Ирина Цветкова

Жребий судьбы

ЧАСТЬ 1

Свет в ресторане был приглушён. Ксения в гримёрке готовилась к своему выходу. Ресторанная певица сама наложила себе грим, осмотрела себя в зеркале, поправила перья, провела рукой по блёсткам. Вроде всё в порядке. Теперь осталось только подождать, пока Антон Кузьмич, распорядитель, вызовет её в зал.

Ксения Никитина выступала под псевдонимом Алмазова. Её очередь была после братьев Орешниковых, которые были вовсе никакие не братья, а просто вместе свели посторонних людей, которые исполняли куплеты и частушки. Обычно они выступали после Ксении, когда публика уже навеселе, но сегодня её попросили поменяться. Ей было всё равно. Директор ресторана, видя, что один из «братьев», Любомир Касторников, входит в запой, понимал, что чем раньше его выпустить на сцену, тем трезвее будет артист. Если додержать его как обычно, то после выступления Ксении, когда его выход, он будет уже пьян, хоть и стараются отнять у него всё хмельное, обыскивают гримёрку, но он всё равно как-то находит способ глотнуть горячительного зелья.

Ксения ещё и ещё раз проверила, всё ли у неё в порядке со сценическим костюмом. Хотя на самом деле беспокоил её не костюм. Там, в зале, должен сидеть один молодой человек…

Он часто приходил в этот зал. Она давно заметила его. Как ей показалось, и он смотрел на неё. Нет, конечно, ничего удивительного здесь нет, все зрители смотрят на артистку. Но ей казалось, что он не сводит с неё глаз и взор его особенный. Ни словом, ни взглядом Ксения не могла показать, что ей нравится молодой офицер, но пела она, каждый раз выходя на ресторанные подмостки, только для него. И даже когда она получала от него корзины цветов, не смела дать ему понять, что и он ей нравится.

Бедная девушка, зарабатывающая себе на жизнь пением, не имеет права на чувства. Она должна дорожить местом и репутацией. Мужчины приходят и уходят, сколько их ещё будет в этом зале и в её жизни, а работа у неё пока одна. Если она её потеряет, то надеяться ей не на кого. Ей никто ничего в этой жизни просто так не даст. Ей надо самой зарабатывать, завоёвывать… Тем более, если она мечтает перейти из ресторана на театральную сцену.

О сцене Ксения мечтала всегда. Когда в детстве к ней приходил мсье Дюбуа давать уроки музыки, он первым заметил её удивительный вокальный дар.

– Если эта девочка не погубит свой талант замужеством, – говорил он её родителям, так и не избавившись от французского акцента, – она станет великой певицей. Ей будут рукоплескать все столицы мира!

В её детстве было всё: был большой дом в центре города на Эрделевской, было загородное имение, был свой пони, был белый рояль и рождественские ёлки… Было замечательное, прекрасное детство. Но всё кончилось неожиданно и нелепо. Её отец, Александр Прокофьевич Никитин, был большим поклонником азартных игр. По-первах ему везло, но потом начались неудачи. Маленькая Ксения сначала не обращала внимания на то, что из дома исчезают ценные вещи. Время от времени приходили какие-то люди, уносили мебель. Девочка не придавала этому значения: уносят – значит так надо. Но когда забрали её любимый белый рояль, она рыдала безудержно и неистово. Делу это не помогло. Белый рояль исчез из её жизни навсегда. Как, впрочем, и всё остальное. Пытаясь отыграться, Никитин потерял всё. У них не осталось даже крыши над головой. Поняв, до чего он довёл свою семью, отец покончил с собой.

Ксюша с матерью оказались без средств к существованию в сырой, полутёмной комнате. Её мать, Аделина Ивановна, светская красавица с красивым бархатным голосом (который и унаследовала Ксюша), не вынесла таких бурных перемен в своей жизни, вскоре зачахла и умерла. Осиротевшую Ксению определили в детский приют. Она оказалась в приюте для девочек, где все ходили в одинаковых платьишках и были одинаково коротко пострижены.

Спустя годы, выйдя из стен приюта, Ксения понимала, что на приличное замужество ей надеяться не приходится. На театральную сцену с её коротко стрижеными волосами и ситцевым приютским платьицем – тоже. Чтобы прийти на прослушивание в театр и добиться успеха, надо было отрастить волосы, купить красивую одежду. А для этого надо было найти работу, снять жильё…

– Мадемуазель Ксения! Ваш выход, – вывел её их задумчивости голос Антона Кузьмича.

Она поднялась, бросила последний взгляд на себя в зеркало и пошла следом за ним.

– Уважаемые господа! А сейчас для вас поёт звезда ресторана «Глициния». Несравненная! Блистательная! Очаровательная! Восхитительная! Дивная! Божественная! Единственная и неповторимая Ксения Алмазова! Прошу любить и жаловать, господа!

Ксения вышла под шквал оваций. Здесь её любили. Она исполняла романсы. Когда она начинала петь, люди переставали жевать, оставляли ножи и вилки и не сводили с неё глаз. Она зачаровывала всех своим голосом. Даже официанты переставали сновать по залу. Но она глазами искала одного-единственного человека. Он здесь. Значит, всё в порядке, день прожит не зря. Она не знала даже его имени, но ей достаточно было всего лишь увидеть его и почувствовать себя счастливой оттого, что он слышит её пение. Никто, ни один человек в этом зале не догадывается, что поёт она лишь для него одного. В том числе и он сам об этом не знает. Ксения понимала, что не может рассчитывать на взаимность со стороны молодого человека и единственное, на что имеет право – это петь для него. Знать, что он слышит её голос, видит её саму – этого ей достаточно. Ни на что большее она не имеет права.

После романсов у неё был второй выход с программой варьете. По закону жанра Ксения под конец выступления с бокалом шампанского в руке оказывалась на коленях какого-нибудь мужчины, обнимая его и накидывая на него своё боа. Каждый раз она боролась с собой, желая плюхнуться на колени объекту своего интереса. Но усилием воли она отклоняла эти мысли: вдруг он подумает, что она – легкомысленная особа. Вот и сегодня Ксения мысленно поспорила сама с собой, в очередной раз подумала, что можно бы один раз рискнуть (в конце концов, он же видит каждый раз, как она садится мужчинам на колени, ничего такого не случится страшного, если однажды она сядет к нему. Чёрт возьми, она же артистка! Это всего лишь роль). Но благоразумие вновь отвело все доводы. Этот молодой красавчик в погонах не должен догадаться, что она, Ксения Алмазова, к нему неровно дышит.

…Закончив номер, Ксения подняла глаза… и встретилась взглядом с тем, о ком думала все последние недели. Она была у него на коленях. У неё от ужаса перехватило дыхание, и она убежала за кулисы, забыв своё боа на его шее.

Ресторанный зал взорвался аплодисментами. Смущённая Ксения не хотела выходить на поклон, но Антон Кузьмич буквально за руку вытащил её из гримуборной.

Ксения вышла к публике и поклонилась.

– Перья свои забери! – послышались нетрезвые голоса. В зале стоял звон бокалов, слышалось цоканье вилок и ножей о тарелки. Ксения игривой походкой подошла к столику, где сидел молодой офицер, по-кошачьи цапнула своё боа и пошла к выходу за кулисы, по пути щекоча носы мужчинам перьями своего боа.

Уже зайдя в гримёрку, она с ужасом обхватила голову руками: «Боже, что он обо мне подумает?» А что он, собственно говоря, должен подумать? Она всего лишь ресторанная певичка. Кому есть дело до неё, сироты, вынужденной зарабатывать себе на хлеб насущный? Разве этот красивый холёный офицер когда-нибудь снизойдёт до того, чтобы заговорить с ней?..

– Ксения Александровна, вы сегодня, как, впрочем, и всегда, были неподражаемы! – похвалил её Антон Кузьмич. Ещё он сказал, что сейчас ей принесут ужин.

– Нет, не надо, – стала отказываться Ксения. – Мне сегодня кусок в горло не пойдёт.

– Возражения не принимаются, – ответил ей распорядитель ресторана. – Нам нужна здоровая певица. Поэтому я лично слежу за вашим режимом питания.

Когда она смыла грим и переоделась, он заставил её проглотить ресторанный ужин. Потом она направилась домой. На сегодня её рабочий день был окончен.

– Пока, Кузьмич, до завтра.

По дороге к выходу она прощалась с встречавшимися ей на пути работниками ресторана «Глициния». У них трудовая вахта в самом разгаре, а ей предстоит идти одной по тёмным, ночным городским улицам. Одни граждане уже спят в своих постельках, другие пируют в ресторанах, а она, Ксения Никитина, она же Ксения Алмазова, тихонько побредёт одна в свою съёмную квартирку. И никому нет до неё дела – ни городским мещанам, мирно спящим у себя дома, ни веселящимся посетителям ресторана «Глициния», которые ещё несколько минут назад бурно аплодировали ей.

Толкнув входную дверь, Ксения шагнула в черноту ночи. И тут же отшатнулась, увидев мужскую фигуру. Незнакомец приблизился к ней.

– Разрешите вас проводить домой, сударыня? – произнёс он.

У Ксении бешено заколотилось сердце. Она узнала этого человека. Это был ОН!

Молодой человек хотел было предложить, чтобы она взяла его под руку, ведь в темноте идти опасно и неудобно, но потом подумал, что неприлично незнакомой девушке предлагать свой локоть.

Ксения не верила тому, что с ней происходит. Неужели это на самом деле? Молодой, красивый, статный офицер, ежедневно приходящий в их заведение, человек, с которого она глаз не сводит – и вот он, рядом с ней, провожает её домой?.. Это явь или сон?

А он разговаривал с ней красивым мягким голосом. Она молчала, боясь нарушить идиллию. Пусть говорит, она будет слушать, чтоб запомнить этот вечер на всю жизнь. Ведь такое больше не повторится, была уверена она.

– Меня зовут Павел. Я давно обратил на вас внимание. Вы удивительно красивая девушка и потрясающе талантливы…

Как быстро они пришли к дому! Ей хотелось идти долго-долго, всю ночь, а они пришли, казалось, за одно мгновение.

– Вот я уже и дома, – сказала Ксения. Ей вовсе не хотелось расставаться, она не желала прощаться, но у неё не было причины задерживать этого человека. Правила приличия не позволяли ей продолжать разговор ночью, на улице с едва знакомым мужчиной. Ей пора было домой.

– До свидания, – сказала она.

Павел с явным сожалением ответил:

– Что ж… А вы за всю дорогу не проронили ни слова. Вы не хотели со мной разговаривать?

– Нет, что вы! Просто… просто я устала и горло болит от нагрузки. Я же зарабатываю себе на жизнь горлом, оно у меня натруженное.

– Ах, да, простите, я совсем забыл! А я подумал было, что моё общество вам неприятно.

– До свидания, – ещё раз сказала Ксения, в уме лихорадочно ища причину задержать Павла.

– Я смею надеяться ещё на одну встречу? – несмело спросил он. – Вы позволите завтра проводить вас до дома?

После некоторой паузы, как бы подумав, Ксения игриво ответила:

– А, пожалуй, позволю.

Павел взял её за руку и прикоснулся к ней губами. Что-то незнакомое, трепетное, волнующее пробежало по её телу. Она вырвала руку и убежала. Поднявшись в свою квартиру, она вошла в неё и, не включая света, боясь спугнуть свои новые чувства и ощущения, смотрела из окна на Павла. Он постоял, потом повернулся и пошёл. Глядя вслед его удаляющейся фигуре, Ксения подумала: «Кажется, я влюбилась. Вот некстати-то!»

Как ни сопротивлялась Ксения своей нечаянной любви, ничего у неё не вышло. Вопреки здравому смыслу она полюбила нового знакомого. Умом она понимала, что у них нет будущего: не может аристократ жениться на ресторанной певичке. Каждый раз, возвращаясь из ресторана по ночам в свою комнату, она прощалась с Павлом так, словно завтра она его уже не увидит. Прощалась, будто расставалась навсегда. Ксения не была уверена, что он снова придёт. «Я буду любить тебя всегда. Самое главное – чтоб ты был на этом свете», – думала она, глядя из окна на уходящего Павла. Воображение рисовало ей картины, как он, грузный, с седеющими висками, приходит в театр. С ним его семейство – полная, некрасивая жена с толстыми руками и пятеро, нет, шестеро невоспитанных детей, которые не умеют вести себя в обществе. Жена всем недовольна, дети кричат в храме Мельпомены, чего-то от него требуют, дёргают… Он устал от них всех, едва дождался открытия занавеса и оркестровой увертюры. А потом на сцену выходит она, Ксения. Он смотрит на неё и узнаёт… Он вспоминает их бурный роман в молодости, на глаза наворачиваются слёзы… Он бросает к её ногам огромную охапку роз… Ярко-красных, бордовых…

Ксения вздохнула и вернулась из грёз к действительности. Как оно дальше сложится, никто не знает. Но сегодня она счастлива. И она всегда будет благодарна Павлу Полевикову за то, что он был в её жизни. Даже если он однажды исчезнет из неё.

* * *

– Потрясающая! Неподражаемая! Удивительная! Единственная и неповторимая! Блистательная Ксения Алмазова! Она сегодня поёт только для вас, господа!

Бурный рёв аплодисментов заглушил слова Антона Кузьмича. Её выход. Ксения уже стояла наготове. Прежде она всегда трепетала перед выступлением. Но сейчас её волновало лишь одно: выйти в зал и увидеть среди жующих ртов любимые глаза. Каждый вечер, выходя к публике, она видела ЕГО и успокаивалась. Раз он здесь, значит, всё в порядке. Больше всего она боялась однажды не увидеть Павла в зале. Вот и сейчас она шагнула к публике и привычно стала искать глазами Павла. Здесь! Она успокоилась. Сейчас Ксения выложится на полную катушку. Ведь она поёт только для него… Остальных присутствующих она просто не видит. А может, их и нет рядом, есть только они: Ксения и Павел…

…Ночью они шли по спящему городу. Ксения возвращалась домой, а Павел провожал её. Это становилось привычкой для обоих. За каждый миг этого счастья – быть вдвоём, рядом, вместе, когда никого вокруг нет – Ксения могла бы отдать жизнь. Как ей хотелось продлить эти мгновения, когда ОН рядом! Она шла как можно медленнее, растягивая время до прощания.

– Мои родители сейчас в Европе. Maman любит Париж, они подолгу живут там, иногда выезжают на воды в Карловы Вары, – рассказывал Павел. – А ещё у меня есть брат-близнец Пётр. Он тоже служит, тоже военный. Мы с ним абсолютно одинаковы и в то же время совершенно разные. Он любит большие компании, любит быть в центре внимания, он всегда заводила, душа компании. Может выпить лишнего, пошуметь, прокутить всё до копейки. И, к сожалению, он посещает игорный дом, играет в азартные игры и чаще – с убытком для себя.

– Играет? – вздрогнула Ксения. Она слишком хорошо знала, к чему приводят подобные увлечения.

– Увы! Вся наша семья пыталась бороться с этой страстью Петра, но все усилия оказались напрасными. Он игрок.

Ксения вспомнила, как уносили из дома большой белый рояль… Сердце её сжалось, нежданно нагрянули воспоминания и она словно снова вернулась в те далёкие дни, когда безмятежное детское счастье обернулось суровыми жизненными испытаниями. Ей захотелось остаться одной, она не желала, чтобы новый знакомый видел её огорчённой, расстроенной, и потому поспешила попрощаться. Павел заметил, что Ксения как-то ушла в себя, отдалилась, будто находилась далеко от него. Он не знал, в чём причина этого, а спрашивать не решался, боялся быть навязчивым. Ему хотелось обнять девушку, но правила хорошего тона не позволяли ему этого. Он чувствовал, что Ксению что-то беспокоит. «Если бы она была моей, я бы прижал её сейчас к своему сердцу, обнял крепко-крепко и закрыл бы собой ото всех бед на земле. Она бы забыла обо всём плохом». Он с грустью смотрел ей вслед и вдруг подумал, что, собственно говоря, станет ли она его женой, зависит только от него. Ведь это возможно! Но что скажет maman? Нет, она никогда не позволит, чтобы отпрыск благородного семейства Полевиковых привёл в дом девчонку из ресторана.

Ксения, уже скрывшаяся было за дверью парадного, вдруг вышла из него.

– Но ведь вы же не такой? – с надеждой спросила она у Павла. – Вы же не играете?

– Нет, конечно! – он понял причину её беспокойства. – Эта пагубная привычка есть только у моего брата, а я отрицательно отношусь к данному занятию. Меня никогда не привлекало зелёное сукно.

Оба не поняли, как это получилось, но она оказалась в его руках. Она прильнула к нему, а он крепче прижал её к себе. Ксения вовсе не собиралась вырываться из его объятий. «Вот если бы так всю жизнь! – подумал он. – Если бы она всегда была в моих руках…»

* * *

Ксения долго готовилась к этому. Можно сказать, всю жизнь. Она всегда мечтала петь в театре. Но для того, чтобы попасть туда, надо было показать себя с самой лучшей стороны. Она не могла брать частных уроков пения, так как ей не хватило бы денег. Всё, что было в её арсенале – это уроки месье Дюбуа в далёком детстве (а, может, оно вовсе не столь и далёкое?) Ксения оттачивала своё мастерство в ресторане. Выступая перед жующей публикой, она представляла себя на сцене, как бы она блистала в самых сложных партиях, как бы ей рукоплескали самые знаменитые театры мира.

И вот этот миг настал. У модистки Ксения сшила красивое платье по выкройке из модного петербургского журнала. Она готовилась к прослушиванию в театре. Собственно говоря, она не знала, как это происходит, потому всё она представляла лишь в своём воображении. Ксения очень волновалась и поэтому никому ничего не говорила, чтоб в случае неудачи над ней не смеялись. Особенно она боялась сказать о попытке устроиться на службу в театр Павлу, своему новому знакомому. Если попытка окажется удачной, тогда и скажет. А если нет – то незачем ему знать, что она, Ксения, жалкая неудачница.

Как часто она представляла, как она толкнёт массивную дверь театра! Она часто проходила мимо специально, чтобы посмотреть на эту дверь, которая отделяла её от той, другой, волшебной жизни, каковую она надеялась разделить с теми, кто запросто заходил в эту дверь. Ксения восхищёнными глазами смотрела на тех, кто входил и выходил через эту дверь. Это боги, неземные существа, они работают в театре! Неужели и она, Ксения Никитина, когда-нибудь вот также просто будет здесь ходить, и какая-нибудь другая девчонка будет вот так же, как она сейчас, с благоговением смотреть на неё? Так будет, обязательно будет, Ксения пройдёт этот путь, она не упустит своего шанса. А то, что голос у неё есть, она знала. Это говорил и месье Дюбуа и многочисленные посетители ресторана. На безголосую певицу никто бы не приходил. Надо только суметь показать себя с самой лучшей стороны. Так, чтобы восхитились все признанные театральные мэтры. Она сумеет это сделать. И тогда Павел не будет её стесняться, она будет уже не ресторанной певичкой, а театральной примой. И он будет приходить к ней не в ресторан, а в театр.

* * *

– Вы слышали, к нам в театр на прослушивание должна прийти какая-то девица из кабака? – подала голос мадам Суркова. Она была примой театра, но годы поджимали, ей рано или поздно пришлось бы уступить пальму первенства на подмостках.

– Неужели наше руководство допустит, чтобы она появилась на этой сцене? – поддержала её набирающая силу Наталья Криворучко. Она уже видела себя на месте стареющей мадам Сурковой и никому не собиралась уступать это место. А для закрепления успеха она побывала в постели директора театра.

– Это позор для театра! – воскликнула Мария Постышева, кузина директора. Она тоже вполне обоснованно ждала отставки мадам Сурковой и главных ролей для себя. – Кабацкая девка в храме Мельпомены!

– Мы не можем допустить этого! – уверенно сказала Анна Мельниченко, тоже претендующая на главные роли. Для этого она не просто побывала в чьих-то постелях, она просто не выходила из них. Режиссёр и ведущие артисты – герои-любовники – были инструментом в её планах продвижения в театральной карьере.

– Мы служим искусству, а тут придёт какая-то срамная девка из трактира и займёт наше место! – возмутилась Варвара Тихомирова. Ей ведущие роли и не светили по причине её анатомических особенностей. Она была высокого роста, широкоплеча, нога была большая и широкая, такая, что даже мужские размеры обуви ей были малы. К тому же, она была громкоголоса и неповоротлива. Но и она справедливо, как ей казалось, рассчитывала на главные роли. – Нам надо сделать всё, чтобы она не смогла показать себя хорошо.

– Да она и так не может показать себя хорошо, – откликнулась Катерина Гуляева. Она была самой молодой в театре, ей ещё служить и служить до звания примы, но она не собиралась ждать, она хотела получить всё и сразу и ни с кем ничем делиться не собиралась. – Откуда у девицы из трактира сценическое мастерство?

Каждая из этих женщин, актрис местного театра, жаждала быть примой. У каждой из них были свои планы, свои намерения, каждая вела свою линию поведения и борьбы с соперницами. И вдруг в их обществе должна появиться новенькая, которая может разом отобрать все их роли и растоптать их надежды. Все они боролись друг с другом, зная недостатки и слабости своих соперниц. А тут явится какая-то новая. Они ещё не знали её слабых и сильных сторон, но понимали, что должны все вместе противостоять ей. Им не нужна ещё одна конкурентка. Поэтому, обычно относящиеся друг к другу крайне неприязненно, они объединились против новенькой, которую даже ещё не видели.

Театральные методы борьбы были всем им известны. Надо привести её на грим, загримировать так, чтоб она стала похожа на умалишённую старуху, «случайно» опрокинуть на платье чашку кофе. В пудру можно подсыпать толчёного стекла или же перцу или табаку, чтоб чихала, а в туфли – иголок или битого стекла.

– Пусть приходит, мы её встретим, как положено, – сказала мадам Суркова. – Видали мы таких выскочек. Поставим на место зарвавшуюся девицу, пусть знает, что её место – грязный кабак, а не сцена, святое для всех нас место.

* * *

С замирающим сердцем Ксения толкнула массивную с витой металлической ручкой дверь театра. На сегодня ей назначено прослушивание. Она второй раз приходит сюда. В прошлый раз она побывала у директора театра и он назвал ей сегодняшний день для просмотра. Тогда она впервые увидела театральное закулисье, проходя по коридорам театра мимо швейного цеха, реквизиторского, парикмахерского, где делали парики. Мимо неё то и дело пробегали миниатюрные балеринки или артисты в своих костюмах и гриме. Так вот он какой, мир кулис! Ксения с упоением вдыхала его воздух, не веря себе, что попала наконец сюда. В тот день директор Илья Станиславович Хлебников был чем-то занят, он не стал долго разговаривать с посетительницей.

– Приходите во вторник, – сказал он ей. – Мы соберёмся все и послушаем вас.

И вот наступил долгожданный вторник. Ксения снова идёт по театральным коридорам. Снова мимо швейного, реквизиторского, парикмахерского цехов. Она почувствовала дрожь. Волнение охватывало её и перехлёстывало через край. Надо забиться куда-то в уголок, побыть наедине и собраться, чтобы преодолеть тревожное настроение и страх. Надо найти какую-нибудь щёлку, какой-нибудь укромный уголок, где на несколько минут уединиться. Надо унять дрожь, стряхнуть с себя трепет и страх. Надо побыть в тишине, чтоб слышен был только стук собственного сердца. Она должна стать собой, обычной Ксенией, которая ежедневно выходит к публике и покоряет её.

* * *

– Она пришла, я её видела! – уверяла Варвара Тихомирова.

– Так где же она? – недоумевали остальные. Они искали Ксению, но её нигде не было. Актрисы дали задание всем работникам театра отыскать девицу, но никто не знал, где она. Драгоценное время уходило, в гримёрной всё было готово для «встречи», но Ксению не могли найти. Отчаяние овладевало женщинами – неужели выскочке удастся обойти их и выйти на подмостки?

А в зале тем временем собирались те, кто пришёл посмотреть на дебютантку. Это был и директор театра, и режиссёр, и актёры, исполнители заглавных мужских ролей, потенциальные партнёры новенькой, и просто любопытные. Всем хотелось увидеть, кто же пришёл на прослушивание, кого могут взять или же не взять в театр.

Ксения вышла на сцену уверенно и спокойно. Минуты, проведённые ею в одиночестве, вернули ей твёрдость и веру в свою победу. Она увидела в зале перед собой своих сегодняшних зрителей и стала говорить:

– Добрый день! Меня зовут Ксения Никитина. Я приготовила для вас программу, состоящую из трёх частей. Сначала я спою вам русские романсы, потом – арии из опер, и в заключение – народные песни.

Она не услышала, как в зале кто-то прошептал:

– Да это же Ксения Алмазова из «Глицинии»! Певичка из ресторана!

Её узнали. По рядам пошёл шёпот:

– Ты кого нам привёл? – это относилось к Илье Станиславовичу. – Не хватало нам ещё певиц из трактиров!

– Но я не знал! – шёпотом оправдывался Хлебников. – Я, в отличие от вас, не хожу по трактирам. Давайте всё же послушаем, раз уж мы все сюда пришли.

Всего этого Ксения не слышала. Она обернулась к концертмейстеру за роялем, которому перед этим вручила ноты, подобранные ею для своего сегодняшнего испытания, и дала знак:

– Начинаем.

И полилась музыка. Ксения запела. С первыми же звуками она услышала свой голос, летящий под купол театра. Акустика, которой не было в ресторане, дала возможность певице по-новому услышать собственный голос. Слушая себя, она пела и уходила в чарующий мир музыки. Она уже не видела перед собой зрительного зала со слушателями, она словно парила в небесах, а музыка и её голос летели ввысь, уходили далеко, высоко и воспаряли над грешной землёй. Её собственный голос уносил её в дивный мир, туда, где нет места бедам, болезням и несчастьям…. Она набирала больше воздуха в грудь, и её вокал с новой силой летел в подоблачную высь.

Ксения не сразу поняла, что она закончила петь. Она уже не в небесах, а на сцене в театре, где с малых лет мечтала выступать. Все её зрители – театральное руководство – рукоплещут ей стоя. Даже аккомпаниатор, и тот, стоя в глубине сцены, аплодирует ей.

– Бра-во! Бра-во! Бра-во! – скандировали все.

Ксения смутилась. Она не верила своим глазам. Неужели эти аплодисменты – ей? Неужели крики «браво» для неё? Неужели свершилось то, о чём она мечтала всю свою сознательную жизнь?

– Вы приняты в труппу, – заверил её Хлебников. – Приходите завтра утром, обсудим ваше жалованье и подпишем контракт.

Люди поднимались на сцену, поздравляли её, пожимали ей руки. Ещё несколько минут назад они были по разные стороны баррикад, а теперь они почти коллеги. Признанные мэтры сцены признали Ксению своей. Их восторгу не было предела.

– Такого голоса ещё не знал наш театр, – восхищённо сказал Хлебников. А ему уже нашёптывали:

– Контракт надо составить на как можно больший срок, иначе упорхнёт наша птичка, переманят её другие, более именитые театры.

– Подпишем, подпишем, – торопливо ответил директор и снова обратился к дебютантке: – Так вы обязательно явитесь завтра утром ко мне в кабинет, мы всё обсудим и составим контракт, удовлетворяющий нас обоих.

– Да, конечно, обязательно, приду, – растерянно отозвалась Ксения. Она едва успевала ответить на рукопожатия, поздравления, объятия и признания её потрясающего голоса уникальным на этих подмостках.

И только из-за кулис на неё смотрели ненавидящими глазами. Актрисы понимали, что эта выскочка многим из них перешла дорогу. Некоторым раньше времени придётся попрощаться со сценой, а другим и вовсе поставить крест на своей сценической карьере.

– Ну, дрянь, подожди! Ты у нас попляшешь! Мы тебе устроим «весёлую» жизнь! – шипели они. – Придёшь ты у нас на постановку, мы тебе покажем, как чужие места занимать!

* * *

Ксения пришла в ресторан, как ей казалось, последний раз. Больше она не будет петь здесь. Сегодняшний вечер – последний в «Глицинии». Она скажет об этом сегодня посетителям, это будет её прощальный вечер. И тут же суеверно подумала: «Нет, пока контракт не подписан, нельзя никому ничего говорить. Потом, когда всё будет подписано, тогда я устрою прощальный вечер».

