Тёртлдав Гарри

Мечи легиона

Гарри Тёртлдав

Мечи легиона

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МИЛОСТЬ ТУРИЗИНА

Глава первая

— Будь настолько любезен, — обратился к торговцу Марк Амелий Скавр, — позволь мне рассмотреть это ожерелье получше.

— Которое? — переспросил торговец, толстый, лысый человечек с курчавой бородкой.

Римлянин показал — которое. Улыбка мелькнула на хитром лице торговца.

— О, у тебя отменный вкус, мой господин! Это украшение достойно самой принцессы.

Военный трибун невольно усмехнулся. Торговец, сам того не зная, случайно сказал правду. «Для принцессы и выбираю», — подумал Марк, однако вслух он лишь заметил сердито:

— И полагаю, цена у него императорская.

Лучше всего сбить торговца с толку сразу же. Торговец видит, что Скавр определенно намерен совершить сделку, и попытается воспользоваться этим.

И точно. Не раз игравший в подобные игры толстяк изобразил на своей пройдошливой физиономии выражение оскорбленной невинности.

— Кто здесь говорит о цене? Я говорю об искусстве! Взгляни! — Он положил ожерелье на ладонь Марка. — Поднеси к окну, погляди на это сверкание в лучах солнца. Провалиться мне под лед, если эта вещь не прекрасна! Убедись сперва в этом, мой господин, и тогда мы сможем продолжить нашу беседу.

Ставни на окнах ювелирной лавки были сняты. Солнце ярко пылало над Городом, и лишь время от времени облако, пролетающее под порывами северного ветра, поглощало на миг ослепительное сверкание сотен золотых сфер, венчающих храмы Фоса — больших и малых святынь, разбросанных по всему Видессу.

Зима была на исходе. В воздухе уже носилось теплое дыхание весны. Кричали и ссорились в синем небе чайки. Эти птицы никуда не улетали на зиму, они жили в столице весь год. Неожиданно трибун услышал радостное пение жаворонка — ранней весенней птицы.

Марк поднял ожерелье на ладони, поднося его к свету. Судя по весу — чистое золото. Широкие звенья украшал изящный орнамент. Между золотыми кольцами крепились девять квадратных граненых изумрудов, светящихся густым зеленым светом. Великолепные самоцветы.

Марк приблизил лицо к ожерелью: месяцы неустанной работы над налоговыми документами в имперском финансовом управлении начали сказываться на зрении.

«Эти камни будут чудесно сочетаться с зелеными глазами Алипии Гавры», — подумал Марк, снова улыбнувшись.

Между изумрудами переливались восемь жемчужин овальной формы. В солнечном свете казалось, будто они постоянно меняют цвет и переливаются, словно выступая из-под воды.

— Видал я вещицы и похуже, — ворчливо проговорил Марк, возвращаясь к торговцу.

Теперь начался настоящий разговор. К тому моменту, когда покупатель и продавец договорились о цене, оба успели вспотеть.

— Уф-ф! — проговорил торговец, вытирая влажный лоб льняным платком и глядя на трибуна с внезапным уважением. — У тебя странный акцент и светлые волосы, вот я сдуру и принял тебя за халогая. Фос свидетель, северяне так и швыряют свое золото на ветер! Но ты, мой господин, торгуешься, как прирожденный видессианин.

— Принимаю это как комплимент, — молвил Скавр.

Видессиапе нередко ошибались, принимая Скавра за одного из тех рослых светловолосых северян, что нанимались на службу в императорскую гвардию.

Большинство римлян из легиона Скавра были невысоки ростом, с оливковой кожей, темными волосами и темными глазами. Внешне они мало чем отличались от представителей того народа, в чью землю были заброшены колдовством три с половиной года назад.

Но Марк родился и вырос в северном италийском городе Медиолане. Какой-то далекий предок-кельт наградил трибуна высоким ростом, носом с горбинкой и соломенными волосами.

Торговец осторожно обернул ожерелье мягкой шерстью, дабы драгоценные камни, упаси Фос, не оцарапались. Марк пересчитал золотые монеты. Торговец, ничего не принимавший на веру, пересчитал их вторично и сложил в увесистый металлический ящик.

— Я должен тебе одну шестую, — обратился видессианин к трибуну. — Как бы ты хотел получить сдачу — золотом или серебром?

— Пожалуй, серебром.

Большие видессианские монеты делились на шесть маленьких, однако малые золотые были редки. Они часто сгибались или ломались, нередко случалось так, что им недоставало настоящего веса. Иной раз они содержали значительные примеси меди.

Марк положил четыре серебряные монеты в пояс, а украшение спрятал за пазуху. Ему предстояло перейти площадь Паламы, где сновало немало воришек с тонкими, чувствительными пальцами. Здесь их водилось, во всяком случае, никак не меньше, чем честных торговцев и ремесленников.

Видессианин понимающе улыбнулся Марку.

— Ты весьма предусмотрителен. Да, печально было бы расстаться со столь прелестной вещицей, едва лишь она стала твоей.

Он застыл в поклоне, пока Скавр выходил из лавки. Когда трибун прошел мимо окна, торговец приветственно помахал ему вслед. Марк ответил дружеским кивком.

Срединная улица кишела народом. Видессиане спешили кто куда. До капитана наемников здесь никому не было дела. Эка невидаль — чужеземец!.. Многие, как и Марк, носили плотные туники и свободные шерстяные штаны, однако, несмотря на прохладную погоду, несколько человек уже вырядились в длинные, расшитые серебром и цветными шнурами халаты, которые обычно предназначались для каких-нибудь торжественных случаев.

Шайки городских хулиганов бродили, разодетые в попугайские туники с просторными рукавами, плотно схваченными у запястья. Некоторые — видимо, следуя новой моде, щеголяли с наполовину обритой головой. Этот обычай они позаимствовали у намдалени, которые выбривали затылки для того, чтобы шлем плотнее прилегал к голове.

Когда одна из этих подозрительных личностей, вырядившаяся в тунику и чулки немыслимого цвета, вдруг выкрикнула имя Марка, тот подскочил от неожиданности. Бандит уже приближался, лыбясь и протягивая руку. Только тут Марк вспомнил его — больше по гнилым зубам, нежели по какой-либо иной примете. Обитатель городского дна столицы был одним из тех, кто открыл ворота города, когда Туризин отнял трон у узурпатора Сфранцеза. В тот день бандит отважно сражался бок о бок с римским отрядом.

— Привет, Арсабер, — сказал Марк, пожимая влажноватую ладонь бандита.

— Рад тебя видеть, ринлянин! — прогудел Арсабер.

Марк заскрипел зубами. Неужели эта оговорка дурака-лакея, совершенная почти четыре года назад, навсегда врезана в память видессиан?

Ничего не заметив, видессианин продолжал — у него было превосходное настроение:

— Познакомься с моей дражайшей половиной — Зенония. А эти три оболтуса — мои сыновья: Зетий, Стотий и Боэтий. Дорогая, это — знаменитый Скавр, тот, что побил и намдалени, и гусеперщиков-бюрократов, будь они неладны. — Арсабер подмигнул трибуну. — Держу пари, что гусеперщики-то оказались покрепче «игроков».

— В некоторых случаях — да, — признал Марк, кланяясь Зенонии — невысокой, оживленной, довольно приятной на вид женщине лет тридцати. На ней была длинная шерстяная юбка, куртка из кроличьего меха и яркий шелковый платок. Затем, приняв суровый вид, трибун торжественно пожал руку Зетию, которому едва ли исполнилось шесть лет. Двое других были слишком малы: Стотию — года два, а Боэтий вообще путешествовал на руках у матери, завернутый в теплое одеяло.

Арсабер сиял. Сейчас бандит казался просто олицетворением примерного семьянина. Не будь на Арсабере цветастой одежды и не виси на его поясе кривой тесак устрашающего вида, его можно было бы принять за благонамереннейшего из граждан богоспасаемой Столицы.

— Нам пора, — объявил он, — иначе мы опоздаем на жареных перепелок к кузену Драю.

Обменявшись дружеским рукопожатием со Скавром, разбойник удалился.

Трибун поймал себя на том, что смотрит на свои пальцы. Неплохая идея — пересчитать их после того, как они побывали в руках у Арсабера. Тот вполне мог спереть у Марка мизинец-другой.

На всякий случай трибун похлопал себя по груди. Но ожерелье, благодарение богам, оказалось на месте.

Эта случайная встреча опечалила Марка. Семейное счастье Арсабера болезненно напомнило ему о том времени, когда они с Хелвис жили вместе. Но кровные узы, связывающие Хелвис с намдалени, оказались крепче ее любви к Марку. Ребенок, которого она носила, сейчас чуть младше Боэтия. Но Хелвис — далеко, в княжестве Намдален. Скавр даже не знал, кто родился, мальчик или девочка… Сын или дочь…

Давным-давно, в юности, Скавр обучался философии в школе стоиков. От своих учителей трибун знал, что человеку не следует склоняться перед смертью, болезнью, оскорблением, предательством, интригами. Да, эти идеи сами по себе весьма благородны. Но когда Марк столкнулся с предательством, философия оказалась бессильна.

От воспоминаний об Италии Марк перешел к другим — о римлянах. Тех римлянах, что уцелели, несмотря на все испытания и беды, обрушившиеся на них в новом мире. Во многом Марку не хватало соотечественников даже больше, чем Хелвис и детей. Только римляне говорили на его родном языке, только они разделяли память о прошлом, которое было безнадежно чужим для видессиан.

Марк знал, что легионеры провели беспечальную зиму в Гарсавре, на западе Империи. Лаконичные записки Гая Филиппа оповещали об этом трибуна — время от времени. Старший центурион, несравненный воин, едва владел тайнами грамоты. Корявые строки его посланий не могли заменить Скавру живой встречи с легионерами.

Расплескивая сапогами тающий грязноватый снег, Марк прошел мимо длинного гранитного здания, где располагались имперские архивы и тюрьма. Мрачное настроение постепенно рассеивалось. Наконец Скавр улыбнулся и сунул руку за пазуху, чтобы еще раз прикоснуться к ожерелью. Насколько ему известно, сейчас Алипия Гавра роется в архивных документах, собирая материал для своей исторической книги.

Этим она занималась и несколько месяцев назад, в День Зимнего солнцестояния. В ту ночь их отношения перестали быть просто дружескими…

Однако встречи случались куда реже, чем хотелось бы Марку. Алипия была племянницей правящего Императора, скованная по рукам и ногам дворцовым этикетом. Кроме того, у нынешнего Императора до сих пор не имелось прямого наследника.

Римлянин старательно гнал от себя мысли об опасности, которой подвергается. Если его связь с Алипией будет раскрыта, пощады ждать не придется. Туризин еще не слишком уверенно сидит на троне. Вне всяких сомнений, Гавр увидит в Марке еще одного рвущегося к власти офицера, который к тому же пытается укрепить свои позиции любовной связью с принцессой.

Но площадь Паламы изгнала из мыслей все тревоги. Если город Видесс, подобно микрокосмосу, отражал космос огромной многонациональной Империи, то главная площадь столицы вобрала в себя все лики Великого Города. Здесь появлялись товары изо всех уголков мира. Торговцы со всех краев света бойко торговали ими.

Несколько кочевников-хаморов пересекли Видесское море. Они прибыли от дальнего форпоста Империи в степи — города Присты — и теперь выкликали дары Пардрайской степи, предлагая покупателям топленое сало для свечей, мед, воск. Небольшую лавку установили на площади и великаны-халогаи — суровых северян легко было узнать по волосам льняного цвета, заплетенным в косы. Здесь торговали мехами и янтарем.

Караваны с Запада все еще продолжали прибывать в Видесс — им не могла помешать даже война с Йездом. Они привозили на продажу шелка, пряности, рабов, сахар, но главное — превосходное оружие, которым испокон веков славились макуранские мастера. Увы! Теперь цивилизация древнего Макурана пала под натиском захватчиков-йездов.

А вот и намдалени. Торговец с Востока плюнул под ноги видессианину — имперец со скучающим видом предложил слишком низкую цену за груз эля. Другой намдаленский купец стоял возле прилавка с ножами и кинжалами и вовсю нахваливал свой товар.

Поблизости хатриш — худой, невысокий человек, который походил бы на хамора, не одевайся и не говори он как видессианин — яростно торговался из-за какой-то мелочи с купцом. Один, кажется, пытался всучить другому груз строевого леса.

Рядом с чужеземцами торговали и сами видессиане — гордые, умные, ловкие, шумные, живые, скорые на язык. Эти не задумаются ответить на оскорбление и еще быстрее отправят назад бранное словцо.

В толпе бродили музыканты, распевая песни и аккомпанируя себе на лютнях, барабанчиках, мандолинах или пандурах, у которых был мягкий, печальный звук. Марк, начисто лишенный музыкального слуха, старался по возможности обходить их стороной.

Некоторые из местных жителей не утруждали себя подобной любезностью.

— Эй, почему бы тебе не утопить бедного кота и не прекратить его мучения? — крикнул кто-то музыканту. Ответ не замедлил: разъяренный певец обрушил на голову критика свою лютню. Инструмент треснул. Правда, драчунов быстро разняли.

Тут и там мелькали в толпе жрецы Фоса и монахи — заметные издали в своих голубых плащах. Иные искали людей, которых надлежало обратить в истинную веру; другие просто выполняли поручения, полученные в храме или монастыре. Делая покупки, святые отцы торговались с энергией и опытом, сделавшими бы честь любому далекому от храмовой жизни видессианину.

За складными кафедрами сидели писцы. У каждого в руке гусиное перо; каждый готов написать для клиента любой документ — если, конечно, у клиента удачно сочетаются отсутствие грамотности и наличие денег.

Потаскушки самой разнообразной внешности (и стоимости) вертелись тут же, принимая изысканные позы и зазывая клиентов. Букмекеры предлагали делать ставки на ипподроме, воспевая одних лошадей и насмехаясь над другими.

Повсюду бродили лоточники с деревянными досками, подвешенными у груди. Они наперебой расхваливали свой товар: спрутов, тунцов, угрей, креветок. Видесс — большой порт — предлагал своим жителям самые разнообразные дары моря. Немало продавалось на площади и другой еды: хлеб и булочки, всевозможные сыры, каши, лимоны и апельсины из западных провинций, оливки и оливковое масло, чеснок и лук, острый рыбный соус, очень любимый видессианами. Вина всевозможных сортов имелись в изобилии, в том числе и старые, выдержанные. Большинство вин все еще казались Скавру чересчур сладкими и терпкими. Впрочем, это не мешало Марку их пить.

Дальше потянулись ряды, где продавались ложки, ножи, полосы металла — меди и бронзы, бокалы, чаши и кружки из металла (в том числе золота и серебра), дерева, кости. Затем следовали лекарства и снадобья (обычные и магические) для излечения болезней и укрепления мужской силы, благовония, иконы, амулеты, книги заклинаний. Магия была здесь, в Видессе, куда более реальной вещью, нежели в Риме. Трибун старался вести себя осторожно даже с неопытными и маломощными колдунами.

