мы привели выше, показывает, как далеко заходили «эллинисты» в своем радикализме. Стефан изображает в ней историю еврейского народа как непрерывную цепь нарушений божьей воли, а поколения евреев — как преступников, которые убивали своих пророков и, наконец, недавно распяли Иисуса Назорейского. Совершенно очевидно, что «эллинисты» отворачивались от старой религии и — сознательно или нет — шли к вероотступничеству. Неудивительно поэтому, что Савл, проявляя терпимость к лояльным иудеохристианам, «эллинистов» считал опасными смутьянами, которых следовало обуздать во что бы то ни стало.

В самом ли деле Савл так по-разному относился к двум группам назореев? Не является ли эта гипотеза слишком произвольной? Автор «Деяний апостолов» не дает нам, правда, точных сведений по этому вопросу, но в его повествовании есть детали, подкрепляющие нашу точку зрения. Так мы узнаем из «Деяний апостолов», что после драматического бегства из Дамаска Савл снова появился в Иерусалиме. И тогда произошло нечто странное: он пришел прямо к Петру и Иакову, и те, убежденные Варнавой в искренности его обращения, встретили его с радушием. В общем, Савл вел себя как человек, не испытывающий чувства вины, и апостолы, со своей стороны, не питали по отношению к нему никакой обиды.

Между тем «эллинисты», с которыми он тоже пытался установить связь, отнеслись к нему совершенно иначе: хотели убить его, и ему пришлось бежать из города. Откуда такая ярость? Совершенно очевидно, что именно они, а не подопечные Иакова были прежде жертвами его террора, по его вине потеряли родных и друзей и ещё совсем недавно вынуждены были скрываться от его палачей.

«Эллинисты» и другие

Все обстоятельства и события убедительно доказывают, что христианская общественность в Иерусалиме очень рано распалась на две группировки. В «Деяниях апостолов» мы находим кое-какие указания на то, как углубился этот разлом после бунта «эллинистов». Нельзя забывать, что Иерусалим был тогда, в сущности, небольшим городком, все жители которого могли знать друг друга, по крайней мере в лицо. Ведь они изо дня в день толклись по тем же тесным улочкам и проводили много времени во дворе храма, игравшем в Иерусалиме ту же роль, что форум в Риме и агора в греческих городах; и все же, как ни странно, «эллинисты» какое-то время даже не подозревали, что Савл находится в городе, столковался с апостолами и беспрепятственно проповедует в их среде свое учение. Они узнали о нем лишь тогда, когда он сам дал знать о себе. Право же, трудно найти более убедительное доказательство того, насколько продвинулся процесс отчуждения двух групп назореев.

Но это ещё не все. Вот что мы читаем в «Деяниях апостолов»: «Братья, узнав о сем, о намерении убить Савла, отправили его в Кесарию и препроводили в Тарс» (9: 30). Значит, люди Иакова не щадили энергии и денег, чтобы вырвать Савла из рук «эллинистских» мстителей, хотя не могли не знать, сколько зла он им причинил. Чем руководствовались иудео-христиане в своем милосердном поступке? Скрытой убежденностью, что Савл справедливо обуздал опасных еретических авантюристов? Или простым человеческим снисхождением к тому, кто зачеркнул свое ужасное прошлое и примкнул к ним? Каковы бы ни были подлинные мотивы их действий, несомненно одно: обе христианские группировки шли уже в то время каждая своим путем и более того враждовали друг с другом.

Мы показали, как можно путем логического умозаключения прочесть между строк то, о чем автор сознательно или несознательно умолчал. Полученные таким образом выводы весьма неожиданны и чрезвычайно полезны для лучшего понимания того, что в действительности происходило в первые годы существования христианства. Итак, мы пришли к выводу, что Савл преследовал не всех назореев, а лишь представителей крайнего крыла: «эллинистов» и их главного агитатора, Стефана. Причем отнюдь не за то, что они были последователями галилейского пророка, а за их воинственность, которая могла вызвать в городе политические беспорядки. Евреи подавляли в зародыше такие экстремистские выступления, опасаясь — и не без оснований — вооруженной интервенции римлян.

Итак, Савл защищал не Моисееву религию, которой, по его мнению, ничего со стороны назореев не угрожало, он защищал от покушений «эллинистов» старый строй с его издревле сложившимися общественными отношениями и властью синедриона. То есть им руководили исключительно политические, а не религиозные мотивы. И тут напрашивается вывод, что преследование христиан в том смысле, в каком их изображает церковная традиция, вообще не имело места. Этот вывод интересен для нас ещё и потому, что позволяет глубже понять любопытнейший, загадочный внутренний облик св. Павла. Как известно, его обращение в веру назореев было внезапным и, казалось бы, парадоксальным. Неудивительно, что людям, отлично помнившим ещё этого свирепого агента синедриона, такое внезапное превращение казалось чудом.

Но мы, проанализировав взятые из текста фактографические детали, знаем уже сегодня, что этот внезапный поворот был, в сущности, неизбежен. Прежде всего, как мы установили, у него не было никаких ни личных, ни религиозных предубеждений по отношению к людям, которые, сохраняя верность иудаизму, верили в божественную миссию Иисуса. Он никогда не только не поднимал на них руку, но они были ему, в сущности, ближе, чем это могло показаться. Ведь он был фарисей, а фарисеи, в отличие от саддукеев, тоже верили в бессмертие души, в воскресение и приход предсказанного пророками мессии. От веры в мессию до убеждения, что Иисус и есть мессия, был всего один шаг. И Савл во время своего путешествия в Дамаск этот шаг сделал. Все, что мы узнаем из посланий самого Павла и из «Деяний апостолов», доказывает, что это был не случайный выбор, а необходимость, вытекающая из его внутренних склонностей и феноменальной цепкости ума.

В соответствии с составленной библеистами хронологической таблицей, все описанные выше события приходятся примерно на 35–36 годы, то есть они произошли за тридцать пять лет до разрушения Иерусалима и, что самое удивительное, вскоре после смерти Иисуса. Значит, его учение очень рано начало отрываться от своего иудаистского ствола. Это произошло, как мы знаем, стараниями «эллинистов», то есть евреев, говоривших на греческом языке, которые вынуждены были покинуть Иерусалим. Поселившись в эллинских метрополиях Средиземноморья, они становились пионерами христианства, подчиняясь одновременно преображающему влиянию новой среды.

Христианские общины, выраставшие, как грибы, по всему Средиземноморскому побережью, приобретали все новых адептов, но в представлении этих неофитов Иерусалим был уже каким-то экзотическим городком где-то на краю света. Они по сути дела не имели понятия о том, кем был Иисус в действительности, какова была его судьба. То, что им рассказывали, касалось главным образом его божественной миссии, мученической смерти и воскресения.

Они любили его за то, что ради их спасения он принял такую же смерть, какой карали их, плебеев Римской империи, голытьбу, лишенную каких-либо человеческих прав. И разумеется, при этой любви, преклонении и обожании им хотелось знать, каким он был человеком, что говорил, как выглядел, как вел себя в повседневной жизни. Они жадно ловили и распространяли любые сведения о нем.

Но вести из иудейской провинции доходили скудные, искаженные и сильно поблекшие от расстояния. Что касается очевидцев событий, появлявшихся иногда в эллинских метрополиях, то шансы встретиться с ними были поистине ничтожны. Ведь их было очень немного, а количество христиан исчислялось уже тысячами и тысячами. Кроме того, эти истинные или мнимые спутники Учителя рассказывали о нем лишь то, что он творил чудеса, погиб на кресте и воскрес. Его земная биография их не интересовала. Типичным примером является тут св. Павел. Из его посланий, то есть из самых древних документов христианства, тогдашний читатель узнавал об Иисусе лишь то, что он был распят и потом воскрес. Автор не называет даже имен его родителей, Иосифа и Марии.

Для людей, привыкших мыслить конкретными, осязательными образами, такой вакуум был невыносим. И народная фантазия заполняла его, создавая легенды и притчи, полные обаяния и глубокого смысла. Таким образом, постепенно создавалась агиографическая[13] биография божественного учителя, основанная на смешении фактов с вымыслом. Пищу для этого фольклорного творчества верующие черпали не только из собственных чаяний и надежд, но и из древних мессианских традиций иудаизма и из греческих религиозных мистерий.

Таким образом, чуть ли не сразу же после смерти Иисуса началось то синкретическое слияние еврейских и греческих элементов, из которого возникла в конечном итоге новая религия. В её основе лежала христология, сформулированная св. Павлом, и мифологический образ Иисуса Христа, созданный авторами евангелий, образ, мало похожий на еврейского пророка из Галилеи.

Как св. Павел стал апостолом

Как мы уже говорили, вторая, несколько более обширная часть «Деяний апостолов» почти целиком посвящена деятельности и жизненным перипетиям главного идеолога этих эпохальных сдвигов — св. Павла. Она начинается с 13-й главы, но уже раньше мы видим как бы интродукцию к ней — рассказ о внезапном переходе грозного агента синедриона на сторону назореев. Павел не прервал своего путешествия в Дамаск, но, как гласит сказание, пробыл там недолго. Тамошние ортодоксальные иудеи, мстя ему за отступничество, так настойчиво покушались на его жизнь, что ему пришлось спасаться бегством. У городских ворот устроили на него засаду, но преданные ученики из числа вновь обращенных спустили его под покровом ночи с городской стены в привязанной к канату корзине. Автор «Деяний апостолов» рассказывает, что беглец направился в Иерусалим и попал, как говорится, из огня да в полымя. Ибо там решили, в свою очередь, расквитаться с ним «эллинисты». Спасаясь от них, Павел очутился наконец в своем родном городе Тарсе.

Имеющиеся источники не сообщают, сколько он там пробыл, но по некоторым косвенным указаниям, содержащимся в посланиях Павла, можно заключить, что срок этот исчислялся годами. Что же он делал там так долго? Точно это не известно, но то, что произошло потом, позволяет строить кое-какие предположения и, более того, делать логические выводы. Именно в тот период, когда Павел исчезает с исторической арены, все более важную роль в развитии христианства начинает играть столица Сирии — Антиохия. Это был тогда третий по величине город Римской империи с населением почти в полмиллиона, именуемый благодаря своим великолепным сооружениям, площадям и садам «Царицей Востока». Там господствовала, разумеется, эллинская культура, а все население, несмотря на свою этническую пестроту, говорило на греческом языке.

В Антиохии существовала с давних пор большая еврейская колония, которая, по свидетельству Иосифа Флавия, пользовалась множеством гражданских привилегий. Неудивительно поэтому, что «эллинисты», бегущие от преследований из Иерусалима, искали прибежища прежде всего в Антиохии. Благодаря этим беженцам там возникла самая многочисленная и активная, а также самая богатая после Иерусалимской — христианская община. Ведь, как мы знаем из «Деяний апостолов», члены этой общины оказывали материальную помощь своим иерусалимским собратьям, страдавшим при императоре Клавдии от голода. Слухи об антиохийских последователях Иисуса быстро дошли до Иерусалима, и Иаков, должно быть, не слишком доверяя «эллинистам», решил послать туда доверенного человека для наблюдения и руководства. Выбор его пал на уже знакомого вам Варнаву. Это был в прошлом очень богатый левит[14] с острова Кипр, который продал все свое имущество, а вырученные деньги отдал апостолам на нужды общины.

В Антиохии Варнава развил бурную деятельность, и число приверженцев новой религии быстро увеличивалось. Одному Варнаве все труднее было руководить разросшейся общиной, и он стал подумывать о помощнике. И вот сейчас, после этого отступления, мы возвращаемся к главному герою нашего рассказа — Павлу. Оказывается, Варнава решает претерпеть все невзгоды трудного пути в Тарс, чтобы привести оттуда бывшего агента синедриона, перешедшего много лет назад в христианскую веру.

Неужели он бы так поступил, если бы Павел сидел в Тарсе тихо, занимаясь лишь простыми житейскими делами? Разумеется, нет. Должно быть, Павел проповедовал новую религию в своем родном городе, а также на его тылах — в римской провинции Киликии. Причем проявлял в этом такую активность, что о его деятельности стало известно даже в Антиохии. Иначе трудно объяснить поступок Варнавы.

Тут могут спросить, не слишком ли много места мы посвящаем этому вроде бы незначительному вопросу. Но мы ответим, что нет, напротив. Полученные дедуктивным методом выводы чрезвычайно важны для подкрепления нашего основного тезиса. Ибо что мы видим? Страстный еврейский патриот и фарисей внезапно переходит в веру, с которой он знаком лишь постольку, поскольку беспощадно уничтожал её самых ревностных приверженцев, а тех из них, кто мог бы ему рассказать подробнее об Иисусе и его учении, по всей вероятности, вообще в глаза не видел. Это не голословное утверждение, к такому выводу мы пришли после критического анализа того, что рассказано в «Деяниях апостолов».

Напомним, что там же сообщается, что вскоре после своего обращения Павел был вынужден бежать из Дамаска и вернуться в Иерусалим, где будто бы встретился с Иаковом. И здесь мы вынуждены отметить, что автор «Деяний апостолов» что-то напутал, ибо его версия не соответствует тому, что пишет сам Павел в своих посланиях. В послании к галатам (1: 17–18) он утверждает (а кому верить, как не ему?), что из Дамаска отправился в Аравию и лишь через три года снова приехал в этот сирийский город, а оттуда в Иерусалим. Правда, во втором послании к коринфянам Павел упоминает о бегстве из Дамаска (11: 32), но как причину указывает вражду не со стороны евреев, а со стороны областного правителя, царя Ареты.

Возможно, автор «Деяний апостолов» просто перепутал хронологию, а пресловутое бегство действительно имело место, но только после трехлетнего пребывания Павла в Аравии и по совершенно иной причине.

Так или иначе, из этих противоречивых рассказов ясно одно: как ни странно, Павел, свежеиспеченный последователь Иисуса, не ощущает никакой потребности связаться с его подлинными учениками в Иерусалиме и расспросить их о жизни и учении Учителя. Он, правда, прибывает в Иерусалим, но лишь через три года, причем, по всей вероятности, скрываясь от преследований царя Ареты. Да и тогда он ведет себя не так, как следовало ожидать, проводит там всего пятнадцать дней и встречается исключительно с Петром и «братом господним» Иаковом, словно избегая остальных апостолов и членов секты назореев (К галатам, 1: 18–19).

А вот другой любопытный факт. Если верить автору «Деяний апостолов» (а нам не обязательно подвергать сомнению все рассказанное им), Павел вел себя в Иерусалиме отнюдь не как скромный ученик, жаждущий сведений об Иисусе. Напротив, он сразу выступил в роли самоуверенного учителя и «смело проповедовал во имя господа Иисуса» («Деяния апостолов», 9: 28). Потом он провел несколько лет в Тарсе и, по-видимому, столь активно пропагандировал там новую религию, что слухи о нем докатились до самой Антиохии.

Итак, если не считать 15-дневного пребывания в Иерусалиме, сколько же времени провел Павел вдали от истоков христианской религии? Вдали от людей, являвшихся подлинными учениками и преемниками распятого мессии? Сколько лет он прожил в иноземной среде, в эллинском городе, где безраздельно господствовала греческая культура, а религиозная жизнь проходила под знаком мифов об умирающем и воскресающем боге? Возникает сразу же и ещё один вопрос: откуда Павел знал все то, что он с такой страстью и безапелляционностью внушал другим? На каком основании он выступал от имени еврейского пророка из далекой Галилеи, знакомого ему разве только понаслышке?

Павел, правда, уверял — и, должно быть, сам глубоко верил в это, — что Иисус явился ему на пути в Дамаск и сам поручил ему эту миссию. Беда в том, однако, что ему поверили не все, и многие прямо упрекали в том, что он самозваный апостол. Это обвинение, очевидно, сильно задело Павла, ибо в своих посланиях он его опровергает с нескрываемой горечью. Что хуже всего, его претензии отвергались и руководителями иерусалимской общины, о чем свидетельствуют многочисленные конфликты личного и доктринального характера между ним и такими ведущими представителями нового учения, как Петр, Иаков Праведный, Варнава и Иоанн Марк. Вряд ли бы они так сурово критиковали доктринальные отклонения Павла и назначили ему покаяние в Иерусалимском храме, если б они всерьез относились к его утверждениям, что он избранник самого Иисуса.

Действительно, Павел мог в глазах своих современников выглядеть самозванцем. Он, в сущности, создавал новую религию, новую теологию вдали от сферы влияния иерусалимской секты назореев, в совершенно иной социальной, этнической и культурной среде. В этой религиозной концепции, как уже говорилось, Иисус имеет мало общего со странствующим учителем из далекой Галилеи или с еврейским мессией, как его изображали назореи.

Что касается привода Павла в Антиохию, то некоторые исследователи (в частности, знаменитый американский библеист Поуэл Дэвис в книге «Первый христианин») связывают этот вопрос с крупными политическими событиями в Римской империи того времени.

Положение на Ближнем Востоке было очень тяжелым, была засуха, начался голод. Как всегда в подобных случаях, чернь искала виновника своих невзгод, и в Александрии вспыхнул кровавый еврейский погром.

В довершение всех бед император Калигула приказал поставить свою статую в Иерусалимском храме. Публий Петроний, римский легат в Сирии, в подчинении которого находился Иерусалим, пришел в ужас. Он знал, что евреи неминуемо ответят на это мятежом и начнется жестокое кровопролитие. Рискуя жизнью, он задержал выполнение приказа и отправил императору письмо, в котором умолял его отменить свое решение. Калигула в ответ приказал ему за непослушание покончить жизнь самоубийством.

Но тут внезапно все начинает меняться к лучшему. В то самое время, когда Петроний набрался мужества и отправил петицию к помешанному тирану, кончилась продолжительная засуха, пошли дожди. Калигула погибает от меча сотника преторианцев, и по счастливой случайности весть о его смерти приходит в Антиохию раньше, чем императорский приговор: Петроний спасен. Императорский престол переходит к Клавдию, который был известен своим расположением к евреям. И наконец, основная сенсация: новый император назначает своего друга, Ирода Агриппу, царем Иудеи.

Антиохия — вторая столица христианства

Когда Павел прибыл в Антиохию, город насчитывал уже четыреста лет. Основанный одним из полководцев Александра Македонского на сирийской реке Оронте, он стал, как мы уже говорили, одним из главных городов Римской империи, центром эллинизма в этой части света, а также столицей Сирии, что сказывалось на этническом составе населения. Здесь было больше восточных людей, чем греков и римлян.

Город отличался своей высокой культурой, здесь существовали широко известные школы философии, логики, риторики. Преподавали в них знаменитые софисты[15], слушать которых приходили даже сыновья римских патрициев.

Огромной популярностью пользовались в Антиохии весенние культовые торжества в честь юного бога Адониса, возлюбленного богини Аштарт. Обряды длились восемь дней. Красавец бог в конце лета умирал от избытка любви и воскресал весной. В течение первых четырех дней жители Антиохии, плача и рыдая, собирались у символической могилы Адониса, а в следующие четыре дня в радостном шествии носили по улицам города его изображение в виде статуэтки.

И в другие времена года сновали по улицам бесконечные шествия приверженцев различных культов. Оскопленные жрецы «Великой матери» плясали в экстазе, раня себя кинжалами и обрызгивая кровью уличных зевак. Жрицы храма плодовитости проституцией зарабатывали на его содержание…

Представив себе все это, мы можем взглянуть на христианскую общину в Антиохии с верной исторической перспективы. Нельзя забывать, что в этой полумиллионной, яркой и шумной человеческой массе евреи составляли, в сущности, очень небольшой обособленный круг, внутри которого находилась ещё более незаметная и малочисленная группа последователей Иисуса. И когда мы слышим, что Антиохия стала в ту пору второй после Иерусалима столицей христианства, то это определение надо воспринимать осторожно, учитывая пропорции.

Конечно, жители Антиохии знали евреев, но вряд ли слышали о какой-то организованной ими новой секте последователей Иисуса. Это были внутренние дела еврейского квартала, не доходившие до сознания основной массы населения.

Но вот обстановка, как мы уже сказали, внезапно изменилась. Для евреев наступила пора необычайного благополучия. Это произвело, разумеется, огромное впечатление на многих оппортунистов из числа жителей города, всегда готовых подчиняться колебаниям в настроении властей. Среди них было множество рабов и бедняков, стремившихся просто найти пристанище внутри еврейского монолитного, привилегированного содружества и, быть может, снова обрести там чувство безопасности, которое дает принадлежность к какому-нибудь организованному братству.

К тому же при синагогах еврейской диаспоры существовала уже давно многочисленная группа язычников, отказавшихся от своих племенных верований и перешедших к монотеизму. Они именовались «теми, кто боялся бога» и принимали участие в иудейских молениях, хотя им разрешалось стоять только у порога храма, не заходя внутрь. «Богобоязненные» не хотели подчиняться ритуальным требованиям иудаизма, хотя их привлекали его моральный кодекс и вера в единого бога. Поскольку наиболее влиятельной сектой диаспоры были фарисеи, то «богобоязненные» переняли их веру в мессию. Именно у этой группы бывших язычников были все данные для того, чтобы потом без труда перейти в христианство.

Секта христиан в Антиохии состояла, главным образом, из бежавших из Иерусалима «эллинистов», как известно, более либеральных в своих религиозных воззрениях, чем ортодоксальные иудеи, более связанных с окружающим миром. По отношению к приверженцам нееврейской национальности они шли на большие уступки, чтобы не оттолкнуть их. Они освободили их не только от обряда обрезания, но и от обязанности соблюдать иудейские запреты в области питания. Нужно было только верить в Иисуса Христа.

И как бы по закону обратной связи сами они, хотя и ощущали себя иудеями, все чаще нарушали их законы и запреты, причем не только «эллинисты», но и такие преданные иудаизму иерусалимские назореи, как Петр и Варнава. Вероятно, под влиянием Павла они садились за общий стол с «язычниками», навлекая на себя гнев Иакова Праведного; а когда, под нажимом его посланцев, они вернулись на позиции ригористической ортодоксии, то заслужили горькие упреки со стороны Павла.

В общем изменение конъюнктуры в благоприятную для евреев сторону и либерализм «эллинистов» привели к тому, что секта последователей Иисуса приобретала все больше адептов среди народных масс Антиохии. Этих людей привлекали не только мессианские посулы новой религии, но и надежды на выгоды, вытекающие из принадлежности к братству и совместного пользования его материальными благами. Этот приток иноплеменных неофитов имел серьезные последствия: они вносили в секту элементы своих религиозных представлений, начался процесс эллинизации христианства. Возможно, именно это и склонило Варнаву призвать на помощь знаменитого уже тогда Павла. Сам он не чувствовал себя в силах справиться с этим огромным притоком новообращенных.

Загадка «Иерусалимского собора»

Устроившись в Антиохии, Павел с необычайным жаром и самоотверженностью развернул миссионерскую кампанию, длившуюся, по подсчетам большинства библеистов, около двадцати лет. Автор «Деяний апостолов» рассказывает, что Павел совершил за это время три больших путешествия: он посетил родину Варнавы — остров Кипр, затем города и селения, расположенные на восточном побережье Средиземного и Эгейского морей, забрался далеко на север, в Троаду, портовый город страны, где столицей был Иллион, то есть Троя, и, наконец, на судне отправился в Македонию и оттуда — по суше — в Афины.

Во множестве местностей, где он побывал, он или находил уже существующие христианские общины, или создавал новые, обращая в христианство иудеев и язычников. Здесь прежде всего следует назвать Эфес, Филиппы, столицу Македонии — Фессалонику, Коринф и ряд других.

По утверждениям того же автора «Деяний апостолов», Павел каждое из своих трех путешествий заканчивал прибытием в Иерусалим. Он привозил туда средства, собранные для бедствующих иудео-христианских братьев, но главной целью его посещений была нормализация отношений с Иаковом и мирное разрешение возникших между ними доктринальных споров. Во время первого пребывания Павла в Иерусалиме будто бы состоялся так называемый «Иерусалимский собор», на котором были установлены условия обращения Павлом в христианство язычников. Ему разрешалось освобождать их от обряда обрезания при условии, что они будут соблюдать четыре наставления Иакова: 1) не есть идоложертвенного мяса; 2) воздерживаться от блуда, то есть от сношений с блудницами из языческих храмов; 3) не есть мяса удавленных животных; 4) не брать в рот крови животных.

Церковь придает громадное значение этому собору, ибо его результатом было официальное признание Павла апостолом и тем самым также санкционирование его христологии. Однако многие исследователи сомневаются в том, состоялся ли вообще такой собор. Они ссылаются прежде всего на свидетельство самого Павла. Дело в том, что в его посланиях нет о соборе ни малейшего намека. Мыслимо ли, чтобы Павел умолчал о событии, столь важном для укрепления его авторитета? Не напомнил о нем антагонистам, отказывавшим ему в праве проповедовать слово божье?

Удивительно и то, что Павел совершенно не чувствовал себя связанным, например, третьим наставлением Иакова. Мы позднее узнаем, что этот апостол разрешал прозелитам есть удавленину и сам ел её вместе с ними. Невозможно поверить, чтобы человек строжайших моральных правил так бесцеремонно нарушал принятые им самим обязательства. Остается предположить, что он просто никаких соборных обязательств на себя не брал.

Кстати, и автор «Деяний апостолов» невольно подтверждает наше предположение. Он рассказывает, что во время последнего пребывания Павла в Иерусалиме, перед самым его арестом, то есть спустя много лет после якобы состоявшегося собора, Иаков заявил ему: «А об уверовавших язычниках мы писали, положив, чтобы они ничего такого не наблюдали, а только хранили себя от идоложертвенного, от крови, от удавленины и от блуда» (21:25).

Внимательный читатель сразу же обратит внимание, что Иаков разговаривает тут с Павлом, как с человеком, который впервые слышит об этом постановлении. Ведь нелепо было бы сообщать о нем человеку, который уже давно знаком с этими запретами и обязался соблюдать их в своей миссионерской деятельности…

Автор «Деяний апостолов» явно забыл все написанное им недавно о «Иерусалимском соборе» и запутался в дебрях непоследовательности. И мы, естественно, начинаем сомневаться в исторической достоверности сообщаемых им фактов. Сопоставляя этот компрометирующий промах со странным умолчанием о соборе в подлинных посланиях Павла, мы не можем не согласиться с теми библеистами, которые считают рассказ об «Иерусалимском соборе» вымыслом. Автор «Деяний апостолов», рассказывая подобные истории, руководствовался, должно быть, пропагандистскими соображениями. Нетрудно заметить, что вообще главным его героем является не Петр, а Павел. Он с восхищением и энтузиазмом описывает его неутомимую деятельность, полную трудностей, препятствий. Подчеркивая незаурядность, стойкость Павла и его заслуги перед церковью, он хочет вместе с тем убедить читателей, что тот действовал не самовольно, а с ведома и согласия родной иерусалимской общины. Словом, нарисованный им портрет Павла, в сущности, тенденциозное изображение, выдержанное в духе паулинистского течения в христианстве.

Почему автор «Деяний апостолов» был заинтересован в поддержании этой версии? Дело в том, что христианизм Павла, хотя и освободившийся от балласта некоторых ритуальных ветхозаветных строгостей, не полностью отказался от иудаистской родословной. Без Ветхого завета он бы просто повис в воздухе, потеряв свою духовную и историческую базу. Ведь для первых христиан Иисус был евреем, потомком царя Давида, мессией, предсказанным ветхозаветными пророками, которых частенько цитируют евангелия в доказательство того, что мессией был именно он и никто другой.

Подлинными учениками и преемниками Иисуса были апостолы и другие спутники его странствий, а значит, также старейшины иерусалимской общины и «брат господень» Иаков. И, стало быть, Павел, получив на соборе их одобрение, верно проповедовал то, чему учил Иисус. «Иерусалимский собор» был тем важным звеном, которое соединяло Павла с иудео-христианской фазой в истории церкви.

Итак, автор «Деяний апостолов», очевидно, задался целью защитить Павла как подлинного продолжателя дела апостолов. А нуждался ли он в такой защите? Ведь к тому времени, когда писались «Деяния», с антагонистами Павла можно было и не считаться. Иерусалим превратился в груду развалин, а члены иерусалимской общины (с которыми в действительности, как показывают документы, Павел постоянно конфликтовал) частью ушли за Иордан, а частью рассеялись по городам и селениям Римской империи.

Однако, несмотря на этот исторический катаклизм, постигший евреев, влияние иудео-христиан и противников Павла было ещё, очевидно, достаточно сильным, коль скоро автор «Деяний апостолов» считал нужным противостоять ему. Антагонисты отвергали учение Павла, не признавали его апостолом, а чуждое иудаизму обожествление Иисуса клеймили как ересь. Согласно их ветхозаветным представлениям, Иисус, хотя и был мессией, избранником божьим, пророком и чудотворцем, оставался все же человеком, лишенным божественной сущности.

Эти антагонизмы продолжались ещё долго после смерти автора «Деяний апостолов». Это доказывает, что противники Павла не поверили рассказу о якобы состоявшемся «Иерусалимском соборе». Ещё в четвёртом веке, то есть триста лет спустя, потомки иудео-христиан, так называемые «евиониты» («нищие»), яростно нападали на Павла, клеймя его как вероотступника, исказившего учение Иисуса.

В 1965 году в этой области было сделано сенсационное открытие. Профессор Иерусалимского университета Шломо Пинес заинтересовался найденным в Стамбуле огромным (в шестьсот страниц) арабским манускриптом. Это оказался тысячелетней давности полемический трактат, написанный арабским теологом по фамилии Абед Аль-Яббар. Один из фрагментов манускрипта представляет собою иудео-христианский текст, переведенный в пятом и шестом веках с арамейского диалекта, некогда распространенного в Сирии.

Профессор Пинес полагает, что авторы текста — подлинные члены общины назореев в Иерусалиме. Они рассказывают о том, как их секта делалась день ото дня все многочисленнее. И вместе с тем с горечью сообщают о раздирающих её внутренних конфликтах.

Для нас же самое интересное то, что авторы текста пишут о Павле. Подчеркивая, что назореи всегда оставались верными последователями закона Моисеева и почитали Иисуса не как бога, а как «мужа праведного» и пророка иудейского, они клеймят Павла как фальсификатора учения Иисуса и ренегата, перешедшего на сторону римлян.

Необыкновенные приключения Павла

Фабула второй части «Деяний апостолов» отличается необыкновенным динамизмом и драматичностью. Вся она буквально нашпигована необыкновенными происшествиями и чудесами. Создается впечатление, что автор сознательно использовал жанр приключенческого романа, которым в эпоху эллинизма увлекались некоторые летописцы и биографы. В соответствии с законами этого жанра Павел непрерывно попадает во всевозможные переделки, следующие одна за другой в ошеломляющем темпе. На протяжении шестнадцати кратеньких глав, то есть в повествовании, соответствующем по размеру современному рассказу, он шестнадцать раз подвергается величайшей опасности и вступает с окружением в конфликты, которые своим драматизмом, несомненно, вызывали у древних читателей ужас и вместе с тем восхищение ловкостью их протагониста. Первое приключение Павла произошло на острове Кипр, куда он прибыл с Варнавой в самом начале своего первого путешествия. Там он обратил в христианство римского проконсула Сергия Павла. Но до этого ему пришлось преодолеть сопротивление и обезвредить волхва по имени Елима, временно лишив его зрения.

В Антиохии Мисидийской набожные женщины и руководители тамошней иудейской общины, с которыми Павел начал резкий религиозный спор, выгнали его из города. В Иконии язычники и евреи сговорились побить Павла каменьями, но, предупрежденный друзьями, он бежал и направился в Листру навстречу одному из самых удивительных приключений, которое можно было бы назвать смешным, если б не его трагическая развязка. Павел, прибыв в Листру, исцелил человека, парализованного от рождения.

Слух о чудесном исцелении быстро разнесся по городу, люди в экстазе стали кричать, что к ним сошли боги в образе человеческом. Более крупного Варнаву они назвали Зевсом, а маленького, подвижного Павла — Гермесом. Дело дошло до того, что жрец местного храма Зевса, поддавшись общему психозу, привел украшенных гирляндами волов, чтобы заколоть их в честь «божественных» пришельцев. Павел и Варнава смешались с толпой и восклицали, раздирая на себе одежды: «Мужи! что вы это делаете? И мы — подобные вам человеки!» (14:15). Объясняя, кто они и какое проповедуют учение, они удержали народ от кровавого жертвоприношения.

Вскоре, однако, им пришлось убедиться, как изменчиво бывает настроение толпы. Оказалось, что евреи из Антиохии и Иконии послали за ними погоню. Посланцы этих мстительных иудейских общин подговорили толпу, которая вытащила Павла и Варнаву за город, забросала камнями и бросила в поле, считая их погибшими. Но те лишь потеряли сознание, а к утру очнулись и с трудом побрели в Дервию. В известном македонском городе Филиппы у Павла было другое приключение, которое началось драматически, но закончилось скорее забавно. На этот раз спутником Павла был Сила. Всякий раз, когда они направлялись в иудейский молитвенный дом, рядом как из-под земли вырастала какая-то молодая прорицательница и, идя вслед за ними, выкрикивала: «Сии человеки — рабы бога всевышнего!» (16:17). Это, наконец, надоело Павлу, и он изгнал из прорицательницы вещего духа, превратив её в обыкновенную женщину. Оказалось, однако, что некоторые граждане, извлекавшие прибыль из её прорицательства, были этим очень недовольны. В отместку они обвинили Павла и Силу в том, что те сеют смуту в городе, и поволокли их к властям. Возбужденная толпа с криками требовала для них наказания. Городские начальники велели их раздеть, поколотить палками и, надев на них колодки, заточить в темницу.

Казалось, положение наших героев было совершенно безвыходным. Но, как обычно в «Деяниях апостолов», их выручила потусторонняя сила. Внезапно задрожала земля, тюрьма пошатнулась, ворота распахнулись настежь, с узников слетели колодки. Страж, подумав, что узники сбежали, хотел было покончить с собой, но увидел, что они на месте, и, исполненный благодарности, покормил их, а затем перешел в христианскую веру. Назавтра дело приняло и вовсе неожиданный оборот. В тюрьму прибыл ликтор с приказом освободить Павла и Силу, но те ударились в амбицию и заявили, что не уйдут, пока перед ними не извинятся. «Нас, римских граждан, — сказал Павел, — без суда всенародно били и бросили в темницу, а теперь тайно выпускают? нет, пусть придут и сами выведут нас» (16:37). И действительно, как только городские начальники услышали, что совершили беззаконие, выпоров людей, которых, как римских граждан, нельзя было подвергать подобному наказанию, они тут же поспешили в тюрьму и с извинениями выпустили их на свободу, умоляя поскорее покинуть город. К сожалению, осталось тайной Павла и Силы, почему они так покорно разрешили измываться над собой, если достаточно было одного слова, чтобы предотвратить все это. После краткого пребывания в столице Македонии Фессалонике, откуда им снова пришлось бежать от агрессивности еврейской толпы, Павел с Силой попали в Афины. Павел со свойственным ему темпераментом развернул там широкую пропагандистскую кампанию, стремясь к осуществлению своей заветной цели: насаждению христианства в самом сердце греческой культуры. Он вел с философами-эпикурейцами и стоиками жаркие диспуты, окончившиеся тем, что его повели на Ареопаг, где он излагал свои взгляды перед верховным трибуналом Афин. Там его сначала слушали с интересом, но когда он стал тоном оракула вещать о страшном суде и телесном воскресении мертвых, то против этого восстала вся натура греков, пропитанная духом логики и скепсиса.

Взгляды, проповедуемые этим пришельцем из Азии, показались им настолько нелепыми, что они встретили их язвительным хохотом. Когда Павел покидал недружелюбный город, этот хохот ещё звучал у него в ушах. И все же полностью побежденным он себя не чувствовал. Ему все-таки удалось кое-кого обратить в свою веру, найти пионеров первой христианской общины на территории Европы. Автор «Деяний апостолов» называет по имени только двух из числа новообращенных: женщину Дамарь и Дионисия Ареопагита, о котором историк христианства Евсевий пишет, что он стал первым епископом Афин.

В Коринфе, куда Павел направился после Афин, он провел более полутора лет. Вначале он проповедовал в местной синагоге, но, поскольку евреи упорно отвергали его учение, он решил уделить все свое внимание гражданам города нееврейской национальности. Однако и среди евреев Павел мог похвастаться одним крупным успехом, доставившим ему, правда, вскоре много хлопот. Ему удалось обратить в христианскую веру самого начальника синагоги, Криспа, вместе с родными и домочадцами. Возмущению еврейской общественности не было предела. Избранный поспешно на место Криспа новый начальник Сосфен жаждал как можно скорее избавиться от Павла, чтобы предотвратить подобные случаи. Но он не последовал примеру других городов и не стал подстрекать народ против Павла, а обратился с жалобой к римскому проконсулу Галлиону, заявив, что Павел сеет смуту. Однако римский сановник не пожелал вмешиваться в разногласия еврейской колонии и велел разогнать толпу, сопровождавшую Сосфена и с криком требовавшую казни Павла. Разъяренная толпа выместила злобу на Сосфене, изрядно его поколотив. Павел же спокойно остался в Коринфе ещё на какое-то время и покинул его тогда, когда сам захотел. Во время своего третьего миссионерского путешествия Павел вторично посетил Эфес и задержался там почти на три года. Судя по тому, что рассказано в «Деяниях апостолов», это был самый бурный этап его деятельности. Павел вошел в конфликт с купцами и ремесленниками Эфеса. Один из них, по имени Димитрий, торговавший серебряными изображениями храма Артемиды, восстановил против Павла всех жителей города. На состоявшемся в этой связи собрании он сказал, в частности:

«Друзья! вы знаете, что от этого ремесла зависит благосостояние наше; между тем вы видите и слышите, что не только в Ефесе, но почти во всей Асии этот Павел своими убеждениями совратил немалое число людей, говоря, что делаемые руками человеческими не суть боги. А это нам угрожает тем, что не только ремесло наше придет в презрение, но и храм великой богини Артемиды ничего не будет значить и испровергнется величие той, которую почитает вся Асия и вселенная» (19:25–27). Разъяренная толпа схватила спутников Павла — Гая и Аристарха. Павел хотел было выступить в их защиту, но, вняв просьбам своих учеников и некоторых римских чиновников, отказался от своего намерения. Впрочем, как оказалось, в его вмешательстве не было надобности» беспорядки закончились шествием в честь Артемиды в городском театре, после чего толпа, по призыву городского блюстителя порядка, спокойно разошлась по домам и Павел со своими спутниками мог без препятствий покинуть Эфес и отправиться в Македонию. Как мы видим, сказание это весьма драматично. А как все это выглядит в свете известных нам исторических фактов? Неужели христианство одерживало в ту пору победы, которые могли всерьез напугать языческое население Эфеса? Попробуем вкратце ответить на этот вопрос.

Прежде всего следует отметить, что греческая богиня Артемида с течением времени превратилась в Эфесе в типичное восточное божество. Ведь Эфес был расположен в Малой Азии, где с незапамятных времен существовал культ «Великой Матери». В соответствии с этой традицией эфесская Артемида стала богиней плодовитости и кормилицей человечества. Чтобы подчеркнуть эти функции, её изображали в виде женщины с множеством грудей. Храм Артемиды (Артемизион) был построен в 580–560 годах до нашей эры, и, значит, при Павле ему было уже более шестисот лет. Правда, в течение своей многовековой истории он не раз был разрушен, но всегда возрождался из пепла ещё более прекрасным и величественным.

Жрецы храма занимались отнюдь не только культом Артемиды; благодаря их деятельности храм стал одним из крупнейших финансовых и экономических центров мира. Дело в том, что Эфес был большим морским портом, славившимся своей оживленной торговлей. У его берегов встречались суда Запада и Востока, чтобы обмениваться богатым ассортиментом товаров: вином, экзотическими благовониями, произведениями искусства, изделиями ремесленников. Такая международная торговля не могла обойтись без кредитов и пайщиков, располагающих наличными деньгами. Жрецы Артемиды, накопившие, благодаря щедрости царей и пожертвованиям паломников, огромные богатства, живо откликнулись на эту потребность. Их храм стал чем-то вроде банка, который принимал за плату на хранение или передавал в другие города денежные вклады, давал займы под проценты, финансировал морские походы, а доходы, получаемые от этих операций, вкладывал в латифундии, приобретаемые повсюду, где только возможно, даже в самой Италии. Английский археолог Вуд обнаружил во второй половине девятнадцатого века место, где находились подземелья разрушенного храма. Он вел там раскопки, продолженные затем другими археологами. Плодом этих изысканий явились находки, дающие представление о богатстве Артемизиона, — три тысячи предметов из золота и слоновой кости, бесценные художественные и исторические сокровища. Добавим ещё, что Эфес был не каким-то провинциальным городом на дальней окраине Римской империи. Это была настоящая метрополия, находившаяся в центре исторических событий того времени.

Мы не зря позволили себе сделать столь пространное отступление. Необходимо было напомнить кое-какие факты из жизни Эфеса, чтобы теперь сопоставить их с тем, о чем так красочно рассказывает автор «Деяний апостолов». Это сопоставление, как мы увидим, не способствует укреплению его авторитета как историка.

Сколько членов могла тогда насчитывать руководимая Павлом христианская община? Несколько сот или от силы несколько тысяч. Для двухсоттысячной метрополии, постоянно запруженной толпами паломников, это была капля в море. Почитатели Иисуса, затерянные в громадном людском муравейнике, представляли собою маленькую, экзотическую, оторванную от общества группу. Автор «Деяний апостолов» не замечает этой вопиющей диспропорции и беззаботно раздувает роль христианства до утопических размеров. Если бы было так, как он рассказывает, то Артемида теряла бы почитателей с головокружительной быстротой. Только в этом случае можно было бы понять, почему богатые и славившиеся своей оборотистостью эфесские купцы лишились покупателей на изображения храма Артемиды и терпели такие убытки, что впали в панику, а знаменитый богатейший храм всерьез испугался за свое будущее. Но ведь, как мы знаем, Артемизион процветал потом ещё целых два столетия и перестал существовать не из-за отсутствия верующих, а потому, что его в 262 году разрушили племена готов, вторгшиеся в Малую Азию. Впрочем, и тогда культ Артемиды сохранил множество приверженцев. На развалинах старого храма вырос новый, правда, значительно более скромный, потому что обнищал сам город, но все же он существовал ещё некоторое время, и лишь потом на его месте построили церковь — первую церковь в истории христианства, посвященную богоматери, Деве Марии. Это, кстати, типичный пример конформизма христианской церкви, которая, встречая глубоко укоренившиеся языческие верования или древние культовые места, всегда умела ловко приспособить их к своим нуждам.

