Лилия Подгайская

ЛЮБОВЬ НА ВСЕ ВРЕМЕНА

Проносятся над Землёй годы и пролетают столетия, бушуют войны и ураганы, сменяют друг друга властители, но сердцами людей неизменно правит одна владычица – Её Величество ЛЮБОВЬ.

Последний дар любви

Британия

Лето 439 года

Когда последний римский легион покидал Британию, сердце красавицы Титмун было разбито. Из её жизни уходил навсегда единственный мужчина, который был ей нужен, нет, необходим для счастья. Он покорил её с первого взгляда, её, гордую красавицу Титмун, ради которой мужчины готовы были на всё – и свои, бритты, и пришельцы с юга, римляне. Но она отвергала всех, гордо отворачивая изящную золотоволосую головку, не желая дарить просителю даже взгляда. Она берегла себя, сама не зная для кого, поняла это лишь тогда, когда впервые увидела его.

Высокий, широкоплечий, мускулистый и при этом гибкий и подвижный, он сражался один на один с громадным бриттом, обладавшим, как все знали, несокрушимой силой. Бритт возвышался над своим соперником как гора, наносил разящие удары, от которых, казалось, нет спасения, но ему не хватало подвижности. А римлянин, лёгкий и подвижный, несмотря на немалую силу мышц, шутя, уходил из-под ударов, красиво двигаясь на своих длинных, стройных ногах, как будто танцевал изящный ритуальный танец войны. Выглянувшее из-за туч солнце отражалось в его блестящем шлеме, нагруднике и наколенниках, рассыпая вокруг слепящие искры.

Стоявшие кольцом вокруг них мужчины, как римляне, так и бритты, громко ревели, по заслугам оценивая каждый удачный выпад силача-бритта и каждый красивый уход из-под удара легконогого римлянина. Время от времени их мечи скрещивались с огромной силой, высекая искры и грозно звеня металлом. Но, несмотря на кажущуюся несокрушимость ударов бритта, римлянин каждый раз отбивал их недрогнувшей рукой, на которой бугрились мышцы. Потные тела блестели на солнце, но темп битвы не снижался, оба воина были полны решимости сражаться до победы.

Когда Титмун подошла к месту битвы, она была в самом разгаре. Легко раздвинув кольцо мужчин, окружавших ристалище, она оказалась в самом первом ряду зрителей и могла наслаждаться созерцанием мужской силы во всей её красе. И сразу же дрогнула сердцем, увидев стройное тело римлянина. Лицо его было скрыто шлемом, и девушка не могла увидеть его, но посадка головы, сильная шея, разворот широких плеч сразу же покорили её. Ей бы желать удачи своему, бритту, а она, вопреки здравому смыслу, ожидала победы римлянина. И тоже крикнула что-то подбадривающее, когда снова со звоном и искрами скрестились их мечи. Римлянин, отскочив от соперника, на мгновение оглянулся и пронзил её взглядом насквозь, как ей показалось. А потом с удвоенным рвением устремился на своего соперника, который начинал уже выдыхаться от такого резвого темпа. Победа досталась ему.

Римлянин, в знак победы, поднял над головой сжатую в кулак руку и снял шлем. И Титмун увидела впервые то, что будет теперь всю жизнь сниться ей, и на смертном одре будет стоять перед её глазами – его лицо. Молодое, загорелое лицо с правильными, немного резкими чертами и стального цвета глазами, сверкавшими не хуже его блестящего шлема. Тёмные, слипшиеся от пота, волосы красиво окаймляли это мужественное, полное внутренней силы и уверенности в себе лицо. Он окинул собравшихся взглядом победителя и встретился глазами с прекрасной незнакомкой, стоявшей в первом ряду. Поднял руку, призывая к тишине, и сильным низким голосом громко объявил:

– Свою победу в этом сражении я посвящаю прекрасной синеглазой незнакомке с золотыми волосами.

Рёв довольных мужских голосов поднялся над землёй – это был красивый жест. И в ту же минуту и она, и он поняли, что он одержал сегодня ещё одну очень важную победу – над её гордым неприступным сердцем. И когда вечером он нашёл её, она не стала отпираться, только просияла ему навстречу синими глазами и отдалась его сильным рукам, прижимавшим её бережно и нежно. В ту же ночь красавица Титмун уже принадлежала доблестному римскому легионеру по имени Ливий. А он назвал её Титанией. С этого дня расцвела их любовь, подобной которой не суждено было больше испытать ни одному из них. Это была такая любовь, что даётся людям очень редко, как бесценный дар, и соединяет сердца неразрывно и до последнего вздоха.

И вот теперь римляне навсегда покидают завоёванную ими Британию, и два слившихся в одно сердца должны расстаться. Тяжело, страшно, больно, но оба знали, что сделают то, чего требует от них судьба. У него там, в далёком Риме жена и двое детей, она навсегда привязана к этому зелёному острову. Прощаясь навеки, он надел ей на шею самое ценное, что у него было – знак своего рода. Она одарила его мощным защитным амулетом, который сняла со своей груди.

– В этом амулете заключена могучая сила, оберегающая от болезней, напасти и преждевременной смерти, – прошептала она, надевая на него свой дар, – и теперь он будет оберегать тебя, потому что твоя жизнь для меня драгоценнее всего на свете. Береги его и никогда не снимай, мой герой.

– Никогда, сердце моё, клянусь тебе, – так же тихо ответил любимый голос, – он всегда будет со мной, и, глядя, на него я буду видеть твои глаза. Ты же никогда не расставайся с моим родовым знаком, я оставляю его здесь вместе со своим сердцем.

– Да, любимый, он будет греть мне душу до конца жизни, напоминая о тебе. Только с последним вздохом я расстанусь с ним. И клянусь тебе, любовь моя, что никогда больше ни один мужчина не получит доступа к моему телу, никогда.

– Жестоко требовать такого от женщины. Но я, наверное, последний себялюбец, потому что твои слова наполняют меня невыразимым счастьем. Сам я такого обещать не могу, у меня есть обязательства по отношению к семье, но никогда, слышишь, любовь моя, никогда ни одна женщина не получит тепла моего сердца, только бездушный акт слияния, когда этого потребуют обстоятельства. Сердце же моё остаётся здесь, с тобой, и ты будешь чувствовать его тепло всегда, поверь. Как и я на любом расстоянии буду чувствовать тебя.

Они расстались, и сердца их долго кровоточили от той невидимой глазу раны, которую нанесло им прощание. Но в течение многих последующих лет они действительно чувствовали друг друга на расстоянии. И иногда ночью просыпались в один и тот же час от счастливого ощущения их близости, даря друг другу себя щедро и беззаветно. Несколько дней после такой сладкой ночи Ливий ходил сам не свой. Но долг перед семьёй он выполнял неукоснительно. Отдавал жене, когда она желала его, свою мужскую силу, но никогда не отдавал себя. Женщина чувствовала это, и осознание того, что желанный мужчина таит в сердце другую любовь, подтачивало её силы. Когда жены не стало, Ливий отдал причитающуюся ей дань памяти и наотрез отказался взять в дом другую женщину. Дети росли, взрослели, он щедро дарил им своё внимание, занимался делами, которые требовали его участия, но всё свободное время отдавал воспоминаниям о любимой женщине, оставленной далеко на севере, в зелёных холмах туманного острова. Прикасался к заветному амулету, прижимал его к губам и как будто чувствовал её рядом с собой. И был счастлив, когда приходила ночь их любовного слияния, ощутимого так ярко, как будто это действительно происходило в реальности.

А на далёком зелёном острове женщина, называемая теперь всеми Титанией, получила ещё один подарок от единственного в её жизни мужчины. Через полгода после его отбытия в свои южные края она родила сына, удивительно похожего на отца, только глаза у него со временем оказались материнскими – синими. Она назвала сына непривычным здесь именем – Титус и воспитывала его как воина. Мальчик вырос сильным и красивым. Глядя на него, Титания представляла рядом его отца. Они были очень похожи, хотя следы, оставленные временем на лице любимого, женщина удивительным образом чувствовала и как бы видела. Мальчик взрослел и набирал силу, что радовало сердце матери. Она нашла ему отличного учителя, способного обучить не только местным приёмам борьбы, но и тем, которыми пользовались римляне. Что ни говори, а воинами они были отменными. И много хорошего оставили после себя в Британии. Взять хотя бы прекрасные дороги, которых не знали бритты до римского вторжения. И крепости, которые теперь служили тем, кто остался на этой земле. И мать сумела вложить в сердце сына гордость за отца и любовь к нему. Свои воинские победы юный Титус посвящал красавице матери и в сердце своём отцу – такому, каким он видел его со слов матери. Но она так ярко, так красочно говорила ему об отце, что юноша, казалось, воочию видел его перед собой. Кроме того, с улыбкой говорила мать, ему достаточно просто посмотреть в спокойную гладкую воду, чтобы увидеть там облик отца.

Как и обещала когда-то любимому в час разлуки, Титания так и не позволила ни одному мужчине больше даже коснуться себя. Время от времени она собирала в себе данные ей от природы силы и по ночам как бы переносилась в объятия своего единственного и незаменимого мужчины. И наступала сладостная ночь любви. Она знала, что за каждую такую ночь платит годами жизни, но это не останавливало её. Если бы её могучий амулет был с ней, всё было бы проще. Но он теперь оберегал жизнь того, кто был женщине дороже всех на свете. И она ни разу не пожалела ни о том, что отдала амулет любимому, ни о том, что платит столь высокую цену за возможность ощутимо, почти реально побыть в его объятиях. Ливий был самым главным, самым необходимым человеком в её судьбе, и саму свою жизнь она подарила ему.

Когда Титусу исполнилось двадцать лет, и он набрал полную силу, Титания в последний раз отдалась любви со своим далёким возлюбленным и поняла, что жизнь её пришла к концу. Нет, она была всё так же прекрасна, как и два десятилетия назад, разве что взгляд стал более глубоким и мудрым, но жизненные силы её исчерпались. Тогда она призвала к себе своего сына и велела ему собираться в дальнюю дорогу.

– Ты должен преодолеть все трудности пути, мой мальчик, – сказала она, и в глазах её горел огонь веры в то, что она говорила, – и найти в далёком Риме своего отца. Ты, конечно, узнаешь его, а он узнает тебя, я уверена. Но для верности ты покажешь ему вот это.

Женщина сняла со своей груди знак рода Ливия и надела серебряную цепь на шею сына, рядом с заветным амулетом, который раздобыла для него и который даётся человеку только однажды в жизни. Надёжный защитный амулет будет хранить в пути и в жизни её сына, а серебряный знак рода откроет ему дорогу в иную жизнь, рядом с отцом. Потому что ей самой остаётся всего лишь несколько дней земной жизни. И она ни о чём не жалела, хотела только, чтобы сын ушёл поскорее и не видел её мёртвой. В его памяти она желала остаться навсегда живой, молодой и красивой.

– Поспеши, сын мой, пока не пришли холода, и можно преодолеть путь по земле и по воде, – добавила она, глядя на него ласковым, любящим взглядом, – и скажи своему отцу, когда встретишь его, такие слова.

Она задумалась на мгновение и тихо добавила, глядя уже куда-то в пространство, невидимое и недоступное сыну:

– Моя мать Титания велела передать тебе, отец, слова: «Это последний мой дар тебе, любимый».

Юноша с тревогой посмотрел на мать.

– А ты, мама, – спросил тихо, – ты как будешь жить здесь одна?

– За меня не беспокойся, мальчик мой, – ответила спокойно, – у меня всё хорошо, и я счастлива. Запомни это навсегда. Я счастлива, что именно так прожила свою жизнь. Я счастлива, что встретила и полюбила такого замечательного мужчину, как твой отец. И я счастлива, что вырастила такого прекрасного сына, как ты, Титус. Я горжусь тобой, мой мальчик. И с радостью отправляю тебя к отцу. Уверена, вам будет хорошо вместе. А меня просто помни, помни всегда, сынок.

Тронутый этими словами Титус поцеловал руку матери и стал собираться в дальний путь. Когда он отбыл, напутствуемый добрыми пожеланиями матери, Титания долго сидела без движений, отдавая последние силы вдогонку своему сыну, чтобы облегчить ему путь, а потом пошла и тихо легла на циновку, чувствуя приближение конца. Через несколько часов она испустила последний вздох. А на далёком юге в этот момент больно дрогнуло сердце у Ливия, и ему показалось, что на землю опустился холод, и он никогда уже не сможет согреться.

Сильный и смелый, Титус сумел преодолеть все трудности на пути к далёкому Риму и спустя несколько месяцев предстал перед глазами потрясённого отца. Тот понятия не имел о его существовании, но сразу всё понял, когда увидел перед собой своего двойника, такого, каким он был в далёкие молодые годы. А сын снял с шеи знак рода и протянул его на раскрытой ладони отцу, глядя на него восхищёнными глазами. И сказал слова, которые велела передать мать. «Это последний мой дар тебе, любимый». Сердце Ливия болезненно сжалось. Это могло значить только одно – его любимой женщины уже нет среди живых. Она дарила ему свою любовь всю жизнь, даже на расстоянии, а теперь прислала к нему их сына. Что может быть драгоценнее этого дара!?

Ливий шагнул вперёд и обнял неожиданно обретённого сына, скрывая слёзы, закипевшие на глазах.

– Приветствую тебя, сын мой, – сказал, немного успокоившись и взяв себя в руки, – я рад тебя видеть и готов принять в свой дом. Но это ты оставь у себя, как знак того, что я принимаю тебя своим сыном и наследником.

Он снова надел на шею сына знак рода и увидел на груди его амулет, похожий на тот, что уже много лет оберегал его самого.

– Это мама, – сказал Титус, перехватив его взгляд, – она уже давно надела его на меня, чтобы оберечь от боли и преждевременной смерти. Она всегда любила меня и даже гордилась мною, так она сама сказала. И она всегда любила тебя, отец. Об этом не надо было говорить. Просто глаза её, когда она вспоминала о тебе, горели таким светом, что больно было смотреть. Она научила меня любить тебя и гордиться тобой. И отправила меня к тебе, когда стала терять силы. Я не говорил ей, что вижу это, и выполнил её волю. Но сердцем я чувствую, что её уже нет среди нас. Она хотела, чтобы я помнил её молодой, сильной и красивой, я это понимаю. И я навсегда сохраню в сердце её образ, до самого своего смертного часа буду помнить женщину, которая дала мне жизнь, и которую я не просто люблю, она свет моей души.

– Да, сынок, всё так, – ответил тронутый его словами отец, – она всегда, с самой первой встречи любила меня и отдала себя в этой любви целиком, без остатка. И она, конечно же, очень любила тебя, я чувствую это. Её любовь исходит от тебя видимым только мне светом. И – да, сын мой, я тоже чувствую, что её уже больше нет среди живых. Мне больно думать об этом, потому что в ней была вся моя жизнь, моё сердце осталось с ней, когда я вынужден был уехать из Британии. Но теперь у меня есть ты – её последний дар мне. И мы вместе будем помнить и любить её, сколько живём, сынок.

Ливий действительно с радостью принял своего британского сына в свою жизнь, отдал ему всё своё внимание, вложил много сил, чтобы научить его всему тому, что знал сам. Старший сын от законной жены был, к сожалению, совсем не таким, как хотелось бы отцу, вёл распутный образ жизни и два года назад глупо погиб в случайной драке. Дочь была замужем и жила далеко от отца, да и она никогда не была близка его сердцу. И вот теперь он обрёл сына, с которым его связывали искренняя любовь и полное взаимопонимание, и ещё любовь к одной и той же женщине, оставшейся в сердцах обоих навсегда.

Ливий приложил немало усилий к тому, чтобы продвинуть сына по военной стезе. Он признал его своим наследником, и это открыло молодому человеку дорогу в жизни. Спустя несколько лет в прославленном легионе, где служил когда-то сам Ливий, появился новый талантливый военачальник, носивший имя Титус Ливий. Он покрыл себя воинской славой, не в одном сражении одержав блестящую победу. Его знали, им гордились. И конечно, безгранично гордился успехами сына счастливый отец. Он и умер на руках Титуса. И последние его слова, когда сын приподнял его, чтобы облегчить дыхание, были:

– Титания, любовь моя, сердце моё, я иду к тебе. А наш сын пусть живёт в здравии и в славе.

Уже затуманивающимися глазами он посмотрел в синие глаза сына, так похожие на её глаза, улыбнулся деревенеющими губами, вздохнул, и его не стало. Сын, едва сдерживая слёзы, закрыл стальные глаза отца, не потерявшие своего блеска до последней минуты, и поклялся себе все оставшиеся годы жизни быть достойным сыном этого замечательного человека и удивительной женщины, которую он нежно называл мамой.

Любовь и ненависть

Англия, Шропшир

Зима 1142 года

Вот уже пять лет между королём Стефаном и его кузиной, императрицей Матильдой, шла ожесточённая борьба за английский трон. И фортуна, как дама непостоянная, подносила победный кубок к губам то одного, то другого из соперников, но не давала испить и глотка пьянящего нектара победы. Этой зимой Стефан уже готов был торжествовать над кузиной, когда ему удалось взять её в кольцо, всё теснее сжимавшееся вокруг замка, где она нашла защиту. Но, увы, непонятно каким чудом императрица выбралась из осаждённого Оксфорда, ускользнув в Уоллингфорд под защиту брата, после чего замок открыл ворота королю. Стефан был вне себя. Подумать только – псу под хвост пять трудных военных лет, и всё надо начинать сначала. Первым желанием взбешённого короля было разрушить и сжечь злополучный замок со всеми его защитниками. Но в памяти всплыла кровавая расправа, учинённая им когда-то в Шрусбери, и рука не поднялась повторить такое.