… Сапоги, сандалии, пояса, соломенные шляпы, изделия из кожи, замши, льна, драгоценных тканей — Марк даже не всегда мог разобрать, что именно предлагают перекрикивающие друг друга торговцы.

Из Амфитеатра — огромного овального сооружения из известняка и мрамора в южной части площади Паламы — донесся оглушительный вопль. Продавец сушеных фиг ухмыльнулся Скавру:

— Наверняка хорошая сценка, — промолвил он тоном знатока.

— Держу пари на все, что ты прав, — отозвался трибун. Он купил горсть сушеных фиг и принялся жевать их.

Здесь он чуть было не столкнулся нос к носу с Провком Марзофлом, кавалерийским офицером. Марзофл приподнял бровь; презрение пробежало по его красивому тонкому аристократическому лицу.

— Неплохо проводишь время, чужеземец? — осведомился он иронически, отбросив со лба длинную прядь волос.

— Да, благодарю, — отозвался Марк, собрав весь имевшийся у него запас оптимизма. Он чувствовал, что краснеет под взглядом видессианина.

Хотя Марк был почти на десять лет старше нагловатого кавалериста — тому не исполнилось и тридцати, — но Скавр не был видессианином. Это сводило на нет все остальные преимущества трибуна. Марку не очень-то улыбалось выглядеть в глазах Марзофла неуклюжим варваром. Однако Марзофл был из той многочисленной породы имперцев, для которых любой чужеземец — существо второго сорта.

— Туризин сказал мне, что мы выступим против йездов и двинемся в долину Аранда, как только подсохнут дороги, — проговорил видессианин, осторожно набирая очки.

Легкое упоминание имени Императора должно было свидетельствовать о том уважении и доверии, которое Марзофл завоевал у Гавра во время кампании против захватчиков-намдалени, высадившихся около Опсикиона. Трибун воевал тогда в западных провинциях против барона Дракса, и из столицы был незаметен. Новость Марзофл принес с одного из последних военных советов. Римлянин, все еще находившийся в опале, не был туда приглашен.

Но у Марка уже был готов ответ:

— Уверен, что мы дадим им по зубам. В конце концов, мои легионеры удерживали от них Гарсавру целую зиму.

Напоминание об этом не слишком обрадовало Марзофла.

— Пожалуй, — признал он нехотя. — Ну, всего доброго.

Он резко повернулся и исчез в толпе. Трибун усмехнулся, глядя, как кавалерист удаляется деревянной походкой. «Моя шпилька тебе совсем не понравилась, ты, самоуверенный хлыщ», — подумал Марк.

Марзофл стремился подражать Императору и в этом доходил до смешного. Его маленькая бородка и неряшливые волосы раздражали Скавра. Туризин относился к своей внешности небрежно, но это проистекало от простой нелюбви к формальностям. Для аристократа Марзофла это сделалось чистой воды позерством. Кажется, милейший Провк Марзофл надеялся таким образом завоевать милость и доверие своего повелителя. При нечесаных волосах Марзофл носил плащ, обшитый мехом ласки, и пояс с золотыми пряжками; что до сапог со шпорами, то они были сделаны из мягчайшей и тончайшей кожи, которая сгодилась бы и для перчаток.

Марк направился к лоточнику, купил несколько копченых сардинок и начал поглощать их, от души надеясь, что Марзофл в это мгновение наблюдает за ним.

* * *

Не без опаски трибун взломал голубую восковую печать на маленьком пергаментном свитке. Он сразу узнал почерк, хотя не видел его уже почти два года. Тонкие, как паутинка, буквы.

«Окажи мне честь, навестив меня в моей резиденции завтра в полдень».

Эта печать и этот почерк делали излишней подпись: «Бальзамон, Патриарх Видесса».

— Что же ему нужно от меня? — пробормотал Марк.

Скавр не стал последователем веры Фоса. Подобного обстоятельства оказалось бы достаточно для того, чтобы любой жрец в Империи запылал праведным гневом. Однако даже в этом Бальзамон отличался от большинства служителей Фоса. До принятия сана он занимался научной деятельностью и в свою патриаршую резиденцию внес весьма необычный для Видесса дух терпимости.

«И все-таки, — думал Марк, — все эти превосходные рассуждения ни на йоту не приближают меня к ответу на главный вопрос: что нужно от меня Бальзамону». Трибун не льстил себе мыслью о том, что Бальзамон желал провести время за приятной беседой с чужеземным гостем.

В конце концов Марк последовал стоическому учению, которое наставляло его не тревожиться из-за тех вещей, что все равно останутся для него непонятными.

* * *

Резиденция Патриарха располагалась в северной части города, возле Собора Фоса. Это был довольно скромный дом из красного кирпича с купольной крышей, выложенной красной черепицей. Рядом с великолепным Собором патриаршая резиденция совершенно терялась — она как будто исчезала в его тени.

Перед домом росли старые ели. Они зеленели в любое время года. Всякий раз, видя эти деревья, Скавр задумывался о древности Видесса. Прочие деревья и кусты оставались еще обнаженными.

Трибун постучал в прочную дубовую дверь. Он услышал шаги. Вскоре высокий, крепко сбитый жрец широко распахнул дверь.

— Чем могу служить? — спросил он, осмотрев откровенно чужеземное лицо и фигуру Марка с нескрываемым любопытством.

Римлянин назвал свое имя и передал жрецу письмо Бальзамона. Тот замер, внимательно читая приглашение.

— Сюда, пожалуйста, — молвил он. Теперь в его тоне прозвучало уважение.

Жрец повел трибуна по коридору, уставленному фигурками из слоновой кости, старинными иконами Фоса и другими древностями. Судя по уверенной походке, манере говорить, по шраму, пересекавшему бритую макушку жреца, Марк мог держать пари на что угодно: этот человек, прежде чем стать жрецом, был солдатом. Скорее всего, сейчас он исполнял роль шпиона, приглядывающего за Бальзамоном. Кроме того, разумеется, что прислуживал Патриарху. Любой Император, не лишенный здравого смысла, должен присматривать за главой Церкви. Политика и религия в Видессе всегда сплетались в причудливый клубок.

Жрец постучал в открытую дверь.

— Ну, что там, Саборий? — донесся старческий тенор Бальзамона.

— Чужеземец, ваше святейшество. Явился по вызову вашего святейшества! — отозвался Саборий, как бы докладывая старшему по званию.

— Вот как? Явился? Что ж, очень рад. Мы поговорим с ним немного наедине, знаешь ли. Поручаю тебе заточить наконечники копий. Сходи куда-нибудь, сделай это.

Последняя фраза только подтвердила предположения трибуна. К тому же она свидетельствовала о том, что Бальзамон не слишком изменился. Прежнего своего помощника Патриарх тоже допекал подобными шутками. Геннадий бы нахмурился; Саборий же ответил так:

— Все мои копья уже начищены до блеска, ваше святейшество. Может быть, стоит вместо этого надраить кинжалы?

Жрец кивнул Скавру, чтобы тот заходил. Когда римлянин вошел, слуга плотно закрыл за ним дверь.

— Никак не могу выбить из этого человека дух мятежа и неповиновения, — проворчал Бальзамон, невольно усмехаясь. — Садись где хочешь, — велел он трибуну, широко махнув рукой.

Подобный приказ было легче отдать, чем выполнить. Рабочий кабинет Патриарха был завален свитками, книгами, восковыми табличками. Документы были грудой навалены на стареньком диване Бальзамона, кучами высились на нескольких стульях и загромождали оба старых кресла.

Пытаясь не нарушить порядка, в котором валялись книги (если только в этом хаосе имелся какой-то внутренний порядок), Марк снял с одного из кресел стопку книг, уложил их на каменный пол и сел. Кресло угрожающе заскрипело под тяжестью трибуна.

— Выпьешь вина? — спросил Бальзамон.

— Пожалуй.

Покряхтев, Бальзамон поднялся с низкого дивана, снял пробку с бутылки и принялся шарить по захламленной комнате в поисках кружек.

Глядя на этого толстого старика в потертом плаще — кстати, куда более поношенном, чем у Сабория, — можно было подумать, будто это повар на пенсии, но уж никак не духовный отец Империи Видесс. Однако когда Бальзамон повернулся, протягивая Скавру кружку с отколотым краем, не оставалось сомнений: за невзрачной внешностью скрывается недюжинный ум и волевой характер. Когда Патриарх смотрел человеку в глаза, забывались и бульдожий нос, и пухлые щеки. В его маленьких глазках, наполовину скрытых густыми, все еще черными бровями, обитала великая мудрость.

Однако сегодня Скавр видел, как под этими умными живыми глазами залегли темные круги, а лицо стало бледным. На правой стороне лба поблескивал пот.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Марк. Он вдруг ощутил беспокойство. — Ты нездоров?

— Ты слишком молод, чтобы задавать такие вопросы, — ответил Патриарх. — В моем возрасте человек или здоров, или мертв.

Бальзамон усмехнулся, но это не помогло скрыть облегчения, с которым он осел на диван. Воздев руки. Патриарх быстро проговорил молитву, обращенную к Фосу:

— Фос, владыка благой и премудрый, милостью твоей заступник наш, пекущийся во благовремении, да разрешится великое искушение жизни нам во благодать.

Затем Бальзамон сплюнул на пол в знак отрицания Зла — Скотоса, антагониста Доброго Бога. Завершив обычный видессианский обряд, предваряющий трапезу. Патриарх осушил кружку с вином.

— Пей же, — обратился он к римлянину и приподнял бровь, когда Марк не стал ни молиться, ни плевать на пол. — Ах ты, язычник.

Это слово, срываясь с губ жрецов Фоса, иной раз служило призывом к погрому. Однако в устах Бальзамона оно стало лишь определением — возможно, лукавой усмешкой над трибуном, но не более того.

Вино оказалось недурным — в своем роде, хотя Скавру, как обычно, не хватало сухого виноградного римского вина. Не отставая от Патриарха, трибун осушил свою кружку и налил по новой.

Усевшись в кресле-развалюхе поудобнее, Марк стал прихлебывать не спеша. Под пристальным взором Бальзамона трибун поневоле беспокойно заерзал. Ох уж эти пронзительные стариковские глаза! Бальзамон был одним из немногих людей, которые, как чудилось трибуну, могли читать его мысли.

— Ну так чем же я могу быть полезен вашему святейшеству? — осведомился Марк, желая по возможности приблизить начало разговора.

— Ой-ой, какие мы церемонные. Я не являюсь твоим святейшеством, как нам обоим хорошо известно, — парировал Патриарх. И добавил не без восхищения: — Ты не слишком-то многословен, а? Мы, видессиане, чума на наши головы, говорим слишком много.

— Так что ты хотел от меня услышать?

Бальзамон рассмеялся, заколыхавшись брюхом:

— Ну-ну, святая невинность. Любой, кто не видел тебя в деле, принял бы тебя за очередного белобрысого варвара, которого обдурить легче, чем тупого халогая. А ты процветаешь! Это твое знаменитое молчание, должно быть, полезная штука.

Марк безмолвно развел руками. Бальзамон захохотал еще громче. У Патриарха был добрый раскатистый смех. Бальзамон словно приглашал любого разделить его веселье. Неожиданно для себя трибун тоже улыбнулся.

— Честно говоря, не могу сказать, что этой зимой я так уж процветал, — сознался Марк.

— Кое в чем — нет, — отозвался Патриарх. — Никто из нас не идеален, да и удача светит нам не всегда. Но кое в чем ином… — Он выдержал паузу, почесал подбородок и задумчиво проговорил: — Как ты полагаешь, что она в тебе нашла, а?

Хорошо, что Марк не держал свою кружку на весу, — иначе он уронил бы ее на пол.

— Она? — эхом повторил Марк, надеясь, что голос его звучит не испуганно, а всего лишь глупо.

— Алипия Гавра, разумеется. Зачем, по-твоему, я прислал тебе приглашение? — деловито спросил Бальзамон. Но увидев, какое у Скавра сделалось лицо, сменил тон. На смену насмешке пришла забота: — Не белей, пожалуйста. Мне вовсе не хотелось так пугать тебя. Допей вино, прошу. Это наполнит ветром твои паруса. Это Алипия попросила меня позвать тебя сюда.

Трибун машинально допил вино. Слишком много всего сразу. В голове будто брякали струны расстроенной лютни.

— Мне кажется, было бы лучше, если бы ты рассказал мне об этом побольше, — проговорил Марк.

Он испугался еще и другого. Неужели он приелся Алипии и она пытается таким образом — через Патриарха — дать ему знать об этом? Нет. Если бы Алипия решила с ним расстаться, она нашла бы в себе достаточно мужества, чтобы высказать всю правду в лицо. Однако некогда Марка предала женщина, которой он доверял и которую любил. Ему нелегко было полностью поверить другой.

Веселый огонек вновь затеплился в глазах Бальзамона. Добрый знак.

Патриарх просто сказал:

— Она говорила, что тебе будет интересно узнать одну вещь. Через три дня Алипия назначила мне встречу. Хочет расспросить меня об Ионнакии Третьем, этом глупом дурачке, что был Автократором целых два несчастливых года до Стробила Сфранцеза.

— Так что с того?

Алипия работала над своей «Историей» уже не первый год.

— Да только то, что она собиралась зайти еще куда-то. И как раз в день визита ко мне! Из-за моей старческой забывчивости и не припомню, в чем дело. Болтаю тут разные глупости об Ионнакии Третьем.

У трибуна отвисла челюсть. Изумление и радость наполнили все его существо. Бальзамон наблюдал за ним исключительно невинным взглядом.

— Должен признаться, твою старческую забывчивость весьма трудно заметить, — сказал Марк.

Подмигнул ли ему Патриарх — или же это только показалось Марку?

— О, она то появляется, то исчезает… Предполагаю, кстати, что я забуду наш маленький разговор уже завтра. Как это печально, не находишь?

— Да, жалость, — согласился трибун.

Бальзамон снова стал серьезным. Помахал пальцем у Марка перед носом.

— Тебе действительно лучше быть достойным ее. И того риска, на который она пошла из-за тебя. — Он осмотрел римлянина с головы до ног. — Надеюсь, ты умеешь также позаботиться о себе. Алипия всегда довольно толково судила о подобных вещах. Но после всего, что ей довелось вытерпеть, она просто не переживет, если ошибется в тебе.

Прикусив губу, Марк кивнул и яростно сжал кулаки.

— Было мгновение, когда мне страстно хотелось стать йездом, чтобы воздать Вардану по заслугам.

Подвижное лицо Бальзамона стало строгим.

— Да, ты ей подходишь. — Патриарх изучающе глядел на Скавра. — Кстати, ты подвергаешь себя большой опасности. Знаешь?

Марк хотел было пожать плечами, но взгляд Патриарха остановил его.

— И если ты останешься с Алипией, опасность будет только возрастать. Боюсь, ни с чем более ужасным ты еще не сталкивался. Один только Фос знает, победишь ли ты в конце концов или…

Огненный взор Патриарха, казалось, пронзал трибуна насквозь. Бальзамон говорил медленно, глубоким голосом. Марк почувствовал, как волосы дыбом поднимаются у него на голове.