Сказание о беспорядках в Эфесе для нас чрезвычайно поучительно. На его примере мы увидели, как автор «Деяний апостолов» понимал задачу историка. В этом смысле он типичное дитя своего времени. История была для него прежде всего способом проповедования определенных мнений и взглядов. Он придерживался Цицероновского принципа: «Historia est magistra vitae» (История — учительница жизни — лат.).

Автор использовал здесь — впрочем, уже не впервые — свой талант беллетриста, чтобы в драматическом, захватывающем сказании показать Павла в ореоле его великих успехов на поприще обращения в христианство языческих племен. Было бы несправедливо ставить автору в вину то, что он так, а не иначе понимал суть историографического ремесла. Но описание эфесских событий ещё раз напоминает нам о том, с какой осторожностью нужно относиться ко всему тому, что он преподносит как достоверные исторические факты. Жители Эфеса, быть может, и заметили волнения и беспорядки в еврейском квартале, но для большого, полного жизни города это были незначительные события, недостойные внимания. Хуже, когда эти события начали угрожать их жизненным интересам. Однажды под впечатлением неистовых выступлений Павла«…довольно многие, собрав книги свои, сожгли перед всеми, и сложили цены их, и оказалось их на пятьдесят тысяч драхм» (19:19). Итак, это был костер, на котором сгорело громадное количество свитков (книг в ту пору ещё, конечно, не было), первое, пожалуй, в истории аутодафе, послужившее, увы, одним из образцов для инквизиции.

Из «Деяний апостолов» не ясно, какие тексты пали жертвой пламени, но автор дает понять, что речь идет о суеверных сочинениях. Может, они и казались таковыми нетерпимым христианским неофитам, но это не значит, что большинство эфесских граждан придерживалось того же мнения. Для них эти свитки были, без сомнения, чем-то близким, связанным с их традициями и верованиями. И горящий костер был ими воспринят как дерзкая провокация. Они вышли на улицы и с гневом требовали наказать святотатцев. Можно лишь удивляться их сдержанности и благоразумию, ведь в результате виновникам все сошло с рук, а бушующая толпа по призыву одного из представителей властей спокойно разошлась по домам.

Вот что после нашего критического анализа осталось от сказания о блестящих успехах Павла и о панике, якобы охватившей знаменитую метрополию и её величественный храм. После третьего миссионерского путешествия Павел решил переселиться в Италию, посетив, однако, перед этим Иерусалим. Когда он прибыл в Кесарию, друзья и преданный ему иудейский пророк Агав предупреждали его, что со стороны иерусалимцев ему угрожает смертельная опасность, но он не послушался их и продолжал свой путь.

Решение, которое принял Павел, несмотря на угрожавшую ему опасность, было куда более рискованным, чем это можно предположить на основании «Деяний апостолов». То, что их автор обходит молчанием, досказывает в своих сочинениях Иосиф Флавий. От него мы узнаем, какая тяжелая обстановка сложилась в ту пору в Иерусалиме и вообще во всей Иудее. Угнетенное, доведенное до отчаяния еврейское население то и дело поднимало восстания против римских поработителей. Все эти взрывы кончались, как правило, резней, избиением виновных и невиновных, мужчин, женщин и детей. Неудивительно, что страну охватил психоз мистицизма: люди искали духовного прибежища в мессианских иллюзиях. Напряженная обстановка способствовала появлению всякого рода фанатиков или просто шарлатанов, внушавших себе и другим, что они пророки, призванные вывести еврейский народ из рабства. Одурманенные толпы шли за ними в пустыню или на берег реки Иордан, где их якобы ожидала новая жизнь, свободная от римского ига. Римский прокуратор внимательно следил за подобного рода исходами, посылал вслед воинские части и жестоко расправлялся с несчастными, обманутыми людьми.

Особенно знаменитым в ту пору пророком был какой-то еврей из Египта, имя которого неизвестно. Выдавая себя за преемника Иосии, он будто бы увел в пустыню тридцать тысяч человек, охваченных мистической экзальтацией, и привел их к горе Елеонской, обещав продемонстрировать, как он одним своим словом разрушит крепостные стены города и уничтожит римский гарнизон. Поход, разумеется, окончился крахом. Римские легионеры яростно накинулись на евреев, а когда те разбежались, потеряв четыреста человек убитыми, то оказалось, что лжепророк сумел улизнуть, чтобы никогда больше не появляться. О нем упоминает, кстати, и автор «Деяний апостолов». По его рассказу, когда Павла арестовали в Иерусалиме, римский трибун, заподозрив, что он и есть бежавший возмутитель спокойствия, сказал ему: «Так не ты ли тот египтянин, который пред сими днями произвел возмущение и вывел в пустыню четыре тысячи человек разбойников?» (21:38). Что касается числа участников этого исхода, то автор «Деяний апостолов» был, очевидно, менее склонен к преувеличениям и ближе к истине, чем Иосиф Флавий. Когда Павел прибыл в Иерусалим, должность римского прокуратора занимал вольноотпущенник Феликс. Его женой была еврейская принцесса Друзилла, сестра царя Агриппы первого, что, однако, никак не влияло на отношение прокуратора к подвластному ему еврейскому народу. Из римских источников мы знаем, что это был человек подлый, безжалостный и продажный. Павла он продержал в тюрьме два года, надеясь получить за него какой-нибудь выкуп. Его жестокость и злоупотребления привели к тому, что евреи послали на него жалобу в Рим. Но жалоба осталась без ответа, так как Феликса поддерживал его брат Паллас, влиятельнейший вольноотпущенник, любимец двух императоров, Клавдия и Нерона. Еврейские патриоты, возмущенные творимой римлянами чудовищной несправедливостью, встали тогда на путь терроризма. Сеявшие ужас «сикарии», то есть «кинжальщики», смешиваясь с уличной толпой, ударами кинжалов убивали как римлян, так и соотечественников, сотрудничающих с завоевателями. Они не побоялись даже осквернить храм и в присутствии верующих, во время совершения ритуальных обрядов, убили первосвященника Ионатана, считавшегося ставленником римлян.

Неудивительно, что даже малейшее отклонение от иудаизма рассматривалось тогда как предательство. Мы уже знаем, какую бурную оппозицию вызвала в среде еврейской эмиграции миссионерская деятельность Павла. Из многочисленных предостережений, которые он слышал от своих друзей в Кесарии, недвусмысленно явствовало, что синедрион отлично осведомлен о каждом его шаге, получая информацию как от своих постоянных сборщиков податей, так и от специально высланных агентов. Результаты своей репутации как еретика, богохульника и ренегата Павел ощутил немедленно, как только ступил на Иерусалимскую землю.

«Я иудеянин, родившийся в Тарсе…»

Оказалось, что даже у близких Павлу назореев, к которым он шел, как к своим, были к нему серьезные претензии. «Брат господень» Иаков, сторонник ортодоксального иудаизма, встретил его — как мы уже писали — тяжким обвинением, что он учит евреев вероотступничеству, призывает отказаться от обрезания и других обычаев, предусмотренных законом божьим. Иаков потребовал, чтобы Павел в течение семи дней совершал покаянное очищение в храме. Нетрудно представить, какое это было для Павла унижение: ведь он же заявлял всем и вся, что апостолом сделал его сам Иисус на пути в Дамаск. А разве мог помазанник Учителя, лично им уполномоченный, проповедуя его учение, совершить в этой проповеди промахи, требовавшие специального покаяния?

И все же Павел смирился, зачеркнув таким образом свое апостольское прошлое. Обряд очищения, который он совершил в храме по указанию Иакова, был как бы возвращением блудного сына в лоно ортодоксального иудаизма, попыткой помириться с еврейским народом и иерусалимской теократией через возврат к христианству, исповедуемому общиной назореев. Что заставило Павла принять такое решение? Ища ответ на этот сложный психологический вопрос, мы должны вспомнить кое-какие факты и обстоятельства, которые могут пролить свет на мотивы поведения Павла. Наблюдая его непрерывные баталии с соплеменниками на чужбине во время трех миссионерских путешествий, мы убеждаемся, что они носили исключительно религиозный характер, что предметом конфликта была поставленная Павлом под угрозу интегральность иудаизма.

Между тем в Иерусалиме положение было совершенно иным. Там евреи боролись за свое существование как народа, а в период, когда туда прибыл Павел, борьба приняла особенно ожесточенный характер. Как это всегда бывает в истории угнетенных народов, религия стала там прежде всего политическим щитом, связующим элементом в борьбе с иноземными угнетателями. Малейшее отклонение от иудаизма рассматривалось как преступление против национального единства, как обыкновенная измена.

Мы знаем из посланий Павла, что он не только никогда не переставал ощущать себя евреем, но всегда с гордостью подчеркивал свое еврейское происхождение. И, как показывают страсти святого Стефана, бывал даже шовинистом. Конечно же, для него был настоящим шоком упрек в измене, к которому присоединились и близкие ему назореи, не встретившие его по-братски, как двадцать лет назад, а жестоко унизившие его.

Вырванный из рук толпы и взятый под защиту римскими легионерами, он получил от них разрешение произнести перед враждебной чернью речь в свою защиту. Клянясь всеми святыми, что он правоверный иудей, говорящий по-еврейски (вернее, по-арамейски), и отчаянно пытаясь снискать расположение толпы, Павел дошел до того, что террористскую кампанию против «эллинистов», гордиться которой у него не было никаких оснований, он, не колеблясь, изображал своей заслугой и доказательством лояльности по отношению к иудаизму. В частности, рассказывая историю своего обращения в христианскую веру, он заявил: «Я иудеянин, родившийся в Тарсе Киликийском, воспитанный в сем городе при ногах Гамалиила, тщательно наставленный в отеческом законе, ревнитель по боге, как и все вы ныне. Я даже до смерти гнал последователей сего учения, связывая и предавая в темницу и мужчин и женщин, как засвидетельствует обо мне первосвященник и все старейшины, от которых и письма взяв к братиям, живущим в Дамаске, я шел, чтобы тамошних привести в оковах в Иерусалим на истязание» (22:3–5).

В этом конфликте, как мы знаем, дело было не в той или иной форме христианства. Это был политический конфликт, касающийся существования евреев как народа, хотя внешне речь шла только об интегральности иудаизма. Возглавляемая Иаковом иерусалимская община последователей Иисуса, со своей двадцатилетней историей подчинения храму и жреческой теократии, не могла не считаться с общественным мнением и настроениями всего еврейского общества, и именно поэтому Павёл по прибытии в Иерусалим был встречен ею так сурово. Павел произнес свою апологетическую речь, стоя на лестнице крепости Антония, ведущей прямо во двор храма. Это сооружение описано Иосифом Флавием, а археологические раскопки подтвердили достоверность его информации. Крепость, вместе с находившимся внутри царским дворцом, построил Ирод Великий и назвал её в честь своего покровителя Антония. При Иисусе и Павле там квартировала римская воинская часть, призванная поддерживать порядок среди массы паломников, непрерывно толпящихся во дворе храма. Со стен крепости дозорные видели как на ладони все, что происходит внизу, и смогли быстро вмешаться, когда понадобилось вырвать Павла из рук разъяренных соплеменников.

Римляне взяли Павла к себе, заковали в кандалы и на всякий случай собрались его бичевать. Узнав, однако, что перед ними римский подданный, они отказались от своего намерения и привели его на суд синедриона, чтобы он оправдался перед соплеменниками. Уверенность и смелость, с какими Павел отвечал на обвинения, так рассердили первосвященника, что он приказал бить его по устам. И тогда Павел произнес знаменитые, полные презрения фразы, в которых назвал первосвященника «стеной подбеленной» (23:3).

Вопреки ожиданиям Павел, превосходивший своих судей умом и сообразительностью, сумел за себя постоять. Он быстро уловил, что синедрион не представляет собою единого целого, а делится на две враждующие группировки: фарисеев и саддукеев. Первые, как мы знаем, верили в воскресение, вторые считали эту веру ересью. И вот Павел внезапно обвинил саддукеев в том, что они преследуют его и подстрекают против него народ только за то, что он фарисей и верит в воскресение. Этим ловким маневром он снова разжег старые антагонизмы и добился того, что синедрион так и не смог вынести единодушного решения по его вопросу. Разгорелась яростная полемика по поводу того, виноват Павел или не виноват, и римский трибун, опасаясь, что в пылу ссоры Павла растерзают в клочья, выволок его из толпы и отвел назад в крепость. Нашлись, однако, фанатики, не желавшие сдаваться. Они решили хитростью добиться того, чтобы Павла ещё раз привели в синедрион на допрос, и по дороге убить его. Однако о заговоре узнал племянник Павла и предупредил римлян. Тогда трибун решил, что безопаснее всего будет передать узника в распоряжение самого губернатора, находившегося в Кесарии. Сопровождавший Павла конвой состоял из четырехсот пехотинцев и семидесяти всадников. Это необычайно большое число конвоиров говорит о том, каким непримиримо враждебным было отношение иерусалимцев к Павлу и какая ему угрожала опасность. Римский трибун знал, что делает, посылая такой конвой: вероятно, у него были основания опасаться, что фанатическая иерусалимская чернь попытается отбить узника. Даже когда Павел сидел уже в тюрьме в Кесарии, первосвященник и другие влиятельные представители иерусалимской теократии явились к губернатору и, приводя юридические доводы, излагаемые специально нанятым греческим юристом Тертуллом, добивались для ненавистного узника смертной казни.

Два года спустя в Кесарию прибыл новый губернатор, Фест. Он немедленно занялся нашумевшим уже делом Павла, допросил его и обратился к царю Агриппе с просьбой побеседовать с узником и высказать свое мнение о нем. Драматический разговор состоялся в присутствии супруги царя, Вереники, известной тем, что потом она стала любовницей императора Тита. Павел объяснял свое учение с таким жаром и убедительностью, что скептически настроенный Агриппа воскликнул с иронией: «Ты немного не убеждаешь меня сделаться христианином» (26:28).

Несмотря на старания Иерусалима, губернатор Фест как-то не мог поверить в вину Павла и в конце концов, чтобы решить эту проблему, предложил ему на выбор: или снова предстать перед судом синедриона, или, воспользовавшись своим правом римского гражданина, обратиться к императору. Павел знал, что его ждет в Иерусалиме, и, не задумываясь, избрал второе. Вместе с другими узниками его посадили на корабль в сопровождении римского сотника Юлия. Недалеко от острова Крит корабль попал в ураган и разбился у берегов Мальты. Благодаря расторопности Павла экипаж и узники спаслись и прожили три месяца на гостеприимном острове. За это время Павел прослыл врачом-чудотворцем (в частности, он исцелил отца начальника острова), а однажды островитяне его даже провозгласили богом. Затем на другом корабле узников отправили в Рим. В порту Путеолы и в предместье Рима Павла встретила делегация проживавших там соплеменников. Римские власти обошлись с ним мягко. Два года, в ожидании императорского вердикта, ему разрешали жить в частном доме под охраной лишь одного солдата. Павел развернул там оживленную деятельность: принимал гостей, излагая им свое учение, диктовал послания к христианским братьям. Неизвестно, каковы были другие результаты этой миссионерской работы. Но что касается попыток привлечь на свою сторону руководителей тамошней еврейской колонии, то они закончились полнейшей неудачей. Павлу не оставалось ничего другого, как расстаться с ними навсегда. Делая это, он сказал злобно; «Итак, да будет вам известно, что спасение божье послано язычникам; они и услышат (28:28). На этих знаменательных словах сказание о жизни Павла внезапно обрывается; по непонятным причинам автор «Деяний апостолов» замолкает, не сообщая нам, что же произошло дальше.

Жизнь оказалась сильнее

В языческих храмах жрецы, как правило, сжигали лишь маленькую часть жертвенного животного, остальное же продавали горожанам, фактически держа в своих руках монополию на торговлю мясом. Частный убой скота был строжайше запрещен, исключение делали лишь для иудеев, которым разрешался по религиозным соображениям свой, ритуальный убой. Но кошерного мяса было мало, стоило оно довольно дорого, и повседневная жизнь заставляла многих иудеев, пренебрегая запретами, есть «языческое» мясо. В вопросе о потреблении евреями некошерного мяса зачастую существенную роль играли соображения элементарной вежливости во взаимоотношениях с людьми. Апостол Петр, например, посчитал просто неприличным отказаться, когда новообращенный в христианскую веру римский сотник Корнелий пригласил его разделить трапезу с ним, его родными и домочадцами.

Совершенно иначе дело обстояло в Иерусалиме. Там для иудеев было практически невозможно нарушить запрет потребления мяса животных, приносимых в жертву языческим богам, ибо такого мяса просто не было в продаже. Таким образом, правоверный последователь иудаизма не подвергался там подобным соблазнам. Поэтому последователи Иисуса в Иерусалиме, осыпая апостолов упреками за вкушение некошерного мяса, проявляли обыкновенное провинциальное ханжество. Их глава, «брат господень» Иаков, ортодоксальный формалист в вопросах иудаизма, не соглашался ни на какие уступки в этом отношении, не понимая, что Петр и Варнава, посещавшие дома «эллинистов» в Антиохии, не могли не садиться за стол со своими новообретенными последователями, которые не видели ничего зазорного в потреблении «языческого» мяса, отказ же от совместной трапезы, несомненно, восприняли бы как обиду. И все же под давлением эмиссаров Иакова Петр и Варнава отказались от подобных контактов, вызвав этим резкую критику со стороны Павла. В послании к галатам он упрекает их в непоследовательности и лицемерии. Вот как он описывает этот неприятный инцидент: «Когда же Петр пришел в Антиохию, то я лично противостал ему, потому что он подвергался нареканию. Ибо, до прибытия некоторых от Иакова, ел вместе с язычниками; а когда те пришли, стал таиться и устраняться, опасаясь обрезанных. Вместе с ним лицемерили и прочие иудеи, так что даже Варнава был увлечен их лицемерием. Но когда я увидел, что они не прямо поступают по истине евангельской, то сказал Петру при всех: если ты, будучи иудеем, живешь по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски?» (2:11–14). К сожалению, Павел не сообщает, что ему ответил Петр в свою защиту. Но мы знаем, что после этого конфликта их пути разошлись навсегда. Они больше ни разу не встретились, ни в Антиохии, которую Павел явно избегал, ни в Риме, если вообще сведения о пребывании Павла в этом городе достоверны. Это был, очевидно, один из моментов серьезного раскола между иудейскими и языческими последователями Иисуса. Отношение Павла к данной проблеме весьма любопытно. В первом послании к коринфянам (10:27–29) он рекомендовал своим еврейским подопечным, чтобы они, не прислушиваясь к голосу своей совести, покупали такое мясо, какое есть в продаже, а также садились за общий стол с язычниками. Только, если кто-нибудь из еврейских братьев сделает им замечание, что мясо «языческое», тогда пусть воздержатся, чтобы не шокировать других. На случай, если кто-нибудь подумает, что Павел советовал тут ловчить, мы приведем в его оправдание другую фразу из этого же послания к коринфянам: «Итак, об употреблении в пищу идоложертвенного мы знаем, что идол в мире ничто и что нет иного бога, кроме единого» (8:4). Стало быть, по мнению Павла, вся проблема беспредметна, поскольку мяса, испорченного языческими богами, вообще не существовало, ибо не существовало этих богов. Он лишь рекомендовал, сохраняя в этом вопросе свободу совести, не смущать тех единоверцев, которые ещё недостаточно сознательны, чтобы это понять. Этот же разумный оппортунизм перед лицом жизненных обстоятельств, который заставил Павла, ради успеха своей миссии среди язычников, отвергнуть кое-какие ритуальные обряды моисеевой религии, определил также его отношение к некоторым аспектам раннего христианства, представляемого иерусалимской общиной Иакова. Это было, как мы бы сказали сегодня, в полном смысле слова ревизионистское отношение.

Позиция Павла проявилась прежде всего в вопросе о структуре общины, основанной на принципе полной общности имущества. Мы знаем из «Деяний апостолов», что руководители общины считали эту структуру неотъемлемой частью новой религии. Мельчайшее отклонение в этой области считалось тяжким грехом против святого духа (вспомним эпизод с Ананией и Сапфирой!).

Первыми последователями Иисуса в Иерусалиме была небольшая группа полунищих людей, живших на подаяния, присылаемые более состоятельными единоверцами из эллинских городов. Эти подаяния собирал и привозил в Иерусалим также и Павел. В такой обстановке общность имущества была не только желательной, но жизненно необходимой: дарами ведь нужно было распоряжаться так, чтобы всем доставалось поровну. Поэтому бедные члены общины, чей быт зависел от подаяний, были довольны уравнительным принципом. Но когда община стала бурно расти и число членов её выросло, как сообщает автор «Деяний апостолов», до пяти тысяч, рамки старой структуры не выдержали. Их разрушил приток состоятельных людей, таких, как Анания и Сапфира, а прежде всего «эллинистов» — евреев из других стран, вносивших в общину свежий ветер широкого мира и зародыш бунта против существующих отношений.

Павел был не только религиозным идеологом, но и трезвым практиком, основателем многих очагов христианства. Он отлично знал социально-политическую обстановку больших и маленьких городов в зоне греческой культуры. И, несомненно, сознавал, что структура общины, основанная на общности имущества, которая даже в провинциальном Иерусалиме с трудом противостояла требованиям жизни, была бы там утопией и, более того, серьезной помехой на пути развития новой религии. Она бы лишь отталкивала прозелитов из ремесленных, купеческих и чиновничьих кругов, в которых Павел был очень заинтересован. Было бы нелепостью требовать от этих зажиточных представителей среднего сословия отказываться от своего имущества и от привычного образа жизни. Впрочем, в данном случае Павлом руководили не только тактические соображения. В силу его социального происхождения у него был, выражаясь современным языком, классовый подход к вопросу. Павел вырос в богатой семье. Его отец торговал в Киликии тканями из козьей шерсти, сам же он научился производству шатров. Благодаря состоянию отца он смог юношей отправиться в Иерусалим, учиться у знаменитого знатока «священного писания» Гамалиила. По тем временам все это стоило дорого, и позволить это себе мог далеко не каждый. После обращения в христианство материальное положение Павла, по-видимому, ухудшилось. Поскольку все источники обходят молчанием вопрос о его семье, то можно догадываться, что Павел порвал отношения с отцом, о котором нам известно, что он был фарисеем, а значит, последователем ортодоксального иудаизма. Поведение сына он, несомненно, воспринимал как непростительное отступничество от религии предков. Конечно, все это лишь догадки, но иначе нельзя объяснить тот факт, что Павел жил исключительно на подаяния своих учеников, на средства, собираемые ими в очагах христианства.

В послании к филиппийцам (4, 12) он пишет, что научился жить как в скудости, так и в изобилии. Из этого признания следует, что подаяния, как и всякие добровольные взносы, поступали не слишком регулярно. Но в общем дело обстояло не так уж плохо, ибо в том же послании Павел, выражая благодарность за вспомоществование, пишет: «Я получил все, и избыточествую» (4, 18). У Павла было совсем другое отношение к богатым, чем, например, у Иисуса, судя по евангелиям. Матфей, вкладывая в уста Иисуса знаменитое изречение: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в царство божие» (19, 24), осуждает само владение имуществом как безнравственное. Павел же явно мирится с существованием богачей, не осуждает их огулом, а лишь требует, чтобы они поддерживали материально нуждающихся единоверцев. «Ныне ваш избыток в восполнение их недостатка», — пишет он во втором послании к коринфянам (8, 14). А в первом послании к Тимофею мы читаем: «Богатых в настоящем веке увещевай, чтобы они не высоко думали о себе и уповали не на богатство неверное, но на бога живого, дающего нам все обильно для наслаждения, чтобы они благодетельствовали, богатели добрыми делами, были щедры…» (6:17, 18). Как мы видим, идея бедности и общности имущества была Павлу совершенно чужда. Имущественные различия между людьми представлялись ему естественными и неизбежными, он лишь рекомендовал смягчать их щедрыми подаяниями и упованием на бога. Та же конформистская тенденция выступает у Павла в его отношении к власти и к государству. Мы знаем, с какой гордостью он подчеркивал, что он римский гражданин, и как охотно пользовался привилегиями, вытекающими из этого звания. В своей лояльности к властям он заходил так далеко, что это уже отдавало раболепством. Уму непостижимо, как мог думающий, весьма чувствительный в вопросах морали человек проповедовать подобные взгляды. Разве что они были продиктованы не внутренней убежденностью, а практическими соображениями. Вспомним, что свои мысли о власти и государстве Павел изложил в послании к единоверцам, проживающим в Риме. И можно предположить, что, призывая их в такой крайней форме к верноподданническому легализму, он стремился прежде всего дать отпор тем, кто изображал христиан врагами Римской империи, и тем самым спасти единоверцев от преследований. Вот что сказано в этом послании: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от бога; существующие же власти от бога установлены. Посему противящийся власти противится божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение» (13:1, 2). По мнению Павла, не только всякая власть — от бога, но даже сборщики податей, как представители этой власти, — слуги божьи. «Для сего вы и подати платите, — поучает он своих римских собратьев, — ибо они божьи служители, сим самым постоянно занятые. Итак, отдавайте всякому должное: кому подать, подать; кому оброк, оброк; кому страх, страх; кому честь, честь» (13:6, 7).

Аналогичную позицию занимает Павел и по отношению к рабству. Как власть и государство, так и социальный строй — от бога. А рабство было одним из столпов строя Римской империи. В первом послании к коринфянам Павел так наставляет своих учеников: «Каждый оставайся в том звании, в котором призван» (7:20). А в послании к ефесянам он прямо приказывает рабам-христианам: «Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти, со страхом и трепетом, в простоте сердца вашего, как Христу» (6:5).

Яркой иллюстрацией к этим положениям может послужить история раба Онисима, который убежал от своего хозяина Филимона, принял христианство и примкнул к окружению Павла (Послание к Филимону). Апостол полюбил его, но не захотел распоряжаться его судьбой, считая, что необходимо уважать чужую собственность. Поэтому он отправляет раба обратно к Филимону, чтобы тот поступил с ним по своему усмотрению. Одновременно он пытается повлиять на Филимона и его супругу и склонить их не только простить Онисима, но и прислать его снова к Павлу, дав ему вольную. В послании сквозит глубокая тревога: видимо, Павел сознавал, насколько рискованно его решение. Бегство раба считалось в ту пору тягчайшим преступлением и зачастую каралось смертью. Но вместе с тем Павел мог надеяться, что его просьба будет исполнена, поскольку Филимон был ревностным, преданным ему христианским прозелитом. Итак, Павел хотя и призывает обращаться с рабами хорошо, ибо перед богом все люди равны, но не выступает против института рабства как такового. И это понятно. Воспитанный в рабовладельческой семье, он считал рабство естественным атрибутом жизни. Мысль о возможности отмены рабства скорее всего просто не приходила ему в голову. А если бы и приходила, то, как трезвый реалист, он понимал, чем это чревато: произошло бы то, чего он стремился избежать во что бы то ни стало, конфликт с римскими властями, которые, раздраженные многочисленными восстаниями рабов, очень ревниво относились к этим вопросам. Поэтому Павел лишь стремился каким-нибудь образом облегчить участь несчастных рабов и считал, что это является первейшим долгом христиан, исповедующих любовь к ближнему. Эта минималистская — так и хочется сказать филантропическая программа, касающаяся одного из самых трагических явлений в истории человечества повлекла за собой плачевные последствия для многих поколений. Блаженный Августин и Иоанн Златоуст вынуждены были ввести в учение Павла существенную коррективу, чтобы оправдать пассивное отношение христианской церкви к рабству. Они выдвинули тезис, что рабство — наказание за грехи и поэтому было бы неправильным стремиться к его отмене, более того — сами рабы не должны стремиться к освобождению, ибо это идет вразрез с божьей волей.

Таким образом, церковь способствовала сохранению института рабства на протяжении десятков поколений. Когда же рабство сменилось другими формами угнетения — крепостным правом, а затем капиталистической эксплуатацией наемного рабочего, она почти неизменно стояла на стороне эксплуататоров. История рабства, закончившаяся лишь во второй половине девятнадцатого века освобождением американских негров, несомненно, одна из самых позорных страниц христианской цивилизации. Поддерживая так демонстративно могущество Римской империи и её основанный на рабстве социальный строй, Павел, с одной стороны, облегчил христианству его историческое шествие к окончательной победе и превращению в официальную государственную религию, но, с другой стороны, отошел от учения Иисуса и его учеников, от всего того, что было в нем протестом против несправедливостей жизни. Он во всех отношениях сильно, так сказать, сдвинулся вправо. Социальное острие христианства притупилось. Неудивительно поэтому, что, по мнению некоторых библеистов, Павел был по сравнению с Иисусом новым феноменом и с его появлением христианство вступило в совершенно новую фазу своего развития.

Павел на третьем небе

Нет нужды рассматривать в подробностях биографию Павла, но следует тем не менее остановиться на некоторых сторонах его жития, добавляющих новые штрихи к его психологическому портрету. Тем более что в этом житии немало и загадочных и спорных моментов. К таким спорным моментам относится, например, генезис двух его имен.

Как еврей, он получил иудейское имя Саул (по-русски Савл). Этим именем он, несомненно, пользовался, пребывая среди соплеменников, то есть в Иерусалиме, как юный ученик Гамалиила и затем как пресловутый преследователь «эллинистов».

Что касается его второго имени — Павел (по-латыни Паулус), то тут мнения библеистов расходятся. Некоторые, исходя из того, что «паулос» значит по-гречески «маленький», считают, что это было шутливое прозвище апостола, намекающее на его низенький рост. Немецкий библеист Дибелиус, помня о практической сметке Павла, пришел к выводу, что он принял это имя, перейдя в христианскую веру, потому, что сознавал, что римский гражданин Паулус будет пользоваться у язычников большим авторитетом, чем еврей Саул. Согласно же самым древним источникам, Савл взял себе прозвище Паулус в честь проконсула острова Кипр Сергия Паулуса, которого обратил в христианскую веру. Этой версии придерживаются Ориген, св. Иероним и Блаженный Августин, несмотря на то что автор «Деяний апостолов», единственный, кто описал обращение в христианство проконсула, не упоминает об этом ни единым словом. Стало быть, это одна из более поздних легенд, призванных напомнить христианам о заслугах Павла.

Совершенно иначе посмотрел на этот вопрос крупный католический библеист Евгений Домбровский. Он обратил внимание на то, о чем многие исследователи забыли, а именно, что среди евреев, живших в эмиграции и имевших римское подданство, укоренился снобистский обычай брать себе и давать сыновьям римские имена. И вероятнее всего, Павел, сын богатого еврея, римского гражданина, получил наряду с основным, еврейским именем второе, римское.

Путаницу в этот вопрос внес сам Павел, манипулируя своими двумя именами в зависимости от конъюнктуры и жизненных обстоятельств. В Иерусалиме и в еврейских эмигрантских общинах он выступал как Саул, а в греческо-римских кругах — как Паулос или Паулус.

Головоломкой является для историков и вопрос о наружности Павла. Автор «Деяний апостолов» поскупился тут на информацию, и мы вынуждены довольствоваться более поздними источниками. Единственное, по сути дела, дошедшее до нас описание внешности Павла содержится в известном апокрифе второго века «История Павла». Анонимный автор сообщает нам, что Павел был маленького роста, кривоногий, почти совсем лысый, с густыми бровями и крупным крючковатым носом. Хотя к апокрифам вообще трудно относиться как к достоверным историческим источникам, однако в этом случае дело обстоит несколько иначе. Ведь «История Павла» написана в Киликии, то есть на родине апостола, где он ещё долго оставался в памяти людей таким, каким был в действительности. Однако церковная иконография, игнорируя это реалистическое описание, пошла сразу по пути вымысла, создав стереотипный портрет достопочтенного мужа с бородатым ликом задумчивого философа. Самое древнее изображение Павла, выдержанное в этом условном стиле, обнаружено в катакомбах Домитиллы на медальоне второго века. Другие, ещё более поздние найдены в изрядных количествах на саркофагах и фресках римских катакомб, и прежде всего на древних мозаиках. На физический облик Павла, несомненно, наложила отпечаток, какая-то загадочная болезнь, мучившая его всю жизнь и усугублявшая его уродство. Из послания к галатам мы узнаем, что эта болезнь со своими отвратительными симптомами была тяжким испытанием для учеников и спутников Павла. Он прекрасно сознавал это и благодарил их за то, что они не презрели его и не погнушались им (4:13). Павел описывает свою болезнь так туманно, что, в сущности, трудно догадаться, в чем она состояла. Ученые, пытавшиеся поставить диагноз, вращались в заколдованном кругу догадок и не могли прийти к единому мнению. Высказывались предположения, что это была какая-то глазная болезнь, а возможно, и малярия или эпилепсия. Большинство библеистов склоняется к диагнозу — эпилепсия. Известный библеист Шпильман подчеркивает в своей монографии любопытную деталь. Он считает, что Павел, очевидно, сознавал тесную причинную связь между своим недугом и случавшимися с ним экстатическими откровениями (2-е коринфянам, 12:7–9). Павел рассказывает о своих экстатических переживаниях так, словно речь идет о ком-то другом, но из контекста явственно следует, что он имеет в виду себя. В частности, он рассказывает своим единоверцам в Коринфе, что его однажды вознесли на «третье небо», хотя он и не уверен, было ли это физическое или духовное вознесение. Таким образом, он, в сущности, признает, что не уверен, возносили ли его в самом деле или это ему померещилось в бреду. Павел, как известно, был человеком практическим, трезвым, и подобное мистическое видение для него весьма странно (даже если предположить его болезненную основу). Следует, видимо, сделать вывод, что тут заговорили дремлющие в его сознании ветхозаветные мотивы. Ведь, согласно преданию, пророки Енох, Илья, Ездра и Иеремия живыми вознеслись на небо. А что касается загадочного «третьего неба», то объяснение этому мы находим в двух иудейских апокрифах: в «Завещании двенадцати патриархов» и «Книге Еноха». Авторы этих сочинений сообщают, что небо состоит из семи ступеней, а на третьем небе (куда и был «вознесен» Павел) расположен рай.

Полный противоречий и парадоксальных настроений

Уже говорилось о том, что жизнь Павла изобиловала всякого рода злоключениями и острыми конфликтами. Всюду, где бы он ни появился, происходили опасные для него волнения и эксцессы. На первый взгляд кажется, что причина тут ясна: евреи реагировали на Павла так бурно, потому что считали его еретиком и ренегатом, изменившим иудаизму. Однако многих библеистов (в том числе Поуэла Дэвиса) это простое объяснение не удовлетворяет. По их мнению, в нем не учтена атмосфера терпимости, господствовавшая в еврейской среде и в диаспоре. Ведь эту среду составляли «эллинисты», известные своим либерализмом в вопросах религии. В иудейских синагогах не было священников, любой мог там выступать со своим словом перед народом. Это было время, когда иудаистская мысль переживала фазу глубокого брожения: бесконечные споры и дискуссии были повседневным явлением. В этой обстановке Павел, как и многие другие странствующие «ученые мужи», не должен был подвергаться особым неприятностям за пропаганду учения Христа.

Стало быть, причиной того, что его бросали в тюрьмы, бичевали, побивали каменьями, покушались на его жизнь, не могла быть просто проповедь учения о спасителе и царстве божьем на земле. Источник всех конфликтов был, очевидно, заложен в нем самом, в его характере. Была в нем, наверное, какая-то вызывающая одержимость, создававшая вокруг него напряженность и беспокойство. В «Деяниях апостолов» есть кое-какие данные, доказывающие, что так оно и было. Очень странно, например, что в Листре возмущенная еврейская толпа выместила злобу исключительно на Павле, пыталась побить каменьями только его одного, совершенно не трогая при этом Варнаву — его неразлучного спутника и столь же ревностного последователя Иисуса. То же самое произошло в Коринфе: тамошние евреи потащили к проконсулу на суд одного Павла, не обращая внимания на остальных христиан. Особенно ярко проявилось враждебное отношение к Павлу в Верее: евреи науськали против него толпу, вызвав уличные беспорядки. Тогда спутники Павла, Сила и Тимофей, выпроводили его поскорее из города и велели идти к морю. Сами же не двинулись с места, из чего следует, что им ничего не угрожало, хотя они и были христианами.

Впрочем, здесь нечему удивляться. Мы уже знакомы с биографией Павла и представляем себе, на что он был способен. Вспомним, с какой неумолимой жестокостью и фанатизмом он преследовал христиан, будучи агентом синедриона. С переходом в христианскую веру Павел мало изменился. Свидетельством тому конфликты, а затем полный разрыв с Иоанном Марком, кротким Варнавой и добряком Петром, ну и, наконец, подстрекание эфесских единоверцев к сожжению на костре языческих текстов.

Этот психологический портрет, составленный на основании того, что сообщают нам о Павле «Деяния апостолов», дополняется его посланиями. В них мы находим искренние, горячие признания человека, одержимого миссионерской страстью. Когда мы их читаем, перед нашим мысленным взором встает автор: маленький, подвижный некрасивый еврей с горячечными мыслями, вечно мечущийся между эмоциональными крайностями. По отношению к противникам он бывал высокомерен и язвителен, а иногда воспламенялся гневом и проявлял попросту шокирующий фанатизм в навязывании противникам своего мнения. Во втором послании к коринфянам он клеймил их как лжеапостолов и сравнивал с сатаной, который «принимает вид ангела света» (11:13–14). В этом же послании в другом месте Павел угрожает: «Я предварял и предваряю, как бы находясь у вас во второй раз, и теперь, отсутствуя, пишу прежде согрешившим и всем прочим, что, когда опять приду, не пощажу» (13:2). Но его экстремизм достигает апогея в послании к галатам, где Павел следующим образом громит единоверцев, чьи взгляды были ему не по душе: «Но если бы даже мы или ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема. Как прежде мы сказали, так и теперь ещё говорю: кто благовествует вам не то, что вы приняли, да будет анафема» (1:8, 9). Зато к единоверцам, которые были ему послушны, Павел относился буквально с отеческой любовью. Из первого послания к коринфянам видно, что Павел переполнен чистейшей стихией любви. Ведь только человек, знающий, что такое любовь, мог создать такой волнующий, такой возвышенный гимн в её честь, один из самых прекрасных в мировой литературе (1-е к коринфянам 13:1–8). Строки эти широко известны, но мы все же приведем их здесь, чтобы эти страстные, вдохновенные, музыкальные фразы ещё раз прозвучали у нас в ушах: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание, и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое, и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

Вымысел и правда

Итак, подвергнув тщательному анализу отдельные главы «Деяний апостолов», мы пришли к выводу, что рассказанное там нельзя признать исторически достоверным. Возникает вопрос: как же относиться ко всему сочинению в целом, можно ли его всерьез считать надежным источником сведений о раннем христианстве? Среди ученых существуют в этом вопросе полярные расхождения: от безоговорочного признания достоверности до точки зрения известного протестантского библеиста Мартина Дибелиуса, назвавшего «Деяния апостолов» сборником кратких новелл.

Нельзя забывать, что «Деяния апостолов» были написаны спустя несколько десятилетий после смерти Павла, то есть тогда, когда очевидцев описываемых событий уже не было в живых. У автора, как видно, не было доступа к первоисточникам, он даже не был знаком с посланиями Павла и черпал свои сведения из устных рассказов. Эти рассказы, хотя и сдобренные фольклором, легендами и суевериями, имели все же под собой, несомненно, конкретную историческую почву. В Эфесе, например, наверняка произошли в описываемый в «Деяниях» период какие-то беспорядки, а народная фантазия видоизменила их характер и размеры, чтобы показать, каким могучим и влиятельным было христианство уже в ту пору, и тем самым возвеличить Павла. Однако нельзя сказать, что «Деяния апостолов» как историческое сочинение отражают свою эпоху. Напротив. Когда сравниваешь их нашпигованное чудесами и несуразностями повествование с необыкновенными интеллектуальными вершинами, которых достигли греческие историки, поневоле приходишь к выводу, что в развитии историографии «Деяния апостолов» представляют собою явный регресс. То же самое можно сказать и о многочисленных речах, будто бы буквально цитируемых в «Деяниях апостолов». Сегодня никто не решится утверждать, что они подлинные, что именно эти слова произносили Гамалиил, Стефан, Петр или Павел. Они могут представлять интерес лишь как образцы литературного стиля автора или как отражение его взглядов.

На одной из этих речей стоит все же остановиться несколько подробнее, так как она представляет собою хорошую иллюстрацию к тому, что мы уже сказали об авторе как историке. Имеется в виду речь Гамалиила в защиту апостолов, произнесенная перед синедрионом. В ней содержатся грубейшие исторические ошибки: Гамалиил упоминает о двух восстаниях: некоего Февда и Иуды Галилейского. О первом восстании он не мог знать вообще, поскольку оно вспыхнуло спустя десять лет после произнесения им этой речи. Второе же восстание, которое он датирует более поздним временем, произошло за сорок лет до его речи.

Гамалиила, по-видимому, в этой путанице обвинять не следует. Стало быть, вывод напрашивается один: речь не зиждется ни на каких исторических источниках и является исключительно плодом воображения автора «Деяний апостолов». Ну и, разумеется, свидетельством того, как плохо он разбирался в затронутой им исторической тематике.