Она сидела в гримёрке перед зеркалом и не торопилась переодеваться. Не верилось, что свершилось то, о чём она мечтала многие годы. Она уйдёт отсюда и никогда больше не переступит порог этого ресторана. У неё будут аншлаги, аплодисменты, поклонники, цветы… Кажется, начинается новый этап жизни – весь мир будет у её ног. А как же Павел? Что ж, он скоро увидит её на сцене, он узнает её другой. И тогда выбор будет за ним. Пусть сам решает, кем она станет для него. А он для Ксении всегда будет любимым, единственным и самым дорогим человеком. Сколько бы лет ни прошло, что бы ни случилось в жизни – Павел Полевиков всегда будет занимать особое место в её сердце. Самое главное, что он был в её жизни, прошёл по её судьбе, и если даже они расстанутся по какой-то причине, она всегда будет помнить его и благодарить за то, что он был в её жизни и что он где-то есть на свете. Она никогда не забудет его. Последние дни Ксения летала на крыльях от любви и ей хотелось писать стихи. Но когда она брала перо в руки, обмакивала его в чернильницу и хотела вывести слова на бумаге, у неё всегда получалось только одно слово, одно имя: Павлик.

– Мадемуазель Ксения, вы готовы? – заглянул к ней Антон Кузьмич. – Вас ждут в зале.

Она встрепенулась. Да, надо готовиться к выходу. Если бы она была более внимательной, не так зацикленной на себе в этот вечер, она бы заметила, что Антон Кузьмич хитро улыбался в усы.

Ксения быстро взяла себя в руки, переоделась, наложила грим. Сегодня знаменательный день, она получила приглашение на работу в театр, а потому она надела счастливое новое платье, в котором была сегодня на прослушивании. Перья и блёстки на сегодня отменяются, она выйдет в красивом вечернем платье синего цвета, переливающемся серебром в свете фонарей. И не будет она никому ничего объяснять, почему она вышла в другом наряде.

Ксения вышла из гримёрки, прошла по коридору, вышла в ресторанный зал и… остолбенела. Он был пуст. Никого не было. Хотя нет, за одним из столиков сидел человек. Это был Павел Полевиков…

Она не могла ничего понять. Что происходит? Где посетители? Почему Павел один в зале?

А он тем временем поднялся, подошёл к ней и галантно предложил пройти с ним за его столик.

– Почему вы один в зале? Где посетители? Перед кем я буду петь?

– Вы сегодня не будете петь. Я снял на вечер этот ресторан, сегодня вы здесь гостья. Это будет наш вечер, только вы и я. Я должен вам сообщить что-то очень важное. Пожалуйста, пройдёмте за наш столик.

Ксения, недоумевая, пошла за ним. Они сели перед сервированным столом. Официанты подносили блюда. Ксения впервые оказалась в роли клиентки ресторана, потому чувствовала себя немного скованно.

Когда они пригубили вина, Павел предложил потанцевать. Тапёр стал наигрывать мелодию, и Павел пригласил её на вальс. С замирающим сердцем Ксения кружилась в вальсе, чувствуя его дыхание и тепло его рук. «Стоит ли сегодня сказать ему, что я отныне буду играть в театре? Или всё же подождать до завтра, когда будет подписан контракт? А что, собственно говоря, изменится от того, сегодня я ему скажу или завтра? Главное, что я теперь артистка на сцене, а не в ресторанном зале». Она думала о своей будущей артистической карьере, а близость Павла перебивала эти мысли, коварно подсовывая другие, непонятно откуда взявшиеся: «А может, не это главное? Может быть, вот этот человек, который держит меня в своих руках – может, это и есть то, ради чего стоит жить? Может, ну его, театр, с его проблемами, конкуренцией, кознями соперниц, недвусмысленными намёками режиссёров? Нет, нет, ни в коем случае! Я так долго к этому шла, так долго добивалась своего, получила всё, что хотела, и должна воспользоваться этим по полной программе! Бог дал мне голос, и я обязана пройти тот путь, который мне уготован свыше. Не каждому везёт вот так, как мне сегодня. Я выиграла лотерею и воспользуюсь всеми благами, которые принесёт мне этот путь, даже если он окажется на Голгофу». Ксения уже чувствовала себя настоящей актрисой и готова была пожертвовать всем, что будет мешать ей осуществить её мечту. Всем – даже этим мужчиной, который бережно ведёт её в танце.

Павел крепче прижал девичье тельце к себе и прошептал ей на ушко:

– Сегодня наш прощальный вечер. Наш полк переводят на Кавказ. Я должен уехать из вашего прекрасного города.

– Как? – отпрянула Ксения. – Вы уезжаете?

Неужели он не увидит её триумфа на сцене? Неужели она не увидит больше его глаз, с любовью глядящих на неё, дающих ей уверенность и вдохновение? Неужели они расстанутся? Нет, это невозможно!

Павел предложил девушке вернуться за столик. Он видел, что она по-настоящему расстроилась, и это его подбодрило – она не хочет с ним расставаться.

– Я получил отпуск, перед отъездом к месту службы съезжу в наше родовое имение Брусникино в Нижегородской губернии. Там давно никого из нас не было. Родители в Европе, Пётр, как и я, на службе, проблем накопилось выше крыши, надо навести порядок в делах.

Ксения не могла собраться с мыслями. Она думала, что сегодня самый счастливый день в её жизни – она получила приглашение в театр, а оказалось, что этот день самый неудачный – она теряет Павла. А разве он ей когда-нибудь принадлежал? Разве он ей что-то обещал? Ведь она с самого начала знала, что никогда им не быть вместе – слишком они разные. Почему же сейчас ей хочется плакать от досады? У него свой путь, а у неё – свой. Её путь будет усыпан цветами, её будут сопровождать поклонники, овации – и в этом её счастие. Надо принять всё, как есть, смириться и идти по своей стезе. Может, когда-нибудь, через много лет…

Глядя на огорчённую девушку, изо всех сил пытающуюся совладать с эмоциями, Павел сказал:

– Я не хочу с вами расставаться. Едва увидев вас, я понял, что вы – моя судьба. Я хочу, чтобы вы всегда были со мной и стали матерью моих детей. И потому я делаю вам предложение руки и сердца, – он достал из внутреннего кармана красненькую коробочку с золотым колечком. – Станьте моей женой!

Ксения потрясённо смотрела на него. Вот это да! Две мечты были у неё в жизни: театр и ОН. Две равноценные мечты, о которых она боялась даже загадывать… И вдруг в один и тот же день она получает два предложения – от театра и от НЕГО… Свершилось то, о чём она грезила, страшась сказать вслух о своих мечтаниях – и вот на тебе, в один день стало явью одно и другое! Как же теперь быть, ведь надо выбрать что-то одно. Выбрать одно и отказаться от другого.

– Поедем вместе со мной в имение, вы там будете спокойно жить, пока я на службе. Вам не придётся более зарабатывать себе на жизнь в этом ресторане, вы будете обеспечены всем. Почему вы плачете? Почему на ваших глазах слёзы? Я чем-то вас обидел? Я сказал что-то не то?

Ксения мотнула головой.

– Нет, вы ничем меня не обидели. Но дело в том, что… что меня сегодня приняли в театр. Я мечтала об этом с детства. Это было самым моим заветным желанием. И это свершилось! Я не могу отказаться от своей мечты… Если бы вы раньше мне предложили стать вашей женой, я бы безо всяких сомнений… А теперь – не могу. Я не могу предать свою мечту.

– Понятно, – тихо сказал Павел. – Что ж, я вас понимаю. Вы правы, нельзя предавать свою мечту. А колечко всё же примите. Пусть это будет память обо мне. Посмотрите на него и вспомните своего самого надёжного и преданного поклонника.

Ксения чувствовала, как её сердце рвётся напополам. Разве может она отказаться от этого человека? Родной, любимый, самый лучший… Она закрыла лицо руками. От мечты нельзя отказаться, а от него – можно? Нет, она не может от него отречься! Что же делать? Как быть? Зачем судьба поставила её перед таким жестоким выбором? Ведь она мечтала выступать на подмостках и видеть Павла в зале среди зрителей, как обычно это и было до этого. И самым заветным желанием её было то, что он бы сделал ей предложение, что и произошло сегодня, она бы сказала «да», и продолжалось бы всё по-прежнему: она бы пела, он бы приходил к ней в театр, а потом они вместе шли бы в свой общий дом. Что же случилось, почему не вышло так, как она мечтала? В чём причина? А вот в чём – Павел уезжает. И они никогда больше не встретятся. Никогда больше в её жизни не будет ТАКОГО мужчины. Будут другие, а такого не будет. Но ей не нужны другие, ей нужен только он…

Слёзы градом лились по её лицу. Ксения вышла в дамскую комнату и смотрела на себя в зеркало, висящее над умывальником. Разве можно, встретив свою судьбу, разминуться, пройти мимо и спокойно жить дальше? Нет! Разве может она его потерять? Нет! А как же театр? И от него она не может отступиться… Что же делать? Как поступить? У кого спросить совета?

Ксения умылась под струёй воды, ещё раз посмотрела на себя в зеркало и пошла в зал.

* * *

За тысячи километров от Херсона, в небольшой гостиной дома на Монмартре Иван Степанович Полевиков, никуда не собираясь в этот вечер, уютно устроился в кресле. Он углубился в чтение газеты. Но в комнату решительным шагом вошла его супруга, Мария Васильевна. Только что она получила письмо весьма неприятного для неё содержания.

– Иван, мне надо с тобой поговорить. Отложи газету, прошу тебя. У нас неприятности.

Иван Степанович, продолжая читать, глянул на свою вторую половину поверх газеты, вовсе не намереваясь её отложить:

– Что случилось? Чума? Холера? Лопнул наш банк в России?

– Я получила письмо из Херсона, – ответила Мария Васильевна, не обратив внимания на колкость мужа, – помнишь, Пелагея Филипповна, моя приятельница, ну мы ещё виделись с ней на водах в Кисловодске, она там недалеко от Павлика живёт, так вот она написала мне, что он связался с какой-то певичкой из трактира!

Мария Васильевна сделала многозначительную паузу, ожидая реакции мужа. Но вместо возмущения он равнодушно спросил:

– Ну и что?

– Как это что? – захлебнулась от возмущения она. – Нашего Павлушу окучивает какая-то девка, а тебе всё равно!

– Давно пора. Он мужчина, он должен приобретать опыт.

– Да что ты такое говоришь! Она же певичка!

– Ну и что? Пусть она будет хоть поломойкой. Я его поддерживаю. К тому же, когда Петя без конца меняет девиц, ты в этом проблемы не видишь.

– Петенька – умный мальчик! У него могут быть десятки и сотни женщин, но он же на них не женится! Он ждёт свою половинку, достойную нашего благородного происхождения. А Павлуша, как телёнок, ему какая упадёт на грудь, так он тут же и пойдёт с ней под венец. Он добрый мальчик, всем верит, никому отказать не может. Этим любая воспользуется. Откуда он её взял? Где он её нашёл? В кабаке! Разве там бывают приличные женщины? Она певичка! Певичка! А вдруг он на ней женится? И приведёт её в наш дом? Нет, надо что-то предпринимать!

– Что ты можешь сейчас предпринять? – лениво спросил её муж. – Поверь мне, я тоже был молодым, мне тоже хотелось чего-то запретного. Мы все прошли через это.

Мария Васильевна потрясённо смотрела на него.

– Послушай, дорогой, не хочешь ли ты сказать, что до меня у тебя кто-то был?

Он в ответ неопределённо кивнул и добавил:

– Мы, мужчины, устроены по-другому, вам этого не понять. Хотя ты же Петю принимаешь таким, какой он есть. Почему же ты Павлика бранишь за это же самое?

– Петруша не наделает глупостей, я тебе уже объясняла, – выдохнула Мария Васильевна. – А этот может!

– Знаешь, давай закроем эту тему. Пока ничего страшного не произошло. Пусть сын развлекается. У него тяжёлая служба, ему надо расслабляться.

* * *

Павел проводил Ксению до дому, как обычно. Почти всю дорогу они молчали. Перед тем, как попрощаться, Ксения, зная, что он ждёт от неё решения, тихо сказала:

– И всё же театр…

Он крепко прижал её к себе. Он ещё ни разу не целовал её, а теперь, после произнесённых ею слов, когда между ними словно пролегла невидимая грань, он понимал, что уже не может сорвать с её губ прощальный поцелуй. Она выбрала не его. Ксения выбрала другое. Она никогда не будет принадлежать ему. Таков её выбор. Он должен смириться, уехать и забыть. Нет, забыть вряд ли получится. Он будет вытравлять её из памяти, выкорчёвывать из сердца, отрывать её от себя по живому.

– Я принимаю ваше решение. Вы действительно можете стать знаменитой певицей – стараясь унять боль, ответил Павел. – Разрешите мне завтра, когда я буду уезжать из города, проехать мимо вашего дома, чтоб ещё раз увидеть вас…

– Да, – ответила Ксения, – да…

Она хотела идти, но не могла вырвать свои руки из его рук. Они держались за руки, смотрели друг на друга и не могли расстаться…

Всю ночь Ксения не могла сомкнуть глаз. Она ходила по комнате, как раненая львица, и не могла дать себе ответ на вопрос, правильный ли она сделала выбор. Она привыкла, что он всегда среди зрителей. Как теперь она будет выходить на сцену, не видя его? Только глядя в его глаза она блестяще проводила свои концерты. Сможет ли она без него так же хорошо выступать? А он в это время будет где-то далеко, с другими женщинами…

Он навсегда исчезнет из её жизни. Можно ли с этим смириться? Ничего, будут другие – словно нашёптывал ей кто-то. Но ей не нужны другие! Ей нужен только он!

Утром у неё важная встреча – подписание контракта. Она должна быть свежей и красивой. Но не получалось думать о завтрашнем событии. Мысли всё время возвращались к Павлу. «Я привыкну, – уговаривала себя Ксения. – Первое время будет тяжело, а потом новая жизнь закрутит, всё забудется…»

Промелькнула другая мысль, неизвестно откуда взявшаяся. Если у неё, Ксении, очевидный талант, она может петь и в другом театре. Пока Павел на службе, она может устроиться в тамошний театр. Она тут же отогнала эту мысль. Во-первых, неизвестно, понравится ли ему, что его жена будет зарабатывать на подмостках, а во-вторых, неизвестно, возьмут ли её в другой театр. Может, там есть артистки лучше и талантливей. Её взяли здесь, она нужна в этом театре, ей несказанно повезло именно в этом городе, а в другом фортуна ей может и не улыбнуться.

Ночь пролетела, как одно мгновение. Наступил серый рассвет, перешедший в утро. Ксения, помня, что Павел должен утром проехать мимо её дома, не отходила от окна. Она не может пропустить его отъезда. Ещё раз увидеть его перед расставанием навсегда. Перед тем, как начнётся новая жизнь, надо распрощаться со старой. С замиранием сердца она смотрела на дорогу, по которой должен проехать экипаж. Только бы не пропустить его! Только бы… Увидев Павла под окнами своего дома, Ксения метнулась на улицу. Не страшась злых взглядов недоброжелателей и любопытных соседей, она бросилась к нему на шею. Знакомый запах любимого мужчины… И только сейчас, в эту минуту, в эту самую секунду в его объятиях она поняла, что именно она должна сказать любимому:

– Я еду с вами. Я оставляю здесь всё, – шептала она. – Мне нужен только ты…

– А как же контракт? – потрясённый и обрадованный Павел не выпускал её из своих объятий.

– Не будет никакого контракта. Моя жизнь невозможна без… – Ксения замялась, ища подходящее слово «ты» или «вы», – без тебя…

Они вернулись в её квартиру. Она написала записку Хлебникову: «Уважаемый Илья Станиславович! Я не буду петь в вашем театре, так как я выхожу замуж и покидаю этот город. Я очень хотела поработать с вами, но жизнь повернула иначе. Простите меня за всё и не поминайте лихом. С почтением – Ксения Никитина».

Она дала соседскому мальчишке на шоколадку и попросила его отнести записку в театр. Потом они сели в экипаж и направились к выезду из города.

* * *

Тройка лошадей, звеня колокольчиком, несла их по заснеженной дороге, из-под их копыт летел снег. Было весело и радостно. Ксения смеялась от счастья. Впереди – целая жизнь рядом с Павликом, домашние заботы, семейные вечера. Это так здорово!

Вокруг, куда только доставал глаз, простиралась сплошные снежные равнины. Вдоль всего их пути были большие сугробы. После мягкой южной зимы для Ксении это было в диковинку. Но она не боялась ни мороза, ни холода, ни снега – она рядом с Павликом, а потому никакие превратности судьбы ей не страшны. Она сделала свой выбор раз и навсегда, и потому принимает всё, что сопутствует этому выбору.

Они подкатили к большому белому дому с колоннами. Ксения с восхищением оценила его. Как здорово здесь будет летом, когда всё вокруг будет утопать в зелени, а по ступенькам этого дома будут носиться маленькие Полевиковы!..

Из дома, покряхтывая, вышел пожилой мужчина, помог господам выйти из саней и сопроводил их в гостиную.

– Вот оно, значит как, – приговаривал он, помогая им снять верхнюю одежду, – вы, Павел Иванович, нынче с дамой пожаловали?

– Да, Карл Иванович, – барственно сбросил Павел свой китель в руки слуги, – решил покончить с холостяцким житьём. Женюсь! А это вот хозяйка теперь будет в нашем доме, барыня ваша – Ксения Александровна, прошу любить и жаловать!

Карл Иванович, почти не взглянув в сторону новой хозяйки, справился у Павла:

– Прошу прощения, а батюшка с матушкой ведают ли об этом?

– Карл Иваныч, голубчик, не забывай, что ты здесь всего лишь служишь. Не задавай вопросов, которые тебе по статусу не положено задавать. Прикажи лучше на стол накрывать.

– Слушаюсь, – буркнул тот обиженно и ушёл.

Ксения с трепетом ходила по своему новому дому, рассматривая его обстановку и убранство. Павел показывал ей жилище, попутно объясняя назначение каждой из комнат.

– Это гостиная, для приёма гостей. А это танцевальный зал, тут мы раньше приёмы устраивали, соседей приглашали, проводили вечера. Это кабинет. Это спальни…

За обедом он сказал ей:

– Душа моя, после трапезы полежи, отдохни. Карл Иванович покажет тебе твою комнату. Ты устала с дороги. А я схожу к нашему местному священнику, договорюсь о венчании.

У Ксении затрепетало сердце. Она вскинула на него свои голубые глаза.

– Повенчаемся здесь, в нашей домовой церкви. Думаю, на завтра-послезавтра можно назначать. Как батюшка согласится, так и договоримся.

Неужели уже завтра она станет женой?..

* * *

Павел Полевиков стоял перед отцом Иринеем.

– Я рад, сын мой, что ты сподобился навестить меня. Давно я тебя не видал. Молодец, что прибыл. Причаститься хочешь, исповедаться али как?

– Дело у меня к вам, отец Ириней. Я приехал сюда с наречённой. Не успели мы там при отъезде пожениться. Прошу вас обвенчать меня с невестой моей. Если можно, в ближайшие дни.

– Ах, вон оно что! – батюшка задумался. – А как же родительское благословение? Неужто они не знают? И к чему такая спешка?

– Мне в полк надо. Приехал сюда дела привести в порядок. Скоро уезжаю. А незамужней девушке негоже пребывать в доме мужчины, всякое болтать станут. Чтобы о невесте моей плохого не подумали, прошу вас обвенчать нас.

– Да-да, ты прав, сын мой, девица не должна находиться в доме у мужчины. Раз уж ты её привёз сюда, я должен поженить вас.

– Огласки и любопытства не хочу. Пусть никто не знает раньше времени о нас. Поэтому прошу вас провести брачную церемонию в нашей домовой церкви. Если вы свободны, то завтра вечером.

– Договорились, сын мой. На завтра назначим брачную церемонию в вашей домовой церкви.

* * *

Ксения не могла поверить, что в этот обычный, такой же, как все, вечер она станет женой. Павел Полевиков будет её мужем. С утра она готовилась к бракосочетанию, не веря своему счастью. Раздобытое свадебное платье висело перед нею. Жаль, что не будет гостей и большого свадебного застолья – того, о чём мечтает каждая девочка. А к чему это, тут же сказала себе она. Главное, что есть Павлик, что он принадлежит ей. А разве кто-то ещё ей нужен? Только он и никто более. Где-то в глубине души она понимала, что у Павлика есть отец и мать, а также брат, и с ними надо устанавливать контакт. На её вопрос, почему их не будет на бракосочетании, Павел ответил, что они не успеют приехать. А ждать их он не может – отпуск скоро кончится.

Наступил вечер. По скрипучему снегу они дошли до своей домовой церкви. Ярко светила луна, от неё и белого снега было всё хорошо видно. Кружились снежинки, ложась на землю. В деревне было тихо, ни звука, даже собаки присмирели. На улице никого не было, все сидели по домам. Тихий зимний вечер, который станет самым знаменательным в их жизни…

Молодые переступили порог церквушки, скинули верхнюю одежду, оставшись в свадебных нарядах. Отец Ириней неторопливо провёл церемонию. Как далеко от Ксении была её прежняя жизнь с рестораном «Глициния», съёмной квартиркой в доходном доме, театром, мечтами о сценическом успехе! Неужели это всё было в её жизни? Теперь это только воспоминания. А отныне её жизнь – Павел и их молодая семья. Здесь, в тесной бревенчатой церквушке со старинными иконами на стенах, начинается отсчёт их новой жизни. Как, оказывается, просто сделать шаг в новую жизнь и стать самой-самой-самой счастливой на свете!

Они одели друг другу золотые кольца, потом батюшка предложил им поздравить друг друга. Ксения и Павел застенчиво поцеловались.

– Поздравляю вас, молодые, – сказал священник, – отныне вы – муж и жена. Любите друг друга, берегите и будьте счастливы.

Колечко сияло на безымянном пальце правой руки. Ксения не могла от него оторвать глаз. Вон он, символ замужней женщины!

Они возвращались домой той же дорогой, снег скрипел под ногами. Туда они шли женихом и невестой, а теперь они законные супруги.

Войдя в дом, Павел взял Ксению за плечи и сказал:

– Теперь ты моя жена. Теперь я имею право, – и впервые страстно её поцеловал.

* * *

Дни побежали за днями. Павел всё больше был занят делами. Он проверял книги расходов и доходов, сверял счета, занимался ремонтом прохудившейся крыши в подсобных помещениях. Время стремительно летело, отпуск шёл к концу. Ксения мало видела своего мужа, он всё время посвящал делам. Иногда она просыпалась среди ночи, видела его склонённым над какими-то бумагами и снова засыпала.

Наступил день расставания. Они стояли на крыльце, не в силах разнять руки. Однажды уже так было, и тогда они не смогли расстаться, Ксения отказалась ради Павла от своей судьбы, променяв на него всё, что у неё было или могло быть. А сейчас это не повторится. Павлу надо ехать на службу, он обязан отбыть к месту назначения. А она, Ксения, будет его ждать, будет ждать верно и преданно, столько, сколько потребуется.

Обнявшись в последнем порыве, они долго стояли так. Но надо было ехать. Ксения прошептала:

– Это были самые счастливые дни моей жизни!

Как она была права! Она ещё не знала, что её слова окажутся пророческими – эти дни останутся самыми счастливыми в её жизни…

Ксения ещё долго стояла, сквозь пелену слёз глядя вслед удаляющемуся экипажу, уносящему от неё самое дорогое в её жизни.

* * *

Оставшись одна, Ксения почувствовала пустоту. Её надо было чем-то её заполнить. Но отсутствие любимого было невосполнимо. Было много свободного времени. Она ходила на конюшню, где стояли лучшие в Европе скакуны и рысаки. Они давно стояли здесь, забытые хозяевами. Она смотрела в большие грустные глаза лошадей, даже кормила их с руки, но сесть в седло не решалась. Конюхи Терентий и Архип выводили их на улицу, давая возможность им размять мышцы, не застаиваться. Но всё же им нужен был простор, скорость и состязания.

– Ничего, – говорила она, гладя их, – вот наступит лето, мы с вами выйдем на просторы, я вам дам волю, порезвитесь на славу.

Ещё Ксения вспомнила то, чему их учили в приюте. Она стала вязать и вышивать гладью. Глядя на свои готовые работы, она не могла поверить, что это она сама собственными руками сделала. Ей всегда казалось, что она не умеет ничего делать руками. А вот, оказывается, умеет да ещё и как!

Живя в барском доме, Ксения наблюдала за дворней. Ей было интересно, как слуги относятся друг к другу и к ней, хозяйке. Забавно, что Карла Ивановича все именовали уменьшительно-ласкательно – Карлик.

– Карлик, – звали его, – поди сюда!

Карл Иванович, страдающий подагрой, с неохотой откликался. Он демонстративно, напоказ вёл себя так, что он недужен, хвор, а потому делает большое одолжение всем, кто имеет с ним дело. И только с Ксенией он был необычайно приветлив и исполнителен. Новая хозяйка ему нравилась. Некапризна, скромна, участлива и отзывчива. И потому готов был предупреждать любое её желание.

Письма от Павла приходили нечасто. Она понимала – он там не на прогулке, ему некогда писать. Получая письма, Ксения читала и перечитывала строки, написанные его рукой, гладила, целовала его письма. «Милый, милый Павлик!» – шептала она, не выпуская из рук его послания, и целовала своё обручальное кольцо. Перед сном снова и снова перечитывала его письма, а потом клала их на подушку возле себя и спала с ними. Иногда становилось совсем одиноко, и тогда она брала его сорочку, дышала его запахом, целовала её и укладывала рядом с собой на ночь…

Вскоре Ксения почувствовала, что в ней живёт маленькая жизнь. Как ни странно, первым это заметил Карл Иванович. Хозяйка по нескольку раз на дню просила принести ей свежего молочка.

– А вы, барышня, никак в тягости? – поинтересовался он.

– Что? – не поняла Ксения.

– Беременны вы, вот что, – объяснил Карл Иванович.

Да, доктор подтвердил это. Она ждёт ребёнка. И теперь Ксения знала, что главное – это не его письма и не его сорочка, а то, что есть в ней. Она гладила свой совсем ещё маленький животик и разговаривала с тем, кто там находился:

– Вот послушай, что пишет наш папочка, – и читала ему письма от Павла.

Она сразу написала мужу о главной новости – он будет отцом. Но то ли он не получил этого письма, то ли она не получила его ответа, но писем от Павла не было. Она каждое утро бежала к Карлу Ивановичу узнавать, не принесли ли писем. Писем не было…

* * *

Когда принесли почту, Иван Степанович привычно взял газеты. Мария Васильевна увидела конверт и вскрыла его. Она стала читать и вдруг, вскрикнув, выронила письмо.

– Что случилось? – саркастически спросил её супруг, ожидая, что она ответит какую-нибудь глупость: кружева подорожали или её шляпка вышла из моды.

– Иван, я тебя предупреждала! Я тебе говорила, а ты не хотел слушать! Мы могли это предотвратить, но ты не захотел вмешиваться. Нам надо немедленно возвращаться домой.

– Да что произошло-то?

– А произошло то, что эта грязная девка из кафе-шантана уже в нашем доме в Брусникино. Она окрутила нашего Павлика! Более того! Он обвенчался с нею! Без благословения! Наш дом осрамлён, наша семья обесчещена. Нет, надо срочно что-то предпринимать. Об этом говорит вся округа. Небось, чародейством заманила его в свои сети, опоила зельем колдовским, иначе не мог бы наш сын жениться на доступной женщине.

– А кто тебе написал? – поинтересовался Иван Степанович.

– Карлик наш, между прочим, не написал. Сообщила мне об этом Агния Львовна, а я так мечтала, чтобы наши сыновья женились на её девочках!

– Но если они обвенчались, то что мы можем сделать? Теперь надо только смириться.

– Никогда! Никогда блудница не будет членом моей семьи! Срочно выезжаем в Брусникино. Ехать, правда, нам долго придётся, а пока надо дать телеграмму Петеньке, он там рядом, в Твери, пусть приедет и разберётся с ней, выбросит эту дрянь из нашего дома.