А в странноприимном доме аббатства Святых Петра и Павла в предместье Шрусбери вот уже больше двух месяцев приходил в себя после полученных в сражениях ранений молодой рыцарь сэр Ланселот Вайверс. Монахи-бенедик-тинцы приложили немало сил, чтобы выходить его, когда в начале зимы он упал с коня у ворот их обители. Сейчас рыцарь уже ходил, прихрамывая, по территории аббатства, и хотя был ещё слаб и бледен, порывался чем-то помочь своим спасителям. Зима эта выдалась на редкость снежной. Первый снег выпал ещё в декабре, а потом всё сыпал и сыпал. И теперь аббатство оказалось отрезанным от внешнего мира. Для раненого это не имело большого значения – он всё равно не мог уйти отсюда раньше весны, когда восстановит силы. Так сказал брат лекарь, а его приходилось слушать, поскольку именно ему рыцарь был обязан жизнью. В первые дни после того, как сэр Ланселот попал в аббатство, брат лекарь не отходил от него и даже ночевал здесь же, в маленькой комнатке лазарета. Потом на помощь ему пришли брат Рун и брат Хэл, по очереди дежурившие у постели раненого. А когда рыцарь стал подниматься, наконец, на ноги, к нему частенько начал захаживать брат Ранульф, в ведении которого был скрипторий аббатства и хранящиеся здесь книги. Брат Ранульф, стараясь отвлечь раненого от боли в повреждённой ноге, которая заживала медленно, рассказывал ему интереснейшие истории, которые почерпнул из вверенных ему книг, да и из собственного жизненного опыта. Попав в аббатство уже зрелым человеком, и приняв постриг по велению сердца, брат Ранульф не забыл, однако, того, с чем столкнула его жизнь. И много интересного поведал молодому рыцарю, слушавшему его с большим вниманием. В долгие зимние вечера, когда за окнами завывала метель, и было очень тоскливо на душе, двое мужчин говорили о жизни, всё больше сближаясь между собой и находя много общего в своих воззрениях и оценках событий. В один из таких вечеров рыцарь решился поведать брату Ранульфу историю своей жизни, полную драматизма и сердечной боли.

История эта началась пятнадцать лет назад и не была чем-то необычным. Но каждому человеку своя боль больнее всего, и сердце кровоточит после незаслуженных обид, нанесённых жестокой рукой. А дело было, как выяснилось, в конце концов, при сопоставлении всех собранных от участников этой драмы фактов, так.

Только-только барон Арчибальд де Плеси отбыл из своего замка Гельсик в крестовый поход против сарацин, чтобы могучей рукой способствовать освобождению Иерусалима от неверных, как ко двору его прибыл проситель. Сын одного из самых верных и надёжных вассалов барона, Росселина Вайверса, приехал с намерением получить под рукой сюзерена необходимые военные навыки и завершить своё образование. Услышав об этом, баронесса Клотильда вознамерилась отправить просителя восвояси, сославшись на отсутствие своего супруга и господина. Но, увидев прибывшего молодого человека, переменила своё решение и приняла его весьма любезно.

Восемнадцатилетний Ланселот Вайверс был очень хорош собой. Высокий, стройный и гибкий, как молодой тополёк, он обещал вскоре обрести силу и стать подобным могучему дубу в расцвете жизни. Светлые, как зрелые пшеничные колосья, волосы красивыми волнами обрамляли чуть удлинённое лицо с прямым носом и великолепно очерченными чувственными губами. А глаза! Своей чистой голубизной они могли поспорить с летним небом. Баронесса почувствовала, как всю её охватывает непреодолимое горячее желание прижаться к этому молодому телу, приникнуть к нежным губам и раствориться в голубизне глаз.

Клотильда де Плеси была исключительно красивой женщиной, несмотря на то, что молодость её была давно уже позади. Тёмные кудри женщины оставались густыми и блестящими, а чёрные, как ночь, глаза сверкали живо и молодо. Прямая стройная фигура сохранила девичью гибкость. Ни один мужчина не мог остаться равнодушным к притягательной красоте баронессы, хотя её двадцатитрёхлетний сын давно уже управлял своим манором, а пятнадцатилетняя дочь была на выданье.

Баронесса ласково улыбнулась юноше и сказала, что рада приветствовать его в своём замке и надеется проявить себя гостеприимной хозяйкой. Молодой человек улыбнулся в ответ, сверкнув белыми зубами, и, наклонившись, поцеловал изящную ручку, от чего сладострастная дрожь пробежала по телу женщины. А голос его прозвучал небесной музыкой, когда им были произнесены вежливые слова благодарности. Так молодой Ланселот водворился в замке барона де Плеси.

Пролетела весна с её молодой зеленью и цветущими садами. Пришло лето, и под жаркими лучами солнца нега разливалась в воздухе, и тело баронессы таяло, растворялось в ней. Но ничего не изменилось в её отношениях с молодым Вайверсом. Он как будто не замечал её призывных взглядов, не видел зовущей страсти полураскрытых влажных губ. Он был вежлив и почтителен с ней, но не более того. А она сходила с ума, видя его крепкую обнажённую грудь и сильные, бугрящиеся мышцами руки, когда он тренировался в бое на мечах с воинами её мужа, охраняющими замок. В такие минуты она замирала у окна своей комнаты, выходящего как раз на поле для ристалища, и могучее желание сотрясало её тело, а любовные соки истекали мускусно пахнущей лавой. Тяжелы были ночи после такого зрелища – баронесса металась по кровати, изнывая от неутолённого желания, и сон не шёл к ней. Она могла бы удовлетворить свою страсть с кем-то их молодых пригожих мужчин, коих в замке было немало, но упрямо хотела только его, этого молодого Аполлона, не желавшего замечать её тяги к нему.

И как-то в конце лета леди Клотильда решилась открыто призвать молодого мужчину в свои горячие объятия. Но, глядя в его небесно-голубые глаза, увидела в них лишь смущение. А голос, на модуляции которого откликалась каждая клеточка её тела, произнёс слова, которые ударили в грудь как лезвие ножа:

– Я глубоко уважаю и почитаю вас, миледи, как почитал бы мать, которой лишён. Но я всем сердцем полюбил вашу дочь Хельвенну, и она любит меня. Я как раз намеревался просить у вас её руки. Надеюсь, что барон де Плеси, вернувшись из Святой Земли, согласится с этим. Моё положение наследника отца открывает мне дорогу в круг самых приближённых дворян моего сюзерена.

Леди Клотильда на какое-то время потеряла дар речи, но быстро пришла в себя и ощутила, как в душе её всепоглощающая любовь к этому молодому наглецу, отвергшему её так просто, так легко, мгновенно превратилась в такую же жгучую ненависть. Она улыбнулась холодно и насмешливо:

– А вот этого не будет никогда, мой юный друг. Наша дочь уже давно сговорена. А вам придётся покинуть этот замок завтра же утром, с первыми лучами солнца и никогда, слышите, никогда более не появляться здесь. Вы посмели нарушить покой моей невинной дочери, это недопустимый проступок, и я не желаю вас больше видеть.

– Но, миледи… – попытался умолить её молодой человек.

– Никаких «но», юноша, – жёстко прервала она, – завтра с рассветом и ни минутой позже.

Ланселот вежливо поклонился хозяйке замка и вышел. Как он и опасался, увидеться с Хельвенной ему не позволили. Но, пользуясь хорошими отношениями с капитаном замковой стражи, он упросил его передать любимой записку, которая, как выяснилось позднее, попала в руки девушки только через пять дней, когда судьба её уже была решена. Записка была короткой:

«Твоя мать разлучает нас, любимая, изгнав меня из замка твоего отца. Она против нашей любви. Я уезжаю в дальние края, но обязательно вернусь к тебе, потому что жизнь без тебя для меня невозможна.

Навсегда твой Ланселот»

Рано утром следующего дня юноша покинул замок Гельсик. А в середине дня баронесса призвала к себе дочь и завела с ней разговор, потрясший несчастную девушку.

– Я узнала пренеприятную вещь, дочь моя, – начала она, глядя на девушку испытующим взглядом, – наш юный друг Ланселот Вайверс спешно покинул замок, чтобы избежать скандала, который ему грозил.

Губы баронессы презрительно скривились.

– О каком скандале речь, матушка? – взволнованно и даже испуганно спросила побледневшая до синевы девушка.

– Как, ты разве не слышала? – удивилась в свою очередь леди Клотильда. – Этот красавчик совратил дочь мельника юную Вульфгет. А потом отказался от неё. Но бедная девушка была уже в тягости от него и с горя утопилась в мельничной запруде.

Тут баронесса не солгала – трагическая гибель дочери мельника действительно имела место два дня назад, и это пришлось весьма кстати.

Баронесса помолчала немного и добавила жёстко:

– Хорошо, что для нас он остался чужим человеком. А с виду такой приличный и воспитанный юноша.

Хельвенна была совершенно уничтожена словами матери. В её больших светло-карих глазах стояли слёзы, руки нервно сжимались.

– Я не верю в это. И… Разве он не просил у вас моей руки, матушка? – спросила, пересилив себя.

– Нет, дочь. А что, должен был? – баронесса посмотрела на девушку тревожно.

– Обещал, матушка, – дочь поникла головой. – Мы ведь любим друг друга, и я тоже…

– Что ты? Что тоже? – вскричала леди Клотильда уже безо всякого притворства, схватила дочь за плечи и встряхнула её. – Что? Говори!

– Я тоже в тягости, – почти неслышно прошептала Хельвенна и отчаянно разрыдалась.

Баронесса вскочила на ноги и заметалась по комнате, словно раненый зверь. Её женской гордости был нанесён жестокий удар. Пока она пыталась заманить этого молодого красавца в свою постель, он совратил её дочь и сделал ей ребёнка. Подумать только, её соперница – родная дочь. Да эта девчонка мизинца её не стоит. Но он предпочёл эту глупую гусыню. И кому предпочёл? Ей, баронессе Клотильде, у ног которой склонялись все самые красивые мужчины округи.

Ненависть, жгучая чёрная ненависть вскипела в сердце женщины – к нему, жестокосердному красавцу, не откликнувшемуся на её призыв, и к ней, посмевшей стать на дороге у родной матери. Она отомстит за себя. О! Она жестоко отомстит. Но пока следует изображать любящую мать, желающую помочь своему попавшему в беду ребёнку.

– Твои слова нанесли рану моему сердцу, дочь, – сказала с болью в голосе. – Как пережить позор? Надо очень быстро найти выход из этого затруднительного положения, чтобы спасти твою репутацию и честь семьи. Мне даже подумать страшно, что скажут на это твой отец и твой брат.

Баронесса задумалась ненадолго, потом вскинула голову.

– О! Нашла! – глаза её радостно заблестели. – Лорд Эдрик из Равенскейля уже несколько раз заговаривал со мной о своих брачных планах. Сейчас же пошлю к нему гонца.

– Нет, матушка, – вдруг твёрдо заявила дочь, – этого не будет. Я люблю Ланселота и верю, что он любит меня. Он вернётся, матушка, вот увидите. И ни за кого другого я замуж не пойду, так и знайте. Делайте со мной, что хотите, но я своего решения не изменю.

Леди Клотильда была поражена. Откуда у этой пигалицы такая сила духа? И откуда такая вера в его любовь? Вслух она ничего не сказала, только покачала головой. А потом, как бы сочувствуя дочери, погладила её по голове и мягко добавила:

– Ты очень взволнована, девочка моя. Надо успокоиться и всё обдумать. Ты ведь не хочешь навсегда покрыть позором своё имя? И о нас подумай, твой брат этого не перенесёт – ты же знаешь, как требователен он к вопросам чести семьи. Отдохни, милая, а потом станем решать, что делать.

Расстроенная дочь ушла к себе в комнату, где дала волю слезам, теряясь в догадках, что произошло на самом деле. Она не могла поверить, что её любимый мог поступить подобным образом, связавшись с девушкой из деревни. Но его нет – и это факт, с которым не поспоришь. На следующий день она попросила няню узнать, действительно ли Ланселот уехал из замка. И няня принесла ответ, что рано утром, буквально на рассвете прошлого дня, её возлюбленный забрал своего коня и пожитки и покинул замок, попрощавшись с воинами охраны, но никому ничего не объяснив. Загадка, разгадать которую Хельвенна была не в силах. Не могла понять, как он мог уехать, ничего не сказав ей.

А баронесса, расставшись с дочерью, тут же потребовала принадлежности для письма и написала лорду Эдрику, что, подумав, решила отдать за него дочь, которая как раз вошла в женскую силу и может стать ему отличной женой и рачительной хозяйкой в поместье. И, не теряя времени, отправила в Равенскейль гонца. Сделав это, она довольно улыбнулась. Вот и славно. Лорд Эдрик настолько стар, что вряд ли доставит удовольствие в постели ненавистной дочери. Так ей и надо! Помешала матери насладиться счастьем с молодым возлюбленным, пусть и сама сидит ни с чем. И очень хорошо, что поместье жениха находится далеко, на самом севере Стаффордшира. Видеть Хельвенну возле себя баронесса не хотела, та живо напоминала ей о первом в её жизни любовном поражении, и простить это было невозможно.

Несколько дней Хельвенна провела в слезах и отчаянии, а потом получила записку, которую оставил ей Ланселот. Прочтя её, в первую минуту задохнулась от счастья – он по-прежнему любит её и предан ей. Но потом глубоко задумалась. Как же теперь быть? Ланселот ведь не знает, что она ждёт ребёнка от него. Он обещает вернуться, но когда? И что сейчас делать ей? За лорда Эдрика она, конечно же, не пойдёт. Мало того, что ей не люб никто, кроме Ланселота, так этот лорд ещё и стар, так что годится ей даже не в отцы, а в деды. Смешно! И непонятно, что так разозлило её мать, что она отослала молодого челоанка, к которому, казалось, относилась всегда очень хорошо. Девушка думала обо всём этом, но ничего не приходило в голову. Оставалось ждать.

Так прошло три недели. Ничего не происходило. Мать больше не разговаривала с ней о замужестве, и девушка успокоилась. И вдруг, как гром среди ясного неба, известие. В замке появился незнакомый воин, который рассказал, что корабль, на котором несколько английских дворян отправлялись на континент, затонул в проливе, когда поднялась сильная буря. Никто не спасся. Ланселот Вайверс был на этом корабле. И сейчас ему, Хендрику, приходится разносить близким погибших эту печальную весть. По дороге в Вайверс, к старому Росселину, он решил заехать сюда, в Гельсик, так как знал, что молодой Ланселот провёл здесь несколько месяцев.

Услышав такие новости, Хельвенна потеряла сознание и несколько дней была без памяти. Потом пришла в себя, но изменилась до неузнаваемости. Ей всё стало безразлично, и она позволила матери устроить её брак со старым лордом Эдриком. Тот в полном смысле слова утирал слюни, глядя на свою невесту. А потом увёз её в своё поместье, где буквально замучил старческой бессильной любовью. Но девушке было всё равно, она, казалось, не чувствовала ничего и была безответна. Лорд поначалу довольствовался этим. Но потом, когда молодая жена родила здоровенькую девочку и немного пришла в себя, недовольный муж для начала побил провинившуюся жену, а потом поставил ей условие – он признаёт своим родившегося ребёнка, но взамен этого жена теперь будет всячески ублажать его. И для бедной Хельвенны началась тяжёлая жизнь. По нескольку часов в день она должна была ласкать и целовать тело своего престарелого супруга, а он нежился и постанывал под её ласками, подставляя местечки, особо нуждающиеся в нежных руках и тёплых губах. А если жена недостаточно хорошо ублажала его, он просто бил её, оттаскивая за волосы, и заставлял начинать всё сначала. Сластолюбивый старец хотел получить своё сполна. Для молодой жены это каждый раз было мучением.

Между тем, Ланселот Вайверс, отправившись добывать себе воинскую славу, благополучно перебрался через пролив и оказался на материке. Пробовал свою силу на службе у Бретонского герцога, потом перебрался к герцогу Бургундскому. Именно там ему удалось-таки снискать славу и заслужить рыцарские шпоры. Это, как ему казалось, поможет получить в жёны любимую девушку. На все эти военные игры у него ушло около трёх лет. И вот, наконец, сэр Ланселот смог вернуться в родные края. Не заезжая в отцовское поместье, он первым делом наведался в замок Гельсик, где его ожидали печальные известия.

Узнав, что молодой Ланселот обрёл статус рыцаря, леди Клотильда не смогла отказать себе в удовольствии увидеть его и сказать прямо в его голубые глаза то, что считала нужным для удовлетворения своего чувства мести.

Но, увидев его, едва не изменила своим первоначальным планам. Молодой рыцарь оказался удивительно хорош, намного лучше, чем был прежде. Он возмужал и окреп, стал шире в плечах, от всей его мощной фигуры веяло силой и мужской уверенностью. Нежное прежде лицо обветрилось и загорело, отчего голубые глаза казались ещё ярче. Черты лица приобрели чёткость и даже некоторую резкость. Выглядел он очень мужественно и привлекательно.

Баронесса вздохнула в ответ на его поклон.

– Приветствую вас в своём замке, сэр Ланселот. К сожалению, моего супруга по-прежнему нет дома, но я рада сказать вам, что вы желанный гость в этом доме. Забудем старое. Вы можете оставаться в Гельсике так долго, как только пожелаете.

– Увы, миледи, – ответил на её вежливые слова гость, и она услышала, что голос его тоже стал более низким и мужественным, – я спешу в Вайверс, чтобы скорее повидать батюшку. К вам я заехал с единственной целью встретиться с Хельвенной и повторно попросить её руки. Я полагаю, что породниться с рыцарем, имеющим знаки отличия и награды, как боевые, так и на турнирах, не стыдно даже вашему семейству.

Баронесса сделала расстроенное лицо и сказала со всем сочувствием, какое только смогла изобразить:

– Мне больно говорить вам об этом, сэр рыцарь, но моя дочь очень болезненно отреагировала на ваш отъезд. Злые языки связали ваше исчезновение из Гельсика, с самоубийством дочери мельника, которая утопилась. Говорили, что её свела в могилу несчастная любовь. Якобы вы совратили её, а потом бросили. Хельвенна ведь девушка гордая, вы знаете об этом. Услышав такое, она пожелала принять предложение лорда Эдрика и уехала с ним в его поместье, родила ему хорошенькую девочку. Насколько я знаю, моя дочь очень счастлива в браке.