Стремясь создать увлекательное, драматическое повествование, автор полностью пренебрегал хронологией. В результате совершенно невозможно понять, когда происходили те или иные описанные им события. Единственной точной датой мы обязаны не ему, а археологии. Из найденной при раскопках в Дельфах надписи следует, что проконсул Галлион, перед судом которого предстал Павел, пребывал в Коринфе в 51 году нашей эры. Таким образом мы узнали, когда Павел был в этом городе, и 51 год стал точкой отнесения, которая позволила нам определить другие даты биографии апостола. Автор «Деяний апостолов» проявляет крайнюю непоследовательность даже в рамках собственного повествования и противоречит самому себе, забывая сказанное ранее. В частности, не в каком-нибудь пустяковом вопросе, а в описании столь значительного и необычайно важного для церкви события, как чудесное обращение Павла, где, казалось бы, все должно быть предельно ясным и выверенным до мельчайших деталей.

В «Деяниях апостолов» имеются три описания этого достопамятного события: один раз рассказ ведется от лица автора, а дважды рассказывает о своем обращении сам Павел в своих выступлениях перед жителями Иерусалима и перед царем Агриппой. В этих версиях совпадает лишь то, что сам Иисус не появлялся, что небо озарилось ослепительным светом и раздался голос Иисуса. Но в других деталях налицо явные расхождения. Итак:

В первой версии (9:7) спутники Павла «стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя». Во второй версии (22:9) все наоборот: те же спутники «свет видели и пришли в страх», но голоса не слыхали. В третьей версии (26:13, 14) Павел говорит, что увидел с неба свет, «осиявший меня и шедших со мною. Все мы упали на землю»; спутники вели себя так же, как Павел, а следовательно, должны были видеть и слышать то же, что и он.

В двух первых версиях Иисус говорит примерно одно и то же: «Савл! Савл! Что ты гонишь меня? Трудно тебе идти против рожна». А вот в третьей версии он уже говорит совсем другое: «Я Иисус, которого ты гонишь. Но встань и стань на ноги твои; ибо я для того и явился тебе, чтобы поставить тебя служителем и свидетелем того, что ты видел и что я открою тебе, избавляя тебя от народа иудейского и от язычников, к которым я теперь посылаю тебя открыть глаза им, чтобы они обратились от тьмы к свету и от власти сатаны к богу, и верою в меня получили прощение грехов и жребий с освященными» (26:15–18). Совершенно очевидно, что автор «Деяний апостолов» вкладывает в уста Иисуса свою собственную доктрину, касающуюся роли и значения Павла в христианстве. Мы видим на этом примере, с какой легкостью он в случае надобности приспосабливал для своих пропагандистских целей даже освященные традицией речи Иисуса. При этом его совершенно не смущали текстовые расхождения, ставившие под сомнение правдивость его рассказа. А теперь заглянем в послания Павла, чтобы узнать, как он сам описывает свою встречу с Иисусом. В послании к галатам есть знаменательные строки:

«Когда же бог, избравший меня от утробы матери моей и призвавший благодатью своею, благоволил открыть во мне сына своего…» (1:15–16). Ясно, что Павел изображает этот акт обращения как внутреннее озарение, как переживание чисто субъективного характера. Это признание содержится в послании, где авторство Павла не подлежит сомнению, и нам нет надобности доказывать его значение. «Деяния апостолов», написанные несколькими десятилетиями позже, преподносят это событие уже в сильно видоизмененном варианте. В значительной степени это уже плод воображения страстно верящих простых людей, которые не могли представить себе этот эпохальный для церкви момент иначе, как в драматическом оформлении, подобающем великому чуду: с сиянием на небе, голосом невидимого Иисуса и людьми, потрясенными этим небесным знамением. Итак, «Деяния апостолов» не могут рассматриваться как историческое сочинение в строгом смысле слова. Они обладают типичными атрибутами агиографии, полной чудес и невероятных происшествий. Но это не значит, что там нет совершенно ничего достоверного. «Деяния апостолов» конгломерат правды и вымысла. Например, можно, несомненно, считать историческим фактом то, что автор сообщает о миссионерской деятельности Павла в эллинских городах, о конфликтах, какие вспыхивали вокруг него в связи с этим, и вообще о его заслугах перед церковью. Автор неплохо разбирается в трассах и условиях мореходства на Средиземном и Адриатическом морях, знаком с обычаями и общественными отношениями описываемых им стран. Известно, что в «Деяниях апостолов» нет окончания, что повествование обрывается неожиданно и внезапно. После бурной встречи с соплеменниками в Риме Павел ещё два года беспрепятственно проповедовал свое учение. А что произошло потом? Почему автор замолк в самый драматический момент, когда Павел предстал перед Римским трибуналом?

Были ли у автора причины не описывать этого события? Логично рассуждая, нет. Если бы трибунал оправдал Павла, его можно было бы изобразить триумфатором, в случае же вынесения и приведения в исполнение смертного приговора мученическая смерть достойно венчала бы всю его деятельность, полную самоотверженности и заслуг. Ведь именно так, в ореоле мученика, изображает Павла устная традиция. Какая же тайна кроется за этой недомолвкой? Библеисты и здесь расходятся во мнениях. Одни предполагают, что существовала ещё третья часть «Деяний апостолов» с описанием конца жизненного пути Павла, но она погибла во время пожара Рима в 64 году. Ведь жертвою огня пали тогда целые кварталы с тысячами домов и людей, с библиотеками, архивами и дворцами. Мудрено ли было в этих условиях сгореть скромному свитку с окончанием «Деяний»? Другие выдвигают более простое объяснение: автор хотел дописать свое произведение, но не успел, так как вместе с Павлом погиб от преследований императора Нерона. Сторонники этой гипотезы полагают, что Павла похоронили в общей могиле вместе с другими безымянными мучениками, что он погиб анонимно. По их мнению, предание о том, что Павел был казнен в индивидуальном порядке и похоронен своими почитателями в отдельной могиле, высосано из пальца. Могилы Павла, так усердно разыскиваемой археологами, просто никогда не существовало.

Как могло случиться, что смерть одного из самых активных пионеров христианства окутана таким мраком? Ведь были же у Павла в Риме спутники, ученики, противники, наконец, которые не могли не знать о его смерти. Почему они молчали, и эта тема лишь много лет спустя возникла в устных преданиях? И тут оказывается, что будто бы, когда он умирал, никаких спутников и учеников рядом с ним не было вовсе. Так, во всяком случае, утверждает известный английский библеист Поуэл Дэвис. По его мнению, Павел в момент своего самого тяжкого жизненного испытания был совершенно одинок. Это действительно явствует из некоторых эпизодов «Деяний апостолов». В Путеоле и на Форуме Аппия единоверцы, правда, радушно встречают Павла, но потом они куда-то исчезают. Разговоры и полемику с ним, окончившуюся горькой сценой расставания, ведут исключительно руководители тамошней иудейской колонии. Стоя перед судом и кладя голову на плаху, Павел также был один как перст. Никто не заботился о его судьбе и, быть может, даже не знал, что с ним произошло. Павел простился с жизнью с горестным сознанием, что он покинут всеми.

Эта, казалось бы, фантастическая гипотеза английского библеиста не лишена некоторых оснований. Дэвис ссылается на два отрывка из второго послания к Тимофею. В одном Павел так изливает свою горечь: «При первом моем ответе никого не было со мною, но все меня оставили. Да не вменится им!» (4:16). В другом месте он рассказывает о своем положении более подробно:

«Ты знаешь, что все Асийские оставили меня, в числе их Фигелл и Ермоген. Да даст господь милость дому Онисифора за то, что он многократно покоил меня и не стыдился уз моих, но быв в Риме, с великим тщанием искал меня и нашел» (1:15–17). Сведения, содержащиеся в этом тексте, однозначны: когда Павла, закованного в кандалы, перевели в тюрьму, у него внезапно не стало друзей и товарищей.

Все разбежались, «стыдясь» узника и предпочитая, осторожности ради, забыть о своем знакомстве с ним. Точно так же, кстати, поступил Петр, когда арестовали Иисуса. Понятно, почему Онисифор, прибыв в Рим и расспрашивая о Павле, поначалу не смог узнать, где он, и вынужден был искать его по всем тюрьмам города. Можно, конечно, возразить, что послание к Тимофею не признано подлинным и, возможно, вся история выдумана неизвестным автором. Трудно, однако, поверить, чтобы рассказ, не только не возвеличивающий товарищей Павла, но изображающий их в неприглядном виде, мог быть высосан из пальца. Какая-то крупица истины кроется в этом печальном рассказе. Ведь знаменательно, что о посланиях Павла долгие годы никто не вспоминал, что его популярность очень быстро падала уже при его жизни, в течение двух последних лет, когда он жил в Риме, оторванный от им же основанных христианских общин. Прошли десятки лет, прежде чем наступил ренессанс его влияния и нравственного авторитета. Но Павла уже не было в живых.

Сказания о страстях и смерти св. Павла очень интересны. Христианский писатель второго века Тертуллиан сообщает, что Павел был казнен близ трех источников и место это по сей день носит название «Три фонтана». Тело его якобы забрала благочестивая матрона по имени Люцина и похоронила в своем семейном склепе среди виноградников на пути в Остию. В период преследования христиан императором Валерианом верующие перенесли останки Павла вместе с телом св. Петра в катакомбы св. Себастиана, где они покоились сорок лет. Потом Константин Великий сложил святые останки в саркофаг из мрамора и серебра и построил храм, носящий теперь название «Базилики св. Павла за стенами». Археологи искали этот саркофаг в подземельях храма, однако ничего не нашли, за исключением железной решетки, бывшей якобы элементом гробницы Павла. Другой храм, «Церковь св. Павла у Трех фонтанов», был воздвигнут в пятом веке на месте казни Павла. В 1599 году его подвергли коренной перестройке, так что от древнего сооружения ничего не осталось. Сегодня в этом храме можно увидеть лишь колонну, к которой Павел будто бы был привязан перед казнью. Существует, однако, ещё одна версия, быть может даже более обоснованная, чем предыдущая. В послании к римлянам, несомненно подлинном, Павел сообщает, что собирается в Испанию и по дороге заедет к ним на некоторое время. Он повторяет это дважды, что доказывает серьезность его намерения (15:24, 28).

Сумел ли апостол привести в исполнение свой план поездки в Испанию? Это представляется весьма вероятным, и тут можно сослаться на вполне авторитетного свидетеля — на одного из первых пап, Климента Римского (около 95 года). Он рассказывает о пребывании в Риме св. Петра, а о Павле сообщает, что тот «достиг границы Запада». «Границей Запада» называли в ту пору именно Испанию. Запись о поездке Павла в Испанию нашли также в одном из документов второго века, обнаруженных в 1740 году в Милане крупным итальянским историком Людовико Муратори. Любопытно, что Климент Римский намекает на то, что Павел был приговорен к изгнанию. Этот вид наказания применялся в Риме очень широко, а одним из мест ссылки была именно Испания. Почему же не сохранилось никаких следов пребывания Павла в этой стране? Объяснением может служить бурная история Пиренейского полуострова, уничтожившая эти следы: набеги варварских племен, хаос после падения Римской империи, длительное господство мавров.

Глава 4. Иисус — загадочная личность

Каков был внешний облик Иисуса?

Если задаться целью узнать, как действительно выглядел Иисус, мы, к своему изумлению, обнаружим, что в евангелиях не сказано по этому поводу ни слова. А ведь галилейский пророк в евангелиях буквально вездесущ, он центральная фигура всех притч и сказаний, составляющих их содержание. И хотя он там возвышается над окружающими своей особой, неземной сущностью, но в остальном он такой же человек, как и другие, со всеми человеческими изъянами и недостатками. Странствуя по дорогам Галилеи и Иудеи, он охотно пускался в разговоры со случайно встреченными людьми, гостил в домах друзей и знакомых и даже, если верить св. Иоанну, не гнушался участвовать в шумных пирушках. Как любой смертный, он страдал, падал духом, терзался и закончил свою драматическую жизнь мученической смертью на кресте.

Даже если предположить, что все евангелисты не намеревались воссоздать биографию Иисуса, нельзя не удивляться тому, что им совершенно нечего сказать о его наружности. Они даже намеками не сообщают, был ли Иисус высок или мал ростом, красив или уродлив, какого цвета были у него волосы и глаза, как он одевался. Иисус в их рассказах лишен материальных черт и не виден, будто прикрыт шапкой-невидимкой.

Может быть, описание внешности Иисуса отсутствует в евангелиях преднамеренно? Вряд ли. Скорее всего, этот факт подтверждает высказанное уже нами ранее предположение, что авторы евангелий попросту не были очевидцами описываемых событий и не имели никаких сведений о том, как выглядел Иисус. Ведь они жили и творили вдали от Палестины, где Иисус, согласно «священному писанию», провел жизнь и где некогда жили люди, знавшие его лично. Его образ, проделав большой путь во времени и пространстве, запечатлелся в сознании бесчисленных толп эллинских приверженцев новой религии в сиянии божественности, одним словом, лишенный человеческих черт.

И все же отдельные детали в наружности Иисуса мы можем установить по некоторым фразам, не имеющим на первый взгляд никакого отношения к этой проблеме. Почему, например, Иуде пришлось поцеловать Иисуса в Гефсиманском саду, чтобы палачи первосвященника смогли его узнать? Вероятно, потому, что он ничем особенно не отличался от других иерусалимских евреев, был по типу обычным семитом, не выделяющимся в толпе. Иисус, как мы знаем, отнюдь не был аскетом, любил общество. И конечно же не был одет в лохмотья, если римские солдаты, стоявшие в карауле у креста, бросали жребий, чтобы решить, кому достанется его одежда. Ещё одним метким наблюдением мы обязаны знаменитому английскому писателю Герберту Уэллсу. В своей монументальной «Истории мира», ссылаясь на евангельский текст, он говорит, что Иисус умер на кресте намного быстрее, чем обычно умирали другие. Так быстро, что, когда об этом сообщили Пилату, тот усомнился, в самом ли деле Иисус умер. Уэллс делает из этого правильный вывод, что Иисус был, по всей вероятности, человеком хилым и тщедушным.

Однако то, что можно прочесть между строк в канонических книгах Нового завета, дает в сумме очень туманный и неполный образ. А как представляли себе Иисуса широкие массы ранних христиан? Любопытно, что сведениями об этом мы обязаны одному из злейших врагов христианства, упоминавшемуся уже Цельсу. Или, вернее, не ему, поскольку его памфлет до нас не дошел, а христианскому философу Оригену, который в полемическом трактате «Против Цельса» так обильно цитирует своего противника, что мы знаем почти дословно все его основные доводы.

Вот что пишет Цельс в изложении Оригена: «Если бы дух божий действительно поселился в нем Иисусе, то он должен был бы отличаться от других красотою облика, великолепием тела, а также красноречием. Ибо невозможно поверить, что тот, в чьем теле было нечто божественное, ничем не отличался от других. Между тем люди рассказывают, будто Иисус был мизерного роста и с таким некрасивым лицом, что оно вызывало отвращение». Вот точка зрения, типичная для человека античного общества. Воспитанному на греческой и римской мифологии, Цельсу казалось невозможным, чтобы бог вселился в несовершенное по красоте человеческое тело. Непривлекательность внешности Иисуса, по мнению Цельса, целиком опровергала предположение о его божественной сущности.

В самом ли деле ранние христиане представляли себе Иисуса таким, каким его изображает Цельс? Оказывается, да. Это полностью подтверждает, например, христианский писатель Тертуллиан. В своих полемических диалогах со сторонником Павла и противником Ветхого завета Маркионом он следующим образом описывает Иисуса: «Облик его был лишен какой-либо красоты и обаяния. Поистине, неужели нашелся бы смельчак, который бы нанес малейший вред телу, если б оно отличалось необычайной красотой и было озарено небесным сиянием? Кто бы покрыл плевками лицо, если бы уродство, которое наложил на себя Иисус и которое сделало его презренным в глазах людей, не представляло это лицо заслуживающим одних лишь плевков?»

Тертуллиан, что для нас чрезвычайно важно, указывает заодно и причину, побуждавшую людей того времени изображать Иисуса в таком жалком виде. Оказывается, почитатели Иисуса, глубоко веря в то, что ветхозаветные пророчества о мессии сбылись в жизни Иисуса, пользовались ими, чтобы воссоздать те факты его биографии, о которых не было ничего известно или которые вообще никогда не существовали. Так, Тертуллиан, описывая внешний облик Иисуса, ссылается на знаменитый отрывок из пророчества Исаии: «Ибо он взошел пред ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в нем ни вида, ни величия; и мы видели его, и не было в нем вида, который привлекал бы нас к нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от него лице свое; он был презираем, и мы ни во что ставили его. Но он взял на себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что он был поражен, наказуем и уничижен богом» (глава 53).

Все названные выше авторы жили во второй половине второго века, а значит, они отражали взгляды поколения, отделенного от момента распятия Иисуса более чем ста годами. В эпоху, когда средняя продолжительность жизни была очень небольшой, это был огромный промежуток времени. А ведь быстротечное время размывает историческую память поколений, прокладывая путь легенде. К таким легендам относится и приведенный нами портрет Иисуса, основанный на широком и свободном толковании ветхозаветных пророчеств. Ориген, полемизируя с Цельсом, именно в уродстве Иисуса усматривал доказательство его божественной сущности. По его мнению, в этом нашло выражение превосходство души над бренным телом. К тому же в таком облике Иисус делался ближе и понятнее бесчисленным массам тогдашних христиан, живших в нищете и бесправии. Это был Иисус, созданный по их образу и подобию, любимый и обожаемый, своей невзрачностью символизирующий их собственную жалкую судьбу. Однако позднее пришло время, когда в сознании христиан начал складываться иной облик Христа, восходящий к греческой и римской мифологии: Иисус был богом, а значит, у него был прекрасный, благородный облик. Начало новой тенденции положил Иоанн Златоуст, заявивший, вопреки существующей традиции, что Иисус был прекрасен. Самое яркое выражение новая тенденция нашла в искусстве Ренессанса. Микеланджело, ярый приверженец платонизма, на фреске «Страшный суд» в Сикстинской капелле изобразил Иисуса красивым безбородым юношей, что было встречено в штыки многими папскими сановниками. Ещё интереснее в этом смысле его незавершенная скульптура, установленная слева от алтаря в римской церкви Санта-Мария супра Минерва. Иисус изображен нагим, гармонично сложенным юношей, похожим на греческого бога, с крестом в руке. Скульптура вызвала среди святош бурю возмущения, после чего на нее надели нелепую бронзовую набедренную повязку. Но среди широких масс статуя стала предметом культа, так что пришлось прикрыть бронзой ещё и одну ступню, чтобы мрамор не пострадал от бесчисленных поцелуев верующих.

Характерным выражением этой тенденции является также «Послание Лентулла», представляющее собою будто бы отчет проконсула Палестины римскому сенату. Вот что сообщает в нем автор своему начальству об Иисусе: «Человек он среднего роста, с хорошей осанкой и великолепным благородным лицом. Его вид внушает и любовь, и страх одновременно. Волосы цвета спелого ореха ниспадают гладко до ушей, а дальше до самых плеч вьются колечками, чуть более светлыми и блестящими; посередине головы они разделены пробором, как это принято у назореев; лоб ясен и чист, лицо без морщин и пятен дышит силой и спокойствием; линии носа и рта безукоризненны, борода густая, того же цвета, что и волосы, не очень длинная, разделенная посередине. Взгляд прямой, проницательный, глаза сине-зеленые, яркие и живые. В гневе он страшен, а поучает дружески и нежно, с радостной серьезностью. Иной раз плачет, но не смеется никогда. Держится гордо и прямо, руки и плечи его полны изящества, в разговоре он серьезен, скромен, сдержан, и к нему по праву можно отнести слова пророка: «Вот самый прекрасный обликом из всех сынов человеческих».

Такой вот панегирик якобы прислал в сенат высокий римский чиновник. И самое странное то, что даже образованные люди в течение целых столетий верили в подлинность «Послания Лентулла», которое без конца переиздавалось и распространялось. Сегодня доподлинно известно, что этот апокриф или, вернее, шитая белыми нитками фальшивка была создана в тринадцатом веке и впервые опубликована в 1474 году. В этой связи стоит вспомнить одну чрезвычайно интересную фигуру — итальянского гуманиста Лоренцо Валла, секретаря при дворе папы Николая пятого.

Лоренцо Валла одним из первых применил в изучении Библии метод исторической критики текстов и обнаружил в ней массу несоответствий. Этот рационалистический метод исследования библейских текстов позаимствовал у него великий гуманист Эразм Роттердамский.

Валла понял истинную цену «Послания Лентулла» и публично объявил его досужим вымыслом, плодом чьего-то пылкого воображения. Однако люди не поверили этому смелому и знающему человеку: уж очень приятно и удобно было верить, что Иисус был таким, каким его изображает «беспристрастный свидетель» — высокий чиновник Римской империи. Вместе с тем, однако, не погасла среди христиан и древнейшая традиция портретирования Иисуса. Она то и дело возрождалась под влиянием духовных потребностей новых поколений, в особенности — в глубоко волнующем готическом искусстве. Сегодня она бытует главным образом в народном творчестве, в вырезываемых из дерева грустных христосиках. Любопытно, что вопрос о внешнем облике Иисуса, а точнее, о его росте всплыл снова несколько лет назад. Причиной этих современных споров стала знаменитая туринская плащаница, смертное покрывало, в которое, по преданию, Иосиф из Аримафеи обернул тело Иисуса Христа; На холсте виден ржавого цвета стершийся контур человеческого тела. В 1898 году один туринский фотограф сделал снимок плащаницы, ставший подлинной сенсацией. Оказалось, что контур представляет собою негатив, вроде того, какой получают на проявленной фотопленке. На фотопластинке контур получился совершенно четко, видны линии тела — спереди и сзади — голого, бородатого мужчины крепкого сложения, с рубцами от гвоздей на руках и ногах и со шрамами на спине, которых насчитали 125. Виден даже след от удара копьем на грудной клетке и множество следов от уколов на черепе, вызывающих мысль о терновом венке. Следует, по-видимому, ещё объяснить, почему на холсте запечатлелся двойной контур. Дело в том, что тело положили на одну половину покрывала, а накрыли второй половиной. Таким образом получились отпечатки мужского тела, спереди и сзади, соприкасающиеся макушками.

Медики и химики уже много лет пытаются ответить на вопрос, почему образовались эти отпечатки на покрывале. Преобладает мнение, что произошла химическая реакция при соединении аммиачных испарений тела с миром и алоэ, которыми был пропитан холст.

Следует сказать, что все евангелисты упоминают о плащанице. Однако только в Евангелии от Иоанна говорится о благовониях — миро и алоэ, — принесенных неким таинственным Никодимом.

Под давлением общественного мнения туринский архиепископ создал в 1969 году комиссию, призванную решить вопрос о подлинности плащаницы. Но прежде чем рассказать о её деятельности, коснемся ещё одного вопроса, возникшего попутно и имеющего непосредственное отношение к нашей теме. Исследователи решили, что по контуру на холсте удастся определить, какого роста был Иисус. Но это оказалось совсем не просто. Итальянский профессор Николо Миани и прелат Гило Риччи пришли к выводу, что рост

Иисуса равнялся 162,56 см. А по расчетам скульптора и специалиста по анатомии профессора Лоренцо Ферри — 182 см. Дело в том, что очертания на холсте смазаны и лишены четкости.

В результате так и не удалось выяснить, был ли Иисус высок ростом или мал. К тому же во всех этих спорах и вычислениях роста Христа в сантиметрах есть что-то детское, несерьезное. Прежде всего потому, что подлинность плащаницы, несмотря на отчаянные усилия церковников, доказать так и не удалось. Этого не сумела сделать и упомянутая выше комиссия, составленная главным образом из католиков. Когда одного из руководителей комиссии, профессора Кордильо, знаменитого специалиста в области судебной медицины, спросили, верит ли он в подлинность плащаницы, Кордильо сказал, улыбаясь: «Как верующий я отвечаю: да; но как врач прошу: подождите ещё минуточку». Минуточка затянулась на годы, и комиссия до сих пор не обнародовала своего заключения. Даже папа римский воздерживается высказать определенное мнение по этому вопросу, а кардинал Пеллегрино, архиепископ Турина, в чьем ведении находится плащаница, заявил, что не удалось доказать, тот ли это именно холст, который до 1204 года находился в Константинополе. Церковные власти не разрешили провести единственно надежное в научном отношении исследование ткани с помощью изотопа углерода С, так как для этой цели пришлось бы пожертвовать слишком большим куском плащаницы. Доводы против подлинности плащаницы слишком многочисленны и серьезны, чтобы их можно было игнорировать, как делают некоторые. В католических церквах хранится, например, целых сорок якобы подлинных плащаниц с тела Христа. Туринская плащаница появилась только в 1204 году, после завоевания Византии крестоносцами. Это было время, когда торговля поддельными реликвиями особенно расцвела. При разделе военной добычи плащаница досталась французскому рыцарю Отто де ла Рошу, а тот послал её в дар своему отцу. Дальнейшая судьба реликвии также известна. А что же было с погребальным покрывалом Христа до 1204 года? Без малого 1200 лет после смерти Иисуса о нем ничего не было слышно. Нет о нем ни единого упоминания и в богатейших и достоверных византийских летописях. Этот факт можно объяснить двояко: или плащаница была окружена заговором молчания, или её в ту пору просто не существовало. Пока в истории данной реликвии этот громадный пробел не будет заполнен, ни один здравомыслящий человек не сможет поверить в её подлинность. Тем более что библеисты выдвигают ещё один очень серьезный довод против её подлинности. Дело в том, что по тогдашним погребальным обрядам иудеев обертывание тела усопшего в холст не практиковалось. Согласно строго соблюдаемому ритуалу тело при захоронении намащивали благовониями и обвивали узкими полосками ткани, а голову повязывали платком, как это описано, например, в сказании о воскрешении Лазаря (Иоанн, 11:44). При этом условии, как отмечает католический священник Домбровский, тело не могло соприкасаться с покрывалом, если даже таковое находилось в гробу. «Весь описанный выше погребальный ритуал, — пишет Домбровский, — исключает подлинность туринской плащаницы».

Итак, что же нам удалось узнать о внешнем облике Иисуса? Ответ однозначный: ровным счетом ничего. Все, что мы прочли на эту тему, представляет собою плод фантазии и благие пожелания, одним словом, чистейшей воды вымысел. Живописцы и скульпторы изображали (и изображают) Иисуса так, как им подсказывала их фантазия и дух эпохи. Отсюда вывод: даже на заре христианства ничего достоверного об основоположнике этой религии известно не было. Уже тогда Христос был загадкой.

Где, когда при каких обстоятельствах родился Иисус?

Многие читатели, должно быть, удивятся, узнав, что о возрасте Иисуса достоверно ничего не известно. Мы не знаем в точности, когда он родился и сколько ему было лет в момент гибели на кресте. Нам могут сказать: как же так? Ведь Лука пишет, что Иисус начал свою проповедническую деятельность в возрасте около тридцати лет (3:23). Верно, но вот св. Иоанн утверждает другое. В его евангелии мы читаем: «На это сказали ему иудеи: Тебе нет ещё пятидесяти лет, и ты видел Авраама?» (8:57). И Иисус отнюдь не возразил, напротив, своим молчанием он как бы подтверждал сказанное ими. Между Лукой и Иоанном тут явное расхождение, и, как обычно в подобных случаях, верующие библеисты пытались как-то его объяснить. Они выдвинули предположение, что Иисусу было лет тридцать, но на вид он казался старше. Увы, эти домыслы невозможно принимать всерьез. Одно лишь, пожалуй, не подлежит сомнению: св. Иоанн не выдумал эти пятьдесят лет. В описанном им эпизоде нашло отражение представление о возрасте Иисуса, распространенное в его время в некоторых кругах христиан. Примечательно, что и Лука указывает лишь приблизительный возраст Иисуса, значит, и у него не было точных данных. Возникает не лишенное оснований подозрение, что сведения о возрасте Иисуса шли не из Палестины и не имели своей основой реальную информацию. Они навеяны, скорее всего, Ветхим заветом и религией персов, к которой евреи приобщились в период вавилонского плена. Под влиянием этих источников сформировалось стереотипное представление, будто народные вожди, религиозные реформаторы, освободители начинали свою деятельность тридцати лет от роду, то есть войдя в пору мужской зрелости. Именно в этом возрасте вступил на престол царь Давид (вторая книга Царств, 5:4), Иосиф стал вице-королем Египта (Бытие, 41:42, 46), а религиозный реформатор Ирана Заратуштра начал проповедовать свое учение об Аримане и Ормузде. Нет ничего удивительного в том, что почитатели Иисуса, не имея никаких данных о его земной жизни, применили к нему этот глубоко укоренившийся в умах шаблон: Иисусу, так же как Иосифу и Давиду, к началу деятельности исполнилось тридцать лет. Как уже говорилось, о рождении Иисуса писали только Матфей и Лука. Каждый из них соотносит свой рассказ с другими историческими фактами той поры, время которых нам доподлинно известно и которые позволяют установить приблизительную дату этого «события». У Матфея мы читаем об избиении младенцев, совершаемом по приказу царя Ирода, и о бегстве в Египет. Лука же о бегстве в Египет не упоминает, а пребывание святого семейства в Вифлееме объясняет переписью населения, проводимой в Иудее римским прокуратором Квиринием. Совершенно очевидно, что эти две версии несовместимы, и именно поэтому ни одна из них не заслуживает доверия. Если верить Матфею, то Иисус родился при Ироде, о котором известно, что он умер в 4 году до нашей эры Значит, избиение по его приказу младенцев мужского пола имело место раньше этой даты, а Иисус был к тому времени по меньшей мере годовалым ребенком. Таким образом, получается, что он родился в 5 или 6 году до нашей эры

Между тем перепись населения, о которой сообщает Лука, согласно достоверным историческим источникам, проводилась в Иудее римским прокуратором Квиринием только в 6 или 7 году нашей эры А в то время, если принять за основу версию Матфея, Иисус был уже подростком лет двенадцати и не мог лежать в вифлеемских яслях, как это красочно изображает евангелист Лука.

Библеисты из числа верующих пытались, разумеется, устранить эти разительные несоответствия в сказаниях двух евангелистов, но все их усилия были, в сущности, беспредметны, ибо очень серьезные сомнения вызывает уже само содержание обеих версий. Первое сомнение относится к факту избиения младенцев по приказу царя Ирода. Этот монарх казнил свою жену, тещу, трех сыновей и многих других родственников. Последние годы его царствования были непрерывной цепью жестокостей, дворцовых интриг и кровопролитий. Он был предметом всеобщей ненависти, о его преступлениях ходили самые ужасные слухи. В этой атмосфере могла, разумеется, родиться сплетня об избиении младенцев. Но любопытно, что такой серьезный историк, как Иосиф Флавий, который всем сердцем ненавидел Ирода и не умолчал ни об одном его преступлении, ничего об этом избиении не пишет. Неужели он, лютый враг иудейского царя, мог упустить такое? Нет, это исключено. И значит, избиение младенцев вообще никогда не имело места, это одна из тех легенд, которые мы уже многократно встречали в евангелиях. Можно даже указать истоки этой легенды. Здесь неоценимую помощь оказал библеистам Матфей, всегда заботившийся о том, чтобы рассказанное им было как бы исполнением ветхозаветных пророчеств. Скорбь семей, у которых Ирод поубивал младенцев, он описывает словами иудейских матерей, оплакивающих судьбу своих детей, угнанных Навуходоносором вторым в Вавилонию после захвата им в 586 году до нашей эры Палестины, из книги пророка Иеремии (31:15). Во второй главе Евангелия от Матфея (17,18) мы читаем: «Тогда сбылось реченное через пророка Иеремию, который говорит: глас в Раме слышен, плач и рыдание и вопль великий. Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет». Кроме того, тут прослеживается явная аналогия с ветхозаветным сказанием о рождении Моисея. Согласно библейской легенде, фараон, напуганный быстрым ростом численности поселившихся в Египте потомков Иакова, повелел убивать всех еврейских детей мужского пола, но Моисея, как известно, удалось спасти. Итак, здесь наблюдается уже знакомое нам явление поиска евангелистами в Ветхом завете указаний для воссоздания земной биографии Иисуса. Версия Луки, связывающего момент рождения Христа с проведением переписи населения, также не выдерживает критики, ибо она противоречит тому, что мы знаем из истории. Прежде всего, перепись населения в Иудее не могла проводиться при Ироде римлянами. Ирод был формально суверенным правителем и другом Рима, и римляне предпочитали не вмешиваться в подобного рода внутренние дела своих союзников. Положение изменилось лишь после смерти Ирода. Его сын Архелай лишился престола, и в 6 и 7 годах нашей эры Иудея была уже римской провинцией, которой управлял прокуратор. Вполне естественно, что завоеватели устроили перепись населения на вновь присоединенной территории, чтобы выяснить, сколько подданных у них прибавилось. Однако эта перепись не могла проходить так, как описано у Луки. Римлянам незачем было требовать, чтобы люди для переписи приходили в места своего рождения и там регистрировались. Так поступали прежде евреи, у которых была жива традиция двенадцати иудейских колен и которые стремились определить не только число жителей, но и их племенную принадлежность. Римляне же, производя перепись населения, как это делается и в наши дни, регистрировали людей там, где они в данное время проживали, где владели недвижимостью и платили налоги. Нужно отметить, что в сказаниях Матфея и Луки о рождении Иисуса вообще очень мало совпадений; это две не только разные, но часто противоречивые версии. Например, ангел, предсказавший рождение сына божьего и преемника престола Давидова, по словам Луки, явился Марии. Матфею об этом ничего не известно. В его версии ангел явился во сне Иосифу и сказал, что Мария родит сына, который избавит свой народ от греха, и приказал уйти в Египет с матерью и младенцем. Кстати, в этом варианте вызывает удивление пассивная роль Марии. Она не общается с ангелом непосредственно, а лишь выполняет приказания мужа. В этом эпизоде, вероятно, нашло отражение бесправное положение женщин у евреев, для которых главным образом и писалось это евангелие. Казалось бы, в таком важнейшем доктринальном вопросе, как рождение спасителя, не должно быть никаких неясностей. Однако оба евангелиста, которые пишут об этом событии, расходятся, как мы видели, в описании весьма существенных моментов. Нет у них согласованности и в изложении того, что происходило вслед за рождеством Христовым. По Матфею, святое семейство уходит в Египет и возвращается оттуда в Назарет, только узнав о смерти Ирода. Лука же утверждает, что Мария, Иосиф и божественный младенец возвратились из Вифлеема в Назарет сразу же после обрезания восьмидневного Иисуса. Он рассказывает также о посещении ими Иерусалимского храма, где, в соответствии с Моисеевым законом, Иисус, как первородный сын, был посвящен богу. В этом евангелии нет ни слова о бегстве в Египет. Бегство в Египет, несомненно, выдумка Матфея, лишенная какой бы то ни было исторической почвы. Идею он по обыкновению позаимствовал из пророчеств Ветхого завета, чего он, кстати, отнюдь не скрывает, и в конце своего сказания (2:15) пишет: «Да сбудется реченное господом через пророка, который говорит: «из Египта воззвал я сына моего» (Сравни: Осия, 11:1). Однако, внимательнее присмотревшись к обеим версиям, мы обнаруживаем, что, несмотря на огромные расхождения, они преследуют одну цель: доказать, что Иисус родился в иудейском городке Вифлееме. Поскольку же его семья проживала постоянно в Назарете, то нужно было под каким-нибудь предлогом переместить её в Вифлеем, чтобы младенец родился там. Как мы видели, евангелисты Матфей и Лука придумали для этого разные предлоги. Причиной этой апологетической операции было то, что рождение Иисуса в Назарете и его галилейское происхождение шло вразрез с пророчеством Ветхого завета. Потомок Давида, будущий царь Израиля, должен был быть иудейского происхождения и появиться на свет в родном городе своего предка. Об этом ясно говорит, например, пророк Михей: «И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? из тебя произойдет мне тот, который должен быть владыкою в Израиле» (5:2). Богословам, стремившимся отождествить Иисуса с еврейским мессией, очень мешало то, что его всегда считали галилеянином и назореем. Эти клички Христа постоянно встречаются в евангелиях и «Деяниях апостолов». В Евангелии от Иоанна, например, евреи так возражают Никодиму, выступавшему в защиту Иисуса: «И ты не из Галилеи ли? рассмотри и увидишь, что из Галилеи не приходит пророк» (7:52). В том же евангелии в другом месте мы читаем: «Многие из народа, услышав сии слова, говорили: Он точно пророк. Другие говорили: это Христос. А иные говорили: разве из Галилеи Христос придет? Не сказано ли в Писании, что Христос придет от семени Давидова и из Вифлеема, из того места, откуда был Давид?» (7:40–42). Приведенные отрывки доказывают, что автор евангелия, как и все христиане, был убежден, что Иисус — галилеянин, родившийся в Назарете. Галилейское происхождение Иисуса представлялось бесспорным. И прав немецкий библеист, автор знаменитой монографии об Иисусе, Давид Штраус, заявляя: «Если Матфей и Лука утверждают, что Иисус только вырос в Назарете, а родился в Вифлееме, то они тут исходят скорее из требований догмы, чем из исторических фактов».

Церковь связала себя доктринально с легендами, рассказанными Матфеем и Лукой. Она утверждает, что Иисус родился в Вифлееме при царе Ироде, и требует, чтобы приверженцы христианства признавали этот «факт». Как известно, христианский мир торжественно отмечает рождество Христово 25 декабря. Каким образом удалось церкви установить столь точную дату? Самое удивительное здесь, пожалуй, то, что до середины третьего века христиане вообще не интересовались обстоятельствами рождения Иисуса. По-видимому, одно из первых изображений Христа-младенца обнаружено в катакомбе св. Себастьяна, и относится оно к четвёртому веку. Иисус изображен там запеленатым на египетский манер, с ореолом вокруг головы, а рядом Иосиф с Марией, вол и осел. Эта композиция явно навеяна, с одной стороны, культом Исиды, а с другой — апокрифами Нового завета.

Из документов явствует, что только в первой половине четвёртого века римские христиане начали официально праздновать день рождения Иисуса 25 декабря. Почему выбор церкви пал именно на этот, а не другой день? Это момент зимнего солнцестояния, когда длина дня начинает увеличиваться и сила солнца возрастает. Римляне праздновали в это время рождение непобедимого солнца «Dies natalis Soils Invicti», праздновали шумно, с танцами, пиршествами, обменом подарками. Деловая жизнь в эти дни останавливалась, учреждения не работали, школы были закрыты, не приводились в исполнение приговоры, даже рабам разрешалось свободно веселиться. К празднующим язычникам часто присоединялись и христиане.

Один из анонимных сирийских писателей-христиан объясняет со всей откровенностью, почему римская церковь остановилась в конце концов на дате 25 декабря. Он пишет: «У язычников был обычай праздновать 25 декабря день рождения Солнца. Во время празднеств зажигали огни. В этих торжествах и веселии участвовали также христиане. Когда отцы церкви заметили, что христианам эти торжества по душе, они решили в этот день праздновать Рождество Христово…» Такое примазывание христианской церкви к языческому празднику было одобрено не сразу и не всеми. Сирийцы и армяне обвинили римских христиан в принятии языческого культа, хотя их самих можно было упрекнуть в том же, поскольку они праздновали рождество 6 января, когда в Александрии отмечали рождение бога Осириса, отождествляемого с солнцем. Блаженный Августин (конец четвёртого — начало пятого века) призывал своих братьев во Христе устраивать 25 декабря праздник не в честь солнца, а в честь того, кто это солнце сотворил. Ещё в пятом веке папа Лев Великий (440–461) пишет в своем пастырском послании: «Есть среди нас такие, которые считают, что праздновать надо не столько рождение Христа, сколько восход нового солнца… Прежде чем войти в собор святого апостола Петра, они останавливаются на лестнице, поворачиваются и с благоговением склоняют головы в сторону солнечного диска». Таким образом, дата 25 декабря как день рождения Христа была как бы навязана церкви верующими, которые, согласно древним народным обычаям, отмечали в этот день очередную перемену в природе. Эти извечные традиции укоренились глубоко в сознании людей, и не удивительно, что христиане — главным образом простой люд — не могли и не хотели с ними расставаться. Ведь, несмотря на переход в новую веру, они оставались детьми природы. И церкви, бессильной искоренить эти обычаи, ничего не оставалось, как приспособить их к своим нуждам и вложить в них новое содержание. Некоторые церковники и богословы пытались даже «теоретически» обосновать эту узурпацию церковью языческих праздников. Один из епископов так, например, начал свою проповедь в канун рождества: «Хорошо, что народ называет день рождения господа нашего днем Нового солнца. Мы отнюдь не пытаемся этого изменить, ибо вместе с рождением спасителя наступает обновление не только всего рода человеческого, но и солнечного сияния. Если во время страстей господних солнце померкло, то конечно же оно должно просиять ярче в день его рождения».

В восприятии верующих праздник рождества неразрывно связан с идиллической, трогательной и радостной сценой в пещере, где главными действующими лицами являются вол, осел и три царя-волхва. Обычно принято считать, что это представление основано на евангельских сказаниях. Но, как мы уже говорили, в Евангелиях от Марка и Иоанна нет вообще ни слова о рождении Иисуса, у Матфея же и Луки — единственных канонических источниках, рассказывающих об этом, — не упоминаются ни вол, ни пещера. В Евангелии от Луки Иисус родился в конюшне, и его положили в ясли; что же касается трех царей, то о них говорится единственно в Евангелии от Матфея, но там они вовсе не цари, а прибывшие с Востока волхвы-мудрецы. Таким образом, если исходить только из евангелий, то придется признать, что на святых образах эти волхвы совершенно незаконно носят великолепные царские короны, и сомнительно также, по праву ли им присвоены почтенные имена Каспара, Мелхиора и Валтасара. В евангелии этих имен нет, волхвы там выступают анонимно.