Видессианские жрецы обладали множеством необыкновенных талантов. Но о Бальзамоне римлянин никогда не думал как о маге. Старый Патриарх Видесса представлялся Марку необыкновенно мудрым, терпимым человеком — но никак не волшебником. Однако в это мгновение Марк уже не был столь уверен в том, что Бальзамон не владеет искусством магии. Слова Патриарха звучали не простым предостережением — в них слышалось пророчество.

— Что ты еще видишь? — спросил Марк резко.

Патриарх вздрогнул, словно ужаленный.

— А? Да так, ничего, — произнес он обычным голосом.

Скавр проклял свою поспешность.

Разговор перешел на мелочи. Марк вдруг понял, что забыл даже о своем раздражении, вспыхнувшем из-за того, что он не сумел вызнать побольше. Бальзамон отличался даром великолепного рассказчика, о чем бы ни зашла речь — разоблачал ли он слабости какого-либо жреца, рассуждал ли о своей коллекции макуранских фигурок из слоновой кости…

— Кстати, вот еще одна причина ненависти к йездам. Они не только грабители и поклонники Скотоса, не только убийцы. Они заразили собой Макуран, как чумой. — Патриарх поскреб свой поношенный плащ, к которому прилип яичный желток. — Видишь, потрепанная одежда имеет свои преимущества. Будь я во время завтрака облачен вот в это… — Он махнул на роскошное патриаршее облачение из расшитого золотыми нитями и жемчужинами голубого шелка. — Представляешь, если бы я его испортил? Да меня сразу после завтрака отлучили бы от Церкви!

— А у Земарка появилась бы тема для новых обличительных речей, — добавил Скавр.

Фанатичный жрец Земарк, захвативший власть в Аморионе, то и дело направлял Бальзамону и Туризину грозные анафемы.

— Не шути с этим, — вздрогнул Бальзамон. — Земарк — волк в одеянии жреца. Он безумен. Я пытался уговорить священный совет Амориона переменить решение, но там меня послали куда подальше. «Незаконное вмешательство из столицы» — так они это назвали. Земарк — это кот из притчи о коте портного, знаешь? Видишь ли, однажды кот портного упал в чан с голубой краской. А мышь подумала, что он стал монахом, и перестал есть мясо.

Марк хмыкнул. Однако толстые пальцы Патриарха нервно барабанили по колену. Бальзамон явно был расстроен.

— Хотел бы я знать, скольких людей он уничтожил с тех пор, как пришел к власти? И что я могу сделать, чтобы остановить его?

Патриарх вздохнул и сокрушенно покачал головой. Странно — огорчение Бальзамона приободрило трибуна. Было облегчением знать, что не только Марк Амелий Скавр совершает ошибки. От этого не застрахован даже такой мудрый человек, как Бальзамон.

Саборий — исполнительный, как любой солдат, — распахнул перед Скавром дверь, едва лишь трибун взялся за ручку.

* * *

Алипия Гавра села на узкой кровати и неожиданно ткнула Марка кулачком под ребро. Трибун вскрикнул.

Нежно коснувшись пальцами тяжелого ожерелья, принцесса проговорила:

— Ты просто сумасшедший. Оно такое красивое! Я с радостью носила бы его, да только вдруг меня спросят, откуда я его взяла? Как я объясню? И почему никто не видел у меня этой вещи прежде?

— Чума на твою практичность, — сказал Скавр.

Алипия засмеялась:

— Подобные речи в устах римлянина звучат, друг мой, сущим святотатством.

Трибун лениво откинулся на спину.

— Я просто подумал, что эта вещица будет красиво выглядеть на твоей груди. Особенно если на тебе больше ничего не надето.

Краска удовольствия медленно залила лицо Алипии. Принцесса краснела очень заметно; кожа у нее была бледнее, чем у большинства видессианок. Иногда Марк думал: не имела ли ее мать примеси халогайской крови? Черты лица Алипии не были такими острыми, как у ее отца или дяди, а глаза удивляли редким для видессиан зеленым цветом. Сейчас в них плясало озорство.

— Да ты просто ужасен, — произнесла она и попыталась толкнуть его еще раз. Марк увернулся и схватил ее за плечи. Это было ошибкой. Она мгновенно сжалась, перепуганная до полусмерти. Марк тотчас же выпустил ее. После Вардана Алипия не в состоянии была вытерпеть любого насилия. Внезапное движение едва не сбросило обоих с кровати.

— Вот видишь, — сказал трибун, — все эти драчки на кулачках — моя дурная привычка. Тебе не стоило перенимать ее. Гляди, что получилось.

— Я люблю делать все, что делаешь ты, — ответила она серьезно.

Эти простые слова ошеломили его, как случалось уже нередко. Хелвис всегда чуть ли не силой вынуждала Марка привыкать к ее обычаям. Хелвис не желала считаться с обыкновениями своего мужа, не считала нужным уступать даже в малости. А Алипия старалась ему подражать…

За открытыми ставнями слышалось кудахтанье куриц. Стояла теплая погода. Свежий воздух врывался в комнату на втором этаже маленькой гостиницы. Марк видел отсюда величавую громаду Собора.

Однажды зимой Скавр встретился в этой таверне с Алипией, и с тех пор всякий раз, когда считалось, будто принцесса посещает Патриарха, комнатка на втором этаже ожидала посетителей. Вряд ли хозяин гостиницы — его звали Аэций — узнал принцессу Алипию Гавру. В любом случае серебро смывает ненужные воспоминания лучше, чем вино.

Алипия произнесла:

— Мне на самом деле пора к Бальзамону. Тогда ни меня, ни его не поймают на лжи.

— Иди, раз должна, — проворчал Марк. Он наслаждался каждым мгновением, проведенным в ее обществе, и никогда не был уверен в том, что сегодняшнее свидание — не последнее.

Словно прочитав мысли Марка, Алипия прижалась к нему и заплакала.

— О Марк, что же нам делать? Рано или поздно Туризин узнает, и тогда… — Она оборвала себя на полуслове, не желая даже и думать об этом «тогда».

Туризин, человек честный, но вспыльчивый, бывал весьма короток на расправу, коль скоро усматривал в чем-либо угрозу своему трону. Вряд ли можно винить его за это — за два с половиной года правления младшего Гавра Империю непрерывно сотрясали мятежи и усобицы. И Скавр сам поддержал бы Туризина, если бы подозрения касались кого-нибудь другого.

— Хотел бы я, чтобы твой дядя наконец женился и породил наследника, — сказал Марк с легкой обидой. — Тогда он куда меньше беспокоился бы о тебе.

Алипия резко тряхнула головой.

— О, тогда я буду в полной безопасности. Меня всего лишь сделают почтенной супругой одного из его приближенных. Сейчас он не осмеливается выдать меня замуж просто потому, что опасается моего будущего мужа. А как только у него появится семья, я превращусь в одну из статей дохода. Мне придется связать его с одним из богатых и знатных семейств Империи. — Алипия уставилась в пустоту невидящими глазами. — А я скорее умру, чем лягу в постель с мужчиной, которого выбрала не сама.

Скавр не сомневался в том, что это не пустые слова. Он нежно погладил ее по спине.

— Если бы я был видессианином, — проговорил он.

Одна только мысль о том, что принцесса из императорской семьи может быть отдана в жены офицеру-наемнику, была выше понимания высокомерного Видесса.

— Желания, желания, желания… — проговорила Алипия. — Что в них толку? Если мы решимся продолжать наши встречи, опасность будет только возрастать. Один Фос знает, когда мы избавимся от этого кошмара и выйдем ли мы победителями из этой борьбы…

Трибун уставился на нее. В Видессе никогда не знаешь наверняка, где заканчиваются совпадения и начинаются чудеса.

— Бальзамон говорил мне слово в слово то же самое, — медленно произнес он. Под требовательным, внимательным взглядом Алипии Марк рассказал о том, как Бальзамон вдруг начал пророчествовать.

Когда Марк закончил рассказ, Алипия побледнела. Руки у нее затряслись. Погрузившись в гнетущее молчание, принцесса сидела неподвижно. Марку пришлось окликнуть ее несколько раз, прежде чем она наконец ответила:

— Однажды я видела его таким… Он глядел на меня так, словно видел насквозь, словно читал в душе, как в книге…

— Когда?

— Только один раз. Но я знаю, что этот транс поражал его и впоследствии. «Дар Фоса» — так он называет его. Мне кажется, «проклятие» было бы более подходящим определением. Бальзамон разговаривал со мной об этом несколько раз. Представь себе только, как он мне доверяет, если решил поделиться столь тяжелой ношей! За всю мою жизнь я не получала более лестного комплимента. Ты угадал верно, милый Марк. — Она коснулась его руки. — Иногда он предполагает, что наделен даром ясновидения. Но все, что ему дано видеть, — это гибель и отчаяние.

Римлянин тихонько присвистнул сквозь зубы.

— Да, это — проклятие. Особенно тяжкое для такого жизнелюбивого человека, как Бальзамон. Знать, что беда неспешно движется к роковой развязке… Смотреть на нее безмолвно, не дрогнув… Какое мужество!

Лицо Алипии отражало тревогу и страх.

— Когда ты видела его таким в последний раз? — снова спросил Марк.

— Он навещал моего отца перед началом похода на Марагху. Как всегда, они спорили, обменивались колкостями, шутили… Ты помнишь, как это между ними случалось. Наконец словесные стрелы иссякли, Бальзамон собрался уходить. И вдруг его плечи зримо пригнулись под тяжестью неожиданного выплеска ясновидения. Словно вся печаль мира рухнула на них! Бальзамон стоял неподвижно. Мой отец и я — мы пытались посадить его в кресло, думая, что ему стало плохо. Но он повернулся к моему отцу и уверенно произнес одно лишь слово…

— Какое?

— «Прощай». — Голос Алипии хорошо передал знающую интонацию пророка. Жуткое предчувствие, прозвучавшее в нем, на миг оледенило сердце римлянина. — Никто из нас не усомнился, что то — не обычные слова прощания. Мой отец и Бальзамон пытались скрыть тревогу, но утешительные слова звучали ложью. Я никогда не видела Бальзамона таким усталым, как на той проповеди в Соборе…

— Я помню это! — сказал Марк. — Я ведь был там с другими офицерами. Меня немного обеспокоил вид Патриарха. Да и вообще мне казалось, что мы заслужили лучшего напутствия. Полагаю, нам повезло, что мы вообще его получили.

— А теперь он видит опасность, угрожающую тебе, — продолжала Алипия тихим голосом. — Я должна оставить тебя. Клянусь, я уйду, прежде чем позволю себе навлечь на тебя гибель!

Но вместо этого она прижалась к нему всем телом.

— Никогда не поверю, что разлука может иметь смысл. Никогда! Что бы ни говорил несчастный старик, — сказал Скавр. — Чему быть, того не миновать.

Стоицизм, однако, оказался куда худшим лекарством для Алипии, нежели обычный поцелуй. Они опустились на кровать. Старая лежанка тихо вздохнула под их тяжестью. Через несколько минут Алипия протянула руку, коснулась ладонью щеки Марка и улыбнулась.

— А ты упрямец! — произнесла она с нежностью. В стране, где бороды носили решительно все, трибун все еще придерживался римских обычаев и ежедневно брился. Алипия прижала его голову к своей груди. — Как я могла даже подумать о том, чтобы оставить тебя? Но как я могу остаться? Я не должна подвергать тебя опасности!

— Я люблю тебя, — ответил Марк. Он держал ее в объятиях так долго, пока она судорожно не перевела дыхания. Он сказал правду — но не ответил на ее вопрос. И хорошо знал это.

— Я тоже люблю тебя. Для нас обоих было бы куда безопаснее, если бы этого не случилось. — Алипия бросила беглый взгляд в окно и грустно вздохнула, заметив, как удлинились тени. — Пусти меня, милый. Мне действительно пора идти.

Марк отодвинулся. Он с восхищением смотрел на ее стройное худенькое тело. Алипия надела длинное платье из мягкой золотистой шерсти. Геометрические узоры подчеркивали плавные линии талии и бедер.

— Оно тебе так идет, — сказал Марк.

— Записался в придворные? — Она улыбнулась, завязала сандалии, поправила волосы — прямые и короткие. — Какая удача, что я не ношу эти ужасные завитушки, которые сейчас в моде. Их куда труднее приводить в порядок.

Набросив на плечи льняную шаль, украшенную цветами и бабочками, Алипия пошла к двери.

— Сними ожерелье, — нехотя напомнил Марк. Он тоже встал с кровати и, набросив тунику, застегивал ее на плече пряжкой.

Марк уже протянул руку к ожерелью, но Алипия остановила его.

— Пусть Бальзамон посмотрит, прежде чем я спрячу. В конце концов, у меня не будет другой возможности продемонстрировать ему твой подарок… и твои безумства.

Марк почувствовал, как его лицо расплывается в счастливой улыбке. Не слишком-то много добрых слов выпадало на его долю с тех пор, как они с Хелвис начали ссориться. Алипия изумленно распахнула глаза, когда он снова поцеловал ее.

— Ну?! — гневно вымолвила она. — Еще один такой поцелуй — и Бальзамон не захочет даже глядеть на меня!

— О, это слишком опасно, — сказал Марк, призвав на помощь остатки своей знаменитой римской практичности. Алипия снова пошла к двери. Что-то брякнуло в ее сумочке. Марк засмеялся:

— Держу пари, у тебя там восковые таблички. Как звали этого бедолагу, о котором говорил Патриарх? Ионнакий Второй?

— Третий. Второй уже триста пятьдесят лет как лежит в могиле. — Алипия была совершенно серьезна. Историческая наука приучила ее к точности и терпению. Когда Скавр встретился с ней глазами, она добавила: — Удовольствия бывают разными, знаешь ли.

— Не извиняйся, — быстро ответил Скавр. У него не было оснований неприязненно относиться к ее научным трудам. Если бы не цепкий, острый ум принцессы, если бы не ее умение подмечать мельчайшие детали и использовать их, им не удалась бы и половина их и без того редких встреч. Не говоря уж о том, что, скорее всего, их связь давным-давно была бы уже обнаружена.

— Я и не думала извиняться. — Голос Алипии сразу стал ледяным. Она терпеть не могла, когда к ее работе относились легкомысленно.

— Я не об этом, — мягко сказал Марк и увидел, что она сразу расслабилась. — Может, тебе было бы любопытно обменяться записями с моим другом Горгидом? Он привезет немало интересного, когда посольство вернется из степей…

Скавр назвал имя Горгида и ощутил внезапный укол одиночества. Что поделывает сейчас грек? Несмотря на многочисленные колючки, которыми Горгид старательно себя украшал, грек был тем, кого Гомер именовал «другом человечества».

Многие видессиане презрительно нахмурились бы при одной только мысли о том, что могли чему-то научиться у чужеземца. Но Алипия живо отозвалась:

— Ты как-то говорил мне, что в вашем мире тоже пишут исторические книги. Как драгоценно было бы для меня узнать совершенно другой взгляд на жизнь, на искусство! Боюсь, мы здесь, в Видессе, слишком долго копировали друг друга. — Она снова посмотрела в окно и скорчила раздраженную гримаску. — А теперь я ухожу. В третий раз. И окончательный. Ни слова больше. Я действительно должна идти.