* * *

В эту ночь Ксении плохо спалось. Вдруг захотелось есть, она пошла на кухню искать остатки ужина. Проснулась Агафья, которая последнее время, зная о положении хозяйки, особенно заботливо кормила её, и наготовила ей свеженького. Ксения насытилась, поблагодарила Агафью, вернулась в постель, почти заснула, но тут её начало тошнить. Хорошо, добрая женщина дала ей с собой на тарелочке солёных огурчиков. Не вставая с кровати, Ксения уплела все огурцы, и стало легче. Но заснула всё равно только под утро, думала о Павлике, о том, где он, что с ним, почему не пишет.

В то утро перед парадной дверью остановилась карета. Из неё вышел мужчина в военной форме. Он постучался, вскоре Карл Иванович открыл ему. Ксения, едва встала, подошла к окну и тут же увидела, что карета привезла военного. Она бросилась вниз.

Приехавший вошел, и взгляд его упал на поднос, на котором обычно подают почту хозяевам. Он увидел письма и взял их, спрятав во внутренний карман шинели.

Ксения выбежала из своей спальни и стояла у кромки лестницы, ведущей со второго этажа. Знакомый профиль, дорогие черты лица… Но вглядевшись, она поняла, что это не её муж. Это человек был абсолютно похож на него, но это был не он. Взгляд жёстче, колючей. Она поняла, что это его брат-близнец Пётр.

– Добрый день, – сказала она, первой нарушив тишину. Оба они знали, что по этикету сначала должен поздороваться мужчина. Но Ксения, не выдержав его молчания, решила, что раз он тут всё-таки хозяин, а она в некотором роде очутилась здесь без его ведома, то, может быть, ей и стоит первой поздороваться. В конце концов, они же теперь родственники, какая разница, кто из них первый поздоровается. И всё же Ксения понимала, что она всего лишь уговаривает сама себя, а на самом деле всё будет далеко не так просто в их взаимоотношениях. По его взгляду, осанке, недоброму молчанию было видно, что он вовсе не так добросердечен, как его брат Павел. – Вы, наверное, Пётр, брат Павлика? Я очень рада вас видеть…

– Ты кто? – перебил её Пётр.

– Я жена Павлика, меня зовут Ксения, можно просто Ксюша…

– Вот что, Ксюша, – жёстко сказал Пётр, – я не знаю никакой жены Павлика. Сюда едут наши родители, поэтому я настаиваю, чтобы вы оставили наш дом.

– Но как же… Мы обвенчаны…

– Я сам такой, я знаю, что мы, мужики, любим пошалить с доступными женщинами. Но это не значит, что мы должны тащить всех блудниц в свой дом. Брат развлёкся, а теперь пора и честь знать. Даю тебе три дня, чтоб выбраться из нашего дома. Денег на дорогу я дам. Так что не пропадёшь, доедешь. А там заработаешь, профессия у тебя есть. Вернёшься в свой бордель, найдёшь себе другого дурачка, может, и правда, кто-нибудь клюнет на тебя, женится. Мордашка-то у тебя ничего, не зря брат обратил на тебя внимание. Но ты не для нашего круга.

– Я не блудница! – на глаза Ксении наворачивались слёзы от обиды. – Я венчанная жена Павлика. Он привёз меня сюда, чтоб мы тут вместе жили. У меня будет…

– Хватит сопли разводить! Я сказал, чтоб тебя здесь не было! Не хватало ещё, чтоб тебя наши родители здесь увидели! Шлюхам не место в этом доме.

Ксения в слезах убежала в свою спальню. Она упала в подушки и зарыдала. Почему Павлик не пишет? А вдруг… вдруг он сам решил избавиться от неё и попросил своего брата приехать и выгнать её?

А Пётр тем временем достал из внутреннего кармана шинели письма, взятые им с подноса у входной двери. Он узнал почерк брата, это были его письма Ксении. Видно, где-то они заблудились, плутали-плутали да и пришли все вместе. Пётр усмехнулся и бросил их в печь. Не должно быть никаких улик, никаких следов общения Павла Полевикова с этой девкой.

Потом он подловил момент, когда она вышла из спальни, зашёл туда и открыл шкатулку, стоящую на тумбочке у её кровати. Там было колье, подаренное Павлом своей жене, а также его письма. Пётр взял то и другое. Письма по пути швырнул в печь. А колье он сдаст в ломбард, чтобы отыграть долги в казино.

Ксения сразу же обнаружила пропажу. Чрезвычайно жаль было ей подарка, полученного от мужа, но несравненно более огорчило её исчезновение писем. Это было последнее, что оставалось у неё от супруга. К тому же, там был его адрес… Она не знала, что он уже сменился, ведь она не получила его последних писем.

Когда Пётр распорядился запрягать лошадей, слуги ещё не верили, что Ксения уедет.

– Грех-то какой, – бормотала Агафья, – законную жену да с дитём под сердцем выгонять. Бог его накажет, ох, накажет!

Но Пётр был непоколебим. Ксения ни о чём его не просила и не плакала. Она молча села в экипаж и отбыла из имения.

А Пётр тем временем достал из сейфа драгоценности матери, которые она не взяла с собой в Европу, снял со стен несколько дорогих картин, прихватил из домашней библиотеки старинные книги, забрал даже все серебряные ложки и вилки – всё это он намеревался продать и рассчитаться с долгами. Его уже не пускали в казино. Он должен отдать всё, что проиграл, и снова сделать ставки – надо отыгрываться, возвращать то, что было проиграно. Момент выдался удобный – пропажу вещей можно свалить на Ксению. Кто потом докажет, что это взял он, а не она? И Павлу можно объяснить, что никто её не выгонял, она сама оказалась воровкой, украла семейные ценности и сбежала. С любовником. Не смогла жить семейной жизнью, решила вернуться к прежнему – пению в трактирах.

Слугам строго-настрого велено было молчать обо всём произошедшем, особенно, когда приедет Павел.

– Кто проболтается, того запорю на конюшне. Или обвиню в покраже и сдам в полицию, – заявил Пётр. – Проведёте остаток жизни в тюрьме или на каторге.

* * *

Ксения возвращалась в родной город. Её попытки разыскать мужа не увенчались успехом. Потеряв его адрес, она колесила по просторам России, была на Кавказе, но так и не нашла его. И потому решила вернуться в Херсон. У неё не было там никого, никто её не ждал и жить ей было негде. Но всё же это был её родной город – куда же ещё ехать, как не на родину? Если получится, она сможет восстановить здесь то, что когда-то оставила. Конечно, будет досадно явиться в театр и признать, что когда-то подвела людей, отказалась от контракта, а теперь, как побитая собака, вернулась назад. Но это её единственный шанс хоть как-то устроить свою судьбу. Может, её помнят, может, она ещё нужна им? Правда, осложняла положение её беременность. Но ей только родить надо, потом она наймёт няньку и будет зарабатывать себе и ребёнку на жизнь. А вдруг ей придётся вернуться в «Глицинию»? Тоже вариант, в её положении перебирать не приходится. Потому и возвращается она туда, где её знают и могут помочь.

Когда она ступила на землю Херсона, уже темнело. Куда идти? Начинался дождь. Денег уже не было. Снять квартиру нереально. Где ночевать? К тому же, после долгих путешествий Ксения чувствовала себя не очень хорошо. Ей не пришлось долго думать, решение пришло почти сразу. Женский Перепелицинский монастырь – там не должны отказать в приёме, сёстры могут оказать ей помощь. Но туда идти далеко. А делать было нечего, Ксения потихоньку пошла в сторону монастыря. Холодный осенний дождь всё усиливался. Она шла вперёд и вперёд. Ветер бил ей в лицо, неся мокрые осенние листья. Всё равно она дойдёт, всё равно сможет всё преодолеть – ради ребёночка, который у неё под сердцем. Струи дождя нещадно были по щекам, она была совершенно мокрой, ни единой сухой нитки на ней не оставалось. Большие лужи, по которым она шла, насквозь промочили её ноги. А она всё шла вперёд, потому что ничего другого ей не оставалось. Большой живот мешал ей идти быстро, ей приходилось придерживать его и делать передышки. Но она всё же шла. Вдруг внутри неё появилась боль. Она растекалась по всему телу и мешала идти. Она чётко почувствовала, что боль аккумулировалась в пояснице и внизу живота. Ксения знала, что рожать ей ещё рано, сроки не те. Главное – дойти, чтобы не оказаться ночью на мостовой под проливным осенним дождём.

Ей уже оставалось немного, уже были видны очертания монастыря, она уже взялась за металлические прутья ограды, чтобы, придерживаясь, легче стало идти. Ещё несколько шагов, и можно будет постучать в ворота монастыря. Несколько шагов, которые она не смогла пройти. Она упала в лужу и, скрючившись от боли, потеряла сознание.

ЧАСТЬ 2

Даша весело шла наработу. Каблучки звонко цокали по мостовой. Вчера был замечательный день, и потому утром она встала в прекрасном расположении духа. Это так здорово – просыпаться счастливой. Пожалуй, так хорошо она чувствовала себя впервые. Вчера она была в гостях у Никиты. Он познакомил её со своими родителями. Отец, правда, посидел с ними совсем немного и убежал в свой банк. Никита тоже работал в банке с отцом. Его мать, строгая женщина Варвара Тимофеевна, поначалу изучающе относилась к Даше, а потом, не скрывая симпатий, рассказывала ей о своём детстве, о том, как они познакомились с отцом Никиты, о секретах кухни и о том, какие сумочки будут в моде в этом году – это она узнала из петербургского журнала. Она даже нашла этот номер журнала, и они вместе рассматривали модели сумочек, придя к выводу, что именно о таких сумочках они и мечтали. Вообщем, у них установилось полное взаимопонимание. Мать Никиты одобрила его выбор. Она пригласила девушку чаще бывать у них, а Никита уточнил, можно ли это считать родительским согласием на помолвку. Варвара Тимофеевна обняла их и заявила, что в ближайшее воскресенье можно устроить помолвку, обменяться кольцами и назначить день свадьбы. Разве это не счастье для девушки? Теперь Даша летала, как на крыльях. Она проснулась необычно рано и сразу вспомнила, что она счастлива и скоро состоится её помолвка. А пока ей надо идти на работу. Она работала на телефонной станции на углу Суворовской и Воронцовской улиц. Вот до чего дошёл человеческий разум: люди, находящиеся в разных концах города могут разговаривать так, будто они сидят рядом, и прекрасно слышать друг друга. Даша работала телефонисткой, она соединяла желающих поговорить – а их было уже 200 абонентов! Каждый из них был соединён со станцией отдельным проводом. Выходя на связь с телефонисткой, они просили соединения с другим абонентом.

– Барышня, мне, пожалуйста, градоначальника, – говорили ей, и она соединяла их.

– Барышня, пожалуйста, дом Соколова.

– Сударыня, соедините меня с аптекой Вурштатмана.

Так и проходил целый день. Вот и сейчас она спешила на своё рабочее место. Благо, что жила она недалеко от работы – по той Воронцовской улице. Если очень медленно идти, то будет минут пять. По пути от хорошего расположения духа она даже улыбалась столбам, на которых были натянуты неизолированные телефонные провода – в некотором роде они её коллеги, они тоже служащие телефонной станции.

Даша шла окрылённая, погружённая в свои мысли, и не замечала, что за ней наблюдают.

– Это она, клянусь вам, она, – говорил кто-то. – Прошу вас, задержите её.

– Вы уверены? – недоверчиво спросил собеседник. – А если вы ошибаетесь?

– Я не ошибаюсь! Я абсолютно точно знаю – она! Я узнал её. Я бы узнал её из тысяч.

Даша уже взялась за ручку двери, чтоб войти на телефонную станцию, и в это время кто-то кашлянул за её спиной.

– Прошу прощения, сударыня, – сказали ей. – Не будете ли вы так любезны проследовать с нами?

Даша оглянулась. Она увидела полицейского, вышедшего из полосатой будки квартального, и ещё одного гражданина, который, поглядывая на него, кивал, соглашаясь со сказанным выше.

– Простите, разве я что-то нарушила? – поинтересовалась она.

– Я очень прошу вас пройти с нами для выяснения ситуации, – настоятельно повторил полицейский.

– Какой ситуации? Мне надо на работу. Из-за вас я могу опоздать.

– Мы всё объясним вашему начальству. А пока пройдёмте с нами добровольно, если вы не хотите, чтоб к вам применили силу.

– Она, она, точно она, – кивал второй человек. – Теперь, когда она заговорила, абсолютно точно вижу, что она.

Даша поняла, что она попала в какую-то нехорошую ситуацию. Она никогда не видела того человека, который настаивал на том, что он будто бы знаком с ней.

– Я снова настоятельно прошу вас пройти с нами, – не отступал полицейский.

– Куда я должна пройти с вами? Может, вы вообще плуты и мошенники и хотите заманить девушку в ловушку?

На них уже стали обращать внимание. Вокруг них собирались люди – служащие телефонной компании, которым они загораживали проход внутрь. Даше под давлением пришлось пойти в полицейский участок. Спиной она ловила любопытные и даже торжествующие взгляды. Как же объяснить всем им, что она ни в чём не виновата?..

– Объясните же мне, наконец, что случилось, почему меня на глазах у всех привели в полицию? – сурово спросила она, когда оказалась в полицейском участке.

– Она, она, точно она, – приговаривал мужичонка, который и был причиной того, что её привели сюда. – Вот лиса! Ишь, как прикидывается, будто она вовсе ни при чём.

– Ваши фамилия, имя, отчество? – спрашивал её уже другой сотрудник полиции.

– Рубцова Дарья Григорьевна.

– Расскажите нам, Дарья Григорьевна, где вы были вчера в два часа пополудни?

– Я была на работе.

– На какой работе? Где именно?

– На телефонной станции.

– Это может кто-нибудь подтвердить?

– Конечно! Все служащие телефонной станции видели меня весь день.

Полицейский вопросительно посмотрел на тех, кто привёл её сюда.

– Мне кто-нибудь объяснит, наконец, в чём дело? – не выдержала Даша.

– Вчера была ограблена лавка этого господина. И он утверждает, что это сделали именно вы.

Услышав подобное, Даша недоумённо улыбнулась. Это совершенно невозможно. Здесь какая-то ошибка – она весь день была на работе, а потом они с Никитой были у него дома. Свидетелей её местонахождения во вчерашний день полно. И сотрудники телефонной станции подтвердят, и Никита, если надо – все расскажут, что она весь день была у них на глазах.

– Я никогда не была в лавке этого господина. Я даже не знаю, о какой лавке идёт речь, – спокойно сказала она.

– Ты посмотри на неё – она не знает! – возмущался хозяин магазина. – А когда наводила на меня пистолет, знала? Когда к виску моего сына приставляла ствол, знала?

– О чём вы говорите? Я никогда не держала в руках оружия!

– Вчера к нам обратился хозяин ювелирной лавки, вот этот господин, сидящий перед вами, и заявил, что на них был совершён вооружённый налёт. Вынесли всё, что лежало на витрине, – прервал их полицейский. – Теперь он опознал вас. Что будем делать?

– Но я ни при чём! – пыталась оправдываться Даша. – Я работаю на телефонной станции, у меня есть жених. У меня всё хорошо в жизни, мне не надо грабить людей, я сама зарабатываю себе на жизнь.

– Их целая банда, они вчера все ввалились к нам, шесть человек, а она, – он тыкнул пальцем в Дашу, – она у них главная. Они все, мужики, её слушались, а она командовала. И одета она была, как мужик. В штанах то есть.

Даша вспыхнула.

– Я никогда не одеваюсь, как мужчина! У меня нет мужских штанов.

Тем временем послали за сыном хозяина лавки. Едва юноша вошёл, как, увидев Дашу, воскликнул:

– Это она! Она! Она хотела меня убить! Она держала меня за плечи и приставляла к виску пистолет, заставляя отца выложить всё золото и бриллианты в её сумку. Я до сих пор чувствую маленькое холодное дуло пистолета на своём виске.

В воздухе повисла томительная пауза.

– Я прошу позвать моих свидетелей, – произнесла, наконец, Даша. – Руководство телефонной станции, сотрудников, рядом с которыми я работаю.

В небольшой комнате, где проходило дознание, уже собралось несколько полицейских. Они внимательно следили за ходом разбирательства.

– Панин, Семёнов, – распорядился один из них, очевидно, главный, – давайте на телефонную станцию, найдите там свидетелей, кто вчера был на работе, пусть придут сюда и дадут показания.

Даша чувствовала себя, словно она какая-то Сонька – золотая ручка. Теперь её могут спасти только показания сотрудников. Какой позор! Отныне только и разговоров будет на работе, что о её задержании. Как она должна доказать, что она понятия не имеет ни о каком золоте, ни о какой ювелирной лавке и, тем более, ни о каком оружии?

В отделение пришли директор станции Савельев, а также Костромин, её непосредственный начальник, которому подчинялись все девушки-телефонистки, и две её сотрудницы, сидящие, как и она, на соединении клиентов друг с другом. Каждый из прибывших заходил в комнату по одному и на вопросы следователя отвечал, что Дарья Рубцова вчера весь день находилась на своём рабочем месте и никуда не отлучалась. Все эти слова тщательно записывали в протокол и давали на подпись, предупреждая об ответственности за ложные данные. Все до единого свидетели подтвердили присутствие Даши весь день на работе, в чём каждый и расписался.

По мере того, как свидетели подтверждали невиновность Даши, её противники мрачнели.

– Это сговор! – не сдавались они. – Мы её узнали, это была она!

Но это не помогло. Полицейские с извинениями вынуждены были отпустить Дашу. Более того, им пришлось принести извинения и руководству телефонной станции за то, что оторвали специалистов от работы.

В коридоре её уже ждал Никита. Откуда он узнал? В маленьком городе вести разносятся быстро. Он пришёл встретить Дашу после работы, а ему сообщили, что его невеста сидит весь день в полиции.

Он заботливо обнял её, а она, просидев целый день в полицейском участке, после всего пережитого заметила, что её тело сотрясает мелкая дрожь. Она не могла успокоиться, и теперь, когда всё было позади, она едва сдерживалась от рыданий. Услышать в свой адрес ТАКИЕ обвинения – это не каждый выдержит, а хрупкая девушка, не привыкшая к подобным сценам – и подавно.

Никита вошёл в кабинет следователей, из которого только что вышла его невеста, и сказал им всё, что думал о них и их методах дознания.

– До чего вы довели невинную девушку! – бросил он им в лицо. – Как можно ни с того ни с сего хватать на улице человека и обвинять в чудовищных преступлениях? Посмотрите, до какого состояния вы довели мою невесту! Как мне её теперь успокоить? А если у неё останется психологическая травма на всю жизнь? А что делать с оглаской – завтра весь город будет говорить о том, что моя невеста была задержана полицией по обвинению в вооружённом ограблении!

– Сударь, мы принесли глубочайшие извинения вашей невесте, приносим извинения и вам, но поймите нас правильно: поступило заявление гражданина, на которое мы должны были отреагировать. Мы разобрались во всём и отпустили вашу невесту.

– А что мне теперь делать с ней прикажете? Как её успокаивать? Как заставить её забыть этот кошмар, который вы тут ей устроили? Что ей завтра скажут на работе?

– Мы напишем официальное письмо о невиновности сударыни. Мы уладим это недоразумение. Поверьте, никто не собирается прятаться от ответственности за злополучное задержание вашей невесты. Мы признаём свою ошибку. Но, прежде всего, вина лежит на заявителях – они заварили эту кашу и ввели нас в заблуждение.

* * *

Запахи ранней весны кружили голову. Пробуждающаяся после зимней спячки природа демонстрировала горожанам прелесть начинающейся весны, после которой наступит долгожданное, всеми ожидаемое лето. Даша, не торопясь, шла по Суворовской. Это улица в центре города, на которой идут один за другим магазины, кафе, кондитерские, фотоателье… Сегодня у Даши выходной, поэтому она с удовольствием, никуда не спеша, заходила во все магазины подряд. У неё уже было несколько солидных покупок. Они с Никитой объявили о помолвке и пока не определились со свадьбой, но Даша уже потихоньку готовилась. Она покупала разную утварь для хозяйства (чтоб всё было у неё новое), долго ходила в мануфактурном магазине Тотеша у прилавков, присматриваясь к различным белым тканям. Она ещё не решила, покупать ли ей свадебное платье или сшить его у модистки. Ей хотелось обязательно длинную белую фату. Она представляла себя в белоснежном свадебном наряде, она хотела стать самой красивой невестой этого города. Сумбурные мысли в её голове всегда сводились к одному: к будущей свадьбе. О чём бы она ни думала, о чём бы ни говорила с окружающими, в душе всегда возникала тема замужества и свадьбы.

Откуда-то издалека послышался перезвон курантов. Это на башне Городской Думы часы пробили полдень.

Даша зашла в кондитерскую в доме Меттера, хотела взять домой сладкого. Но потом, увидев, как тут мило и как уютно устроились посетители за столиками, подумала и решила взять чашечку кофе с пирожным и посидеть за столиком, глядя на прохожих сквозь большие окна. Она устала ходить по магазинам, надо дать отдохнуть ногам. Её новенькие сапожки на каблуках хоть и были очень красивыми и модными, но ноги от них гудели. Надо сделать остановку, а потом продолжить поход по магазинам оставшейся части Суворовской улицы.

С большим удовольствием посидев в кафе, воодушевившись и настроившись на новые покупки, Даша вышла на Суворовскую. Почему-то сразу в поле зрения ей попал городовой – хожалый Мороз. Он стоял тут, напротив аптеки, всегда. Здесь, в центре города, средоточии, можно сказать, торговой жизни, никто ничего не нарушал и потому присутствие городового, наверное, было излишним. Хотя, по мнению многих горожан, именно потому никто ничего здесь не нарушал, что всегда неизменно на своём посту стоял хожалый Мороз. Даша после инцидента с полицией, которой произошёл у неё два месяца назад, стала с опаской смотреть на полицейских. Она старалась не вспоминать тот ужас, который она пережила тогда, отгоняла от себя воспоминания о том дне. Вот и сейчас сердце её ёкнуло, но она отвела глаза от городового и постаралась не видеть его, стоящего посреди улицы. Даша решила зайти в аптеку. Раз она собирается жить семейной жизнью, то дома для всех членов семьи обязательно должны быть средства от простуды, температуры, головной боли и другие. Она поднялась по ажурной чугунной лестнице аптеки Вурштатмана. Это была лучшая аптека города. Когда-то её основал провизор Мюллер, здесь было всё для нужд хворающих херсонцев. После смерти Мюллера хозяином стал Вурштатман.

Войдя внутрь, Даша рассеянно смотрела на полки с медицинскими баночками и скляночками. Она поняла, что думает лишь о том, чтобы поскорее пройти мимо городового. После того памятного случая присутствие полиции заставляло её сердце биться учащённее. Стараясь отвлечься и успокоиться, она стала рассматривать скульптуры, стоящие на шкафах. Одна из них, как ей было известно, олицетворяла фармацевта, другая – богиню чистоты.

– Слушаю вас, сударыня, что бы вы желали приобрести в нашей аптеке?..

Выйдя из аптеки, она с гордой осанкой проследовала мимо городового, даже не глянув в его сторону. Но не успела она пройти и нескольких шагов, как улица огласилась криком: «Держите воровку! Это она!» Этот возглас прозвучал сзади и, словно кинжал, вонзился ей в спину. Опять кого-то ловят, подумалось ей. По улице разлилась трель полицейского свистка. Конечно же, ей захотелось побыстрее уйти с этой улицы, исчезнуть, чтобы не чувствовать сзади присутствия городового. Но она почему-то обернулась назад. И не удивилась – к ней шли городовой и какой-то незнакомый человек.

– Это она! Точно она! – утверждал незнакомец.

– Простите, не имею чести знать, – ответила Даша, понимая, что всё то, чего она боялась, возвращается к ней. Она хотела с достоинством встретить обвинения. Ведь в прошлый раз ей удалось доказать свою невиновность, сможет она это сделать и сейчас, успокаивала она себя. Сердце её сжалось в комок, но Даша всем своим видом показывала, что ничуть не смущается от того, что вся улица оглянулась на полицейский свисток и теперь все смотрят на неё.

– Сударыня, прошу пройти с нами в полицейский участок, – городовой мило, но строго обратился к Даше.

В полиции её сразу узнали.

– А-а, старая знакомая! – воскликнул тот самый полицейский чин, который в прошлый раз беседовал с ней. – Выходит, не случайна была та встреча? Ну-с, рассказывайте, что случилось на этот раз.

– Моя фамилия Зильберштейн, – начал говорить человек, который настаивал на задержании Даши. – Я держу магазин заграничных товаров, самых лучших, попрошу заметить. У меня продаются ювелирные украшения – золотые и серебряные, часы, мельхиоровые изделия, а также аптечная утварь и медицинские препараты. Кроме того, у меня продаются ружья, револьверы и принадлежности к ним.

– Ближе к делу, пожалуйста, – попросил его полицейский.

– Ну так вот, – продолжил Зильберштейн, – вчера около десяти часов утра эта дамочка, – он кивнул на Дашу, – ворвалась ко мне в магазин и устроила там террор!

– Что вы подразумеваете под словом «террор»?

– Она с мужчинами, их было много, очень много, так вот она ввалилась ко мне в магазин и заставила нас под дулом пистолетов собрать всё, что лежало на витринах – драгоценности и оружие – и сложить в их сумки. Вчера я сразу обратился в полицию с заявлением. И вот сегодня я опознал дамочку. Свидетелем данного случая был мой сосед по торговле Беррес. Его магазин рядом с моим, он как раз зашёл ко мне в гости и тут попал на ограбление. Он подтвердит.

– Это абсолютная чушь! Даже если кто-то ограбил магазин этого господина, то я здесь ни при чём! Я никогда не встречалась с этим человеком и не знаю, в каком магазине он торгует. А я вчера была на работе.

Даше становилось душно и жарко в помещении, она сняла пальто. Лучше бы она этого не делала. Ограбленный Зильберштейн увидел на ней брошку в виде золотой веточки с зелёными изумрудными листочками и завопил:

– Это моя брошь! Только у меня такие продавались! Вчера её похитили с витрины!

Даша невольно прикрыла рукой брошь.

– Эту вещь мне подарил мой жених. Она у меня уже два месяца.

– Та-ак. Кто жених? – спросил полицейский, приготовившись записывать.

Даше пришлось сообщить о Никите. Хозяин кабинета распорядился доставить сюда его, а также свидетеля ограбления Берреса.

Первым появился Беррес. Он стал рассказывать:

– У меня имеется музыкальный магазин. Я продаю пианино, рояли, фисгармонии лучших русских и заграничных фабрик, а также ноты. Вчера я решил заглянуть к своему приятелю Зильберштейну. Мы частенько навещаем друг друга. И вот я захожу в дверь и вижу, что в его магазине вооружённые люди. Я хотел уйти, но меня сразу схватили, втолкнули в помещение и приставили дуло к виску. Их было шесть человек. Там была дама, которую все слушались, она и руководила всем происходящим. Она скомандовала сложить всё с прилавков в её сумки. Потом они забрали весь выторг, который имелся в наличии, и ушли. На улице их ждал фаэтон. Они сели в него и были таковы.

– Посмотрите, пожалуйста, на эту дамочку, не напоминает она вам кого-нибудь?

Беррес только теперь оглянулся на Дашу и ахнул:

– Да это же она! Как вы сработали быстро! Ну, молодцы, не даром полиция свой хлеб ест.

Даше ничего не оставалось делать, как отрицать своё участие в ограблении и ссылаться на телефонную станцию.

– Я вчера весь день была на работе, никуда не отлучалась. Это могут подтвердить все мои сотрудники.

– Может, они и подтвердят ваши слова, – сказал полицейский. – Но не кажется ли вам странным такое совпадение: в прошлый раз вас опознал господин Гольденберг, чей магазин был накануне ограблен, а сейчас – новое ограбление и опять вы.

– Так вы уже ловили её? – изумился Зильберштейн. – Почему же отпустили? Это мошенница, опасная и коварная! Арестуйте её!

Тут сообщили, что доставили Никиту. Его увели в другую комнату выяснять, действительно ли он дарил своей невесте золотую брошь, когда это было сделано и где он её взял. Даша сидела, как на иголках: неприятно вовлекать его в свои проблемы. Опять произошло какое-то недоразумение, мало того, что она по стечению обстоятельств снова попала в полицию, так теперь уже Никиту допрашивают как подозреваемого.