Откуда же взялись эти подробности, весьма существенные, кстати сказать, ибо без них невозможно себе представить церковное искусство и христианский фольклор, столетиями воздействовавшие на умы и воображение людей? За ответом нам придется вернуться в далекое прошлое, в первые века христианства. Исследователи установили, что все сказания о детстве Иисуса позаимствованы из апокрифического сборника легенд, созданного около пятого века нашей эры и включавшего, в частности, буддийские и персидские предания. На основе этого сборника появились позднее два апокрифа: «Армянская книга детства» и «Арабская книга детства». И вот в «Армянской книге» сказано, что волхвы были персидскими царями, и названы их имена. «И вскоре ангел господень отправился в страну персов, чтобы повелеть царям-мудрецам тронуться в путь и поклониться новорожденному Младенцу. И девять месяцев вела их звезда, и прибыли они, когда Девственница стала матерью. Ибо тогда Персидское царство превосходило могуществом и победами своими всех царей Востока. А мудрецами были три брата: первый, Мелкон, правил Персией, второй, Валтасар, правил Индией, а третий, Каспар, властвовал над арабами». В порядке информации заметим, что европейская традиция превратила Мелкона в Мелхиора. Автор армянского апокрифа, возводя волхвов на царские престолы, действовал, несомненно, под влиянием пророчеств Ветхого завета, в особенности же псалма 71. В этом религиозном гимне, сочиненном будто бы самим царем Давидом, говорится о величии и благодеяниях его будущего сына, которым в представлении христиан являлся Иисус Христос:

«…Падут пред ним жители пустынь, и враги его будут лизать прах;

цари Фариса и островов поднесут ему дань; цари Аравии и Савы принесут дары;

и поклонятся ему все цари; все народы будут служить ему;

ибо он избавит нищего, вопиющего и угнетенного, у которого нет помощника.

Будет милосерд к нищему и убогому, и души убогих спасет;

от коварства и насилия избавит души их, и драгоценна будет кровь их пред очами его;

и будет жить, и будут давать ему от золота Аравии, и будут молиться о нем непрестанно, всякий день благословлять его…»

А в пророчестве Исаии мы читаем:

«Тогда увидишь, и возрадуешься, и затрепещет и расширится сердце твое, потому что богатство моря обратится к тебе, достояние народов придет к тебе. Множество верблюдов покроет тебя — дромадеры из Мадиама и Ефы; все они из Савы придут, принесут золото и ладан и возвестят славу господа» (60:5,6). Итак, родословные версии о царях и дарах, принесенных младенцу Иисусу, совершенно ясны.

О царях-волхвах, пришедших с Востока поклониться Иисусу, можно было бы написать целую книгу, озаглавив её: «Удивительные судьбы трех волхвов». Народная фантазия создала о них всевозможные истории. Особенно интересным нам представляется арабское апокрифическое евангелие в его сирийской версии, где рассказывается следующее: однажды в Персии появился ангел в облике звезды, озарившей всю страну своим сиянием. Люди выходили на пороги домов любоваться этим небесным явлением. Почитатели огня и звезд, цари, вожди и жрецы, надев свои самые великолепные одежды, собрались на совещание. Жрецы, которых просили истолковать происходящее, сказали: «Родился царь царей, бог богов, светоч света!» И тогда снарядили в путь трех царских сыновей с дарами для божественного младенца. В дальнейшем рассказ верно повторяет канонические евангелия, добавляя лишь одну деталь: Мария подарила царевичам пеленку новорожденного. Вернувшись домой, они бросили пеленку в огонь, чтобы доказать, что это священная реликвия. И действительно, пламя обходило пеленку стороной, и при общем ликовании её нетронутой извлекли из огня.

Следует сказать, что количество волхвов или царей в этой легенде не всегда равнялось трем. В римских катакомбах изображены на фресках группы волхвов из двух, четырех и шести человек, а у сирийцев и армян их число достигает двенадцати. Только позднее твердо установилась цифра три, вероятно, по ассоциации с тремя сыновьями Ноя: Симом — праотцом семитов. Хамом — праотцом цветных народов (поэтому одного из волхвов изображают негром) и Иафетом — праотцом европейцев. Примерно в восьмом веке волхвы были произведены в цари и стали известны под именами Каспар, Мелхиор и Валтасар. Добавим ещё, что мнимые останки этих царей покоятся в Кельнском соборе. Эти реликвии будто бы были привезены в четвёртом веке из Персии в Константинополь, оттуда в Милан, и, наконец, в 1161 году стараниями императора Фридриха Барбароссы они были окончательно захоронены в Кельне.

Остается ответить на вопрос, каким образом эта трогательная легенда, восходящая корнями к Ветхому завету, оказалась сюжетно связанной с Персией. Вопрос этот слишком сложен и обширен, чтобы осветить здесь его целиком, даже в самом сжатом виде. Поэтому придется ограничиться лишь некоторыми его аспектами. Прежде всего, следует иметь в виду, что персидский царь Кир освободил евреев из вавилонского плена и помог им в восстановлении Иерусалимского храма. В связи с этим многие евреи объявили его мессией, предсказанным «священным писанием». Но значительно важнее то, что персидская религия оказала глубокое влияние на иудаизм. Из этой религии, например, берет корни дуалистическая концепция мира и вытекающая из нее вера в то, что мир состоит из неба и ада, из ангелов и дьяволов, из борющихся друг с другом стихий добра и зла, воплощенных у персов в образах Ормузда и Аримана. Реформатор иранской религии, Заратуштра, предсказал приход великого спасителя человечества от власти зла — Соашианта, которому будут предшествовать два спасителя рангом пониже (подобно тому, как Иоанн Креститель предшествовал Иисусу). Симпатию к персам, естественно, переняли и иудеохристиане, что нашло отражение в Евангелии от Матфея: среди поклоняющихся святому младенцу, как нам уже известно, не обошлось без представителей дружественной Персии.

А вот другие, ещё более существенные источники легенды о трех волхвах. В первом и втором веках нашей эры, в период расцвета христианской литературы, в Римской империи чрезвычайно возросло влияние религий Востока и Египта, в особенности культ персидского бога солнца Митры, который имел многочисленных почитателей в армии и в кругах аристократии, и даже среди императоров были его приверженцы. Уже при Помпее, в 67 году до нашей эры, существовали в Риме общины почитателей Митры. Широкое распространение митраизм получил в царствование династий Антонинов и Северов и к концу четвёртого века стал главной религией языческого мира. Диоклетиан официально объявил Митру покровителем обновленной Римской империи.

Служителями культа Митры были волхвы. В версии Матфея явственно видна апологетическая тенденция, продиктованная желанием, с одной стороны, защитить христианство от врагов и насмешников, а с другой — показать, что Иисуса признали спасителем даже служители столь могущественной религии, как митраизм.

Некоторые исследователи обращают также внимание на один политический эпизод, который имел в свое время огромный резонанс в Римской империи и, вероятно, послужил Матфею дополнительным, непосредственным стимулом к сочинению легенды о трех волхвах. Этот эпизод описывают римские историки Плиний Старший, Тацит, Светоний и Дион Кассий. В 66 году нашей эры прибыл в Рим, на поклон к императору Нерону, армянский царь Тиридат. Пышное шествие, роскошные одежды царской свиты, богатейшие дары, преподнесенные экзотическим владыкой, произвели на римлян неизгладимое впечатление. Правда, католические библеисты отрицают возможность влияния этого эпизода на Матфея, поскольку, по их мнению, евангелие написано на несколько лет раньше (в 51–60 гг.), но в результате новейших научных исследований было установлено, что евангелие создавалось около 80 года, то есть десять с лишним лет спустя после визита Тиридата.

Увлекшись историей с волхвами-царями, мы забыли о том, что свидетелями рождества Христова были и животные — вол и осел. Откуда же они взялись? В апокрифическом евангелии, так называемом «Лжематфее», написано, что животные пришли поклониться младенцу во исполнение пророчества Исаии: «Вол знает владетеля своего, и осел ясли господина своего» (1:3) — и, главным образом, пророчества Аввакума: «Среди двух зверей яви его…» (3:2). Однако, открыв Вульгату, то есть латинский перевод Библии, мы обнаруживаем, что данная фраза у Аввакума звучит совсем иначе: «Среди лет яви его…» И только обратившись к греческому переводу — Септуагинте, мы видим, что автор апокрифа ссылается на пророчество, взятое из этого перевода. Между тем давно уже установлено, что тут в переводе ошибка. Таким образом выясняется, что два симпатичных животных, веками забавлявших в этой легенде взрослых и детей, обязаны своим существованием простому недоразумению.

Коль скоро мы уже попали в страну сказок, фантазии и ошибок, то давайте заглянем в одну из самых древних римских базилик — Санта-Мария Маджоре (четвёртый век), куда с незапамятных времен стекаются паломники из всех христианских стран. В главном алтаре здесь хранятся вифлеемские ясли, в которых якобы лежал младенец Иисус. 25-го числа каждого месяца реликвию выставляют для всеобщего обозрения, а в сочельник[16] во время крестного хода обносят её вокруг собора.

Исследователями установлено, что эта «святыня» состоит из пяти кусков оливкового дерева, скрепленных металлическими полосами, причем на одной из полос обнаружена затертая надпись на греческом языке, относящаяся к седьмому — девятому векам и содержащая перечень христианских святых. Возраст реликвии точно не установлен. Известно лишь, что впервые она появляется в церковном инвентарном списке одиннадцатого века, то есть в эпоху массового производства «реликвий». В этом же списке имеется и такая реликвия, как «Ковчег завета», что ещё больше усиливает наши сомнения в подлинности Иисусовых яслей.

Поскольку речь идет о празднике рождества, то нельзя обойти молчанием весьма популярного, особенно в Западной Европе, святого — Николая. Судьба его после смерти была очень бурной и изменчивой, а в последнее время он потерпел полное фиаско, связанное с декретом папы римского Павла шестого, вычеркнувшего из списка святых без малого двести человек, которые либо оказались просто плодом фантазии, либо по той или иной причине не заслуживали чести считаться святыми. Среди них был и Николай.

«Бывший святой» Николай не был вымыслом, он действительно существовал. Николай был епископом в ликийском портовом городе Миры (или Листра), откуда, как нам известно, апостол Павел в качестве узника был отправлен в Рим (Деяния, 27:5). Он умер в четвёртом веке и тут же начал новую, посмертную жизнь. Поначалу шефствовал над ликийскими рыбаками, а затем сделал головокружительную карьеру, став покровителем Греции и царской России.

Поскольку ходили слухи, что останки Николая обладают чудодейственной исцеляющей силой, он стал знаменит также и в Италии. Итальянцы, падкие на всякого рода реликвии, решили заполучить их во что бы то ни стало. В 1087 году епископ города Бари с помощью сорока своих прихожан просто обманом увез их из Листры и захоронил в одном из соборов в Бари, где они покоятся и поныне.

Попав в Европу, «святой» Николай занял поистине блестящую должность, какая ему при жизни и во сне не снилась. Он стал любимцем европейских детей, одаривая их на рождество елочными игрушками и подарками. Ничто, казалось бы, не могло омрачить его безоблачного существования, как вдруг неожиданно грянул гром: Николай Мирликийский не принадлежит более к лику святых.

Иисус и его семейство

Тридцать лет жизни Иисуса до того, как он выступил со своим учением, период, который, вероятно, навсегда останется загадкой. Ведь подавляющее большинство библеистов считает сказания Матфея и Луки о младенчестве и отрочестве Иисуса просто яркими, но лишенными какой-либо достоверности легендами. Этот досадный пробел в наших знаниях о жизни Иисуса нельзя ставить в упрек евангелистам. Они лишь фиксировали то, что было известно об Иисусе в мире эллинского христианства. Но известно там о нем было совсем немного. Ведь только у назореев, возможно, имелись достоверные сведения об Иисусе. Вспомним, что во главе их общины в течение восемнадцати лет стоял «брат господень», Иаков, а позднее — ближайшие родственники Христа. Однако сведения о том, каков был Иисус в повседневной жизни, в общении с окружающими, в проповеднической деятельности, его ученики и родственники, по-видимому, унесли с собой в могилу. Они не могли поделиться ими со своими эллинскими единоверцами, ибо Пелла, где они нашли приют, находилась по тогдашним понятиям на краю света. Впрочем, вряд ли они стремились к этому, замкнувшись в своем тесном кругу, чуждые того нового, что внес в христианство Павел. И все же, несмотря на все это, кое-какие сведения о подлинном Иисусе проникли в эллинский мир и нашли отражение в евангелиях. Конкретную и очень важную информацию дают нам Евангелия от Марка (6:3) и от Матфея (13:54–57). Мы узнаем, что Иисус был плотником, как и его отец, что у него было четыре младших брата: Иаков, Иосий, Симон и Иуда, а также сестры — не меньше двух, поскольку о них говорится во множественном числе. Женщины у евреев считались низшими существами, и поэтому, должно быть, евангелисты не сочли нужным назвать их имена. Мы знаем лишь, что они жили в Назарете. Сведения о том, что у Иисуса были младшие братья и сестры, в высшей степени невыгодны для церкви, ибо христиане обязаны верить в догму постоянной непорочности Богоматери. Поэтому с незапамятных времен, с момента зарождения культа Девы Марии, церковники искали выход из этого щекотливого положения. Самую древнюю версию, долженствующую спасти догму о непорочности Богоматери, выдвинул анонимный автор апокрифического «Протоевангелия от Иакова», относящегося ко второму веку. По этой версии, Иаков, Иосий, Симон и Иуда были сыновьями Иосифа от первого брака и приходились Иисусу всего лишь сводными братьями. Этот тезис нетрудно опровергнуть, поскольку он совершенно ничем не подкреплен. Ни в одном каноническом евангелии не сказано, что Иосиф был вдовцом. А «Протоевангелие от Иакова» славится содержащимися в нем безответственными вымыслами. Версия о сводных братьях может быть в лучшем случае охарактеризована как наивная агиографическая новелла. Из «Протоевангелия от Иакова» мы узнаем также, что родителей Марии звали Иоаким и Анна, что они долгое время не имели детей, а потом ангел предсказал им скорое появление на свет дочери. С трех до двенадцати лет Мария — не понятно, по какой причине, — пребывала в Иерусалимском храме, где её, словно горлицу, кормил ангел. А когда пришло время выдавать её замуж, священники начали искать ей покровителя среди еврейских вдовцов, «дабы не запятнала она храма божьего». Выбор пал на Иосифа, уже пожилого мужчину. Спустя некоторое время произошло благовещение. Когда обнаружилось, что Мария беременна, её вместе с Иосифом привели на суд к первосвященнику и оправдали лишь после какого-то непонятного «испытания водой». Далее следует рассказ о рождении святого младенца в Вифлееме.

Но есть и другая версия, которую по сей день отстаивают официально католические библеисты. Согласно ей, «братья Иисуса» были в действительности его двоюродными братьями с материнской стороны. Эту версию выдвинул христианский автор Иероним. В своем полемическом трактате «Против Гельвидия» (387 г.) он заявляет в апологетическом пылу, что «братья» не были ни детьми Марии, ни детьми Иосифа от первого брака. Они были детьми другой Марии, родственницы Богородицы и жены Клеопа. Она упоминается в Евангелии от Иоанна: «При кресте Иисуса стояли матерь его и сестра матери его, Мария Клеопова, и Мария Магдалина» (19:25). В Новом завете три персонажа носят имя Иаков, в том числе один из двенадцати апостолов — Иаков Алфеев, то есть сын Алфея, известного также под греческим именем Клеоп. Именно этого человека церковники отождествляют с Иаковом — «братом господним».

Надо сразу сказать, что Новый завет не дает никаких оснований для такого отождествления. Напротив, в «Деяниях апостолов» есть строки, из которых видно как на ладони, что это были разные люди. Вот что там сказано:

«И, придя, взошли в горницу, где и пребывали Петр и Иаков, Иоанн и Андрей, Филипп и Фома, Варфоломей и Матфей, Иаков Алфеев и Симон Зилот, и Иуда, брат Иакова. Все они единодушно пребывали в молитве и молении, с некоторыми женами и Мариею, материю Иисуса и с братьями его» (1:13, 14).

У евангелистов также никогда не было сомнений в том, что Иаков, Иосий, Симон и Иуда — родные братья Иисуса. Они называют их всегда рядом с Иосифом и Марией, родителями Иисуса, и никогда рядом с Марией Клеоповой. Вот примеры. «Не плотник ли он, сын Марии, брат Иакова, Иосии, Иуды и Симона? Не здесь ли между нами его сестры?» (Марк, 6:3).

«И пришли к нему матерь и братья его, и не могли подойти к нему по причине народа. И дали знать ему: мать и братья твои стоят вне, желая видеть тебя» (Лука, 8:19, 20). В одном из самых ранних документов христианства, в послании св. Павла к галатам, мы встречаем то же определение. Вот что там сказано: «Потом, спустя три года, ходил я в Иерусалим видеться с Петром и пробыл у него дней пятнадцать. Другого же из апостолов я не видел никого, кроме Иакова, брата господня» (1:18, 19). Называя Иакова, главу Иерусалимской общины, «братом господним», Павел не мог считать его сводным братом или кузеном Иисуса. Он ведь адресовал свое послание в Галатию, единоверцам, жившим далеко от Иерусалима и не разбиравшимся в родственных отношениях в семье Иисуса. Если он написал «брат господень», ничего к этому не добавляя, то ясно, что он представлял галатам Иакова как родного брата Иисуса. Иначе он бы дополнил свою информацию, добавив, например, что матерью Иакова была Мария Клеопова или что Иаков — сын Иосифа от первого брака. Впрочем, в Евангелии от Матфея есть фраза, которая делает, в сущности, беспредметной всю эту аргументацию, ибо она опровергает догму о постоянной непорочности Марии. Вот она: «Встав от сна, Иосиф поступил, как повелел ему ангел господень, и принял жену свою, и не знал её. Как наконец она родила сына своего первенца, и он нарек ему имя: Иисус» (1:24, 25). Из этого отрывка неопровержимо явствует, что, по мнению евангелистов, непорочное зачатие произошло лишь однажды, при зачатии Иисуса, а потом Иосиф с Марией жили нормальной супружеской жизнью, и поэтому Иисус был первенцем, а не единственным сыном.

В авторитетных кругах библеистов давно уже возобладало мнение, что сказание о благовещении и непорочном зачатии — это типичная легенда, лишенная какой-либо исторической основы. Недаром об этом столь важном для христианской доктрины чудесном событии ни слова не говорят Марк, Иоанн и Павел. Что же касается Матфея и Луки, то идею девственности Марии и непорочного зачатия они позаимствовали, по всей видимости, из Ветхого завета. Матфей указывает нам вдохновивший его источник, а именно пророчество Исаии: «Её, дева во чреве примет и родит сына, и нарекут имя ему: Еммануил» (7:14). По его убеждению, чудесное зачатие и рождение должно было непременно иметь место в жизни Иисуса, дабы сбылось «реченное господом через пророка…» (Матфей. 1:22).

Оказывается, однако, что Матфей пал жертвой переводческой ошибки. Греческое слово «парфенос» действительно значит «девица», но оно не передает всех оттенков древнееврейского слова «алма», употребленного в подлиннике книги пророка Исаии. «Алма» значит и «девица», и «молодая женщина». Иудейские библеисты решительно утверждают, что Исаия имел в виду «молодую женщину» и что понятие непорочного зачатия иудеям совершенно чуждо. В свою очередь христиане, защищая свою доктрину, обвиняли иудеев в искажении мысли пророка.

Подгонять тексты Нового завета под априорную доктрину о постоянной девственности Марии позволяло церковникам то обстоятельство, что и греческое и арамейское слово «брат» («аделфои» и «ах») имеет много значений. Им можно обозначать не только родного, но и сводного, и двоюродного брата, и даже члена какого-нибудь содружества. Это давало возможность произвольного толкования этого слова, чем и воспользовались церковники, чтобы подкрепить свою доктрину. Всякие же повествовательные дополнения типа версий о Марии Клеоповой или о вдовстве Иосифа — всего лишь выдумки богословов. Характерно, кстати, что в Новом завете Мария появляется крайне редко, оставаясь, в сущности, на заднем плане. В самом древнем Евангелии от Марка она упомянута всего один раз, причем даже не названа по имени. В Евангелиях от Матфея и от Луки о ней говорится по четыре раза; от Иоанна — три раза и снова безымянно; в «Деяниях апостолов» она упомянута трижды, а Павел в своих посланиях не упоминает о ней ни разу, будто и не слыхал о её существовании. Неужели он позволил бы себе такое умолчание, если бы знал и верил, что она была избранницей святого духа и что рождение её сына сопровождалось всеми теми сверхъестественными явлениями, о которых несколькими десятилетиями позже возвестили миру Матфей и Лука. Правда, как рассказано в «Деяниях апостолов», Мария молилась вместе с апостолами, а Иоанн — единственный, впрочем, из евангелистов — сообщает, что она стояла под крестом Иисуса, но в остальном бросается в глаза её отсутствие в самые драматические и переломные моменты жизни её сына: в сценах страстей господних, распятия, захоронения и воскресения. Она не увидела Иисуса также и после воскресения, когда он будто бы являлся другим людям, и даже не участвовала в сцене вознесения, когда ей представлялась возможность попрощаться с ним в последний раз. И у читателей, естественно, возникает вопрос: где же она была, когда происходило все это?

Поневоле напрашивается вывод, что авторы Нового завета, в соответствии с понятиями своего времени, представляли себе Марию как скромную семитскую женщину, подчиненную мужу, поглощенную без остатка домом и детьми. Вспомним, каково было социальное положение женщин той поры. Павел, например, верный традициям своих семитских предков, указывал, что женщина в знак покорности должна входить в молитвенный дом с покрытой головой, а в послании к Тимофею говорится, что долг женщины не поучать, а молчать.

Евангелисты и представить себе не могли, что Мария, будучи женщиной, могла сыграть сколько-нибудь значительную роль в драматической жизни Иисуса. Она рисовалась им такой же, как и все другие её современницы в Галилее. Для Матфея и Луки просто не существовало теологической проблемы пожизненной девственности Марии, им и в голову не приходило, что употребляемое ими выражение «брат господень» может впоследствии толковаться неправильно и его следует уточнить. Таким образом становится понятным, почему в первые столетия существования христианства не было и речи о культе Марии. Это установил, в частности, в результате многолетней исследовательской работы крупный специалист по данному вопросу — немецкий библеист Вальтер Делиус, автор известной книги «История обожествления Марии». Когда же под влиянием существовавшего на Востоке с незапамятных времен культа богини-матери в христианстве начала проявляться тенденция к возвеличению Марии, она встретила сопротивление со стороны некоторых христианских писателей. Тертуллиан, например, считал, что Мария, родив Иисуса, жила затем с Иосифом нормальной супружеской жизнью. Ориген утверждал, что у Иисуса были родные братья и сестры. Даже Иоанн Златоуст и Блаженный Августин не были убеждены в непорочности Марии, то есть сомневались в доктрине о её пожизненной девственности. В 431 и 449 годах состоялось два вселенских собора в Эфесе — древнем центре культа богини-матери Артемиды. Под давлением потомков почитателей Артемиды соборы постановили, что Мария являлась «божьей родительницей» («Теотокос»). Обстановка, в которой удалось провести эту резолюцию, была не только бурной и напряженной, но порою гротескной. Сторонники культа Марии обеспечили себе победу следующим способом: у входа в помещение, где происходил собор, они выставили охрану, не пропускавшую внутрь представителей оппозиции. Епископы, на которых не распространялись эти ограничения, приходили в пылу споров в такое возбуждение, что осыпали друг друга проклятиями, таскали за бороды и даже пускали в ход кулаки. До нас дошли рассказы очевидцев этих событий. Вот что пишет, например, архиепископ Никифор: «…Флавиан (противник культа Марии.- 3. К.) был избит Диоскуром кулаками и пинками ногой в живот и умер три дня спустя» (History of the Church. Vol. 146, греческая серия «Mique»). Монах Зонарес изображает эту сцену ещё более красочно, утверждая, что Диоскур, в полном епископском одеянии, лягался, «как дикий осел», и угрожал епископам мечом («Epitome» 13, 23). Были дни, когда заседание собора кончалось общей потасовкой между монахами, священниками и верующими, в то время как епископы прятались под скамьями. Культ Марии, восторжествовав в Эфесе, быстро перекинулся в Италию. Папа Сикст третий (432–440) построил в Риме базилику Санта-Мария Маджоре на месте храма, посвященного богине-матери Юноне-Люцине, посещавшегося многими римлянками. Он хотел отвлечь их таким образом от языческого культа и склонить к поклонению Деве Марии. Однако разногласия по поводу непорочного зачатия Марии отнюдь не заглохли. Когда в начале двенадцатого века в монастырях Нормандии и Бретании ввели праздник Святой Девы Марии, выступил с возражениями один из самых влиятельных церковных деятелей того времени, основатель ряда монастырей во Франции Бернар Клервоский, утверждая, что этот праздник противоречит доктрине Блаженного Августина о первородном грехе. Доктринальные споры вокруг этой теологической проблемы велись также между орденами доминиканцев и францисканцев. Собор в Базеле, призванный решить этот вопрос, тянулся два года в напряженной атмосфере ожесточенных дискуссий. Когда, в конце концов, в 1439 году взяли верх сторонники взгляда, что вера в непорочное зачатие не идет вразрез с христианским учением и с религиозным чувством верующих, против этого официально выступил парижский университет, считавшийся в то время крупнейшим авторитетом в области христианской теологии. Многовековые усилия, направленные на то, чтобы «обожествить» Марию, закончились полной победой лишь в 1854 году, когда папа Пий девятый специальным декретом объявил непорочное зачатие догматом христианства.

Однако нельзя считать, что это была победа исключительно только церковников и теоретиков богословия. Они были лишь выразителями настроений и чувств широких масс верующих. После исчезновения языческого культа богини-матери простые люди все сильнее ощущали потребность какого-нибудь материнского посредничества между ними и богом, потребность в ком-то нежном и снисходительном, к кому они могли бы обращаться со своими человеческими делами, бедами и невзгодами, искать утешения и поддержки.

Поклонение Деве Марии нашло отражение не только в высоком искусстве живописи, скульптуре, музыке, поэзии, — но и в других, более примитивных формах. Очень человечный и поистине трогательный след этого культа обнаружен не так давно в аббатстве Ремсэй в Англии при реставрации монастырской церкви. За фресками над входом в часовню Девы Марии оказалась небольшая ниша, а в ней символизирующая Марию искусственная роза 850-летнего возраста. Она уже, разумеется, высохла и посерела, но сохранила формы: ещё можно было различить отдельные, искусно сделанные лепестки. Археологи полагают, что во время строительства храма какой-то каменщик решил таким образом выразить тайком свою любовь к Марии. Это дошедшее до нас из далекого прошлого, с начала двенадцатого века, свидетельство говорит о популярности культа Марии среди простого народа. Для полноты картины стоит ещё, пожалуй, рассказать, что в главном европейском центре культа Девы Марии — в Лорето находится и является предметом почитания маленькая скромная хибарка, в которой некогда якобы проживала Матерь божья и которую, согласно легенде, в 1295 году ангелы по воздуху перенесли туда из Назарета. Итак, о реальной жизни

Марии, матери Христа, известно очень мало. Евангелисты упоминают о ней лишь вскользь, в мелких эпизодах. За исключением легендарных сцен рождения Иисуса и пира в Кане Галилейской, где она произносит несколько фраз, исполненных женской покорности, во всех остальных главах евангелий она либо отсутствует, либо ведет себя как немая.

Мы не знаем в точности, например, когда она закончила свой земной путь. На этот счет существуют две версии, взаимоисключающие друг друга и поэтому не имеющие исторической ценности. Согласно первой, Мария умерла в 52 году в Иерусалиме и похоронена в саду Гефсиманском. Вторая отличается большей фантазией. Согласно ей, апостол Иоанн, которому Иисус, умирая на кресте, поручил заботу о своей матери, взял её с собой в Эфес, где она жила ещё очень долго и умерла восьмидесяти лет от роду. Странно только, что Павел, который провел в Эфесе три года и должен был бы встретить её там, в своих посланиях не упоминает об этом ни единым словом. Мыслимо ли, чтобы он так демонстративно игнорировал мать Спасителя?

В начале прошлого века знаменитая монахиня, духовидица и стигматичка[17] Екатерина Эммерих, воспроизвела в своих видениях всю жизнь Марии и показала место в Эфесе, где та будто бы провела последние годы своей жизни. Группа католических священников отправилась тогда в Эфес, чтобы, следуя её указаниям, отыскать домик. После долгих раскопок они натолкнулись на развалины маленького строения, соответствовавшего, на их взгляд, описанию духовидицы. Они восстановили его, построили рядом гостиницу и оповестили весь мир о своем открытии. Вокруг нового святилища начали вскоре создаваться легенды о случаях чудесного исцеления, и туда устремились толпы паломников. В праздник Пресвятой Девы Марии, 15 августа, там устраивали специальные торжественные богослужения с крестным ходом.

Богословы не могли, однако, примириться с мыслью, что Мария умерла естественной смертью, как обыкновенный человек. Ведь она была матерью божьей и не могла подчиняться законам природы, её тело не могло истлеть. Поэтому, опираясь на апокрифический и, значит, отвергнутый первоначально церковью цикл «Transitus Mariae», они позаимствовали оттуда, в частности, трогательное сказание о том, что Мария, правда, умерла естественной смертью и была похоронена в Гефсимании, но, очевидно, тело её вознеслось на небо, потому что, когда вскрыли её могилу, вместо останков нашли там букет свежих, словно только что положенных туда роз.

Посвященный этому событию праздник успения ввела поначалу только восточная церковь, да и то лишь в четвёртом веке. Что же касается римско-католической церкви, то прошло ещё двести лет, прежде чем она решилась включить этот праздник в свою литургию. В 1950 году папа Пий двенадцатый объявил успение богоматери и её телесное вознесение догматом. Однако новый догмат не имел под собой никакой базы, кроме апокрифов. Надо было найти ему опору в канонических текстах Нового завета. И такой текст был найден. Это начало двенадцатой главы «Откровения Иоанна Богослова». В «Откровении» сказано следующее; «И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце; под ногами её луна, и на главе её венец из двенадцати звезд. Она имела во чреве, и кричала от болей и мук рождения». Насколько это место подходит для обоснования догмата о телесном вознесении богоматери, судить читателям.

Одним из самых интригующих образов Нового завета является Иосиф, отец Иисуса. Матфей и Лука упоминают о нем в своих родословных и в рождественских сказаниях, а затем упорно обходят жизнь его молчанием. Что же касается Евангелий от Марка и Иоанна, «Деяний апостолов» и посланий Павла, то их авторы словно бы вообще не знают о его существовании. Это тем более странно, что ведь Иосиф сыграл в жизни Иисуса немалую роль. Во-первых, если верить Матфею, ангел божий именно ему, а не Марии сообщил благую весть. Кроме того, Иосиф как-никак вырастил Иисуса, и совершенно неважно, был ли он ему родным отцом или всего лишь опекуном. Ну, а самое главное то, что он считался прямым потомком Давида и именно на его родословной строилась версия о царском происхождении Иисуса. Матфей и Лука для того и составили родословные Христа, чтобы доказать это скептикам и маловерам. Но они взялись за это каждый на свой страх и риск, без согласования, и в результате в Новом завете содержатся две различные родословные Христа, исключающие друг друга в ряде звеньев, что, разумеется, ставит под сомнение их историческую достоверность. По Матфею, Иосиф — сын Иакова, а по Луке, — сын Илии. Впрочем, уже то, что Лука ведет родословную Иисуса от самого Адама, перечисляя его предков поименно одного за другим, свидетельствует о её фантастическом характере. Тут вспоминается первое послание к Тимофею, в котором Лжепавел призывает эфесских единоверцев, чтобы они «не занимались баснями и родословиями бесконечными» (1:4). Очевидно, составление родословных было тогда модой и оба евангелиста отдали ей дань.

Подобные противоречия не должны нас удивлять. Мы их встречали уже неоднократно и будем встречать ещё, так что, пожалуй, их можно назвать неотъемлемым свойством Нового завета. Хуже то, что Матфей и Лука проявляют непростительное отсутствие логики в одном из существеннейших вопросов христологии. Они, как говорилось выше, основывают царскую родословную Иисуса на отцовстве Иосифа, совершенно забывая, что, по их же собственной концепции непорочного зачатия

Марии, Иисус не был плотью от плоти Иосифа и, следовательно, не был потомком Давида. Эту вопиющую непоследовательность в столь важном вопросе можно объяснить лишь тем, что евангелисты запутались в собственном повествовании, желая во что бы то ни стало показать, что Иисус оправдывает ветхозаветное пророчество о происхождении мессии из дома Давидова.

Некоторых теологов уже в первые столетия христианской эры очень смущала эта логическая беспомощность евангелистов. Они пытались как-то исправить положение и, применив все свои казуистические способности, придумали следующее: Мария была близкой родственницей Иосифа, и, стало быть, в её жилах тоже текла царская кровь. Труднее было, однако, обосновать этот тезис. Во всем Новом завете нет ни единого намека на что-либо подобное. Поэтому теологам пришлось заглянуть в далекое прошлое, в древнееврейский закон левирата. По этому закону бездетная вдова обязана была выйти замуж за брата покойного мужа или за другого родственника. Правда, Мария не была вдовой, но теологи нашли выход и из этого затруднения. Она была, по их словам, «дочерью-наследницей», на которую распространялся тот же закон. И если её выдали замуж за Иосифа, то, значит, она состояла в близком родстве с ним. Все это, конечно, чистейший софизм, поскольку в его основе лежат вымышленные предпосылки. В дошедших до нас письменных источниках нет ничего, что бы позволило предположить, будто у древних евреев существовали «дочери-наследницы», подчиняющиеся особым законам, и будто Мария принадлежала к их числу. Зато нам известно со всей достоверностью, что никому из древних евреев и в голову не могло прийти вести свою родословную от предков по материнской линии. У семитских народов в родословных учитывались исключительно предки мужского пола. Женщины не играли в них почти никакой роли. Мы уже писали, что Иосиф весьма редко упоминается в текстах Нового завета. Евангелисты, даже вводя в повествование семейство Иисуса, обходят молчанием его главу. На первом плане всегда Мария и её сыновья, а в отдельных случаях также и дочери.

Исследователи Нового времени выдвинули различные предположения по поводу этих умолчаний. Давид Штраус, например, видит здесь три возможности: или Иосиф рано умер, или не одобрял деятельность сына, или, наконец, его не включали в предания из догматических соображений: ведь в соответствии с более поздней христологической доктриной он не был отцом Иисуса. Самым убедительным нам представляется предположение, что Иосиф умер и Мария осталась вдовой. Когда же он мог умереть? В двенадцать лет Иисус, как рассказывает Лука, тайком покинул своих родных и вернулся в Иерусалим, где в храме поражал ученых мужей своей мудростью. Марии пришлось прервать свой путь в Назарет и отправиться на поиски сына. Найдя его наконец, она сказала: «Чадо! что ты сделал с нами? Вот, отец твой и я с великою скорбью искали тебя» (2:48). Итак, если верить Луке, в ту пору Иосиф был ещё жив. И умер он, вероятно, незадолго до событий, описанных в евангелиях.

Трех младших братьев Иисуса — Иосию, Симона и Иуду — мы знаем только по именам. Это были, очевидно, ничем не примечательные люди, стоявшие в стороне от всего, что происходило с их братом.

Зато довольно много нам известно об Иакове. Мы знаем, что он в течение восемнадцати лет стоял во главе иерусалимской общины. Мы знаем также, что он пользовался большим авторитетом у всех жителей Иерусалима и, когда его побили каменьями, возмущение еврейской общественности было так велико, что римский наместник лишил виновника этой казни, Ананию 2, сана первосвященника. Даже историк Иосиф Флавий, при всей своей преданности моисеевой религии, выступил в защиту Иакова, заклеймив Ананию.

Благодаря христианскому историку Евсевию, который приводит в своих сочинениях обширные отрывки из не дошедшего до нас «Дневника» Иегесифа (180 г.), мы узнаем ещё ряд любопытных деталей. Иегесиф сообщает, что Иаков был святым уже во чреве матери, а став назореем, не пил ни вина, ни других крепких напитков и не брал в рот мяса. Он никогда не стриг волосы, не купался при людях, не натирался благовониями. Его колени были мозолисты, как колени верблюда, ибо он по целым дням, коленопреклоненный, молился в храме о том, чтобы бог простил людям их грехи. Неудивительно, что среди христиан долго была жива память об этой незаурядной личности. Тот же Иегесиф рассказывает, что ещё при нем, то есть около 180 года, сто с лишним лет после казни Иакова (62 г.) люди совершали паломничества к его могиле, расположенной там, где он погиб, неподалеку от храма. Евсевий рассказывает, что в Иерусалиме показывали епископское кресло, на котором будто бы восседал Иаков.

Законы назореев были строги. От давших обет требовались аскетизм и величайшее самоотречение. И Иаков в этом смысле больше походил на Иоанна Крестителя, чем на Иисуса, и уж совсем был не похож на Павла, далекого от аскетизма и жившего так же, как все граждане Римской империи. Иегесиф, как говорилось выше, писал, что «Иаков был святым уже во чреве матери». Эти слова нельзя толковать иначе, кроме как в том смысле, что ещё до его рождения мать посвятила его богу, обещав, что сын позднее даст обет. Мы знаем из Ветхого завета, что такой обычай у евреев действительно существовал. Например, Самсон тоже был посвящен матерью богу ещё до своего рождения.

На основании этих сведений можно предположить, что все семейство Иисуса было как-то связано с назореями и в доме господствовала атмосфера ортодоксальной религиозности и глубокой преданности традициям предков. Иаков был, несомненно, достойным сыном этой семьи. Все свои отличительные черты: строгий нрав, склонность к аскетизму и слепую преданность законам моисеевой религии — он унаследовал от родителей. Даже мессианство, то есть веру в пришествие мессии, он, пожалуй, вынес из родительского дома, и в его взглядах впоследствии изменилось лишь то, что он признал своего старшего покойного брата тем самым долгожданным мессией.

Знаменитый немецкий библеист Юлий Вельхаузен на основе всего этого сделал предположение, что и Иисус был, скорее всего, не более чем еврейским учителем. Он ведь подчеркивал, что приходит не подстрекать, а выполнять заветы Торы и пророков. Своим ученикам он прямо заявил: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Матфей, 15, 24). Более того, он, как и все иудеи, относился к людям другой веры с презрительным предубеждением, язычников называл «псами». Своим ученикам Иисус запрещал какие-либо сношения с язычниками и еретическими самарянами. «Но ведь Иисус потом пересмотрел свою позицию и проповедовал универсализм, посылая апостолов ко всем народам мира», — могут возразить нам читатели. Но ответ на это лишь один:

Иисус при жизни никогда свою позицию не менял. Правда, в евангелиях он трижды бросает такие универсалистские призывы, но следует отметить, что делает он это уже как воскресший Христос. Причем в Евангелии от Марка, хронологически самом древнем, это высказывание дано в последней главе, которую, как признано уже всеми без исключения библеистами, самовольно дописал кто-то из более поздних переписчиков. Итак, это текст, тенденциозно подделанный во имя определенной богословской цели. Все данные, на основании которых мы приходим к заключению, что Иисус был только еврейским пророком, составляют, несомненно, основной и наиболее древний слой евангелий, и они, по всей вероятности, исторически достоверны. Ведь именно так воспринимали Иисуса Иаков и его иерусалимские подопечные, которые и не намеревались порывать с иудаизмом.

Вскоре, однако, наступил второй, эллинистский этап христианства, когда в общины стали все чаще вступать люди нееврейского происхождения. И все более насущным делался вопрос идейного санкционирования этого притока. Естественно, нашлись учителя и богословы, доказывавшие, что это соответствует воле Иисуса, который после смерти явился апостолам и велел им обращать в свою веру не только евреев, но и другие народы. Однако не подлежит сомнению, что этот вопрос возник позднее, через несколько лет после смерти Иисуса. Об этом неопровержимо свидетельствует тот факт, что спор об отношении к язычникам разгорелся уже между продолжателями дела Иисуса — Иаковом, Петром, Павлом и Варнавой. Бурный, непримиримый характер спора убедительно доказывает, что это был вопрос совершенно новый, порожденный изменившейся жизненной обстановкой. Совершенно ясно также и то, что такой спор никогда бы не возник, если бы по этому поводу имелось прямое указание воскресшего Иисуса. Таким образом, напрашивается вывод: в ту пору, когда Иаков, Павел, Петр и Варнава поссорились из-за отношения к язычникам, версии о посмертном распоряжении Иисуса ещё не существовало. Эта легенда родилась среди христиан намного позднее, но все же достаточно рано для того, чтобы Матфей и Лука могли её использовать в своих евангелиях.

Итак, Иисус был действительно реформатором религии, но исключительно в рамках иудаизма. Он боролся, в частности, против бездушного, ригористического формализма фарисеев, которые в своем стремлении защитить Тору ввели множество абсурдных наказов и запретов. Во время шабата[18], например, запрещалось путешествовать, поднять с земли упавшее полотенце, сорвать колос для утоления голода и даже вытащить из канавы свалившегося туда вьючного осла. Иисус протестовал против этих бессмысленных правил, пытаясь вернуть шабату его первоначальный смысл. Шабат для людей, а не люди для шабата, сказал он во время одного диспута. Фарисеям, а также семье самого Иисуса такое заявление казалось шокирующим, еретическим и даже мятежным.

Разногласия Иисуса с легалистами имели ещё другую, скрытую причину, а именно, как подчеркивает немецкий библеист Барш, глубокое сочувствие к нищим, страдающим и обездоленным, возмущение тезисом фарисеев, что нищета и страдания не заслуживают сочувствия, ибо они являются наказанием за грехи.

Иисус, как мы знаем, садился за один стол с мытарями и грешниками. Но нельзя забывать, что это были всегда только иудеи. В евангелиях нет ни слова о том, что он разделил хоть раз трапезу с язычниками, как это делали позднее в Антиохии Петр, Павел и Варнава.