Услышав такие слова, молодой рыцарь потемнел лицом, в глазах его плеснулась боль, что доставило большую радость злобной баронессе. Наконец-то она отплатила ему достойным образом. Пусть теперь он узнает, что такое боль и отчаяние от сознания, что тебя отвергли.

– Благодарю вас за добрый приём, миледи, – через силу произнёс сэр Ланселот, взяв себя в руки. – Мне пора ехать.

Он ещё раз поклонился хозяйке и быстро вышел из зала. Через несколько минут перестук копыт коня сказал ей, что гость отбыл. На минуту сердце сжалось от ощущения потери, но баронесса не позволила себе лишних сантиментов. Она улыбнулась сама себе улыбкой победительницы и сказала, что славно наказала обоих и теперь довольна.

Навестив отца, сэр Ланселот опять отправился в далёкие края, чтобы в сражениях и на ристалищах забыть женщину, которая занимала так много места в его сердце. Справиться с этой задачей не получилось. Как ни занимали его воинские события, как ни ласкали другие женщины пригожего рыцаря, когда он оставался один, перед глазами всплывал образ любимой, и сердце щемило болью и печалью. Так прошло ещё семь лет. Вернувшись, наконец, на родину, сэр Ланселот успел как раз к смертному одру своего отца. Поцеловав в последний раз отцовскую руку, и получив его благословение на управление Вайверсом, рыцарь намеревался отдать все свои силы родному поместью. Однако как раз в это время разгорелась война между королём Стефаном и претендующей на английский трон императрицей Матильдой. И рыцарю пришлось снова участвовать в военных действиях на стороне короля, поскольку такова была позиция его сюзерена, молодого барона Эрвина де Плеси. Уже пять долгих лет с короткими интервалами продолжалось это нескончаемое противостояние. Этой зимой они, наконец, заперли своенравную Матильду в Оксфордском замке и готовы были праздновать победу, однако императрица ускользнула от них. Король со своим братом-епископом отправился в Винчестер праздновать Рождество, а рыцарь с небольшим отрядом повернул на север, направляясь в свои края. Уже на подступах к Шрусбери они столкнулись с большим отрядом воинов-мародёров, каких немало развелось во время этой войны. Схватка была горячей, но перевес оказался на стороне разбойных воинов. Люди рыцаря спасались, кто как мог. Сэр Ланселот был несколько раз ранен и спасся только благодаря своему коню. Тот вынес его из сражения и потом, когда потерявший сознание хозяин, чудом удержавшийся в седле, перестал им управлять, сам потихоньку пришёл к воротам обители в Форгейте. Ну а остальное брат Ранульф знает даже лучше, чем сам рыцарь.

Изливая, наконец, боль своего сердца монаху, сумевшему завоевать его доверие, рыцарь, разумеется, говорил лишь то, что знал сам. Ведь каждый из трёх участников драмы видел её со своей стороны.

– А знаешь, друг Ланселот, я, кажется, могу рассказать кое-что об этом деле, неведомое тебе, – заявил неожиданно брат Ранульф. – Пока ты ездил по свету да воевал, я был на месте и, как всегда, держал глаза и уши открытыми.

Сэр Ланселот весь обратился в слух, напряжённо глядя на своего спасителя загоревшимися глазами. И брат Ранульф не заставил его долго ждать, поведав то, что узнал совершенно неожиданно для себя и, как оказалось, весьма кстати. Вот ведь как причудливо распоряжается иногда Небо судьбами человеческими.

Два с половиной года назад брат Ранульф получил от настоятеля своего аббатства поручение отвезти несколько книг в только что построенный женский монастырь их ордена в небольшой деревеньке Фарвелл, на севере графства, немного в стороне от дороги на Личфилд. Попав впервые в эти безлюдные заброшенные места, ещё не оправившиеся после грозной расправы, которую учинил здесь много лет назад Великий Вильгельм в наказание за бесконечные бунты и восстания, монах сбился с дороги, что было совсем неудивительно. Местность была пустынной и малопривлекательной. Людей видно не было, но тут и там попадались то развалины прежних хозяйств, наполовину заросшие травой и ежевикой, то полусгнившие останки какой-то мельницы, постепенно погружавшиеся в воду запруды. Деревень же было совсем мало, и отстояли они друг от друга на большие расстояния. Не имея у кого спросить дорогу, брат Ранульф двигался, подчиняясь какому-то внутреннему чутью, и выбрался, наконец, к большому поместью. Здесь, к его огромному удивлению, появлению его обрадовались и сразу повели в дом. Дело в том, что их госпожа, хозяйка поместья, умирает, и некому принять у неё исповедь. Бенедиктинский монах явился как нельзя более кстати. Его провели в покои хозяйки, и он увидел на ложе бледную измождённую женщину, лицо которой ещё сохранило следы необыкновенной красоты. Большие чёрные глаза женщины смотрели тревожно. Она немного успокоилась, когда брат Ранульф сказал, что останется с ней, сколько потребуется, и выполнит свой долг по отношению к болящей.

– Я не болящая, брат монах, я умираю, – сказала женщина тихим, но достаточно твёрдым голосом, – и хочу перед смертью снять тяжкий груз с души и очиститься. А грехи мои велики…

И женщина поведала брату-бенедиктинцу свою историю, часть которой уже известна рыцарю, поскольку это была леди Клотильда, баронесса де Плеси. После тех событий, о которых рассказал сэр Ланселот, прошло немного времени, и в замок прибыло известие о том, что барон Арчибальд де Плеси сложил голову в Святой Земле, под самым Иерусалимом, будучи зарублен кривой саблей сарацина. Титул и власть перешли к его сыну – Эрвину де Плеси. Естественно, Эрвин из своего поместья перебрался в замок, а мать отправил туда, где жил сам. Его жена, леди Уитан ни за что не согласилась бы жить в одном доме с матерью мужа – она не любила и даже боялась эту властную жестокую женщину. Муж уважил свою супругу, которую любил и почитал как мать своих детей, и с лёгким сердцем отправил матушку в далёкое поместье, тем более, что никогда не был к ней привязан и не испытывал на себе материнской любви.

Попав после большого многолюдного замка в это захолустное поместье, баронесса затосковала. Она развлекала себя верховой ездой по окрестностям, даже пыталась охотиться, но скоро охладела к этим занятиям. Она хотела бы получить в свою постель молодого сильного любовника, но выбор был очень невелик, и те несколько мужчин, которых она попробовала, не впечатлили её совершенно. И тут судьба сжалилась над бедной женщиной. В её поместье забрёл совершенно случайно бродячий музыкант, очень видный из себя и пригожий молодой мужчина. Весь вечер он развлекал хозяйку игрой на лютне и нежными песнями, которые пел красивым сильным голосом. Продолжение последовало в опочивальне баронессы, где бродячий музыкант показал чудеса мужской доблести, ублажая истосковавшуюся по любви женщину чуть ли не полночи. Баронесса осталась очень довольна гостем и предложила ему пожить в поместье, на что молодой мужчина с радостью согласился. Он провёл рядом с баронессой почти полгода, а потом внезапно исчез так же неожиданно, как и появился. Баронесса пришла в отчаяние – вначале от постылого уже одиночества, а потом от болезни, которая начала её донимать. У неё болело всё тело, не было сил, пропал аппетит. Но самое страшное заключалось в том, что по всему телу стали открываться болезненные язвы, которые очень плохо заживали. Так длилось около года, и вот теперь она лежит на смертном одре, теряя силы и стремительно приближаясь к концу. И, отходя в мир иной, поведала пришлому монаху обо всех своих грехах, коих было немало, в том числе и о том, как сознательно разлучила свою дочь с любящим её юношей, навсегда лишив надежды на счастье и её, и его. На последних минутах жизни женщина раскаялась в содеянном, но, увы, изменить что-либо было уже невозможно.

Брат Ранульф сам закрыл потускневшие чёрные глаза и отпел баронессу, а после её похорон двинулся дальше, испросив путь к женской обители. Оказалось, что он забрал слишком далеко на восток, и надо немного вернуться и двигаться на север, к границе со Стаффордширом. Так он и сделал и к вечеру следующего дня стоял уже перед воротами монастыря. Всё здесь было новым – и церковь, и жилые постройки, и даже высокий забор, окружающий обитель. Мать Урсула приветливо встретила брата-бенедиктинца, с радостью приняла дары от Шрусберийского аббатства и поведала гостю о создании своего монастыря. Он возник здесь по воле епископа де Клинтона из Ковентри, который отдал созданию женской обители много энергии и сил. И теперь у них прекрасное место для жизни и молитв, пусть и в глуши. Но жизнь постепенно возвращается в эти места, и люди уже находят дорогу к их церкви. Некоторые дворяне помогают монастырю. Особенно часто приезжает к ним леди Хельвенна, поместье которой находится неподалёку. Она проводит в монастыре много времени, иногда приезжает вместе со своей четырнадцатилетней дочерью, очень милой и послушной девушкой по имени Мирабелла. Леди Хельвенна не раз говорила, что с радостью осталась бы в монастыре навсегда, но не может покинуть дочь. Приходится ждать, пока не выдаст её замуж. Но леди не желает принуждать свою дочь, а та не спешит связать свою жизнь с мужчиной. Да и молода ещё. Но сердце её свободно, и девушка даже не помышляет о любви.

Заночевав как-то в обители по случаю налетевшей непогоды, леди Хельвенна поведала матери Урсуле, что сама прожила несчастную жизнь, будучи разлучена с тем, кого любила, и силой выдана замуж за старого лорда, который даже не был к ней добр. Единственное благодеяние, которое он для неё сделал – это то, что он признал своей дочь, родившуюся от другого человека. Но жить с ним было очень трудно. Он был до болезненности сластолюбив и к тому же излишне эгоистичен, признавал только свои желания и свои удовольствия. А когда умер, то оказалось, что поместье он завещал своему племяннику, сыну его младшей сестры, оставив жену практически без ничего. Леди Хельвенне пришлось вернуться к брату, который жил уже в замке Гельсик, и просить у него милости. Брат сжалился над ней и племянницей и поселил их в самом маленьком своём поместье Элинис, почти на границе со Стаффордширом, и как раз недалеко от строящегося монастыря.

Вот как случается иногда в жизни, заключил брат Ранульф свой рассказ. Что происходит сейчас в поместье Элинис он, разумеется, не слышал, но это легко узнать, не так ли?

Монах с улыбкой наблюдал, как оживают глаза его друга по мере повествования и как загорелись они желанием немедленно отправиться в путь. Однако рыцарю пришлось смирить своё нетерпение. Весна была уже близка, и брат лекарь обещал выпустить своего пациента, как только потеплеет, при условии, что он вернёт себе силы и возможность передвигаться верхом. Теперь же сэр Ланселот заручился поддержкой брата Ранульфа и его обещанием сопроводить друга до поместья Элинис, взяв от настоятеля очередное поручение для монастыря в Фарвелле. И рыцарь принялся усердно восстанавливать свои физические силы. Его вдохновляла надежда на встречу с любимой женщиной, которую он так и не смог забыть за все прошедшие годы.

В путь тронулись весной, когда сошёл снег и подсохли дороги. Вокруг уже робко зеленела трава, на деревьях и кустарниках распускались почки. Солнце светило ярко и весело, вселяя надежду на близкое счастье. Весной всегда легче, чем в зимнее ненастье, верится в хорошее.

Поправивший своё здоровье и почти восстановивший физические силы рыцарь горячо поблагодарил братьев-бенедиктинцев и оставил им щедрое пожертвование на их монастырь. С лёгким сердцем отправился он в путь, надеясь и веря в удачу. Дорога была уже хорошо известна брату Ранульфу, поэтому продвигались без задержек и вскоре приблизились к женской обители. Монах с удовольствием отмечал, что за прошедшие годы жизнь действительно начала возвращаться в эти края, и поселений стало больше. На лугах с первой травой уже пасся скот. На дорогах попадались люди. Это не могло не радовать.

А вот и деревенька Фарвелл, главным украшением которой является большой крепкий монастырь. Путники приблизились к воротам, и их приветствовала привратница, а вскоре появилась и сама настоятельница. Мать Урсула сразу узнала брата Ранульфа и приветливо ему улыбнулась. Монах представил ей сэра Ланселота Вайверса как хозяина поместья неподалёку от монастыря, всего около двух дней пути, и поведал, что рыцарь давно не был в своих землях, так как вынужден был принимать участие в военных операциях короля. Коротко упомянув о тяжёлом ранении рыцаря, приковавшем его к постели на несколько месяцев, брат Ранульф, не рискуя более испытывать терпение своего спутника, спросил мать-настоятельницу о леди Хельвенне. Он увидел, как напряглось лицо рыцаря, как жадно вглядывался он в глаза матушки Урсулы, пытаясь прочесть в них ответ раньше, чем он прозвучит. И как с облегчением перевёл дух, когда матушка ответила, что всё в порядке в её поместье Элинис, а сама леди недавно была здесь, привозила очередное вспомоществование монастырю, благочестивая женщина. Её дочь всё ещё не замужем, чем уже тревожит мать.

Брат Ранульф видел нетерпение в глазах рыцаря, однако должен был сдержать его. Уже вечерело, и неразумно было двигаться дальше, на ночь глядя. Поэтому он попросил приюта для них обоих с тем, чтобы утром отправиться в дальнейший путь. Рыцарю пришлось смирить себя. Однако уснуть в эту ночь он не мог. Волнение не давало, казалось, дышать, не только что спать. Пятнадцать долгих лет мечтал он об этой встрече, и вот она близка. Как-то встретит его любимая? Узнает ли? Захочет ли говорить с ним? Или, поверив злобным наветам, навсегда вычеркнула его из своего сердца? Ответы на все вопросы он получит только завтра, но до него надо дожить. Ночь, казалось, длилась бесконечно. Небо было чёрным, звёздным, и никакого просвета не появлялось на горизонте. Когда робкий свет занимающегося дня заглянул в окно комнаты странноприимного дома, где ночевали путники, вконец измученного рыцаря, наконец, сморил сон. Брат Ранульф не стал будить его, он понимал, какие муки неизвестности терзали его спутника.

Когда рассвело полностью, путники, легко позавтракав в трапезной, отправились в путь. Дорога была не слишком далёкой, и они преодолели её легко. Вот и поместье – небольшое, скромное, но ухоженное. Оставив рыцаря у ворот, брат Ранульф прошёл во двор и попросил встреченного дворового человека передать хозяйке, что к ней прибыл бенедиктинский монах.

Через несколько минут леди Хельвенна вышла ему навстречу. Глаза её смотрели с удивлением – что может быть нужно в её поместье этому незнакомому монаху со строгим лицом? А он с интересом рассматривал женщину, забравшую в плен сердце его друга. Она была достаточно высока ростом, но стройная и гибкая. Лицо красивое, но бледное и печальное. Изящные руки нервно сжимали платочек.

– Приветствую вас, миледи, – начал монах, – вы не знаете меня, но я много слышал о вас от человека, которого вы хорошо знали много лет назад. Судьба разлучила вас, но он вас не забыл и жаждет видеть.

– Где он? – перебила его женщина, побледнев ещё больше, но сияя сразу ожившими глазами. – Он здоров? Как мне увидеть его?

– Он здесь, миледи, – и монах сделал знак кому-то, стоявшему вдали.

Высокий мужчина двинулся по дорожке по направлению к дому, его глаза были прикованы к стоящей неподвижно хозяйке поместья, которая даже под страхом смерти не могла бы сделать и шага, буквально парализованная неожиданностью. Увидев свет, горящий в её глазах, мужчина пошёл быстрее и как раз успел поддержать покачнувшуюся Хельвенну, которая без сил упала ему на грудь. Через несколько мгновений она подняла голову и посмотрела близко в его лицо, такое знакомое и такое чужое, изменившееся за прошедшие годы.

– Ланселот, – прошептали бледные губы, – это ты ли? Ты пришёл ко мне? Как ты меня нашёл?

Рыцарь улыбнулся и склонился к ней, закрыв поцелуем рой вопросов, которые рвались ему навстречу. Все ответы потом. А сейчас только это сказочное, волшебное ощущение близости с любимой, о которой грезил долгих пятнадцать лет. Брат Ранульф скромно отвернулся и пошёл к воротам усадьбы, где они оставили коней. Долго пришлось ему ждать у ворот, пока те двое не пришли в себя. Почувствовав нежную руку на своём плече, он обернулся и встретил сияющий взгляд сразу помолодевшей женщины, которая выглядела теперь настоящей красавицей.

– Милости прошу в дом, брат монах, – проговорила она. – Коней сейчас заберут. А вы самый желанный гость в этом доме, сегодня и всегда.

Брат Ранульф двинулся за хозяйкой к дому и у самого порога увидел своего друга, который сжимал в объятиях высокую девушку, удивительно похожую на мать, но с небесно-голубыми глазами.

– Это моя дочь Мирабелла, друг мой, – проговорил рыцарь, сияя счастливыми глазами. – Представляешь? Я даже не мечтал об этом. Спасибо тебе! Я в огромном долгу перед тобой за то, что ты привёл меня сюда.

– Не будем говорить о долге, друг Ланселот, – ответил монах. – Что бы было на этой земле, если бы люди не помогали друг другу? Я счастлив, что смог оказать тебе услугу.

А дальше всё завертелось как в колесе. Был послан гонец к барону Эрвину де Плеси в замок Гельсик. Гонец передал барону послание, в котором рыцарь, коротко описав обстоятельства, просил разрешения сюзерена жениться на его сестре, вдове лорда Эдрика. Ожидать ответа долго не пришлось, вместе с гонцом прибыл сам барон. Он был рад устроить судьбу своей сестры, тем более что хорошо знал рыцаря Ланселота Вайверса, прославившегося многими победами и слывшего доблестным воином. Только один вопрос волновал его, и он этот вопрос задал:

– Согласен ли ты, доблестный рыцарь, женившись на моей сестре, взять на себя заботу также и о её дочери, моей племяннице?