Она обняла его и крепко, быстро поцеловала, после чего закрыла за собой дверь.

Марк еще оставался в комнате. Они никогда не выходили вместе. Гостиница была расположена очень удобно — совсем рядом с резиденцией Патриарха. Отчасти это уменьшало опасность. Хозяин же, когда ему хорошо платили, не задавал лишних вопросов.

Чтобы убить время, трибун спустился в пивной зал и заказал кувшинчик эля; иной раз он предпочитал эль более сладкому и густому видессианскому вину. Аэций протянул трибуну кувшин и высокую, обтянутую потертой кожей кружку. Поглядел понимающе. Римлянин ответил каменным взглядом. Аэций хмыкнул и, бормоча под нос, отправился обслуживать другого посетителя.

Рано утром, когда Скавр входил в гостиницу, пивная была пуста; теперь же здесь было полно народу. У Аэция собирались простые люди — маляры с пятнами краски на одежде, булочники с мучной пылью на фартуках, сапожники, плотники, портные, парикмахер с завитой, покрытой воском бородой, какой-то мужчина весьма женственного вида — вероятно, служащий бани. Многие из этих людей были завсегдатаями пивной. Завидев знакомых, они шумно обменивались приветствиями.

Служанка возмущенно взвизгнула, когда щеголь-парикмахер ущипнул ее за зад. Один из маляров, осушив гигантскую кружку, затянул песню. Полтаверны подхватило припев, известный даже Марку: «Вино пьянит, пьянит себя, но мы пьяней, пьяней вина!»

Скавр прикончил свой эль и начал пробираться к выходу сквозь прибывающую толпу. Краем уха он уловил, как один из посетителей говорит своему соседу:

— Что делает здесь этот грязный чужеземец?

Но внушительный рост Скавра и длинный галльский меч, висевший у него на левом бедре, обеспечили ему полную безопасность. В таверне не нашлось ни одного гуляки, который решился бы открыто бросить вызов рослому, хорошо вооруженному воину.

* * *

Большие золотые шары на шпилях Собора отражали багровый свет заката. Марк направился в сторону Срединной улицы. Он шел медленно. Извилистые улочки были полны народу. Непрерывным потоком двигались люди — пешие и на мулах, в портшезах, на конях и ослах, в повозках и колесницах, запряженных четверкой или шестеркой коней; телеги, тачки, полные овощей, фруктов, зерна… Кричали животные, погонщики бранились и замахивались кнутами, борта телег цеплялись за стены домов, колеса громко скрипели.

— Что ж, продолжай в том же духе. Тогда я тоже сделаю вид, будто знать тебя не знаю, — возмущенно сказал кто-то на ухо трибуну.

Скавр резко повернулся.

— А, Тасо. Привет. Прости. Я действительно тебя не заметил.

— Да, конечно. Косматая бороденка делает меня прямо-таки невидимкой. — Посол Хатриша фыркнул. Маленький, похожий на птицу, Тасо Ван выглядел бы истинным видессианином, если бы не борода, падавшая на его грудь неопрятной копной. Ван охотно подравнивал бы ее, как это делают имперцы, но каган Хатриша настаивал на соблюдении традиций. Правители Хатриша вели свое происхождение от хаморов, а те не утруждали себя посещением парикмахерских. Правда, хаморы-завоеватели за восемьсот лет изрядно смешались в Хатрише с местным населением, однако подобные мелочи не дозволялось принимать в расчет, коль скоро речь идет о суровых воинских традициях.

Ван по-воробьиному склонил голову на плечо.

— Похоже, ты нечасто выбирался из своей норы. Ну что, Туризин снял тебя с крючка? — осведомился Тасо с хитринкой в глазах.

— Можно сказать и так, — ответил трибун.

Что бы такое наплести хатришу, чтобы вернее скрыть правду? В любом случае вворачивать вранье надлежит очень осмотрительно; бухнуть Тасо Вану какую-нибудь выдумку ни в коем случае нельзя — посол распознает ложь мгновенно. А поскольку в подобных делах Тасо Вана отличала веселая циничность, он не сходя с места назовет Марка лжецом.

Однако персона Марка, похоже, сегодня не слишком занимала Вана; у маленького хатриша было полно новостей.

— Если бы мы с тобой не встретились случайно, мне пришлось бы навестить тебя через денек-другой.

— Ты для меня — всегда желанный гость.

— Всегда надоедливый гость, ты хотел сказать, — усмехнулся хатриш.

Марк принялся возражать, причем вполне искренне. Тасо Ван нравился римлянину. Веселая откровенность хатриша была для него просто глотком свежей воды после тухлятины недомолвок и намеков, с помощью которых замысловато и сложно общались видессиане.

Однако несмотря на свою знаменитую откровенность, даже Ван заколебался, прежде чем начать разговор.

— У меня есть весточки из Метепонта, если ты хочешь их слышать.

Скавр сжался, как пружина.

— Весточки? — переспросил он, стараясь по возможности говорить ровным голосом. Метепонт находился на западном побережье княжества Намдален. Город, где сейчас жила Хелвис. Ее родной город. Вздохнув, трибун проговорил: — Рассказывай! Лучше мне узнать это от тебя, чем от кого-нибудь другого.

— Благодарю. — Выражение замешательства, проступившее на лице Тасо Вана, было для хатриша весьма необычным. — Знаешь ли, у тебя в Метепонте есть теперь дочь. Мои новости устарели на пару недель, но из того, что я знаю, могу сказать: и мать, и ребенок вполне здоровы. Хелвис назвала девочку Амелией. Это не намдаленское имя.

— Римское, — рассеянно сказал Марк. Разумеется, хатриш не помнил всех имен трибуна; Ван слышал их на приеме два года назад и с тех пор наверняка прочно позабыл. Возможно, Хелвис желала посыпать солью душевные раны своего бывшего мужа. А может быть, имя девочки было своего рода просьбой простить ее… Марк покачал головой. Амелия. Дочь, которую он никогда не увидит.

— От кого ты узнал?

— Угадай с трех раз! Разумеется, от барона Дракса. Старина Дракс снова набирает наемников — надо же ему пополнить отряд, который ты покрошил в прошлом году. Кстати, у барона нашлось словечко и для тебя. Он говорит, что очень хотел бы видеть тебя на своей стороне. Ты получишь от него достаточно золота, чтобы не жалеть о перемене хозяина.

С хорошо рассчитанным презрением Скавр сплюнул в щель между булыжниками мостовой:

— Он просто дурак, если ему в голову приходят подобные мысли. Любой, кто предал однажды, предаст и вторично.

Эта мрачная тирада заставила Вана засмеяться:

— А еще он сказал, что ты именно так и ответишь. Оторви подбородок от груди и улыбнись, наконец.

Но Марк все еще хмурился. Дракс до сих пор не оставил надежды оторвать трибуна от Видесса. С барона станется направить какое-нибудь змеиное послание Туризину, чтобы подозрения Императора довели дело Дракса до конца и выдавили Скавра из Империи. Многие намдалени подражали видессианским обычаям, однако барон Дракс даст фору любому имперцу в искусстве вести двойную игру.

Скавр медленно потряс головой. Прошлое, похоже, продолжало жалить его.

— А, гляди-ка, кто к нам идет! — Тасо Ван хлопнул трибуна по спине. — Любимчик видессиан, гордость офицерского корпуса!

Трибун обернулся, чтобы посмотреть, кто это удостоился столь иронического комплимента, — и хрипло засмеялся. Примерно в ста метрах от них, скрываясь за тележкой, груженной яблоками, маячил Провк Марзофл. Кавалерист взглянул на чужеземцев так, словно хотел испепелить их презрением. Тасо махнул ему рукой. Марзофл нехотя вышел из своего укрытия.

Маленький хатриш отвесил ему изысканно вежливый поклон.

— О, добрый вечер, ваша светлость. Я вижу, вы гуляете по трущобам?

Сегодня Марзофл сменил щегольскую разноцветную одежду на подержанную домотканую тунику и потертые штаны, заправленные в сбитые сапоги. Однако, вырядившись бедняком, он забыл оставить дома свою непробиваемую самоуверенность.

Смерив Вана взглядом с ног до головы, офицер ответил:

— Если ты уж так хочешь знать, чужеземец, я надеялся сбить таким образом цену на одну шлюшку.

Марк не ожидал от кавалериста такой изворотливости.

— Ну а вы двое, — продолжал видессианин, — чем тут занимаетесь? Небось строите козни?

— Скорее разрушаем их, насколько в наших силах, — ответил Скавр. Он передал Марзофлу новости, которые Тасо получил от Дракса, и добавил: — Ты часто видишься с Автократором. Сообщи ему обо всем. Ведь он прислушивается к тебе.

Марзофл даже не заметил ядовитой насмешки, хотя Тасо Вана внезапно одолело удушье. Марку даже пришлось хлопнуть хатриша по спине.

Наблюдать за потугами кавалериста быть благосклонным само по себе было достаточно смешно, хотя, на взгляд Марка, противник слишком быстро оправился от замешательства. Скавр рассчитывал на несколько неловких минут, а вместо того получил несколько благодарных фраз.

— У вас есть еще что-нибудь для меня? — спросил Марзофл важно — как будто Скавр и Ван подошли к нему с докладом. Они молчали. Офицер коротко кивнул: — В таком случае — приятного вам вечера.

Он двинулся по улице с таким видом, будто чужеземцев для него вообще не существовало. Тасо заорал ему в спину:

— Так ты нашел эту шлюшку?

Марзофл подскочил от неожиданности.

— А? — Затем он пришел в себя и хмуро ответил: — Нет. Я опоздал. Какой-то оборванец уже строил с ней шашни. Слишком много чести для этой потаскухи. — Он неприятно хмыкнул. — Да я больше так, из любопытства. Для жизненного опыта.

И ушел, неловко ступая в стоптанных сапогах.

— Самолюбивый ублюдок, — высказался Марк, едва Марзофл отошел на достаточное расстояние.

— Да уж. Точнее не скажешь. — Тасо издал неприятный смешок, ловко передразнив кавалериста. — Как большинство людей подобного сорта, он удовлетворяется очень немногим. — Хатриш дернул Скавра за рукав. — Пойдем со мной. Пошли! У тебя как, в кошельке звякает или сегодня ты пуст? Ну все равно, поставлю за тебя. Я люблю играть в кости в доме у одного намдалени. Он тут торгует оловом. Знаешь, островитяне обожают азартные игры. Кроме того, у старика Фредниса великолепная кухня. Попробуешь его копченых устриц — на языке тают! А спаржа в винном соусе с вареными креветками!.. — Ван облизнулся, как кот, почуявший сметану.

Римлянин виновато похлопал себя по животу. Бесконечные недели, проведенные за письменным столом, оставили печальный след: Марк начал полнеть. В конце концов, решил Скавр, никто ведь не заставит его есть много.

— Почему бы и нет? — сказал он хатришу.

* * *

Спотыкаясь в темноте, Скавр поднимался по каменным ступеням в свою маленькую комнатку в чиновничьих апартаментах. Коридоры и залы, днем полные шумных посетителей, сейчас были пусты и отзывались гулким эхом на стук его сапог. Марк все еще слышал громкое пение Тасо Вана. Хатриш брел, покачиваясь, к посольским палатам.

Тасо не соврал, вяло подумал трибун. Фреднис-намдалени не скупился на еду и питье для своих гостей. Да и игра в кости оказалась удачной. С десяток золотых весело позванивали в поясе Скавра.

Коридор был слабо освещен бледными полосами лунного света, сочившегося сквозь узкие окна. Скавр внимательно считал двери. Большинство комнат в этом крыле палат — кладовые.

А вот и комната Скавра. Желтая, как масло, полоска света струилась из-под двери… Рука Марка легла на рукоять меча. Как можно тише он вытащил клинок из ножен. Кто бы ни был тот, кто прячется за дверью, — вор? шпион? убийца? — он пожалеет о вторжении.

Первая мысль Марка была об Авшаре, но символы друидов на галльском клинке оставались холодными. Когда в действие вступала магия, они начинали переливаться золотистым огнем.

Что ж, в таком случае Скавра ожидает всего лишь человек.

Марк резко толкнул дверь и прыгнул в комнату.

— Кто?! — заревел он и вдруг поперхнулся.

С мечом в руках в боевой позиции за кроватью трибуна стоял Гай Филипп. Старший центурион никогда не рисковал понапрасну и именно поэтому дожил до седых волос.

Отсалютовав Скавру мечом, Гай Филипп заметил:

— Я жду тебя довольно долго. Уже далеко за полночь.

— Что ты здесь делаешь?

Марк крепко пожал ему руку. Только ощутив прикосновение мозолистой лапы старого друга, Скавр убедился в том, что перед ним не видение, вызванное вином Фредниса.

— Отдыхаю. Вернее, отдыхал, пока ты не появился, — ответил ветеран, ухмыляясь при виде замешательства трибуна.

Гай Филипп сказал сущую правду. В углу валялись его сапоги. Похоже, старший центурион до прихода Марка со всеми удобствами располагался на кровати трибуна, потягивая винцо. Пустой кувшин, лежавший у изголовья, свидетельствовал о том, что Гай Филипп не терял времени даром.

— А помимо этого?

Марк улыбался — он снова слышал звучную латинскую речь, от которой отвык за целую зиму. Гай Филипп был истинным римлянином во всех отношениях — храбрым, практичным, не обладающим слишком богатым воображением и достаточно упрямым, чтобы одолеть любое препятствие. Присутствие старшего центуриона в столице было логическим следствием именно этого последнего качества.

— Твои проклятые чинуши не прислали нашим ребятам ни единого золотого за последние два месяца. И если легионеры не увидят этих гребаных денег в ближайшие дни, они начнут грабить пригороды Гарсавры. Дисциплина покатится к едрене матери — как легко догадаться.

Став наемниками, легионеры вели себя куда свободнее, чем в Риме, где их связывала мощная римская военная традиция. Но именно то, что еще оставалось в легионе от этой традиции, и делало подразделение Скавра столь эффективным в Империи, где почти вся пехота представляла собой беспорядочный сброд. Неуплата жалованья была наилучшим топливом для бунта.

— Почему ты не написал мне? — спросил трибун.

— Во-первых, проклятые грунтовые дороги! Пойдешь — утонешь по самые помидоры. Сам понимаешь — какой нарочный проедет по такой грязи? Во-вторых… Ну, я не мастак писать… Да и не люблю я этого дела. Кроме того… — Гай Филипп крепко стиснул челюсти, собираясь с силами. Он явно готовился перейти к сути дела. — Если хочешь чего-нибудь добиться, лучше явиться самому. Покажи мне эту чернильную душу, которая занимается нашим жалованьем. Я лично откручу ему яйца. Если проклятые имперцы хотят нанимать солдат, то лучше бы они относились к нам как положено. Один из них скоро запомнит это на всю жизнь.

Скавр знал, кто этот провинившийся бюрократ. Марк тихонько вздохнул от удовольствия, предвкушая отличное зрелище.

— Я покажу его тебе, — обещал он Гаю Филиппу. — Только я хочу посмотреть, что ты с ним сделаешь.

— Справедливо, — отозвался Гай Филипп.