Хоть Иисус никогда не сказал ни слова в защиту еврейской женщины, дискриминируемой, лишенной человеческих прав и рассматриваемой мужчинами как вещь, как собственность (в этом отношении он не обнаруживал никакой тяги к реформам), однако в своей повседневной жизни он демонстративно нарушал эти древние традиции, обращался с женщинами уважительно, подчеркивая, что бережет их человеческое достоинство. Так, например, он поддерживал дружеские отношения с сестрами Лазаря, Марией и Марфой, охотно их навещал и подолгу беседовал с ними. Недаром Иоанн пишет, что Иисус «любил Марфу и сестру её и Лазаря» (11:5). Он встал на защиту женщины, виновной в прелюбодеянии, и даже, если поверить сказанию Иоанна, удостоил беседы самарянскую женщину, встреченную у Иаковлева колодца. Его поведение в этот раз было настолько необычным, что поразило даже его ближайших учеников. «В это время пришли ученики его и удивились, что он разговаривал с женщиною; однако ж ни один не сказал: чего ты требуешь? или: о чем говоришь с нею?» (Иоанн, 4:27).

Мытари, грешники, блудница и женщина из ненавистного иудеям племени такова была компания Иисуса. Враждебно настроенные соплеменники говорили о нем: «Вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам» (Лука, 7:34). А жители Назарета, знавшие его с детства и не имевшие понятия о том, какие глубокие изменения произошли в этом неприметном на вид плотничьем сыне, с возмущением спрашивали, по какому праву он учит закону божьему, не имея для этого никакой подготовки. «И придя в отечество свое, — рассказывает Матфей, — учил их в синагоге их, так что изумлялись и говорили: откуда у него такая премудрость и силы? не плотников ли он сын? не его ли мать называется Мария, и братья его Иаков и Иосий, и Симон, и Иуда? и сестры его не все ли между нами? откуда же у него все это? И соблазнялись о нем. Иисус же сказал им: не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем» (13:54–57). Лука заканчивает этот инцидент гораздо более драматично, по его словам, жители Назарета были так возмущены, что выгнали Иисуса из города и пытались его убить (4:29).

Слухи об этих инцидентах, несомненно, доходили до семьи Иисуса, производя там тягостное впечатление. Мария страдала от того, что её первородный сын скитается по свету, вызывая повсюду возмущение. То, что ей рассказывали старшие сыновья, в особенности Иаков, самый ревностный среди них приверженец иудаизма, очень волновало её. Ведь Иисус проповедовал взгляды, явно ниспровергающие те строгие религиозные принципы, которые она внушала ему с детства.

Нарисованная тут картина — отнюдь не плод досужей фантазии: из Нового завета неопровержимо явствует, что семейство Иисуса не верило в его божественную миссию, не понимало ни его самого, ни его учения и относилось к нему прямо-таки враждебно. Как же иначе толковать слова Иоанна: «Ибо и братья его не веровали в него» (7:5)? А знакомый уже нам и заслуживающий доверия христианский историк второго века Иегесиф утверждает, что ученые мужи уговаривали Иакова выступить публично против Иисуса. Очевидно, в ту пору была ещё жива память о том, что Иаков не верил в Иисуса и отвергал его учение. Он поверил, как сообщает Павел в первом послании к коринфянам (15:7), когда Иисус явился ему после своего воскресения.

Итак, несмотря на то, что Иисус прославился уже рядом чудесных исцелений и обрел не только толпы последователей, но двенадцать постоянно сопровождавших его, беззаветно преданных ему учеников, его мать и братья как бы не замечали этих успехов, придя к убеждению, что он лишился рассудка и его необходимо срочно взять под опеку. «И, услышав, ближние его пошли взять его, — сообщает Марк, фиксировавший самые ранние и поэтому самые близкие к истине предания, ибо говорили, что он вышел из себя» (3:21).

Судя также по некоторым другим фразам в Евангелиях от Матфея, Марка и Луки, мы можем сделать вывод, что отношения между Иисусом и его близкими не были чересчур нежны (Матфей, 12:46 и далее; Марк, 3:31 и далее; Лука, 8:19). Марк рассказывает:

«И пришли матерь и братья его и, стоя вне дома, послали к нему звать его. Около него сидел народ. И сказали ему: вот, матерь твоя и братья твои и сестры твои, вне дома, спрашивают тебя. И отвечал им: кто матерь моя и братья мои? И обозрев сидящих вокруг себя, говорит: вот матерь моя и братья мои; ибо кто будет исполнять волю божию, тот мне брат, и сестра, и матерь» (3:31–35).

Как выразителен этот краткий эпизод! Характерно прежде всего то, что Иисус не вышел на улицу к матери и братьям, а ответил им через посредника. Словно знал их намерения и опасался, что они насильно уведут его домой. А каков сам ответ?! Это резкая отповедь, лишенная какой-либо нежности, а ведь она адресована родной матери! Чтобы занять такую позицию по отношению к ближним, Иисусу, по-видимому, пришлось немало пережить и выстрадать. Полная мрачных, апокалипсических тонов история искушения Иисуса — символ переживаний человека, который в муках и тяжелой внутренней борьбе решает великую проблему своего жизненного призвания. Бездумные в своей ортодоксальной ограниченности, братья восстановили против него родную мать, всячески препятствовали ему в его деятельности и, наконец, дошли до того, что объявили его безумцем. Иисус, правда, выиграл этот бой с посредственностью, один из самых тяжелых в его жизни, но в сердце у него остались глубокая рана и чувство обиды. Сколько горечи звучит в его словах, приводимых Лукой: «Если кто приходит ко мне, и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть моим учеником» (14:26). Толкователи Нового завета могут возразить, что эта фраза имеет аллегорический смысл. Пусть так, но самый факт использования той, а не иной аллегории отражает, надо думать, субъективный опыт Иисуса. Семейный разлад сказался и в последние дни жизни Иисуса. Матфей, Марк и Лука единодушно сообщают, что никто из ближайших родственников Иисуса не появился у креста, когда он умирал, никто не позаботился о захоронении тела; его похоронил посторонний человек, Иосиф из Аримафеи. А ведь у них не было причин бояться, римское право разрешало семьям забирать тела казненных. Правда, Иоанн утверждает, что Мария вместе с другими женщинами стояла около распятого Иисуса, но мы уже знаем, что этот евангелист произвольно подбирал легенды, нужные ему для его теологических целей, не считаясь с исторической правдой. Поэтому большего доверия в этом случае заслуживают синоптики. Им незачем было сочинять историю, изображающую семейство Иисуса в столь невыгодном свете. Они просто фиксировали факт, о котором все знали и который поэтому нельзя было обойти молчанием. Мы уже приводили тезис библеистов о том, что все евангельские истории, которые идут вразрез с ведущей христологической идеей, или полностью достоверны, или содержат хоть крупицу истины. К этой категории следует отнести и сведения о семейных конфликтах Иисуса. Они дискредитируют одно из самых важных для христианства евангельских сказаний. Если Мария знала, что Иисус рожден мессией, ибо его рождение сопровождалось такими сверхъестественными явлениями, как благовещение архангела Гавриила, непорочное зачатие, ангельское пение и поклонение трех волхвов, то как она могла не понимать поведения Иисуса и считать его безумцем? Это гротескное противоречие подметил уже Цельс, писавший в своем полемическом трактате «Правдивое слово» (178 г.): «Что касается матери Иисуса, Марии, то она никогда не сознавала, что породила неземное существо, сына божьего. Напротив, христиане забыли вычеркнуть из евангелий фразу о том, что Мария считала Иисуса безумцем и вместе с другими членами семьи пыталась его пленить и изолировать от окружающих».

Иисус и Иоанн Креститель

Рядовой читатель евангелий, увлеченный их возвышенной, строгой и вместе с тем страстной атмосферой, поэтичностью и музыкальностью, как правило, не замечает скрытых изъянов повествования в виде всякого рода непоследовательностей, противоречий, взаимоисключающих сведений. Многие из них касаются мелочей, но есть и такие, которые затрагивают по существу важные доктринальные и исторические проблемы.

Мы уже многократно вскрывали подобные противоречия в евангельских сказаниях. Но их список отнюдь не исчерпан, и в дальнейшем нам придется его пополнять. Так, пример странной авторской рассеянности мы находим у евангелиста Иоанна, который сначала сообщает, что Иисус лично крестил своих последователей (3:22), а вслед за этим, к нашему удивлению, объявляет, что крестил вовсе не Иисус, а его ученики (4:2). Казалось бы, мелочь, но ведь она касается столь важной для христианской церкви доктринальной проблемы, как крещение. А вот ещё более важная информация. Матфей (3:13–16), Марк (1:9) и Иоанн (1:31–32) сообщают, что Иоанн Креститель крестил Иисуса на реке Иордан. В четвертом евангелии мы читаем даже, что он не только крестил, но единственный из присутствующих — видел, как на Иисуса сошел с неба святой дух в облике голубя. Между тем из Евангелия от Луки мы узнаем, что Иоанн Креститель не мог ни крестить Иисуса, ни видеть святого духа, сходящего с неба, потому что в то время, когда Иисус принимал крещение, Иоанн сидел уже в тюрьме по приказу Ирода. Кто же совершил обряд, из текста не ясно: «Ирод же четвертовластник, обличаемый от него за Иродиаду, жену брата своего, и за все, что сделал Ирод худого, прибавил ко всему прочему и то, что заключил Иоанна в темницу. Когда же крестился весь народ, и Иисус, крестившись, молился:

отверзлось небо, и дух святой нисшел на него в телесном виде, как голубь, и был глас с небес, глаголющий: ты сын мой возлюбленный; к тебе мое благоволение!» (3:19–22). Из этого отрывка следует, что святого духа видели все, кто присутствовал при крещении. В противоречиях, выступающих в различных версиях сказания об Иоанне Крестителе, чувствуются какие-то загадки, какие-то интригующие недомолвки. Давайте поэтому вспомним вкратце исторические обстоятельства, послужившие основой для этих сказаний.

Иоанн, именуемый авторами Нового завета, а также Иосифом Флавием Крестителем, большую часть своей сознательной жизни провел в пустыне отшельником, питаясь саранчой и лесным медом. На пятнадцатом году царствования императора Тиберия, то есть в 28 году нашей эры, он вышел из пустыни и начал пророчествовать. В одежде из грубошерстной верблюжьей ткани, перепоясанной кожаным ремнем, он ходил по стране, громовым голосом вещая о скором наступлении царства божьего на земле и призывая народ к покаянию. Тем, кто примет крещение путем омовения в водах Иордана, он обещал отпущение грехов и доступ в будущее царство божье на земле. Здесь нет, пожалуй, нужды подробно пересказывать жуткую и мрачную в своей экзотической красоте историю его дальнейшей судьбы, описанную евангелистами Матфеем и Марком. Четвертовластник Ирод заточил Иоанна в крепость за то, что тот обвинил его в кровосмешении: Ирод отнял у своего брата жену Иродиаду и женился на ней. Разыгралась трагедия, послужившая впоследствии сюжетом для многих произведений музыки, живописи и литературы: пир Ирода, танец Саломеи, мстительность Иродиады, голова казненного Иоанна, принесенная на блюде в зал, где происходил пир. Истины ради следует отметить, что дочь Иродиады, своим танцем пленившая Ирода, в евангелиях никак не названа. Лишь внеевангельские источники сообщают, что её звали Саломеей. Мы бы не знали также места казни Иоанна, если бы Иосиф Флавий не сообщил нам, что это произошло в пограничной крепости Машерон.

Кстати, этот еврейский историк, в чьей правдивости мы не раз имели случай убедиться, иначе объясняет причины трагедии. По его мнению. Ирод просто испугался растущей популярности бывшего отшельника, который своими страстными, гневными проповедями снискал себе славу нового пророка, чуть ли не мессии. Об этой его популярности сообщает, в частности, также и Лука: «…все помышляли в сердцах своих о Иоанне, не Христос ли он…» (3:15).

Осаждавшие Иоанна истерические, доведенные до крайней степени экзальтации толпы простонародья вызывали тревогу, не предвещали ничего хорошего. В любой момент могли вспыхнуть беспорядки, кончавшиеся, как правило, вооруженной интервенцией римских когорт и кровавой расправой с одураченным населением. Мессианство Иоанна было так же опасно для существующего порядка, как мессианство предшествовавших ему самозваных пророков и вождей народа. А среди угнетенных и ожидающих спасителя слоев еврейского населения царили такие настроения, что у Ирода были все основания опасаться Иоанна, и поэтому он решил устранить его. Впрочем, это отнюдь не исключает и чувства личной мести, вызванного резкой критикой со стороны дерзкого пришельца из пустыни. Следует, однако, отметить, что Иосиф Флавий ничего не сообщает о мрачной романтической истории, сопровождающей в евангелиях гибель Иоанна Крестителя, он ни единым словом не упоминает о безнравственном поступке Ирода, о ненависти Иродиады и о Саломее, вытанцевавшей голову Иоанна. Это умолчание настраивает нас скептически и подсказывает вывод, что все сказание является литературным вымыслом. И нам остается лишь выразить свое восхищение богатейшей фантазией неизвестного автора, сочинившего его.

Евангелисты всячески подчеркивают, что Иоанн Креститель подчинился Иисусу, увидел в нем предсказанного «священным писанием» мессию, который сильнее его, ибо будет крестить людей святым духом, в то время как он сам крестил только водой. В Евангелии от Иоанна он заходит в своем смирении так далеко, что объявляет себя недостойным развязать ремень у обуви Иисуса.

Нетрудно, однако, убедиться, что эти заявления евангелистов не соответствовали действительности и являлись просто пропагандой, имеющей целью доказать, что Иисус был выше Иоанна и что сам Иоанн во всеуслышание признал это. Евангелисты пытались, таким образом, затушевать тот факт, что между Иоанном и Иисусом, а затем между их последователями существовали постоянные антагонизмы и сильное соперничество. Однако евангелисты не позаботились о том, чтобы вычеркнуть из текста ряд фраз, указывающих на это соперничество. Так, например, в Евангелии от Иоанна мы читаем, что, когда Иоанн Креститель находился в Еноне, к нему явились его ученики предупредить, что у Иисуса появляется все больше приверженцев — «он крестит и все идут к нему» (3:26). Правда, Иоанн будто бы ответил на это предупреждение новой декларацией о признании им превосходства Иисуса, но это не меняет сообщенного в данном отрывке факта, что оба они, каждый для себя, вербовали учеников и последователей, соперничая друг с другом. Из другой, хотя и довольно туманной, фразы в этом же евангелии мы узнаем, что в связи с этим соперничеством у Иисуса были какие-то неприятности. Ему пришлось покинуть Иудею и отправиться в Галилею, ибо фарисеи высказывали неудовольствие по поводу того, что «он более приобретает учеников и крестит, нежели Иоанн» (4:1). Порой возникает сомнение, встречались ли Иоанн Креститель с Иисусом вообще. В Евангелии от Матфея есть место, где Матфей описывает возвышенную сцену, когда Иоанн признает примат Иисуса. «Тогда приходит Иисус из Галилеи на Иордан к Иоанну — креститься от него. Иоанн же удерживал его и говорил: мне надобно креститься от тебя, и ты ли приходишь ко мне?» (3:13, 14). В конце концов он все же крестит Иисуса.

Выходит, Иоанн встречался с Иисусом, знал его, признавал его миссию. Но в этом же евангелии в другом месте мы читаем, что Иоанн, «услышав в темнице о делах Христовых, послал двоих из учеников своих сказать ему: ты ли тот, который должен придти, или ожидать нам другого?» (11:2, 3); то есть выясняется, что Иоанн не знал Иисуса, никогда с ним не встречался и не крестил его.

Похоже, что сквозь слои пропаганды проглядывают то тут, то там крохи исторической правды. А правда состоит в том, что существовала секта, почитавшая одного лишь Иоанна Крестителя и не признававшая Иисуса. Причем секта, судя по всему, многочисленная и деятельная; её приверженцы имелись не только среди иудеев диаспоры, но и в кругах людей, уже принявших христианство. В синоптических евангелиях недвусмысленно сказано, что члены секты составляли замкнутую организацию, соблюдали посты (Матфей, 9:14; Марк, 2:18; Лука, 5:33) и имели свои молитвы (Лука, 11:1). После смерти Иоанна Крестителя одним из очередных руководителей секты был некий Аполлос, переехавший из Александрии в Эфес вместе со своими двенадцатью апостолами. Вот что рассказано об этом в «Деяниях апостолов»: «Некто иудей, именем Аполлос, родом из Александрии, муж красноречивый и сведущий в Писаниях, пришел в Ефес. Он был наставлен в начатках пути господня и, горя духом, говорил и учил о господе правильно, зная только крещение Иоанново. Он начал смело говорить в синагоге. Услышавши его, Акила и Прискилла приняли его и точнее объяснили ему путь господень» (18:24–26). Рассказ, как легко заметить, последовательностью не отличается. С одной стороны, Аполлос будто бы говорил и учил об Иисусе правильно, а с другой — знал «только крещение Иоанново». Христианская супружеская пара зачем-то принялась обращать его в свою веру и якобы преуспела в этом. Но вот из первого послания Павла к коринфянам мы узнаем, что это не так. Павел пишет: «Сделалось мне известным о вас, братия мои, что между вами есть споры. Я разумею то, что у вас говорят: «я Павлов»; «я Аполлосов»; «я Кифин»; «а я Христов»» (1:11, 12). По-видимому, в эллинских городах яростно соперничали между собой различные религиозные группировки. Среди них были и почитатели Иоанна Крестителя. При жизни автора «Деяний апостолов» борьба эта была в разгаре. Она отразилась в примененном им полемически-пропагандистском приеме, идентичном тому, который применили синоптики к Иоанну Крестителю и Иисусу. Целью этого приема было убедить читателей, что образованный Аполлос вместе со всей сектой почитателей Иоанна принял учение Павла.

Христиане были очень заинтересованы в распространении этой версии потому, что с годами культ Иоанна Крестителя не только не угас, а, напротив, распространялся все шире. Особенно среди евреев, всегда считавших его еврейским пророком. Культ этот нашел благодатную почву также и в христианстве, и даже в исламе. Крестоносцы, грабя Константинополь, похитили множество реликвий, в том числе целых две головы Иоанна Крестителя, которые хранятся теперь в двух французских храмах: в Суассоне и в Амьене. Когда потом Константинополь завоевали турки, султан поместил в свою сокровищницу и с благоговением хранил другие реликвии Иоанна: ладонь и осколок черепа.

Заканчивая разговор об отношениях между Иисусом и Иоанном Крестителем, следует отметить, что обряд крещения, который связывают главным образом с деятельностью Иоанна, не был его изобретением и не был в Палестине новостью. Он не представлял собою посвящения в новую веру и вообще не был исключительно христианским обрядом. Его соблюдали некоторые иудаистские секты, прежде всего секта ессеев с центром в Кумране, с которой Иоанн Креститель, несомненно, был как-то связан. Но родословная крещения намного древнее, она уходит корнями в третье тысячелетие до нашей эры, когда на берегах Евфрата родился культ воды. Как показывает открытая археологами мозаика, изображающая божество реки Евфрат, культ этот продолжал существовать вплоть до третьего века нашей эры Американский востоковед В. Ф. Олбрайт, опираясь на древнюю иконографию, доказал, что идея крещения, то есть духовного очищения через погружение в воду, месопотамского происхождения. Кроме того, обряд крещения был распространен в Египте, а также представлял собою магический способ единения с богом в религиозных мистериях, в частности в елефсиской и орфической мистериях, равно как и в митраизме. Итак, это был языческий обычай, неразрывно связанный с миром религиозных представлений Ближнего Востока.

Христианство, под давлением традиций своих новых эллинских адептов, вынуждено было довольно рано включить крещение в свой ритуал, вкладывая в него, разумеется, новое теологическое содержание. Мы не знаем, однако, когда произошла эта синкретизация, поскольку данные Нового завета по этому вопросу весьма туманны. Например, в Евангелиях от Матфея и от Марка Иисус, правда, велит своим ученикам крестить, но делает это лишь после своего воскресения, то есть посмертно. К тому же в Евангелии от Марка об этом говорится в той части текста, который признан исследователями более поздней вставкой, не принадлежащей руке самого древнего из евангелистов (Матфей, 28:19; Марк, 16:16).

Иоанн между тем дает, как уже говорилось, две взаимоисключающие версии: по одной — Иисус крестил, по другой — не крестил вообще. Крестили будто бы его ученики, из чего можно заключить, что уже во втором поколении крещение начало распространяться как христианский обряд. Любопытнее всего, однако, то, что пишет Павел в своем первом послании к коринфянам: «Благодарю бога, что я никого из вас не крестил, кроме Криспа и Гаия, дабы не сказал кто, что я крестил в мое имя. Крестил я также Стефанов дом; а крестил ли ещё кого, не знаю. Ибо Христос послал меня не крестить, а благовествовать…» (1:14–17). Судя по этим словам, Павел не придавал особого значения этому обряду; сам крестил неохотно и лишь от случая к случаю. И он недаром здесь ссылается на Иисуса, который, как известно, весьма критически относился ко всяким формальным внешним религиозным обрядам.

Протагонисты христианства, а также евангелисты были заинтересованы в том, чтобы затушевать языческие корни крещения и подчеркнуть его связь с иудаизмом, где, благодаря ессеям, у него была богатая традиция. Таким образом возникла версия об Иоанне Крестителе как предтече Иисуса. Вся история его подчинения новому мессии носит, по всей видимости, характер мифа, который ретроспективно объясняет и санкционирует наличие в христианстве обряда крещения. Давид Штраус в своей знаменитой монографии об Иисусе пишет, что Иоанн Креститель был аскетом и мрачным отшельником, в то время как Иисус был человеком жизнерадостным, общительным, не постился и даже пил вино. Невозможно представить, утверждает Штраус, чтобы этот аскетический, угрюмый пророк признал высшим существом Иисуса, являвшего собою прямую противоположность ему. Это позволяет нам понять, почему с самого начала существования христианства возникла секта последователей Иоанна Крестителя, так называемых иоаннитов. Она долго держалась отдельно от христианских общин, и ещё летописи второго века упоминают о ней как об одной из признанных сект иудаизма. Известный библеист Бультман отождествляет её с сектой мандеистов, приверженцы которой, правда очень немногочисленные (их не более двух тысяч), существуют и поныне. Они живут на нижнем Евфрате, у Персидского залива. У них свое «священное писание», в котором Иоанн Креститель назван истинным пророком, а Иисус Христос лжепророком.

На горе Елеонской

Если бы кто-нибудь захотел отметить на карте дороги, по которым странствовал Иисус, проповедуя и исцеляя, он бы убедился, что это совершенно невозможно. Несмотря на то что речь идет о важнейшем периоде жизни Иисуса, авторы Нового завета не сумели здесь избежать крайней путаницы. С одной стороны, синоптические евангелия, а с другой — Евангелие от Иоанна дают две различные версии, перед которыми читатель встает в недоумении, не зная, кому верить. Все четыре евангелиста единодушны только в одном: Иисус начал свою общественную карьеру в Назарете и закончил в Иерусалиме. Во всем же, что касается его деятельности в период между этими двумя жизненными рубежами, они расходятся. Синоптики утверждают, что Иисус действовал только в Галилее. Если же покидал её пределы, то ненадолго и большей частью по принуждению, спасаясь от враждебной толпы или от фарисеев. Он трижды, например, переправлялся на восточный берег Генисаретского озера, один раз дошел до северной границы страны и остановился в Кесарии, бывал в финикийских городах — Тире и Сидоне. Согласно синоптикам, Иисус до своего последнего торжественного въезда в Иерусалим ни разу не был в этом городе и вообще в Иудее. Таким образом, когда его арестовали, поставили перед судом синедриона, били и распяли, жители Иерусалима считали его чужаком, прибывшим к тому же из презренной, мятежной Галилеи. Между тем в Евангелии от Иоанна сказано совсем другое, прямо противоположное. Да, Иисус действовал и в Галилее. Но главным местом его деятельности была Иудея. Там он проповедовал свое учение» там исцелял больных и воскресил Лазаря, там у него были и друзья, и основные антагонисты. И именно к галилеянам, которые, если верить синоптикам, якобы покушались на его жизнь, он бежит, спасаясь от агрессивности своих иудейских соплеменников. Торжественный въезд в Иерусалим не был первым его визитом в этот город. Он бывал там до этого четыре раза по случаю разных иудейских праздников. Кроме того, он бывал в Вифании и в течение долгого времени скрывался от священников в городке Ефреме, на краю иудейской пустыни. Будучи в Иерусалиме, он не чурался людей, много времени проводил во дворе храма, открыто проповедуя свое учение, и, значит, был местным жителям хорошо знаком.

Евангелисты сильно расходятся даже в описании Страстной недели, и библеисты по сей день тщетно пытаются установить, хотя бы приблизительно, очередность событий и их даты. До сих пор не до конца ясно, в каком году и какого числа Иисус был распят. Неизвестно в точности, была ли Последняя вечеря традиционной пасхальной трапезой, которая происходит по еврейскому календарю в месяце нисане, 14-го числа (как утверждают синоптики), или какой-то другой трапезой, имевшей место (по Евангелию от Иоанна) 13-го числа того же месяца. Мы не будем здесь заниматься анализом этих противоречий, но для наглядности остановимся немного более подробно на описании пребывания Иисуса в Вифании. Тут единодушны только Матфей и Марк. По их версии, Иисус гостил в доме Симона прокаженного. Какая-то женщина, не названная по имени, принесла сосуд с драгоценным миром и возлила на голову Иисусу. Присутствовавшие при этом не то гости, не то ученики возмутились такой расточительностью, говоря, что миро можно было продать, а деньги раздать нищим. Марк добавляет, что можно было выручить огромную сумму — триста динариев. Кроме того, оба евангелиста вне всякой связи с этим инцидентом тут же сообщают о предательстве Иуды Искариота.

Когда же мы отыскиваем соответствующий отрывок в Евангелии от Луки, то оказывается, что это два совершенно разных сказания. Если верить Луке, трапеза в Вифании происходит намного раньше и никак не связана с событиями Страстной недели. Хозяина дома, правда, тоже зовут Симоном, но тут он не прокаженный, а фарисей. Эпизод с возлиянием мира здесь явно принадлежит перу человека с беллетристическими наклонностями. Краткое, деловое описание Матфея и Марка превратилось у Луки в волнующую сценку с моралью, насыщенную драматическим, подлинно человечным содержанием. Вместо анонимной женщины мы видим здесь грешницу, которая в порыве раскаяния обливает ноги Иисуса слезами, целует их, вытирает своими волосами. В этом рассказе нет ни слова о возмущении в связи с растранжириванием драгоценного мира. Открыв Евангелие от Иоанна, мы обнаружим ещё больше сюрпризов. То, что рассказывает Иоанн, имеет, в сущности, мало общего с тремя предыдущими версиями. Пир в Вифании происходит тут не за два дня до пасхи, как в Евангелиях от Матфея и от Марка, а за шесть. И хозяева дома — совершенно другие люди. Иисус гостит, согласно Иоанну, у воскрешенного им Лазаря и у его сестер — Марфы и Марии.

Мы узнаем от Иоанна и имя женщины, помазавшей ноги Иисуса миром и вытершей их своими волосами. Это Мария. И её расточительностью возмущаются не какие-то неопределенные лица, а Иуда Искариот собственной персоной. Но Иоанн объясняет нам, что это со стороны Иуды чистейшее лицемерие: просто он сам был не прочь завладеть тремястами динариями, вырученными от продажи мира. «Сказал же это не потому, чтобы заботился о нищих, — замечает евангелист, — но потому что был вор. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали» (12:6). Итак, по утверждениям Иоанна, Иуда был казначеем и пользовался этим для того, чтобы воровать из общей, доверенной ему казны. А теперь рассмотрим события на горе Елеонской, где Иисус в Гефсиманском саду, расположенном на её склоне, смертельно скорбел и тосковал и где, наконец, был арестован. Версии всех евангелистов здесь в общем схожи и различаются лишь в деталях. Например, у синоптиков безымянный спутник Иисуса отсекает ухо безымянному рабу первосвященника, и лишь от Иоанна мы узнаем, что речь идет о Петре и Малхе. В трех евангелиях инцидент заканчивается тем, что Иисус приказывает своему не в меру ретивому защитнику вложить меч обратно в ножны. О том, что сталось с окалеченным рабом, не сказано ни слова. И только Лука, который уже не раз проявлял в подобных случаях больше чуткости и фантазии, чем другие евангелисты, понял, что такая концовка идет вразрез с иисусовым принципом милосердия и любви к ближнему. Поэтому он один закончил эпизод сообщением, что Иисус коснулся раненого уха и исцелил раба. Фантазия разыгралась у Луки и в описании тоски и скорби Иисуса в Гефсимании. Другие евангелисты рассказывают лишь, что Иисус страдал душою и молил бога отвести от него горькую чашу. Лука изображает ту же сцену значительно более образно и эмоционально, чтобы не сказать — театрально. В его евангелии Иисус страдает так жестоко, что вместо пота с него стекают капли крови. Кроме того, ему является ангел, чтобы поддержать его в минуту слабости и сомнений. В каждой из версий явственно проступают определенные тенденции. Их авторы, должно быть, для пущей убедительности стараются приводить все больше реалистических деталей и придать образность повествованию. А вот ещё одна тенденция, назовем её теологической. Она видна в Евангелии от Иоанна, где Иисус, как мы знаем, сильно отличается от Иисуса синоптиков. Он уже при жизни озарен таким ореолом божественности, что это замечают даже посторонние люди. При этой концепции прикосновение

Иуды к его лицу казалось кощунством. И Иоанн, единственный из евангелистов, не говорит об иудином поцелуе. В изложении Иоанна есть и другие особенности. Например, в аресте Иисуса в саду Гефсиманском участвовали, согласно Иоанну, не только люди первосвященника, но и римские воины. И, что самое странное, все они, и евреи и римляне, при виде Иисуса охваченные внезапной боязнью, пали пред ним ниц. Иоанн, должно быть, хотел с помощью этого исторически невероятного инцидента показать, что даже злейшие враги узнавали в Иисусе сына божьего. В соответствии со своей концепцией он пропускает также волнующую сцену агонии Иисуса, не желая, должно быть, подчеркивать его человеческую телесную природу.

Когда задумываешься над обилием разнящихся друг от друга деталей в кратком, но доктринально очень важном сказании, поражаешься тому, как произвольно обращаются евангелисты с фактами. Каждый из авторов излагает события по-своему, так, как ему подсказывает воображение или проводимая им идея. Каждый добавляет и убирает различные подробности по собственному усмотрению. Неудивительно поэтому, что многие библеисты сомневаются в том, имели ли вообще место в истории события на горе Елеонской, во всяком случае те, о которых рассказывают евангелисты. Поневоле напрашивается вывод, что и здесь народную фантазию творчески оплодотворили образы Ветхого завета и что весь этот эпизод биографии Иисуса родился под влиянием знаменитой сцены с Моисеем на горе Синайской. Если кто-нибудь задаст себе труд сравнить оба текста, он обнаружит в них ряд аналогий. Впрочем, сами евангелисты наводят нас на след ветхозаветной родословной, заверяя, что на горе Елеонской все происходило во исполнение предсказаний пророков (Матфей, 26:31; Марк, 14:27; Иоанн, 15:25).

Возможно, что Иисус скрывался в густой оливковой роще Гефсимания и там его арестовали. Все другие детали, которыми сопровождается этот эпизод у евангелистов, являются, вероятнее всего, плодом коллективной фантазии христиан, то есть типичным произведением фольклора. А фольклор, как известно, легко подвергается изменениям и дополнениям, по мере того как течет время и сменяются человеческие поколения. Но неужели фантазия простого народа могла создать столь поэтически совершенную, волнующую и исполненную жизненной правды сцену страданий Иисуса, так глубоко проникнуть в психологию человека в решающие минуты его жизни? Тем, у кого возникнут сомнения на этот счет, мы хотим напомнить, что именно в народном творчестве заключена всегда самая достоверная правда о человеке. Это понимали писатели, художники и композиторы всех времен, всегда охотно обращавшиеся к этому источнику. Что касается эпохи, когда рождалось сказание о страстях Иисуса, то нельзя забывать, что это было трагическое для угнетенных и обездоленных время. Можно сказать, что любой нищий, любой раб переживал тогда свою Гефсиманию. Сказание о душевных муках Иисуса на горе Елеонской, прежде чем его записали евангелисты, должно быть, долго передавалось из уст в уста приверженцами Иисуса, являясь метафорическим изображением их собственных переживаний.

В связи с этими расхождениями хочется остановиться ещё на одном таинственном эпизоде, описанном Марком, который библеисты тщетно пытаются разгадать по сей день: «Тогда, оставив его, все бежали. Один юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за ним; и воины схватили его. Но он, оставив покрывало, нагой убежал от них» (14:50–52). Кто был тот таинственный юноша? Почему он очутился рядом с Иисусом, одетый в одно лишь покрывало? Почему Марк не называет его по имени? Вокруг этого строились самые различные гипотезы. Христианские исследователи склонялись к предположению, что евангелист рассказывает тут о себе и именно поэтому этот эпизод не известен остальным трем авторам евангелий. Скептики возражали, что в таком случае незачем было Марку скрывать имя юноши. Современные исследователи в большинстве своем считают, что здесь опять-таки народная фантазия заполняла белые пятна в биографии Иисуса, пользуясь пророчествами Ветхого завета. Ведь Иисус был мессией, предсказанным пророками. А значит, все пророчества должны были сбыться в его жизни. В данном случае источником вдохновения могла послужить фраза из книги пророка Амоса, где сказано: «И самый отважный из храбрых убежит нагой в тот день, говорит господь» (2:16). Прочтя внимательно сказание, в которое вкраплены три фразы о юноше, мы с удивлением обнаружим, что, если их убрать, не образуется никакого пробела в повествовании, рассказ остается связным и последовательным. Поэтому не исключено, что история с нагим юношей более поздняя вставка, сделанная каким-нибудь компилятором или переписчиком. Ещё более загадочен и любопытен образ Иуды. Известно, какую роковую, чреватую трагическими последствиями роль сыграл он в драме Страстной недели, но, в сущности, мы о нем ничего не знаем. Евангелисты сообщают о нем очень скупо, только Матфей рассказывает, что он раскаялся в своем поступке и покончил с собой. Что касается мотивов иудиного поступка, то о них высказывался лишь Иоанн, но то, что он сообщает, малоубедительно и, по-видимому, преследует цель пробудить в читателе презрение. Согласно его версии, Иуда, будучи казначеем, злоупотреблял доверием Иисуса и крал деньги из общей казны. Стало быть, он был просто жалким воришкой и именно из жадности к деньгам дал священникам подкупить себя и предал Иисуса.

В эту весьма упрощенную версию трудно поверить. Вряд ли Иуда был таким уж ничтожеством, если он добровольно сопровождал Иисуса в его нелегких странствиях и если Иисус, со своей стороны, не только включил его в число двенадцати своих самых близких учеников, но и доверил ему заведование общими финансами. Почему же Иуда предал своего учителя, питавшего к нему такое доверие? Нет никаких данных для сколько-нибудь определенного ответа на этот вопрос. И, стало быть, тут открывалось идеальное поле для всевозможных гипотез ученых-библеистов и для творческой фантазии художников, увидевших в личности Иуды не только индивидуальную психологическую проблему, но и обобщающую метафору, символ некоторых извечных темных сторон человеческого характера. Исследователи обратили внимание, прежде всего, на неясную этническую принадлежность Иуды. Прозвище Искариот (по-арамейски — иш Кариот) значит дословно «человек из Кариота». Сложность состоит в том, что существовали два городка Кариота и неизвестно, о каком идет речь. Один Кариот был расположен в Иудее. Если предположить, что это родина Иуды, то он был в окружении Иисуса единственным иудеянином, ибо, как мы знаем, сам Иисус и остальные его ученики были галилеянами. Нам уже известна вражда, существовавшая между населением этих двух еврейских областей. Быть может, сотоварищи относились к Иуде недоверчиво и враждебно, его это обижало и раздражало и он постепенно терял веру в Иисуса. Окончательный перелом в его душе мог произойти во время так называемого «галилейского кризиса», когда учение Иисуса о живом хлебе, сошедшем с небес, возмутило даже его приближенных. В Евангелии от Иоанна сказано, что «с этого времени многие из учеников его отошли от него и уже не ходили с ним» (6:66). Потеряв веру в Иисуса, Иуда, возможно, стал смотреть на него другими глазами. Когда при въезде в Иерусалим чернь провозгласила его царем Израиля, в Иуде заговорил иудейский патриот. Иисус показался ему одним из тех галилейских безумцев, которые смущали народ и навлекали на страну бесчисленные бедствия. И в голове у него родилась та же мысль, которую, согласно Евангелию от Иоанна, высказал немного позднее первосвященник Каиафа в связи с угрозой кровавой интервенции римлян: «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб» (11:50).

Второе местечко Кариот находилось в Моаве, на восточном побережье Мертвого моря. Если Иуда был родом оттуда, то он мог быть язычником или иудеем, воспитанным в языческом окружении. Это могло серьезно влиять на его отношение к Иисусу. Возможно, он мечтал о личной карьере в мессианском царствии божьем, которым в его представлении, как и в представлении многих других евреев, являлось конкретное земное царство — царство Израильское. Ведь некоторые апостолы именно так толковали пророчество Иисуса, не исключено, что и Иуда, будучи одним из них, думал так же. А поняв, что Иисус имеет в виду совсем другое и пассивно идет навстречу смерти, он с ужасом осознал, что обманулся, что его надежды рухнули. И тогда, в порыве отчаяния и гнева, он выдал Иисуса священникам.

Существует, разумеется, ещё множество других гипотез о мотивах иудиной измены, все их перечислить просто невозможно. Для примера назовем лишь несколько самых любопытных: Иуда предал Иисуса, надеясь таким образом ускорить наступление царства божьего на земле; Иуда хотел убедиться, сумеет ли Иисус спастись и доказать тем самым, что он действительно тот, за кого выдает себя: мессия, предсказанный пророками, и царь израильский; Иуда хотел спасти Иисуса от разъяренной толпы, покушавшейся на его жизнь, и поэтому постарался, чтобы его арестовали, когда же Иисуса приговорили к смертной казни, Иуда покончил с собой.

Как мы видим, толкователей Библии в данном случае никак нельзя обвинить в скудости фантазии.

Эта буйная фантазия чуть было не привела на костер инквизиции Викентия Феррерия, друга и капеллана Авиньонского папы Бенедикта тринадцатого (1394–1423). Как рассказывают документы, хранящиеся в Ватикане, Феррерий прочел однажды проповедь об Иуде. По его версии, предатель хотел молить Иисуса о прощении, но не смог пробиться сквозь толпы, окружавшие его по пути на Голгофу. Тогда он решил повеситься, чтобы его душа могла взлететь на Голгофу и добиться прощения. Так оно и получилось. Поэтому, когда Иисус попал на небеса, душа Иуды очутилась справа от него, среди душ других блаженных (по книге Марии Амврозини и Мэри Уиллис «Секретные архивы Ватикана»). Иуда среди блаженных! Это была неслыханная ересь. На злополучного проповедника обрушилось грозное следствие инквизиции, которое могло закончиться сожжением на костре. Его спас Бенедикт тринадцатый, приказавший сжечь материалы следствия, а само следствие прекратить.

В общем мы должны сделать вывод, который, быть может, поразит многих читателей, но который, по всей видимости, верен: все сказание об Иуде чистейший вымысел, никакого Иуды не существовало. В подкрепление этого тезиса мы можем сослаться на свидетельство наиболее осведомленного лица, а именно апостола Павла. В своем первом послании к коринфянам он рассказывает о том, как протекала Последняя вечеря, а немного дальше о том, как Иисус, воскреснув, сразу же явился двенадцати апостолам. И вот в описании Павлом Последней вечери вообще нет речи об Иуде и о его предательстве, что весьма странно, если учесть, как ярко изображают этот инцидент евангелисты.

Второй интригующий факт — явление Иисуса апостолам без малейшего упоминания об отсутствии Иуды. Павел описывает этот эпизод так, словно он понятия не имеет о предательстве и самоубийстве Иуды. Можно, конечно, предположить, что он по какой-то причине намеренно обходит эту историю молчанием, но это почти невероятно: её нельзя было замолчать, если она была хорошо известна во всех христианских общинах. Вспомним, что послание Павла источник более ранний, чем евангелия и «Деяния апостолов». И тогда невольно напрашивается один лишь вывод: при Павле сказания об Иуде ещё не существовало, это легенда, возникшая несколькими десятилетиями позже. Мы можем даже догадываться о причинах её возникновения. После разрушения Иерусалима в эллинские города хлынул поток еврейских беженцев. Начали вспыхивать конфликты между ними и приверженцами Иисуса. Мы знаем из Нового завета, что конфликты эти принимали порою очень ожесточенный характер, и именно в такой напряженной обстановке родился легендарный образ Иуды, олицетворяющий евреев и их ответственность за гибель Спасителя. Хорошо известно, что народ часто выражал свои чаяния, надежды и настроения в притчах. В данном случае дело облегчалось тем, что идея и сюжет притчи были уже готовы. Достаточно было обратиться к соответствующим местам Ветхого завета, чтобы на их основе сочинить драматическое сказание о предательстве, жертвой которого пал Иисус.

Ветхозаветное происхождение сказания об Иуде явственно запечатлено в текстах Нового завета. В «Деяниях апостолов», например, Петр говорит следующее: «Мужи братия! Надлежало исполниться тому, что в Писании предрек дух святый устами Давида об Иуде, бывшем вожде тех, которые взяли Иисуса» (1:16). Также и Иисус в Евангелии от Иоанна заявляет, что надлежало исполниться сказанному в Писании, и в доказательство приводит стих из сорокового псалма: «Ядущий со мною хлеб поднял на меня пяту свою» (13:18) — и затем указывает на Иуду, как на предателя, обмакнув в вине кусок хлеба и подав ему. И ничего нет удивительного в том, что и некоторые другие элементы сказания позаимствованы из Ветхого завета почти буквально. Так, например, в Евангелии от Матфея сказано, что Иуда, раскаиваясь в своем поступке, бросил тридцать сребреников в храме, а священники купили за эти деньги землю горшечника под кладбище. А вот что рассказано в книге пророка Захарии: «И скажу им: если угодно вам, то дайте мне плату мою; если же нет, — не давайте; и они отвесят в уплату мне тридцать сребреников. И сказал мне господь: брось их в церковное хранилище, — высокая цена, в какую они оценили меня! И взял я тридцать сребреников и бросил их в дом господень для горшечника» (11:12, 13).