– С радостью сделаю это, мой господин, – заверил его сэр Ланселот, пряча улыбку. Барону совсем ни к чему было узнавать о былых прегрешениях его сестры.

Свадьба состоялась. Леди Хельвенна с дочерью перебралась в Вайверс, поместье своего супруга. Брат Ранульф сопроводил их туда и с большим удовольствием убедился, что его друг владеет богатым имением, содержащимся в отменном порядке даже в отсутствие хозяина. История, которой он был свидетелем и в которой даже принял участие, завершилась благополучно. Но сколько лет потеряли два любящих человека, сколько боли претерпели в разлуке! И всё по вине жестокой, эгоистичной, сластолюбивой женщины, которая осознала свою вину и раскаялась только на смертном одре. «Поистине велика милость твоя, Господи, что дал ты соединиться опять двум сердцам, разлученным человеческой злобой!» – подумал монах и истово перекрестился.

Рыцарь Ланселот Вайверс и леди Хельвенна прожили в счастливом браке много лет. Они благополучно выдали замуж свою дочь и успели порадоваться внукам. Сэру Ланселоту, жестоко пострадавшему в последнем его сражении, не довелось больше воевать. Но и сама война за власть в стране прекратилась спустя несколько лет, и на престол взошёл молодой король Генрих, давший, наконец, мир уставшей стране, а людям возможность растить детей и возрождать измученную сражениями землю.

Война, долг и любовь

Англия, Стаффордшир

Март 1461 года

В многострадальной Англии опять полыхал огонь войны. На этот раз Йорки встали против Ланкастеров не на жизнь, а на смерть. Преобладающие в силе войска молодого короля Эдуарда Йорка, недавно надевшего корону Англии, насильственно снятую с головы Генриха Шестого, неуклонно преследовали силы противника, оттесняя свергнутого короля с его окружением всё дальше на север.

Ситуация в стране, и правда, была хуже некуда. Генрих Ланкастер всегда был слабым королём, а в последние годы его стали выбивать из строя приступы безумия, длящиеся иногда по нескольку месяцев. Если бы его возводили на трон взрослым, когда все его слабости были уже ясно видны, никто бы не допустил этого. Но так вышло, что Генрих получил корону отца в совсем юном возрасте и, как ни странно, сумел удержать её на своей голове почти сорок лет. Став взрослым, он женился на Маргарите Анжуйской – молодой, умной и очень честолюбивой женщине. Она родила мужу наследника, принца Эдуарда, и практически взяла власть из рук слабовольного и неспособного управлять страной мужа. Объединившись со своим главным сторонником Эдмундом Бофором, герцогом Сомерсетом, королева практически полностью сосредоточила в своих руках всю полноту власти. Это, разумеется, было не по душе английским лордам – ещё бы, женщина, да ещё француженка. Кому такое понравится?

Активное противостояние началось шесть лет назад. Ближайшим после принца Эдуарда наследником короля Генриха был герцог Йоркский, ставший лордом-протектором, имеющим право управлять страной от имени короля. Королева не могла с этим смириться. Между войсками противостоящих сторон произошло сражение при Сент-Олбансе, в ходе которого был убит герцог Сомерсет. На некоторое время наступило затишье, но вскоре короля Генриха захватили в плен в Нортумбрии и силой вынудили признать своим наследником герцога Йоркского, лишив тем самым законных прав его сына Эдуарда Плантагенета. Тогда королева Маргарита собрала войска, выступила против йоркистов и одержала победу в битве под Уэйкфилдом, в которой погиб сам герцог Йоркский. Вскоре королева освободила из плена своего несчастного супруга, одержав ещё одну победу, уже при Сент-Олбансе, и всё, казалось бы, встало на свои места. Но ненадолго. Этой же зимой в Лондоне старший сын и наследник герцога Йоркского был коронован под именем Эдуарда Четвёртого, что формально смещало с трона Генриха Плантагенета. Новый король стал ожесточённо преследовать свергнутого Ланкастера с целью лишить жизни и его, и юного Эдуарда, которому к тому времени было уже восемь лет. Королева упорно сопротивлялась, и всё же им приходилось отступать, продвигаясь всё дальше к шотландской границе. Маргарита надеялась получить помощь от своей кузины, королевы Шотландии.

Пришёл март, но зима, казалось, и не думала уступать свои права. Было холодно, по ночам сильно подмораживало, одна за другой прошли несколько метелей. Люди стали сомневаться, придёт ли вообще когда-нибудь весна, пока о ней можно было только мечтать. Тяжело было и беглецам, и преследователям.

Рыцарь Герберт Смайли быстро продвигался на север, догоняя основные силы йоркистов. Ему пришлось ненадолго задержаться в Ковентри, выполняя поручение своего лорда. У рыцаря был внушительный отряд их двух с половиной десятков сильных, хорошо вооружённых воинов – не каждый мелкопоместный дворянин мог привести с собой такую силу. Правда, один из его воинов, молодой Пол Бертон, был ранен, и его, по-хорошему, следовало бы отправить домой. Но тогда ему пришлось бы давать сопровождение, а терять силы рыцарь не хотел – впереди, и это было ясно всем, ожидалось последнее решающее сражение, и каждый человек был на счету.

Только-только миновав Стаффорд и взяв немного на восток, люди рыцаря увидели справа от дороги зарево огромного пожара, а, подъехав немного ближе, услышали сильный шум и поняли, что здесь происходит то, чего не одобряет молодой король – ни к чему превращать свою землю в выжженную пустыню, если собираешься управлять этой страной. Но некоторые лорды рассуждали иначе и давали волю своим людям убивать и грабить всех подряд. Когда подъехали совсем близко, открылась ужасающая картина полного разорения большого поместья. Здесь было много воинов. Часть из них тащила со двора скотину и лошадей, а позади них уже пылали во всю хозяйственные постройки. Большим факелом занялся господский дом, привольно раскинувшийся посередине большого двора. По двору металась перепуганная челядь и прятавшиеся в господском поместье селяне, а за ними гонялись вооружённые до зубов воины, лихо рубившие большими мечами тех, кого удалось догнать. Стоял дикий шум, кричали люди, ржали перепуганные лошади, мычали коровы, трещали рушившиеся под силой огня строения.

Рыцарь Смайли понял, что они опоздали, и предотвратить бездумное уничтожение большого поместья уже не смогут. Он собирался, было, повернуть коня и двинуться в дальнейший путь, как вдруг краем глаза заметил движение справа от себя. Повернувшись, увидел малопривлекательную картину. Два дюжих воина, размахивая мечами, преследовали молодую женщину. Она металась из стороны в сторону, ища спасения, и придерживала руками уже довольно большой живот. Не раздумывая ни минуты, рыцарь соскочил с коня, бросив поводья ехавшему рядом Полу, и, выхватив меч, бросился наперерез озверевшим мужчинам. Он только успел перехватить за руку бежавшую женщину и резким движением задвинуть её себе за спину, как оказался лицом к лицу с вошедшими в охотничий азарт чужими воинами. Один из них сгоряча уже поднял меч, но другой успел остановить его руку – перед ними был рыцарь, и с этим нельзя было не считаться. Кроме того, позади рыцаря собирались его воины, и их было много.

– Прекратите это безобразие сейчас же, – грозно рыкнул рыцарь, – забирайте своих людей и убирайтесь отсюда. Мы не воюем с мирным населением и женщинами. Такова воля короля.

– Но эта девка жена барона, – угрюмо возразил более воинственный из двух преследователей, – она сторонница Ланкастеров, и ни к чему оставлять её в живых.

– Она женщина, которая готовится стать матерью, – строго возразил рыцарь, – и этого достаточно, чтобы сохранить ей жизнь. И если не хочешь неприятностей для себя, то лучше убирайся поживее.

Солдаты, ворча, двинулись прочь со двора, пряча в ножны окровавленные мечи. Воевать больше было не с кем. Весь двор усеивали тела убитых людей, среди которых были старики, женщины и дети – здесь не щадили никого.

Повернувшись к спасённой женщине, рыцарь встретил перепуганный взгляд огромных синих глаз.

– Не бойтесь, леди, всё уже позади, вас никто больше не тронет, – успокаивающе произнёс он.

– Но мой дом, – с отчаянием прошептала она, – его больше нет. Моего мужа и всех наших людей убили. Куда же я теперь пойду?

– У вас есть родные, близкие, наконец, просто хорошо знакомые люди где-то поблизости?

– Здесь в Англии никого, – был тихий ответ, и большие прозрачные слёзы потекли по бледным до синевы щекам.

Рыцарь думал недолго. Потом тряхнул головой и, сняв с себя большой тёплый плащ, укутал им плечи женщины. Бросить её вот так на морозе в сожжённом дотла поместье он не мог, просто не мог, и всё.

– Я надеюсь, вы сможете ехать верхом, леди, – он взглянул на женщину и уловил согласный кивок головы, – значит, поедете с двумя моими воинами в моё поместье. Это далеко отсюда, дня четыре пути, но всё лучше, чем оставаться на пепелище.

Рыцарь повернулся к своим воинам и отдал распоряжение:

– Ты, Джайлз, возьмёшь своего раненного сына и эту женщину и отправишься с ними в Вобсбери. Будь очень осторожен и обходи большие города. Хотя полоса военных действий сдвинулась на север, всё же, как видишь, ещё можно наткнуться на всякое. Так что осторожность не помешает. И возьми одну из запасных лошадей – хорошо, что мы тогда прихватили двух. Да, дома скажешь мистрис Кэт, чтобы приняла эту леди как мою гостью и позаботилась о ней.

Пожилой воин согласно кивнул головой и отправился выполнять поручение господина. А рыцарь ещё раз повернулся к спасённой им женщине и снова встретил взгляд синих глаз, в которых сквозь страх и отчаяние пробивался мягкий свет.

– У меня нет слов, чтобы выразить мою благодарность, сэр, – проговорила она, – вы спасли жизнь мне и моему ребёнку.

Она попыталась поцеловать рыцарю руку, но он не позволил. Только слегка улыбнулся и, уже готовясь в дальнейший путь, на ходу пожелал им спокойной дороги. Задерживаться дольше он не мог.

Ещё минута, и отряд на рысях унёсся в заснеженную даль. Напавшие на чужое владение воины уже тоже скрылись с глаз. Надо было покидать разорённое поместье, где не осталось ничего, кроме почерневших головешек, кое-где ещё вспыхивающих красными огоньками, и горы трупов во дворе.

– Мы ничего уже не можем сделать для них, леди, – сказал старший из воинов, – даже похоронить их у нас недостанет сил. Пол ранен, у него совсем не действует левая рука. А впереди у нас долгий и, боюсь, нелёгкий путь. Надо ехать, пока ещё светло, и отыскать место для ночлега.

Мужчина говорил спокойным, даже строгим голосом, но глаза его смотрели с сочувствием. Пол откровенно жалел женщину – она лишилась всего, оставшись только в том, что было на ней. Хорошо хоть успела выскочить на улицу. Под сочувственными взглядами своих сопровождающих женщина в последний раз окинула печальными глазами то, что осталось от её дома, и двинулась к приготовленной для неё лошади. Джайлз помог ей сесть в седло, крепче укутал в оставленный рыцарем плащ и повёл лошадь к воротам.

– Спасибо, Джайлз, – тихо сказала женщина. – А я леди Ингрид Уотсон, бывшая баронесса Вонворд.

Больше она на покинутое поместье не обернулась ни разу. Твёрдо взяла в руки поводья и устремила взгляд вперёд. В её жизни началась новая полоса. В который уже раз. Впереди был неблизкий путь, и женщина была полна решимости этот путь преодолеть, чего бы ей это ни стоило, чтобы спасти себя и своё дитя. Увидев выражение глаз леди, Джайлз удовлетворённо хмыкнул – с ней трудностей не будет.

Немалое расстояние до Вобсбери, что неподалёку от Нориджа, они преодолели за четыре с половиной дня и без особых трудностей. Им повезло с местами для ночлега. Еду тоже удавалось добывать, пусть немного и самую простую, но силы поддержать можно. Леди Ингрид тяжело давалась дорога, но она держалась изо всех сил. И только когда, уже попав в Вобсбери, Джайлз сдал гостью с рук и на руки мистрис Кэт, молодая женщина пошатнулась и, не удержи её сильная рука экономки, упала бы. Силы её были исчерпаны полностью.

Добрая экономка призвала на помощь одну из служанок, проворную и мягкую характером Сьюзи, и велела ей взять на себя заботу о новоприбывшей леди. Вдвоём они провели молодую женщину в отведённую ей комнату, помогли раздеться и уложили в кровать, тщательно укутав тёплым одеялом, – руки и ноги бедняжки были холодны как лёд. Потом Сьюзи отправилась на кухню, чтобы принести леди немного горячего бульона, а мистрис Кэт спустилась в зал, чтобы узнать у прибывших мужчин последние новости о хозяине и о том, что происходит в стране. Ну и, конечно, очень любопытно было услышать, что это за леди и почему она прибыла в их поместье.

Услышав подробный рассказ Джайлза, дополненный взволнованными восклицаниями Пола, экономка пришла в ужас.

– Бедная леди, бедное дитя, – жалостливо прошептала она. – Сама ещё ребёнок, а уже дитя под сердцем носит, и такое несчастье пережила. Хвала Всевышнему, наш хозяин имеет всё же доброе сердце. Господь зачтёт ему этот праведный поступок, когда придёт его смертный час.

Женщина набожно перекрестилась и принялась думать о том, что может сделать для прибывшей леди. Ведь хозяин спросит с неё, когда вернётся – велел ведь заботиться о ней, как о гостье. Надо поговорить с ней, когда немного отогреется и отдохнёт, чтобы понять, к какому сроку нужно будет привозить в поместье повивальную бабку. У них тут не так просто общаться с соседями, а хорошей знающей старушки в поместье нет – была да померла прошлой зимой.

Поговорить с приехавшей леди удалось только на следующий день, да и то после полудня. Весь вечер, ночь и часть утра бедняжка проспала, лишь изредка просыпаясь, чтобы поесть и облегчиться. Когда Сьюзи прибежала сказать экономке, что леди, наконец, проснулась и чувствует себя неплохо, мистрис Кэт сама отправилась в комнату гостьи. Она нашла молодую леди отдохнувшей и немного порозовевшей. Та встретила её благодарной улыбкой и в самых изысканных выражениях поблагодарила за приют и заботу.

– Моей заслуги здесь нет, леди, – ответила на её речь экономка, – хозяин велел принять вас как гостью и позаботиться о вашем благополучии. Я только выполняю его распоряжения.

– Нет-нет, мистрис Кэт. Я очень благодарна вам и доброй Сьюзи за тепло, что вы мне дали. Заботиться можно по-разному. Ваша забота согрела меня.

Экономка довольно улыбнулась и попросила гостью, если та в силах, рассказать о себе.

– Ваше желание узнать обо мне побольше вполне справедливо, – сказала на это молодая леди, – поскольку я в вашем доме. Конечно, я расскажу. Силы уже вернулись ко мне. Ходить мне будет ещё тяжело, но говорить я могу.

И она поведала внимательно слушавшей женщине свою историю.

Ингрид Уотсон была дочерью одной из фрейлин королевы Маргариты Анжуйской, которая приехала с госпожой из Франции. Имя её матери было Бланш Серве, и она верно служила своей госпоже несколько лет. Уже здесь в Англии Бланш выдали замуж за небогатого дворянина Роберта Уотсона, преданного слугу короля Генриха. Ингрид была единственной дочерью своих родителей. Когда девочке было шесть лет, мать умерла от родильной горячки, пытаясь подарить своему супругу наследника. Погибли и она, и только что родившийся мальчик – большой и крепкий ребёнок, но с обвившейся вокруг шейки пуповиной. Не слишком предаваясь горю, Роберт Уотсон уже через полгода привёл в дом новую жену, которая начала ему приносить одного за другим здоровых сыновей. Мужчина был на седьмом небе от счастья и боготворил свою молодую супругу. Обращать внимание на подрастающую дочь ему было просто некогда. А мачехе она и вовсе была как кость в горле – чужой ребёнок только мешал полноте её семейного счастья. И женщина стала уговаривать мужа начать поиски подходящей партии для Ингрид. Девочка растёт, говорила она, не заметишь, как заневестится. Надо быть готовыми, чтобы получить как можно больше выгоды от этого брака. Сэр Уотсон не противился – он был рад услужить жене. Да и ходить далеко не пришлось. Барон Саймон Вонворд из богатого поместья Ильнейз искал себе молодую жену. Сам он был уже давно не молод, перешагнул за сорок пять лет, но был твёрдо уверен в своей мужской силе. Он был одержим идеей иметь наследника, но эта мечта никак не могла осуществиться. Барон похоронил уже трёх жён, но ни одна из них не смогла дать ему наследника. Идея жениться на дочери сэра Уотсона пришлась барону по душе. С одной стороны девочка могла дать ему желанного сына. С другой стороны, впервые увидев её, барон почувствовал в себе сильное желание владеть этой юной особой, почти ребёнком. Именно её возраст больше всего привлекал пожилого мужчину – ему захотелось детского тела. Свадьбу было решено сыграть после того, как Ингрид исполнится тринадцать лет. Но на её беду, через несколько дней после обручения отец неожиданно скончался. Мачеха не затруднила себя ожиданием оговоренного срока и отдала жаждущему барону двенадцатилетнюю девочку. Тот не стал терять времени и сразу после свадьбы уложил жену-ребён-ка в постель. Мужчина он был и, правда, сильный, но понятия не имел ни о каких любовных изысках. Пришёл, молча сделал своё дело и ушёл. О любви не заикался. Злым его назвать было нельзя, но он требовал полного и беспрекословного подчинения. Ингрид смогла родить своего первого ребёнка в неполные четырнадцать лет, но мальчик, к великому горю отца, умер почти сразу после рождения. Едва дав жене отдышаться после родов, барон снова принялся работать над появлением наследника – он очень спешил, годы-то уходили. Однако две следующие попытки закончились неудачей – Ингрид скинула плод. После второй неудачи барону пришлось на несколько месяцев отлучиться из поместья, помогая королеве в её противостоянии с Йорками. Вернувшись домой, он сразу же рьяно принялся за дело. Но на этот раз Ингрид успела отдохнуть и восстановиться. И вот теперь, когда до рождения ребёнка остаётся не больше двух месяцев, случилось это страшное несчастье. И теперь у Ингрид в её шестнадцать лет нет ни мужа, ни дома, ни средств к существованию.