Он обвел взглядом крошечную комнатушку, где обитал Скавр. Там почти не было мебели — за исключением кровати, кресла, служившего одновременно подставкой для лампы, и изрядно побитого сундучка из сосновой древесины с вырезанной на крышке скабрезной сценкой.

— Я думал, ты живешь лучше, — заметил Гай Филипп. — Если Туризин держит тебя в черном теле, то, думаю, лучше бы тебе вернуться к нам. Кстати, когда ты возвращаешься в легион?

Марк беспомощно развел руками.

— Все далеко не так просто. С тех пор как Дракс улизнул, я не в слишком большом фаворе.

— А! Это… — с отвращением отозвался Гай Филипп. Конечно, он был в курсе событий. Легионеры, которых Скавр немедленно отослал назад после того, как барон Дракс бежал, принесли в Гарсавру все новости.

Поколебавшись, старший центурион позволил себе выразить сочувствие, облекая его в следующую форму:

— Чтоб чума забрала эту коварную сучку.

Скавр оказался в ловушке. Он был благодарен другу за понимание и вместе с тем испытывал странное желание защитить Хелвис. Поэтому Марк просто промолчал.

После нескольких неловких минут Гай Филипп удачно сменил тему разговора.

— Ребята без тебя скучают. Просили передать тебе самые наилучшие пожелания.

— Правда? — Марк был тронут. — Приятно слышать. — Неожиданная мысль мелькнула у него в голове: — А кто сейчас командует манипулами?

— Ну, тебя там нет… А Юний Блез… м-м… скончался… — Гай Филипп постарался проскочить эту скользкую тему как можно быстрее, поскольку младшего центуриона убила Хелвис. — Ну… Я повысил в звании Секста Муниция, теперь он — младший центурион. — Марк вопросительно поднял левую бровь. Гай Филипп добавил: — Знаю, он немного молод. Но в звании младшего офицера проявляет себя неплохо. Усердный, трудолюбивый парень. Отнюдь не глуп. И достаточно крепок, чтобы выбить дурь из любого, кто отвечает ему грубостью.

— Ну хорошо, хорошо. Я уверен, ты и без меня разбираешься, как поступать.

Старший центурион прослужил в легионах более тридцати лет и, уж конечно, лучше Скавра мог оценить качества своих солдат. Трибун был, в свою очередь, достаточно умен, чтобы понимать это.

— А как относятся к Муницию другие командиры?

С тех пор как легион оказался в Видессе, в отряде появилось много новичков из местных солдат. Возможно, Гай Филипп мог не заметить, что видессиане не приняли Муниция. Но ответ старшего центуриона показал, что и эту проблему он обдумывал.

— Гагик неплохо ладит с ним.

Гагик Багратони командовал отрядом из двухсот васпуракан, который был преобразован в двойную манипулу.

Следующая фраза Гая Филиппа еще больше ободрила Марка:

— Муниций не настолько горд, чтобы не спрашивать совета у Багратони.

— Отлично, — сказал трибун. — Кстати, я рад, что в свое время у меня хватало ума поступать точно так же с тобой.

Сейчас Марк превратился в неплохого командира, но в армии Цезаря он был поначалу зеленым новичком — скорее политическим выдвиженцем, нежели военным, — и почти во всем зависел от своего старшего центуриона.

Гай Филипп хмыкнул с довольным видом.

— Как поживает Зеприн Красный? — спросил Марк.

— Все еще хочет оставаться рядовым бойцом. Что очень обидно, — ответил ветеран.

Марк покачал головой:

— Он неплохой солдат, но куда охотнее я увидел бы его в роли офицера.

Великан-халогай Зеприн Красный некогда командовал императорской гвардией Маврикия Гавра. Император и гвардия погибли в жестокой сече. Зеприн не уставал винить себя за то, что не пал рядом со своим повелителем, и наотрез отказывался принимать офицерское звание. Отныне он не желал подвергать опасности никого, кроме самого себя.

— А Пакимер? — продолжал спрашивать Скавр.

Гай Филипп смешливо фыркнул:

— Пакимер остается Пакимером.

Оба римлянина, усмехаясь, переглянулись. Отряд легкой кавалерии Лаона Пакимера не состоял непосредственно под командой Скавра; однако хатриши и легионеры несли службу плечом к плечу — так повелось со времен Марагхи. Легкомысленный стиль Пакимера выводил из себя методичного старшего центуриона. Но как бы небрежно ни делал свое дело Пакимер, результаты — на удивление — получались хорошие.

— Что еще я хотел сказать? — пробормотал Гай Филипп, рассеянно почесывая шрам на правом локте; левая рука, защищенная в бою щитом, шрамов почти не имела. Затем лицо старшего центуриона просветлело. — Ах да! Теперь у нас двое новых оптио: Пулион и Ворен.

— Оба сразу? — хитро спросил Марк.

— Да, оба сразу, — ответил Гай Филипп, не поддерживая шутки трибуна. — Думаешь, у меня хватило бы духа повысить в звании одного и забыть про другого?

Тит Пулион и Луций Ворен соперничали много лет. Этот спор окончился в тот день, когда в стычке с отрядом намдалени Дракса они спасли друг другу жизнь.

— Все, все, не спорю, — поспешно сказал Скавр. И вздохнул. Вино, выпитое в доме Фредниса, замедляло ход его мыслей. — Похоже, ты отлично справляешься с моей работой. Не знаю, зачем кому-то скучать без меня.

— Не говори так! — вскричал Гай Филипп. — Ни за какие коврижки я не хотел бы принять твою проклятую должность! О, я вполне в состоянии сообразить, кого повысить в звании, кого понизить или наказать; решить, какой маршрут выбрать для похода, где разбить лагерь, как выстроить манипулы в боевую линию. Но все остальное!.. Эта дьявольская игра командира наемников!.. Все эти интриги, партии, фракции!.. Туризин и чиновники тузят друг друга почем зря!.. Как я могу знать заранее, когда надо открыть рот, а когда промолчать, как умилостивить какого-нибудь старого пердуна, чтобы тот не ткнул тебя ножом в спину… Благодарение богам за то, что дорога от столицы до Гарсавры залита топкой грязью! По крайней мере, имперцы до нас не добирались и не терзали меня своими тягучими речами. Да забери ты ее назад, эту должность! Нам нужен ты и только ты!

Это, вероятно, была самая длинная речь, какую Марк когда-либо слышал от Гая Филиппа.

— Спасибо, старый друг, — мягко молвил Марк, искренне тронутый.

— За что? — осведомился Гай Филипп, старательно изображая презрение. Он не любил демонстрировать свои чувства. Однако полностью скрыть удовольствие не сумел.

Неловко переступив с ноги на ногу. Гай Филипп пнул пустой кувшин. Кувшин покатился по полу. Ветеран проводил его глазами.

— Знаешь, — сказал Гай Филипп Марку, — мне не хватило. Надо бы отметить встречу как положено.

Марк подавил стон. Он уже предвкушал свинцовую тяжесть в голове. Однако не нашел в себе сил отказаться.

— Почему бы и нет? — сказал Марк — второй раз за один вечер. Утром, вероятно, ему придется пожалеть об этом.

Глава вторая

Лагерь аршаумов проснулся с первыми лучами солнца. Двое неугомонных фехтовальщиков уже принялись за дело. Клинки ярко сверкали в утреннем свете, сталь звонко ударялась о сталь. Виридовикс испустил громкий вопль и, заставив меч описать полукруг, нанес удар сбоку. Горгид пригнулся и шагнул вперед, нанося своему противнику быстрый колющий удар. Острие короткого римского гладия остановилось в нескольких дюймах от груди кельта.

— Чтоб тебе провалиться, пес! — пропыхтел Виридовикс, откачнувшись назад и широко разводя руками в знак поражения. Обтерев от пота веснушчатое лицо и смахнув с глаз мокрую прядь медно-рыжих волос, кельт добавил: — Гляди ты, нахватался хитрых приемов!

Горгид, сощурившись, глядел на него.

— Ты уверен, что не сам научил меня всему этому?

Зеленые глаза Виридовикса заискрились весельем.

— Говоришь, я тебя и выучил, на свою голову? Ха! У тебя хватило ума воспользоваться добрым уроком, а это главное. Для старого пердуна ты машешь этой железкой совсем неплохо, — добавил кельт — нарочно, чтобы посмотреть, как Горгид злится.

Горгид был человеком без возраста; его худощавое тело оставалось жилистым и выносливым, а на лице еще не проступили морщины. То, что ему уже минуло сорок, выдавала лишь седеющая бородка, которую грек отрастил в последнее время.

— Гляди, не лопни от гордости. Ты ненамного моложе меня, — резко парировал Горгид.

Ухмылка Виридовикса стала еще шире. Он пригладил волосы и расправил великолепные рыжие усы, свисавшие почти до плеч. Ни единого седого волоска, чистая огненная медь!

— Хвастай, хвастай, — кисло промолвил грек. — Но мы оба гораздо чаще просыпаемся по ночам, чтобы сбегать по нужде, чем несколько лет назад. Попробуй отрицать, если посмеешь!

— Вот удар точно в цель! — ответил Виридовикс. — А вот и еще один — для тебя!

Он пружинисто прыгнул вперед. Врач едва успел схватить меч, чтобы отразить выпад кельта. Удар оказался так силен, что выбил из рук Горгида короткий меч — подарок Гая Филиппа. Старший центурион полагал, что гладий никогда не понадобится греку, и преподнес врачу оружие «на всякий случай».

Гладий, крутясь в воздухе, отлетел в сторону.

— И все же это было совсем неплохо, — заметил Виридовикс, вытаскивая меч Горгида из земли. — Я хотел хлопнуть тебя по ребрам плашмя.

— Я должен был удержать меч. — Горгид сжал и разжал пальцы правой руки. Пальцы онемели. — Ну у тебя и лапища, ты, зверюга!

У Горгида хватило честности признать победу за кельтом, но не приправить похвалу острым перцем грек не мог.

— Чтоб тебя бросили воронам, гречишка. — Виридовикс надулся с притворным возмущением.

Утро выдалось довольно прохладным. Лагерь уже просыпался. Одни кочевники запрягали низкорослых степных лошадок, расчесывали им гривы и хвосты; другие сворачивали шатры и наматывали их на шесты.

Иные сидели кружком у костра, готовя завтрак. Кочевники смешивали с водой сухую простоквашу и хлебали густую, безвкусную жидкость. Кое-кто жевал длинные полосы вяленой баранины или козлятины. Несколько человек жарили на копьях колбасу из конского мяса.

Но далеко не все в это утро наелись досыта. Припасов осталось не так много, и восполнить их было неоткуда.

Конные патрули возвращались в лагерь, потирая усталые после тяжелой дозорной ночи глаза. Навстречу им скакала смена.

Аршаумы ворчали — им не нравились строгие дозоры, установленные их каганом. Предки аршаумов разбили косматых хаморов и отбросили их на восток от великой реки Шаум! Это случилось полвека назад. Почти никто из аршаумов не верил, что хаморы посмеют встать у них на пути.

Однако, несмотря на ропот, аршаумы были воинственным народом. Горгид с Виридовиксом оказались в это утро не единственными, кто упражнялся с оружием. Кочевники метали в цель короткие копья — пешими и с седла; стреляли из луков в подброшенные вверх куски ткани или поставленные на землю круглые щиты. Двойные луки из рога дикого барана, с тугой тетивой, сплетенной из конских сухожилий, посылали длинные зазубренные стрелы. Такие стрелы легко пробивали насквозь и деревянный щит, обтянутый кожей, доспех из жесткой вываренной кожи, и даже кольчугу.

Рядом с друзьями щелкнула, сорвавшись, тетива лука, послав в воздух шальную крутящуюся стрелу.

— Выше голову! — закричал аршаум. Все вокруг бросились на землю.

— Зачем вопить всякую ерунду? — осведомился Виридовикс у Горгида. — Разъясни-ка мне эту загадку, милый всезнайка.

— Он кричал это для тебя, — с удовольствием ответил врач. — Ведь ты всегда все делаешь наоборот.

— Увидишь, настолько ли я глуп, чтобы еще хоть раз обратиться к тебе за объяснением, — обиделся Виридовикс.

Рядом со спорщиками бились на кулаках. Один кочевник, перелетев через плечо своего противника, с шумом упал в грязь. Рядом обменивались ударами несколько пар фехтовальщиков. Аршаумы предпочитали любому другому оружию кривые сабли. Ятаганы с утяжеленным острием были удобны при стремительном рубящем ударе с седла, но не слишком годились для пешего боя.

— Хватит на сегодня? — спросил Горгид, вложив меч в ножны.

— Пока достаточно.

Они принялись бродить по лагерю и остановились возле самой странной пары соперников в лагере. Ариг, сын Аргуна, обменивался яростными ударами сабли с Батбайяном, сыном Таргитая. Клинки сверкали серебром в быстром танце. Оба соперника были сыновьями каганов. На этом их сходство и заканчивалось.

Ариг — типичный аршаум: худощавый, стройный, гибкий, смуглый; широкие скулы, раскосые глаза, приплюснутый нос. На верхней губе и подбородке у него росло лишь несколько волосков.

Батбайян — хамор: широкоплечий, крепко сложенный, с густой курчавой бородой, скрывающей его жесткое широкое лицо, с кривым носом. Он казался бы красивым молодым человеком, если бы не безобразное красное отверстие на месте выжженного левого глаза.

Прожив несколько недель в лагере аршаумов, Батбайян преодолел страх перед ними и, в свою очередь, сумел заслужить их уважение. Крепкое телосложение позволяло ему рубить саблей и стрелять из лука лучше, чем большинство аршаумов, и то, что сейчас он отступал под натиском Арига, говорило лишь о том, что его противник был быстр, увертлив и хитроумен, как атакующая змея.

— А, чтоб тебя взяли духи ветров! — выругался Батбайян на своем гортанном языке, снова отступая. — У меня только один глаз! Никак не могу толком рассчитать расстояние.

Ариг ухмылялся, как хищник, подкрадывающийся к добыче.

— Дружище! Варатеш и его банда не обратят внимания на твои стоны.

Удары аршаума, казалось, сыпались со всех сторон одновременно. Внезапно Ариг уставился на свою правую руку — она была пуста. Его сабля лежала на земле. Батбайян прыгнул вперед и наступил на нее ногой, а после похлопал Арига по груди клинком.

Наблюдавшие за боем зрители гикнули, когда роли внезапно переменились.

— Ах ты, паршивый сын козла! — сказал Ариг, однако без всякого гнева. — Ты поймал меня в ловушку!

Батбайян только кивнул.

Полгода назад он был еще почти мальчишкой, ребячески болтливым, веселым и любопытным. За эти дни он стал мужчиной. Говорил он редко, а нечастая хмурая улыбка никогда теперь не шла дальше губ.

— Бедный парень, — шепнул Виридовикс Горгиду. — Жаль, что ты не можешь вылечить его душу, как сделал это с моим полумертвым телом.

— Ран души я не целю, — ответил врач. И признался: — Да и вообще, когда я нашел тебя, первая моя мысль была такой: теперь мне придется увидеть еще и это!

— Что — «это»?