Суд

Въезд Иисуса в Иерусалим должен был обязательно состояться: ведь он предсказан Ветхим заветом. Так изображают дело евангелисты. Жители Иерусалима будто бы приветствовали Иисуса словами одного из псалмов о царе израильском. Даже такая деталь, как то, что Иисус приехал верхом на ослике, была заранее предусмотрена в пророчестве Захарии: «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: её царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной» (9:9). Итак, сюжет сказания о въезде Иисуса в Иерусалим также явно навеян Ветхим заветом, и мы не знаем поэтому, что в нем правда, а что вымысел. Евангелисты образно описывают радостную экзальтацию толпы, поверившей, что Иисус — обещанный мессия и новый царь израильский, который освободит еврейский народ от чужеземного ига. Эти живописные, драматические и эмоциональные сцены явились источником вдохновения для художников, поэтов, музыкантов. Иисус, торжественный и непроницаемый, сидя верхом на ослике, пробирается сквозь толпу среди шума и толчеи. В толпе нашлись энтузиасты, которые приветствовали его как царя» устилали его путь одеждами и зелеными ветками деревьев или, как рассказано в Евангелии от Иоанна, приветствовали его, размахивая пальмовыми листьями. Лука сообщает, кроме того, что всю сцену с возмущением наблюдали присутствовавшие там фарисеи.

А теперь попробуем взглянуть на этот эпизод иначе, с позиции рядового жителя тогдашней Палестины: как он виделся ему сквозь призму его жизненного опыта?

Прежде всего, следует сказать, что во времена Иисуса обстановка в Палестине была отнюдь не идиллическая. Перед разрушением Иерусалима объявилось в разные годы около тридцати пророков, предсказывавших, что мессия из царского рода Давида освободит еврейский народ. Возбужденное мессианскими надеждами население легко откликалось на зов пророков, вспыхивали волнения, которые затем жестоко подавлялись. В ответ на кровавые расправы римлян возникла группировка «зелотов», призывавших к борьбе с римлянами не на жизнь, а на смерть. Террористы, так называемые «сикарии» («кинжальщики»), свирепствовали в городах Галилеи и Иудеи, убивая в уличной толпе захватчиков и их еврейских приспешников.

В довершение всего прокуратором Иудеи был Понтий Пилат, человек грубый и ограниченный, не понимающий психологии населения управляемой им провинции, словом, тупой римский чиновник. Впрочем, народ Иудеи не так-то легко было держать в узде. Гордый своими обычаями и традициями, он отличался религиозным фанатизмом, шовинизмом и мятежностью. По отношению к захватчикам применял тактику саботажа, скрытого сопротивления и непрерывного требования особых привилегий. Не слишком высокую, ибо подчиненную легату Сирии должность прокуратора Иудеи Понтий Пилат занял в 26 году и сразу же вызвал среди своих новых подданных взрыв негодования. Его военные отряды вошли в Иерусалим с императорскими знаками, на которых рядом с орлом виднелось изображение императора. Поскольку иудейская религия запрещала изображение человека в живописи и скульптуре, то это было воспринято как явное намерение осквернить храм. Жители Иерусалима построились в огромную колонну, которая отправилась за 120 километров в Кесарию, к постоянной резиденции прокуратора. Толпы фанатиков, крича и угрожая, окружили дворец, требуя немедленно убрать знаки из священного города.

Пилат в течение пяти дней не выходил к возмущенным людям, надеясь, что они рано или поздно разойдутся. Наконец на шестой день он приказал евреям собраться на ипподроме, вмещавшем двадцать тысяч зрителей. (Развалины ипподрома были обнаружены археологами в шестидесятых годах нашего столетия, и оказалось, что там действительно могло помещаться столько народу.) Пилат пришел туда во главе крупных воинских отрядов и заявил, что не намерен убирать императорские знаки из Иерусалима. Бунтарям он велел разойтись по домам, пригрозив, что в противном случае применит оружие. И для пущей убедительности приказал своим легионерам поднять мечи и приготовиться к атаке. Но тут случилось непредвиденное: евреи не дали запугать себя и все как один бросились на землю, обнажая спины, в знак того, что предпочитают погибнуть от меча, чем отступить. Потрясенный Пилат не знал, как быть. Не мог же он из-за такого пустяка истребить тысячи и тысячи своих подданных. Рим бы ему этого не простил, его бы, несомненно, сняли с должности и вызвали для объяснений. Пришлось отослать войска и обещать евреям, что императорские знаки будут немедленно убраны.

Но Пилат был опьянен властью и слишком вспыльчив, чтобы сделать выводы из этого печального опыта. Поэтому во время его правления то и дело вспыхивали конфликты. Так, например, он велел во дворце Ирода повесить щиты с изображением императора. И опять игнорировал протесты евреев до тех пор, пока приказ снять щиты не пришел прямо из Рима, где на Пилата пожаловались влиятельные евреи. Даже в тех случаях, когда Пилат был прав и старался для общего блага, он не умел избежать столкновений и ссор с подданными. Он решил, например, построить акведук длиною в 37 километров из местности Эль-Аррув в Иерусалим, чтобы обеспечить город питьевой водой. Вполне естественно было возложить расходы по строительству этого сооружения на будущих основных потребителей, то есть жителей Иерусалима. Но убедить их в этом Пилат не сумел и, долго не раздумывая, конфисковал средства, принадлежавшие храму. Священники подняли шум, и в городе вспыхнул новый мятеж. Пилат, как всегда, ответил коварством и насилием: переодетые в штатское солдаты безжалостно расправились с толпой. Иосиф Флавий рассказывает, что очень многие были убиты или изувечены. Легко представить, с какой ненавистью относилось к Пилату еврейское население. Обстановка обострялась ещё и тем, что и еврейская верхушка не пользовалась в народе популярностью. Ирода, четвертовластника Галилеи, из опасения мятежа казнившего Иоанна Крестителя, считали безвольным орудием Рима. Священники составляли мощную, богатую аристократическую касту, далекую от народа и сохранявшую лояльные отношения с римлянами. Тогдашний первосвященник Иудеи Каиафа соблюдал в отношениях с Пилатом полную видимость лояльности и, возможно, именно благодаря этому продержался на своей должности целых восемнадцать лет. Въезд Христа в Иерусалим совпал с приближением праздника пасхи. В Иерусалим и его окрестности стеклись толпы паломников. В этой толчее недолго было вспыхнуть беспорядкам. Сознавая это, римляне и священники усилили бдительность и чрезвычайно подозрительно относились ко всему, что хотя бы отдаленно походило на политическую демонстрацию. Пилат вместе со всеми своими вооруженными силами прибыл из Кесарии в Иерусалим и поселился во дворце Ирода, чтобы оттуда лично следить за порядком. И вот в этой насквозь пропитанной подозрениями и ненавистью атмосфере, когда нервы правителей были напря жены до предела, вдруг появилась странная толпа галилеян, окружавших нового пророка, который ехал верхом на ослике. Из их восторженных воплей явствовало, что пророк — потомок царя Давида и новый царь израильский. Сенсационный слух разнесся мигом, сбежался народ со всех концов города, люди толпились в окнах, облепили крыши. Галилеяне, охваченные мессианским энтузиазмом, бросали под ноги Иисусу свои одежды и зеленые ветки, махали пальмовыми листьями. С этого момента все, что бы Иисус ни делал и ни говорил, было в тогдашней политической обстановке открытым вызовом. Уже самый его демонстративный въезд вызвал у властей опасение, что объявился ещё один из тех галилейских фанатиков, которые выдавали себя за пророков и подстрекали народ к мятежу. Ведь разрешил же он, чтобы его спутники провозгласили его царем. Когда возмущенные фарисеи потребовали от него заставить своих учеников замолчать, он отвечал:

«Сказываю вам, что если они умолкнут, то камни возопиют» (Лука, 19:40). Это было заявление, чреватое серьезнейшими политическими последствиями. Угнетенный еврейский народ искал утешения в мессианских надеждах о возрождении царства Израильского в его былом блеске. И вот теперь здесь, в Иерусалиме, Иисус открыто подтвердил свои мессианские притязания. Объявить себя царем значило прежде всего восстать против римского императора, а кроме того, объявить войну также иерусалимской священнической верхушке. Каковы были подлинные намерения Иисуса, мы не знаем, ибо впоследствии христиане стали изображать трагическое фиаско его миссии в Иерусалиме (ведь даже ученики покинули его) как нечто предрешенное заранее и неизбежное. Нам известно лишь, что с этого момента Иисус действует бескомпромиссно, не считаясь с опасностью, которой себя подвергает. Он заявлял, что в будущее царство божье будут допущены только нищие, обездоленные и кроткие, а гордым, высокомерным, жестоким и богатым, как любимцам сатаны, доступ туда будет закрыт. Он критиковал законы, клеймил религиозное ханжество священников, фарисеев и книжников, пренебрегал ритуальными запретами, касающимися питания и празднования субботы, и, что самое главное, предсказал разрушение Иерусалима, вызвав в городе переполох и возмущение. Однако самым бунтарским его шагом был разгон менял из храма. Это, вероятно, встревожило не только священников, но и римский гарнизон, квартировавший рядом, в крепости Антония, откуда лестница вела во двор храма. Но тут евангелисты начинают явно путаться в своих сообщениях. Ведь римляне, пригнавшие в город все свои войска для наблюдения за порядком, не могли не обратить внимания на мятежные действия Иисуса. И по логике вещей им бы следовало тут же схватить и обезвредить новоявленного претендента на царский престол, тем более что он был родом из Галилеи — пристанища многих других подобных пророков.

Между тем что же происходит по версии евангелистов? Пилат, этот тупой и жестокий римский чиновник, которого трудно заподозрить в снисходительности или халатности в подобных вопросах и который казнил уже многих других пророков, становится внезапно глух и слеп ко всему, что творится в городе. А когда евреи сами приводят к нему на суд Иисуса, обвиняя его в том, что он подстрекает народ к мятежу и именует себя царем израильским, Пилат всячески пытается его спасти. Совершенно очевидно, что сказание евангелистов не имеет ничего общего с исторической правдой. Их версия абсолютно не соответствует характеру Пилата и противоречит всему, что мы знаем о нем от Филона Александрийского и Иосифа Флавия. Тем более что, например, Лука, приводя эту нелепую версию, отлично сознавал, каков был Пилат в действительности. Ведь рассказывает же он о галилеянах, кровь которых Пилат смешал с кровью их жертв (13:1); из этого следует, что Пилат напал на них во время жертвоприношения, а значит, осквернил храм. Тут налицо одна из тех вопиющих непоследовательностей в евангельских текстах, которые неизвестно, чем объяснить: то ли наивностью авторов, то ли тем фактом, что евангелия представляют собой компиляцию из различных, не согласованных друг с другом народных преданий. Итак, согласно евангелистам, на выступления Иисуса прореагировали только евреи, и они же велели стражникам храма задержать его. Правда, Иоанну отсутствие римлян показалось чересчур неправдоподобным, и он среди тех, кто арестовал Иисуса, называет также римскую воинскую когорту, опровергая таким образом утверждения остальных евангелистов, а также и свои собственные о том, что римляне не имели к этому делу никакого отношения.

То, что, по евангельской версии, происходит с Иисусом дальше, — для нас снова сюрприз. Ибо перед синедрионом его обвиняют не в том, что он выдает себя за царя израильского, а в том, что открыто назвал себя сыном человеческим, который сядет по правую руку бога на небесах. Первосвященник счел это таким ужасным кощунством, что разодрал на себе одежды, а члены синедриона приговорили Иисуса к смертной казни, сопровождая свой приговор плевками и ударами. И значит, это был процесс не политический, а религиозный.

Евреи имели право выносить приговоры по религиозным делам, но смертный приговор вступал в силу только после утверждения его римским прокуратором. И вот в случае с Иисусом происходит, если верить евангелиям, нечто совершенно абсурдное. Вместо того чтобы хлопотать перед Пилатом об утверждении вынесенного уже синедрионом приговора, евреи ни с того ни с сего осложняют дело, инкриминируя Иисусу политические преступления. Таким образом они затевают новый суд и требуют от Пилата отдельного приговора, не имеющего ничего общего с теологическим приговором синедриона. И тут евангелисты, к нашему изумлению, изображают Пилата снисходительным, гуманным судьей, который с благосклонностью допрашивает Иисуса, объявляет его невиновным и делает все, чтобы защитить его от ярости евреев.

Вот как это описывает Лука: «И поднялось все множество их, и повели его к Пилату, и начали обвинять его, говоря: мы нашли, что он развращает народ наш и запрещает давать подать кесарю, называя себя Христом царем. Пилат спросил его: ты царь иудейский? Он сказал ему в ответ: ты говоришь. Пилат сказал первосвященникам и народу: я не нахожу никакой вины в этом человеке» (23: 1–4). Нелепость этого рассказа совершенно очевидна. Иисуса обвиняют в поступках, которые относятся к тягчайшим преступлениям против императора, к категории «crimen laese maiestatis» (Преступное оскорбление его величества — лат.), и вдруг римский прокуратор безо всякого расследования, с места в карьер оправдывает его. Этого не мог бы сделать ни один, даже самый милосердный, представитель римских властей, а тем более Пилат. Если бы даже Пилат с точки зрения римского права признал Иисуса невиновным, то в соответствии с тогдашней судебной процедурой он бы выдал его евреям (идя навстречу их требованиям), чтобы те казнили его по своему обычаю, то есть побили каменьями, сожгли на костре, повесили или отрубили голову.

Между тем Пилат подчиняется давлению и угрозам еврейской толпы, и Иисуса предают типично римской казни — распятию, унаследованному от карфагенян и применяемому к рабам и политическим преступникам. Что римляне имели непосредственное отношение к казни Иисуса, доказывает также факт, что даже тело Иисуса пришлось специально испрашивать у Пилата. Вот новое противоречие, обнаружив которое хочется спросить: кто же, в конце концов, виновен в смерти Иисуса — евреи, как утверждают евангелисты, или все-таки римляне? Современные историки указывают ещё на ряд несоответствий в этих евангельских сказаниях. Например, с символическим жестом умывания рук после вынесения смертного приговора Матфей что-то напутал. Это был не римский обычай, а еврейский, и трудно поверить, чтобы такой человек, как Пилат, включил его в свою судебную процедуру.

Суд синедриона над Иисусом давно уже вызывал у историков серьезные сомнения. Прежде всего, возникал вопрос, откуда евангелисты знали все подробности, если на суде отсутствовали даже ближайшие сподвижники Иисуса. Ведь, согласно евангельской версии, все они покинули его и бежали. К тому времени, когда создавались Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, после суда прошло уже несколько десятилетий. А тот факт, что евангелисты так расходятся в изображении множества деталей, доказывает, что они пользовались сведениями из вторых или даже из третьих рук. Матфей и Марк рассказывают о двух судебных заседаниях, первое из которых состоялось вечером, а второе — с утра. Что же до Луки и Иоанна, то они упоминают лишь об одном, утреннем заседании. Авторитеты в области истории иудейского права утверждают, что заседание синедриона после захода солнца, особенно в канун пасхи, когда священники были заняты подготовкой к великому празднику, никак не могло состояться. А крупный протестантский библеист, профессор университета в Геттингене Э. Лозе обнаружил в этом сказании евангелистов целых 27 нарушений судебной процедуры синедриона.

Исходя из этого, некоторые библеисты пришли к выводу, что суд синедриона над Иисусом вообще не имел места. И в самом деле, если убрать из текста отрывок об этом суде, остальная часть сказания евангелистов становится вроде бы даже более убедительной. На след того, что произошло в действительности, нас наводит Иоанн в своей версии. Прежде всего, как нам уже известно, он утверждает, что Иисуса арестовали не только евреи, что в этом принимали деятельное участие также и римляне. А ещё раньше священники на общем совещании решили: «Если оставим его Иисуса так, то все уверуют в него, и придут римляне и овладеют и местом нашим и народом» (11: 48). А первосвященник Каиафа добавил: «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб» (11: 50). Из этого неопровержимо явствует, что Иоанн нечаянно проговорился и выдал то, что замалчивают остальные евангелисты: арест Иисуса был вызван не религиозными, а политическими мотивами. Правящая каста священников, державшая в руках власть и богатства, боялась как огня всяких социальных пертурбаций, которые могли бы послужить Пилату предлогом для репрессий и поставить под угрозу их имущество и привилегии. Иисус же был слишком похож на тех мессий и пророков, которые то и дело появлялись в Палестине, вызывая беспорядки и кровопролитие. Священники наверняка приложили руку к тому, что Иисуса потащили в римский трибунал и приговорили к распятию как политического преступника.

По всей вероятности, именно таков и был подлинный ход событий. Суд синедриона, вставленный в сказание авторами, не позаботившимися о его логической связи с контекстом, ломает своими несоответствиями драматургию основного действия, так что в результате читатель не может разобраться, за что, в сущности, был осужден Иисус: за то, что назвал себя сыном божьим, или за то, что объявил себя потомком Давида и царем израильским.

Кто пустил в ход версию о суде синедриона и откуда вообще возникла подобная идея? Можно было бы предположить, что её выдвинул Марк, а Матфей и Лука лишь повторяют прочитанное у него. Но о процессе пишет также Иоанн, о котором известно, что он не пользовался синоптическими евангелиями. Стало быть, генезис этой идеи надо искать в другом месте. Уже Павел обвинил евреев в богоубийстве. Однако самый суд в таком виде, в каком мы знаем о нем из евангелий, является, очевидно, драматическим воплощением настроений вражды и ненависти к евреям, вспыхнувших в христианских кругах в первые годы после разрушения Иерусалима, когда, в связи с большим притоком в эллинские города еврейских беженцев, начались резкие столкновения и конкурентная борьба между общинами двух родственных религий.

В этой атмосфере споров и взаимных обвинений в среде христиан возникло и укоренилось убеждение, что не римляне виноваты в гибели Иисуса, а евреи, приговорившие его к казни за то, что он явился им как сын божий. Это тяжкое обвинение, которое было поначалу лишь оружием в ожесточенной полемической борьбе, вскоре превратилось в сознании последователей Иисуса в неоспоримый исторический факт. И евангелисты, фиксируя это ходячее мнение, несомненно, считали, что пишут чистую правду. В евангелиях можно даже проследить эволюцию этих антиеврейских настроений. В двух более ранних евангелиях (от Марка и от Матфея) в выдаче Иисуса римлянам и в его казни обвиняются только еврейские первосвященники и старейшины (Матфей, 27: 1; Марк, 15:1). Вероятно, эта версия, хронологически самая древняя, ближе всего к истине. А в двух других евангелиях обвиняются уже не руководители, а все иудеи вообще. В Евангелии от Луки смерти Иисуса требует толпа, собравшаяся перед дворцом Пилата, а в Евангелии от Иоанна сказано, что иудеи увели и распяли Иисуса.

Связана с антиеврейскими настроениями и явственно проступающая в евангелиях тенденция к реабилитации Пилата. В основе этой тенденции лежали изменения, происходившие постепенно в классовой структуре христианских общин. Над беднотой, составлявшей первоначально большинство верующих, брали понемногу верх представители средних, более зажиточных общественных слоев.

Стремясь сохранить в неприкосновенности свой устоявшийся жизненный уклад, эти люди искореняли в христианстве все элементы изначального социального радикализма и всячески стремились убедить римские власти в том, что приверженцы Иисуса всегда были лояльными подданными Римской империи. В эпоху, когда была ещё жива память о кровавом восстании в Палестине, для того чтобы завоевать доверие властей, нужно было прежде всего доказать, что христиане ничего общего не имеют с иудеями, что, наоборот, иудеи были их злейшими врагами, мучившими и убившими основателя их религии.

Нетрудно догадаться, что трактовка характера и поведения Пилата была продиктована насущными апологетическими нуждами. Евангелисты — умышленно или по своей наивности — с поразительной беззаботностью игнорировали неопровержимые исторические факты и подгоняли биографию Иисуса под требования текущей политики. В несколько завуалированной форме это признала сама католическая церковь. В «Догматической конституции о божественном откровении», принятой вторым Ватиканским собором, говорится, в частности: «Святые авторы написали четыре евангелия, пользуясь устными и письменными источниками, трактуя некоторые вещи синтетически или объясняя с учетом положения церкви».

Каждый из евангелистов описывает судебный процесс перед римским трибуналом по-своему, но все варианты объединены общей тенденцией. В них явственно видно постепенно усиливающееся стремление отмежеваться от иудеев и изобразить Пилата защитником Иисуса. Причем дальше всех в обеливании римского прокуратора зашел Иоанн.

В самом древнем евангелии — от Марка — описание суда ещё сравнительно краткое и деловое. Правда, Пилат и тут убежден в невиновности Иисуса, но быстро поддается давлению иудеев, велит Иисуса избить и повести на Голгофу Матфея, которому, как известно, Евангелие от Марка было хорошо знакомо, такой Пилат уже не совсем устраивал, и он дополнил основной рассказ двумя эпизодами, долженствующими показать, что Пилат всячески тянул время и делал, что мог, чтобы спасти Иисуса. Прежде всего, он вводит в повествование новое лицо, о котором не упоминают другие евангелисты, а именно — супругу прокуратора. Эта дама вдруг посылает к Пилату человека сказать:

«Не делай ничего праведнику тому, потому что я ныне во сне много пострадала за него» (27:19). Пилат после этого пытается отстоять Иисуса, но, встретив яростное сопротивление иудейских священников и толпы, капитулирует. И тут Матфей вводит второй эпизод, тоже неизвестный остальным евангелистам, а именно — знаменитую сцену умывания рук. Пилат, совершив символическое омовение, заявляет: «Невиновен я в крови праведника сего; смотрите вы» (27:24). Вводя в повествование этот театральный эпизод, Матфей хотел подчеркнуть, что, несмотря на вынесение смертного приговора, Пилат непоколебимо до конца верил в невиновность Иисуса и сказал это иудеям прямо в глаза. И вдруг в этом месте происходит неожиданный поворот сюжета. Перед распятием Иисуса Пилат, никем не принуждаемый, по собственной воле отдает его на истязание своим солдатам. Тут налицо совершенно нелепое, ничем не объяснимое нарушение логики в изображении Пилата, который в одном месте представлен человеком справедливым, а тут же рядом — безжалостным солдафоном, каковым он и был в действительности. Здесь, несомненно, сквозь созданную Матфеем легенду проглядывает внезапно подлинная история суда и подлинное лицо римского сановника. Лука, наделенный, как мы знаем, более богатым воображением, чем Марк и Матфей, благоразумно избегает этой ловушки. В его версии нет ни слова о том, что солдаты в претории бичевали

Иисуса. Таким образом, Лука устранил последний штрих, нарушавший легенду о невиновности Пилата, и в результате добился того, что все негодование христиан обратилось против иудеев, избивавших Иисуса пред синедрионом. Стремясь снять с Пилата всякую ответственность, Лука рассказывает, что он трижды объявил Иисуса невиновным и трижды пытался спасти его от ярости иудеев. Пытаясь выгадать время, он отправляет Иисуса к Ироду, чтобы тот выяснил, в чем суть его учения. Ирод и его придворные насмехаются над Иисусом, но возвращают его римлянам, облачив в белую одежду, в знак того, что на нем нет никакой вины. Тогда Пилат заявляет иудеям следующее: «Вы привели ко мне человека сего, как развращающего народ; и вот, я при вас исследовал и не нашел человека сего виновным ни в чем том, в чем вы обвиняете его» (23:14). Иоанн отнесся к вопросу о бичевании иначе, чем Лука. Он не вычеркнул этого эпизода, очевидно считая, что этого делать нельзя, поскольку бичевание прочно вошло в традицию Страстной недели. Но он его толкует таким образом, что это не только не бросает тень на Пилата, но, напротив, показывает его в выгодном свете. В Евангелии от Иоанна, как и у синоптиков, Пилат хочет освободить Иисуса и тоже наталкивается на сопротивление евреев. Он приказывает избить Иисуса, но руководствуется при этом не бессмысленной жестокостью, а стремлением спасти его. Он, оказывается, надеялся, что евреи, увидев Иисуса избитым и измученным, пожалеют его и согласятся оставить его в живых. С этой целью он выводит к толпе Иисуса в терновом венце и в багрянице и восклицает: «Се, человек!» Однако его усилия были напрасны. В этой одной из самых драматических и волнующих сцен Нового завета римский прокуратор дважды предпринимает попытку спасти Иисусу жизнь, но евреи, неумолимые в своем озлоблении, кричат: «Распни, распни его!» В конце концов они пригрозили, что пожалуются самому императору. И Пилат, отчаявшись добиться своего, вынужден был объявить смертный приговор. Его продолжали терзать угрызения совести, и в последний момент он ещё с горечью спросил: «Царя ли вашего распну?» На что первосвященники отвечали: «Нет у нас царя, кроме кесаря» (Иоанн, 19:15). О популярности среди христиан Понтия Пилата, как римского чиновника, который обошелся с Иисусом благородно и справедливо, свидетельствует богатая апокрифическая литература. Это, прежде всего, цикл о Пилате, состоящий из семи отдельных, якобы подлинных отчетов, содержащих также четыре письма, написанных будто бы Пилатом к императорам Клавдию и Тиберию. Авторы цикла нам не известны, но это были, несомненно, люди, отличающиеся буйной фантазией и поистине беспредельной наивностью. Впрочем, не следует забывать, что в то время легковерность ревностных почитателей Иисуса, жаждавших побольше узнать о его жизни, тоже не имела границ. Они читали эти байки с таким же благоговением, как и канонические евангелия.

Вот некоторые образчики этой литературы. Один из анонимных авторов рассказывает, что Пилат заинтересовался Иисусом, слушал его проповеди и счел его большим мудрецом. Поэтому, будучи вынужденным под нажимом евреев допросить его, он послал за ним человека, который отвесил ему низкий поклон и распростер перед ним свой плащ. Когда же Иисус ступил на порог дворца, случилось чудо. Императорские знаки в руках дворцовой стражи сами склонились перед ним. Пилат не поверил своим глазам и велел несколько раз повторить эту сцену, но все время происходило одно и то же: императорские знаки, преодолевая сопротивление солдатских рук, склонялись перед почтенным гостем. Тогда прокуратор вскочил со стула и разговаривал с Иисусом стоя. В этом же апокрифе сообщается, что во время суда евреи выдвинули следующие обвинения. Иисус — сын блудницы (автор, несомненно, имеет в виду сплетни, ходившие вокруг Марии), из-за него погибли в Вифлееме первородные младенцы, и — что хуже всего — он исцелял больных в субботу. Двенадцать апостолов выступали свидетелями защиты, и Пилат вдруг воскликнул: «Солнце мне свидетель, что я не нахожу никакой вины в этом человеке!»

В другом произведении этого цикла рассказывается, что к Иисусу благоволили не только Понтий Пилат и его супруга, но и сам император Тиберий. Узнав о его распятии, он впал в ярость, вызвал Пилата в Рим и покарал смертью. Если же кто-нибудь усомнится в том, что этот нелюдимый, мрачный и жестокий император принимал столь живое участие в каком-то неизвестном палестинском пророке, то его сомнения рассеет другой апокриф. Там рассказано, что у Тиберия были личные причины так себя вести. Дело в том, что, когда он однажды заболел смертельным недугом, к его одру явилась Вереника (известная нам тем, что она приложила платок к измученному лицу Иисуса) и исцелила его прикосновением руки. Под впечатлением этого чуда Тиберий стал приверженцем Иисуса и принял крещение. По поводу смерти Пилата преобладало, однако, мнение, что он покончил с собой, причем эта версия подкреплена авторитетом церковного историка Евсевия, сообщающего, что это произошло при императоре Калигуле. Кажется странным, что человек, которого традиция всячески выбеливала, умер все же такой нехорошей смертью, смертью, которая, безусловно, воспринимается как кара. Дело, очевидно, в том, что из сознания христиан нельзя было вытравить тот очевидный факт, что в конце концов Пилат мог предотвратить гибель Иисуса и не сделал этого или из трусости, или по политическим соображениям. Эта вина была на нем, и её нужно было искупить. Были, однако, авторы, пытавшиеся разрешить и эту дилемму. Об этом свидетельствует одно из мнимых писем Пилата к императору Тиберию, найденное недавно, всего несколько лет назад, среди старых бумаг в Ливерпуле. Письмо было направлено в Ватиканский архив на экспертизу и вернулось с заключением, что это апокриф четвёртого или пятого века, причем не исключено, что кое-какие сообщаемые там факты достоверны. Для нас этот документ интересен постольку, поскольку он отражает стремление христианских кругов снять с Пилата последнее порочащее его пятно. В этой версии Пилат предпринимает отчаянные усилия, чтобы спасти Иисуса, но он бессилен перед бушующей еврейской толпой, требующей распятия. В его распоряжении всего горстка солдат-ветеранов, неспособных противостоять массе оголтелых фанатиков. Пилат дважды умолял Рим и наместника Сирии прислать подкрепление, но ответом было глухое молчание. Только на следующий день после распятия Иисуса Пилат, проведя ночь без сна, услышал под утро звуки труб и чеканный шаг солдат. В город вошло двухтысячное войско, но оно прибыло слишком поздно, несчастье уже свершилось.

Читая эту на редкость ловко и убедительно написанную апологию, мы приходим к выводу, что она имела целью обосновать канонизацию Пилата и его супруги. Правда, римская церковь так и не причислила их к лику святых, но в коптских и эфиопских святцах 25 июня значится как день святого Понтия Пилата и святой Прокулы. Как известно, о жене Пилата пишет только Матфей, не называя её имени. Остальные евангелисты не упоминают о ней ни единым словом, из чего напрашивается вывод, что это лицо вымышленное, порожденное фантазией самого Матфея или той средой, где он черпал материал для своего евангелия. В различных легендах содержатся ещё дополнительные сведения, призванные придать черты реальности образу этой женщины. Например, апокриф «Асtа pilata», не ссылаясь ни на какие источники, сообщает, что её звали Клавдия Прокула. Церковная традиция считает её тайной последовательницей Иисуса. Ориген же, например, был другого мнения. В его версии она была прозелиткой иудаизма и, познакомившись с мессианскими пророчествами Ветхого завета, поняла, кем был Иисус. Ещё одну версию мы находим в древнеславянском переводе «Иудейской войны» Иосифа Флавия. Неизвестный переводчик указывает другие мотивы её поведения. Иисус будто бы исцелил её, когда она лежала на смертном одре. А теперь давайте перейдем на более твердую, историческую почву и поинтересуемся, что произошло с Пилатом после того, как его отозвали из Иудеи. Увы, у нас нет ни малейшего доказательства, подтверждающего рассказы о его казни или самоубийстве. По всей вероятности, он продолжал свою карьеру римского сановника, ибо имеются кое-какие данные, что он был ещё потом губернатором одной из римских провинций в южной Галлии. Небезынтересно будет отметить, что во время археологических раскопок в Кесарии найдена каменная плита с высеченным именем Понтия Пилата. Это доказывает неопровержимо, что он действительно пребывал там в качестве римского наместника.

Существует точка зрения, что в действительности Иисус был приговоренным римлянами к смерти мятежником, пытавшимся поднять еврейский народ на борьбу с поработителями и сотрудничавшей с ними жреческой верхушкой. Эта точка зрения отнюдь не нова. Начиная со второй половины восемнадцатого века с ней выступала целая плеяда крупнейших библеистов и историков, в частности известный гамбургский востоковед Г. С. Реймарус, библеист Э. Эйслер, теоретик социал-демократии К. Каутский, знаменитый врач-философ Альберт Швейцер, А. Робертсон — автор известной книги «Происхождение христианства», а в шестидесятых годах нашего века — английский религиовед Ф. Брандон, чьи две обширные, научно обоснованные монографии «Иисус и зелоты» и «Суд над Иисусом из Назарета» вызвали в свое время бурную полемику. Мы не будем тут обсуждать взгляды каждого из названных авторов в отдельности. Охарактеризуем лишь вкратце их общие тезисы и главные линии аргументации. Уже сам по себе демонстративный въезд Иисуса в Иерусалим и заявление, что он царь израильский, было, по их мнению, революционным актом, вызовом, брошенным римлянам и служителям храма. Этим шагом Иисус хотел заставить евреев взяться за оружие; подтверждением этого намерения служит тот факт, что тон его речей становился все более резким и решительным. Да и как иначе можно объяснить этот шаг навстречу верной гибели?

Но главным аргументом этих ученых в пользу их версии является изгнание менял из храма. Они отвергают версию евангелий как совершенно неправдоподобную. Немыслимо, чтобы Иисус мог сам выгнать из храма толпы находившихся там людей, орудуя при этом только веревочной плетью. Ведь порядок в храме охранялся римским гарнизоном, состоявшим будто бы из тысячи солдат, кроме того, в храме были свои стражники, вооруженные палками. Нелепо утверждать, что Иисус кинулся на них с голыми руками и одержал победу. Значит, если весь этот инцидент не является вымыслом, то он происходил совершенно иначе. Можно предположить, что Иисус со своими сторонниками пытался с оружием в руках захватить храм, чтобы парализовать священников и получить выгодный плацдарм для освободительной борьбы с римскими захватчиками. Тогда в его поведении был бы какой-то смысл и логика.

Сторонники этой точки зрения ссылаются на ряд мест в евангелиях, из которых косвенно вытекает, что деятельность Иисуса носила воинственный характер. Мы узнаем, например, что последователи Иисуса на горе Елеонской были вооружены мечами. Видя, что Иисусу угрожает опасность, они спрашивают: «Господи! не ударить ли нам мечом?» (Лука, 22:49). Оказывается, даже ближайший сподвижник Иисуса, апостол Петр, носил под плащом меч, которым он отсек ухо рабу первосвященника, Малху. Возможно ли, чтобы Иисус не знал об этом? Впрочем, и сам Иисус произносит кое-какие фразы отнюдь не миролюбивого звучания.

«Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч» (Матфей, 10:34). «Огонь пришел я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» (Лука, 12:49). «Думаете ли вы, что я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение» (Лука, 12:61). «Теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч» (Лука, 22:36). Апокрифическое Евангелие от Петра, отрывок из которого нашли в 1887 году в местечке Ахмин в Египте, доказывает, что память о мятежных намерениях движения назореев жила ещё некоторое время в христианских общинах. Из канонических евангелий мы знаем, что ученики покинули Иисуса в последние дни его жизни, причем Иоанн рассказывает, что они спрятались за закрытой дверью, опасаясь ареста. И вот Евангелие от Петра объясняет, почему им угрожал арест:

их обвиняли в попытке поджечь храм. Очевидно, высказывания Иисуса об уничтожении храма воспринимались как реальная угроза, а не как мрачное видение пророка. Сторонники гипотезы об Иисусе как вожде восстания утверждают, что он был как-то связан с зелотами — радикальной партией, стремившейся к вооруженной борьбе с захватчиками. Это их фанатизм привел впоследствии к войне с могущественным Римом и к гибели Иерусалима. Большинство зелотов составляли жители Галилеи, не исключено поэтому, что у Иисуса были среди них знакомые земляки или даже родственники; это делает понятным его контакты, а также объясняет тот поразительный факт, что Иисус резко выступает против фарисеев, но никогда не высказывается о зелотах, деятельность которых была тогда одной из самых острых проблем общественной жизни Палестины. Брандон на этом основании делает вывод, что Иисус, если сам и не принадлежал к зелотам, то, во всяком случае, тайно сочувствовал им.

Как бы то ни было, одно не подлежит сомнению: в ближайшем окружении Иисуса был, по меньшей мере, один настоящий зелот — апостол Симон (Лука, 6:15). Кроме того, есть основания полагать, что к партии зелотов принадлежали Петр и его брат Андрей, а также Иуда Искариот, чье имя некоторые толкуют как «Иуда Воитель», а не «Иуда из Кариота». Гипотезу о принадлежности к зелотам трех последних апостолов выдвинул Кульман в своей книге «Иисус и Цезарь». Пищу для размышлений в этом направлении дает и такой факт: в 42 году, то есть примерно через восемь лет после смерти Иисуса, апостолу Иакову, сыну Зеведея и брату Иоанна (не путать с Иаковом — «братом господним»), отрубили голову по приговору царя Агриппы первого. Этот вид казни применялся по еврейскому законодательству только к убийцам. Поскольку трудно предположить, чтобы апостол Иаков был обыкновенным преступником, то, очевидно, он принимал участие в каком-то вооруженном столкновении политического характера, в котором погибли слуги иудейского царя. Итак, не исключено, что также и Иаков принадлежал к национально-освободительному движению зелотов. Нет нужды напоминать, что приведенные выше воинственные высказывания Иисуса резко контрастируют с общей тенденцией евангелий, проповедующих любовь к ближнему, мир, покорность властям. Достаточно для примера сопоставить две фразы из Евангелия от Матфея.

«Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч» (10:34). «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами божиими» (5:9). Другое, не менее странное противоречие касается царства божьего, обещанного еврейскими пророками. Известно, что евреи воспринимали эти пророчества как обещания восстановления независимости и величия царства израильского. Это должен был осуществить потомок царя Давида, который явится и сядет на престол, совершив перед этим социальный переворот, в результате которого бедные возьмут верх над богатыми. «Многие же будут первые последними, и последние первыми», — говорит Матфей (19:30). Итак, первоначально царство божье имело политический, земной смысл. Так понимали его не только жители Иерусалима, встречавшие вошедшего в город Иисуса, но и сами апостолы. Они ведь ссорились из-за мест в иерархии будущего царства (Матфей, 20: 20–28; Марк, 10:35–45), а два ученика из Эммауса, расстроенные и разочарованные, с горечью воскликнули после распятия Христа: «А мы надеялись было, что он есть тот, который должен избавить Израиля» (Лука, 24:21).

И нет ничего удивительного в том, что, согласно синоптикам, Иисус обещает всем тем, кто последует за ним, не только вечную жизнь, но и большие материальные блага, чем у них были до сих пор. В Евангелии от Луки мы читаем:

«Истинно говорю вам: нет никого, кто оставил бы дом, или родителей, или братьев, или сестер, или жену, или детей для царствия божия, и не получил бы гораздо более в сие время, и в век будущий жизни вечной» (18:29, 30). А в Евангелии от Марка Иисус обещает, что его приверженцы получат земных благ, в том числе пахотных полей, во сто крат больше, чем у них было (10:30).

В Евангелии от Иоанна царство божье имеет совершенно иной смысл. Обвиненный перед Пилатом в том, что он именует себя царем израильским, Иисус заявляет: «Царство мое не от мира сего» (18:36). Здесь концепция царства божьего, обещанного лишь в загробной жизни, имеет духовный, эсхатологический характер. Освобожденная от политической актуальности и еврейского национализма, она принимает универсальный характер, становится глубже в теологическом и нравственном отношениях и вместе с тем указывает приверженцам Иисуса путь к компромиссу с римским могуществом.

Возникает вопрос, как могли оказаться в евангелиях столь серьезные противоречия. Робертсон и некоторые другие библеисты пришли к заключению, что в текстах евангелий явственно различимы два слоя, наложенные друг на друга. Самый древний слой, являющийся основой сказаний, повествует всего лишь об одном драматическом эпизоде еврейского освободительного движения, направленного против Рима, царей из династии Иродов и жреческой касты. Его руководителем был галилеянин по имени Иисус, преемник Иоанна Крестителя, казненного за призывы к революции. От этого изначального сказания в тексте остались только жалкие крохи. Остальное было переработано и дополнено более поздними редакторами, пытавшимися доказать, что христианство — мирное движение, не имеющее никакого отношения к еврейским проблемам. Начало этой переработке положил Марк. Тут уместно напомнить, в какое время он создавал свое евангелие. Это было вскоре после кровопролитной иудейской войны, длившейся четыре года и закончившейся разрушением Иерусалима. Триумфальный въезд Тита в Рим с иудейскими пленными и трофеями из Иерусалимского храма вызвал в городе волну враждебности к иудеям, а заодно и к приверженцам Иисуса, которых не отличали от иудеев. В этой атмосфере террора Марк стремился очистить Иисуса от каких-либо подозрений в причастности к восстанию; он, например, умолчал даже о том, что апостол Симон был зелотом. Одним из аргументов, как нам уже известно, было якобы доброжелательное отношение к Иисусу Пилата и слепая ненависть к нему евреев. Возможно, что Марк вносил эти коррективы, искренне убежденный в своей верности исторической правде. Ведь он находился уже тогда под влиянием теологии Павла, который превратил реального Иисуса в божественного спасителя человечества и сына божьего. Инициативу Марка подхватили и продолжили остальные евангелисты, все сильнее подчеркивая миролюбие и трансцендентность Иисуса. Результатом этих манипуляций явились четыре повествования, известные под названием Евангелий от Матфея, Марка, Луки и Иоанна.

Распятие

Этот самый жестокий из всех придуманных человечеством видов казни имеет очень древнюю родословную. На кресте распинали своих преступников вавилоняне, персы, финикийцы и карфагеняне. К чести греков и египтян, надо отметить, что они отвергли этот обычай, чего нельзя сказать о римлянах. Римляне распинали рабов, простолюдинов, а также политических преступников, виновных в мятежах или государственной измене. К римским гражданам этот вид казни применялся лишь в исключительных случаях. Приговоренного прибивали гвоздями или привязывали веревками к вертикальному бревну. У римлян существовали кресты трех видов: «cruz comissa», именуемый также крестом св. Антония, имел форму буквы «Т»;

«cruz immissa», или «латинский крест», выглядел как знак «плюс». И наконец, «cruz decussata», или крест св. Андрея, походил на букву «X». Мы не знаем в точности, на каком кресте был распят Иисус. Из истории известно, что многих смертников перед распятием бичевали. Это было жесточайшее истязание. Палачи пользовались плетьми с прикрепленными на конце оловянными шариками, которые разрывали тело до костей. А чтобы жертва не скончалась раньше времени, число ударов не могло превышать сорока.