История была печальная и даже трогательная. Отзывчивое сердце мистрис Кэт не раз дрогнуло от жалости, а рука смахнула не одну слезу. И она стала с ещё большим участием относиться к бедняжке. Оберегала её как родную и помогала всем, чем только могла. А природа делала своё дело. Вскоре стало очевидным, что роды приближаются. В поместье привезли опытную повитуху, которая подтвердила, что ждать, действительно, недолго. И в первый день мая Ингрид разрешилась от бремени, дав жизнь крепенькой хорошенькой девочке, как две капли воды похожей на свою мать. Девочку окрестили, в память о матери леди дав ей имя Бланш.

Сам рыцарь Смайли, едва отъехав от разграбленного поместья, позабыл обо всём, погружённый в мысли о будущих сражениях. Ему не хотелось терять людей, но предстояло вступить в серьёзную схватку. И он старался подбодрить своих воинов.

Главные силы своих они догнали быстро и продолжали активно продвигаться всё дальше и дальше на север, время от времени вступая в небольшие схватки. Погода никак не благоприятствовала военным действиям – было по-прежнему холодно, да ещё мело день ото дня сильнее. Но изменить уже ничего было невозможно. Сторонники Йорков стремились догнать и пленить королевское семейство. Ланкастеры спешно отступали. Королева Маргарита, подобно разъярённой тигрице, защищающей своего детёныша, огрызалась на ходу, пытаясь причинить ущерб преследователем. Но силы свергнутого короля таяли, а йоркисты преследовали его как хорошая гончая поднятого зверя. Наконец двадцать девятого марта, в по-зимнему непогожий, ветреный и снежный день состоялась решающая битва при Тоутоне. Силы Ланкастеров были наголову разбиты. И сами они смогли уйти лишь под прикрытием разыгравшейся метели. Ушли, скрылись по ту сторону границы, в Шотландии. Всё было кончено. К королю, находившемуся в Лондоне, спешно отправили гонца с известием об окончательной победе над Ланкастером, немного порыскали вдоль границы в надежде отыскать кого-то из приспешников свергнутого монарха, и можно было возвращаться на юг.

Рыцарь Герберт Смайли был чрезвычайно доволен тем, как завершилась эта военная кампания. Он не потерял ни одного человека из своего отряда. Несколько мелких ранений не в счёт. Без них не обходится ни одно сражение. Предстояло выполнить ещё одно поручение лорда, о котором было известно уже давно, и можно отправляться домой. Ох! Как же он соскучился по своим милым сердцу залитым водой владениям. Кому-то они могут показаться пустынными и слишком заболоченными, но для него и людей, выросших в Вобсбери вместе с ним, лучшего места не сыскать во всей Англии.

С поручением лорда справились, хотя на это ушло ещё несколько дней, и вот, наконец, повернули на восток, начиная дорогу в свои края. Вокруг царили мир и покой. Весна уже полностью расцвела под тёплыми лучами солнца, а молодая зелень скрыла от глаз следы недавних сражений, которые оставались кое-где. Правда, чем ближе к восточному побережью, тем меньше этих неприятных для глаз шрамов – волна сражений прокатилась больше по центру и западной части страны.

Воины отряда сэра Смайли были в превосходном настроении. Каждый из них думал о своём – кого-то ждали жёны и дети, кто-то мечтал об ожидавшей его суженной, и, пожалуй, всех одолевали мысли о мирных весенних работах на земле, это куда лучше, чем размахивать мечом и проливать кровь. Сам рыцарь призадумался об ожидавшей его помолвке с дочерью соседа – такого же, как и он, мелкого дворянина сэра Ральфа Пауэра. Но земли его очень удачно примыкали к владениям Смайли, и тот участок, что сосед давал в приданное дочери, отлично увеличит доход от поместья.

Сэр Герберт очень любил своё владение и мечтал о его расширении и процветании. Этот земельный надел получил ещё его давний предок, прибывший на этот остров вместе с Великим Вильгельмом. Тот Смайли не был ни богат, ни высокороден, но он отлично сражался под командованием герцога Нормандского и заслужил его благодарность в виде рыцарских шпор и этой земли. С тех пор много поколений Смайли выросло здесь, и в каждом обязательно рождались сыновья. Все они любили своё владение и, как могли, укрепляли и расширяли его. Теперь пришла очередь сэра Герберта позаботиться о своей земле и дать наследников своему владению. Ему уже исполнилось двадцать семь лет – самое время обзавестись женой.

Какова из себя дочь соседа, малышка Абигайль, рыцарь не помнил совершенно – она была слишком мала, когда он в последний раз видел её. Однако сейчас уже должна была войти в подходящий возраст, и, пожалуй, пора возобновлять разговор о заключении брачного контракта, как они давно уже намеревались сделать. Какова из себя будущая невеста рыцарь не слишком и задумывался. Помнил, что изъянов у девочки, кажется, не было, и это главное. Важно, чтобы она могла хорошо вести его дом, а главное, дать ему сильных сыновей. Что ещё можно требовать от жены? Если сильно захочется женской ласки, то в его владениях всегда найдётся немало милых особ женского пола, желающих подарить ему удовольствие. А о своих бастардах рыцарь всегда заботился, это было известно всем.

Сэр Герберт гордился тем, что никогда не брал женщин силой. Они сами охотно шли навстречу его желаниям, отвечая на его страсть. А почему бы и нет? Он был совсем неплох собой. Не красавец, конечно, но вполне видный мужчина. Рост средний, но тело стройное, сильное, мускулистое. Густые светлые волосы непослушными прядями падают на лоб, глаза карие, красиво очерченные твёрдые губы, так нежно целующие женские уста, и упрямый квадратный подбородок. И ещё пылкая страсть, всегда кипевшая в нём. Она так и светилась в его тёмных глазах, и противостоять ей могли немногие женщины. А сейчас он очень изголодался по женскому телу и горячей страсти. Да и воины его были рады поскорее обнять своих женщин.

Они весело погоняли коней, покрывая милю за милей. Вот и река Грейт-Уз, за ней уже начинается заливной край Бродса. Ну что за река! Красавица! Пологие берега покрыты изумрудной зеленью, в которой местами, как маленькие солнышки, желтеют простые, но такие милые сердцу цветы. Кое-где виднеются затоки, сплошь заросшие камышом. Всякой водоплавающей птицы здесь видимо-невидимо. А какая тут осенью охота на уток и цапель! В их владениях, конечно, тоже немало птицы, но всё равно каждый год они приезжают сюда. Отсюда уже недалеко и до дома – полдня пути, если напрямик.

Но рыцарь решил сделать небольшой крюк, чтобы заехать по пути к сэру Пауэру, узнать, в каком состоянии его брачные планы. Он отправил большую часть людей во главе с капитаном Джеваном Бродиком прямой дорогой в Вобсбери, а сам с четырьмя воинами отправился в поместье сэра Пауэра. Сосед встретил его весьма любезно, даже слишком любезно, подумалось рыцарю. Его сразу усадили за стол, на который в мгновение ока была подана вкусная еда и отличное вино. После долгого похода это было очень приятно. Сосед долго расспрашивал рыцаря о военных действиях и всех перипетиях борьбы за корону, ахал и охал, удивлялся и сочувствовал. Наконец, эта тема исчерпалась, и заговорили о предстоящей помолвке. Абигайль не появлялась, и отец, кажется, не спешил представить её гостю. Пришлось рыцарю настоять, и предполагаемая невеста появилась в зале. Сказать, что сэр Смайли был разочарован, значит, не сказать ничего. У него просто упало сердце, когда он увидел высокую, почти вровень с ним, девицу, худую и нескладную, с длинными, как у цапли, ногами. Белобрысые волосы, светлые брови и бесцветные, какие-то выцветшие глаза, в которых не было ни огня, ни мысли. Ох! Как же с такой лечь в постель? Девушка заговорила, приветствуя его, и оказалось, что в придачу ко всему прочему, у неё визгливый и одновременно скрипучий, очень резкий голос. Матерь Божия! Что же теперь делать?

Но Герберт Смайли был всё же воспитанным человеком. Он сказал девушке несколько любезных слов и даже улыбнулся ей. Но сэру Пауэру заявил, что приедет к нему позднее, осенью, когда немного управится в своём хозяйстве после длительного отсутствия, тогда они и поговорят.

По дороге домой думал о том, как ему справиться с такой напастью. Девица не вызывала в нём ни намёка на желание обладать ею. Брр! Нет! Только не это. Но земля! Прекрасный кусок земли, как раз примыкающий к его заливному лугу. Там можно поставить дом и сделать хороший участок для одного из младших сыновей. Да, земля – это то, что дороже всего. И его долг перед семьёй увеличить свои владения. Надо подготовить себя к этому браку, уговорить, убедить. С этими мыслями он и прибыл в своё поместье. Радость от одного только взгляда на родной дом, вытеснила из головы все неприятные мысли.

Рыцарь галопом промчался по подъездной алее, ворвался в родной двор и соскочил с коня у самого порога, где его встречали радостные домочадцы. Впереди всех стояла мистрис Кэт, его экономка и домоправительница, а заодно и воспитавшая его женщина. Она счастливо улыбалась от уха до уха и не могла глаз отвести от своего дорогого мальчика. Рядом толпились слуги и дворовая челядь. А чуть позади мистрис Кэт стояла очаровательная девушка, потрясающее создание, от одного вида которой мужская сила рыцаря вздыбилась как по команде. Глаза его сразу загорелись, и это не укрылось от проницательной домоправительницы. А смотреть действительно было на что. Изящная маленькая фигурка, нежное личико, роскошные каштановые волосы и синие-синие огромные глаза. Синие, как воды его любимого озера Бре-Мел в холодный, но солнечный осенний день. Где-то он видел эти глаза. Но где? И вдруг в памяти всплыли по-зимнему холодный мартовский день, горящее поместье и маленькая женщина, спасающая жизнь себе и будущему ребёнку. Тогда он впервые встретил испуганный взгляд этих огромных синих глаз. Но ему и в голову не могло прийти, что спасённая им женщина окажется такой красавицей.

Герберт шагнул вперёд и обнял мистрис Кэт, позволив ей немного всплакнуть от радости на его плече. Потом повернулся к гостье и приветствовал её, выразив удовлетворение от её вполне здорового вида.

– А ваше дитя, леди? Удалось ли сохранить жизнь ребёнку?

– О да, сэр, – ответил ему нежный голос, – моя девочка вполне здорова. Она родилась в первый день мая. И я никогда не забуду того, что вы для нас сделали, сэр, никогда!

Он кивнул головой и стал приветствовать других домочадцев, хотя глаза всё время норовили скоситься в сторону прелестной гостьи. Как её называть, если не гостьей? Он сам так определил её положение в доме, когда отправлял её сюда.

Когда стихли приветственные возгласы, и все немного успокоились, рыцарь вошёл в дом и удостоверился, что в большом зале всё на своих местах, всё как раньше, и это было замечательно. Большой праздничный пир был уже приготовлен, и вскоре все расселись за большим, на весь зал столом. Здесь, в глубокой провинции они не делили столы на высокий и низкий, хотя кое-кто придерживался этого правила и тут. Но в семье Смайли так повелось издавна, и никто из новых поколений не нарушил этой традиции. Радостные люди ели, пили, без конца провозглашая здравицы в честь хозяина, благополучно вернувшегося из такого трудного похода. Обо всём этом подробно рассказал им капитан Бродик, целых два часа наслаждавшийся всеобщим вниманием.

От радости, обильной еды и не менее обильной выпивки рыцарь даже немного захмелел. К тому же он устал и мечтал, наконец, искупаться и всласть выспаться в чистой тёплой постели. Что он и сделал с превеликим удовольствием. Утром, поднявшись не слишком рано, рыцарь отправился осмотреть своё хозяйство и вернулся только под вечер. Отужинав в кругу наиболее близких людей, он смог, наконец, уделить внимание своей гостье. Усевшись у мягко горящего очага, он пригласил леди сесть напротив и сам начал разговор:

– Я ничего не знаю о вас, леди. Совсем ничего, даже имени. Только знаю, что вы нуждались в помощи, и я вам её оказал. Но вы живёте в моём доме, и я, как хозяин, должен знать о вас всё. Вы ведь понимаете, что это моё право?

– Безусловно, сэр, – без колебаний ответила женщина, – это ваше право и, более того, ваша обязанность. Приехав сюда, я всё рассказала вашей домоправительнице, но теперь, разумеется, повторю свой рассказ вам.

И она спокойно и без заминок поведала этому человеку, спасшему её от неминуемой смерти, всю свою жизнь, от первых детских воспоминаний до трагических событий того мартовского дня. Ведь мужа убили у неё на глазах. И он в минуту опасности совершил единственный на её памяти благородный поступок – прикрыл её собой, дав возможность проскочить к выходу. Конечно, он спасал не её, а своего наследника, которого так ждал. Где ему было знать, что от его прекрасного владения останутся только головёшки? Может и лучше, что не узнал.

Леди надолго задумалась, погрузившись в воспоминания о том дне, что резко изменил её жизнь. Герберт не нарушал тишины, молча рассматривая нежное лицо и всё отчётливее понимая, что хочет эту женщину, хочет как никогда и ничего не хотел в жизни.

Наконец она подняла на него глаза, и он задал вопрос, который очень его интересовал:

– Там, в том горящем поместье вы сказали мне, леди Ингрид, что у вас никого нет в Англии. Есть ли у вас кто-то близкий за её пределами?

– Это непростой вопрос, сэр, – задумчиво ответила женщина. – Моя мать умерла, когда мне было шесть лет. Но до этого она мне часто рассказывала о своём родном доме недалеко от Анже, о матери, сёстрах и младшем брате Жильбере Серве, который должен был унаследовать владение отца. С тех пор прошло десять лет, но я очень надеюсь, что мой дядя Жильбер жив и благополучно управляет своим поместьем где-то под Сомюром. Конечно, я бы хотела попасть к своим родственникам. Ведь здесь у меня не осталось ничего и никого. Я одинока и бездомна. Я очень благодарна вам, сэр, за наше спасение. Но меня мучает мысль о том, что я совсем ничем не могу вернуть вам долг. Я готова делать всё, что вы мне поручите, сэр, чтобы хоть как-то отблагодарить вас. Но чтобы попасть во Францию, мне снова нужно будет просить помощи. Сама я не справлюсь. И я в отчаянии, сэр рыцарь, поверьте мне, я в полной растерянности и в отчаянии. И ещё одна сложность, сэр. После всего, что я пережила там, в Стаффордшире, у меня нет молока. Я не могу сама кормить свою девочку. Мистрис Кэт, по доброте своей, подобрала на дальнем хуторе молодую женщину, потерявшую ребёнка. И теперь Элли – спасение для моей маленькой Бланш. Она очень милая, порядочная и аккуратная девушка, и к тому же искренне привязалась к малышке. И когда я буду уезжать от вас, мне придётся просить и её отпустить со мной. Я не знаю, как смогу заплатить этот долг.

– Кажется, я могу предложить отличный выход из этого затруднительного положения, – задумчиво проговорил рыцарь. – Если вы примете моё предложение, то с лихвой оплатите всё, что я для вас сделал. А я помогу вам попасть во Францию и отыскать родственников.

Леди Ингрид с удивлением смотрела на него, теряясь в догадках. Что такое она может сделать для него, что позволит ей оплатить долг? Большие глаза смотрели растерянно. Рыцарь усмехнулся.

– Вы очень привлекательны, леди Ингрид, – почти прошептал он, – и любой мужчина дорого заплатит за вашу благосклонность.

Глаза женщины стали ещё больше, а лицо побледнело.

– Я лично был бы просто счастлив назвать вас на какое-то время своей, – более уверенно продолжит Герберт. – Вы пробуждаете во мне очень сильное желание, леди.

Лицо Ингрид из бледного стало пунцовым, но она не отвела глаз.

– Я слушаю вас, сэр, – тихо прошептала срывающимся голосом, – продолжайте, прошу вас.

Герберт тряхнул головой, отбрасывая со лба упавшие светлые пряди, и повёл свою речь дальше:

– Этой осенью я должен жениться. Долг повелевает мне сделать это, поскольку за невестой дают хороший участок земли как раз на границе моих владений, за заливным лугом. Кроме того, Вобсбери нужны наследники, и моё дело позаботиться об этом. Все поколения моих предков на этой земле вот уже четыре столетия имели много сыновей, чтобы гарантировать хотя бы одного наследника. У меня было ещё четыре брата, но выжил я один. Такова жизнь.

Он перевёл дух, взглянул на натянутую как струна леди Ингрид и продолжил:

– К дню Святого Михаила я уже должен ввести в свой дом молодую жену. Но до того времени у меня есть добрых три месяца, чтобы получить радость и наслаждение самому. Потом я буду ублажать её. Иначе сыновей мне не получить. И я бы очень хотел, чтобы это лето вы подарили мне, отдав мне свою любовь и страсть. Осенью я обещаю отправить вас во Францию. Да и малышка подрастёт к тому времени, ей будет легче перенести дальнюю дорогу.

Герберт вопросительно смотрел на гостью, хотя в глубине его глаз светилась мольба. Даже такая неопытная женщина как Ингрид не могла не понять этого. Она вздохнула и решилась ответить, хотя голос плохо повиновался ей:

– Во исполнение моего долга перед вами, сэр, я готова пойти на всё. Но я совсем не умею дарить любовь и тем более страсть. Я не знаю, что это такое, и боюсь не угодить вам. Мне страшно.