Пока ждали прихода сотрудников телефонной станции, а также результатов беседы с Никитой, Дашу против её воли сфотографировали. Она возражала, но это не помогло. Теперь в архиве полиции останется её фотокарточка. Это не очень радовало её.

– Я ни в чём не виновата, – твердила она, понимая, что её не очень-то и слушают. Второй раз то же самое обвинение. А может, кто-то специально подставляет её?

Тем временем пришли руководители телефонной станции. Они под протокол подтвердили, что вчера весь день Рубцова Дарья Григорьевна находилась на работе. И даже предъявили журнал посещений, куда заносили все сведения о присутствии или отсутствии девушек на работе. Это воодушевило Дашу, она обрадовалась, что есть шанс уйти отсюда, и не замечала, что её начальство не очень-то довольно тем, что приходится тратить рабочее время на посещение полиции. Да и такая огласка не нужна ни одному заведению.

Привели Никиту. Он подтвердил всем присутствующим, что именно он подарил своей невесте золотую брошку в виде веточки, это произошло два месяца назад, и купил он её именно в магазине Зильберштейна.

Все обвинения против Даши были опровергнуты. Все, кроме того, что пострадавший опознал её.

– Мы вынуждены отпустить задержанную, – сказал Зильберштейну полицейский, который вёл дознание. – У неё железное алиби.

– Это невозможно! Я ведь узнал её! Это точно была она!

– Вы могли ошибиться. Она не могла находиться вчера в вашем магазине, она была в другом месте, это подтвердили её свидетели. У нас нет оснований держать её здесь.

К крайнему неудовольствию потерпевшей стороны Даша была отпущена. Но, как оказалось, ей тоже радоваться было рано. Выйдя на крыльцо полиции, Никита выразил своё несогласие с тем, что его привели сюда давать показания по её делу.

– Почему меня, как преступника, доставили в полицию и задавали вопросы так, как будто я в чём-то виновен? Объясни мне, что происходит? Почему ты снова попала в полицию? Может, всё это не случайность? Разве бывают такие совпадения? Почему тебя второй раз опознали как грабительницу? Посмотри, сколько людей на улице ходит, но никого из них не хватают и не обвиняют в вооружённом ограблении ювелирных магазинов! Может быть, я чего-то о тебе не знаю? Так расскажи мне, я ведь твой будущий муж, я должен знать, на ком женюсь!

Слёзы дрожали на ресницах Даши. Ломающимся голосом она ответила:

– Я не знаю… Я сама ничего не понимаю… Поверь, я здесь совсем ни при чём!

Она рассчитывала на его поддержку, а вместо этого слышит от него упрёки. Это был самый большой удар на сегодня.

Никита, глядя на девушку, понял, что зря дал волю эмоциям. Она стояла перед ним беззащитная и растерянная. Зная её, он понимал, что не могла хрупкая нежная Даша заниматься грабежами.

– Прости, – сказал он. – Пошли, я провожу тебя домой.

Уже стояла ночь, только круглый серп луны освещал им путь. Он галантно довёл девушку до её дома и, расставаясь, прошептал, что им обоим надо забыть всё, что произошло сегодня. Даша согласилась. Она готова была жизнь отдать, чтобы сегодняшний день исчез из её памяти и её жизни. И не только сегодняшний, но и тот, случившийся в её жизни два месяца назад.

На следующий день её вызвали к начальству. Фёдор Борисович Костромин не стал разводить долгих предисловий, а сразу сказал прямо:

– Уважаемая Дарья Григорьевна, мы снисходительно отнеслись с тем неприятным ситуациям, в которых вы побывали и в которые вы нас втянули. Но предупреждаю: если подобное повторится ещё раз, вы будете уволены.

– Но я ни в чём не виновата! Вы же сами подтвердили в полиции, что я в данный час была на работе. Это оговор!

– Возможно, это и так. Но разбираться с обидчиками вы будете самостоятельно, не втягивая нас в свои дела. Мы не можем рисковать своей репутацией. На нашу компанию ложится пятно. Мы этого не допустим.

* * *

Не прошло и месяца, как в Херсоне был вновь ограблен ювелирный магазин. Братья Румянченко, хозяева заведения, обратились в полицию. Пока они рассказывали, как и что, полицмейстер Константин Филиппович Зарубин показал им фотоснимок славной юной особы и спросил коротко:

– Она?

Братья в один голос выдохнули:

– Да!

Зарубин задумался. Не зря он отпустил Дашу в прошлый раз. Это был отвлекающий манёвр. Пусть думают, что обманули полицию. Нельзя было арестовывать её, не поймав сообщников, к тому же, у неё на каждый случай ограбления было алиби, с этим тоже надо было разобраться. Может, у неё и на телефонной станции были пособники, которые покрывали её отсутствие на работе. Поэтому он не спешил с арестами, а выжидал, когда наступит удобный момент, чтобы можно было взять и саму Дашу и её соумышленников. Он понимал, что грабители проявят себя снова, а у него есть и фотография подозреваемой и адрес. Что ж, после третьего подобного заявления можно начинать действовать. И всё же Зарубин колебался. Он боялся спугнуть решительными действиями полиции остальных участников банды, о которых ничего не было известно. Они могут залечь на дно, уехать из Херсона, но потом, спустя время, снова выйдут на охоту. С этой точки зрения стоило подождать. Но, с другой стороны, если не пресечь действия грабителей сейчас, будут другие ограбления, а если учесть, что они вооружены, то возможны жертвы. Поколебавшись, взвесив все за и против, он вызвал подчинённых:

– Проводим обыск у данной особы. Ищите всё, что может иметь отношение к вооружённым ограблениям, как то: оружие, похищенные драгоценности, а также брюки.

Все пострадавшие заявляли, что девица, главарь банды, была в мужской одежде.

После этого Зарубин решил дать запросы по всей Херсонской губернии, не было ли в других городах – Николаеве, Одессе, Елизаветграде, Тирасполе – подобных дерзких ограблений. Он вызвал писаря и продиктовал ему текст посланий во все шесть уездов Херсонской губернии: Херсонский, Ананьевский, Тираспольский, Александрийский, Елизаветградский, Одесский. Вполне возможно, что и за пределами губернии банда проявила себя, это тоже надо выяснить. Вообщем, птичка практически уже была в клетке.

* * *

Даша сидела, словно окаменевшая. Всё в её квартире было перевёрнуто вверх дном, полицейские вывернули наизнанку содержимое всех шкафов и ящиков. На полу валялись её вещи, одежда, они переступали через всё это, что-то искали, ходили по её квартире, заглядывая во все уголки. Соседи, вызванные в качестве понятых, с интересом наблюдали за происходящим. Но Дашу саму уже не интересовало, что ищут и найдут ли это в её квартире. Она понимала, что перейдён Рубикон и отныне всё будет в её судьбе по-другому. Дело получало огласку, об обвинениях теперь знают её соседи, об обыске, скорее всего, скоро узнают на работе. А что скажет Никита? Пожалуй, так и до газет дойдёт. Кто же так упорно подставляет её под удар? Она же ни в чём не виновата! Почему ограбленные люди, все, как один, указывают на неё? Чем она может доказать свою невиновность? Даша никогда не брала ничего чужого, этому её научили с детства, и теперь она, не дожидаясь манны небесной, сама зарабатывает на кусок хлеба. Оставшись без родителей, она нашла работу и зарабатывает себе на жизнь, ничего ни от кого не ожидая. Как же можно было предъявить ей такие жестокие обвинения? Неужели кому-то выгодно её убрать с дороги? Кому она может мешать?

Тем временем обыск завершился. Ничего у неё не нашли, о чём и составили протокол. Все, присутствующие при обыске, расписались в нём и ретировались. Даша осталась одна в почти разгромленной квартире. Ей предстояло наводить порядок. Но вместо этого она закрыла лицо руками и зарыдала.

* * *

События продолжали развиваться с пугающей быстротой. Придя на следующий день на работу, Дарья Рубцова была вызвана к начальству.

– Уважаемая Дарья Григорьевна, мы вынуждены сообщить вам, что подобная репутация несовместима с работой в нашем учреждении. Вы уволены.

– Но ведь ничего не доказано! Это наветы! Я ничего ни у кого не воровала!

– Сударыня, мы в этом не сомневаемся. Но постоянные вызовы в полицию, обыски, протоколы – извините, это не для нашего учреждения. Мы занимаемся совсем другим и не можем отвлекаться на подобное безобразие.

– Разве я у вас была плохим работником? – борясь с нахлынувшими слезами, спросила Даша.

– В этом отношении у нас к вам никаких претензий нет. Однако при сложившихся обстоятельствах мы не можем продолжать наше сотрудничество. До свидания, сударыня.

Выйдя на крыльцо, Даша ещё стояла некоторое время, не веря в реальность происходящего. Что происходит? Почему ей, невинному человеку, предъявляют чудовищные обвинения, которые, кстати, никто доказать не может, но на основании их ломается её жизнь?

Соседи после обыска перестали с ней здороваться. Она всякий раз пыталась проскользнуть мимо них, видя, что они откровенно заглядывают ей в лицо, ища ответы на свои вопросы. Люди, среди которых она выросла, которые знали её с детства, теперь считают её воровкой, и ни у кого нет даже тени сомнения в том, что это не так. Это было неприятно. Но что она могла сделать?

Состоялся неприятный разговор с Никитой. После обыска он решительно заявил, что данное происшествие расставило все точки над «i»: он разрывает помолвку, потому что его невеста не может быть воровкой. Даже если это всего лишь предположение: слишком много случилось в последнее время совпадений, которые наводят на грустные размышления.

Даша лежала, свернувшись калачиком, на своей постели. Она не расстилала её, у неё не было сил даже на это. Было холодно, хотелось укрыться, но она не могла и руки протянуть за одеялом. Что делать, как дальше жить? После нелепых обвинений она потеряла работу, любимого человека, репутацию. Что ждёт её в будущем? Сможет ли она найти другую работу, если за ней тянется шлейф дурной славы? И возьмёт ли её теперь кто-нибудь замуж? Пожалуй, и на будущем поставлен крест.

…А может, это отец Никиты был против их союза, и это он создал такую ситуацию, чтобы очернить её в глазах жениха и заставить сына расстаться с мошенницей?..

* * *

Долго состояние неопределённости не могло продолжаться. Вскоре же Дарья Рубцова вновь была доставлена в полицию. Новое обвинение: ювелирных дел мастер был ограблен ночью в своей квартире. Угрожая пистолетами, его заставили выложить всё. Унесли всё ценное, что было в доме.

Старый ювелир плакал от досады, рассказывая, какие замечательные вещи были сделаны его руками и ушли в неизвестном направлении.

– Сейчас вам будет предъявлены пять барышень, – сказал ему Зарубин. – Возможно, вы опознаете свою обидчицу.

Даша сидела четвёртой в ряду. Ювелир Абрам Гомберг внимательно вглядывался в лицо каждой из них. Увидев Дашу, он радостно закричал:

– Вот она! – тыча пальцем ей в лицо, он обернулся к Зарубину и его помощникам. – Я узнал её, это она!

Даша уже ничего не понимала. Может, она сошла с ума и не помнит своих похождений? Может, она и правда по ночам грабит мирных граждан, а утром не может ничего вспомнить? Нет, надо твёрдо стоять на своём: она никого не грабила.

– Мадемуазель, где вы были сегодня ночью? – спросил полицмейстер.

– Дома спала.

– Кто может подтвердить сей факт?

– Да вы что! – вспыхнула Даша. – Я порядочная девушка! Я сплю одна!

– Простите, – отозвался Зарубин. – Я не хотел вас обидеть. Но тогда вам крайне трудно будет доказать вашу невиновность.

Она опустила голову. Что можно сказать, оказавшись в такой ситуации? Сегодня она уже не может рассчитывать на показания коллег по работе. Никита тоже не спасёт. Надеяться ей не на кого. Она уже потеряла всё, теперь осталось потерять свободу.

– Она и её подельники крутились вокруг моего дома, высматривали, вынюхивали, – заговорил ограбленный Гомберг. – Она давно на меня злоумышляла. Я сразу её узнал. – И едко спросил, обратившись к Даше: – Злоумышляла?

– Нет, – ответила она, – я вас впервые вижу.

– Злоумышляла! – жёстко констатировал Гомберг.

Полицмейстер и его подчинённые вышли в другой кабинет.

– Будем арестовывать? – спросил самый младший из них по стажу службы в полиции Антон Румянцев.

Зарубин покачал головой.

– Нет, – твёрдо ответил он. – Мне нужны сообщники. И сами украденные вещи. Где-то должен быть тайник, куда они прячут награбленное. Надо поймать их на месте преступления, вместе с другими пособниками. Кроме показаний пострадавших у нас ничего нет. А это только слова. Проведённый обыск показал, что всё не так просто в этом деле. Я уже и сам начинаю задумываться о том, что в этом деле что-то не так. Нет улик, нет пропавших ценностей. Любой грамотный адвокат убедит суд в том, что это либо сговор обвинителей, либо их ошибка. Фактов нет, улик нет. Наша задача их добыть. Вообщем, так, – решительно заявил он, – девицу отпускаем и устанавливаем над ней круглосуточный негласный надзор. Все контакты, с кем она общается, кто к ней ходит, куда она ходит – всё держать под контролем. Задание будет таково: подловить момент, когда они пойдут на дело, и накрыть их всех сразу на месте преступления. Тогда будут у нас и все члены банды, и похищенные драгоценности, и сам факт участия в ограблении она не сможет отрицать. Кстати, такие ограбления происходят не только в Херсоне, у меня стопка донесений в кабинете лежит, где говорится, что подобные злодеяния совершаются по всей губернии. Именно девица в штанах орудует во главе банды, обчищающей ювелиров. Думаю, и за пределами губернии они тоже наследили. Так что дело сверхсерьёзное, надо не спугнуть раньше времени злоумышленников.

– А если скроется? – спросил Денис Малышев.

– Вот потому и задание: держать её под неусыпным контролем, следовать за ней повсюду, чтобы не улизнула. А для того, чтобы усыпить бдительность, надо извиниться перед ней, признать несостоятельность обвинений и отпустить на все четыре стороны.

Зарубин вышел к Даше. Она всё так же сидела, опустив голову. Она ждала, что её арестуют. Она уже готова была дать им свои руки для наручников.

– Прошу прощения, мадемуазель, – сказал смущённо Зарубин. – Мы проанализировали ситуацию, посоветовались с адвокатом и поняли, что все обвинения в вашу сторону – чистая клевета. После проведённого у вас обыска мы поняли, что вы не можете быть причастны к грабежам. Во всяком случае, у нас нет оснований так считать. И прошу простить нас за эти недоразумения – вы же понимаете, мы не по своей воле задерживаем вас, это заявители клевещут на вас и мы обязаны проверить все их утверждения. А кроме голословных заявлений у них ничего против вас нет. Ещё раз приносим вам свои извинения, – повторил полицмейстер.

Даша подняла голову и непонимающе смотрела на него. Только что он говорил, что ей трудно будет доказать свою невиновность, а сейчас он просит прощения. Отчего так?

– Вы свободны, – сказал полицмейстер.

Даша не верила своим ушам.

– Вы меня отпускаете?! – изумлению её не было предела.

– Да, – равнодушно ответил полицейский чиновник и добавил: – попрошу очистить помещение, у нас ещё много других дел, не отвлекайте нас от главного, чем мы занимаемся: борьбой с преступностью в городе.

На нетвёрдых ногах Даша вышла из здания полиции. Она пришла домой, не раздеваясь, легла на кровать и лежала так всю ночь. Сон не шёл, ей не пришлось сомкнуть глаз. Вспоминала счастливое детство, родителей, свои девичьи мечты. То плакала от жалости к себе и от несправедливости бытия, то молилась, то шептала слова, обращённые к матери.

То, что её отпустили, её вовсе не радовало. За ней уже шла дурная слава. Соседи судачили, а газеты все, как одна, сообщали о серии ограблений ювелирных лавок. «Юг», «Южное утро», «Копейка», «Родной край», «Южная Русь», «Херсонские губернские ведомости», «Южный курьер», «Жизнь юга», «Вечерние новости», «Херсонский курьер» – эти и другие, всего почти полтора десятка херсонских газет регулярно информировали народ об ограблениях и расследовании. Сообщалось о некоей даме, которую опознали все потерпевшие, но её нельзя арестовать, так как против неё нет улик. В губернском городе Херсоне новости передаются быстро. Уже почти весь город знал, что этой дамой является она, Даша Рубцова, за что она и была изгнана с работы и, собственно, по этой причине и была разорвана её помолвка.

Когда за окном серым рассветом уже рождался новый день, Даша приняла решение. Она видела лишь один выход из ситуации: навсегда покинуть Херсон. Этот город принёс ей много боли. Пусть она, эта боль, здесь и останется, а она начнёт всё сначала, с чистого листа.

* * *

Даша приняла решение и сразу же стала готовиться к отъезду. Ей было куда ехать. От бабушки и дедушки ей остался в наследство домик в Алешках. Она давно там не была, они ещё с мамой ездили туда. Это был маленький городок на противоположной стороне Днепра. Дашина мама была родом оттуда. Отец её, Дашин дед, был там священником, а бабушка была очень грамотной женщиной, читала много книг, выписывала газеты и журналы из столицы и занималась с алешковской ребятнёй. Учила их читать, писать и считать. Их семья была очень уважаемой в городке. Вот туда Даша и поедет начинать жизнь заново.

Она перебирала вещи, готовясь к переезду. Что-то можно продать, что-то выкинуть. Даша не хотела ничего брать из нынешней своей неудавшейся жизни в новую. Свою одежду она складывала в мешки – завтра отдаст их в церковь, пусть раздадут беднякам. Но всё же были некоторые вещи, с которыми она не могла бы расстаться. Например, статуэточки, подаренные мамой. Или книги, которые ей папа дарил на день рождения и на окончание гимназии. Семейные фотографии – от этого тоже нельзя отречься, это тоже надо взять в свою новую жизнь. Постепенно гора нужных вещей росла. Даша собиралась уехать налегке, с одной сумочкой в руках, а получалось, что надо брать саквояж.

После обыска всё лежало не на своих местах, Даша тогда складывала всё не очень аккуратно – не до того было. Открыв одну шкатулку, она обнаружила пачку писем, перевязанных розовой ленточкой. Это были письма её бабушки Екатерины Степановны своей дочери, Дашиной маме. Даша никогда не читала этих писем. А мама часто перечитывала их. Когда мамы не стало, у Даши рука не поднялась их уничтожить, но и читать она их не стала. Так они и лежали, забытые всеми, в шкатулке Елены Афанасьевны, Дашиной мамы. А вот теперь надо что-то решить с ними: оставлять их здесь нельзя, чтоб кто-то чужой читал, с собой везти она их не хотела, чтоб ничего не везти в новую жизнь, а сжечь было жалко. Даша крутила в руках эти письма, понимая, что читать их не имеет права. Потом решила, что всё-таки имеет: ведь это письма её матери от её бабушки. Это два её самых близких человека, которых, к сожалению, уже давно нет рядом с ней. Сейчас, когда ей так трудно в жизни пришлось, когда ей так горько, можно открыть эти старые конверты. Она может как будто поговорить с ними. В конце концов, разве могут быть у матери и бабушки какие-то тайны, о которых она, их единственная дочка и внучка не имеет права знать?

Даша открыла первый конверт. Она увидела знакомый каллиграфический бабушкин почерк. Буквы были написаны чернильной ручкой с наклоном и нажимом – так, как она учила писать своих учеников – малышей из неимущих семей.

«Здравствуйте, мои дорогие дети, Леночка и Гришенька! Получила от вас письмо и заволновалась. Ты, доченька, зря тревожишься: не всегда дети рождаются так быстро. Ты ещё слишком молода, организм твой слаб, к тому же, ты в детстве много болела, тебе надо окрепнуть самой, а потом уже и о детках думать. Ты переживаешь, что вы три года в браке, а детей нет. Поверь мне, женщине, прожившей жизнь: три года – это почти ничего. Ваша семья слишком молода, всё придёт к вам, не волнуйтесь. Самое главное – береги своё здоровье.

У нас всё в порядке, я целый день занята с учениками, отец в церкви. Ждём вас в гости. Чаще приезжайте, а то мы скучаем. До свидания. Целуем, обнимаем, ваши мама и папа».

«Добрый день, дорогие наши деточки Леночка и Гришенька! Не могу оторваться от дел, а то бы давно приехала к вам. Доченька, береги своё здоровье, это сейчас главное. Не думай о ребёнке, твой организм сам знает, когда ему зачать ребёнка. Очевидно, он ещё не готов к этому. Да и я, глядя на тебя, думаю, что ты не сможешь выносить ребёнка. Тебе надо набраться сил, тогда у тебя будут здоровые малыши. Ты же не хочешь иметь больных, чахлых детей? Поэтому следи за здоровьем, а дети у тебя обязательно будут, но тогда, когда твой организм будет готов к этому. И не думай обо всяких глупостях, все мы женщины, все мы прошли через это. А Гриша пусть уделяет тебе больше внимания, чтобы ты не думала всё время об одном и том же. До свидания, целуем. Ваши папа и мама».

«Добрый день, мои любимые Леночка и Гришенька! Леночка, твоё последнее письмо меня пугает. Если ты так будешь себя настраивать, то дело кончится сумасшедшим домом. Ты у нас и у Гриши одна, поэтому держи себя в руках, береги себя хотя бы ради нас. Ты обязательно станешь матерью, просто ты спешишь получить всё и сразу. Ты очень рано вышла замуж и потому тебе кажется, что жизнь уходит. А, между прочим, твои подружки, с которыми ты вместе училась в гимназии, вот только теперь выходят замуж. И не переживают, что они чего-то не успели. Всё к тебе придёт и всё это будет вовремя, когда бы оно не пришло. Помни, что я всегда с тобой, всегда думаю о тебе и ты у меня единственная. До свидания. Обнимаю, целую, мама. Отец тоже передаёт большой привет».

«Вот, оказывается, как было, – подумала Даша. – Как долго они меня ждали! Зато как они, наверное, все радовались, когда я родилась».

«Здравствуйте, мои дорогие! Шлю вам свой материнский привет и пожелания спокойствия в вашей семье. Вчера я уехала от вас, а на душе неспокойно. Гриша, очень прошу, уделяй своей жене больше внимания, ты на работе весь день, а она сидит дома целыми днями одна, вот и лезут в голову всякие мысли. Леночка, помни, что ты мне обещала: не торопить события, принимать всё, что даёт Господь и не роптать. Я надеюсь на твоё благоразумие. Будь мудрой в этой жизни. До свидания, целуем, обнимаем, мама, папа».

«Здравствуй, Гриша! Твоё сообщение о том, что Леночка в клинике, повергло нас с отцом в ужас. В последнее время я сама боялась за её рассудок, но неужели её душевное состояние было таково, что её пришлось поместить в клинику для душевнобольных? Когда я приезжала, то видела, что у неё депрессия, что она думает только об одном – о будущем ребёнке, которого у неё всё нет, но разве это повод положить её в такую клинику? Или ты боялся за её жизнь? Неужели шло к тому, что она могла наложить на себя руки? Я понимаю, ты целый день на работе, но можно было отправить её к нам, мы бы за ней присмотрели, зачем же было закрывать её в том страшном месте? До свидания, пиши. С уважением, Екатерина Степановна и Афанасий Петрович».

«Здравствуй, Леночка! Очень рада, что ты уже дома, надеюсь, твоя депрессия прошла. Больше бывай на свежем воздухе, ходи в театр, по магазинам, читай книги, Заведи себе подруг, броди по городу с подругами – отвлекайся от своих четырёх стен. А то ты там совсем зачахнешь. С надеждой на твоё благоразумие – твои мама и папа. Привет Грише».

«Дорогие мои деточки Леночка и Гришенька! Ваше письмо меня очень обрадовало. Вы, наконец, сделали то, что давно пора было сделать. Я и сама хотела вам это порекомендовать, но побоялась вмешиваться в вашу жизнь и навязывать свои советы. Но вы молодцы, вы сами нашли рецепт от всех своих проблем. Надеюсь, ваша маленькая девочка, которую вы взяли из Николаевского приюта, принесёт покой в вашу семью и вернёт моей дочери смысл жизни. Мы с отцом уже готовим подарки для нашей маленькой внученьки, так что ждите нас в гости, приедем с ней знакомиться. Кстати, как вы её назовёте? До скорой встречи. Целуем вас всех троих, ваши мама, папа, бабушка и дедушка».

«Вот это номер! – растерялась Даша. – Оказывается, родители до меня брали из приюта какую-то девочку». Даша ничего об этом не знала. Где теперь эта девочка, что с ней случилось, почему родители никогда не рассказывали о ней?

«Здравствуйте, наши дорогие и любимые! Пишу под впечатлением поездки к вам. Мы в восторге от вашей девочки, она совсем крошка, но уже улыбалась нам, а особенно мне понравилось кормить её, у неё такой хороший аппетит, а щёчки, как яблочки. Думаю, вырастет внучка умницей и красавицей. И имя ей дали замечательное – Дашенька…»

Письмо выпало из рук Даши. Так это о ней идёт речь в письме! Это она, Даша, приёмный ребёнок в этой семье! Оказывается, её любимые мама и папа, бабушка и дедушка – все они неродные ей и она им неродная! Как же так? Ещё один удар – не слишком ли их много сыплется на неё в последнее время? Как выдержать ещё и это?

* * *

– Как дела у нашей подопечной? – спросил полицмейстер Зарубин у своего коллеги Фёдора Устиновича Никанорова, вызванного из Алешек специально по поводу Дарьи Рубцовой.

– Известная нам особа поселилась в своём доме, доставшемся ей по наследству от деда, священника местной церкви. Устроилась на работу. Так как она с отличием окончила в Херсоне I-ую женскую гимназию и получила звание домашней учительницы русского языка, то это ей дало право в Алешках преподавать у младших девочек. Она ведёт занятия в классах по арифметике, чтению, письму и рукоделию. Ученицы её любят, она быстро смогла найти с ними общий язык. Но больше ни с кем она не общается, никуда не ходит. Кроме работы и дома бывает лишь на рынке или в лавке. Один наш сотрудник решил с ней поближе познакомиться с целью бывать у неё дома, знать о её жизни больше, но она так решительно его отвадила, дала такой отпор, что больше мы не решаемся навязать ей дружбу. Что касается её расходов, то, учитывая подозрения в ограблении ювелиров, одевается она более чем скромно. В классы ходит в одном и том же платье: чёрном с белым воротничком. Никаких ювелирных украшений у неё замечено не было. Подозрительных знакомств не обнаружено. Никто к ней не наведывался. Одним словом, живёт скромно, подозрений не вызывает.

– Хитра, – отозвался Зарубин. – Ох, и хитра, чертовка. Или она вас водит за нос или пока залегла на дно, выжидает. Вы уверены, что не упускаете каких-либо её контактов?

– Обижаете, Ваше Благородие, – ответил Никаноров. – Только ею и занимаемся. Людей снял с других дел. Всё внимание на неё.

– Давайте, братишки, не подведите. От этих дел не только губерния страдает, со всей империи пошли донесения об ограблениях с теми же подробностями. Одна и та же банда орудует. Это особо важная преступница. Все, кому предъявляли изображение нашей подозреваемой, все её опознавали. Нам надо поймать её на месте преступления. Тогда она уже не отвертится. Во всех остальных случаях мы не сможем предъявить ей обвинение. Вся надежда только на вас, вы уж постарайтесь.

– Слушаюсь, Ваше Благородие. Все силы бросим на поимку особо важной преступницы. Поймаем на месте преступления и докажем её причастность к ограблениям ювелиров.

ЧАСТЬ 3

Наступило долгожданное лето. Как ждали его измученные зимними холодами и сугробами херсонцы! Город, засаженный акацией и липой, благоухал. Когда-то Херсон засаживал зелёными насаждениями лучший в Европе мастер садово-паркового искусства XVIII века В.Гульд. Оставшееся от него зелёное хозяйство радовало глаз всех херсонцев и гостей этого южного губернского города.