По древнему обычаю приговоренный сам нес свой крест на место казни. Но часто случалось, что, обессиленный пыткой, он был не в состоянии это делать. Тогда из толпы зевак назначали кого-нибудь ему в помощь. По мнению историков, крест, сколоченный из толстых бревен, весил около семидесяти килограммов. Иисусу пришлось тащить его метров 600 или 700 по неровной, мощенной булыжником дороге. Неудивительно, что он трижды падал наземь и наконец совсем не мог продолжать путь. Тогда остановили возвращавшегося с поля земледельца Симона Киринеянина и приказали ему поднять крест и нести на Голгофу.

Главной целью распинания было растянуть муки приговоренного на многие часы, а иной раз на целые дни. Мучительная казнь путем распятия вызывала в народе ужас и отвращение. Даже римляне, к которым она не применялась, испытывали эти же чувства. Более того, они пытались клеймить её публично. Цицерон, например, назвал распятие самым жестоким видом убийства. Сенека констатировал с возмущением, что из казненных на кресте жизнь вытекает медленно, капля за каплей.

В первые годы христианства приверженцы Иисуса испытывали глубокое, непреодолимое отвращение к крестному знамению. Несмотря на то, что уже Павел в своей христологии сделал крест символом спасения человечества через жертвенную смерть Иисуса и тем самым — символом окончательной победы христианства, крест долго ещё оставался в их восприятии воплощением чудовищного унижения и смерти. Им трудно было привыкнуть к нему как к символу спасения и новой жизни, поскольку в повседневной действительности он был им знаком как жуткое орудие пытки, как символ смерти, а не торжества. Об этом свидетельствуют, в частности, фрески в римских катакомбах. Там изображены как символы Иисуса добрый пастырь, жертвенный агнец (в соответствии с пророчеством Исаии-3:7 и Иеремии- 11:19), чаще всего — таинственный знак рыбы[19], креста же нет нигде.

Крест как символ Христа получает распространение только в пятом или шестом веке, то есть спустя сто с лишним лет после отмены Константином Великим смертной казни через распятие. Образ креста как орудия палачей к тому времени померк уже в памяти народной и перестал вызывать ужас.

Культ распятого Иисуса родился в странах Ближнего Востока. Тамошние художники изображали на распятиях Иисуса нагим, в одной лишь набедренной повязке.

На Запад этот культ проник через посредство прибывающих в Италию сирийских торговцев и рабов. С той, однако, разницей, что тут Иисус, хотя и распятый, был одет и окружен ореолом божественности. Человеческие страдания не коснулись его. Только в середине Х века, когда в царствование склонного к мистицизму императора Отгона первого и его сына Оттона второго окрепли культурные связи Запада с Византией, распространилось распятие с раздетым, истерзанным Иисусом, погибающим в муках ради спасения человечества. Этот ортодоксальный реализм нашел самое глубокое и яркое выражение в готическом искусстве — скульптуре и живописи.

В 1939 году в Геркулануме было сделано открытие, опровергающее, казалось бы, утверждения историков, что крест так поздно стал символом христианской веры. На стене одного из домов житель этого города довольно неумело вырезал крест. Как известно, Геркуланум погиб при извержении Везувия одновременно с Помпеей в 79 году, и некоторые ученые, в том числе знаменитый французский востоковед Парро, высказали предположение, что крест стал символом христианства уже во второй половине первого века. Однако большинство исследователей не разделяют этой точки зрения. Они справедливо замечают, что человек, нарисовавший крест, не обязательно был христианином. Ведь крест как религиозный символ появился ещё на заре цивилизации. Предметы, орнаментированные различной формы крестами, были найдены среди развалин шумерских и вавилонских городов Месопотамии, в Индии, Сирии, Персии. Он встречается часто даже на горельефах, украшающих строения индейцев в обеих Америках. В Египте крест с кружком наверху был иероглифом, обозначающим понятие божественности. В Заальпийской Галлии, то есть на территории современной Франции, были в ходу монеты с изображением креста, заключенного в окружность.

Знак креста был неразрывно связан с культом природы. И не исключено, что эта древнейшая традиция, глубоко укоренившаяся в сознании поколений, сыграла определенную роль в превращении креста в эмблему христианства.

Французский доктор Жак Бреан заметил, что после отмены казни через распятие люди быстро забыли, как происходила такая смерть. Поэтому, по его мнению, в западном изобразительном искусстве трудно встретить изображение распятого Иисуса, выполненное правильно с точки зрения медицины и науки. Художникам приходилось полагаться на собственное воображение, поскольку не было ни очевидцев, ни достоверных сведений о том времени, когда крест был ещё орудием казни. Впрочем, это мало кого волновало. Евангелисты и художники преследовали одну цель: изобразить распятие таким образом, чтобы оно из горя и унижения превратилось в надежду, в торжество, символизируя новую веху в истории человечества. На кресте висел уже не физически истерзанный Иисус, а сын божий, спаситель мира.

В изображении евангелистов смерть Иисуса становится событием космического масштаба, сопровождаемым целым рядом сверхъестественных явлений.

При этом происходит любопытный процесс: с течением времени в евангелиях количество чудес и их сила растут. У Марка земля утопает во мраке, драгоценная завеса в святая святых Иерусалимского храма рвется надвое. У Матфея чудес уже прибавилось: задрожала земля и потрескались скалы, то есть произошло землетрясение. Кроме того, случилось нечто совсем чудовищное: покойники повыходили из могил, ворвались в город и пугали людей.

Вот что рассказывается в апокрифическом, очень популярном в свое время Евангелии от Петра: наступил такой глубокий мрак, что люди ходили по городу с зажженными фонарями. Это произвело будто бы огромное впечатление даже на врагов Иисуса. Автор апокрифа пишет: «Тогда евреи, старейшины и священники, понимая, какую беду навлекли на себя, стали бить себя в грудь, говоря: горе нам за грехи наши! Грядет суд и гибель Иерусалима», Поистине народная фантазия не знает границ.

Неудивительно поэтому, что даже столь важные для христологии события на Голгофе каждый евангелист изображает по-своему. Вероятно, не будучи очевидцами, они пользовались разными передаваемыми из уст в уста слухами и легендами. Иногда создается также впечатление, что тот или иной автор, стремясь драматизировать повествование или обосновать какой-нибудь теологический тезис, обогащал рассказ плодами собственного воображения.

В качестве примера приведем сцену со злодеями, распятыми по обе стороны от Иисуса. Марк и Матфей, хронологически самые ранние и, вероятно, самые близкие к истине евангелисты, изображают этих злодеев в очень плохом свете, утверждая, что оба они присоединились к священникам, книжникам и старейшинам и вместе с ними насмехались над Иисусом. Лука вводит в эту сцену новую подробность волнующий разговор Иисуса со злодеями, из которого становится ясным, что один из них закоренелый грешник, а второй искренне раскаивается в своих злодеяниях. Диалог между ним и Иисусом заканчивается фразой Христа: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со мною в раю» (23:43).

Лаконичнее всех изображает эту сцену Иоанн. Он лишь фиксирует присутствие на боковых крестах двух злодеев. Чем же можно объяснить тот факт, что переданный Лукой разговор Иисуса с разбойниками, такой важный по своему нравственному смыслу, не нашел отражения в остальных евангелиях? Вероятнее всего, тем, что он в действительности просто не имел места. Это очередная из множества беллетристических выдумок Луки. А вот другое, ещё более загадочное несоответствие, тоже касающееся последних минут жизни Иисуса. Как известно, ученики покинули его в Гефсиманском саду и, если верить евангелистам, не присутствовали при его кончине. Зато женщины, следовавшие за Иисусом с самой Галилеи, оказались более верными и мужественными. Они шли с ним до самой Голгофы и, потрясенные до глубины души, смотрели, как он погибает на кресте. Мы узнаем об этом из сказаний Матфея, Марка и Иоанна, Лука же, как ни странно, вообще не касается этого вопроса. Три первых автора сообщают, что среди женщин были Мария Магдалина и Мария — мать Иакова Меньшого и Иосии. В этом все трое полностью сходятся. Однако Иоанн добавляет ещё одну, весьма существенную деталь: по его версии, у креста находились также мать Иисуса и его любимый, не названный по имени ученик.

Возникает вопрос, кто же говорит правду. Как понять тот факт, что два более ранних евангелиста обходят молчанием такое важное лицо, как мать Спасителя? Тут возможны три ответа: или они это сделали умышленно, или по забывчивости, или же потому, что в действительности её не было на Голгофе.

Есть все основания остановиться на третьей возможности. Ведь известно, что Иоанн меньше всех евангелистов считался с исторической правдой и произвольно стилизовал биографию Иисуса для подкрепления своих богословских тезисов. Скорее всего, надо поверить Марку и Матфею, что мать Иисуса не присутствовала при казни. А раз так, то приходится сделать вывод, что вся эта трогательная и прекрасная сцена, когда Иисус в последние минуты жизни поручает своему ученику заботу о матери, не что иное, как литературный вымысел. О том, до какой степени Иоанн пренебрегал исторической действительностью, свидетельствует тот несколько комичный факт, что в его евангелии римские солдаты ни с того ни с сего в разговоре дословно цитируют Ветхий завет. Раздумывая, что сделать с хитоном Иисуса, один из солдат, например, говорит: «Не станем раздирать его, а бросим о нем жребий, чей будет, да сбудется реченное в Писании: «разделили ризы мои между собою и об одежде моей бросали жребий» (Иоанн, 19:24; Псалом 21, 19). Римский легионер, знающий наизусть иудейское «священное писание», — это, пожалуй, «licentia poetica» (Поэтическая вольность — лат.), слишком смелая даже для Евангелия от Иоанна. Относительно последних слов Иисуса перед смертью у евангелистов также нет единодушия. Здесь совпадают опять версии Марка и Матфея. У них Иисус произносит полную отчаяния фразу, неугасающим эхом звучащую в веках: «Боже мой, боже мой! для чего ты меня оставил?» В Евангелии от Луки Иисус, сохраняя перед лицом смерти больше самообладания и чувства собственного достоинства, говорит с кротостью и упованием: «Отче! в руки твои предаю дух мой». Иоанн же изображает эту сцену ещё по-иному. У него Иисус поручил мать заботам ученика, испил уксуса из губки и, умирая, прошептал: «Свершилось!» А теперь вернемся к кресту: на этот раз не к символу христианства, а к тому настоящему, деревянному кресту, на котором был распят Иисус. Нет, пожалуй, в мире христианина, который бы не слышал о том, что его нашла св. Елена, мать императора Константина. Согласно легенде, благочестивая императрица, жившая примерно в 247–327 годах, совершила на склоне лет паломничество в Иерусалим. Там какой-то еврей отвел её на место, где якобы распяли Иисуса, заверяя, что сведения об этом месте передавались в его роду от отца к сыну. Там начали вести раскопки и с быстротой, какая современным археологам даже во сне не снилась, извлекли из засыпанной пещеры три креста, горсть гвоздей, табличку с надписью «Иисус назорейский, царь иудеев», терновый венец, пику, которой Иисусу прокололи грудь, и губку, с помощью которой его напоили уксусом.

Вопрос о том, на котором из трех крестов был распят Иисус, решили элементарно: смертельно больную женщину клали по очереди на каждый крест, и на кресте Иисуса она моментально выздоровела. Для пущей уверенности тот же эксперимент повторили с умершим мужчиной, и покойник, разумеется, тут же воскрес. Император Константин построил потом на этом месте храм, куда в течение нескольких столетий толпами стекались паломники. Оно и немудрено. В храме (в 614 г. его разрушили персы) кроме названных выше реликвий были выставлены напоказ такие сокровища, как блюдо, на котором якобы лежала голова Иоанна Крестителя, ониксовый бокал с Последней вечери и иссоп, на котором поднесли ко рту Иисуса губку, пропитанную уксусом. Сегодня вряд ли кто-нибудь станет возражать против того, что вся история с обнаружением крестов и реликвий — типичная легенда. Кроме таких доводов, как то, что деревянный крест, пролежав три столетия в земле, неизбежно бы сгнил, обратился в прах, что никто не мог указать Елене место распятия, поскольку Иерусалим был разрушен и надолго покинут населением, существуют и другие, более веские аргументы. В то самое время, когда св. Елена якобы совершила свое открытие, епископом иудейской Кесарии был знакомый нам уже первый историк христианства Евсевий, а епископом Иерусалима — св. Кирилл (315–383). Евсевий занимал должность епископа целых двадцать пять лет и пользовался таким влиянием, что его называли «царем Иудеи». Совершенно немыслимо, чтобы они не встречались лично с матерью императора и не знали, по крайней мере понаслышке, о таком эпохальном для церкви факте, как её открытие. И тем не менее ни тот, ни другой, хотя и посвящали истории христианства очень много места в своих сочинениях, не упоминают об этом ни словом. Причина их молчания нам известна. Учеными неопровержимо доказано, что легенда о св. Елене возникла на целое столетие позже, примерно в то время, когда родился и получил распространение культ креста как символического знака христианства.

Воскресение

Казалось бы, сообщения о столь важном, ключевом для христианства факте, как воскресение, должны быть идентичны, совпадать во всем вплоть до мельчайших деталей. Однако это не так. Уже Лессинг обнаружил в различных версиях этого сказания ни больше ни меньше как десяток непримиримых противоречий. Если бы их рассматривать как свидетельские показания, то ни один суд не мог бы на их основании вынести окончательное заключение. Как показывают исследования, сказание евангелистов о пустой могиле и воскресении Иисуса возникло значительно позднее описываемых в евангелиях событий, оно родилось из веры в то, что Иисус воскрес, обнаружив таким образом свою божественную сущность. В первом послании к коринфянам Павел пишет: «А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна и вера наша» (15:14). Чтобы понять, как могла возникнуть вера в воскресение Иисуса, необходимо помнить об особенностях мышления людей древнего мира. Предположение, что человек может физически подняться из могилы, не было для них чем-то необычным. Это одна из древнейших эсхатологических идей человечества.

Однако непосредственное, прямое влияние на умы ранних христиан в этом отношении оказали верования Египта, Персии и некоторых восходящих к ним сект иудаизма. По представлениям египтян, умершие, после того как Осирис рассмотрит их хорошие и плохие поступки на земле, возвратятся в свои телесные оболочки; поэтому египтяне мумифицировали тела умерших и хранили их в пирамидах или в скальных гробницах. Телесное бессмертие проповедовала также религия Заратуштры, в особенности же митраизм. Являвшийся в первые века нашей эры опасным соперником христианства, митраизм главное ударение в своих догмах делал на обещании воскресения усопших. Что касается иудаизма, то идея физического бессмертия, ведущая, по всей видимости, свою родословную от персидских источников, явственно проступает в пророческих книгах Ветхого завета. Согласно этим пророчествам, когда-нибудь настанет «день Яхве»: страшный суд и новая, счастливая эра в истории человечества. В этот день мертвые поднимутся из могил, чтобы предстать перед судом божьим, который их оправдает или осудит. При этом одни говорят, что все люди воскреснут и предстанут перед судом, другие — что это случится только с иудеями. Есть ещё и такие пророчества, по которым воскреснут одни лишь праведники, остальные же, отягченные грехами, будут обречены на вечное пребывание в «шеоле» — подземном царстве теней.

В пророчестве Исаии говорится: «Оживут мертвецы твои, восстанут мертвые тела» (26:19), а пророк Даниил предсказывает: «И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление» (12:2). Таких цитат можно привести множество. Их обилие говорит о том, как сильно владела умами евреев мысль о смерти и телесном воскресении. Из евангелий известно, что среди евреев распространился слух, будто Иисус — это воскресший пророк Илия или Иоанн Креститель. В Евангелии от Марка говорится: «Ирод же, услышав, сказал: это Иоанн, которого я обезглавил; он воскрес из мертвых» (6:16). На этом фоне нетрудно понять, почему ученики Иисуса так охотно поверили в его воскресение. Это объясняется тем, что они принадлежали к своей эпохе и были во власти её понятий и представлений, а также, и прежде всего, их душевным состоянием после гибели любимого Учителя. Подавленные скорбью, отчаянием и угрызениями совести — ведь они отступились от него в самые тяжелые минуты его жизни, удрученные ослаблением веры в его миссию и невозможностью понять смысл его позорной смерти на кресте, они внезапно воспряли духом и возликовали: Иисус воскрес!

Первой увидела его, должно быть, Мария Магдалина, особенно предрасположенная к подобным видениям. Иисус изгнал из нее в свое время семь демонов, из чего можно заключить, что она временами страдала каким-то психическим расстройством. Психологической науке известно, сколь заразительны такие видения. Произошла как бы цепная реакция, и Иисуса вскоре увидели многие его спутники. Весть об этих встречах с Учителем передавалась из уст в уста. Сердца его приверженцев наполнились надеждой. В такой полной нервного напряжения обстановке даже трезвые и уравновешенные люди часто поддаются внушению и перестают отличать субъективное от объективного, галлюцинации от действительности. Вероятно, именно тогда приверженцы Иисуса начали отождествлять его с мессией, предсказанным Ветхим заветом. В книгах пророков, особенно в пророчестве Исаии, они нашли все, что случилось с Иисусом в его жизни: что слуга Яхве будет отторгнут от живых людей, презренный и униженный, погибнет среди преступников, жертвуя жизнью за грехи человечества, но восстанет на третий день и будет жить между великими и сильными. Их, несомненно, вдохновляло и то, что сказано в пророчестве Осии: «Оживит нас через два дня, в третий день восставит нас, и мы будем жить пред лицем его» (6:2).

Таким образом, распятие оказалось не поражением Иисуса, а его победой, жертвой, заранее намеченной богом. Иисус скоро явится снова, чтобы завести на земле новый, справедливый порядок. Такова была «благая весть», которую с жаром распространяли первые христиане. И народ повсюду: в Иерусалиме и Антиохии, в Дамаске и Эфесе — воспринимал её с величайшей готовностью. Так возникли ростки будущей церкви — первые христианские общины. Чтобы правильно оценить имеющиеся в Новом завете сказания о воскресении, нужно учитывать их хронологию. Они не возникли одновременно, а создавались по очереди на протяжении без малого полстолетия. Самое древнее из них дано в первом послании Павла к коринфянам, написанном в 57 или в 58 году, то есть примерно четверть века спустя после смерти Иисуса, самое позднее — в Евангелии от Иоанна, относящемся к 90-м или 100-м годам. Как мы скоро увидим, каждое из сказаний — новая веха в процессе возникновения легенд об Иисусе. Относительно описания воскресения Христа евангелистами немецкий иезуит Гюнтер Шиве в статье, опубликованной в журнале «Ди штимме дер цайт» (апрель 1966 г.), говорит: «Сказание о воскресении евангелисты переписывали друг у друга, театрально развивая кое-какие туманные намеки, причем они без зазрения совести переиначивали и произвольно переделывали эти и без того мало правдоподобные истории, ставя их на службу своим теологическим, педагогическим и апологетическим целям». Таким образом, единственным источником, достойным внимания, является сообщение Павла, данное в упоминавшемся уже первом послании к коринфянам. В послании сказано: «Ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, то есть, что Христос умер за грехи наши по писанию, и что он погребен был, и что воскрес в третий день по писанию, и что явился Кифе, потом двенадцати; потом явился более нежели пятистам братий в одно время, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые и почили; потом явился Иакову, также всем апостолам; а после всех явился и мне, как некоему извергу» (15:3–8). Отрывок, как мы видим, крайне сух, деловит и лаконичен. И все же в нем содержится много интересной информации. Прежде всего, поражает большое число людей/которым якобы явился Иисус. Этот перечень во многом противоречит версии евангелистов. Откуда у Павла эти сведения? Сам он не дает нам ответа на этот вопрос, ограничиваясь туманным заявлением, что «принял» их, не уточняя от кого. Он не ссылается на столь авторитетных свидетелей, как Петр или Иаков, с которыми он ведь должен был бы в свою бытность в Иерусалиме обсуждать это важнейшее событие. В христианской общине Коринфа нашлись скептики, не верившие в воскресение, и Павел пытается убедить их, направить на путь истинный. Что могло быть лучше для достижения этой цели, чем свидетельство отлично осведомленных и заслуживающих полного доверия апостолов? И раз Павел не воспользовался этим свидетельством, то у нас есть все основания полагать, что не они сообщили ему этот перечень, что он привел в своем послании анонимные слухи, ходившие в кругах христиан. Знаменательно и то, что в приведенном Павлом перечне не названа ни одна женщина. Там нет ни матери Иисуса, ни Марии Магдалины, ни других женщин, присутствовавших при этом событии согласно евангелиям. Поражает также в его рассказе полное отсутствие всех подробностей, столь драматически описанных евангелистами. Нет в нем ни слова о пустом гробе Иисуса, о со вершившихся там чудесах, о встрече с воскресшим Иисусом двух учеников из Еммауса, о Фоме Неверующем, коснувшемся раны Иисуса, о том, что воскресший Иисус ел с апостолами печеную рыбу, пребывал сорок дней на земле и, наконец, вознесся на небо на глазах у своих спутников. Мыслимо ли, чтобы Павел сознательно умолчал обо всем этом? Ведь у него не было никаких причин так поступить. И поэтому остается лишь предположить, что он просто ничего об этом не знал, поскольку все эти повествовательные детали — более поздние легенды, получившие распространение благодаря евангелистам. Павел, ничего не конкретизируя, говорит лишь кратко, что Иисус «воскрес», затем «явился» и ему, и ещё целому ряду лиц. По всей вероятности, здесь налицо явление массовой истерии, религиозного экстаза, сопровождавшегося видениями, и приверженцы Иисуса, пав жертвой собственных галлюцинаций, отождествили затем свои видения с действительным воскресшим Иисусом, то есть произошла конкретизация субъективных ощущений. Начало этого процесса нашло отражение в сказании о воскресении, данном в Евангелии от Марка. Там рассказано, что Мария Магдалина, Мария Иаковлева и Саломия, принеся благовония, чтобы помазать тело Иисуса, нашли гроб открытым и пустым. Внутри гробницы сидел какой-то юноша в белой одежде, заявивший им:

«Иисуса ищете Назарянина, распятого; он воскрес, его здесь нет» (16:6). Дальше юноша сказал, чтобы предупредили апостолов, что Иисус встретится с ними в Галилее. Однако женщины, охваченные ужасом, никому ничего не сказали. На этом кончается сказание Марка, ибо то, что мы читаем дальше (стихи 9-20), можно, называя вещи своими именами, считать обыкновенной фальшивкой. Этих стихов, именуемых в науке «клаузулой», нет, например, ни в Ватиканском, ни в Синайском кодексах. Да и по своему языку и стилю они резко отличаются от остального текста. Поэтому сегодня считается бесспорным, что этот отрывок более поздняя вставка. Её неизвестный автор бесцеремонно приписывает Марку вещи, которые ему и во сне не снились. По этой версии, Иисус явился сначала Марии Магдалине, затем двум не названным по имени ученикам, спешившим в свою деревню, и, наконец, одиннадцати апостолам. Поручив им идти по всему миру и проповедовать евангелие, сам он вознесся на небо и воссел одесную бога. Как мы видим, здесь полно мифологизации и теологии.

Итак, у Марка впервые появляется «пустой гроб», но он не преподносится ещё как явное доказательство воскресения Иисуса. Этот мотив, как мы убедимся, полностью используют лишь последующие евангелисты. У Марка нет ярко выраженных элементов сверхъестественного. У него мы встречаем in statu nascendi (В состоянии зарождения — лат.) цикл легенд, которые в следующих фазах своего развития будут все сильнее подчеркивать значение пустого гроба и реальность воскресения.

Однако пустой гроб как доказательство воскресения оказался палкой о двух концах. Узнав о нем, евреи тут же пустили слух, что ученики Иисуса украли его тело и спрятали в другом месте, то есть обвинили их в обыкновенном мошенничестве.

Отголоском этих слухов является сказание Иоанна, по которому Мария Магдалина, увидев, что камень отвален от гроба, побежала к Петру и другому ученику Иисуса со словами: «Унесли господа из гроба, и не знаем, где положили его» (Иоанн, 20:2). Когда затем ей явился Иисус, она не узнала его, ошибочно приняла за местного садовника и обратилась к нему со словами:

«Господин! Если ты вынес его, скажи мне, где ты положил его, и я возьму его» (20:15).

Родословная этого недоразумения зашифрована, очевидно, в другом отрывке Евангелия от Иоанна, где сказано: «На том месте, где он распят, был сад, и в саду гроб новый, в котором ещё никто не был положен. Там положили Иисуса ради пятницы иудейской, потому что гроб был близко» (19:41–42). Вероятно, под влиянием этого отрывка родилась записанная в конце второго века апологетом христианства, писателем Тертуллианом, легенда о садовнике, спрятавшем тело Иисуса из опасения, что толпы людей, посещающих могилу, потопчут ему грядки («De spectaculis» 30). Более развернутый вариант этой истории мы находим в обнаруженном в Египте коптском тексте под названием «Книга воскресения». Там рассказывается, что садовника звали Филоген и что он был очень предан Иисусу, исцелившему его сына. Встретив на могиле мать Иисуса, он сказал ей следующее:

«Евреи хотели похоронить Иисуса в укромном месте, чтобы его ученики не могли похитить тело. Я предложил им: у меня в огороде есть гробница. Положите его туда, а я буду следить, чтобы его никто не унес. А в душе решил, что, как только евреи уйдут домой, я возьму тело, намажу его благовониями и похороню в другом месте».

Матфей сообщает, что слух о похищении тела Иисусова ходил среди евреев ещё и в его время (28:13–15). Но, судя по словам Марии Магдалины и по апокрифической легенде о преданном Иисусу садовнике, он имел хождение и среди христиан, представляя собою величайшую опасность для новой религии, краеугольным камнем которой была вера в воскресение. Поэтому в борьбе с ним руководители христианства не стеснялись в средствах, и следы их методов нетрудно обнаружить в Евангелиях от Матфея, Луки и Иоанна.

В своем апологетическом пылу, в стремлении рассеять все сомнения как среди христиан, так и среди антагонистов евангелисты, в особенности же Матфей, широко пользовались своей беллетристической фантазией. Но это не была столь характерная для фольклора беззаботная игра воображения, порождающая мифы, сказки и легенды, а целеустремленная полемическая кампания, имеющая целью неопровержимо доказать, что украсть тело Иисуса было делом невозможным и поэтому пустой гроб мог означать только одно: Иисус чудесным образом воскрес. Однако к общей апологетической цели евангелисты шли разными путями. Каждый руководствовался собственной фантазией, и в результате мы находим в Новом завете три сказания о воскресении, во многом противоречащие друг другу и лишенные черт реальности. По Матфею, о похищении тела вообще не могло быть речи, поскольку евреи опечатали гроб и окружили его стражей. Если же он, несмотря на все эти меры, оказался пустым, то вот почему:

Мария Магдалина и «другая Мария» видели своими глазами, как сделалось землетрясение, во время которого сошел с небес ангел господень, отвалил камень от двери гроба и заявил, что Иисуса там уже нет, ибо он воскрес. Вопреки утверждениям Марка, женщины ничуть не испугались и не решили сохранить в тайне это событие. Напротив, они тут же побежали к ученикам Иисуса передать сообщенную ангелом благую весть. В дороге им навстречу вышел Иисус собственной персоной и велел известить апостолов, что он назначает им встречу в Галилее. Матфей рассказывает также, что подтвердить это могли бы люди из стражи, охранявшей гроб, не будь они столь жадны до денег. Они тоже увидели ангела господня и пришли в такой трепет, что были как мертвые. Но потом их подкупили священники, и они стали лгать, рассказывая, что ночью заснули на посту, а ученики Иисуса воспользовались этим и украли тело. Отсюда якобы и пошла сплетня, распространяемая многими поколениями евреев. Лука заходит ещё дальше в своих апологетических усилиях. В его версии уже не один, а два ангела сообщают о воскресении Иисуса. И около гроба находились кроме Марии Магдалины, Иоанны и Марии — матери Иакова ещё другие женщины, чьи имена евангелист не счел нужным назвать. Таким образом, число свидетелей возросло. Согласно Луке, воскресший Иисус не явился двум Мариям, зато с ним разговаривали и поделились пищей два ученика из Еммауса, а потом и апостолы. Иисус, желая их убедить, что он действительно воскрес, поел в их присутствии печеной рыбы и сотового меда. И даже разрешил, чтобы к нему прикоснулись. Мог ли кто-нибудь перед лицом таких доказательств усомниться в воскресении Иисуса?!

Дальнейшую путаницу вносит евангелист Иоанн, предлагая свою, отличную от предыдущих версию истории с пустым гробом. В ней нет речи ни об одном, ни о двух ангелах, Мария Магдалина приходит одна и застает открытый пустой гроб. Петр и «другой ученик, которого любил Иисус», услышав её слова о том, что «унесли господа из гроба», прибежали туда и увидели «одни пелены лежащие и плат, который был на главе его, не с пеленами лежащий, но особо свитый на другом месте» (20:6, 7). Только тогда не названный по имени ученик поверил, что Иисус воскрес, очевидно, считая, что похитители не стали бы терять времени на то, чтобы раздеть покойного и аккуратно сложить его одежду. Итак, Иоанн вводит совершенно новый довод в пользу воскресения.

Кроме того, он приводит и другие, ещё более внушительные «доказательства». Когда Мария Магдалина, скорбящая и заплаканная, заглянула внутрь гроба, она увидела сквозь слезы двух сидящих ангелов в белых одеяниях, а потом, обернувшись назад, заметила самого Иисуса, принимая его, впрочем, поначалу за садовника. Когда недоразумение выяснилось, Иисус сказал ей: «Не прикасайся ко мне, ибо я ещё не восшел к отцу моему; а иди к братьям моим и скажи им: восхожу к отцу моему и отцу вашему, и к богу моему и богу вашему» (20:17). В тот же день он явился также и своим ученикам, а через восемь дней вернулся к ним снова и позволил Фоме, чтобы тот пальцами коснулся его ран. Мы видели, как легенда о воскресении развивается от бесхитростного рассказа о пустом гробе до самого воскресения Иисуса. Процесс этот состоит в том, что к старым подробностям добавляли все новые и новые, стремясь во что бы то ни стало защитить доктрину воскресения как от скептиков в собственном лагере, так и от языческих памфлетистов.

Кампания в защиту этой доктрины продолжалась ещё очень долго. Например, в одиннадцатом или двенадцатом веке неизвестный переводчик «Иудейской войны» Иосифа Флавия на древнеславянский язык добавил в текст вставку, в которой говорится, что гроб Иисуса стерегли не только тридцать римских солдат, но также тысяча слуг священников (5, 5, 4). При наличии такой охраны поистине невозможно утверждать, будто тело Иисуса выкрали из гроба. Вторая тенденция, явственно проступающая в Новом завете, — это борьба в защиту доктрины о телесном характере воскресения Иисуса. Эта доктрина с самого начала христианской эры вызывала у верующих сомнения и возражения. Уже Павлу пришлось противоборствовать этому. В первом послании к коринфянам он пишет: «Если же о Христе проповедуется, что он воскрес из мертвых, то как некоторые из вас говорят, что нет воскресения мертвых?» (15:12). Гражданам Коринфа, воспитанным с детства в духе Платоновой философии, доктрина телесного воскресения казалась просто смешной. В их представлении бессмертной была лишь душа, заключенная в телесную оболочку, как в тюрьму. Смерть означала для них освобождение души от ига материи, очищение человека от всего земного, низменного, злого. Судя по посланию, Павел сознавал всю сложность своей задачи, понимал, как трудно будет переубедить коринфских эллинистов. Он пытается разрешить эту дуалистическую дилемму с помощью запутанного рассуждения о том, что тело воскресшего Иисуса не является возвращенной к жизни земной плотью, а плотью, сотканной из небесной материи. Ибо, как он подчеркивает, «плоть и кровь не могут наследовать царствия божия» (15:50). Однако сомнения христиан в этом вопросе отнюдь не заглохли. Например, во втором послании Иоанна Богослова (67 г.) мы читаем: «Ибо многие обольстители вошли в мир, не исповедующие Иисуса Христа, пришедшего во плоти». Эти скептические настроения находят отражение во всех четырех евангелиях. Из рассказанного там нетрудно понять, что ученики Иисуса не сразу поверили в телесное воскресение учителя, их приходилось убеждать с помощью наглядных примеров. Лука прямо говорит, что, когда женщины принесли апостолам весть о пустом гробе, «показались им слова их пустыми, и не поверили им» (24:11). Ещё в пятом веке влияние этих скептиков на умы христиан было угрожающе большим, о чем свидетельствуют исполненные горечи высказывания двух крупнейших деятелей церкви того времени — святого Иеронима и блаженного Августина. «Даже тогда, когда в Иудее ещё не высохла кровь Христа, нашлись люди, которые не признают, что Иисус Христос пришел во плоти», — жалуется св. Иероним. А блаженный Августин со скорбью отмечает, что доктрина о воскресении все ещё остается тем разделом христианского учения, который отвергают с особенным ожесточением.

Неудивительно, что поборники христианства не жалели усилий для того, чтобы преодолеть скептические настроения и во что бы то ни стало убедить людей, что телесное воскресение Иисуса является бесспорным фактом. В этих усилиях проступает все та же тенденция к нагромождению вымышленных доказательств, какую мы наблюдали в связи со спором о пустом гробе. В результате этих стараний воскресение Иисуса с течением времени принимает все более осязаемый, физический характер. В конце концов дело доходит до того, что появляющийся после смерти Иисус состоит из плоти и крови, он поземному голоден, дважды подкрепляется печеной рыбой, его раны можно потрогать пальцами и т. п. Всю тяжесть единоборства со скептиками взвалили на свои плечи Лука и Иоанн; впрочем, к последнему это относится лишь отчасти, поскольку, по мнению библеистов, заключительная сцена с ловлей рыбы в Тивериадском озере представляет собой более позднюю вставку, написанную каким-то богословом с целью доказать, что Иисус назначил Петра своим преемником на земле. Сегодня, разумеется, невозможно выяснить, чем руководствовались Лука и Иоанн, рассказывая свои совершенно фантастические истории для подтверждения факта телесного воскресения. То ли они, как полемисты, сознательно их выдумывали, то ли с искренним легковерием фиксировали слухи, ходившие в народе. Как бы то ни было, их версия оказала серьезное влияние на христианскую доктрину. В 1215 году Латеранский собор провозгласил догмат, согласно которому в день страшного суда все люди, спасенные или не спасенные, встанут из могил в той же телесной оболочке, что у них была при жизни. Каждый из евангелистов, как мы видели, создавал свою версию воскресения, нимало не заботясь о том, что писали на ту же тему другие. Естественно, что их рассказы разноречивы и непоследовательны. Эти противоречия наглядно показывают, как мало достоверны свидетельства евангелистов даже в таком ключевом вопросе, каковым является в христианском учении воскресение Иисуса.

Церковь учит, что Иисус вознесся на небо. Об этом кратко сообщает автор вставки в Евангелии от Марка, но уже Лука описывает вознесение более подробно: «И вывел их вон из города до Вифании и, подняв руки свои, благословил их. И, когда благословлял их, стал отдаляться от них и возноситься на небо. Они поклонились ему и возвратились в Иерусалим с великою радостью» (24:50–52). Поразительно, что о таком потрясающем событии ни одним словом не упоминают ни Матфей, ни Иоанн. Особенно странным это кажется у Иоанна, который активнее всех наделяет Иисуса чертами божественности. Следует отметить, что в некоторых библейских кодексах текст Евангелия от Луки дан без сцены вознесения. Также и первые христианские писатели, как Климент Римский, авторы «Дидахе»[20], Игнатий Антиохийский, Поликарп и Герм, ничего не рассказывают о вознесении, из чего можно заключить, что при них об этом событии ещё никто не слышал. Оно появляется в сочинениях отцов церкви лишь в четвёртом веке. Поэтому крупнейшие библеисты пришли к выводу, что сцена вознесения у Луки является вставкой, введенной в текст довольно поздно под влиянием легенд, созданных на эту тему верующими.

Глава 5. У истоков христианства

В поисках исторического Иисуса

Евангелия, как мы убедились, не являются биографиями в современном смысле слова. Авторы, создавая их, преследовали апологетические и дидактические цели, стремились доказать, что Иисус — искупитель, предсказанный библейскими пророками. Написанные в течение нескольких десятилетий после его смерти, евангелия воссоздают анонимную устную традицию, складывавшуюся в христианских общинах Африки, Азии и Европы; историю веры в божественную сущность Иисуса, а не историю его земной жизни. Их писали разные люди, по-разному смотревшие на вещи; неудивительно поэтому, что евангелия представляют собою поистине фантастический конгломерат противоречий, недомолвок и расхождений. Это обстоятельство тревожило даже некоторых основоположников христианства. Блаженный Августин, например, заявил: «Я бы тоже не верил евангелиям, если б мне не повелевал авторитет церкви» («Contra Taustum Manichaeum», 25, 1, 3). Лютер занял в этом вопросе ещё более уклончивую позицию, давая своим сторонникам следующую инструкцию: «…если возникнет какая-нибудь трудность относительно Священного писания и мы не сможем её разрешить, то нам просто не нужно касаться этого вопроса вообще».

Все сказание об Иисусе формировалось, как известно, под влиянием веры в великое чудо воскресения. Поэтому, чтобы понять евангелия, необходимо взглянуть на описанные в них события не в той очередности, в какой их излагают авторы, а ретроспективно, с конца, сквозь призму этого чуда. Все события, ведущие к распятию, подчинены главной идее о том, что Иисус был богом, который воскрес. Итак, мы имеем дело не с историей, а с типичной агиографией. Эту тенденцию однозначно определил св. Павел в первом послании к коринфянам: «…мы проповедуем Христа распятого» (1:23). Тот факт, что даже в самых древних сказаниях Иисус-человек превратился в бога Христа, что евангелия покрыты слоями теологических доктрин, породил гипотезу, согласно которой Иисус никогда не существовал, а был лишь мифом, возникшим в умах людей, наподобие мифов в культах Ближнего Востока.

Мифологическую концепцию выдвинул впервые французский исследователь Дюпюи в книге «L'origine des tout les cultes» («Происхождение всех культов», 1774 г.). Её горячим сторонником был знаменитый немецкий ученый Бруно Бауэр (1809–1882). Обратив внимание на отсутствие упоминаний об Иисусе у иудейских и языческих авторов и на вопиющие противоречия в евангелиях, он пришел к выводу, что Иисус никогда не существовал и является плодом воображения. Христианство явилось, по его мнению, отражением идеологии угнетенных классов, в которой слились иудаизм диаспоры, стоицизм и неоплатонизм. Среди более поздних сторонников мифологической концепции следует назвать прежде всего Робертсона, Смита, Калтгофа, Древса, Кушу и Дюжардена. У нас нет возможности подробно рассмотреть их доводы, отметим лишь несколько характерных точек зрения. Итак, Дюжарден считал, что страсти господни — вариант ритуальной драмы, одной из тех, что разыгрывались в религиозных мистериях Ближнего Востока. Немецкий теолог, социалист Калтгоф рассматривал личность Иисуса как персонификацию освободительного движения, возникшего в первом веке нашей эры среди рабов и плебеев Римской империи. А Древс видел в культе Иисуса конечный продукт синкретического процесса, в котором главным элементом был культ умирающих и воскресающих эллинских богов.

Теория о том, что Иисус был историзацией мифа, поддерживаемая в свое время также некоторыми представителями марксизма, сегодня отвергнута уже большинством ученых. Мы не будем приводить сложную аргументацию, выдвигаемую против этой концепции, достаточно сказать, что нет никаких логических причин отрицать историчность Иисуса, поскольку в Палестине того времени подобного рода бродячие проповедники, пророки и мессии были обыденным явлением. В ту пору, когда жил и действовал Иисус, а также до его рождения и после его смерти историки насчитали в Палестине по меньшей мере двенадцать пророков и мессий, более популярных, чем он. Таким пророком был ведь и Иоанн Креститель. Ирод приговорил его к смертной казни именно как опасного агитатора, угрожавшего престолу. Затем появился на арене другой пророк, по имени Февд. По его призыву за ним последовали сотни евреев, которым он обещал остановить воды Иордана, как это сделал Иисус Навин, и перевести их на другой берег, где они будут свободны от гнета римских поработителей. Римские легионеры устроили среди обманутых паломников кровавую резню, а самого Февда поймали, обезглавили и голову с триумфом принесли в Иерусалим. Лишь немногие из этих пророков и мессий избежали насильственной смерти: римляне их обычно приговаривали к распятию как потенциальных вождей еврейского восстания. В древности нередко приписывали крупным деятелям и монархам божественное происхождение. В этой обстановке легко понять, почему так быстро произошло обожествление Иисуса, тем более что большинство его приверженцев воспитывались в атмосфере эллинской культуры, где подобные верования существовали с незапамятных времен. В их восторженных умах совершался процесс мифологизации любимого Учителя, а время создавало вокруг него ореол божественности. Его ужасная смерть на кресте приобретала глубокий эсхатологический смысл и превращалась в потрясающую вселенскую трагедию. Французский библеист Гиньебер писал, что евангелия, хотя и представляют собою продукт массовой экзальтации, имеют все же реальное ядро — историческую личность Иисуса, вокруг которой происходила кристаллизация мифов. И можно считать, что вехами евангельских сказаний является горсть голых фактов из жизни Иисуса. Тем не менее, несмотря на колоссальную работу, проделанную несколькими поколениями ученых, не удалось воссоздать портрет живого Иисуса учителя, свободный от более поздних напластований теологии и сверхъестественных элементов. Рудольф Бультман, с которым мы скоро познакомимся поближе, следующим образом охарактеризовал современное состояние этой области библеистики: «Я теперь твердо убежден, что в настоящее время мы почти ничего не знаем о жизни Иисуса». Что же в этих агиографических сказаниях мы можем все-таки рассматривать как историческую правду? Кармайкл, автор книги «Жизнь и смерть Иисуса из Назарета», утверждает, что, прежде всего, факт распятия. Ибо невозможно предположить, чтобы кто-нибудь из восторженных приверженцев Иисуса мог придумать историю о его столь позорной смерти. Это была просто-напросто жестокая истина, которую пытались сгладить при помощи теологических и эсхатологических толкований.