– О нет, милая леди, вам нечего страшиться, – с облегчением рассмеялся мужчина, – вам следует просто довериться мне и слушать своё тело. И всё получится, всё будет замечательно. Я уверен, я чувствую это.

– Да, сэр, – прошептали бледные губы, – я сделаю то, что вы хотите.

Женщина поднялась, чтобы уйти в свою комнату, но рука Герберта удержала её.

– Сегодня, леди, сейчас же, – прошептал он, – дольше мне не выдержать.

Синие глаза с удивлением смотрели на него, но голова послушно кивнула.

– Да, сегодня, сэр, я только поднимусь наверх, взгляну на дочь, переоденусь и приду в вашу комнату.

У него перехватило дыхание, и он лишь молча смотрел ей вслед. Сегодня, сейчас, через несколько минут это прекрасное тело будет в его руках. Он представил себе, как повалит её на кровать и овладеет ею, и чуть не опозорился, как зелёный мальчишка. Ухмыльнулся и отправился к себе дожидаться счастливого мига.

Она пришла, как и обещала, через несколько минут. Успела снять платье, и сейчас на ней была только длинная, до пола ночная сорочка и светлая шаль на плечах. Через мгновенье и то, и другое уже летело в угол, а он, обхватив жадными руками нежное, почти девичье тело, прижал его к себе и на минуту замер. Потом быстро подхватил её на руки и отнёс на постель. Не разжимая объятий, положил лёгонькое тело на прохладную простынь и тут же накрыл своим, пылающим страстью. Не было сил ни на слова, ни на поцелуи, только горячее, жгучее нетерпение. И он вошёл в неё, наполнив собой сразу до отказа. Женщина под ним всхлипнула и затихла, отдаваясь непривычным ощущениям. Но когда он, забыв обо всём на свете, яростно удовлетворял своё желание, она успела ощутить непонятный всплеск в своём теле, как будто судорога прошла. Через мгновение её залила горячая лава, но это было удивительно приятно.

Герберт скатился с тела женщины, слегка отдышался, открыл глаза и вдруг залился краской как мальчишка, поняв, что только что натворил. Он начисто забыл о чувствах лежащей под ним женщины, удовлетворяя только своё накипевшее горячее желание.

– Простишь ли ты меня, милая? – тревожно спросил он, заглядывая в синие глаза. – Я вёл себя как последний болван, удовлетворяя себя. Я никогда прежде не был таким, поверь. Это всё долгое воздержание виновато и твоя женская притягательность. Ты святого совратишь, правда.

Он виновато улыбнулся и склонился над ней.

– Я исправлюсь, поверь мне, – проговорил, почти касаясь губами её рта, – вот только передохну чуть-чуть и покажу тебе, что я вовсе не такой уж безнадёжный себялюбец. А это прими в задаток.

И он поцеловал женщину нежно, но одновременно настойчиво, прижал её всю к своему телу и затих. Ингрид лежала тихонько и вспоминала, как налетел на неё этот шквал мужского желания. Всё произошло, конечно, слишком быстро, но, пожалуй, не так и плохо. Во всяком случае, её бедный старый муж ни разу не продемонстрировал ей такого взрыва страсти, никогда не вызывал в ней ответного желания. А сейчас её тело непривычно ныло, прося чего-то, чего она не знала и не испытывала раньше. Что ж, кажется, нужно просто подождать немного, и она получит то, чего ей сейчас смутно хочется.

Думая обо всём этом, Ингрид неожиданно для себя задремала, согретая сильным мужским телом. Проснулась она от того, что чьи-то мягкие губы ласкают её лицо, а руки гладят тело. Открыв глаза, она встретила взгляд ласковых карих глаз и робко улыбнулась в ответ.

Герберт тихонько рассмеялся и усилил свой нежный натиск. Его руки, его губы были, казалось, везде. Под его ласками Ингрид просто таяла, как тает весной лёд под яркими лучами солнца. Но когда он стал проделывать с ней что-то непонятное, хотя и очень волнующее, она впервые в жизни потеряла контроль над собой. Из горла вырвались какие-то сдавленные звуки, похожие на стоны, а руки потянулись к его спине, сжимая и царапая её. Несколько раз она взлетела под небеса, а, опустившись, наконец, на землю, почувствовала себя слабой как новорожденный ягнёнок, но чрезвычайно довольной, даже счастливой. Герберт ещё раз улыбнулся в её затуманенные глаза и дал волю себе, получив причитающуюся ему долю наслаждения.

– Оправдал ли я себя в твоих глазах, дорогая? – с лукавой улыбкой спросил он.

– Более чем, сэр, – нежно прошептала она, смущённо пряча глаза.

– Я рад, – он опять склонился над ней, – но слова «сэр» слышать больше не желаю. Я хочу, чтобы ты называла меня по имени, во всяком случае, когда мы одни.

– Хорошо, Герберт, – синие глаза мягко осветились нежностью.

Он ещё раз поцеловал ставшую его собственностью женщину, обнял её и, прижав к своему телу, расслабился – уснул. А она лежала, поражённая тем, что с ней только что произошло. Так вот она какая, страсть! О любви здесь речь, конечно же, не идёт. Но и страсть оказалась тоже очень приятной, очень. И у неё ещё три месяца такого удовольствия впереди. О том, что потом придётся уезжать, не думалось. Ей было хорошо, очень хорошо, как никогда до этого в её короткой и не слишком удачно сложившейся жизни. И она была намерена выпить преподнесенную ей чашу удовольствий до дна.

Утром Ингрид проснулась, чувствуя себя совершенно счастливой, до неприличия. Глаза её сверкали как драгоценные камни, но щёки зарделись, когда она смущённо взглянула в лицо лежащего рядом мужчины. А он улыбнулся в ответ:

– Не надо смущаться, милая. Ты совершенно потрясающая женщина. И я чрезвычайно рад, что ты стала моей, пусть только на это лето. Я чувствую себя счастливейшим из смертных, и не намерен терять не единого дня из предоставленного мне периода блаженства.

Он лукаво усмехнулся, а женщина тихо охнула и вскочила в поисках своей одежды. Как она теперь попадёт в свою комнату? И как там её дитя? Но всё обошлось. Ингрид сумела незаметно проскочить к себе, быстро вымылась в тазике и оделась. Зашла в комнату к малышке Бланш, поцеловала нежный лобик, улыбнулась Элли, сообщившей ей, что девочка хорошо спала этой ночью и уже дважды поела, и спустилась вниз. На её счастье людей в зале было немного. Рыцарь с отменным аппетитом завтракал за столом, домоправительница сидела рядом и что-то ему говорила.

Увидев искрящиеся глаза леди Ингрид, и переведя взгляд на довольного, словно сытый кот после успешной охоты на жирных мышек, хозяина, женщина всё поняла. Поначалу была ошарашена своим открытием, но потом обрадовалась. Попавшая в их дом леди была отличной хозяйкой и весьма плодовитой женщиной. К тому же она красива и умна. Где затерянному в болотах рыцарю взять лучшую жену? Не думать же всерьёз об этой бесцветной и к тому же глупой Абигайль? Ну да, за ней дают хороший кусок земли, но разве это главное? А жить с ней как? А каких детей она принесём мужу? И принесёт ли? Её мать кроме неё родила только ещё одну девочку, и то мёртвую.

А тут живая, сильная, плодовитая женщина. К тому же она очень понравилась Герберту, это было видно с первой минуты их встречи. И такое романтическое знакомство!

Мистрис Кэт улыбнулась про себя. Она очень любила Герберта и от всей души желала ему счастья. Такого же счастья, как имел его отец, доблестный рыцарь Бертран Смайли. Он был таким же красивым и сильным, как Герберт сейчас, когда она впервые увидела его и влюбилась сразу и на всю жизнь. Рыцарь был женат и хорошо относился к жене, которая подарила ему пятерых сыновей. Но потом случилось несчастье. На их поместье напали, когда хозяин со своими воинами отдавал долг службы своему лорду. Погибли все, и жена рыцаря и четверо его сыновей. Только самого маленького, Герберта, юная Кэт сумела спасти, унеся его незаметно из поместья и просидев с ним три дня на болотах. Вернувшийся в разграбленное поместье сэр Бертран был вне себя от горя. Только появление Кэт с его младшеньким на руках немного утешило рыцаря. И незаметно случилось так, что чувство благодарности переросло в любовь, и Кэт заменила в доме хозяйку, а малышу мать. Рыцарь так и не женился на ней, но и другой жены в дом не привёл. Он просто наслаждался этой любовью, длившейся много лет, до самой его смерти. И был счастлив. Но Кэт никогда не обижалась на него – она понимала, что сама всего лишь дочь бедного арендатора. Она просто любила рыцаря всем сердцем и щедро дарила ему и нежность, и страсть, чем делала его счастливым. Только одного она не дала ему – детей. Не хотела плодить бастардов, и умело предотвращала зачатие.

Но сейчас положение дел было совсем другим. Леди Ингрид достаточно высокого происхождения и к тому же вдова барона, владевшего отличным поместьем в одном из центральных графств страны. К сожалению, она не может претендовать на наследство для своей дочери от отца, который был сторонником свергнутого Генриха Ланкастера, да и от поместья ничего не осталось. Но она стоит того, чтобы взять её в жёны и без приданого. И мистрис Кэт принялась с удовольствием наблюдать за развитием событий. И не она одна. Внимательные глаза умудрённого жизненным опытом Джайлза Бертона тоже следили за тем, как расцветает любовь между этими двумя. Он тихонько ухмылялся в усы, когда видел их рядом. И немудрено, от них как будто исходило сияние. Пол Бертон откровенно радовался, глядя на это. Видно они с отцом крепко привязались к маленькой леди, когда увозили её в поместье из горящего дома. Да и капитан Бродик, как видно, уловил ситуацию и всецело поддерживал своего рыцаря.

А увлечённые друг другом мужчина и женщища не видели ничего, что происходит вокруг. Они почти всё время проводили вместе. Герберт показал гостье всё своё владение, побывал с ней на самых отдалённых фермах, показал большой заливной луг и примыкающие к нему земли, которые должны перейти к нему. Для второго сына, сказал он, не заметив боли, промелькнувшей в глазах Ингрид. Он был откровенно счастлив, и не пытался скрыть этого. На гостью большое впечатление произвело густое переплетение маленьких речушек с мелкими озёрами между ними, и буйная яркая зелень, покрывающая всё вокруг. Птицы заливались на разные голоса, то тут, то там вспархивали из-под копыт коней вспугнутые кулики и утки, по мелководью важно расхаживали длинноногие цапли. Ингрид дивилась на всю эту красоту, а Герберт объяснил ей, что это – творение рук человеческих, подправленное со временем природой. Когда-то давно здесь велись торфяные разработки и были выкопаны все эти углубления и канавы. Но пару веков назад их затопили, превратив эти места в рай для птиц и отличные угодья для охотников.

В своём желании сделать приятное женщине, дарящей ему столько наслаждения, рыцарь даже совершил поход к реке Грейт-Уз, чтобы показать ей истинную красоту этих мест. В поездку отправились рано утром и в сопровождении небольшого отряда воинов во главе с почти полностью оправившимся Полом. Его левая рука оставалась слабой и не всегда послушной, но он приловчился отлично обходиться одной правой, и почти не отличался от других воинов. Поездка удалась на славу. Места действительно были прекрасными. Сейчас, в разгар лета, жизнь здесь кипела ключом, и воины довольно переглядывались, предвидя увлекательную осеннюю охоту. Ингрид была в полном восторге от широкой спокойной реки и тихих зелёных заводей, кишащих самыми разными представителями пернатых. Птенцы уже подросли и оперились, кое-где пытались даже стать на крыло, но частенько неловко падали обратно на воду. Ингрид заливалась звонким смехом, наблюдая за ними, а мужчины улыбались, глядя на неё. Герберта внезапно одолело непреодолимое желание, и он увлёк молодую женщину в укромное местечко, дав команду своим людям развести костёр и никуда от него не отходить дальше берега, и велел наловить рыбы. Воины понятливо переглянулись, усмехаясь. А кто бы отказался от такого лакомства?

Отведя Ингрид достаточно далеко от оставленных на берегу мужчин и отыскав удобную полянку, заросшую высокой травой и яркими цветами, Герберт скинул с себя камзол и, кинув его на мягкую траву, заботливо уложил на землю свою женщину и стал любить её с исступлённой страстью. Такого яркого и чувственного слияния у них никогда не было прежде, и оба задыхались от желания и последовавшего за ним полного, всеобъемлющего удовлетворения. Раз за разом рыцарь дарил лежащей под ним женщине всю полноту наслаждения, поднимая её к вершинам блаженства и как будто отдавая ей всего себя целиком, без остатка, и лишь потом позволил себе взорваться фейерверком полного удовлетворения. Ещё несколько минут они лежали без движения, приходя в себя от потрясающего чувства полного растворения друг в друге, непередаваемого ощущения безграничного счастья. Потом тихонько поднялись, оправили одежду и, взявшись за руки, пошли к берегу. У костра орудовал Пол, поджаривая несколько крупных рыбин, от которых шёл упоительных запах. Воины разложили на траве захваченную из поместья скатёрку, на которую положили хлеб и сыр, поставили несколько фляг с элем. Рыба оказалась потрясающе вкусной. Ингрид не могла припомнить, чтобы когда-нибудь в жизни пробовала что-либо подобное. Об этом она и сказала Полу. Тот улыбнулся:

– На доброе здоровье, леди. Я рад, что вам понравилось. Но тут и ребята руку приложили. Берт и Рон рыбу ловили, Хью и Крис чистили. Я только жарил.

– Спасибо вам всем, – улыбаясь, произнесла леди, – я получила огромное удовольствие. Даже не знала никогда, что рыба может быть такой вкусной.

– Это река, леди, – вставил ухмыляющийся Рон, – здесь на берегу рыба всегда вкуснее, чем в доме.

Улыбаясь и переговариваясь между собой, воины собрали остатки с импровизированного стола и бросили крошки в воду – пусть рыба подрастает до следующего раза. Недалеко уже и до сезона охоты. Потом все двинулись в обратный путь. В Вобсбери попали уже затемно. Наскоро поужинали и отправились отдыхать. И снова Ингрид таяла в объятиях Герберта, а он ласкал её, изнывая от нежности и горя желанием, и раз за разом сливался с ней в одно целое, наслаждаясь глубиной и сладостью этого полного единения. Заснули они только под утро, уставшие, но бесконечно счастливые.

А время, между тем, шло. Уже перевалило за середину лета. Селяне начали собирать урожай нового года. Хозяину поместья нужно было проследить за тем, чтобы всё было сохранено, чтобы получили своё и он, и работающие на него люди. Но у Герберта, впервые за все годы, что он был хозяином Вобсбери, не хватало сил и времени на все эти столь важные работы. Всего себя он отдавал этой чудесной синеглазой женщине, стараясь принести ей как можно больше удовольствия, и бесконечно наслаждаясь сам от обладания её нежным и таким сильным в своей страсти телом. Мысль о приближаюшейся осени, когда нужно будет ехать в соседнее поместье сватать за себя белобрысую Абигайль, появлялась время от времени где-то на краю его сознания, но он гнал её, не позволяя завладеть своим вниманием.

Первой опомнилась Ингрид. Услышав как-то сказанные кем-то из дворовых людей слова, что скоро, мол, праздник урожая, а там и Михайлов день, когда хозяин выплатит причитающиеся деньги, она поняла, что время счастья истекло. Подходит страшный для неё день, когда хозяйкой в этот дом войдёт незнакомая ей девушка, ляжет в постель Герберта и примет в себя его горячее семя, чтобы принести ему таких желанных сыновей. А она, Ингрид, не может даже вслух сказать, что уже носит в себе новую жизнь. Да, она пошла на всё это, потому что должна была заплатить свой долг спасшему её рыцарю. Но сколько же удовольствия получила она сама! И сколько боли теперь обрушится на неё, когда придётся расстаться с мужчиной, захватившим её сердце в нежный плен любви полностью и навсегда! А расстаться придётся и, пожалуй, лучше сделать это поскорей, пока ещё не стало видно её состояние, и никто об этом не догадывается.

И в один из тихих августовских вечеров Ингрид попросила Герберта погулять с ней в саду. Уведя любимого мужчину подальше от чужих ушей и глаз, она заговорила с ним о том, что занимало её мысли последние дни.

– Уже конец лета, Герберт, – тихо сказала она, пряча глаза, – и не за горами день Святого Михаила, когда ты должен ввести в этот дом свою жену. Мне пора собираться в дорогу. И, пожалуй, лучше поспешить, пока в проливе спокойно. Бланш ведь маленькая ещё, ей будет трудно пережить шторм, если он вдруг случится. А тебе надо готовиться к свадьбе. Пора к невесте ехать, брачный договор подписывать. Так ведь?

Рыцарь стоял, как громом поражённый. Она говорила разумные слова. Но, Господи Боже, как же трудно их слышать! Как не хочется даже думать об этом. А надо. Долг призывает его сделать это ради своего поместья, своих будущих детей и своих людей, которые целиком и полностью зависят от него. Бледный и взволнованный, он повернулся к женщине, которая дала ему неповторимое сказочное счастье, и от которой он должен отказаться, потому что так повелевает ему долг.

– Ты совершенно права, Ингрид, – голос его звучал твёрдо, но безжизненно, – наше время, кажется, вышло. Назначай день своего отъезда и начинай готовиться. Я помню свои обещания. Я дам тебе сопровождение, и дам Элли, если она согласиться поехать с тобой. Но все оставшиеся до отъезда дни ты по-прежнему моя, помни об этом.