Дамы вышли на променад по Суворовской, они ходили степенно, неторопливо туда и обратно. Под тенистыми кронами белой акации по одной стороне улицы ходили девицы, по другой – замужние дамы. Под звук духового оркестра возле памятника основателю города Светлейшему Князю Григорию Потёмкину здесь гуляла молодёжь, встречала знакомых или знакомилась, проводила время. На садовых скамейках, стоящих повсюду, пожилые люди могли посидеть, поболтать с приятелями или с вовсе незнакомыми людьми.

Таково было начало лета в Херсоне. Но в этот год лето началось совсем по-другому. В город приехал цирк. Глашатаи радостно зазывали на представления, скоморохи и клоуны веселили народ, мишки плясали «Барыню». Повсюду на афишных тумбах были развешаны афиши, приглашающие на выступления артистов цирка, среди которых фокусник; укротитель тигра; весь вечер на арене клоуны Бим и Бом; силач, разрывающий цепи и поднимающий большой вес; маленькая бородатая женщина; дрессировщица собачек с воспитанниками; наездники, жонглирующие огненными булавами; гвоздь программы, необыкновенное зрелище: смертельный номер акробатов Серебряных.

– Спешите видеть! Ольга Серебряная выполняет смертельный трюк! – звучало на улицах города.

За одну ночь на площади вырос цирк-шапито. И пока одни звали зрителей на представление, другие репетировали, старательно оттачивая каждый штрих своего выступления.

Семья акробатов Серебряных сделала новый номер. Пока его показали только в Одессе и Киеве. Несмотря на успех, Ольга чувствовала, что номер сыроват. Она снова и снова повторяла его, ища шероховатости и пытаясь их устранить.

– Пожалуй, хватит, – сказал отец, Савелий Фомич. – Ты растратишь себя на репетиции. Оставь силы на выступление. Надо отдохнуть, восстановить силы. Пойдём в вагончик.

– Ты в чём-то сомневаешься? – спросил у сестры Лёня, старший брат. – Ты считаешь, что номер не готов?

– Нет, не сомневаюсь, – ответила Оля. – А для большей уверенности я и повторяю всё. Если бы были сомнения, я бы не работала этот номер. Мне нужно каждой мышцей чувствовать его, чтобы быть уверенной на сто процентов, что я сделаю номер.

* * *

Вечером они ждали своей очереди выходить на арену. Оттуда доносилась музыка, аплодисменты зрителей, крики: «Браво!» Слышен был рык тигра, не очень-то радующегося тому, что укротитель лезет ему в пасть. Доносился топот и ржание лошадей, несущих седоков, выполняющих трюки на их спинах. Время от времени публика заходилась от хохота, глядя на ужимки клоунов Бима и Бома. Потом восхищённо ахала, когда силач Иван Погребной разрывал на себе цепи и жонглировал трёхпудовыми гирями. Весело хлопали послушным дрессированным собачкам Софьи Пригожиной. Подходило время выходить семье Серебряных. Они в сценических костюмах уже стояли за кулисами. На арене жонглёры складывали в стопочки тарелки, которые они крутили весь номер на длинных спицах, постепенно увеличивая их количество, и при этом ни одной не разбили.

– А сейчас гвоздь программы, новинка сезона! На арене семья акробатов Серебряных!

Публика взорвалась аплодисментами. Они ждали этого выхода, ведь ещё там, на улицах города, им обещали незабываемые впечатления именно от этого номера.

Серебряные выбежали на манеж. Они выполняли гимнастические трюки, прыгали, делали стойки друг у друга на руках. Оля с шестом в руках прошла на высоте по канату с завязанными глазами. Потом поднялась на трапеции вверх.

– А теперь внимание! Смертельный трюк! Исполняет Ольга Серебряная!

Музыка затихла. В цирке воцарилась абсолютная тишина. Оля была уже под куполом цирка. Она видела оттуда всё, как на ладони. Там, внизу, маленькая арена, на которой стояли в ожидании её отец и брат, а зрительские ряды были забиты людьми. И всё оттуда, с высоты, такое маленькое-маленькое… Оля сосредоточилась. Ей надо было сверху прыгнуть, сделать в воздухе тройное сальто и приземлиться на плечи Лёне, который, в свою очередь, стоял на плечах Савелия Фомича. И все они должны были устоять. Номер отрепетирован до автоматизма. Она сделает его без малейших отклонений. Ведь даже самая незначительная погрешность может стоить ей жизни. Оля с детства в цирке, она цирковой ребёнок, поэтому знает, чем платят за ошибки цирковые артисты, и никогда не допускает их. За годы, проведённые в цирке, она научилась работать так, чтобы не допускать оплошностей, не ставить под удар себя и своих партнёров по номеру.

Оля собралась и ринулась вниз, делая в воздухе перевороты. Но едва её руки оторвались от трапеции, как в полной тишине со зрительских рядов раздался женский вскрик. Он сразу же замолк, но этого хватило, чтобы гимнастка в полёте на какой-то миг потеряла своё душевное равновесие, свой настрой на трюк. Она почти сразу вернулась в воздухе в прежнее состояние, но произошедший сбой, выбивший её из колеи, сделал своё дело.

На земле Савелий Фомич, держащий на плечах Лёню, тоже вздрогнул от крика и покачнулся. Но не от самого возгласа, а от понимания того, чем это может кончиться для гимнастки, работающей в воздухе. Он покачнулся, и сын на его плечах тоже едва не упал. Именно в этот миг Оля должна была встать на плечи брата. Но всё разладилось в их взаимодействии. С ужасом зрители увидели, что Оля не смогла встать ему на плечи, она пронеслась мимо. Остановившимися глазами Савелий Фомич смотрел на распростёртую на манеже дочь, боясь подойти к ней и узнать, что случилось самое страшное…

* * *

Савелий Фомич сидел у постели дочери. Она лежала недвижимо и не приходила в себя. Старый циркач корил себя за то, что подверг Олю смертельной опасности. Слёзы текли по его щекам в седые усы. Он чувствовал себя виновным в том, что случилось – в самый ответственный момент он покачнулся, и она не смогла приземлиться туда, куда рассчитывала.

– Прости меня, – бормотал он, – прости дурака старого…

После ухода доктора он отправил Лёню спать, а сам остался у её постели. Но Лёня тоже не спал, как и все цирковые – все переживали о случившемся. Все ждали хоть какой-нибудь вести о том, что она очнётся, откроет глаза. Цирковые были одной семьёй, и произошедшее несчастье все ощущали как своё личное горе. Вслух никто ничего не говорил, боясь нарушить молчание, все только молча переглядывались. Цирковые дети, многие из которых уже начали работу на манеже, ловили тревожную тишину, они тоже не могли уснуть, а родители в этот раз не настаивали на этом. Была уже глубокая ночь, а никто ещё не сомкнул глаз.

Савелий Фомич дотронулся руки Оли. Она была безжизненна. Только бы осталась жива! Упасть с такой высоты, из-под купола цирка – это страшно. Он хорошо знал, что это такое: в молодости он сам сорвался с подобной высоты и едва остался жив.

…Молодой Савелий Погорелов, а это и было его настоящей фамилией, Серебряный – это только псевдоним, дирекция цирка не позволила молодому артисту выходить под своей фамилией, она не годилась для успешного артиста, да и публика и репортёры скалили бы зубы – артист погорелого театра, так вот он был пригож и статен, как Аполлон. Его волнистые волосы обрамляли красивое лицо, широкие плечи и накачанные мускулы придавали ему мужественности. Девицы теряли рассудок от этого писаного красавца. Он пользовался необыкновенным успехом у женщин. О его прошлом мало кто знал, а точнее, никто не знал. Поговаривали, будто бы он из богатой семьи, получил хорошее домашнее образование, но по каким-то причинам то ли семья разорилась, то ли его лишили наследства, и он вынужден был пойти в цирк. Сам он на подобные вопросы отвечать отказывался и потому был тайной для всех, даже самых близких друзей. Прекрасно образованный, высокий, мускулистый, необыкновенный красавец, он был всегда в центре внимания.

Но однажды всё кончилось. При исполнении трюка он сорвался с большой высоты. Думали, разбился насмерть. Но доктора нащупали у него биение пульса. Несмотря на это, они не надеялись, что он будет жить. Когда после долгих дней беспамятства он пришёл в себя, ему предрекали полный паралич. Однако он поднялся и пошёл своими ногами и даже вернулся на арену. И только одно утверждение врачей исполнилось: он никогда не сможет жить нормальной семейной жизнью и у него никогда не будет детей.

С тех пор Савелий стал сторониться женщин. Он не знал женских ласк и не очень переживал об этом. Гораздо больше его волновало другое. Будучи от природы добрым человеком, он любил детей и очень переживал, что у него их никогда не будет. К нему часто прибегали цирковые дети, он всегда с радостью принимал их всех. Он играл с ними в прятки, катал их на спине, ползал с ними по полу, играя в разные игры, рассказывал им всякие истории… Ему нравилось слышать в своей комнате весёлый ребячий смех, видеть малышню радостной и счастливой. А потом все дети расходились к своим родителям, и Савелий оставался один в полной тишине. Сжав зубы, он беззвучно плакал о своей неудавшейся судьбе. Как хотелось ему иметь своего мальчишечку, который не будет, как другие, уходить от него, которого бы он научил мастерить, с которым они бы вместе ходили на рыбалку, а потом на звёздном небе он показывал бы ему созвездия Большой и Малой Медведиц…

Однажды ему подвернулся удобный случай. Как-то они после гастролей в одном городе уже собирались уезжать. И тут Савелий заметил чумазого мальчишку лет пяти, который просил милостыню. Понаблюдав за ним, Савелий подошёл к нему и спросил:

– Тебя как зовут?

– Лёнька, – ответил тот.

– А ты чей будешь, Лёнька?

Мальчик в ответ пожал плечами.

– Родители у тебя есть? – снова спросил Савелий.

– Неа, – ответил мальчик.

– А ты хочешь выступать в цирке?

Мальчик не знал, что такое цирк, но на всякий случай кивнул головой. Ему не хотелось жить на улице и просить подаяние.

– Хочешь поехать со мной? – предложил ему Савелий. – Я буду твоим папой, а ты будешь моим сыном.

Лёня радостно закивал головой. Савелий протянул ему свою руку, а он вложил в неё свою маленькую ладошку. Так Савелий Фомич Погорелов стал отцом. У него появился сын. Он отмыл и откормил Лёню, потом они стали вместе выходить на манеж. Мальчик загорелся этим делом, видя, как ответственно другие относятся к репетициям и выступлениям, он хотел всё делать наравне со взрослыми, ни в чём не отставать от них.

Помимо цирковых репетиций Савелий Фомич уделял долгожданному сыну много внимания. Так как из-за постоянных переездов у него не было возможности учиться, отец сам учил его русскому языку и арифметике, географии и истории и даже французскому языку. Рассказывал всё, что знал сам, а знал он очень много. Больше всего Лёня любил слушать о Древнем Египте и о Киевской Руси. Он часто просил рассказать то, что он уже не раз слышал от отца, но ему нравилось снова и снова слушать его рассказы. И Савелий Фомич с удовольствием повторял уже сказанное, но с новыми подробностями. А по ночам они смотрели на звёздное небо и искали там знакомые созвездия… У них не было постоянного дома, они вели кочевой образ жизни, а это подразумевало иметь минимум личных вещей, но, несмотря на это, Савелий Фомич покупал книги и они вместе читали Жюля Верна и Конана Дойля, Пушкина и Аксакова.

Однажды они с десятилетним сыном гуляли в одном городе между выступлениями. Внимание Савелия Фомича привлекла толпа любопытных. Они тоже подошли. Оказалось, совсем маленькая девочка пела и танцевала для публики. А потом ходила с шапкой, прося заплатить. Кто-то молча уходил, кто-то бросал в шапку медяки. Когда толпа разошлась, Погорелов увидел, что к девочке подошла цыганка и забрала всю выручку, а её саму заставила снова собирать зрителей, петь и танцевать для них. Присмотревшись, он заметил, что девочка вовсе не похожа на цыганку: у неё были голубые глаза и светлые локоны. Он понял, что ребёнок украден цыганами специально, чтобы просить подаяние. Он знал о таких случаях, его самого в детстве пугали, что если не будет слушаться старших, то его украдут цыгане. Решение созрело мгновенно.

– Лёня, а ты хочешь быть старшим братом? – спросил он у сына. – Давай купим себе девочку.

– Давай, – согласился Лёня. Он никогда не перечил отцу.

Они подошли к цыганке. Неподалёку были другие цыгане, они, увидев это, насторожились.

– Касатик, дай погадаю, всю правду тебе расскажу, – сразу взяла его в оборот цыганка. – Дай руку, золотой мой, я тебе всю твою жизнь расскажу.

– Я про свою жизнь и так всё знаю, – ответил Савелий Фомич. – Меня другое интересует. Что ж это вы так, другие цыгане песнями и танцами себе на жизнь зарабатывают, а вы маленького ребёнка заставляете на вас работать. Откуда у вас эта девочка?

– Это наша девочка, – ответила цыганка.

– Я хочу её купить у вас, – он достал все имеющиеся у него наличные.

– Ой, касатик, не шути так. Она не продаётся. Она приносит нам много прибыли.

– Не продаётся, говорите? А вот я сейчас позову городового, вас заберут в полицию, там и будете объяснять, где вы взяли эту девочку.

Через секунду она выхватила у него из рук деньги и была такова. Вслед за ней исчезли и остальные цыгане, осталась только девочка. Расценив это как акт купли-продажи, Савелий Фомич взял её на руки и понёс к себе.

– Тебя как зовут, кукла? – спросил он.

В ответ малышка только улыбалась. Она не знала, как её зовут. В таборе она откликалась на «Эй, ты, иди сюда» или «Эй, ты, иди отсюда».

– Давай мы тебя назовём в честь великой женщины, правительницы Киевской Руси княгини Ольги. Лёня, ты как считаешь?

Лёня согласился, что это имя замечательно подходит для его новой сестры.

– Ты согласна быть Ольгой? – спросил Погорелов у девочки и пощекотал её.

– Да! – заходясь от счастливого смеха, ответила она.

Так Савелий Фомич Погорелов стал отцом двоих детей. Свершилась его самая заветная мечта. Его комнатушка уже не была похожа на склеп, в ней звучали детские голоса. Его дети принадлежали только ему и никуда от него не уходили. Он любил посадить одного своего ребёнка на одно колено, другого – на другое и так долго сидеть, разговаривать с ними, рассказывать им что-нибудь, слушать их. Это были их счастливые семейные вечера. К его сожалению, так не могло продолжаться вечно: дети росли и уже не сидели на его коленях. Они сидели рядом с ним за столом как равные. В их семье, где никогда не было матери, Савелий Фомич был сам сентиментален, как женщина, и потому грустно констатировал, что дети взрослеют и становятся независимыми от него. А ему так нравилось заботиться о них, когда они были маленькими, быть для них необходимым. Он всё время вспоминал, какими они были в детстве и как слушались его. Они, вообщем-то, и сейчас прислушивались к его мнению, но он понимал, что у них свои взгляды на жизнь, свой путь, и однажды он станет им просто ненужным. Он всячески старался отдалить такой момент. Он боялся вновь остаться в одиночестве в своей комнатушке в вагончике. Теперь, когда он вырастил детей, познал отцовское счастье, ему было бы пройти через это ещё больнее, чем раньше.

И вот сейчас он сидел у постели своей любимой дочери и не знал, выживет ли она. Оказывается, всё то, что прежде занимало его ум, было мелко и ненужно. Самое главное – это то, что лежит сейчас перед ним.

– Прости меня за всё, – плакал он. – Больше я тебя не пущу на манеж, больше не дам тебе рисковать жизнью. Только вернись ко мне! Не уходи! – просил он.

Сзади тихонько подошёл Лёня. Он обнял отца за плечи, стараясь поддержать его.

– Я погубил её, – плакал несчастный отец. – Зачем я взял её тогда? Если бы я не привёл её в цирк, ничего бы с ней не случилось, была бы она жива и здорова…

– Успокойся, – сказал Лёня. – Ты дал ей счастливое детство, которого она бы никогда не узнала. И не надо причитать над ней – она жива. Ничего с нашей Оленькой не случится, она молодая и здоровая, выживет.

– А какие могут быть последствия? Ведь я сам прошёл через это. Только бы выжила, только бы поправилась!

– Обязательно поправится, не рви сердце, – строго сказал сын отцу. – Иди, поспи, я посижу.

– Нет, – отказался Савелий Фомич. – Я буду рядом с ней. Вдруг она придёт в себя, позовёт меня…

* * *

Оля открыла тяжёлые веки. Она обвела глазами вокруг себя: не могла понять, где она и что с ней. Потом память стала ей возвращать недавние картины: она вспомнила, как её руки отпустили трапецию, как она летела вниз и не смогла сгруппироваться после крика с трибун.

– Пришла в себя! – услышала она голоса. Вокруг поднялась суета, она увидела отца и брата. Что с ней? Почему она лежит в постели и почему ей так неудобно?

Тут же послали за доктором. А Оля тем временем попыталась встать, но её попытки тут же были пресечены – отец и брат не дали ей этого сделать. Она уже поняла, что у неё правая нога в гипсе, а туловище в корсете.

– Я сорвалась с трапеции? – спросила она каким-то чужим, не своим голосом.

– Лежи, лежи, всё в порядке, – вместо ответа попытался успокоить её Савелий Фомич.

Пришёл доктор Прохор Алексеевич Иванов. Он тщательно осматривал пациентку, просил её пошевелить пальчиками на руках, на ногах, проверял её чувствительность.

– Вам несказанно повезло, – сказал он наконец. – Похоже, позвоночник в порядке. Но всё же надо побыть в корсете, могут быть нарушения – ушиб или трещины. Пока что одна лишь нога явно пострадала, но кости срастутся, это не страшно. Только бы всё срослось правильно! Но в любом случае, боюсь, что порекомендую вам больше не выходить в манеж.

– Это само собой, доктор, – ответил ему Савелий Фомич, – но пока не надо ей ничего говорить. Пусть сначала встанет на ноги.

– Пожалуй, вы правы, – согласился с ним Иванов. – Нам надо поставить вашу дочь на ноги.

Потянулись долгие дни болезни. Оля по настоянию врача не поднималась с постели. Иванов не так боялся за её повреждённую ногу, как за возможные последствия ушиба позвоночника, рёбер и внутренних органов. Падение с такой высоты могло сказаться спустя время. Даже сотрясение мозга могло отозваться через многие годы непредсказуемыми последствиями. Поэтому он тщательно проверял больную, заставляя с закрытыми глазами попасть пальцем в кончик носа. Его опасения подтверждались: гимнастка получила сотрясение мозга.

Особенно пришлось поволноваться, когда Оля затемпературила. Потом оказалось, что хворь принёс кто-то из посетителей, но поначалу доктор боялся, что причина в самом организме больной, что идёт какой-то внутренний воспалительный процесс, пытался обнаружить его. Отец и брат не отходили от постели, меняли примочки на воспалённом челе, время от времени проверяли температуру. Она не снижалась. Савелий Фомич попробовал уйти от реальности: пока сын был возле Оли, он промочил горло водочкой. Когда он вернулся повеселевший, Лёня сразу заметил это и понял причину.

– Папа, ты что? Ты же работаешь в воздухе! Тебе нельзя пить! Зачем ты это делаешь?

– Я больше не буду работать в воздухе сам и вам не позволю, – едва ворочая пьяным языком, ответил он.

– Что ты говоришь? Это же наш кусок хлеба, это наша профессия! – возмутился Лёня. – Мы больше ничего не умеем делать! Нам придётся идти на улицу просить милостыню!

– Мы больше не будем работать в воздухе, – расплакался пьяный Погорелов. – Я в молодости разбился, Оленька разбилась, больше я этого не допущу!

Молодой организм справился с болезнью. Оля стала поправляться, она чувствовала себя совсем хорошо, но врач не спешил снимать с неё гипс и корсет.

– Пока только покой и постельный режим, – упрямо твердил он в ответ на её просьбы разрешить ей вставать.

Преодолевая болезнь тела, Оля с ужасом понимала, что пришли психологические проблемы: она стала бояться высоты. Когда она закрывала глаза, пытаясь уснуть, ей представала картина: она находится под куполом цирка, внизу – переполненные зрителями трибуны. Ей надо делать акробатические трюки на высоте, а ей страшно. Преодолевая страх, она начинала свой номер и… срываясь с высоты, летела на жёсткий пол цирковой арены. Ощущая падение, она вздрагивала во сне и открывала глаза. С ужасом глядя во тьму, она понимала, что уже не сможет выйти в манеж. Она даже не могла спокойно уснуть – картины падения постоянно преследовали её. Оля боялась сказать об этом отцу и брату, понимая, что им всем надо зарабатывать себе на жизнь, а ничем иным они заниматься не умеют. Значит, надо победить свой страх или научиться жить с ним.

Тем временем закончились гастроли цирка в Херсоне и циркачи собирали свой скарб для очередного переезда. Стали собираться в дорогу и Погореловы. Со дня травмы Ольги они не репетировали в полную силу, они не могли без неё повторять номер, но сами постоянно держали себя в цирковой форме и выступали по вечерам вдвоём с упрощенным номером.

– А куда это вы собираетесь? – спросил доктор Иванов, придя с визитом к пациентке.

– Мы уезжаем в Харьков, там у нас гастроли, – ответил Савелий Фомич. – Вы не переживайте за Оленьку, как только мы приедем туда, сразу найдём хорошего врача, она будет там под наблюдением. Там и снимем гипс и этот… как его… каркас.

– Вот что я вам скажу: вашей дочери категорически запрещены не только выступления в цирке, но и переезды. Если вы не враг собственной дочери, то должны понять, что её организм ещё не окреп настолько, чтобы пережить такие переселения. Вы растрясёте её в пути и это может иметь самые неприятные последствия. Ей сейчас нужен только покой, абсолютная неподвижность. Это даст ей шанс вернуться к нормальной жизни без катастрофических для неё последствий.

Рано утром циркачи должны были трогаться в путь. Савелий Фомич отправил Лёню спать, а сам просидел всю ночь возле травмированной дочери. Он видел её неспокойный сон, всхлипы во сне, тревожные пробуждения. Он успокаивал её, держал за руку, гладил по голове.

Утром, когда Лёня вошёл к ним, Савелий Фомич сказал:

– Дети мои, послушайте меня. Я долго думал о нашей ситуации. Всю ночь думал. Олю нельзя никуда везти из этого города, ей нужно выздороветь и встать на ноги. И ей нельзя отныне работать в воздухе. Поэтому я решил: Оля никогда больше не переступит порог цирка и остаётся в этом городе. Здесь, в спокойной обстановке, ты сможешь спокойно поправлять своё здоровье, не думая о выступлениях и переездах. Так как ты сейчас в гипсе и корсете, тебе нельзя вставать, то ты не можешь быть одна, кто-то должен быть рядом и ухаживать за тобой. Поэтому я тоже бросаю цирк и остаюсь здесь. Хватит мне прыгать на манеже, уже возраст не тот, я своё в цирке отработал. А так как хоть кто-то должен в нашей семье работать, то Лёня пусть едет с цирком дальше. Номер наш мы отменим, а ты женись на Эвелине, входи в их номер и перенимай ремесло.

Эвелина Зборовская была дочерью иллюзиониста и его ассистенткой. Казимир Зборовский то пилил дочь, разделяя её надвое, то прятал в коробках, а потом оттуда рычал разъярённый тигр, то закрывал в шкафу, а затем открывал двери и он оказывался пустым. Они с отцом делали много мелких фокусов: брали у зрителей часы и портмоне, клали себе в карман, а потом вытаскивали их в неожиданных местах. Из шляп они выуживали кроликов, а из зрительских карманов – нескончаемые разноцветные ленты. Между Эвелиной и Леонидом с некоторых пор установились романтические отношения, все цирковые ждали, когда они объявят о помолвке. И вот теперь отец вслух сказал то, что сам Лёня ещё даже не обсуждал с Эвелиной.

– Делай ей предложение, – настойчиво рекомендовал отец, – у вас же любовь, это весь цирк знает. Хватит нам рисковать жизнью, не хочу, чтоб ты повторил мою судьбу. Пусть Казимир делится секретами, будешь работать фокусником. А мы останемся в Херсоне. Я давно уже думал об оседлой жизни, не мог только решиться, да и город надо было выбрать, у нас же нигде нет ни родственников, ни жилья. А вот судьба подкинула нам решение проблемы: остаёмся здесь. Будем строить свою жизнь в этом городе.

– А где же вы будете жить? – опешил Лёня.

– У меня есть кой-какие сбережения, – ответил Савелий Фомич. – Купим или снимем какую-нибудь, пусть плохонькую, но свою квартирку. А там и занятие себе найдём, зарабатывать на жизнь станем.

Так они оказались в небольшой полуподвальной комнатушке на Волохинской улице. Была ещё маленькая кухонька. Савелий Фомич устроился куда-то сторожем, уходил работать в ночь. Оля, оставаясь одна, вставала и пробовала ходить. Нога уже не болела. Мешал «ошейник» – часть корсета, держащая шею. Она расхаживала ногу – гипс должны скоро снимать. Вообщем, Оля чувствовала себя уже неплохо, скучала и ждала, когда её освободят от «оков» – гипса и корсета. Ей не терпелось выйти на улицу, пройтись своими ногами. Любопытно было, что за город этот Херсон – она его ещё не успела рассмотреть.

Ещё она задумывалась о том, чем будет заниматься дальше. Когда отец ей сказал о своём решении – о том, что она никогда не вернётся в цирк – она забыла о своих страхах и перестала бояться высоты. Ей уже не снился цирк и она, падающая сверху на арену. Оле хотелось чего-то нового – попробовать в жизни то, чего она не знала. Она ведь только и видела за свою короткую жизнь один цирк и бесконечные изнуряющие ежедневные тренировки.

Она уже привыкла к зрительскому успеху, к аплодисментам и цветам. Она привыкла видеть аншлаги, привыкла, что она всегда в центре внимания, ведь она – звезда манежа. Те, кто познал успех, надолго становится его рабом – хочется повторить его снова и снова. Отказаться от него очень трудно. Конечно, хорошо, что больше не будет ежедневных тренировок и выступлений, на каждом из которых она рисковала жизнью. Но если не будет этого, то не будет и славы, аншлагов, аплодисментов. С этим мириться Ольга Погорелова не собиралась. Она не могла представить свою жизнь без этого, ведь она с малых лет начала своё восхождение на цирковой Олимп. Несмотря на юный возраст, она имела многолетний успех у зрителей. И теперь потерять это всё?!.

Как-то неосознанно пришло к ней, что она может испытать себя в качестве певицы. А что? Те же аншлаги, аплодисменты, цветы. И при этом никакого риска, не надо каждый день выходить к зрителям, как в последний раз. И не надо часами репетировать, изнуряя себя до седьмого пота. Здесь она будет в красивом платье выходить на сцену, петь и получать заслуженные овации. Это тебе не смертельные номера в воздухе! Умеет ли она петь? Оля попробовала, когда отца не было дома. Ей самой показалось, что получилось хорошо. С тех пор она стала распеваться дома, планируя певческую карьеру.

Когда с неё сняли все «оковы» – гипс и корсет с «ошейником», Оля уже твёрдо знала, чего она хочет от жизни. Она будет певицей. Только вот что для этого надо? Как стать певицей?

Она купила газету «Юг» и, просматривая её, наткнулась на объявление: «Херсонское отделение Императорского русского музыкального общества с музыкальными классами проводит общедоступные музыкальные вечера с твёрдой платой на все места 10 копеек».

Первый вечер, который она посетила, поверг её в смятение. Оказывается, это так сложно! Нельзя просто так начать петь, надо хоть как-то этому учиться.

Оля продолжала посещать музыкальные вечера, на слух впитывая мелодии и запоминая их, чтобы дома потом спеть. Мелодии запоминались довольно легко, а вот слова… Она заглянула в музыкальный магазин Берреса и приобрела те нотные книги, где были ноты со словами, которые она слышала на концертах.

– Вы теперь уже занимаетесь музыкой? – скептически спросил хозяин магазина. – Решили поменять род деятельности?