Однако распятию неизбежно предшествовала цепь событий, приведшая к этому трагическому финалу. Итак, можно считать несомненным то, что Иисус был плотничьим сыном и жил в галилейском городе Назарете до той поры, когда вероятно, под влиянием Иоанна Крестителя — на него внезапно снизошло какое-то религиозное озарение; что он проповедовал в Галилее и Иерусалиме, собирая вокруг себя множество горячих приверженцев, но и наживая врагов; что, как опасный нарушитель общественного порядка, он восстановил против себя религиозные и светские власти, был распят, а после его смерти случилось нечто, заставившее его близких поверить, что он воскрес. Вот и все. Остальное — уже не история, а христология, богословие и мифы.

Как же возникли те сборники сказаний об Иисусе, которые мы именуем евангелиями? Ища ответа на этот вопрос, мы сталкиваемся с так называемой «синоптической проблемой», о которой уже упоминалось в одной из начальных глав. В течение многих столетий толкователи Библии, в частности блаженный Августин, считали, что самым ранним хронологически является Евангелие от Матфея, а Евангелие от Марка представляет собою его сокращенный вариант. Ошибка была обнаружена лишь в девятнадцатом веке в результате критического анализа, которому подвергли тексты Нового завета такие крупные библеисты, как Гизелер, Лессинг, Вельхаузен и другие. Сегодня преобладает мнение, что самым древним является Евангелие от Марка и что из него щедро черпали Матфей и Лука.

Матфей и Лука не только не знали текстов друг друга, но, вероятно, один вообще не знал о существовании другого. Но им обоим, несомненно, было знакомо Евангелие от Марка, и каждый использовал его в своем евангелии. Кроме того, оба они пользовались ещё каким-то источником информации, который не был знаком Марку. Источник этот принято условно обозначать буквой «Q» (от немецкого слова «Quelle» — «источник»). Таким образом возникла гипотеза о двух источниках.

Сначала ученые выдвинули тезис о том, что источником «Q» было некое праевангелие, пропавшее впоследствии. Вскоре, однако, от этой идеи отказались. В настоящее время, пожалуй, нет сомнения, что этим источником являлись приписываемые Иисусу изречения на темы морали и религии. Это так называемые «логии», о которых была уже речь в начале нашей книги. Различного рода бродячие проповедники и учители из лучших побуждений, стремясь возвеличить Иисуса, бесцеремонно приписывали ему краткие изречения, отражающие, скорее, их собственные религиозные и нравственные взгляды. Иногда они придавали им форму притчи или какой-нибудь истории, якобы случившейся с Иисусом в его земной жизни. Количество этих сентенций свидетельствует о том, как популярны они были в ту эпоху, когда создавались евангелия. Они представляли собою весьма существенный компонент устной традиции, и было бы просто странно, если бы Матфей и Лука их не использовали, создавая свой рассказ об Иисусе. Вскоре, однако, исследователи заметили, что Матфей и Лука черпали сведения не только из Евангелия от Марка и из источника «Q» — «логий», но у каждого из них были, кроме того, свои сведения об Иисусе. В конце концов, в результате дальнейшего изучения текста, была принята на вооружение так называемая «гипотеза многих источников», именуемая также «теорией фрагментов». «Теория фрагментов» нашла множество сторонников среди протестантских библеистов во главе с известным теологом, профессором Марбургского университета Рудольфом Бультманом. Бультман продолжил и развил впервые примененный Мартином Дибелиусом, автором книги «История форм евангелия» («Die Formgeschichte des Ewangeliums», 1919 г.), новый метод исследования Библии, так называемую «Formgeschichte», что значит история или критика форм. Своими публикациями, и прежде всего своим основным сочинением «История синоптической традиции» («Die Geschichte der sinoptischen Tradition», 1921 г.), Бультман открыл перед библеистикой новый путь, а достигнутые им на этом пути результаты оказались столь сенсационными и убедительными, что заставили пойти на уступки даже самых рьяных сторонников консервативной библеистики. Здесь не место подробно рассматривать метод Бультмана и все богатство достигнутых им результатов. Мы попытаемся лишь вкратце охарактеризовать то, что является, на наш взгляд, квинтэссенцией метода «Formgeschichte». По мнению Бультмана и его школы, евангелия представляют собою конечную фазу устной традиции, складывавшейся анонимно в христианских общинах. Таким образом, это компиляции, где неизвестные составители объединили в одно целое распространенные тогда изречения, пророчества и притчи, автором которых якобы был Иисус, а также истории о его жизни и о совершенных им чудесах. Критика форм ставила перед собой задачу разделить эти искусственно объединенные литературные материалы, классифицировать их и выяснить обстоятельства, при которых они возникли. Бультман выделил из евангельского текста ряд литературных форм. В частности, так называемые «парадигмы», то есть поучительные сказания, имеющие своей основой какое-нибудь изречение Иисуса; «новеллы», то есть рассказы о совершенных Иисусом чудесах, и известные нам уже «логии». Определение отдельных компонентов в зависимости от их жанра и стиля носило у Бультмана не только филологический характер, а было прежде всего средством к достижению значительно более важной цели. Он пытался, группируя текстовые единицы по их внутренним критериям, воссоздать историю возникновения евангелий до того, как они были записаны. Иначе говоря, это была попытка пробраться путем анализа письменных документов к самим истокам устной традиции, которая, по убеждению Бультмана, содержала ядро «керигмы», то есть учения, проповедуемого первыми христианскими общинами.

Бультман считал, что нельзя воссоздать подлинную картину устной традиции, если рассматривать её в отрыве от исторической обстановки, от социальных условий, в которых она сформировалась. Вопрос этот, однако, чрезвычайно сложен. Евангелия, как подчеркивает Бультман, нельзя назвать литературой в строгом смысле слова. Это не произведения, которым индивидуальные авторы сознательно придали определенную композиционную форму. Они принадлежат к могучему потоку народного творчества, которое подчиняется своим собственным, внутренним законам развития. Это творчество всегда неразрывно связано с народной жизнью и постоянно меняется вместе с ней.

И значит, устная традиция, составляющая основу евангелий, отражала быт древних христианских общин. Её развитие было обусловлено всевозможными насущными нуждами этих общин, их пропагандой, учением и различными бытовыми обстоятельствами. Так, например, для доктринального оправдания каких-нибудь обычаев или религиозных обрядов и церемоний (позаимствованных в результате синкретического процесса из чужих, эллинских и восточных культов) ссылались на подлинные или придуманные по этому случаю изречения Иисуса и случаи из его жизни. Таким образом вокруг него постепенно возникало все больше легенд и мифов, придуманных задним числом для обоснования определенных фактов.

В результате Бультман пришел к заключению, что евангелия представляют собою мифологизированный рассказ о жизни и учении Иисуса и задачей метода критики форм является устранить мифологические наслоения и обнаружить имеющуюся в тексте, очищенную от примесей «благую весть» первых христиан. Он назвал эту операцию «демифологизацией христианства», и этот термин прочно вошел в обиход библеистов. Все евангельские сказания о таких сверхъестественных событиях, как воскрешение умерших, благовещение, непорочное зачатие, воскресение и вознесение, Бультман назвал «мифологическим языком», с помощью которого пытались выразить глубокую веру в эпохальную, неповторимую, спасительную роль Иисуса в жизни человечества.

Поскольку евангелия состоят исключительно из мифов, поскольку мы лишены возможности выяснить, какая действительность стоит за этими мифами, то мы, разумеется, не знаем, каков был подлинный Иисус. В соответствии со своей теорией о мифологическом характере евангелий Бультман пришел к заключению, что Христос религии совершенно не похож на пророка Иисуса, странствовавшего по палестинской земле.

Иисус и его время

Итак, многие библеисты доказали в своих работах, что невозможно воссоздать земную биографию Иисуса. Возникла, однако, школа исследователей, попытавшихся разгадать тайну его жизни и учения косвенным путем — тщательно изучая исторические реалии, которые его окружали и являлись фоном его деятельности. Речь идет о социальных условиях, политической обстановке, нравах, экономике и религиозных культах — словом, обо всем, что, несомненно, влияло как на самого Иисуса, так и потом на его приверженцев. В результате этих новаторских изысканий уже достигнуты интересные результаты, позволяющие нам лучше понять исторические и психологические процессы, которые привели к возникновению и развитию нового религиозного движения в первом и втором веках нашей эры.

Когда читаешь Новый завет, создается впечатление, что, кроме евангельских событий, ничего на свете не происходило. В евангелиях царит специфическая атмосфера деконкретизованных фактов. Благодаря такой манере повествования образ Иисуса непроницаем и загадочен в своих недомолвках, а вместе с тем полон евангельской тишины и кротости, почти идилличен. Между тем эпоха, когда жили Иисус и его ученики, отнюдь не была идиллией. Для палестинских евреев это было трагическое время, время гибели на крестах тысяч и тысяч невинных жертв, невыносимого гнета римских захватчиков, произвола своих царей и иноземных прокураторов, наглости и продажности священников, индивидуального террора, всеобщей анархии и частых кровавых расправ с угнетенными народными массами. Прежде всего, нельзя забывать, что Палестина не была монолитной страной. Напротив, она отличалась большой географической, политической, этнической, религиозной и социальной пестротой. После смерти Ирода Великого его царство распалось, разделенное римлянами на четыре провинции, так называемые тетрархии, управляемые прямыми наследниками умершего царя. С 6 года нашей эры правителем Иудеи и Самарии стал прокуратор, назначаемый римским императором. Вдоль основных торговых путей располагались эллинские города с маленькими еврейскими гетто внутри. Объединенные в федерацию, так называемую Декаполис (Десятиградье), они были совершенно независимы от тетрархов, хотя и подчинялись императору. Своей демократической городской структурой и оживленной торговлей они напоминали ганзейские города средневековой Европы. В Палестине повсюду звучал греческий язык, и не исключено, что Иисус тоже владел им. Даже Иудея, являвшаяся оплотом иудаизма и арамейского языка, не смогла устоять перед влиянием эллинской стихии.

Обстановка в Палестине была чрезвычайно напряженной. В эллинских городах то и дело вспыхивали еврейские погромы, иудеи же, со своей стороны, пользовались любой возможностью для кровавого возмездия. Не лучше вели себя и самаритяне: паломников, шедших из Галилеи в Иерусалим и вынужденных проходить через их территорию, они безжалостно грабили, а случалось, и убивали. Мы уже рассказывали выше о том, что еврейская общественность была разбита на антагонистические секты и политические группировки, отражавшие не только религиозные разногласия, но прежде всего пропасть, которая существовала между богатыми и бедными. Саддукеи — это были главным образом священники, во главе с первосвященником, и богатеи — начальники. Опасаясь за свои посты, власть и состояние, они вели по отношению к римлянам примиренческую политику. О могуществе этой социальной группы можно судить по тому, что в Иерусалиме было двадцать тысяч священников, не считая левитов — служителей храма. Двадцать тысяч священников в городе, все население которого, по подсчетам историков, составляло максимум 120–150 тысяч человек! Иисус, прибывший из далекой Галилеи, славившейся своим мятежным духом, и осмелившийся вести агитацию во дворе храма, не имел в этих условиях никаких шансов на то, чтобы остаться в живых.

Другая крупная иудейская секта — фарисеи — выросла непосредственно из массового народного движения. Беззаветно преданные своей религии, они фанатически верили в скорое пришествие мессии, который освободит их от римского ига. В мессианистском пылу они доводили себя до состояния религиозного экстаза, постились и молились, предсказывая божий гнев и страшный суд. Под руководством разного рода мессий, пророков и шарлатанов они, как саранча, срывались с места, направляясь в пустыню или в освященные традицией районы, вызывая во всей стране суматоху, волнения и беспорядки. Римляне, разумеется, реагировали мгновенно, римские солдафоны убивали, пытали, не делая различия между виноватыми и невиновными, вооруженными и безоружными. Иосиф Флавий рассказывает, что однажды в Иерусалиме распяли сразу две тысячи человек. Неудивительно, что возникли организации зелотов и сикариев (кинжальщиков), объявивших войну не на жизнь, а на смерть римлянам и тем, кто с ними сотрудничал.

В Талмуде сказано, что «Израиль попал в рабство потому, что в стране возникли двадцать четыре разновидности сектантства». Действительно, политические и религиозные группировки боролись друг с другом с невероятным ожесточением, и никто, в сущности, не был уверен в завтрашнем дне. Сикарии убили, например, даже первосвященника Ионатана. Еврейские правители и первосвященники пользовались деспотическими методами управления, в массовых масштабах применяли принудительный труд и держали население в узде с помощью многочисленной армии доносчиков. Иосиф Флавий пишет, что доносчики свирепствовали по всей Палестине, шныряли в толпе в больших и маленьких городах, а плодом их деятельности были частые высылки, аресты и даже казни. Доносительство приняло характер подлинной эпидемии, и смутным эхом этого явления был, пожалуй, образ Иуды, о котором, как уже говорилось, не известно, существовал ли он в действительности или олицетворял собою тогдашнюю мрачную обстановку. Братоубийственная война достигла апогея, когда к Иерусалиму приблизились легионы Веспасиана. Иосиф Флавий сравнил город с обезумевшим зверем, сжирающим собственное тело. Действительно, то, что там происходило, нельзя назвать иначе, как самоуничтожением народа. Вместо того чтобы готовиться к предстоящей осаде, враждующие партии дрались за храм и его сокровищницу, за продовольственные склады и арсеналы. По мнению историка Поуэла Дэвиса, в междоусобицах погибло больше евреев, чем в борьбе с римлянами. Присылаемые в Иудею римские прокураторы рассматривали свою должность прежде всего как источник быстрого обогащения. Они безжалостно грабили подвластную им страну, неоднократно заключали сделки с грабителями и мятежниками, взимая с них плату за свое невмешательство, занимались шантажом, сажая людей в тюрьму, чтобы получить выкуп. Император Тиберий, когда его спросили, почему он оставляет своих наместников на должностях на длительные сроки, сравнивал их с мухами, которые сосут кровь из ран. Если их оставить в покое, они насытятся и перестанут мучить жертву. Если же их спугнуть, налетят другие голодные мухи и пытка начнется снова.

Иудея стонала под тяжестью государственных податей и дани в пользу храма. Английский востоковед Ф. С. Грант, автор книги «Экономический фон евангелий» (Оксфорд, 1926 г.), высчитал, что во времена Иисуса житель Иудеи отдавал на подати и дани от 30 до 40 процентов своего дохода, не считая сумм, выжимаемых у него сборщиками нелегально. Во времена Иисуса на самой высокой ступени иерархической лестницы в Иудее стояли первосвященники. Но они не пользовались у соотечественников моральным авторитетом и политической поддержкой. Назначаемые и по любому поводу снимаемые с должности наместниками римского императора, они были безвольным орудием в руках ненавистных поработителей. Зачастую эту верховную должность могли купить те, у кого было достаточно для этого денег.

В нашей весьма сжатой характеристике той эпохи мы упоминали также события, имевшие место как до рождения Иисуса, так и после его смерти. Читателю это может показаться странным, ибо принято считать, что появление Иисуса было как бы демаркационной линией, разделившей историю Иудеи на две различные эпохи. Но ведь в восприятии тогдашних евреев и римлян это было совсем не так. Выше мы уже показали, что современники Иисуса не придавали такого значения факту его существования. Историю этой страны следует рассматривать как цепь взаимосвязанных событий, имеющих определенное значение для характеристики времени, о котором идет речь. Все, что происходило до и после Иисуса, имело своим источником одну и ту же социальную, политическую, экономическую и религиозную обстановку в Иудее в последние десятилетия её истории. И, например, братоубийственная борьба в храме во время осады Иерусалима, хоть она и имела место спустя тридцать с лишним лет после распятия Иисуса, ретроспективно проливает свет на его время, ибо представляла собой логический финал той же драмы, кульминационное проявление недуга, издавна мучившего еврейский народ.

Не лучше была обстановка и в других районах Римской империи. За фасадом роскоши и великолепия крупных городов Ближнего Востока скрывалась печальная действительность. Социальная верхушка, стремясь удовлетворить свое тщеславие, строила блестящие метрополии за счет безжалостной эксплуатации народных масс. Английский историк Ч. Доусон в своей книге «Очерки средневековой культуры» пишет: «Римская империя и сопровождавший её развитие процесс урбанизации были в действительности грандиозной системой эксплуатации, которая организовала богатства провинций и концентрировала их в руках привилегированных классов». Внутри покоренных народов Ближнего Востока росли противоречия, углублялась пропасть между немногочисленной группой привилегированных граждан и теми, кто нес на своих плечах всю тяжесть государственных расходов, — между земледельцами, ремесленниками и бесчисленной армией рабов. Богатые становились ещё богаче, бедные — беднее. К тому же это была эпоха непрерывных войн, экономических кризисов, падения стоимости денег и эпидемий голода. Например, в 44–48 годах голод свирепствовал почти на всей территории Римской империи.

Положение народных масс становилось в этих условиях невыносимым. И мессианистские идеи иудеев и христиан встречали среди деклассированных социальных низов чрезвычайно благодатную почву. Угнетенная беднота эллинских городов была на редкость предрасположена к приятию учения о спасителе и о «царствии небесном на земле», ибо, казалось, только сверхъестественные силы могут изменить её жизнь к лучшему.

Поэтому количество приверженцев Иисуса быстро росло. Повсюду возникали многочисленные их общины. Христианские общины представляли собой братские товарищества, прибежища для тех, кто ощущал свою нравственную и социальную бесприютность в жестоком и чуждом мире Римской империи.

Из посланий Павла мы знаем, что в эти общины проникали не только достойные и искренне верующие люди. Некоторые искали там главным образом материальную выгоду. Павлу пришлось, например, заклеймить группу прозелитов, которые, ссылаясь на приближающийся конец света, отказывались работать и жили за счет общины. Это не касалось, однако, большинства верующих, которых привлекало в христианстве учение о любви к ближнему и обещание освобождения от земных мук. И что, пожалуй, самое главное — новая религия, делая их братьями среди братьев, помогала им вновь обрести чувство собственного достоинства.

В свете этих фактов и исторический Иисус, и Христос религии предстает пред нами как символ жестокого времени, которое его породило. В его краткой драматической биографии нашли отражение извечные страдания рода человеческого и неугасимая вера людей в окончательную победу справедливости на земле.

Вместо заключения

Христианство не было в истории человечества чем-то исключительным и необъяснимым, не было сверхъестественным явлением. Оно представляет собой, как и все другие верования, определенную веху в развитии общественного сознания в целом и религиозных идей в частности. Его возникновение и эволюция были обусловлены также определенными социально-политическими факторами.

В середине девятнадцатого века основатель теологической школы в Тюбингене, Фердинанд Баур, писал: «Сутью христианства является не личность Иисуса, а абстрактная идея, разработанная в течение столетий, предшествовавших нашей эре». А бельгийский религиовед Кюмон следующим образом подытожил результаты своих исследований: «По мере изучения истории религий Римской империи становится все очевидней, что торжество христианства представляло собой кульминацию долгой эволюции культов». Словом, ни о какой оригинальности и исключительности христианства не может быть и речи. Его родословная явным образом связана с религиозными течениями иудаизма и эллинизма, а также с религиями Месопотамии, Египта, Персии, Индии и др.

Как было показано выше, наши сведения о жизни основоположника христианства Иисуса ничтожны. То, что рассказано о нем в Новом завете, — результат полной мифологизации его личности и учения, лишающей Иисуса каких бы то ни было живых человеческих черт. Он стал одним из типичных образов, повторяющихся в истории различных религиозных культов, потеряв именно то, что стремились в нем подчеркнуть евангелисты: свою единственность и неповторимость.

Послесловие

Перевёрнута последняя страница книги. Перед читателями прошли во всей их противоречивости сказания об основателе христианской религии Иисусе и его ближайших последователях. Автор не ставил своей целью осветить всю историю раннего христианства. Он, по его собственным словам, хотел ответить только на несколько вопросов: «Кто такой Иисус из Назарета — центральная фигура новой религии? Имеются ли доказательства, подтверждающие его историчность? И как случилось, что скромный бродячий учитель, названный своими учениками мессией, похожий на многих других мессий, то и дело появлявшихся в маленькой, далекой провинции Римской империи, стал основателем одной из влиятельнейших религий мира?»

«Сказания евангелистов» адресованы самому широкому кругу людей, интересующихся проблемами возникновения христианства. Эта книга раскрывает перед читателем историческую эпоху, в которую возникло христианство, показывает социальные условия и социальную психологию, оказавшие решающее воздействие на формирование новой религии, знакомит с научным анализом раннехристианских произведений. Она написана живым, ярким языком. Автор не просто анализирует и сопоставляет тексты, в его рассказе действуют живые люди, тесно связанные со своей эпохой и средой и в то же время наделенные индивидуальной психологией.

Популярность хорошо сочетается в книге З. Косидовского с научностью. Автор рассказывает о новых открытиях в области библеистики, приводит точки зрения современных ученых, выбирая самое основное и органически включая его в ткань своего повествования.

Пожалуй, единственное существенное открытие, связанное с личностью Иисуса, мимо которого проходит З. Косидовский, — это недавно опубликованный арабский перевод свидетельства Иосифа Флавия об Иисусе (само это свидетельство, как оно дошло до нас, автор приводит и разбирает на стр. 17). Перевод содержится в рукописи египетского епископа Агапия, написавшего «всеобщую» историю вплоть до Х века. В версии, приведенной Агапием, сказано: «В это время был мудрый человек, которого звали Иисус. Весь его образ жизни был безупречным, и он был известен своей добродетельностью, и многие люди среди евреев и других народов стали его учениками. Пилат осудил его на распятие и на смерть. Но те, кто стали его учениками, не отказались от его учения. Они рассказывали, что он им явился через три дня после распятия и что он был тогда живым; таким образом, он был, может быть, мессия, о чудесных деяниях которого возвестили пророки».

Текст Агапия отличается от текста греческих рукописей Иосифа Флавия прежде всего тем, что воскресение Иисуса предстает в нем не как факт, а как рассказ его учеников; нет там и упоминания о доносах «знаменитейших» иудеев, на основании которых Пилат якобы осудил Иисуса. Текст Агапия может быть переводом подлинных слов Иосифа Флавия; в распоряжении Агапия мог находиться список, которого, не коснулась рука христианского переписчика. Вряд ли епископ стал бы вносить в текст то, что ставило под сомнение божественный ореол вокруг образа Иисуса[21]. Текст Агапия заставляет пересмотреть оценку, данную Косидовским свидетельству Флавия как законченной фальшивке, но к нашим знаниям об историческом Иисусе этот текст прибавляет мало: он свидетельствует только о том, что Иосиф Флавий слышал об Иисусе и его мессианстве. Но об этом было известно и раньше. Иисус для него — один из многих пророков, о которых он упоминает в своей книге.

Если суммировать коротко концепцию З. Косидовского по поводу зарождения христианства, то она сводится к следующему: на рубеже нашей эры и в первые её века обстановка в Римской империи, и в частности в Палестине, была такова, что мессианистские идеи иудеев и первых христиан встречали среди деклассированных слоев населения благодатную почву; народные массы верили, что только сверхъестественные силы могут изменить их жизнь к лучшему. В ту эпоху пользовались популярностью проповедники самых разных религиозных учений, лишь бы они обещали спасение. «Это было время, — писал Ф. Энгельс, — … когда первостепенную роль играли чудеса, экстазы, видения, заклинания духов, прорицания будущего, алхимия, каббала и прочая мистическая колдовская чепуха». (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, с. 475.)

Среди бродячих проповедников и пророков был и некий Иисус, «один из миллионов рабов»; впоследствии под воздействием многих факторов, среди которых не последнее место занимали потребность масс в новой вере и религиозная экзальтация его учеников, возник образ воскресшего спасителя. Другими словами, произошла мифологизация событий жизни некоего реального проповедника. Новозаветные тексты, и в частности евангелия, создавались значительное время спустя после его смерти. Последователи христианского вероучения заполняли собственной фантазией пробелы в биографии Иисуса, основываясь главным образом на пророчествах Ветхого завета (чтобы подтвердить мессианизм Иисуса). Ему приписывались изречения, которые должны были оправдать те или иные обряды, сложившиеся в различных христианских общинах. З. Косидовский убедительно показывает, что новозаветные произведения создавались, с одной стороны» на основе устной традиции, развивавшейся по законам народного творчества, с другой стороны, путем сознательно тенденциозного творчества авторов евангелий. Хотя евангелия написаны не теми людьми, имена которых стоят в их заглавиях, это произведения авторские, и Косидовский раскрывает индивидуальные особенности стилистики каждого из них.

Своего рода историческим ядром евангельских мифов З. Косидовский вслед за многими учеными считает те фактические сведения, которые не только не были нужны для христологии — то есть для создания образа божественного Иисуса, но в известной мере мешали этому и требовали специальных объяснений и обоснований. К таким фактам З. Косидовский относит галилейское происхождение Иисуса, его связь с Иоанном Крестителем, проповедь в Галилее и распятие на кресте наиболее позорную казнь в Римской империи. Рассмотрим, насколько концепция З. Косидовского соответствует выводам советской исторической науки. Если мы так мало знаем об Иисусе, то, может быть, его вообще не существовало? В конце своей книги З. Косидовский упоминает мифологическую теорию, согласно которой никакого Иисуса из Назарета вообще никогда не было и в процессе эволюции христианства происходило развитие образа Христа от бога к человеку. Он не разбирает подробно эту теорию, полагая, что «нет никаких логических причин отрицать историчность Иисуса».

В советской науке нет в настоящее время единой точки зрения по этому вопросу. Целый ряд ученых в течение долгого времени разрабатывали мифологическую теорию (Р. Ю. Виппер, А. Б. Ранович, С. И. Ковалев, Я. А. Ленцман, И. А. Крывелев). Основные аргументы сторонников этой теории можно свести к двум положениям: отсутствию упоминаний об Иисусе у нехристианских авторов первого века нашей эры и эволюции образа Христа от более раннего представления о нем как о боге к наделению этого образа человеческими чертами[22]. С точки зрения сторонников мифологической теории, христианство представляет собой развитие и объединение различных солнечных культов, чье божество подверглось очеловечиванию во втором веке нашей эры.

Однако накопление нового материала (в частности, открытие кумранских рукописей, папирусных фрагментов евангелий, анализ общих законов мифотворчества) побудило некоторых советских исследователей поставить вопрос о возможном историческом существовании Иисуса — проповедника из Галилеи (И. Д. Амусин, М. М. Кубланов, а также автор этих строк). Под влиянием новых данных несколько изменилась позиция и у некоторых сторонников мифологической школы: так, если Я. А. Ленцман в 1958 г. в книге «Происхождение христианства» писал, что научные доказательства отнюдь не свидетельствуют в пользу исторического существования Иисуса, то спустя девять лет в книге «Сравнивая евангелия» он оставил этот вопрос открытым и предостерег от абсолютизации мифологической теории: «Как известно, с середины 20-х годов в нашей науке безраздельно господствовала точка зрения мифологической школы, причем с течением времени признание мифичности евангельского героя стало считаться чуть ли не равнозначным марксистскому взгляду на происхождение христианства. Такое отождествление было неправильным и вредным…»

Нельзя также забывать, что Ф. Энгельс критиковал Бруно Бауэра, одного из основателей мифологической теории, за то, что тот, «как и все, кто борется с закоренелыми предрассудками, во многом далеко хватил через край». В связи с этим Ф. Энгельс отмечает, что у Бауэра «исчезает и всякая историческая почва для новозаветных сказаний о Иисусе и его учениках»[23].

Признание реальности прототипа для образа Иисуса Христа не меняет наших представлений о мифологическом характере основных новозаветных сказаний. З. Косидовский прослеживает процесс мифологизации образа Иисуса, в котором потонули отдельные детали его действительной биографии и сложился культ воскресшего спасителя мира, мало общего имевшего с униженным и распятым пророком из Назарета. Все это не было редкостью в первые века нашей эры[24]. Подобные процессы характерны для переломных эпох истории, когда рушились традиционные системы ценностей и связи между людьми, когда старые боги казались уже бессильными — и то тут, то там возникали культы разных пророков и проповедников, чье учение можно было противопоставить официальной религии. Именно такова была обстановка в Римской империи периода возникновения христианства.

Почему именно учение Иисуса сумело победить все остальные подобные учения? Это зависело от совокупности разнообразных причин, как объективных, так и субъективных. К числу последних нужно отнести не столько деятельность самого Иисуса, сколько его учеников и последователей, внесших в христианство те элементы, которые помогли ему в конце концов стать господствующей религией Римской империи.

Анализируя тексты новозаветных сочинений, З. Косидовский показывает, как шло создание христианских догматов начиная с главного утверждения — о воскресении Иисуса, так как только воскресение делало его мессией, способным помочь поверившим в него людям. Противоречия в евангелиях и различия в их тенденциях дают возможность автору проследить, как в разной социальной и этнической среде вырабатывались варианты легенд, моральные поучения, религиозные догмы, отражавшие мировоззрение каждой такой отдельной группы. При этом читателю следует иметь в виду, что наряду с евангелиями, включенными в Новый завет, существовало большое количество евангелий, отвергнутых церковью (некоторые из них З. Косидовский упоминает), но в свое время почитавшихся наряду с каноническими[25]. Часть этих евангелий была создана раньше канонических, часть — одновременно с ними или позже них; противоречия между всеми этими евангелиями еще более существенны, чем противоречия между евангелиями Нового завета.

Выводы З. Косидовского о компилятивности евангелий отражают господствующую в науке точку зрения. Важно, что он объясняет появление имен учеников Иисуса в качестве авторов евангелий, исходя из психологии их действительных создателей. Психологическая и историческая достоверность — ценное качество книги З. Косидовского — проявилась и в его рассказе об авторах евангелий. Они не просто «фальсификаторы», сознающие недостоверность того, о чем писали, это люди, которые «были глубоко убеждены, что ради пропаганды проповедуемых ими идей, истин они отказываются от личной славы и совершают подвиг благородного бескорыстия. К тому же они не сомневались, что передают в точности мысли тех, перед кем преклонялись и под чьим именем выступали».

К общей оценке евангелий и их источников, данной З. Косидовским, можно добавить, что не все ученые считают Евангелие от Иоанна самым поздним из евангелий Нового завета. Есть мнение, что в этом евангелии прослеживается сходство с кумранскими рукописями (в частности, Иоанн называет христиан «сынами света» — так же, как называли себя кумраниты). Однако это не меняет общей оценки евангелия и только ещё яснее показывает разнохарактерность христианских сочинений на самом раннем этапе развития новой религии. «Логии» изречения Иисуса, фрагменты которых найдены на папирусах, возможно, не сборник поучений, легших в основу разных евангелий, а отрывки из неканонического Евангелия от Фомы, коптский перевод которого был найден в Египте[26]. Далеко не все ученые исключают возможность перевода первоевангелий с арамейского на греческий; во всяком случае какая-то традиция могла быть записана на арамейском языке иудео-христианами, чьи записи потом были использованы авторами канонических произведений[27]. Но каковы они были письменные источники для этих произведений, бесспорно, что в основе всех евангельских сказаний лежит древняя устная традиция.

Существенное место в книге З. Косидовского занимает рассказ о деятельности Павла из Тарса, сыгравшего решающую роль в оформлении христианского вероучения. Автор подробно разбирает его послания и «Деяния апостолов» и делает вывод, что именно Павел начал приспосабливать учение первых последователей христианства к условиям жизни римского общества и сделал возможным распространение новой веры среди неиудейского населения. Иисус был для Павла богом, который воскрес и должен вернуться, чтобы установить царство божие на земле. Павел в изображении Косидовского — живой человек, пылкий проповедник, сочетавший религиозный фанатизм с ощущением практических потребностей людей своей эпохи. Этот образ соответствует посланиям и «Деяниям апостолов»; он соответствует и социальной психологии общества римского Востока. Пожалуй, только отношение Павла к рабству дано в книге несколько примитивно: вряд ли он не призывал к освобождению рабов из-за страха перед римскими властями. «Рабский вопрос» уже стоял в литературе того времени: философ первого века нашей эры Сенека писал, что природа повелевает ему приносить пользу людям, а рабы ли они или свободные, благородного ли происхождения или вольноотпущенники — безразлично. В римском обществе появилось уже сознание, что рабы — тоже люди. Но рабство пронизывало все стороны жизни этого общества. Рабы и вольноотпущенники играли огромную роль не только в производстве, но и в аппарате управления. Связи рабов с господами, вольноотпущенников с патронами (их бывшими господами) составляли важные звенья всей системы общественных связей. Отсутствие рабства могло мыслиться только в утопическом «царствии божием». И Павел решал этот вопрос в соответствии с духом своего времени: «Рабом ли ты призван, не смущайся, но если можешь сделаться свободным, то воспользуйся» (первое послание к коринфянам, 21). Христианство предлагало рабам вместо реальной свободы другое утешение: возможность ощущать себя выше своих господ-нехристиан, жалеть и презирать их.

Интересно показан 3. Косидовским процесс мифологизации событий из жизни Павла: на примере конфликтов в Эфесе польский писатель раскрывает внутреннюю логику автора «Деяний апостолов»: история была для него прежде всего способом проповедования определенных мнений и взглядов. Именно такой подход, типичный для религиозной литературы, заставляет ученых подвергать тщательной проверке не только рассказы о чудесах, но и весь фактический материал, содержащийся в подобного рода сочинениях.

И при анализе евангелий, и при анализе «Деяний апостолов» Косидовский не просто демонстрирует несостоятельность теологической доктрины, но пытается выявить на основе всей совокупности научных данных те действительные события, которые отразились в легендах, и отбросить то, что кажется ему полностью вымышленным. В этом особая привлекательность книги Косидовского: он не только критикует тексты, он воссоздает живую историческую действительность. Реконструкция событий и отношений между новозаветными персонажами ведется З. Косидовским с учетом научного анализа.

На наш взгляд, следовало бы с большей критичностью подойти к излагаемой в книге версии некоторых ученых о бунтарстве Иисуса. Опасность его проповеди для власть имущих заключалась не в призывах к социальному перевороту, а в том, что эта проповедь меняла шкалу духовных ценностей того времени. Иисус (в передаче евангелий) обращался к изгоям, к людям независимо от их происхождения, официального положения, богатства, обладания книжной премудростью. Эту особенность отмечает и З. Косидовский, когда он пишет, что христианство стало прибежищем для тех, кто «ощущал свою нравственную и социальную бесприютность в жестоком и чуждом мире Римской империи».

Критический анализ новозаветной литературы играет важную роль в утверждении научных взглядов на происхождение христианства, его многовековую историю, в выявлении земных корней этой религии. Само собой разумеется, что попытки обобщения научных исследований Нового завета и их популяризация очень актуальны для пропаганды научного атеизма. И этим прежде всего определяется интерес к книге Зенона Косидовского.

Доктор исторических наук И. С. СВЕНЦИЦКАЯ.

Примечания

1

Синедрион — высшее иерократическое учреждение в Иерусалиме с судебными и политическими функциями в I в. до н. э.- I в. н. э. Наряду со жречеством в нем заседали представители светской аристократии. Во главе синедриона стоял первосвященник. Во времена римского владычества смертные приговоры, вынесенные синедрионом, подлежали утверждению римских властей.

2

Апокрифы — досл. тайные (греч.); так назывались непризнанные церковью христианские сочинения. Существуют также ветхозаветные апокрифы — произведения, не включенные в библейским канон.

3

Фарисеи и саддукеи — общественно-религиозные группы в Иудее (II в. до н. э. — II в. н. э.). Отличались друг от друга политической ориентацией (саддукеи поддерживали римлян) и толкованием некоторых догматов (в частности, фарисеи верили в воскресение из мертвых, которое саддукеи отрицали).

4

Даты создания тех или иных новозаветных произведений точно не установлены. Ряд ученых считает самым древним новозаветным сочинением послание к фессалоникийцам и относит его к 54 г. н. э. Ф. Энгельс рассматривал Апокалипсис как самое древнее произведение Нового завета; на основании тщательного анализа текста, используя достижения библейской критики, он датировал Апокалипсис 68–69 гг.

5

В науке существует точка зрения, что первые записи изречений Иисуса и некоторых ранних евангелий, не вошедших в Новый завет, но использованных его авторами, были сделаны по-арамейски (разговорный язык Палестины того времени).

6

Ватиканский и Синайский кодексы — древнейшие списки Нового завета, сделанные на пергаменте; относятся к IV веку н. э.

7

Христиане уже в третьем веке отказались от свитков и писали на отдельных листах, сшивая их наподобие современных книг. Проповедникам было несравненно легче найти нужную цитату, записанную на листке, чем на неудобном свитке, который приходилось иной раз в поисках нужного места разворачивать до самого конца. К тому же такие рукописные книги-кодексы были более емки и экономичны, поскольку листы в них, в отличие от свитков, можно было исписывать с двух сторон.

8

Церковная традиция — изложение основных событий биографии Иисуса, как они представлены в Новом завете и у церковных писателей.

9

Мытарь — сборщик податей.

10

Протагонисты — досл. первые в состязании (греч.), здесь — первые последователи христианства.

11

Гностицизм — религиозно-философское направление, распространенное в первые века нашей эры. Существовали христиане-гностики, которые рассматривали Иисуса не как бога-человека, а как воплощение логоса (разума, духа). Название происходит от греческого слова «гносис» — знание. Для гностиков познание — мистическое слияние с божеством.

12

Евхаристия — причащение.

13

Агиография — распространенный жанр христианской литературы — жития святых.

14

Левиты — служители храма у древних евреев. По библейскому преданию — сыновья Левия и все их потомство, на которое была возложена служба в храме.

15

Софисты — греческая философская школа, возникшая в V в. до н. э. Софисты занимались преподаванием риторики и философии.

16

Сочельник — канун рождества. Название происходит от сочива (зерна, размоченные в воде), которое в этот день употребляют в пищу верующие.

17

Стигматизм — явление истерии и нейровегетативных нарушений на почве религиозной экзальтации. На теле стигматика появляются красные пятна и раны в тех местах, где были якобы раны у Иисуса, распятого на кресте. (прим. пер.)

18

Шабат — субботний отдых у евреев. (прим. пер.)

19

Этот символ христианства возник, по-видимому, из недоразумения: христиане истолковывали начальные буквы греческого слова «ихтюс» (рыба) как «Иисус Христос сын божий, спаситель» (по-гречески — «Иисус Христос теу юйос сотер»).

20

«Дидахе» — раннехристианское сочинение (середина второго века) с описанием доктрины и религиозных обрядов так называемого постапостольского периода.

21

Подробнее об этом тексте см.: Кубланов М. М. Возникновение христианства. М., 1974, с. 67–69

22

Более подробно об этой теории см.: Крывелев И. А. История религии. М» 1975, том 1.

23

Маркс К… Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 474.

24

Сатирик II в. н. э. Лукиан рассказывает, например, о некоем странствующем философе Перегрине, чьи проповеди не имели особого успеха при жизни; в конце концов он кончил жизнь самоубийством, бросившись в костер. Перед этим он заявил, что хочет научить людей мужественно переносить смерть. Гибель Перегрина произвела впечатление большее, чем его деятельность. Нашлись люди, которые говорили, что видели Перегрина после сожжения с венком на голове (тоже вариант воскресения!). «А я уже знаю, — добавляет Лукиан, — что скоро будет поставлено множество изображений Перегрина» (О кончине Перегрина. Лукиан. Сочинения. М. — Л., 1935, том 2, с. 483).

25

Особые евангелия были у иудео-христиан, у христиан-гностиков. Из последних полностью дошли до нас три — Евангелие от Фомы, Евангелие от Филиппа и Евангелие Истины. Они были обнаружены в Египте в районе Наг-Хаммади в сороковых годах нашего века.

26

Перевод этого евангелия см. в работе М. К. Трофимовой «Рукопись из Наг-Хаммади», в кн.: Античность и современность. М., 1972.

27

Возникновение евангелий рассмотрено в книгах: Ленцман Я. А. Сравнивая евангелия. М., 1967; Кубланов М. М. Новый завет: поиски и находки. М., 1968.

Content

Зенон Косидовский
Сказания евангелистов

От редакции

От автора

Глава 1. Один из миллионов рабов

Что знали римляне об Иисусе из Назарета?

А что знали об Иисусе евреи?

Молчание и наветы

Глава 2. Новый завет и его предполагаемые авторы

Евангелисты писали по-гречески

Папирусы и их значение

Сорок лет господства устной традиции

Почему мытарь Левий не написал мемуаров?

Кем был евангелист Марк?

Лука — верный друг Павла

Иисус святого Иоанна

Глава 3. Деяния святых апостолов и послания

Авторы посланий

Чрезвычайно важное тридцатилетие

Огненные языки

Драма Анании и Сапфиры

Страсти св. Стефана

Борьба за идею христианства

«Эллинисты» и другие

Как св. Павел стал апостолом

Антиохия — вторая столица христианства

Загадка «Иерусалимского собора»

Необыкновенные приключения Павла

«Я иудеянин, родившийся в Тарсе…»

Жизнь оказалась сильнее

Павел на третьем небе

Полный противоречий и парадоксальных настроений

Вымысел и правда

Глава 4. Иисус — загадочная личность

Каков был внешний облик Иисуса?

Где, когда при каких обстоятельствах родился Иисус?

Иисус и его семейство

Иисус и Иоанн Креститель

На горе Елеонской

Суд

Распятие

Воскресение

Глава 5. У истоков христианства

В поисках исторического Иисуса

Иисус и его время

Вместо заключения

Послесловие

Примечания