Глаза рыцаря полыхнули тёмным пламенем, он повернулся и ушёл в дом, оставив женщину одну в тихом летнем саду. Даже птицы смолкли, кажется, слушая трудный разговор этих двоих, которым пришло время расстаться. Ингрид посмотрела ему вслед и вдруг дала волю слезам. Она рыдала громко и отчаянно, благо, никого не было поблизости. Всё! Счастье окончилось. Но она должна быть благодарна судьбе за эти месяцы полного, безграничного наслаждения близостью с любимым и таким нужным ей мужчиной. Ведь он был честен с ней, когда заключал их договор. Она взяла на себя обязательство скрасить для него это лето в ожидании предстоящей женитьбы. Ни о чём другом разговора не было. А то, что она полюбила этого мужчину, это её беда, он здесь ни при чём. Плохо, очень плохо, что её ребёнок родится бастардом. Но она как-нибудь постарается запутать родственников, чтобы они подумали, будто это тоже ребёнок её погибшего мужа, барона. Главное, этих родственников найти. Здесь ей определённо негде и незачем оставаться. Такими мыслями женщина пыталась отвлечь себя от сердечной боли, которая была почти нестерпимой. Кажется, справилась. Сейчас ей надо быть очень сильной, чтобы выдержать всё, что предстоит, и не показать своих чувств.

– Пресвятая Дева Мария, – прошептала она одеревеневшими от горя губами, – ты женщина, ты поймёшь меня. Дай мне силы выдержать всё это и уехать из Вобсбери достойно. Потом я справлюсь со всем, что судьба уготовила мне. Но сейчас мне очень нужна помощь, сама я не удержусь. Помоги мне, Матерь Божия, помоги, молю! Моё сердце рвётся на части. Помоги не показать этого!

Заручившись небесной поддержкой, Ингрид взяла себя в руки и заставила успокоиться. Вытерла слёзы и погуляла ещё немного, чтобы скрыть следы своего отчаяния. Потом вернулась в дом. Поднялась наверх и зашла в комнату дочери. Малышка спала, а Элли что-то вязала, сидя у её колыбельки.

– Мне надо поговорить с тобой, Элли, – собравшись с духом, начала женщина. – Нам с Бланш пришло время отправляться во Францию, чтобы отыскать моего родного дядюшку, брата моей матери. Ты же знаешь, что мой дом сгорел, и у меня нет здесь родственников. Сэр Герберт дал мне приют на время, и за это я ему очень признательна. Но он скоро жениться, и наше присутствие здесь будет просто неприличным. Сейчас я хочу спросить тебя, согласна ли ты поехать с нами, если хозяин тебя отпустит? Это важно для меня.

– О да, леди, вы могли бы даже не спрашивать меня об этом, – со слезами на глазах ответила девушка. – Я от всей души полюбила маленькую Бланш, а вы, леди, хозяйка, лучше которой не бывает. Конечно, я поеду с вами хоть во Францию, хоть на край света. Я всегда буду с вами, если я вам нужна.

– Спасибо тебе, – утерев слезу, улыбнулась Ингрид, – спасибо за верность и за любовь. Я никогда не обижу тебя и разделю с тобой последний кусок хлеба. Но я бедна, Элли, и не знаю, как сложится моя жизнь на континенте. Поэтому ты рискуешь.

– Ничего, – усмехнулась кормилица, – здесь у меня тоже ничего нет и не будет. А вместе мы справимся, леди. Вы такая красавица, не может быть, чтобы не нашёлся мужчина, который пожелает взять вас в жёны. Всё уладится, вот увидите.

Ободрённая её бесхитростными словами, Ингрид улыбнулась и велела начинать сборы в дорогу. Они отправятся в путь в день Святого Варфоломея. Остаётся совсем немного времени. Про себя она подумала, что чем скорей закончит эту историю, тем целее будет её сердце. Если ещё немного затянуть, она просто не выдержит. А выдержать надо. Хотя бы ради детей.

Спустившись к ужину, Ингрид была уже почти совсем спокойной, хотя следы слёз на её лице внимательный взгляд, конечно же, не мог не заметить. Она молча поужинала, не поднимая глаз от тарелки. Хозяин был зол и налегал на вино. Поднявшись из-за стола, чтобы уйти к себе, она была, однако, остановлена жёсткой рукой рыцаря.

– Я жду вас у себя, леди, – очень тихо сказал он.

– Да, сэр, я приду, – был столь же тихий ответ.

Помывшись и переодевшись, Ингрид отправилась в комнату хозяина поместья. Но его там не было. Женщина села у очага и глубоко задумалась. В голове крутились самые разные мысли. Сможет ли она отыскать дом своего дяди? Примет ли её Жильбер Серве? И как ей будет там, в этой чужой стране? Да, её мать была француженкой. Но она, Ингрид, родилась здесь, в Англии, и другой родины для неё не существует. Она даже не представляла себе, что её ожидает там, на континенте. И очень страшила встреча с женой дяди. Какая хозяйка потерпит в своём доме другую женщину, пусть и родственницу? Конечно, от неё попытаются избавиться как можно скорее, выдав замуж. Но ребёнок. Скоро его существование станет уже заметным. И что тогда?

Ингрид так глубоко задумалась, что не услышала, как открылась дверь, и в комнату вошёл Герберт. Он же, увидев её неподвижный, полный боли, устремлённый на огонь взгляд, в первую минуту смягчился и готов был заключить её в объятия. Но тут же вспомнил, какую рану она нанесла его самолюбию. Она так легко уходила от него. А он-то думал… Если быть откровенным, он сам не знал, что именно он думал по этому поводу. Просто ему было очень больно почему-то, и он злился. Рыцарь громко хлопнул дверью, и Ингрид вздрогнула. Взгляд её устремился к нему, но лицо Герберта было холодным, глаза смотрели жёстко.

– Я велел вам прийти, леди, – начал он сухим, как будто чужим голосом, – чтобы сказать, что вы отлично справились с задачей и хорошо развлекли меня этим летом. Мне было отрадно использовать ваше прекрасное тело, как только у меня возникало желание. Но сегодня я вас не хочу. Скажите, когда вы хотите уехать, чтобы я мог подготовить сопровождение. И завтра вечером приходите сюда опять. Возможно, у меня возникнет желание, и я вами воспользуюсь. А сейчас спокойной ночи.

– Хороших снов, сэр. И уезжаю я в день Святого Варфоломея, то есть через три дня. Надеюсь, сопровождение будет готово. Да, и Элли изъявила желание ехать со мной, если вы не возражаете.

Герберт молча кивнул, и она покинула комнату. Он сам не знал, что с ним делается. Он был зол, страшно зол. На кого? На себя, на неё, на весь мир. Снял сапог и со всей силы запустил им в стену, потом другой. Потом ударил кулаком по скамье и зашипел от боли, наткнувшись на угол. Почувствовал, как на глазах закипают слёзы. Этого ещё не хватало! Плакать из-за женщины – да никогда! Никогда он себе такого не позволит. Но как она может? Как может так легко покинуть его? О том, что сам ставил такие условия, и что время женитьбы приближается, думать не хотел. Могла бы и остаться, и порадовать его ещё – до самой свадьбы. Успела бы в свою Францию.

Рыцарь разделся и лёг в постель. Но сон не шёл. Перед глазами вставали её синие глаза, смотревшие так ласково, так открыто. Вспоминались мгновения их близости, когда они сливались в одно целое и вместе улетали под облака. Только она одна могла дать ему такое неземное блаженство. И вот теперь она уезжает. Это скверно, хуже некуда. Очень плохо и несправедливо. Ведь он очень нуждается в ней, в её теле, в её нежности, её страсти. И… её глазах, которые, кажется, смотрят ему в самую душу и согревают её. Как же ему хотелось её сегодня! Но он боялся, что не выдержит и выдаст себя. Покажет, как она нужна ему. А этого делать нельзя. Она покидает его совершенно спокойно. Он тоже не позволит себе слабости. Никакой! Никогда! Он мужчина, чёрт побери, и делает то, что должен делать. И всё, точка!

Но как бы не разжигал Герберт свою злость, сердце щемило, а тело томилось по близости с ней. Не вообще с женщиной, а с ней. Это было непонятным и уж совсем никуда не годилось. Заснуть удалось только под утро, когда рассвет уже заглянул в окно.

Ингрид, выйдя из комнаты хозяина, шла по коридору как слепая. Слёзы застилали глаза, горло сжималось. Как же она была глупа, что позволила втянуть своё сердце в эту игру! И он показал ей, что умеет быть не только нежным и ласковым, но и жестоким. Она больше не нужна ему, и он дал себе волю. Такого оскорбления она даже не могла себе представить. И приходится молча терпеть. Он спас её, да. Он обещает ей помочь добраться до родственников. Но сейчас ей казалось, что было бы лучше, если бы он не вмешался тогда в её жизнь. Один удар мечом – и всё кончено, темнота и забвение. А теперь ей предстоит всю жизнь прожить с этой кровоточащей раной в сердце. И ничем, совсем ничем она не может себе помочь. Войдя в свою комнату, она упала на кровать и разрыдалась. Казалось, от этого горя, от этой боли душа её расстаётся с телом. Но нет, она жива, и боль продолжает терзать её. Устав до изнеможения, женщина уснула, уткнувшись лицом в подушку.

Утром, когда она спустилась в зал, там было тихо, а в воздухе повисло тревожное ожидание. За столом были все, кто обычно завтракал с ними. Герберт обернулся на звук её шагов и улыбнулся холодной злой улыбкой, больше похожей на волчий оскал.

– Вот и вы, леди, – сказал отрывисто, – теперь я могу сделать объявление. А то все ждут от меня, сами не знают чего.

Он оглядел присутствующих мрачным взглядом и продолжил:

– Вам следует знать, что через три дня леди покидает нас. Она хочет поскорее попасть к своим родственникам во Франции. Её можно понять. Я обещал ей свою помощь в этом и слово своё сдержу. Поэтому, Джеван, готовь отряд из десятка воинов. Пусть едут оба Бертона и Рон, остальных подберёшь сам. Ты останешься здесь. В назначенный день утром будьте готовы, леди.

С этими словами хозяин поднялся из-за стола и ушёл. Целый день его никто не видел. Появился он только к ужину. Молча поел и отправился наверх, строго взглянув на гостью.

Люди были подавлены и расстроены тем, что происходит. Все привыкли к этой милой леди и считали её уже своей хозяйкой. И вдруг такое…

Мистрис Кэт терялась в догадках и ничего не могла понять. Герберт отказывался говорить с ней. Леди Ингрид тоже молчала. Сказала только, что Элли с позволения хозяина едет с ней, если домоправительница не имеет ничего против. Возразить на это было нечего – лучшей кормилицы и няни для малышки не найти. И девушка вряд ли откажется от поездки с леди, она очень привязалась и к ней, и к ребёнку. Но что произошло? Что заставило леди так спешить с отъездом? И что случилось с её милым Гербертом? Он никогда не был таким злым и даже жестоким.

А Ингрид, завершив ужин, поднялась из-за стола и, пожелав всем присутствующим доброй ночи, ушла наверх. Зайдя в свою комнату, переоделась и заставила себя пойти к хозяину. Ноги отказывались идти, сердце сжималось от предчувствия новой боли. Но она должна, должна продержаться до конца. Осталось уже совсем мало. Всего два дня, но три ночи. Три…

Она робко постучала в дверь и вошла в комнату. Герберт сидел у огня на том самом месте, где вчера ожидала его прихода она. Он был раздет, в одной ночной рубахе до колен. Глаза смотрели жёстко, почти зло.

– Хорошо, что вы не задержались, леди, – сказал равнодушным, сухим голосом. – Я чувствую сегодня потребность разрядиться, но времени у меня немного. Поэтому в постель ложиться не будем. Вполне достаточно будет и этого.

Он подошёл к столу у окна, одним движением смахнул с него тазик и кувшин с водой и жестом пригласил её подойти. Ингрид, недоумевая, подошла. Он молча повернул её к себе спиной и наклонил над столом. А потом задрал ей на голову сорочку и быстро, без всякой подготовки вошёл в её тело. Ингрид вздрогнула было от лёгкой боли, но потом, ощутив его в себе, замерла от блаженства. Он снова был с ней. Пусть так грубо и жестоко, но он был в ней, и это само по себе было наслаждением и радостью. Но она ничем не выдала себя, оставаясь молчаливой и неподвижной. А он входил в неё всё глубже, всё ожесточённее, но не мог, не мог получить удовлетворения. Он не чувствовал её ответа, и это угнетало.

– Дайте же мне удовлетворение, леди, – прорычал он, наконец, рванул её за руку и повалил на кровать. – Я же сказал вам, что хочу разрядиться. Дайте мне то, что мне нужно, не лежите бревном.

Глотая слёзы, Ингрид послушно обняла его ногами и стала двигаться в одном ритме с ним. Он же, забыв обо всём на свете, тихо стонал от наслаждения и гладил её тело, прижимая его к себе ещё теснее. Но когда всё кончилось, и он с огромным удовлетворением излился, наконец, с протяжным стоном, рыцарь пришёл в себя и оттолкнул женщину.

– Всё, леди, – сказал с сухим смешком, – вы хорошо поработали, благодарю вас. Сегодня вы мне больше не нужны, можете идти. Но завтра извольте быть здесь снова. И никаких фокусов. Я имею право требовать от вас того, что мне хочется, не так ли?

– Да, сэр, – едва сдерживаясь, проговорила Ингрид и пулей вылетела за дверь. В своей комнате с ней случилась настоящая истерика. Он каталась по кровати, рвала на себе сорочку и рыдала так надрывно, что сердце останавливалось. Что он с ней делает? За что? За всё это она должна бы его возненавидеть. Должна, но не может. Не может и всё. Оставалось только молиться, чтобы всё скорей кончилось. Она молилась истово, долго. Но испытания её ещё не подошли к концу.

На следующий вечер она снова пришла к нему и застала его расхаживающим по комнате. Глаза его смотрели по-прежнему холодно и зло, но где-то в глубине их горело желание.

– Подите сюда, леди, – велел он, – я снова хочу взять вас на столе. Но вы не смейте лежать бревном. Дайте мне удовольствие, или я побью вас, клянусь.

Подойдя ближе, Ингрид почувствовала, что он пьян. Просто пьян. Таким она его никогда не видела, и ей стало страшно. А он быстро развернул её и ворвался в податливое тело. Двигался быстро, жёстко, но получить удовлетворения не мог. Она старалась помочь ему, но ничего не помогало. Он, видимо, слишком много выпил, чтобы оставаться в полной силе. И тогда он вышел из неё, снова развернул лицом к себе и ударил. Ударил сильно, так, что она пошатнулась и едва не упала. Но он с жестоким смехом удержал её и ударил ещё раз.

– А теперь ублажай меня, потаскуха, – прошипел ей в лицо, – и если не доведёшь меня до разрядки, изобью до полусмерти.

Она поверила угрозе. Лицо его было бледно и искажено, кулаки сжаты, а в глазах стояла боль, которую он не мог скрыть. И сердце Ингрид отозвалось на эту боль в глазах любимого, вопреки всему любимого мужчины. Тогда она взяла дело в свои руки. Подвела его к кровати, уложила и стала ласкать его тело, гладя и целуя во всех местах, которые, как она знала, больше всего отзываются на ласку. Постепенно он расслабился и, как ей показалось, уснул. Но когда она хотела тихонько уйти, он удержал её и, не открывая глаз, жестом велел продолжать. Ингрид продолжила свои ласки, а когда увидела, что его мужской орган поднялся и окреп, села на него верхом и принялась ублажать его. Она двигалась долго, не забывая наклоняться над ним время от времени и целовать его грудь, а рука её ласкала его тело внизу, почти касалась места их соприкосновения. И он не выдержал. С громким криком он дернулся и излился в неё. Тогда она встала и тихонько вышла из комнаты, оставив его обнажённым и залитым любовной лавой.

То, что произошло в этот вечер, показало ей, что он тоже страдает. Ей было непонятно, почему и зачем он наказывает её, если дела идут не так, как ему хочется. Она ведь выполнила всё, что обещала. Но как бы ни недоумевала она по этому поводу, на душе стало почему-то легче, и последний день её пребывания в Вобсбери прошёл спокойнее, чем можно было ожидать. А вечером, после ужина, он, поднявшись из-за стола, взял её за руку и увёл с собой. А в своей комнате молча раздел её, уложил в постель и любил всю ночь напролёт, не зная устали, не давая передышки ни себе, ни ей. Она уже потеряла счёт своим взлётам под облака, а он всё давал ей себя, отдавая без остатка и без сожаления. Когда всё, наконец, кончилось, он склонился над ней и стал целовать. От этих нежных поцелуев, которыми он покрывал её лицо и тело, она плавилась и теряла последние силы. А он ласкал и целовал. Молча, но давая понять, что замаливает свой грех, когда поднял на неё руку. Синяки на левой скуле и на плече были отчётливо видны, и он целовал их особенно бережно и нежно. А потом снова взял её, но так осторожно, как никогда раньше. Страсти не было, была огромная, всепоглощающая нежность. И в этой нежности растворились без остатка его злость и её обида. Закончив этот ни с чем не сравнимый акт любви, он прижал её к себе и, тихо поглаживая, стал укачивать. А когда она заснула, пролежал до утра, всматриваясь в милые черты и наслаждаясь близостью нежного тела.

А утром они тронулись в путь. Рыцарь, как и обещал, лично отправился сопровождать гостью во Францию, оставив вместо себя капитана Бродика и возложив на него всю ответственность за поместье. Расставание было тягостным. Мистрис Кэт прятала заплаканные глаза, домочадцы были угрюмы и молчаливы. Ингрид со слезами на глазах обняла добрую женщину и, расцеловав её в обе щёки, поблагодарила за всё, что она для неё сделала. Потом тепло и искренне высказала слова благодарности остальным домочадцам за добро, внимание и заботу.

– Я никогда не была так счастлива в жизни, как в эти месяцы, проведенные вместе с вами здесь, в Вобсбери, – сказала, уже сидя в седле, – и я никогда не забуду вас, поверьте.

Она отвернулась, пряча глаза, и тронула лошадь. Сзади раздались рыдания, но она не обернулась. Глаза всё равно ничего не видели за жгучими горькими слезами. И лошадь сама преодолевала стелющуюся перед ними дорогу, пока поместье не скрылось из вида. Ингрид тяжело вздохнула и посмотрела на Элли, к груди которой была привязана маленькая Бланш. Девушка была спокойна, она не жалела о том, что осталось позади.