Он так на неё смотрел, будто они знакомы. Наверное, он знает о её прервавшейся цирковой карьере, подумалось Оле. Поэтому она ничему не удивилась и кивнула в ответ:

– Да, решила менять занятие. Это было очень опасно. Займусь тем, что приносит удовольствие и не требует риска.

Если бы Оля видела, какими взглядами её провожали служащие магазина!..

Дома она беспомощно листала сборники нот. Чёрные кружочки на пяти линеечках, ещё какие-то значочки… Как можно в этом всём разобраться? Оля поняла, что самостоятельно она не сможет этого сделать. И тогда она решительно перелистнула страницы, остановившись на стихах романса Глинки. Помня на слух его мелодию, слышанную на концерте, она стала напевать. Отныне она пела а капелла, не разбирая нот, читая лишь слова из сборника.

Вроде бы всё шло неплохо. Только вот огорчал её отец. Он всё чаще приходил домой выпивши. Раньше она не видела его таким – профессия не позволяла расслабляться. Теперь Оля пыталась понять его.

– Пойми, я не могу жить среди обычных людей, – объяснял он, едва ворочая пьяным языком. – Там, в цирке, всё по-другому. Мы рискуем жизнью, там мы все друг за друга, а тут – каждый за себя. Я не могу вписаться в эту жизнь, не могу привыкнуть к этим порядкам. Да и как мне привыкнуть, если вся моя жизнь прошла там, а теперь я вырван оттуда, мне так не хватает той, прежней жизни…

– Ты ведь из-за меня ушёл оттуда? Это я виновата в том, что ты так страдаешь?

– Нет, нет, что ты, доченька! Ты моё счастье, ты моя радость! Ты и Лёня. Что бы я без вас делал? Если бы не вы с Лёней, я бы столько не прожил, наверное, давно бы простился с этим светом…

Оля поняла, что отца лучше не трогать. У него тяжёлый период, пусть освоится в новой своей ипостаси – обычного гражданина. А она пока будет заниматься своими проблемами.

Тем временем было объявлено, что музыкальные классы преобразуются в музыкальное училище. Прочитав об этом, Оля поняла, что наступил её час. Она непременно должна попробовать себя на этом поприще. Она знала, что выучила достаточное количество музыкальных произведений, и поэтому пора показать себя профессионалам. Хотелось верить, что её признают.

ЧАСТЬ 4

ВдомеПолевиковых было так тихо, что казалось, будто все вымерли. Однако здесь жила семья. Правда, можно было сказать – доживала. Это кому как виднее.

Мария Васильевна и Иван Степанович давно вернулись из Европы. Как раз с тех самых пор, когда в их доме появилась Ксения. Саму её они не застали, когда они приехали домой, то увидели, что из дома вывезено всё ценное, а её самой и след простыл.

– Эта проходимка ограбила нашу семью, – рассказал им сын Петя, который успел увидеть её перед отъездом. – Она обчистила наш дом. Всё, что имело какую-либо ценность, ушло в неизвестном направлении, а затем и она сама сбежала. Какие-то у неё были сообщники, наверное, её любовники. Как они нашего Павлушу обвели вокруг пальца! Довели его до венца, видя, что в доме есть, что взять, дождались его отъезда и взялись за дело. Только такой тюфяк, как наш Павлик, мог, не разобравшись в женщине, пригреть змею на груди.

Когда обо всём рассказали Павлу, он долго не мог поверить. Но факты: исчезновение семейных реликвий и тайное бегство Ксении в неизвестном направлении убеждало его в правоте слов брата. Он ещё какое-то время ждал, что Ксения как-то проявит себя, отзовётся, что всё это окажется каким-то недоразумением. Но время шло, а от Ксении не было никаких известий. Павел понял, что он был лишь игрушкой в её руках, а, может, и её сообщников. Это был удар для его мужского самолюбия. Самое неприятное было то, что правы оказались родственники, которые были против его женитьбы на Ксении. А он, выходит, не разобрался, не смог рассмотреть проходимку и аферистку в этой женщине. Он чувствовал себя виноватым перед семьёй за то, что из-за его неразборчивости в людях пропали многие семейные реликвии, которые хранились в их доме не одно столетие и принадлежали многим поколениям Полевиковых.

Выйдя в отставку, Павел Полевиков вернулся в родимое гнездо к родителям. Все их попытки женить его кончились крахом. Он даже смотреть не хотел в женскую сторону. Если его предал ангел, то чего можно ждать от простых женщин?

Он месяцами сидел в своей комнате, смотрел в одну точку и ждал конца. Он понимал, что его жизнь оказалась фарсом, кто-то над ним жестоко посмеялся, а потому ему больше неинтересно жить на этой земле. Оставаясь один в своей комнате, он мог признаться себе в одном: он всё ещё любил её, даже если она мошенница и плутовка. Пусть это порочная любовь, но она настигла его раз и навсегда. Даже если бы он вдруг узнал сейчас, что она сидит в тюрьме, он бы вскочил и побежал к ней. Ведь она до сих пор оставалась его женой. Он многое отдал бы, чтобы ещё хоть раз увидеть её. Но в то же время Павел понимал, что она посмеялась над ним и его семьёй, обобрала их и исчезла навсегда. Всё это было продумано, спланировано, его специально затягивали в тенета, чтобы поживиться его семейными реликвиями.

Павел остался единственным сыном и продолжателем рода своих родителей. Пети уже не было на этом свете. О нём не принято было говорить в семье. То, что произошло с Петром Полевиковым, оказалось громким и грязным скандалом. Их вызывали на допросы в полицию, они давали объяснения, всё это было неприятно, и потому данная тема стала закрытой. Петя играл в казино и проигрался до последнего. Долги надо было отдавать. Он занимал, чтобы отдать прежние долги, снова играл и снова проигрывал. Его уже не пускали в казино. Его задолженность достигла астрономической суммы. А карточные долги – дело чести. Он понимал, что надо отдать старые долги, а потом пойти и отыграться. Пётр верил, что он сможет и долг отыграть и сделать хороший выигрыш. Но ему уже никто не давал взаймы, все требовали вернуть долги. Он просил ссудить ему хоть сколько-нибудь, но вокруг словно сговорились, все были непреклонны. Пытаясь выпутаться из ситуации, Пётр будто потерял рассудок. Он ворвался в банк с оружием в руках и потребовал выдать ему все деньги, хранящиеся в банке. Кассиры под дулом пистолета выложили на стойку всё, что у них было. Словно в бреду, он забрал все деньги и понёсся в казино. Он сдал это в кассу, а потом его рассудок стал проясняться. Когда затмение прошло, он осознал, что он натворил и пустил себе пулю в лоб.

Об этой истории Полевиковы предпочитали не вспоминать. Теперь у них остался один сын Павлик. Все свои надежды они связывали с ним. Главная их задача была женить его.

– Нам надо иметь внуков, – убеждали они его. – Кому это всё достанется? – Мария Васильевна обводила вокруг руками. – Имение кому оставим? А дом в Нижнем? Ты подумай о нашей родословной! Неужели на тебе закончится наш род?

Эти доводы не очень-то трогали Павла Полевикова. Тем более что был один аргумент, которым он отбивал нападки родителей:

– Я всё ещё женат на Ксении.

Это охлаждало их пыл. Чтобы оформить развод, требовалось разрешение Его Императорского Величества Государя Императора. Это большая морока, нежелательная огласка и признание своей беспомощности перед аферисткой. Не могли дворяне Полевиковы вынести на суд общественности сор из своей избы. Но было ещё один неприятный момент в этой ситуации. Оставаясь формально женой Павла, аферистка в любой момент могла возникнуть в их доме. Ведь юридически она единственная наследница всего имущества Полевиковых. При этом она могла помочь бывшему муженьку уйти поскорее на тот свет, чтобы наложить свою грязную лапу на всю собственность этой семьи. Этого очень боялись родители Павла. Они намекали, что, если она столько лет не давала о себе знать, возможно, её давно нет в живых, поэтому он свободен в своём выборе и может поступать по своему усмотрению. Только Павлу до сих пор по ночам снился ангел по имени Ксения… А днём он возвращался в реальность и понимал, что его обманули, использовали, над ним просто посмеялись. Боль не отпускала его. Душевные муки выматывали его мозг и душу. Как так могло произойти? Почему вышло так? Почему его предали?

Павел Полевиков постарел, располнел, обрюзг. Его ничто не интересовало. Он не хотел никого видеть, не хотел никуда ходить, не хотел ни с кем общаться. Не хотел читать, охотиться, ездить на пикники. Он замкнулся в своей комнате.

Старый слуга Карл Иванович последнее время совсем сдал. Ещё недавно его шаркающая походка и кряхтение слышались по дому, а теперь он лежал в своей комнатушке, не вставал и хозяева ждали, что он вот-вот отойдёт. За долгие годы совместной жизни они привыкли к своему верному слуге и очень переживали за него. Ведь они были из одного поколения и им тоже вслед за ним… Уход Карла Ивановича означал смену поколений. Мария Васильевна и Иван Степанович были далеко не молоды, они понимали, что и они у заветной черты, а Павлик не устроен. Тревожная тишина повисла в доме. Все ждали развязки.

– Как там наш Карлик? – вопрошала Мария Васильевна, промокая платочком глаза.

Ответа не было. Никто не знал, что происходит в его комнатке.

Тем временем к Павлу постучали.

– Да, – равнодушно откликнулся он.

– Простите, барин, – вошёл Арсений, сын Карла Ивановича. – Батюшка отходят. Просят вас к себе. Не побрезгуйте, снизойдите. Очень он вас видеть хочет. Павел Иванович, очень прошу вас.

Павел очень любил Карлика, как его называли дома. Тот был не просто слугой, но и воспитателем для мальчишек Полевиковых. Всё детство было связано воспоминаниями с Карлом Ивановичем. Для Полевиковых он уже был как член семьи. Поэтому Павла не надо было упрашивать. Его сердце тоже болело от мысли, что Карла Ивановича не будет с ними.

Он спустился в комнату, где жил Карлик. Сразу почувствовался запах микстур, болезни и страданий. Карл Иванович стал совсем маленьким, высох и лежал на большой теперь для него кровати. У Павла сердце зашлось, когда он увидел милого Карла Ивановича в таком беспомощном и безысходном состоянии. Он помнил его совсем другим…

– Дорогой Карл Иванович! – рванулся он к нему.

Карлик протянул ему тощую, высохшую руку.

– Полно вам, барин, убиваться. Я не достоин вашего сочувствия. Я виноват перед вами. Я предал вас. Повиниться хочу. Простите, барин! Простите, Павел Иванович, меня, дурака старого. Я поступил, как предатель. Я не должен был этого делать, но меня заставили. И мы все молчали. Простите нас! На смертном одре прошу простить меня. Я расскажу сейчас всю правду.

– Ты о чём, Карл Иванович? – Павлу показалось, что старый слуга уже в предсмертном бреду. Но у того рассудок был здрав, как никогда.

– Ксения ваша ни в чём не виновата. Это всё Петя, братец ваш. Он её выгнал из дому, а сам все ценности отсюда вынес и на неё свалил. А нас, челядь дворовую, запугал. Запретил он нам правду вам говорить. Мы боялись. Он ведь играл, у него всегда проблемы с деньгами были. А когда Пети вашего не стало, я тоже молчал, боялся гневу вашего, что сразу не сказал. Теперь я один остался из тех, кто правду знает. Ни в чём не виновата Ксения Александровна, она сама пострадала от братца вашего.

– Куда она пошла? – воскликнул сражённый Павел. – Где искать её?

– Не могу знать, барин. А самое главное, что вам должно быть известно, – Карлик левой рукой теребил простынь, а правую с иссохшими пальцами положил на руку Павла, – барыня наша, Ксения Александровна, тяжёлая она была.

– Что? – переспросил Павел.

– Ребёночка она от вас ждала, – слёзы крупными каплями полились из глаз умирающего. – Вот такой грех лежит на нас. Пётр Иванович её прогнал из дому, а мы молчали, очень он уж нас запугал, боялись вам сказать.

– Почему? Почему я ничего не знал? – в ярости кричал Павел.

– Простите, простите, барин, – плакал старик.

Полевиков в бешенстве стукнул кулаком по столу. Потом поднялся и стал нервно ходить по комнате.

– Почему она не написала мне о ребёнке?

– Она писала, я сам письмецо на станцию возил. Видно, не получили вы. А ваши письма тоже долго где-то ходили, пришло сразу их несколько, а тут Пётр Иванович приехали и… Забрал он ваши письма для Ксении Александровны. Не видела она их. Вот такой грех у меня на душе, что молчал я столько лет. Вот что значит сразу не сказать правду, а потом уже не с руки было говорить, понимал, что обвините меня…

– Э-эх, Карлик, выпороть бы тебя на конюшне, – с болью произнёс Павел. – Но только за то, что всё же сказал правду, не унёс её в могилу, как другие свидетели тех событий, за это я тебя прощаю.

Он резко повернулся и вышел из комнаты.

В гостиной за накрытым столом сидели его родители, они пришли сюда выпить чаю, но из-за событий, связанных с Карликом, им ничего не шло в горло, чай давно остыл в их чашках, а они молча ждали сообщений о нём. Павел влетел в гостиную, словно вихрь.

– Вы знали? Признавайтесь, вы всё знали, да? – гневно кричал он.

– Ты о чём, Павлуша? – спросила его мать.

– Всё о том же! Я о Ксении! Её прогнали из этого дома, как собаку! Мою жену, которая на тот момент была беременна, выставили на улицу! И, ко всему прочему, её обвинили в хищении наших ценностей, к которому она не имеет никакого отношения! Вы знали об этом?

– Что ты, Павлик! Мы слышим об этом первый раз! Ты можешь спокойно объяснить, что произошло, ты словно с цепи сорвался, – укоряла его мать.

– Карлик наш позвал меня к себе и признался, что Ксения ни в чём не повинна! Она не воровала ничего у нас! Это ваш ненаглядный Петечка, которого вы всегда мне в пример ставили! Он же играл в казино, ему всегда нужны были деньги! А мою любимую жену он просто вышвырнул на улицу!

Все потрясённо молчали.

– Мы ничего не знали, поверь, Павлуша, – сказала мать.

– Мы правда не знали, – поддержал её отец. – Для нас это большая неожиданность.

– Я должен её найти, – уверенно заговорил Павел. – Только где? Куда она могла поехать?

– Много лет прошло, много воды утекло с тех пор, – сказал Иван Степанович, – многое могло измениться за эти годы. Но мне кажется, что твоя Ксения могла вернуться в свой родной город. Куда ещё ей возвращаться? Там все её знакомые, друзья, родные.

– Родных у неё нет, она сирота, – ответил Павел.

– Всё равно, в родном городе даже стены помогают. Попробуй начать поиск там.

– Ты говоришь, она была беременна? – осторожно осведомилась Мария Васильевна.

– Да! – воскликнул Павел. – У меня может быть уже большой сын!

– Или дочь, – тихо проговорил отец.

* * *

Уже через три дня, схоронив старого слугу, Павел Иванович Полевиков выехал на поиски своей законной супруги. Он добрался до Херсона, почти не узнав город, в котором прошли лучшие дни его жизни. Город изменился, похорошел, появилось много новых строений. Прибыв в город, он в поисках жилья купил газету «Юг». На глаза ему попалось объявление: «Первоклассная «Лондонская» гостиница в Херсоне Ф.З.Спивака комфортно обставлена, в центре города, вблизи присутственных мест, против Потёмкинского бульвара и театра, имеется ресторан, ванна, каретные сараи, телефон, №№ в сутки от 75 коп. до 3 руб.»

Павел Иванович взял извозчика и велел ему:

– Голубчик, отвези-ка меня в гостиницу «Лондонская» на Ганнибаловской.

Получив номер, он вошёл туда, осмотрелся и выглянул в окно. Молодость вновь вернулась в нему в воспоминаниях. Как он тогда, много лет назад, затаив дыхание, смотрел на Ксению в ресторане «Глициния», как бегал туда каждый день, чтоб только увидеть её… А как он провожал её потом, когда дерзнул это сделать – и она приняла его знаки внимания. Он чуть ума не решился от того, что Ксения благосклонно относилась к нему. Она позволяла ему провожать себя. Именно ему, а не кому-то другому. Это окрыляло молодого офицера, он полюбил её раз и навсегда. Он был однолюбом. Именно поэтому он должен обязательно найти её здесь, в этом городе, и вернуть то, что они едва не потеряли – свою любовь и друг друга.

ЧАСТЬ 5

Ольга Погорелова, бывшая циркачка, пробующая начать новую жизнь, уже несколько раз пыталась показаться музыкальным светилам. Как только она доходила до заветных дверей, мужество покидало её и она уходила прочь. Делала несколько кругов по Суворовской, иногда выходя на Потёмкинскую или Гимназический бульвар, стараясь мысленно отвлечь себя от дурных мыслей, приходила в себя и снова шла к тем заветным дверям. У неё не было такого панического ужаса даже тогда, когда она поднималась под купол цирка. Делая променад по улицам города, она старалась разобраться в сложившейся ситуации и в себе. Оля поняла, почему сейчас ей страшнее, чем раньше, когда она выполняла смертельные трюки: тогда это было привычное для неё занятие, отрепетированное до малейших штрихов. А сейчас это нечто новое, чем она никогда не занималась и почему-то вдруг решила, что она может это делать. С чего она взяла, что умеет петь? Ей никто никогда этого не говорил, ведь она никогда никому не демонстрировала свои музыкальные опыты. И теперь Оля боялась услышать критику, насмешки или полное неприятие. Она уже привыкла к собственным мыслям, что станет певицей, а ведь если её раскритикуют, то это будет полный крах. Она хочет выходить к полному залу, слышать аплодисменты, получать цветы – всё то, что она уже имела много лет, несмотря на юный возраст. И у неё могут отнять эти мечты одним-единственным словом «нет». Поэтому она боялась услышать негативные слова о своих вокальных способностях и оттого всё время оттягивала встречу с корифеями музыки.

И всё же однажды она смогла удержать себя в руках и не бежать позорно от дверей музыкального училища. Она увидела объявление о прослушивании, которое назначалось для желающих учиться в училище. Записав дату и время, она пошла готовиться к экзамену.

* * *

Пришёл решающий день. Оля среди других жаждущих стать студентами музыкального училища ждала своей очереди. Ей казалось, что сердце остановится и она не сможет петь перед людьми.

Но вот она заходит в аудиторию. За столом сидят почтенные профессора, музыканты.

– Как вас зовут, барышня? – спросили её.

– Ольга Погорелова, – ответила она, не слыша собственного голоса.

– Чем вы занимаетесь, Ольга? – задал ей вопрос седенький старичок с клинообразной бородкой.

– Я была воздушной гимнасткой в цирке. Потом я сорвалась с высоты, травмировалась, теперь не могу работать в цирке. Решила попробовать себя в пении.

– А почему именно в пении? – спросил её другой экзаменатор. – Вы когда-нибудь занимались музыкой?

– Нет, – чистосердечно призналась Оля.

Экзекуторы скептически смотрели на неё. Но всё же сказали:

– Пожалуйста, мы вас слушаем. Что бы вы хотели нам спеть?

– Я подготовила романс Антониды из оперы Глинки «Иван Сусанин», каватину Розины из оперы Россини «Севильский цирюльник», арию Анжелики из оперы Пуччини «Сестра Анжелика», ариетту Снегурочки из оперы Римского-Корсакова «Снегурочка», ариозо Манон из оперы Массне «Манон», арию из оперы «Альцина» Генделя. Также я готова спеть вам романс Алябьева «Соловей» и народные песни.

По мере того, как она говорила, брови у музыкальных светил приподымались всё выше. Не каждый день приходят к ним циркачки с подобным репертуаром.

– Что ж, пожалуйте к роялю, – предложил один из них.

Оля начала петь. Её никто не прерывал, и это придало ей вдохновения. Она пела, с каждым новым произведением раскрываясь, как певица, всё глубже.

Когда она закончила, раздались аплодисменты. Экзаменаторы рукоплескали ей стоя.

– У вас прекрасно поставленный академический голос. Да и народный тоже, – констатировал один из профессоров.

– Уникальный голос, – вторил ему другой, – вы берёте пять октав!

– И вы хотите сказать, что овладели этим репертуаром самостоятельно? Нигде не учились специально? – спросил старичок.

– Не училась, – подтвердила Оля. – То есть я посещала ваши музыкальные вечера, запоминала на слух вокальные произведения, а потом дома сама пела. Купила нотные сборники, где есть слова этих арий и репетировала.

– Неподражаемо! Потрясающе! Это природный вокальный дар! Меццо-сопрано! Учить обладателя такого голоса – только портить, – послышались восклицания.

– Знаете, коллеги, – сказал старичок-профессор, – я за всю свою долгую жизнь лишь единожды встречался с таким поразительным феноменом. Я работал тогда в нашем театре и к нам пришла на прослушивание некая Ксения Никитина. Это нечто подобное тому, что мы с вами слышали сегодня. Потрясающий вокал, огромный вокальный диапазон, глубина исполнения… А вы, между прочим, чем-то похожи на неё, – обратился он к Оле, – голос ваш мне сразу показался знакомым, я поражён тем, насколько ваш вокал похож на никитинский. Бывает же такое!

– Вы берёте меня? – растерянно спросила Оля.

– Берём! – единогласно решили все экзаменаторы.

Выйдя из аудитории, она столкнулась с мужчиной, который ткнул ей визитку:

– Я хозяин ресторана, мне нужна певица. Если вы желаете по вечерам зарабатывать, приходите по этому адресу. У меня там есть управляющий, подойдёте к нему, скажете, что я прислал. Жалованье мы обсудим потом.

Оля посмотрела на визитку. «Ресторан «Неаполь». И адрес. Что ж, пожалуй, заработок ей не помешает, тем более что отец стал выпивать и появились опасения, что его уволят за это. А деньги ей теперь очень нужны – необходимо справить концертные платья и украшения. Ведь она теперь артистка!

* * *

– Добрый день, – сказала она, войдя в полумрак ресторана «Неаполь». – Могу я видеть управляющего?

– Пройдите, пожалуйста, вот туда, – указал ей официант в тёмный коридор, – там его кабинет.

– Добрый день, – снова поздоровалась она, теперь уже с пожилым полноватым мужчиной. – Меня прислал сюда ваш хозяин, он сказал, что вам нужна певица.

– Да, нам нужна певица, – согласился управляющий. – Как вас зовут, мадемуазель?

– Ольга Погорелова.

– Так, фамилию надо сменить. А меня зовут Антон Кузьмич. Будем знакомы. Расскажите о себе, о том, где вы раньше пели.

– Я не пела, – смутилась Ольга. – Я выступала в цирке, мы всей семьёй были воздушными акробатами, может, слышали, семья Серебряных?

– О! – воскликнул он, поднял указательный палец. – Вот и псевдоним! Будете и у нас Ольга Серебряная. А почему вы ушли из цирка?

– Я разбилась, упала из-под купола цирка…

– Простите… Ну так покажите, на что вы способны. Спойте что-нибудь.

Оля стала петь. Она хотела продемонстрировать все свои способности, весь свой вокальный дар. Она сама получала удовольствие от того, что пела и не могла остановиться, а Антон Кузьмич её не прерывал. Когда она закончила, то заметила слёзы на глазах собеседника.

– Поразительно! Это просто поразительно, – повторял он. – Я никогда не думал, что такое возможно.

Успокоившись, он объяснил Оле:

– Ваш голос потрясающе напоминает мне голос одной певицы, мы работали с ней вместе в ресторане «Глициния». У неё был изумительный голос, я даже не представлял, что такой голос может быть повторён в ком-то.

«Что это я на всех тут, в Херсоне, похожа?» – с обидой подумала Оля. Почему её сравнивают с кем-то, с какими-то прочими певицами? Она сама по себе, при чём тут какие-то другие певицы, которые жили здесь сто лет назад?

– У меня даже сохранились её афиши. Её звали Ксения Алмазова. Это тоже был псевдоним, я его придумал ей. Настоящая её фамилия – Никитина.

Оля сразу вспомнила, что как раз о ней рассказывали в музыкальном училище.

– Она ушла от вас в театр? – спросила она.

– Она хотела уйти в театр, – ответил Антон Кузьмич, – но сделала выбор в пользу любви. Ксения наша вышла замуж и уехала с мужем куда-то далеко. Больше мы о ней ничего не слышали. Так что она теперь своим уникальным голосом поёт колыбельные детям. Послушайте, а ведь вы не только голосом на неё похожи, – сказал вдруг Антон Кузьмич. – Вы удивительно похожи на неё внешне. А давайте мы сделаем так: объявим, что вы дочь Ксении Алмазовой. Будете играть роль дочери великой певицы. Народ толпой повалит на вас. В Херсоне помнят Ксению Алмазову, сожалеют, что после неё не появилось певицы её уровня. А вы похожи лицом и голосом на неё. Мы с вами заработаем кучу денег!

– Нет, что вы! – возмутилась Оля. – А если ей кто-нибудь сообщит об этом? И Ксения Алмазова вдруг приедет в город и обман раскроется? Тогда моя карьера будет окончена навсегда. А я не собираюсь ставить крест на своей карьере. И я хочу быть собой, а не дочерью какой-то там Ксении Алмазовой!

* * *

Полицмейстер Константин Филиппович Зарубин опять не спал ночь. Снова ограбление ювелирной лавки. По предъявленному фотоснимку пострадавшие опознали Дарью Рубцову. Он позвонил в Алешки. Алешковские коллеги заверили его, что подопечная находится под их надзором, с момента переезда из Херсона в Алешки никуда не отлучалась. Выходил какой-то ребус. Можно было взять её, привезти в Херсон и допросить с пристрастием. Но он боялся спугнуть её саму и её сообщников. Зарубин стоял на своём: взять её на «горячем». А грабежи продолжались. Стоило ли дожидаться новых ограблений?

Он собрал всех, кто занимался делом Рубцовой – так условно назвали дела об ограблениях ювелиров. Вызвал из Алешек тех, кто вёл там досье на Дарью Рубцову. В кабинете собрались все, пора было начинать заседание.

– Итак, господа, я хочу вам сообщить, что у нас опять ограбление ювелирной лавки. Всё тот же почерк, те же нападавшие. Банда, во главе которой девушка в брюках и шестеро её подчинённых, которые беспрекословно повиновались ей. Потерпевшие, семья Зильбергов, опознали на фотографии Дарью Рубцову. Я хочу выслушать ваше мнение, господа. Пожалуйста, Юрий Фёдорович, я хочу послушать вас, расскажите, что у вас в Алешках происходит, как она там себя ведёт, что вы узнали о ней, ведя негласное наблюдение за ней.

Прибывший из Алешек полицмейстер Соколов поднялся и стал докладывать:

– Наша подопечная ведёт крайне замкнутый образ жизни. Никуда не ходит, ни с кем не общается. Бывает только в классах, где она работает и на рынке или в лавке. Всё остальное время она дома.

– К ней кто-нибудь ходит? – спросил Зарубин.

– Никак нет. Она ни с кем не сошлась в Алешках. Друзей, подруг у неё там нет. Ни с кем не общается.

– А ночью? Вы ведёте наблюдение по ночам? Ведь грабежи случаются и ночью. Может, она куда-то ходит или к ней кто-то является?

– Обижаете, Ваше Благородие. Ввиду особой опасности данной персоны наблюдение ведём круглосуточно. Никто к ней не ходит и она никуда не ходит.

– Вот и получается, что брать её нельзя: нет фактов. Она опять выйдёт сухой из воды. Даже вы настаиваете, что она никуда не выходит из дому, вы не подтверждаете её участия в этих делах, – констатировал Зарубин.

– Подождите! – вырвалось у молодого Антона Румянцева. Он тут же спохватился: – Разрешите, Ваше Благородие?

– Давай, – кивнул Зарубин.

– Я так понимаю, что вы говорите о Дарье Рубцовой? Так я видел её вчера в Херсоне! Я её частенько вижу на Суворовской.

В кабинете повисло неловкое молчание. Полицмейстер Зарубин перевёл взгляд на Соколова.

– Это вы так ведёте наблюдение? Она ездит в Херсон, в этот же день в городе происходят ограбления, а вы утверждаете, что Рубцова никуда не отлучается?!

– Помилуйте, господин полицмейстер! Она вчера не выходила из дому, как вернулась из гимназии, так и заперлась у себя дома. Я вот хочу у молодого человека спросить, – он обратился к Румянцеву: – А хорошо ли вы знаете подозреваемую? Может, вы ошиблись?