— Как ты умираешь.

— Хорошо, что ты этого не увидел. Иначе мой дух преследовал бы тебя стенаниями, назойливый, как баньши.

— Ничего удивительного, если твой баньши будет подобен тебе.

— Почему мы не двигаемся вперед? — спросил Батбайян. — Почему стоим на месте?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к Аригу спиной и отправился готовить своих лошадей к дневному переходу.

Ариг покачал головой:

— Этот парень пройдет сквозь пламя, лишь бы отомстить.

Аршаумы знали о кровной мести Батбайяна и сочувствовали ей. Но Виридовикс тревожно вздрогнул, наклонился к уху Арига и тихо проговорил, стараясь, чтобы молодой хамор не услышал:

— Не говори при нем о пламени. Пламя Авшара поймало в страшную ловушку его и остальных… Он никак не может избыть этот ужас.

Кельт и сам содрогнулся, вспомнив высокие, прямые, как стрелы, языки колдовского пламени, извивающиеся над степью по велению Авшара.

Холодный и сдержанный, как подобает кочевнику, Ариг скрывал любые добрые чувства под маской равнодушия. И если хоть какие-то эмоции и позволяли себе прорваться наружу, Ариг неизменно добавлял: «Проклятие, это Видесс сделал меня мягким, словно каша».

Но сейчас сын кагана только прикусил губу и признал:

— Я забыл об этом.

Но вот все шатры свернуты и навьючены на лошадей. Все — за исключением того, где обитали Ланкин Скилицез и Пикридий Гуделин — послы Туризина. Скилицез давно уже был на ногах. Сейчас рослый имперский офицер с мрачноватой насмешкой наблюдал за своим спящим товарищем по путешествию. Всунув голову в шатер, Скилицез проревел ужасным голосом:

— Соня! Подъем! Ты что, собрался провести весь день под одеялом?

Гуделин неловко вскочил, напялил тунику задом наперед, а пояс застегнул кое-как. Потирая сонные глаза, чиновник нахмурился. Его появление было встречено развеселыми воплями.

— Ну ладно, ладно. Я здесь, — сердито проговорил он. Гуделин и Скилицез цапались, как кошка с собакой, всю дорогу. — Что, не нашлось других способов меня разбудить?

— Нет, — лаконично ответил Скилицез. Офицер был большой редкостью — немногословным видессианином.

Ворча, Гуделин принялся сворачивать шатер. Он делал это так медленно и неловко, что Скилицез, демонстративно хмыкнув, все-таки пришел ему на помощь.

— Неуклюжий олух, — проговорил он почти дружелюбно, свернув шатер и приторочив его к седлу.

— Кто неуклюжий олух? Я? — Гуделин выпрямился во весь рост, что, впрочем, не произвело на Скилицеза должного впечатления. — Я не создан для полевой жизни, но это не повод для насмешек. — Поймав взгляд Горгида, чиновник добавил: — У этих вояк чересчур узкий взгляд на вопрос о том, что в жизни важно, а что второстепенно. Не так ли?

— Несомненно, — ответил грек, садясь в седло. На его лице показалась едва заметная улыбка, а голос прозвучал чуть-чуть самодовольно. Самую малость; но достаточно, чтобы Гуделнн обиделся и скорчил одну из наиболее выразительных своих гримас.

Здесь, в бескрайней степи, Гуделин — несравненный мастер дворцовой интриги — и впрямь чувствовал себя не в своей тарелке.

Несколько секунд Гуделин тщетно пытался пригладить и заострить клинышек своей бородки, но затем сдался. Взобравшись на коня, бюрократ похлопал себя по брюшку — все еще толстому, даже после целого года, проведенного в путешествии.

— Кстати, я не опоздал к завтраку? — осведомился он.

Скилицез закатил глаза к небу. Виридовикс протянул Гуделину кусок мяса. Чиновник глянул саркастически:

— Что это за… э-э… деликатес?

— Всего лишь полужареное мышиное мясо, — отозвался кельт, ухмыльнувшись. — Прошу прощения. Последнюю колбаску я уже сожрал.

Гуделин стал бледно-зеленым.

— Не знаю, по какой это причине я вдруг потерял аппетит? Должно быть, что-то с погодой… Хотя, безусловно, прими, мой друг, сердечную благодарность за твою несравненную щедрость.

Гуделин вернул мышь Виридовиксу.

— В таком случае — вперед! — Скилицез подхлестнул Гуделина этими словами, как кнутом. Но когда Гуделин тронул поводья, офицер доверительно признался Горгиду: — У меня тоже припасы закончились. Нам бы сделать остановку и поохотиться.

Грек наклонил голову в знак согласия.

— Кочевники иной раз питаются кровью лошадей, — сказал Горгид.

Он не думал, что эти слова будут приняты всерьез. Самая мысль о подобном казалась греку отвратительной. Однако Скилицез ответил просто:

— Так поступают, когда положение безвыходное. Лошади утомляются и болеют.

Армия Аргуна продвигалась на юго-восток. Лохматые степные лошадки — не слишком приглядные на вид, но выносливые и крепкие, как железо, — оставляли позади одну сотню миль за другой.

Горгид благословлял влажную землю и густую весеннюю траву. Через месяц-другой конники начнут поднимать густое удушающее облако пыли.

На западе серебряным зеркалом сверкало море Миласа. А степь оставалась все тем же унылым морем травы, по которой перекатывались волны. Необъятные степные пространства тянулись от границ Видесса далеко на запад — дальше, чем могло охватить человеческое воображение. Этот ландшафт казался Горгиду скучным и монотонным. Врач вырос среди бесконечного разнообразия природы материковой Греции — горы и долины, солнечное море, темные под густыми кронами деревьев плоскогорья… И любую из долин можно было пройти за полдня.

Виридовиксу же степные просторы казались не столько скучными, сколько угнетающими. Леса его родной Галлии давали чувство защищенности. Мир кельта был уютным, закрытым. Степи заставляли человека чувствовать себя незначительным, крошечным — насекомое, ползущее по плоскому подносу.

Виридовикс ехал, окруженный кочевниками, — другие люди кое-как прикрывали кельта от пугающей обнаженной бесконечности. То и дело кельт всматривался в южный горизонт в надежде увидеть Эрзерум — пики, отделяющие Пардрайю от Йезда.

— Когда-нибудь настанет светлый день, и я их увижу, — говорил Виридовикс Батбайяну. — Человеку необходимо знать, что этой ужасной плоской степи когда-нибудь настанет предел.

— Почему? — Батбайян привык к открытой степи, как Виридовикс — к сокровенным лесным тропам. Другие кочевники тоже недоуменно покачивали головами, удивляясь странным привычкам Виридовикса.

Батбайян присоединился к тому десятку видессианских солдат что сопровождали посольство из Присты в Аршаум. Если не считать Виридовикса и Скилицеза, кроме этих десяти солдат во всей армии Аргуна не нашлось бы больше никого, кто говорил бы на языке хаморов. Их командир, Агафий Псой, был по рождению видессианин, но годы, проведенные на краю Пардрайи, научили его языку степняков.

— Местность не имеет значения, — высказался Агафий с цинизмом старого вояки, — другое дело — ублюдки, которые здесь живут. От них-то все неприятности.

Виридовикс расхохотался во все горло:

— Ну вот! А я-то думал, что наконец избавился от Гая Филиппа. Но нет — его тень выскочила там, где я меньше всего ожидал ее встретить.

Псой ничего не знал о римлянах и только недоуменно моргнул.

— Что тут за тарабарщина? — вмешался кто-то на языке аршаумов.

Виридовикс повернул голову. Каган Аргун и его младший сын Дизабул приближались к видессианским послам. Люди Шаумкиила говорили на мягком, шипящем языке; грубоватая гортанная хаморская речь резала им слух.

Однако Аргун шутил. Каган вообще предпочитал управлять людьми с помощью шуток и уговоров и редко прибегал к грубости и лжи.

Кельт перевел Аргуну разговор — насколько сумел. Он уже неплохо понимал язык аршаумов, но говорить на нем давалось Виридовиксу нелегко.

— А ты что об этом думаешь, Красные Усы? — спросил Аргун.

Пышные усы экзотического цвета поражали воображение кагана. У самого Аргуна росло на верхней губе всего несколько волосков.

— Я? Я — делать это в обратную сторону. Люди есть люди. Везде. Пейзаж — он меняет очень много.

— Что-то в этом есть, — кивнул и Аргун.

— Как ты можешь так говорить, отец? — воскликнул Дизабул. Его красивое лицо дернулось в усмешке. — Он так плохо говорит на нашем языке, что его почти невозможно понять. — С улыбкой превосходства Дизабул повернулся к Виридовиксу. — Правильно было бы так, чужеземец: «Я бы сказал наоборот: люди есть люди…» и так далее.

— Благодарю, — отозвался галл; однако подумал совершенно иное.

Дизабул был своего рода ошибкой Аргуна. Все желания юного принца исполнялись немедленно. Результат был понятен и легко предсказуем. Дизабул терпеть не мог своего старшего брата и всех, кто связан с ним.

— Испорчен, как рыба, пролежавшая неделю на солнце, — пробормотал Виридовикс по-кельтски.

Аргун укоризненно покачал головой:

— Лучше толковые речи от старой овечьей шкуры, чем злость и глупость, обернутые в красивые меха.

— Что ж, давай, слушай и хвали его! — буркнул Дизабул. Он вспыхнул даже от мягкой критики. — Я не желаю терять на него времени.

Он дернул поводья своей лошади и ускакал прочь. Горгид, погруженный в беседу с шаманом Толаи, бросил на Дизабула беглый взгляд. Он проводил глазами красивого юношу так, как другой мужчина посмотрел бы на хорошенькую женщину. Грек слишком хорошо знал, что юный принц — капризный, вспыльчивый, самовлюбленный мальчишка. Но простая внешняя привлекательность иной раз заставляли Горгида забывать об этом.

Неожиданно Горгид понял, что пропустил мимо ушей последнюю фразу Толаи.

— Прости, я не расслышал. О чем ты говорил сейчас?

— Когда будет достаточно тепло и появятся лягушки, я приготовлю одно снадобье. Возможно, оно снимет онемение с ног Аргуна. Дня три-четыре — и, я думаю, можно начинать.

Как всегда, когда дело касалось медицины, грек проявлял заинтересованность.

— Мне нужно девять лягушек, — объяснил шаман. — Я отрежу им головы. Из их тел вытечет желтая жидкость, которую надлежит смешать в горшке с вытопленным козлиным жиром. Горшок следует закрыть и на один день оставить на солнце, а на одну ночь — на огне. Затем взять мягкую кисточку и смазать онемевшее тело. Обычно такое масло помогает.

— Никогда раньше не слышал, — честно признался Горгид. При мысли о подобном лекарстве его одолела легкая тошнота. И тут еще одна мысль пришла ему в голову: — Хорошо, что Аргун — не хамор. Иначе он не подошел бы к такому лекарству и на сто шагов.

Толаи хрипло засмеялся:

— Что правда, то правда. Еще одно подтверждение тому, что «косматые» не могут считаться полноценными представителями человеческой расы.

* * *

— Завтра начнем охотиться, — объявил Аргун, сидя у костра и поглощая простоквашу. У некоторых аршаумов еще оставалось немного вяленого мяса, но большинство ели ту же сухую простоквашу.

— Давно пора. Пардрайя — глупое место! — сказал Ирнэк, вождь клана Черных Овец — самого крупного после клана Серой Лошади. Иногда эти два клана соперничали.

В глазах аршаума застыло недоумение. Вождь был умным человеком. То, что он увидел в Пардрайе, оставалось вне его понимания.

— Так быть не должно! Эта земля получает много дождя! Она в состоянии кормить большие стада. Больше, чем в Шаумкииле. Однако ничего подобного мы не видим. Завтра я уже забуду, как выглядит корова.

Остальные аршаумы сердито загалдели. Они рассчитывали по пути через Пардрайю к Йезду захватить несколько хаморских стад. Но с тех пор как армия перешла великую реку Шаум, она не встретила ни одного стада. Время от времени вылавливали отбившихся овец, коров или коз, однако ни разу не встретили большого стада. А ведь от таких стад зависела вся жизнь кочевников, подобно тому, как жизнь крестьян неразрывно связана с урожаем!

Если уж на то пошло, то и хаморов они не встречали тоже. Даже разведчиков, которым давным-давно полагалось бы висеть у Аргуна на хвосте. Аршаумы считали это признаком трусости.

— Что сделают «косматые», когда завидят наше приближение? — спрашивали аршаумы. И сами же отвечали: — Кто знает? У нас не будет возможности это выяснить.

Спутники аршаумов тревожились куда больше. Виридовикс по горькому опыту знал: Авшар отслеживает любые перемещения зачарованного галльского меча. Ни одно колдовство не могло причинить владельцу волшебного клинка какого-либо зла. Но сопротивление любой магии, в свою очередь, помогало князю-колдуну узнать о его местонахождении.

— Этот негодяй совсем не случайно забыл устроить нам торжественную встречу. Наверняка он что-то затевает, — говорил Виридовикс.

— Еще более тревожит то обстоятельство, — добавил Пикридий Гуделин, — что к нам не присоединяются большие отряды мятежных хаморов. Вряд ли им сладко живется под сапогом Авшара.

— Умная мысль! — одобрил Горгид. Он и сам размышлял о том же.

— Две причины, — сказал Батбайян. — Первая. Авшар правит через Варатеша. Варатеш — бандит, но из семьи кагана. Варатеш — добрый пес. — Единственный глаз молодого хамора презрительно сузился.

— Варатеш, конечно, ублюдок, но он нечто большее, чем просто собака на веревке у Авшара, — возразил Виридовикс. Время, проведенное в плену у Варатеша, научило кельта по-настоящему ценить таланты бандитского вожака.

— Я говорю то, что говорю, — ровным тоном проговорил Батбайян. Он посмотрел кельту прямо в глаза, как бы желая бросить ему вызов. Виридовикс только пожал плечами. — Так, — кратко бросил Батбайян. — Вторая причина. Хаморы боятся аршаумов больше, чем колдуна. Я сам был такой, пока ты не сказал мне о мести. Недовольные — есть, но аршаумы страшнее Авшара.

— Возможно, — согласился Скилицез. — К тому же у Авшара была целая зима, чтобы покончить с возмущением. Урок-другой — и теперь всякий дважды подумает, прежде чем проявлять недовольство.

— «Дважды подумает»? — переспросил Гуделин. — О, неужто ты решил состязаться со мною в искусстве плетения эвфемизмов, Ланкин? Неужели мы до сих пор будем именовать эту жестокую зиму «прохладной». Собор Фоса — «большим», горы Эрзерум — «всхолмлениями», а дикий ужас перед Авшаром — «задумчивостью»?

Скилицез криво улыбнулся:

— Что ж, это честно. Если уж говорить о преуменьшениях, то впредь можно именовать тебя «болтушкой».

Бюрократ зашипел, а его товарищи расхохотались.

Горгид заставил их снова стать серьезными:

— Но если Авшар нас атакует — каким образом мы окажем ему сопротивление?