Дорога была долгой. Путь до Дувра растянулся на полных пять дней. Маленький ребёнок – не лучший спутник в дальней дороге. И хотя Бланш уже исполнилось четыре месяца, а Элли всячески старалась не задерживать отряд в пути, ехать было непросто. Девушка прекрасно держалась в седле и никому не отдавала вверенную её заботам малютку, даже матери. Она считала, что лучше неё никто не может позаботиться о ребёнке и, пожалуй, была права. Ингрид с ней не спорила. Да и мысли её были тревожными. Что ждёт их во Франции? Какую судьбу уготовили ей небеса?

Рон, державшийся всё время поближе к леди и няне с ребёнком, удивлялся себе. Как это он раньше не разглядел эту милую девушку, так заботливо оберегающую малютку? Отличная жена была бы для настоящего мужчины. Жаль, что она уезжает во Францию. И что это их рыцарь так сглупил? Слепому ведь видно, что они с леди идеально подходят друг другу. Зачем ему эта цапля беловолосая? Пусть и с землёй она, но как её покрывать? Он бы не смог, ни за что не смог бы, не получилось бы у него. Другое дело леди. От одного взгляда на неё любой мужчина силы обретёт.

А рыцарь, порицаемый в глубине души всеми своими спутниками, был молчалив и невесел. Он мало разговаривал с леди Ингрид. Только спрашивал, всё ли в порядке и не нужно ли ей чего. А так ехал впереди отряда, глядя на дорогу и отдавая распоряжения. Старый Бертон был хмур, а Пол всё время крутился возле леди, что-то рассказывал, куда-то показывал – скрашивал ей дорогу как мог. Леди улыбалась ему, но улыбка получалась невесёлой. Видно, не по душе ей уезжать из Вобсбери. Почему же едет? Почему не сказала хозяину, что хочет остаться? Не разберёшь их, этих господ. А то, что леди уезжает, плохо, очень плохо.

В Дувре на удивление легко нашли корабль, готовый перевезти их на материк. Рано утром погрузились на судно и без всяких происшествий за полдня пересекли пролив и высадились в Кале. Но дальше возникли проблемы, и не одна. Во-первых, не знали точно, куда ехать. Во-вторых, никто толком не знал французского языка, даже сама леди, а люди на побережье далеко не все говорили по-английски. Что же будет дальше, в глубинке? Но Господь, видно, сжалился над ними, и им удалось найти проводника, готового сопроводить их до нужного места за умеренную плату. Мужчина средних лет и разбойничьей внешности оказался весьма приятным спутником. Он свободно говорил на обоих языках, да ещё и на испанском, как оказалось. Ингрид воспользовалась случаем и старательно совершенствовала свой французский, который хорошо знала в детстве, общаясь с матерью, но за последующие годы забыла. Проводник охотно беседовал с ней, рассказывая о местах, через которые они проезжали, и тех, что ждут их впереди. Как истинный француз, мужчина был исключительно галантен с молодой красивой женщиной, и даже разбойничья внешность не помешала ему проявить себя достойным кавалером. Герберт хмурился, глядя на эту идиллию. Ингрид повеселела. Не так и плохо здесь, во Франции. Только бы найти дядюшку и уговорить его принять её в свой дом. А дальше она приспособится, она сможет. Ей надо выжить и поставить на ноги детей.

Ехать по территории Франции пришлось куда дольше, чем по своей земле.

Выехав из Кале, они взяли курс на запад, миновали Руан, пересекли Сену, которая показалась им ужасно широкой и неспокойной, и двинулись дальше. Проехали Алансон и, наконец, достигли берегов Луары. Не доезжая Анже, свернули на юг. Места здесь были очень живописные. Вокруг, сколько видел глаз, расстилались виноградники, в зелени берегов реки прятались многочисленные замки и большие поместья. И вот впереди, среди виноградников, показалось нужное им владение. Не слишком большое, но и маленьким его не назовёшь.

– Вот то, что вы ищете, мадам, – сказал довольный проводник. – Сейчас вы убедитесь, что именно этот месье Серве вам нужен, и я буду считать свою задачу выполненной.

Извлечённый из глубины дома месье Жильбер Серве большой радости при виде племянницы не высказал, однако признал её, поскольку она была очень похожа на свою мать.

– Хорошо, малышка, всё это ты расскажешь мне потом, – заявил не слишком гостеприимный хозяин. – А сейчас простись со своими провожатыми. К сожалению, я не могу разместить такой большой отряд даже на одну ночь. У меня совсем небольшой дом, и полно детей.

На англичан он даже не взглянул, повернулся и ушёл в дом, откуда вскоре раздался недовольный женский голос и детский визг. Ингрид поморщилась и виновато посмотрела на Герберта. Он успокаивающе кивнул головой и, прощаясь, сунул ей в руку кошель с деньгами. Потом отвернулся и вскочил на коня. Сопровождавшие леди воины наскоро простились с ней и умчались вслед за своим рыцарем. Она осталась одна, если не считать Элли, и этот дом, похоже, не сулил ей ничего хорошего.

Домой англичане возвращались как-то невесело, непривычно тихо – ни шуток, ни смеха. Такого с ними раньше не бывало. Джайлз хмурился и всю дорогу молчал. Пол без конца ругался сквозь зубы. Рон был печален. Остальные, глядя на товарищей, тоже помалкивали. Сам рыцарь был мрачнее тучи. На душе было скверно. Казалось, что он лишился чего-то очень важного и нужного. Но он ведь всё сделал, как должен, как задумал с самого начала. Почему же так плохо, так больно?

Попав, наконец, в своё поместье, он не увидел привычной радости на лицах домочадцев. Люди были сдержаны и отводили глаза.

Мистрис Кэт не вышла встречать его на крыльцо, хотя, вне всякого сомнения, о его возвращении знала. Войдя в зал, Герберт нашёл её сидящей у огня с каким-то рукоделием на коленях. Она подняла голову и взглянула на него неприветливо и холодно, чего не позволяла себе никогда до этого.

– Ну что, отвёз своего сына во Францию? – спросила тихим, напряжённым голосом – Хороший подарок будет какому-нибудь престарелому французу, молодая страстная женщина и двое детишек в придачу.

– Что? Что ты сказала? – вскинулся Герберт.

Он был потрясён, буквально сбит с ног тем, что услышал.

– Только мужчина может быть таким болваном, – зло бросила ему в лицо домоправительница, – да и то не всякий. Неужели ты не видел того, что было очевидным всем в доме? Но где уж тебе! Жалкий клочок земли закрыл тебе всё. Ради него ты предал и любовь, и своего ребёнка.

Женщина вскочила на ноги, уронив на пол своё рукоделие, и поспешно вышла из комнаты. Но Герберт успел заметить блеснувшие на её глазах слёзы. А он стоял как громом поражённый, растерянно глядя ей вслед.

Мистрис Кэт впервые за все годы сорвалась и позволила себе говорить с хозяином, как с собственным сыном. Ни для кого в поместье не было секретом, что она все годы после смерти матери Герберта была любовницей его отца и фактической хозяйкой в доме, а мальчика вырастила, как родного, с пелёнок. Он и называл её в детстве «мама Кэт».

Не выдержав напряжения, рыцарь пошёл за женщиной на второй этаж. Он вдруг вспомнил, как в детстве бежал к ней со всеми своими обидами и неприятностями, прижимался к её тёплым коленям и всегда находил утешение и ласку. Что же произошло сейчас? Он решительно открыл дверь и вошёл в комнату. Домоправительница стояла у окна, прижав руки к лицу, плечи её вздрагивали.

– Мама Кэт, – тихо позвал он, – я что-то сделал не так?

Он подошёл к ней, повернул к себе лицом и обнял, прижав к груди. Женщина несколько раз всхлипнула, потом подняла на него заплаканные и очень печальные глаза.

– Ты ещё спрашиваешь, мой мальчик? Неужели сам не понимаешь? У тебя в руках была единственная в твоей жизни женщина, которая к тому же любит тебя без памяти. Поверь, другой такой тебе уже не встретить никогда. А ты прогнал её, увёз за тридевять земель вместе со своим ребёнком. Неужели ты не понял, что она в тягости от тебя?

– Нет, мама Кэт, не понял, – растерянно отозвался рыцарь. – Она ведь ничего не сказала.

Мистрис Кэт невесело усмехнулась.

– Дурачок, с чего бы она тебе стала говорить? Она гордая женщина, а ты всё время давал ей понять, что она для тебя временная игрушка и только. Ты был приветлив и ласков с ней, не спорю, но ни на один день не позволил ей забыть, что осенью женишься на той бесцветной жерди, что принесёт с собой кусок земли. Земля – это всё, что тебя волнует. А как ты будешь в постель ложиться каждый день с той, визгливой, ты подумал? Как целовать её станешь? И ведь на всю жизнь будешь к ней привязан. Она, может, и родит тебе детей, таких же бесцветных как сама, а может, и нет. Её мать была не слишком-то плодовита, всего двоих родила, только одну дочь вырастила. А твой сын во Франции будет расти, бастардом. Хорошо! Просто замечательно!

Она презрительно фыркнула и вновь залилась слезами, не скрывая их и не пряча глаз.

– А Ингрид, бедная девочка, так плакала по ночам перед отъездом. Нам улыбалась, а по ночам рыдала в подушку. Впереди-то у неё ничего хорошего нет. Замуж её, конечно, отдадут, но за кого? И кто будет воспитывать твоего сына, тоже вопрос.

– Ты так уверенно говоришь про сына, мама Кэт, – он смотрел на неё виноватыми глазами и, казалось, сам готов был заплакать, – как ты можешь знать?

– Да уж могу, на лице это у неё написано. В прошлый раз, когда она с Бланш ходила, лицо у неё совсем другое было. Это же очевидно.

– Что же я наделал, мама Кэт? – в глазах Герберта пробилась боль. – Я хотел сделать так, как должен. Мне самому с ней расстаться было, как сердце из груди вырвать. Но я думал, что справлюсь с этим. Зато поместье станет больше и крепче. На том куске земли, что даёт за дочерью сэр Пауэр, можно хороший дом поставить для одного из сыновей. О том, что сам зачахну с такой женой, как Абигайль, и не подумал. Только теперь понял, когда сердце моё там, далеко, под Сомюром осталось. А ты ещё про сына говоришь мне.

Герберт махнул рукой и выскочил из комнаты домоправительницы. Ещё не хватало расплакаться как мальчишка. А веки подозрительно жгло. Он спустился вниз, велел принести ему ужин и побольше вина. Долго сидел в зале, сперва за столом, потом перед очагом. Осушил не одну чашу. Но хмель не брал. На душе скребли кошки в десять, нет, в двадцать когтистых лап. Уснуть тоже не удалось, хотя после долгой дороги тело и просило отдыха. Зато утром пришло решение. Он вызвал к себе капитана Бродика и отдал ему распоряжения относительно того, что и как следует сделать в поместье в его отсутствие. Потом призвал Джайлза и велел готовиться к новой поездке во Францию. Глаза старого воина заблестели весело и молодо, лицо расплылось в улыбке.

– Мы будем готовы через два часа, сэр, – отчеканил он и вылетел из зала.

Мистрис Кэт, услышав новости, тоже расцвела и засветилась радостью. В поместье началась весёлая суматоха – надо было собрать хозяина в дальний путь.

Теперь, налегке, ехали быстрее. Герберта подгонял страх, что его любимую успеют выдать замуж, пока он тут раздумывает, и он всё пришпоривал своего коня. Воины не возражали, им тоже хотелось поскорее вернуть леди домой. Больше всех торопился Рон, ему было радостно от мысли, что милая девушка Элли вернётся в поместье, и он сможет начать ухаживать за ней. Теперь дорога была известной, да и французский кое-как они все уже понимали.

Когда достигли поместья месье Серве, был конец сентября, канун дня Святого Михаила. В этот день рыцарь, по замыслу, должен был готовиться предстать перед алтарём, а он и думать забыл о предполагаемой невесте. Все его мысли были заняты Ингрид и ребёнком, существование которого она от него скрыла.

Подъехав на всём ходу к воротам поместья, Герберт соскочил с коня и чуть не бегом устремился к дому. Навстречу выскочил перепуганный мальчик-слуга, но рыцарь отодвинул его и ворвался в зал. Первое, что он увидел, была Ингрид, вскочившая на ноги при его внезапном появлении. Фигура её уже заметно округлилась, и сомнений в правдивости слов мамы Кэт не оставалось. Он улыбнулся ей и, в несколько больших шагов преодолев расстояние между ними, крепко обнял за плечи, притянув к себе. Потом повернулся в сторону хозяина, вытаращившего глаза от удивления, и заявил, ужасно коверкая французские слова:

– Я забираю обратно вашу племянницу, месье Серве, с вашего позволения. Она кое-что должна мне.

Потом перевёл взгляд на женщину в своих объятиях.

– Как ты могла, любимая, скрыть от меня моего сына, – мягко упрекнул он её на родном языке. – Это мой наследник, и я не позволю ему родиться во Франции. Его ждёт родной дом, а тебя судьба моей жены, даже если ты этого не захочешь.

Ингрид лучезарно улыбнулась сквозь набежавшие слёзы и спрятала лицо у него на груди. Дядюшка Жильбер возражать не стал, особенно когда узнал о перспективах, ожидающих племянницу. Он был, в общем-то, не злой человек, просто задёрганный сварливой женой и множеством отпрысков, которыми она одаривала его чуть не каждый год. И в этот раз гостеприимство месье Серве было на высоте. Он даже нашёл места для ночлега всем сопровождавшим рыцаря воинам и устроил небольшой праздник, на котором поразил англичан разнообразием и отличным вкусом подаваемых вин. Видя их потрясённые лица, месье довольно улыбался. Как-никак он хороший винодел, и неплохо на этом зарабатывает. Даже мадам Серве, увидев, как складываются дела, позволила себе улыбку – племянница мужа, да ещё с двумя детьми, ей была совсем ни к чему, и она уже измучилась, пытаясь решить, как её поскорее сбыть с рук. А тут вопрос решился сам собой.

Утром следующего дня англичане отправились в обратный путь, увозя с собой несколько бочонков вина, которые презентовал им расщедрившийся месье Серве. Герберт ни на шаг не отходил от своей вновь обретённой возлюбленной, она сияла ему навстречу любящими глазами. Рон норовил быть полезным Элли, которая упорно остужала его пыл строгим взглядом, не слишком-то, впрочем, на него действующим. Мужчина был уверен в том, что победа останется за ним, и только ухмылялся, отражая сердитые взгляды приглянувшейся ему девушки.

На этот раз остались без внимания и красоты окружающей природы, и тяготы пути. Бедняжка Бланш снова преодолевала долгий путь на груди у кормилицы, но вела себя спокойно. Когда садились на корабль в Кале, пролив был неспокоен, и переправа затянулась дольше, чем в прошлый раз. Но сильного шторма не было, и всё обошлось. Ингрид была счастлива оказаться в Англии. Здесь был её дом, и здесь она оставила своё сердце, когда отплыла во Францию. Дорога от Дувра до Вобсбери прошла спокойно, хоть погода испортилась, и несколько раз их накрывал в пути дождь. Мужчины вымокли до нитки, но леди и ребёнок были надёжно защищены от холодного осеннего дождя. Когда попали, наконец, в поместье, радости не было границ. Все домочадцы высыпали на крыльцо, когда мальчишка-дозорный сообщил, что всадники приближаются к воротам. Улыбки, радостные возгласы, объятия – и леди Ингрид с дочкой вновь водворилась в доме, где была так счастлива летом. Не затягивая надолго, Герберт занялся подготовкой к бракосочетанию. Он с лёгким сердцем отказался от такого привлекательного для него раньше земельного надела, сообщив сэру Пауэру, что их переговоры не состоятся, поскольку он решил свои брачные намерения другим путём.

Свадьба состоялась в конце октября, когда уже облетели листья, и дождливая холодная осень вошла в свои права. Но в доме рыцаря было тепло, и очень тепло и уютно было в его супружеской постели. Да, он, конечно, понимал, что нужно быть осторожным и сдерживать свою страсть, но есть ведь способы получать удовольствие, не опасаясь навредить ребёнку. Тем более, что молодая жена с не меньшей страстью отвечала на его ласки и поощряла его к всё новым и новым экспериментам, доставлявшим огромное удовлетворение обоим. Только ближе к родам от близости пришлось отказаться совсем, и рыцарь удовлетворялся объятиями и поцелуями. Он обожал гладить живот жены, ощущая под рукой движения своего ребёнка, разговаривал с ним, как будто тот мог его слышать. Ингрид смеялась и уверяла, что сын всё слышит и всё понимает. Ребёнок родился в самом конце марта, когда на дворе во всю мела последняя метель закончившейся зимы. Это был мальчик, большой и здоровенький. Его окрестили Бертраном, в память отца нынешнего хозяина поместья, чем до слёз тронули мистрис Кэт. Будущий хозяин Вобсбери был как две капли воды похож на своего отца, чем чрезвычайно его радовал. Герберт готов был часами сидеть возле своего сына, просто глядя на него. Но к его чести надо сказать, что он не забывал и о малышке Бланш, которой стал настоящим отцом. Девчушка обожала его, и он частенько играл с ней, подбрасывая под потолок. Девочка визжала от счастья, а когда сильные руки ловили её, прижималась к отцу, обняв его за шею, и заглядывала в глаза в ожидании продолжения игры. Рыцарь был абсолютно счастлив, но надеялся, что в его доме появятся ещё дети, которых он будет любить так же сильно. И только иногда, как в страшном сне, ему вспоминались события прошлого лета, когда движимый чувством долга, он готов был пожертвовать своим счастьем ради клочка земли.

Content

Лилия Подгайская
ЛЮБОВЬ НА ВСЕ ВРЕМЕНА

Последний дар любви

Любовь и ненависть

Война, долг и любовь