– Хорошо ли я её знаю? – удивился Антон. – Да её сюда несколько раз приводили, я теперь её знаю, как родную сестру.

– А она вам подала какие-нибудь знаки внимания? Поздоровалась с вами?

– Нет, она сделала вид, будто не знает меня, – ответил Антон. – Посмотрела как-то сквозь меня. На её месте любой бы так сделал, если бы был под надзором полиции, обвинялся в вооружённых грабежах и если бы его застукали в городе, где только что произошло ограбление и где он в принципе не должен быть. Она хотела остаться неузнанной, чтобы никто не догадался, что она была в день ограбления в Херсоне.

– Вообщем, так, – сурово сказал Зарубин, – завтра будем разбираться. Доставьте её сюда, – обратился он к Соколову, – сделаем очную ставку. Признается ли она, что была вчера в Херсоне? Исходя из этого будем планировать наши дальнейшие действия.

* * *

На следующий день Юрий Фёдорович Соколов в сопровождении двух алешковских сотрудников полиции доставил Дарью Рубцову в Херсонское полицейское управление.

Даша с тех пор, как переехала в Алешки, считала, что тот кошмар, который преследовал её последние месяцы жизни в Херсоне, закончился. Она не знала, что находится под негласным надзором полиции. Её существование было упорядочено, никто не вмешивался в её жизнь, не мешал ей жить. Она успокоилась, стала забывать о том, что произошло с ней в родном городе. И вдруг, как гром среди ясного неба: визит полиции и вызов в Херсон. Опять её в чём-то подозревают. У Даши не хватало жизненных сил сопротивляться происходящему. Её грубо увели из дома, привезли в Херсон. Нет, она не выдержит этих глупых необоснованных обвинений! Опять кто-то кого-то где-то ограбил, а шишки все на неё. Она ведь специально уехала из города, чтобы прекратить эту историю. Думала, её оставят в покое. Нет, не оставили. Что же происходит? Когда наступит конец этим издевательствам над человеком?

Даша сидела в ожидании того, что с ней должны заговорить, о чём-то спросить. Но все сидели молча, никто ни о чём не говорил.

– Зачем вы привезли меня сюда? – наконец задала она вопрос. Спросила куда-то в воздух, она сама не знала, к кому стоит обращаться.

– Мы ждём одного человека, он запаздывает, – ответили ей. – Хотя вообще-то на него это не похоже. Ничего, нам спешить некуда.

Полицмейстер Зарубин был с виду спокоен, но в душе его клокотал гнев. Так халатно относиться к службе! Зная, что его ждут, что опознание построено на нём, что сегодня всё зависит от него – дальнейший ход расследований и уголовное преследование мошенницы. «Уволю к чёртовой матери!» – со злостью думал он об Антоне Румянцеве. Все собрались, сама плутовка здесь, а он где-то прохлаждается! А может, он прячется специально? Вдруг он сказал вчера неправду и не видел он в Херсоне никакой Даши Рубцовой? Или бандиты его уже переубедили и он откажется от своих показаний? А может, они его вообще того… убрали? Где же Румянцев? Время шло, а его не было. Если он не явится, придётся Дарью отпустить, а она может после этого уйти в подполье. Если она уходила из-под опеки полиции и появлялась в Херсоне, тогда как в Алешках были уверены, что она сидит дома, то от этой дамочки можно ждать чего угодно. Сегодняшний вызов в полицию её может спугнуть и она исчезнет. Что тогда делать, где искать, если эти болваны под носом у себя не видят, когда она едет в Херсон? Да где же этот несносный Антон Румянцев?

И вдруг дверь отворилась, на пороге возник он самый, собственной персоной. Он был весел и оживлён.

– Посмотрите, кого я вам привёл! – воскликнул он, победно обводя взглядом всех присутствующих в кабинете. Вдруг его глаза остановились на Даше и он застыл на месте. Он смотрел на неё остановившимся взглядом, забыв, что хотел сказать. – Я… я привёл вам… – ему стоило больших усилий, чтобы взять себя в руки и закончить предложение: – Я привёл вам… Дарью Рубцову.

Сказав это, Антон отошёл в сторону и из-за его спины вышла… Даша Рубцова. Потрясённые сотрудники полиции переглядывались, глядя то на одну Дашу, то на вторую. Никто ничего не понимал. Обе Даши тоже с изумлением взирали друг на друга. Они были похожи, как две капли воды.

– Та-ак, – нарушил молчание Зарубин, – вот это уже становится интересно. Вас как зовут, барышня? – обратился он к «новой» Даше.

– Моё имя Погорелова Ольга Савельевна. Прошу мне объяснить, почему меня привели в полицию? Я ничего плохого не сделала.

– А разве вам не интересно, что здесь происходит? – ушёл от ответа Зарубин. – По-моему, стоило сюда прийти, чтобы увидеть свою копию. Кто вы, Ольга Савельевна, чем занимаетесь?

– Я учусь в музыкальном училище и выступаю в ресторане «Неаполь». Что в этом плохого? Почему меня арестовали?

– Вас не арестовали, вас пригласили на беседу. Вы поёте, танцуете, играете на рояле?

– Я пою под псевдонимом Ольга Серебряная.

Константин Филиппович начинал понимать, почему ничего не выходило с обвинением Даши. Она здесь действительно не причём, поэтому у неё были стопроцентные алиби. И она действительно никуда не выходила из дома – истина вот она, здесь. Её копия, вторая Даша, эта Ольга Серебряная – вот ответ на все вопросы. Вот почему у них ничего не сходилось – дело здесь совсем в другом человеке. Ну, Антон, молодец, это его заслуга, что он нашёл «вторую Дашу». Вот почему все опознавали Дашу, а она не признавалась – это была не она.

– А вы знакомы друг с другом? – спросил он у девушек.

Обе категорически отрицали своё знакомство. Странно, такое сходство, как у родных сестёр – и не знать друг друга? Очень, очень странно. Что ж, Дашу надо отпускать и заниматься Ольгой. Хотя нет, отпустить он её всегда успеет, пусть эта встреча будет им очной ставкой.

Полицмейстер Зарубин стал задавать вопросы, касающиеся ограблений ювелиров. Он хотел выудить из Ольги сведения, предполагал, что она начнёт увиливать от прямых ответов, искать какие-нибудь оправдания. Но она сразу сказала, что она в Херсоне недавно, до этого она гастролировала с цирком по стране, а потом на первом же выступлении в этом городе получила травму и долго лежала, так как ей нельзя было вставать. Все эти сведения можно проверить. Вот так полиция снова зашла в тупик.

– Ладно, – согласился Зарубин, занеся все показания в протокол, – на сегодня можете быть свободны.

Он отпустил девушек, а как только за ними закрылась дверь, тотчас же велел установить наблюдение и за второй барышней – циркачкой и певицей.

– По-моему, нам предстоит очень интересный поединок с плутовкой, – констатировал он, – но мы эту бестию выведем на чистую воду.

* * *

Выйдя на крыльцо полицейского управления, девушки смотрели друг на друга, имея тысячу вопросов. Им не терпелось расспросить друг друга.

– Вы кто? – первой спросила Даша.

– Я же рассказывала о себе в полиции. Я – циркачка, сорвавшаяся из-под купола цирка. С тех пор больше не поднимаюсь на высоту, хожу по земле. Зарабатываю на жизнь пением. А вы кто?

– Меня зовут Даша. Я учу девочек читать и писать. Раньше работала на телефонной станции.

Даша стала внимательнее приглядываться к Ольге. Она тоже стала понимать, отчего её саму всё время обвиняли в том, чего она не совершала. Очевидно, вот эта девица, абсолютно похожая на неё, Дашу, и совершала все кражи. А свидетели путали их и указывали на Дашу. Рубцова разрывалась между желанием расспросить свою копию, узнать, почему они так похожи и в то же время она понимала, что надо быть с ней осторожной, ведь, возможно, это и есть та особо опасная преступница, которую все ищут. «А вдруг, чтобы уйти от ответственности, она меня убьёт и назовётся потом моим именем?» Неприятный холодок пробежал по спине Даши. Она поспешила попрощаться с Олей и хотела уйти, но та задержала её, взяв за руку.

– Послушайте, Даша, вы разрешите обращаться к вам на ты? – спросила она. – Тебе не кажется странным, что мы так похожи? Может, тут есть какая-то причина?

Даша тут же вспомнила то письмо, из которого она узнала, что её взяли из приюта. После смерти родителей и разрыва помолвки она была очень одинока, у неё никого не было, ни одной живой души на большом земном шаре. Сколько раз в своём алешковском доме она, закусив губу, плакала от одиночества, от ненужности своей в этом мире. И вот перед ней стоит такая же, как она, девушка, с которой они, МОЖЕТ БЫТЬ, не просто сёстры, а сёстры-близнецы.

– Знаешь, я недавно узнала из письма своей бабушки, что мои родители меня удочерили. Они взяли меня из приюта. Но их уже нет на свете, поэтому я не могу их ни о чём расспросить, – сказала Даша, тут же забыв о своих опасениях в отношении Ольги и об осторожности. – А что у тебя?

– А меня… – Оля запнулась, понимая, как нелепо прозвучат сейчас её слова, – меня мой отец купил у цыган. Я была в кочующем таборе. Никто не может сказать, как я там оказалась.

Девушки уже смотрели друг на друга другими глазами. Обе понимали, что в их происхождении есть какая-то тайна. Это обстоятельство, а также их абсолютная схожесть давало им основания предполагать, что они могут быть родными сёстрами.

– А ведь мы можем пойти в приют и узнать там обо всём, – предложила Оля. – Я ещё не очень хорошо знаю ваш город, где этот приют?

* * *

Николаевский приют для девочек находился за купеческим форштадтом по дороге на Забалку. Даша и Оля взяли извозчика и, переехав через Панкратьевский мост, вскоре оказались на месте. Карета, въехав в ворота приюта, объехала клумбу и остановилась у дверей приюта. Когда Даша и Оля переступили порог приюта, все воспитанницы высыпали посмотреть на прибывших. Каждая из них ждала, что кто-нибудь придёт её забрать. Одинаково коротко стриженые, в одинаковых платьицах, они смотрели на двух девушек, абсолютно похожих, и удивлялись – не каждый день они видели такую красоту и не каждый день им приходилось видеть близнецов. Девочки шёпотом обменивались предположениями, зачем гостьи приехали сюда. Некоторые обсуждали платья, в которых те были одеты. Под шёпот питомиц приюта и под их восторженными взглядами гостьи прошли к руководству приюта.

– Понимаете, какое дело, – объясняла Даша директрисе Анне Ивановне Немцовой, – я недавно обнаружила в старых письмах, что мои родители удочерили меня и взяли они меня именно из вашего приюта. А недавно мы встретились с Олей, – она показала на свою спутницу, – и нам показалось, что мы могли бы быть сёстрами. Даже близнецами. Мы подозреваем, что в нашем рождении может быть какая-то тайна. Если вы нам поможете распутать эту историю, мы будем вам очень благодарны. Не думайте, что раскрытием тайны удочерения вы ущемите чьи-либо интересы – моих родителей уже нет в живых. Нам просто надо убедиться, действительно ли мы сёстры. И, по возможности, найти наших родственников, если таковые отыщутся.

– Мы дадим хорошее пожертвование приюту, – заверила Анну Ивановну Оля.

– Дело в том, что здесь работаю всего пять лет, – ответила Немцова. – Я не могу знать о том, что было до меня.

Она лукавила. Документы приюта хранились годами. Она боялась, что если откроет тайну, то её действия могут повредить кому-нибудь. Она сама не знала, кому и как, но опасалась. Поэтому осторожничала.

– Пожалуйста! – умоляли её девушки. – Вы же видите, как мы похожи! Это лучший аргумент в пользу того, что тут может быть какая-то тайна, которую надо раскрыть. Неужели мы не имеем права знать, сёстры мы или нет?

Немцова сдалась. Она распорядилась принести из архива старые учётные книги. Даша дала ей бабушкино письмо, где говорилось о том, что Дашеньку взяли из приюта. Она назвала примерную дату того события и имена приёмных родителей.

Анна Ивановна долго искала нужную запись. Даша и Оля сидели, затаив дыхание. Вдруг директриса воскликнула:

– Нашла! Вот – Рубцовы Елена Афанасьевна и Григорий Петрович взяли на воспитание недельную девочку. То есть ей неделя была от роду.

– А что за девочка, откуда она в вашем приюте – есть эти сведения? – спросила Даша о себе самой.

– Сейчас посмотрим.

Она стала искать в другой книге. Так и есть – сыскалось подтверждение их предположениям. Она нашла соответствующую запись.

– Так, – торжественно произнесла Немцова, – вот, нашла: две девочки поступили к нам за два дня до этого из Перепелицинского женского монастыря. Рождены от одной матери. Фамилия её Полевикова. Значит, вы по рождению Полевиковы.

– А что с матерью? Умерла или отказалась? – спросила Даша.

– Не могу знать, – ответила директриса. – Тут таких сведений не даётся. А вы можете считать себя сёстрами.

– А что со второй девочкой? – спросила Оля. – Дашу, я так понимаю, удочерили, а вторую?..

– Не знаю, – Анна Ивановна стала искать в других книгах сведения о второй девочке. – Первое время она проходит по списку, а потом теряется. Мне самой интересно становится, куда она делась? Её не удочеряли, такой информации у нас нет.

Она проверила все документы по удочерениям – и ничего не нашла. Но после полутора лет девочки в списках воспитанниц приюта уже не было.

– Есть у меня ещё один способ узнать об этом, – сказала Немцова и велела позвать старейшую сотрудницу приюта Клавдию Тимофеевну Семёнову.

Пока ходили за ней, Оля осторожно спросила:

– А под каким именем у вас проходила вторая девочка?

– Полевикова Ольга.

– Вот это да! – не сдержалась Оля. – Мой отец угадал моё имя! Когда он взял меня, то назвал в честь великой княгини Киевской Руси – княгини Ольги. А, оказывается, это и было моим настоящим именем. Какая проницательность! – она очень любила своего приёмного отца, испытывала к нему необыкновенное чувство признательности и сегодняшний эпизод лишний раз подтвердил ей, что её отец – выдающийся человек, только он мог угадать её настоящее имя.

Вскоре пришла пожилая женщина. Она чувствовала себя неуютно, не знала, куда деть руки и старалась поскорее закончить разговор и исчезнуть.

– Клавдия Тимофеевна! – как можно более душевно обратилась к ней Немцова. – Вы наш старейший сотрудник. Вспомните, пожалуйста, куда могла деться маленькая Ольга Полевикова? Их было двое: она и ещё одна девочка. Вторую удочерили сразу, а эту до полутора лет я вижу в списках, а потом её уже нет. Что с ней случилось? Информации о её смерти или удочерении нет. Вы можете нам рассказать?

Клавдия Тимофеевна долго терялась, не могла ничего вспомнить, искоса поглядывая на барышень, ожидая от них какого-либо подвоха.

– Не бойтесь, Клавдия Тимофеевна, – успокоила её директриса. – Это как раз и есть те две девочки. Одну из них, как мы установили, взяли в семью. Вторая пропала. Но она перед вами, ничего с ней не случилось плохого. Нам нужно сейчас понять, куда она тогда делась.

– Мы не будем вас бранить, – стали уверять её девушки. – Вы нам только скажите правду, нам нужно установить наш жизненный путь.

Помявшись, взвесив все «за» и «против», Клавдия Тимофеевна стала рассказывать:

– Мы вышли на прогулку с детьми. Был очень хороший день. Они играли в песочнице, кто-то дул на одуванчики… Мы с двумя другими наставницами отвлеклись на несколько минут, смотрели, как на клумбах красиво цветут посаженные нами цветочки. Глядь, а её уже нету. Обыскали всё вокруг и не нашли. Там цыгане вокруг нас крутились, вот мы подумали, что это их рук дело…

– Теперь мне всё ясно, – сказала Оля. – Всё разлеглось по полочкам. Мой отец купил меня у цыган. Всё сходится.

Теперь сомнений в том, кто они и являются ли они сёстрами, уже не было.

* * *

Павел Иванович, приехавший искать жену, больше всего боялся, что она уже живёт в счастливом браке, растит детей и думать забыла о нём. Он пытался разыскать её следы в этом городе, искал ресторан «Глициния», который давно перестал существовать, на его месте выросло новое красивое современное здание. В театре тоже ничего не слышали о Ксении Полевиковой. Может, она и вообще в Херсон не приезжала?..

Павел Иванович старался такие мысли гнать от себя. Если она не здесь, то тогда вообще неизвестно, где её можно искать. Поэтому он решил не сдаваться, а перепробовать все варианты поиска. И он пошёл в полицию.

– Понимаете, – объяснял он полицмейстеру Зарубину, – я ищу свою жену, с которой мы по недоразумению расстались без малого двадцать лет тому назад. Пока я был на службе, мой брат выгнал её из дому, а мне сказал, будто она сама ушла. У нас много лет длилось это недоразумение, вот только недавно я узнал правду. Теперь вот ищу её. Помогите мне, пожалуйста, найти её. Её зовут Полевикова Ксения Александровна…

Константин Филиппович почти не поднимал головы от бумаг, слушая сумбурную речь посетителя. Они с собственными жёнами разобраться не могут, а им, полиции, разбирайся, будто им заняться нечем, над ними дело о грабежах ювелиров висит, как дамоклов меч, а тут приходят всякие…

Он не сразу услышал паузу в словах Полевикова.

– Да вот же она! – воскликнул тот. Зарубин поднял голову и увидел, что Павел Иванович смотрит на фотографию на его столе. – Это она!

– К сожалению, должен вас разочаровать, – сказал полицмейстер. – Эта особа не может быть вашей женой. Это особо важная государственная преступница, мошенница и аферистка, грабит ювелиров и ювелирные лавки.

Павел Иванович не мог поверить. Он попросил разрешения взять в руки снимок. Глядя на него, он убедился, что некоторые черты лица действительно не те. Но, в целом, очень похожа.

– Эта дамочка не может быть вашей женой. Она слишком юна для неё. Её, пожалуй, и на свете-то не было, когда ваша супруга ушла из вашего дома.

Но Полевиков уже загорелся идеей проверить, кто же это. Ведь он помнил, что жена его, покидая усадьбу в Брусникино, была беременна.

– Где я могу найти её?..

* * *

Павел Иванович пришёл в ресторан «Неаполь» с букетом цветов. Как всё это напоминало ему молодость! Как он тогда бегал каждый день в ресторан «Глициния», чтобы только увидеть и услышать Ксению!.. Как это было прекрасно и неповторимо! И вот, словно вновь вернулась молодость, он вновь в Херсоне, вновь пришёл услышать ресторанную звезду. Он удобно расположился за столиком и стал ждать выхода певицы.

– А сейчас несравненная! Неподражаемая! Блистательная! Дивная! Очаровательная! Единственная и неповторимая! Любимица публики! Ольга Серебряная!

Ба! Вот это сюрприз! Павел Иванович узнал в немолодом конферансье давнего знакомца – это был Антон Кузьмич, который когда-то работал с Ксенией. Вот уж он-то точно знает, где её искать. Надо будет в конце вечера подойти к нему.

На сцену выпорхнула объявленная певица Ольга Серебряная. Едва она начала петь, как Павел Полевиков забыл, где он находится, ему казалось, что там, в ресторане «Глициния», двадцать лет назад, а на сцене вновь Ксения Алмазова. Он смотрел на Ольгу и не понимал, кто перед ним. Он видел воочию восемнадцатилетнюю Ксению. Это была её фигура, её внешность, её повадки и манера держаться на сцене, и, самое главное – голос. Это был голос Ксении! Он двадцать лет не слышал её голоса, такого родного, любимого им голоса, но сейчас он был уверен, что перед ним она, Ксения. Та же юная, любимая Ксения…

Завершив выступление, Ольга Серебряная ушла. Павел Иванович ещё долго пытался справиться с наваждением, но всё же взял себя в руки и, прихватив букет, поднялся из-за стола.

– Голубчик, ты меня не узнаёшь? – спросил он у Антона Кузьмича, который пытался преградить ему путь. Он сунул в ладонь ему купюру и тихонько проговорил: – Это я, Павел Полевиков, вспомни: ресторан «Глициния», Ксения Алмазова…

Пока оторопевший распорядитель приходил в себя, Павел Иванович уже постучался в гримёрку к певице.

– Да! – послышалось изнутри.

Он распахнул дверь и… застыл на пороге. Перед зеркалом, снимая грим, сидела Ксения Алмазова. Она устало посмотрела на него. Нет, этого не может быть! Ведь прошло время, она не могла остаться такой молодой.

– Вы кто? – спросила она. – Что вы хотите? Вам автограф?

Когда она заговорила, Павел Иванович, внимательно вглядываясь в лицо певицы, понял, что это не Ксения. Но тени от света падали на её лицо и, когда она поворачивала голову или наклонялась к туалетному столику, Павел Иванович не мог избавиться от мысли, что это всё-таки Ксения.

– Что же вы молчите? – спросила она.

– Вы так похожи на одну известную мне певицу… Её звали Ксенией Алмазовой.

Ольге уже порядком надоели сравнения с другой певицей – она их слышала постоянно. Её раздражали эти сопоставления.

– Я – Ольга Серебряная, а не Ксения Алмазова, – дерзко ответила она. – Если вы хотите слушать Ксению Алмазову, то ходите на её выступления, а меня не надо на каждом шагу сравнивать с ней!

А он уже не сомневался, что это её дочь.

– Я хотел бы видеть вашу матушку, – почти прошептал он.

Какой странный посетитель! Почему он захотел увидеть её мать? Она и сама хотела бы её увидеть.

– У меня нет матери, – отрезала она.

– Как нет? – удивился он. – У каждого человека есть мать. Вас же кто-то родил?

– Я никогда не видела своей матери.

Оля не поняла, почему у посетителя изменилось лицо. Он внимательно смотрел на неё повлажневшими глазами.

– Вы не видели своей матери? А как же… как же вы живёте?

Для Ольги, которая никогда в жизни не знала материнской ласки, сочувствие и сострадание незнакомого человека было очень трогательным. Она вспомнила свою жизнь, в которой никогда не было матери и, проглотив тяжёлый комок, вдруг начала говорить:

– Мой отец купил меня у цыган. А недавно я узнала, что меня в пятидневном возрасте передали в сиротский приют, а о своей матери я ничего не знаю. Знаю только фамилию – Полевикова. И ещё недавно я узнала, что у меня есть сестра, мы с ней близнецы. И только несколько дней назад судьба нас с ней свела.

Павел Иванович почти плакал. Оля с удивлением смотрела на него. Что это с ним, разве могут мужчины плакать?

– А ты знаешь, как меня зовут? Павел Иванович Полевиков. Я – муж Ксении Полевиковой. Выходит, ты и твоя сестра – мои дочери.

Он смотрел на потрясённую Олю и добавил:

– А ты знаешь, какой был псевдоним у твоей матери? Её девичья фамилия Никитина, а её сценическое имя – Ксения Алмазова…

* * *

Перепелицинский монастырь на берегу Днепра основал протоиерей Успенского собора Максим Перепелицын. Начиналось всё с богадельного дома для престарелых священников. Потом появился монастырь, а с ним и большой сад, виноградник, где возделывалась земля и выращивался скот. Монастырь был богат и плодороден.

Именно сюда пришли мужчина и две молоденькие барышни, похожие друг на друга, как две капли воды. Они спрашивали матушку-настоятельницу.

– Матушка-настоятельница в паломничестве по святым местам, – ответила им молодая монашка. – Если мы можем быть вам полезны, то прошу вас, обращайтесь.

– Нам бы узнать о событиях двадцатилетней давности, – несмело высказал свою просьбу мужчина.

Монашка подумала и ответила:

– Тогда вам стоит обратиться к матушке Ефросинье, она тогда была тут и знает многое.

Она провела их внутрь, туда, где находилась матушка Ефросинья.

– Нам бы хотелось узнать о давних событиях, – после приветствия начал объяснять Павел Иванович. – Нам сказали, что вы можете нам помочь.

– Слушаю вас, дети мои, – отозвалась немолодая монашка.

– Много лет назад в приют были отправлены две девочки-близнецы пятидневного возраста, – стала рассказывать Ольга. – Нам в приюте сообщили, что они были отправлены отсюда, из монастыря, рождены они женщиной, о которой нам известно только то, что её фамилия Полевикова. Мы бы хотели узнать поподробнее всё о ней. Какова её судьба, где она?

– Мы и есть те девочки-близнецы, – добавила Даша. – А это наш папа. Мы – семья Ксении Полевиковой. Мы хотим знать, что произошло тогда и почему мы оказались в приюте.

Монахиня внимательно смотрела на них. Да, она хорошо помнит то происшествие. Но почему они только сейчас пришли, где они были раньше?

– Я помню этот случай. Тогда мы рано утром обнаружили роженицу недалеко от наших ворот. Она пролежала под осенним проливным дождём целую ночь. У неё были тяжелые роды. Ночь под дождём добавила проблем, у неё началась инфлюэнца. Мы молились за неё днём и ночью, полагаясь на волю Господню. Был здесь и доктор. Он делал всё, что мог. Но она всё же умерла. Рождённых ею девочек мы передали в детский приют. Похоронена она здесь, у нас. И вот ещё что.

Монашка открыла ящичек стола и поискала там что-то. Она достала запечатанный конвертик, на котором было написано: «Ксения Полевикова». Павел Иванович, получив его, осторожно вскрыл конверт. На ладонь его выпало золотое обручальное кольцо. То самое, которое когда-то, вспоминая мужа, целовала Ксения, приговаривая: «Милый, милый Павлик»…

…Отец и две дочери разыскали заброшенную могилку, на которой стоял покосившийся крест и выцветшими буквами на табличке было написано: «Полевикова (Никитина) Ксения Александровна». Это всё, что она успела сообщить о себе.

– Надо могилку поправить, памятник поставить, – сказал Павел Иванович, вытирая слёзы. – Как только справимся, так и поедем с вами, девочки, домой, в Брусникино. Там вас уже ждут.

…Глядя вслед Полевиковым, молодая монашка осведомилась у матушки:

– Матушка Ефросинья, разрешите вас спросить? Почему вы не сказали им правду?

– Они не спросили, я не сказала, – ответила монахиня и тут же спохватилась: – а тебя это, между прочим, не касается. Иди, занимайся своими делами.

* * *

Памятник справили быстро. Павел Иванович собирался с дочками отбыть в своё имение. Но полицмейстер Зарубин напомнил ему, что они не могут уехать до окончания следствия.

– Так ищите же скорее своих воровок! При чём тут мои дочери? – негодовал Полевиков.

Глядя вслед уходящему Полевикову, Константин Филиппович сказал своим сотрудникам:

– Он до сих пор не понял, что с ним поедет только одна его дочь. А вторая пойдёт в тюрьму. Только вот кто из них поедет в родовое поместье Брусникино, а кто пойдёт по Владимирке – вот в этом и вопрос, на который мы все вместе ищем ответ.

* * *

Павел Иванович рассказывал своим доченькам, как всё замечательно в их родовом поместье в Брусникино. Какой там величественный лес, какая речка, какие грибы и ягоды там можно отведать, а какой там целительный воздух! Он не переставал расхваливать имение, рассказывая попутно, что они поедут через Нижний Новгород, а там он покажет им потрясающий нижегородский Кремль, а ещё – Молитовский мост, с которым связаны многие поверья и легенды нижегородцев. Когда-то они с Ксенией проезжали этот мост и он поведал ей легенды о молящихся здесь девушках, просящих заступничества Богородицы… А ещё он говорил им, что их там ждут их бабушка и дедушка Мария Васильевна и Иван Степанович.

– Мои родители всегда пеняли мне, что я не оставил после себя наследников. А у меня, оказывается, вот какие две дочери-красавицы выросли! Как они будут рады, когда увидят вас!

– Но мне надо продолжать учение! – сказала Оля. – Я не могу оставить занятия музыкой.

– Непременно будешь заниматься музыкой и вокалом. В Нижнем. Я всё устрою, будешь там учиться, а на выходные будешь приезжать к нам в Брусникино. А вот работать, чтобы прокормить себя, тебе больше не придётся.