— Будем сражаться, раздавим и убьем, — зарычал Батбайян. — Бросим его труп в степи, пусть его обглодают грифы. Иначе зачем Вридриш привел меня сюда?

— Разобьем его. Отлично! Но как? — настаивал грек. — Многие уже пытались сделать это, но пока что ни один не добился успеха.

Батбайян гневно посмотрел на грека. Молодой хамор жил одним — местью.

Скилицез проговорил:

— Аршаумы — лучшие воины, нежели хаморы, Горгид. И те и другие уверены, что это так. В этом залог победы.

— Авшару для победы вовсе не требуются хорошие воины, — возразил Горгид. — Вспомни Марагху! Вспомни степные битвы прошлой осенью, когда против Авшара выступил отец Батбайяна. Победу обеспечила магия, а не качества бойцов.

Повисло мрачное молчание. Никто не мог отрицать правоты грека. Да Горгид, как правило, и не ошибался. Наконец Виридовикс промолвил:

— Ну хорошо, сиятельный военачальник, мудрейший полководец и стратег величайший. Ты обозначил проблему. Надеюсь, у тебя имеется какое-либо решение? Или ты просто хочешь, чтобы мы все стали такими же старыми брюзгами, как ты?

— Убирайся к воронам, — раздраженно отозвался Горгид. — Откуда мне знать, как планируются битвы? Я — медик. Ты был крупным вождем у себя в Галлии. Как бы ты поступил?

Внезапно Виридовикс стал суровым.

— У меня нет ответа. Я сражался с ублюдком лицом к лицу. Ты знаешь, каков был результат.

Горгид проклял свой болтливый язык и начал было извиняться. Виридовикс отмахнулся от него:

— Вопрос был поставлен честно. А сейчас я собираюсь найти мой шатер и завалиться спать. Будем надеяться, что во сне меня посетит фея и подарит мне ответ.

— Хорошая мысль, — одобрил грек. У него тоже туманилось в глазах от усталости.

Но когда наступило утро, Виридовикс еще не нашел выхода из положения.

— Не повезло мне с феями! Должно быть, истрепали крылышки, пока летели сюда. Этот мир так далек от Галлии, — грустно проговорил кельт. Но тут же оживился.

Охота, объявленная вчера Аргуном, началась.

* * *

— А эти люди по маленькой не играют! — сказал Виридовикс Горгиду.

Часть огромной армии аршаумов, возглавляемая Аргуном, растянулась по степи длинной цепью с востока на запад. Другая, под командой Ирнэка, двинулась на юг. Около полудня люди Ирнэка отправились на соединение с крылом Аргуна. Цепи загонщиков ловили все, что попадалось на пути.

Хаморы не устраивали столь масштабной охоты. Батбайян был просто поражен.

— Это похоже на войну! — сказал он Аригу.

— Какой враг злее голода? — ответил Ариг. — Или ты любишь, чтобы кишки липли к хребтине?

Молодой хамор раздвинул губы в усмешке.

Аргун поднял штандарт высоко над головой. На острие копья развевался длинный черный кафтан — все, что осталось от предателя-йезда.

Завидев сигнал, воины двинулись вперед. Они били в барабаны, дули в деревянные и костяные свистки, гудели в рога. Прочие кричали во все горло, чтобы вспугнуть птиц и зверей.

Гарцуя на коне вместе с остальными загонщиками, Виридовикс откинул голову назад и испустил жуткий боевой клич.

— Ничего не могу сказать об этих бедных животных, — проговорил Горгид, содрогнувшись, — но меня ты напугал основательно!

— А толку-то? Что с тебя ваять, кроме клочка шкуры и нескольких дохлых костей? Гляди! Заяц!

Аршаум пустил в зайца стрелу как раз в тот момент, когда зверек высоко подпрыгнул в воздух. Сраженный, заяц упал на землю, несколько раз дернулся и затих. Кочевник наклонился с седла, схватил его за уши и бросил в мешок.

Виридовикс снова испустил дикий вопль.

— По крайней мере, я могу приносить хоть какую-то пользу. Не слишком-то хорошо я стреляю из лука.

— Я тоже, — проговорил грек. Хлопнув в ладоши, он прокричал несколько строф из Гомера и Эсхила.

Возможно, греческие классики сработали — еще один заяц выскочил из травы чуть ли не из-под ног у Горгида. Грек рубанул его мечом, но опоздал — зверек ускакал. Один из аршаумов насмешливо покачал головой и показал на свой лук. Грек коротко кивнул.

Рядом кто-то звонко заверещал: «Хонк! Хонк!» По траве метнулась тень. Двое кочевников помчались за нею по пятам. Затем тень внезапно взметнулась вверх, быстро взмахивая короткими сильными крыльями. На ярко-красном оперении головы и хвоста металлическим блеском вспыхнуло солнце.

— Фазан! — заулюлюкал Виридовикс. С десяток стрел пронзили птицу. У галла едва не текла изо рта слюна.

— Хорошо бы потушить его, нашпиговать грибами и тмином, затем снять лишний жир, добавить масла…

— Помни, где находишься, — остановил его Горгид. — Радуйся, если удастся его хотя бы поджарить.

Приунывший Виридовикс кивнул.

Один аршаум вскрикнул от неожиданности, а его лошадь в ужасе заржала, когда на охотника набросился огромный дикий кот. Зверь цапнул когтями по боку лошади, вонзил зубы в бедро загонщика и исчез прежде, чем ошеломленные аршаумы успели что-либо сделать. Ругаясь на чем свет стоит, кочевник обмотал рану чистой тряпицей и продолжил путь. Он делал вид, что не обращает внимания на насмешки окружающих. Горгид напомнил себе о том, что надо будет взглянуть на рану, когда охота закончится. Укусы животных почти всегда воспаляются.

Охотники с плеском перешли маленькую холодную речку и подняли в воздух сотни уток и гусей. Стрелы полетели в добычу. Виридовикс жадно схватил подстреленного одним из аршаумов жирного гуся — тот шлепнулся неподалеку от кельта.

— Я его никому не отдам! — грозно заявил Виридовикс, словно бросая вызов всей Вселенной. — Хорошее темное мясо. Свежее, мягкое. Ну, — добавил кельт, посмотрев Горгиду в глаза, — я с удовольствием поделюсь им с кем-нибудь… если кто-нибудь прекратит насмехаться надо мной.

— Похоже, я обречен умереть с голоду, — фыркнул грек.

Гуделин торжественно произнес:

— Если ты, о чужеземец, ищешь похвал, то я с удовольствием составлю достойный панегирик твоим достоинствам в обмен на ножку этой сочной птицы. — Гуделин принял соответствующую позу, что стоило ему, неопытному наезднику, немалых усилий, и принялся декламировать: — О взлелеянный Фосом чужеземец, храбрейший воин, прославленный подвигами и не ведающий колебаний…

— Заткнись, Пикридий, — оборвал его Скилицез. — Ты толще этой чертовой птицы и жирнее гусиного жира.

Не позволив себе смутиться и даже не запнувшись, бюрократ продолжал импровизировать. Он слишком хорошо знал, что «панегирик» злит Скилицеза.

— Хотел бы я, чтобы их поймали побольше, — проговорил Горгид. — Столько упустили!

— Поймаем! — обещал Ариг и махнул рукой. — Видишь? Толаи уже приготовился. Как только мы поднимем достаточно большую стаю…

В обычные дни Толаи носил меховую шапку, тунику из мягкой замши, тяжелую куртку из овчины, кожаные штаны и сапоги из выделанной кожи — и ничем не отличался от остальных кочевников клана. Однако сегодня Толаи красовался в облачении шамана. Длинная разноцветная бахрома покрывала его одежду. Некоторые полоски бахромы были завязаны в узелки, чтобы поймать злых духов, другие болтались свободно. Страшная деревянная маска, обтянутая кожей и раскрашенная, закрывала лицо. Когда шаман мчался на коне, он представлял собой жутковатое зрелище. Только сабля, висевшая у него на поясе, выдавала в нем человека, а не демона.

Завидев Толаи, Скилицез очертил на груди большой круг и пробормотал молитву. Горгид уловил: «… и избави меня от волхвования языческого». Неустрашимый перед лицом любой другой опасности, Скилицез — глубоко верующий видессианин — весьма подозрительно относился к религии других народов.

Горгида это рассмешило. Но потешался он вовсе не над Скилицезом. Ведь и сам Горгид питал недоверие к магии любого сорта. Магия вопиюще противоречила тому рационализму, с которым Горгид привык смотреть на мир еще с той поры, когда был безусым юнцом. То обстоятельство, что грек сумел воспользоваться магией при исцелении больных, отнюдь не помогало ему чувствовать себя легко и свободно в присутствии колдунов.

Должно быть, последнюю мысль грек высказал вслух. Виридовикс тотчас же отозвался:

— Естественно. Ведь этот мир для нас совсем новый. Или ты ничего не изволил заметить, слишком увлеченный своим царапанием по пергаменту? Знаешь что? Лично я принимаю вещи такими, как они есть. Так оно лучше, чем ломать себе голову да гадать: откуда все взялось, да почему это так, а не иначе…

— Хочешь быть кочаном капусты — пожалуйста, путь свободен, — резко ответил Горгид. — Что до меня, то я хочу прежде всего понять причину вещей.

— Кочан капусты? Ну ладно, по крайней мере ты признал, что у меня есть голова. Стало быть, ты относишься ко мне лучше, чем притворяешься. — Виридовикс проказливо усмехнулся. Гуделин дразнил Скилицеза помпезными выходками, а Виридовикс Горгида — легкомыслием и беспечностью.

Мимо всадников пронеслось стадо диких ослов. Эти животные напоминали бы небольших лошадей, если бы не хвосты, почти не покрытые шерстью, и короткие жесткие гривы. Рядом со стадом бежали три волка — сейчас хищники были не охотниками, а скорее добычей. Завидев аршаумов, волки метнулись прочь с такой скоростью, словно повстречали степной пожар.

Лошади перевалили через маленький холм и поспешили к другому ручью. Барабанное цоканье копыт снова подняло в воздух целую тучу куликов, уток, гусей и лебедей. Воздух наполнился хлопаньем крыльев. С десяток птиц упало, пронзенных стрелами, — кочевники стреляли с большого расстояния. Но снова Горгиду показалось, будто вся стая счастливо избежала стрел.

Горгид увидел, как дьявольская маска Толаи повернулась к Аргуну. Каган резко взмахнул рукой. Шаман начал нараспев читать заклинание, плавно поводя обеими руками; свою лошадь Толаи направлял обоими коленями. В том мире, где родился грек, всаднику при этом нелегко было бы оставаться в седле. Но аршауму такую задачу облегчали стремена.

Как только заклинание набрало силу, над ручьем забурлили темные облака. Они возникали из полной пустоты, поскольку небо оставалось чистым, без единого облачка. На птиц внезапно обрушился сильный ливень. Прошло всего несколько секунд с тех пор, как стая поднялась в воздух, — и вот потоки воды бросили птиц на землю. Горгид слышал отчаянное кряканье перепуганных уток. Птичий гвалт перекрыл даже шум колдовского дождя.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Птицы лежали по берегам ручья. У некоторых были сломаны крылья, другие захлебнулись в потоках воды. Многие находились еще в состоянии парализующего ужаса.

Радостно крича и славя Толаи, кочевники бросились на добычу. Они оглушали птиц древками копий, рубили саблями, пронзали стрелами.

— Ах, жареная уточка! — восторженно возопил Гуделин, хватая здоровенного селезня с зелеными крыльями. Гордо вскинув голову, бюрократ добавил: — Не слыхать тебе теперь от меня панегирика, о чужеземец!

— Вот уж о чем горевать не стану! — парировал кельт.

Скилицез коротко фыркнул.

Всадники мчались вперед, разбрызгивая лужи жидкой грязи — все, что осталось от колдовского ливня.

Бросив взгляд на солнце, склонявшееся к западу, Аргун передал приказ:

— Охоту нужно закончить при дневном свете.

Слова кагана разнеслись по цепи охотников. Затем Горгид услышал радостные крики — вторая половина армии под командованием Ирнэка показалась на горизонте. Передвигаясь с безошибочной точностью, какую дает только многолетний опыт, всадники на флангах помчались галопом, закрывая бреши в цепи охотников.

Кольцо все теснее сжималось вокруг загнанной добычи. Волки, лисицы, дикие кошки, зайцы, олени, дикие ослы, овцы, несколько коров и коз — всех объединила паника, все были едины в общем страхе перед людьми.

Кочевники без устали осыпали зверей стрелами, срывая один колчан, притороченный к седлу, за другим. Шум, производимый загонщиками, смешался с криком раненых животных. Кругом кричали, пищали, ржали, выли, мычали — какофонию невозможно было передать словами.

Обезумевшие животные делали то, чего при обычных обстоятельствах не сделали бы никогда. Одни метались из стороны в сторону в поисках спасения. Некоторые в отчаянии бросались на дико кричащих охотников.

Крупный олень прыгнул между Горгидом и Виридовиксом и исчез, покрывая расстояние огромными скачками. Ариг быстро повернулся в седле и пустил ему вдогонку стрелу, но промахнулся.

Сквозь кольцо загонщиков пробилось стадо онагров — на волю вырвалась примерно сотня диких ослов. Другие животные бросились в образовавшуюся брешь.

Дикий осел с размаха налетел на лошадь Агафия Псоя и опрокинул ее. Видессианский офицер успел соскочить с падающей лошади и сумел увернуться от скачущего на него во весь опор онагра. Агафия спасли только его многолетний опыт и знание степной жизни. Он метался, уклоняясь от мчащихся на него животных, и орал во все горло, пытаясь испугать их, чтобы они принимали его за препятствие, которое нужно обойти. В противном случае они в паническом бегстве затоптали бы его.

Один аршаум подобрался ближе к Псою. Агафий вскочил на коня позади кочевника.

Грек сумел избежать столкновения с онаграми. Честно говоря, Горгид не ожидал от себя такой прыти в управлении конем.

Он уже поздравлял себя с удачей, когда услышал предостерегающий крик Батбайяна. Повернув голову, грек заметил огромного волка — косматого вожака стаи. Оскалив страшную пасть, зверь прыгнул прямо на человека. Месяцы тренировок с оружием доказали свою необходимость — не успев еще толком ни о чем подумать, Горгид выбросил вперед руку с мечом, направив острие прямо в рычащую морду. Однако лошадь Горгида в ужасе попятилась, и выпад пропал впустую. Гладий прочертил по морде зверя кровавую полосу и едва не задел горящий злобой левый глаз.

Волк яростно взвыл и прыгнул снова. Мимо щеки Горгида свистнула стрела. Она прошла так близко, что он ощутил дуновение ветерка. Стрела впилась между ребер волка. Рухнув, зверь стал яростно грызть выступавшее из тела древко стрелы. Кровавая пена показалась в уголках его рта и ноздрей. Еще две стрелы пронзили скорчившегося на земле зверя, он дернулся и замер.

— Хороший выстрел! — крикнул Горгид, оглядываясь по сторонам, чтобы увидеть, кто выпустил первую стрелу.

В ответ ему махнул Дизабул. Грек попытался прочитать выражение лица красавчика принца, но так и не сумел. Затем Дизабул заметил серую лисицу и пришпорил коня, хватая на скаку стрелу.