Оля, смущаясь, сказала:

– А мы возьмём с собой папу… – и тут же поправилась: – Савелия Фомича?

– Всенепременно! Всенепременно возьмём его с собой! Он же вырастил мою красавицу-дочку, мы его не оставим одного.

Павел Иванович уже заботился о Савелии Фомиче. Тот перестал работать, выпивать тоже, и в красивом дорогом иностранном костюме, каких у него отродясь не бывало, с тросточкой прогуливался по Суворовской, знакомясь с дамами ради возможности поболтать о погоде и курсах валют на бирже.

К отъезду всё было готово. Можно было трогаться в путь. Но полиция не позволяла девушкам покидать пределы Херсонского уезда. Как мог Павел Иванович объяснить своим родителям, которые не могли дождаться приезда уже любимых внучек, причину их задержки? Не мог же он известить стариков Полевиковых, что одна из их новообретённых внучек – особо опасная государственная преступница.

* * *

Наконец-то! Новость пришла неожиданно. В то утро к полицмейстеру Зарубину зашёл его помощник Андрей Андреевич Стукалов и сообщил:

– Мой информатор известил меня о том, что в игорном доме сегодня ночью играла одна из наших сестричек. Она ставила на кон большие суммы. Играла по-крупному – проигрывала, выигрывала. Кутила в открытую. Она была в окружении нескольких мужчин, которые никому не давали приблизиться к ней. Покупала спиртное, громко смеялась. Вообщем, вела себя раскованно. Её спутники всячески поддерживали её. Как доложил наш информатор, по его мнению, это было демонстративно, напоказ. Все мужчины заведения сразу обратили на неё внимание. Среди ночи она ушла. Информатор не смог за ней проследить, он задержался на игре. Когда он вышел, то её уже и след простыл.

– Кто же это был из них? – поинтересовался Зарубин.

– А бес их разберёт, – отозвался Стукалов. – Они ведь похожи, как две капли воды.

– Те, кто с ней пришёл, её как-нибудь называли? – спросил полицмейстер. – По имени обращались к ней?

– Нет, он сказал, что как-то они её называли… кличкой какой-то… Шмара, вроде так.

– Найти её обязательно. И следить за ней!

– Задержать?

– Ни в коем случае! Наблюдать, следовать за нею неотступно и взять на краже. С подельниками, свидетелями, потерпевшими. Чтобы потом сестрицы друг на друга не сваливали.

«А, может, они обе в деле? – подумалось ненароком полицмейстеру. – Им удобно: одна свалит на другую, а та – на эту. И докажи потом что-нибудь».

Полицмейстер велел направить больше людей по заведениям, ведущим ночную жизнь. К тому же, агенты ходили по ресторанам и другим публичным местам, наблюдая за теми, кто тратит много денег. Само собой, снимки аферистки были у каждого сотрудника полиции.

– Надо по всему городу расставить силки для неё так, чтобы она сама угодила в ловушку, – распорядился он.

Зарубин срочно дал указание усилить наблюдение за девицами. Кроме того, он собрал ответственных за надзор за ними. Сообщив, что одна из них была ночью в игорном доме, он молча стал ждать, кто из коллег отрапортует ему, что его подопечная отсутствовала ночью дома. Но все молчали.

– Что вы молчите? Вы хотите сказать, что ваши подопечные никуда из дому ночью не отлучались?

– Так точно, Ваше Благородие. Ольга Погорелова не отлучалась.

– Ваше Благородие, Дарья Рубцова была дома всю ночь. Никто к ней не приходил.

– Это чёрт знает что такое! – кричал, выходя из себя, Зарубин. – Одна из них свободно разгуливает по городу, её видят наши горожане и только полицейские не знают, где девица провела ночь. Когда выясним, кто из них был в игорном доме, то тех, кто вёл за ней наблюдение и не знал об этом, уволю без выходного пособия! За халатность и невыполнение своих обязанностей! Смешнее всего будет, если окажется, что они обе заняты грабежами, а нас, как пацанов, обводят вокруг пальца! Тогда уволю всех! – и уже спокойнее добавил: – И сам уволюсь.

* * *

Павел Иванович Полевиков начинал своё утро в гостинице, как всегда, с чашки ароматного кофе. Вызвав горничную, он дал ей монетку и попросил принести ему свежую газету.

Смакуя крепкий кофе, Павел Иванович в домашнем халате читал газету «Юг». В разделах газеты всегда можно было найти хронику русской жизни и заграничные известия, новости науки, театра и музыки, фельетоны, новинки русской печати, срочные телеграммы о событиях в мире, корреспонденцию читателей и судебную хронику. Это издание он полюбил ещё в те времена, когда он служил здесь, в Херсоне. Теперь, спустя много лет, он с удовольствием переворачивал страницы газеты «Юг».

Вдруг он чуть не поперхнулся своим кофе. Его внимание привлекла полицейская хроника. «Как сообщил наш источник в полиции, сегодня ночью была арестована банда, долгое время державшая половину империи в страхе. Полиция взяла их при попытке ограбления ювелирной лавки Ефима Плоткина. Бандиты оказали вооружённое сопротивление, поэтому полиции пришлось применить оружие. Во главе захваченной банды оказалась одна из девиц-близнецов, которые давно были под подозрением у полиции. Какая именно из этих девиц оказалась в руках полиции, на момент подписания номера в печать выяснить не удалось. Надеемся, в следующем выпуске газеты мы сообщим нашим читателям имя аферистки».

Забыв о том, что он в халате, носках и тапочках, с сеточкой на голове Павел Иванович бросился в полицейское управление. Он бежал по улице, прохожие смотрели на него, как на полоумного, оглядывались ему вслед, качая головой: «Бедный человек! Наверное, жену с любовником застал!»

А у Полевикова в висках стучало: «Ольга или Дарья? Дарья или Ольга?» Совсем недавно став отцом двух взрослых дочерей, он полюбил сразу их обеих и ни одну не желал отдавать правосудию. Он даже не вполне верил в то, что его дочери могли быть воровками. Кто же из них? Кто вместо Брусникино поедет на каторгу в Сибирь? С кем из них, не успев насладиться общением, ему придётся расстаться? Он чувствовал свою вину в случившемся – ведь он, отец, должен был их воспитывать и это его родительская вина в том, что одна из его дочек стала преступницей. Неужели одна из дочерей его и Ксении пойдёт по Владимирке с кандалами на руках и ногах? Нет, ни одну из них он не согласен отдать! Они – его кровь и плоть, его дети, которых он давно мечтал иметь. Тем более что они не только его дети, но ещё и дети Ксении. Нет уж, не дождутся, он так просто своих дочек не отдаст! Не для того он их нашёл, чтобы кого-то из них у него тут же забрали! Да и родители его в Брусникино ждут двоих внучек, что он им скажет, как объяснит, куда вторая делась?

Запыхавшись, он вбежал в здание.

– Где она? Я хочу её видеть! – едва переводя дыхание, проговорил он.

На него смотрели, по меньшей мере, странно. Кого хочет видеть этот прибежавший в полицию мужчина в домашнем халате?

– Мне нужна арестованная сегодня ночью… – он тщательно искал слово, чтобы назвать её правильно. – Я хочу видеть свою дочь!

Вскоре он увидел в коридорах полицейского управления полицмейстера Зарубина.

– Ваше Благородие! Константин Филиппович! Помогите мне увидеть мою дочь! Я хочу знать, кого из них вы арестовали.

– Я тоже хотел бы это знать. Она не называет своего имени. Вы можете опознать её?

Павел Иванович не был вполне уверен, что сможет их отличить. Он совсем недавно узнал своих дочерей, поэтому мог их различить только тогда, когда они вдвоём рядом с ним. А если там одна…

– Давайте попробуем, – сказал он.

Его завели в маленькую комнатку, где на табурете сидела… кто из них – неизвестно, вообщем, одна из них. Она была в мужских брюках.

– О, глянь, какой субчик! Ты что, папаша, с карнавала? – рассмеялась «одна из них». – Где ты такой халат отхватил? Или сейчас это модно – мужикам по улице разгуливать в таком виде?

– Ты кто? – спросил он. – Даша или Оля?

«Одна из них» весело расхохоталась.

– Что это сегодня все пытаются угадать моё имя? Ну, продолжай, какие ты ещё имена знаешь? Неужели больше не знаешь?

Павел Иванович растерялся. Он думал, что дочь ждёт его помощи, его соучастия, а она хохочет и высмеивает его. Выходит, он не нужен? Зачем тогда он бежал сюда по улицам города в халате? Если к нему такое отношение, он не будет навязывать свою помощь. Он возьмёт вторую дочь и уедет в ней в Брусникино. А кто из них это будет? И кто сидит перед ним?

Полевиков уже ничего не понимал. Он только видел, что надобности в его соучастии нет. Он уже готов был уйти. Но прежде ему надо было узнать, какая из сестёр сидит на табурете в комнате для допросов.

* * *

Тем временем полицмейстер Зарубин, точно так же, как и Полевиков, так и не выяснив, кого из близнецов арестовали, решил послать за ними. Если одну из них приведут, то вторая автоматически окажется преступницей.

Вскоре привели Ольгу Погорелову. За ней долго не пришлось ходить – она рядом, в Херсоне. Её доставили, несмотря на её неудовольствие.

– Ясно, – сказал полицмейстер Зарубин. – Вы – Ольга Погорелова? Значит, в каталажке у нас сидит Дарья Рубцова.

– До каких пор меня будут беспокоить ваши люди? – строго спросила Оля.

– Отныне – больше никогда. Мы выяснили, что вы ни при чём, арестована ваша сестра, теперь мы займёмся ею. Долго она нас водила за нос, но мы в полной готовности. Поймали её на месте преступления. А вы занимайтесь своими делами, больше мы вас не потревожим. Идите спокойно домой.

– Но моя сестра тут, у вас? – воскликнула в ответ Ольга. – Это невозможно! Моя сестра не может быть воровкой!

– Вот именно, воровка! И не просто воровка, она бандитка, атаманша вооружённой банды, ограбившая сотни ювелиров по всей Российской империи! Теперь она надолго застряла у нас. Как бы не пожизненно.

– Я не верю в это! Даша – приличная, воспитанная девушка, очень совестливая. Ей совесть не позволит так поступать! – защищала Оля сестру.

– Вы просто её не знаете, – ответил ей Зарубин. – Вы знакомы с ней совсем недавно.

– Разрешите, Ваше Благородие? – вошёл один из сотрудников полиции. – Тут из Алешек приехал Никаноров.

– Пусть заходит, – распорядился Зарубин.

Когда тот вошёл, Константин Филиппович стал говорить:

– Вот, Фёдор Устинович, всё и решилось. Арестовали мы мошенницу. Отныне настанет покой для вас. Можете снимать наблюдение за Рубцовой, она у нас тут, в каталажке. Попалась рыбка в сети. Езжайте спокойно домой, операция по поимке аферистки завершена.

– Помилуйте, ваше Благородие! О ком вы говорите? Я привёз вам Дарью Рубцову, как вы и наказывали. Вот она здесь, со мной. – Он приоткрыл дверь и завёл в кабинет Дашу.

Полицмейстер Зарубин растерянно переводил взгляд с одной сестры на другую.

– А кто же у нас сидит в остроге?..

* * *

Зарубину сообщили, что арестованная отказывается говорить. Она не называла даже своего имени.

Тогда полицмейстер, не отпуская девиц по домам, скомандовал им:

– А ну-ка, барышни, пойдёмте, посмотрим, кто же мутил воду, кого же мы поймали – ловили-то вас, а поймали…

Войдя в тесную комнатку для допросов с близнецами, он молча смотрел на арестованную. Она же, увидев двух абсолютно одинаковых девушек и при этом абсолютно похожих на неё, замерла, потеряв дар речи.

Присутствовавшие при этом Зарубин, Полевиков и следователь Молоканов изумлённо смотрели на трёх совершенно схожих друг на друга девушек. Три копии, ничем не отличающиеся, смотрели друг на друга, удивляясь и удивляя окружающих. Более всего ошеломлён был Павел Иванович. Ещё одна дочь?!.

* * *

Полевиков вернулся в Перепелицинский монастырь. Он понимал, что тайну могут развеять только здесь. К его счастью, оказалось, что из паломничества вернулась матушка Доминика, настоятельница монастыря. Она давно жила на свете, практически всю жизнь провела здесь, в этом монастыре. Она должна была знать многое из того, что здесь происходило за все годы.

Он снова стал всё объяснять, рассказывать о Ксении, о недоразумении с братом, о дочках, рождённых в этом монастыре…

– Так случилось, что я лишь недавно нашёл двух своих дочерей. И вот сегодня я увидел третью девушку, такую же, как и мои дочки. Я хочу знать, что произошло тогда, в те дни, когда родились мои девочки.

– Да, было такое дело. Роженица очень тяжёлая была. Почти всё время была без сознания. Ненадолго лишь приходила в себя, успела только имя своё сказать. Мы все молились за неё, но Господь забрал её. Да, тогда родилась тройня – три девочки. К нам как раз прибыл доктор из Николаева с женой, они приехали сюда молиться, чтобы Господь послал им ребёночка. А когда он узнал, что у нас роженица требует помощи, конечно же, не отходил от неё. Девочки родились раньше срока, они были очень слабенькими. Доктор с супругой решили взять одну из них, самую крепкую – для остальных прогноз был неутешительный.

– И что дальше? – не терпелось Полевикову узнать о дальнейшем.

– А что дальше? Роженицу схоронили, одну девочку увезли в Николаев, других отправили в приют. Как сложилась их жизнь после – не знаю.

– А… а вы можете дать мне координаты этого доктора?

– Нет, что вы, сын мой! Это тайна.

– Поймите, мне это очень важно. Я отец, мне надо всё выяснить. Мои дети росли без меня, я, конечно, виноват, но я ничего не знал об их существовании. Мне теперь надо восстановить хронологию событий. А ещё надо разобраться, почему она оказалась в криминальной полиции.

Полевиков рассказал о своих дочерях матушке Доминике. Он говорил всё без утайки – как на исповеди.

– Вот я и хочу узнать, почему она выросла такой. Я ей отец и тот доктор – тоже отец ей. Мы поговорим с ним, как два родителя. Поймите, это очень важно и для меня, и, я думаю, для той семьи, и для каждой из моих дочек. В конце концов, мне надо знать, какое имя и какую фамилию она носит – в камере она отказывается называть своё имя.

– Вы обещаете мне, что не обратите во зло то, что я сделаю для вас? – спросила матушка Доминика.

– Не сойти мне с этого места, если я позволю себе подобное, – пообещал Павел Иванович.

– Хорошо, я вам дам адрес того доктора. Его фамилия Ладейников Алексей Кузьмич. Супругу зовут Вера Викентьевна.

* * *

Уже на следующий день Полевиков отправился в Николаев. В 8 утра туда шёл пассажирский поезд № 8. Посмотрев по расписанию, Павел Иванович понял, что надо все дела решить в Николаеве так, чтобы успеть на обратный поезд. Это был пассажирский поезд № 7 Николаев – Херсон, он отходил из Николаева в 4 часа 50 минут пополудни.

Пройдясь по вокзалу, рассмотрев саму станцию, он подумал о том, как быстро шагает прогресс: когда они с Ксенией много лет назад уезжали отсюда, железнодорожного сообщения в Херсоне ещё не было.

В пути он провёл два часа. Сердце билось в ожидании чего-то неведомого. А поезд ещё стоял на станции Копани – это был разъезд встречных поездов. Навстречу из Николаева шёл почтовый поезд № 3.

И вот он уже постучал в двери николаевской квартиры Ладейниковых. Дверь открыла сухощавая седая женщина.

– Простите, мне нужна Ладейникова Вера Викентьевна, – сказал он.

– Я Вера Викентьевна, – ответила она. – Вы по какому вопросу?

– Разрешите войти? Спасибо, – сказал он, войдя и сняв шляпу. – Я по поводу девочки, взятой вами девятнадцать лет назад из Перепелицинского монастыря…

– О нет! Только не это! – воскликнула хозяйка квартиры. – Мы давно вычеркнули её из своей жизни!

– Помилуйте, я хотел бы…

– Нет! Нет, я не хочу ничего о ней слышать! Мы через суд отменили наши родственные узы. Теперь она ни на что не может претендовать!

– Она и не претендует! Послушайте же меня! Я отец этой девочки. Я лишь недавно узнал о её существовании, впрочем, как о двух других моих девочках – так сложились обстоятельства. Я увидел её арестованной в полиции. И мне удалось раскопать то, что вы удочерили её после смерти матери. Расскажите же, что произошло, почему она стала на скользкий путь? Те две мои дочери – другие, с ними подобных проблем нет: одна певица, как и её мать, вторая преподаёт младшим девочкам чтение, письмо и арифметику. Я сам в отчаянии, помогите мне понять произошедшее.

Вера Викентьевна, немного успокоившись, стала рассказывать:

– Мы взяли самую крепкую девочку. Они трое родились раньше положенного срока, муж посмотрел их и сказал, что надежды мало, нужен очень хороший уход, чтобы они выжили. Единственная из них, кому он давал хороший прогноз, это была наша дочь. Когда их мать умерла, мы взяли девочку и увезли её в Николаев. Поначалу было всё хорошо. Она росла, радовала нас. Но постепенно мы стали замечать некоторые черты её характера, которые нас удручали. Например, когда она была ещё совсем маленькая, я кормила её с ложечки, а она, глядя на меня, переворачивала тарелку на пол. Или разбивала мою любимую вазу и смотрела на мою реакцию. Могла облить моё платье чем-нибудь и тоже любовалась, как я расстраиваюсь. Вот так и росла. Нет, поначалу мы её не ругали, считали, что она делает это нечаянно. Постепенно мы стали замечать, что у нас пропадают деньги. Потом поймали её на воровстве. И тогда она, уже не скрываясь, говорила, что возьмёт всё, что ей нужно. Стали пропадать и ценные вещи. Она их продавала кому-то и выручала за них деньги. Потом сама стала пропадать из дому. Уходила, потом появлялась через время. Знаю, что она играла на деньги в игорном доме. Мы решили с отцом сказать ей всю правду о её происхождении. И когда мы это сделали, она обвинила моего мужа, что он специально умертвил её мать, дабы взять её себе. После этого у мужа случился удар, он недолго полежал и скончался. Я выгнала её из дому и прокляла.

Полевиков молчал. Как он сожалел сейчас, что жизнь выбрала для него именно такой путь! Почему он не сам воспитывал своих детей? Ведь тогда он смог бы найти ключик к сердцу своей строптивой дочери и наставить её на путь истинный без проклятий.

– Простите, – произнесла Вера Викентьевна. – Я, кажется, наговорила лишнего. Но так случилось. Она нанесла мне самый сильный удар – погубила моего мужа, который и взял её в нашу семью. Я не могу ей этого спустить. А что она опять натворила, за что её взяли в тюрьму?

– Она с бандой сообщников грабила ювелиров. Вера Викентьевна, а почему вы не называете её по имени? Как её зовут?

– Её зовут Марина, – с трудом проговорила собеседница. – Марина Алексеевна Ладейникова. К сожалению, она носит фамилию и отчество моего мужа.

– Ничего, я могу избавить вас от этого и перевести её на своё имя.

– Ах, оставьте, это уже не имеет никакого значения! Мне всё равно. Главное, что по суду мы лишили её всех прав на наше имущество.

В это время в комнату вошёл подросток.

– Добрый день, – вежливо поздоровался он с гостем. – Мама, а когда мы будем обедать?

– Это мой сын Артемий, – представила его Вера Викентьевна. – Он родился, когда Марине было пять лет. Муж говорил, так бывает, когда долго нет детей, то усыновляют ребёнка, а потом может родиться свой. Что-то в организме происходит, какая-то перемена. Вот и я смогла иметь сына. Теперь спокойная старость мне обеспечена. Главное, чтобы Марина никогда больше не появлялась на нашем пути.

– Ради бога, простите меня за Марину. Ради Бога, простите, – Павел Иванович, прикладывая ладонь к сердцу, пятился к двери, – мне не пришлось самому её воспитывать, поэтому мне так неудобно перед вами, что она принесла вам много терзаний.

– До свидания, – попрощалась с ним Вера Викентьевна. И уже на прощание добавила: – Мы подняли её на ноги, а то, что она пошла не по той дорожке, уже не наша вина. Мы всё делали для неё.

* * *

Херсонская губернская тюрьма, или, как её ещё называют, Тюремный замок. Маленькое помещение для свиданий, наблюдатель-конвоир. Здесь отец и дочь впервые встретились глаза в глаза. Криминальный налёт, которым Марина бравировала, выставляя напоказ свою раскованность и непринуждённость, остался за дверями этой комнаты. Сейчас она тихо и просто говорила:

– Ладейниковы были хорошими родителями. Они хорошо ко мне относились. Они всё для меня делали. Но никогда, ни разу в жизни они меня не приласкали, не поцеловали. Мне очень хотелось услышать, что я у них единственная и неповторимая, что они без меня не смогут жить, что я – смысл их жизни. Но они, хоть меня никогда и не обижали, но и не проявляли родительской любви. А у меня в душе, где-то внутри рождалось что-то, непонятное мне самой. Я понимала, что поступаю нехорошо, но могла что-нибудь разбить или уронить тарелку на пол. Зачем? Не знаю. Наверное, мне хотелось услышать, что это не беда, главное, чтоб ты была у нас жива-здорова, а вещи мы заменим. Но мне никто никогда таких слов не говорил. А я хотела обратить их внимание на себя. Они как-то сдержанно ко мне относились. Меня это злило. Хорошими делами я не могла привлечь их внимание, они всё воспринимали, как должное. А вот на плохие поступки реагировали бурно. Когда брат появился, они стали своё внимание делить на двоих. Мне его и так не хватало, так и это отняли… Я стала воровать деньги, думала, родители задумаются, почему я это делаю. Я всего лишь хотела привлечь их внимание. Но это вызывало у них ярость. Они стали бороться со мной. А я в ответ – ещё больше. Я сама не знаю, откуда у меня эта злость и желание делать назло. Не слышите меня – получайте. И пошло – коса на камень. Я стала от обиды убегать из дому. Познакомилась с теми, кто меня понимал, кто хотел меня видеть такой, какая я есть, не переделывая меня. А им всегда нужны были деньги. Я узнала другую жизнь, которая мне понравилась – ведь меня оттуда не гнали и не осуждали. Мы вместе делали разные дела, это было интересно и стрёмно. Ещё у меня страсть появилась – игра. Это тоже требовало денег. А ещё я смотрела на других девушек и женщин, мне хотелось, как у них, иметь золотые украшения, колечки с бриллиантами. Родители мне ничего подобного не дарили. Ещё и заявили, что я им не родная дочь. Вообщем, отреклись от меня. Когда отец умер, мать меня прокляла. А я так рыдала, когда узнала о его смерти… Но она меня обвинила в его смерти и даже не сообщила мне, чтобы я не пришла на его похороны. Она в суд подала, чтоб официально оформить наше расставание с этой семьёй. Мне уже терять было нечего. Я пошла вразнос. Тем более что у меня там всё получалось – сколько я полицию за нос водила! Всех на уши поставила! Значит, на что-то я способна! Жаль, что мои способности не пригодились в семье, они сами толкнули меня на улицу. Ну, а то, что я играю и люблю золото и бриллианты – признаю, виновата. Но я сама всё это для себя добывала, мне никто ничего на золотом блюдечке не подносил. Пришлось применять все свои способности для добывания требуемого. Ты меня осуждаешь? – спросила Марина у Павла Ивановича.

Он долго думал. Потом ответил:

– Нет. Я узнаю в тебе моего брата. Он тоже был таким же. Бросался в крайности, играл, доставал деньги всеми ему доступными способами. Закончилось это для него плохо. И для нас всех – тоже. Именно из-за него сложилась вся эта ситуация, что мы только теперь встретились, а Ксения, ваша мать, уже не с нами… Это его наследственность. Да и отец Ксении, насколько мне известно, баловался картами и рулеткой. С этим бороться бессмысленно. Но, если бы ты росла со мной, с Ксенией, с сёстрами, мы, зная о такой опасности, попытались бы направить твою энергию в другое русло.

– Ну что ж, прости. Прости, что не оправдала твоих надежд, что не стала такой, как сёстры. Зато я всё равно – хоть в этом ремесле, но лучшая. Так что гордись, папаша! – К Марине вновь вернулись её обычный самоуверенный тон и уголовный флёр. Перед Павлом Ивановичем снова сидела та особо опасная преступница, которую ловила полиция всей Российской империи. Только лицо Марины напоминало ему о том, что это не его брат. По поступкам и наклонностям он видел перед собой своего брата Петра. Даже её грубоватый голос был, как у него.

Для Полевикова уже было понятно, что Марина – отрезанный ломоть. Она в руках правосудия. Он не может за неё бороться. У него есть Даша и Оля. Ему достаточно будет этих двоих. А Марина сама сделала свой выбор. А он, принимая её выбор, благословит её на дальний путь в кандалах по Владимирской дороге в Сибирь и поедет доживать свой век в кругу семьи в Брускникино.

…А ведь за Ксению он тоже не боролся и потерял её – самое дорогое, что у него было в жизни…

* * *

Последняя встреча на промозглом перроне. Сверху накрапывал дождик, туман стелился над землёй. Марину Ладейникову отправляли в столицу – её будут судить там. Она слишком много наследила по всей европейской части Российской империи. Поэтому именно туда стекаются все сведения об ограблениях, совершённых ею.

Марину привезли под конвоем, кандалы были на её ногах, цепи шли на руки, которые тоже были в оковах. Вооружённые солдаты охраняли её с двух сторон.

Павел Иванович, Даша и Оля пришли проститься с нею. Пассажиры, пришедшие к отходу поезда, с удивлением смотрели на трёх совершенно сходных друг с другом девушек. Нечасто такое увидишь.

Слов не было. Они смотрели друг на друга, и каждый думал о том, что они прожили не свою жизнь. Изначально им было на роду написано совсем другое. Обстоятельства изменили их судьбу. И, хотя у Марины всё складывалось лучше, чем у других сестёр, она выбрала иной путь. Она родилась здоровее, чем они, её первой взяли в семью, создали ей все условия – и всё это давало ей больше шансов выжить в этой жизни и добиться от неё желаемого. А Даше и Оле ещё пришлось бороться за выживание, за любящую семью, за место в этой жизни. И они смогли стать людьми, несмотря на то, что им пришлось самим пробивать себе дорогу.

Марина сама сделала свой криминальный выбор. Не голод и нищета толкнули её на этот путь, это был её осознанный выбор. Ей так нравилось жить. А если бы они жили одной семьёй с детства, может, всё сложилось бы иначе?..

И всё же, хоть они по разные стороны баррикад, они – сёстры. Их родила одна мать, у них одно обличье на троих.

– Если бы я знала, что вы у меня есть, я бы жила по-другому, – сказала с горечью Марина.

Даша обняла её на прощание.

– Прости, сестрёнка, за то, что мы свободно ходим по улицам, а ты – в цепях…

Оля тоже обняла Марину.

– До свидания, сестричка. Вот как произошла наша встреча… Прости нас…

Последним Марину обнял отец. Он тоже хотел много сказать дочери, но не смог. Спазмы душили его и перекрыли возможность говорить.

Конвоиры грубо толкнули Марину и повели её в вагон. Провожающие смотрели ей вслед…

Поезд тронулся и ушёл в Санкт-Петербург, увозя их недавно обретённую дочь и сестру…

* * *

Пришло время уезжать домой и им. Павел Иванович, Савелий Фомич, Даша и Оля вошли в подошедший вагон. Они удобно расположились в купе, заняли свои места и стали ждать отправления.

Пассажиры, не спеша, заполнили вагоны. Поезд был готов к отправке. Дежурный ударил в вокзальный колокольчик. Поезд медленно тронулся. Пейзаж за окном стал медленно уплывать назад. Савелий Фомич отставил в сторону тросточку и расстегнул пуговицы на пиджаке.

– Теперь можно и чаю заказать, – сказал он.

Павел Иванович позвал проводника и попросил принести чаю.

Состав, набрав ход, уже мчался по просторам Российской империи. Пассажиры поезда направлялись к месту назначения. А семья Полевиковых ехала в новую жизнь.

Content

Ирина Цветкова
Жребий судьбы

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5