— Ну и что ты об этом думаешь? — осведомился Гуделин. И заговорщически подмигнул Горгиду. Чиновник был весел и болтлив, хотя лицо его посерело от пыли, по которой бежали ручейки пота.

— Ты о чем — спросил грек. Его мысли все еще были поглощены охотой.

— А, не строй из себя невинного младенца, — ответил Гуделин. Он обладал чисто видессианским даром видеть неискренность. — Скажи мне, думал ли ты о том, что стрела предназначалась вовсе не волку, а тебе?

Горгид покачал головой. Конечно, у Дизабула не было причин относиться к нему с большой теплотой. Юный принц поддерживал Боргаза, а Горгид сорвал коварный план йезда и помешал тому отравить Аргуна. Гордость Дизабула была ранена. Кроме того, Дизабул вполне мог бы стать каганом, если бы Аргун умер…

Поразмыслив надо всем этим, Горгид признал:

— Не думаю, чтобы ты ошибся.

Бюрократ послюнил палец и нарисовал в воздухе «галочку», как бы поставив себе балл за сообразительность.

Едва стало темнеть, кочевники разошлись и выпустили из ловушки тех животных, что уцелели. Охотники покидали седла, чтобы собрать и разделать подстреленных птиц.

Виридовикс демонстративно зажал нос. Запах бойни угнетал и Горгида. Однако кровавая вонь была не хуже той, что обычно стояла над полями сражений. А этого Горгид на своем веку повидал немало.

Аршаумы запалили костры. К небу поднялись высокие огненные языки. Кочевники коптили мясо, стараясь заготовить его впрок как можно больше.

Аргун ковылял от одного костра к другому. Его сопровождал Ирнэк.

— Жаль, что здесь нет женщин, — услышал Горгид слова кагана.

— Жаль, — согласился Ирнэк. — Так много шкур, костей и сухожилий пропало зря только потому, что у нас нет времени употребить их в дело.

Степная жизнь была суровой. Не пустить в дело все, что имеется под рукой, вопиюще противоречило обычаям, которым при иных обстоятельствах кочевники следовали неукоснительно.

Привыкшие к полуголодной жизни, кочевники умели, когда предоставлялась возможность, наедаться до отвала. Непостижимым образом они заглатывали огромные куски полупрожаренного мяса. Если бы можно было затеять состязание обжор, степняк переел бы любого.

— Наши ребята не клюют по мелочи! — весело сказал Виридовикс, жадно откусывая от жирного гуся, которого подобрал у ручья.

— Ты и сам недурно работаешь зубами, — отозвался Горгид, обгладывая ножку того же гуся. Перед кельтом уже лежала хорошая горка дочиста обглоданных костей.

Батбайян сидел один, повернувшись к костру спиной. Едва Горгид утолил первый голод и начал думать о чем-либо еще, кроме еды, он поднялся, желая пригласить молодого хамора к своему костру. Увидев, куда собрался Горгид, Виридовикс приподнялся и остановил его.

— Оставь парня в покое, — тихо сказал кельт.

Горгид раздраженно фыркнул:

— Тебе-то что? Ему будет лучше с нами, чем в мрачном одиночестве.

— Не думаю. Может быть, конечно, я ошибаюсь… но костры напоминают ему то дьявольское пламя, которым Авшар поймал Таргитая в ловушку. Я тоже мог оказаться в числе несчастных, но мне повезло. Если Батбайян захочет поговорить с нами, он подойдет сам. И можешь не злиться из-за этого.

Грек опустился на траву у костра.

— Пожалуй, ты прав. Об этом ты и говорил Аригу несколько дней назад, не так ли? — Горгид с любопытством взглянул на Виридовикса. — Я даже не ожидал от тебя такой деликатности.

Виридовикс задумчиво потянул себя за правый ус. Наконец он ответил:

— Мучить других без особой нужды — это развлечение для Авшара. Я видел, как он это делает. Теперь у меня нет никакого желания подражать нашим врагам.

— Ты наконец начал взрослеть, — сказал грек.

Виридовикс презрительно хмыкнул.

Горгид вдруг проговорил:

— Если Авшар до сих пор не знал, что такая большая армия вошла в Пардрайю, то наши огни выдадут нас.

— Он знает, — отозвался Виридовикс с мрачной уверенностью. — Он знает.

* * *

Спустя два дня в лагерь аршаумов прибыл хамор, держа на копье щит, выкрашенный белой краской, — знак мирных намерений. Когда его привели к Аргуну и старейшинам, он смотрел странным взглядом, в котором смешались страх и самоуверенность.

Хамор выглядел не слишком молодым — лет сорока; его некрасивое лицо было отмечено печатью хитрости и лукавства, глаза бегали, половина левого уха была отрублена. С точки зрения степняков, одет он был очень богато: шапка из меха куницы, волчья куртка, отороченная соболями, мягкие замшевые штаны. На указательном пальце правой руки сверкало золотое кольцо с громадным рубином; уздечка и седло украшены бирюзой и нефритом.

Его пренебрежительный поклон кагану оказался достаточно дерзким, чтобы вызвать у аршаумов мрачные взгляды. Хамор знал, что представляет здесь мощную силу. Не обратив внимания на общее негодование, он заговорил:

— Говорит ли здесь кто-нибудь на моем языке?

— Я. — Скилицез сделал шаг вперед.

При виде видессианина хамор на мгновение растерялся, а затем проговорил:

— Что ж, крестьянин, — это презрительное обращение должно было поставить Скилицеза на место, — скажи аршауму: я — Родак, сын Папака! Я пришел от Варатеша, Великого Кагана Королевского Клана, повелителя всех кланов Пардрайи!

Нахмурившись, Скилицез начал было переводить. Но Батбайян прервал его криком:

— Ты, вшивый бандит! Ты уронил изо рта кусок дерьма, когда назвал Варатеша каганом, а свору бандитов — кланом!

Молодой хамор собрался уже наброситься на Родака, но два аршаума схватили сына Таргитая за плечи и оттащили назад.

Родак держался достоинством. Он глянул на Батбайяна искоса, словно только что заметил его незначительную персону. Затем обратился к Аргуну:

— У вас один из разбойников? Вот как! Я не стану отвечать ему! Он отмечен печатью, как того и заслуживает!

— Я — разбойник? — кричал Батбайян, пытаясь вырваться из цепких рук аршаумов. — А за что твой клан, твой настоящий клан, вышвырнул тебя, Родак? За что ты объявлен вне закона? Почему от тебя отвернулись твои родичи, Родак? Ты убил своего брата? Ты украл у своего друга? Может, ты сношал соседских коз?

— Кем я был, не имеет значения, — холодно молвил Родак. Скилицез бесстрастно переводил речи обоих противников. — Имеет значение, кто я сейчас.

— И кто ты сейчас? — надрывался Батбайян. — Надутый кусок овечьего дерьма! Ты портишь воздух всякий раз, как разеваешь пасть! Кем бы ты был без черного колдовства Авшара? Вечно голодным, полудохлым изгоем! Да ты и сейчас — пес, тощий стервятник, ящерица… ты, лягушка!

Кочевники Пардрайи иррационально боялись и ненавидели лягушек. Один хамор не мог нанести другому более страшного оскорбления.

Рука Родака метнулась к рукояти сабли. Но посланник Варатеша тотчас же замер: две дюжины стрел одновременно нацелились ему в грудь.

Медленным, осторожным движением он убрал руку от оружия.

— Так лучше, — сухо заметил Аргун. — Послов-предателей здесь уже видели. Таким лучше не подходить к нам с оружием в руках.

— А с оскорблениями? — отозвался Родак. Губы у него побелели от гнева.

— Какое слово сделает тебя гнуснее, чем ты уже есть? — сказал Батбайян.

— Довольно! — проговорил Аргун. — Я без тебя разберусь, кто он такой.

Батбайян замолчал. Аргун отдавал приказания мягким тоном; однако кагану аршаумов повиновались беспрекословно.

Каган повернулся к Родаку:

— Итак, чего же хочет от нас твой Варатеш?

— Он предупреждает тебя: поворачивай назад. Иди на свою сторону Шаума! Иначе ты встретишься с гневом всех кланов Пардрайи!

— Если твой каган не собирается нападать на меня, то и я его не трону, — сказал Аргун. — Моя война — с Йездом. Пардрайя — самая короткая дорога на Машиз. Пусть Варатеш меня пропустит, и я не стану искать ссоры с хаморами. Если же только он нападет… — Аргун оставил фразу незаконченной.

Родак облизал пересохшие губы. Войны с Аршаумом страшным огнем горели в памяти его народа.

— Авшар пришел, как говорят, из Йезда. Он принят в Королевский Клан! После Варатеша Авшар — второй человек клана.

— Какое мне дело до этого? — осведомился Аргун.

Батбайян раздвинул губы в жутковатой улыбке; Виридовикс в это мгновение напоминал волка, почуявшего кровь. Аргун заключил:

— Вот мой ответ. Я не поверну назад. Я иду войной на Йезд. Я пройду мимо Варатеша и не трону его, если он не решится напасть на меня. Передай это твоему господину.

Скилицез заколебался, прежде чем перевести хамору последнюю фразу.

— Как я должен это переводить?

— Дословно, — ответил Аргун.

Слово «господин», которое употребил Аргун, буквально означало «хозяин собаки».

Родак гневно смотрел на Аргуна из-под густых бровей.

— Когда мой… вождь… услышит об этом, — посмотрим, насколько смешной он найдет твою шутку. Рядом с тобой стоит одноглазый. Скоро ты позавидуешь его участи!

Он повернул коня и поскакал прочь.

За спиной хамора Ариг затявкал, как щенок. Хор смеющихся голосов подхватил насмешку. Аршаумы тявкали и завывали на все лады, провожая Родака этим издевательским концертом, пока тот не скрылся.

Батбайян подошел к Аригу и хлопнул его по спине, безмолвно выражая благодарность.

Пока не стемнело, кочевники продолжали смеяться и гавкать друг на друга.

Однако Горгид не разделял общего веселья. Он записал в свою летопись все, что случилось с посольством Родака, и добавил: «Хаморы живут ныне, стиснутые меж двух страхов: старым — перед западными соседями, и новым — кошмаром по имени Авшар. Один — только память о былом кровопролитии, но второй — ужасная реальность. Я думаю, что Авшар перевесит все остальное».

Виридовикс спросил грека о том, что тот записал.

— Так ты думаешь, стычка с Варатешем неизбежна?

— Похоже на то. Зачем Авшару пропускать нас к Йезду, если он может сдержать нас этими кочевниками? Хаморы для него — всего лишь слепое орудие. Никакого сомнения — Авшар сумеет натравить их на нас.

Виридовикс вытащил из ножен меч и оглядел его — нет ли ржавчины. На самом краю лезвия кельт заметил два крошечных пятнышка. Доведя оружие до удовлетворительного состояния, Виридовикс снова вложил его в ножны и мрачно уставился на огонь. Наконец сказал:

— Думаю, мы побьем хаморов.

— Если ты так думаешь, то не говори таким похоронным голосом, — откликнулся Горгид, даже не пытаясь скрыть тревогу.

Плечи кельта, казалось, поникли под грузом печали.

— В глубине души я в это не верю, — признался Виридовикс. — Пусть аршаумы — отличные бойцы; что толку? Ты сам несколько дней назад говорил: победу приносит колдовство Авшара, а не мужество воинов.

Горгид поджал губы, словно ощутив неприятный привкус во рту. От солдат Авшара требовалось одно: продержаться до того момента, пока в сражение не вступит вся армия противника. Тогда магия князя-колдуна отыщет у врага слабое место… или создаст его.

— Понял! — закричал вдруг Горгид. От волнения он заговорил по-гречески.

Виридовикс подскочил от неожиданности и сердито проворчал:

— Говори на языке, который можно понять.

— Прости. — Слова бурным потоком полились с губ Горгида. Ему пришлось повторить свои бессвязные речи несколько раз, чтобы кельт наконец понял.

Слушая грека, Виридовикс раскрывал глаза все шире.

— Нет, ты, должно быть, самый большой хитрец в мире, — выдохнул кельт. От восторга он испустил громкий боевой клич, а после рухнул на волчью шкуру, служившую ему одеялом, и захлебнулся от хохота. — Лягушки! — просипел он. — Лягушки!..

Горгид высунул голову из палатки.

— Толаи!.. — заорал он.

Глава третья

— Вон он. — Марк показал на чиновника пальцем. — Его имя Итзалин.

— Третий слева? — спросил Гай Филипп.

Трибун кивнул и тут же пожалел о своей неосмотрительности: голова раскалывалась от тупой боли. От любого резкого движения в висках принимались стучать молотки. Вчера Марк слишком много пил и слишком мало спал.

Старший центурион двинулся вперед со словами:

— Его имя значит для меня не больше, чем собачье дерьмо, в которое он превратится, когда я закончу разбираться с ним.

Высокий римский шлем едва не задевал потолок жестким гребнем, от быстрых шагов красный шлем развевался на плечах, кольчуга звенела. Скавр прислонился к косяку, наблюдая за происходящим. Чиновники в ужасе глядели из-за гор пергаментных свитков на это воплощение войны, внезапно возникшее в их маленьком уютном мирке.

Итзалин, погруженный в счета, даже не заметил приближения римлянина. Он продолжал переводить цифры из одной колонки в другую, тщательно проверяя каждый столбец. Итзалину едва перевалило за тридцать, однако это был уже опытный бюрократ. Лицо его было бледным, кожа дряблой, а почерк — уверенным.

Гай Филипп с громким лязгом вырвал меч из медных ножен. Марк бросился вперед — он привел сюда старшего центуриона вовсе не для того, чтобы тот совершил убийство. Однако Гай Филипп с силой опустил меч на письменный стол Итзалина. Чернильница подпрыгнула и перевернулась, костяшки счетов разлетелись в разные стороны.

Чиновник как ужаленный выскочил из-за стола и дико уставился на Гая Филиппа. С криком ужаса он подхватил толстую бухгалтерскую книгу, спасая ее из лужи расплывающихся чернил.

— Что это значит? — вскричал он дрожащим голосом.

— Заткни свою паршивую глотку, ты, мешок гнилых яблок! — басом заревел Гай Филипп. Старший центурион мог перекрыть голосом даже шум битвы; в закрытом помещении его рев звучал просто устрашающе. — Не двигаться! — Он ткнул несчастного бюрократа в грудь, видя, что тот пытается улизнуть. — Ты будешь слушать все, что я сочту нужным тебе сказать!

И Гай Филипп ловко плюнул в чернильницу.

Под пронзительным взором старшего центуриона Итзалин съежился. Что ж, никакого позора в том, что бюрократ перепугался до потери сознания, не было. Огненный взор Гая Филиппа превращал в пыль даже испытанных в боях легионеров.

— Так это ты тот самый гребаный дурень с кочаном капусты на плечах! Это ты валял дурака с жалованьем для моих солдат! — рявкнул старший центурион, кривя губы.

Краска смущения залила сероватое лицо Итзалина.

— Вполне вероятно, что в связи с некоторыми непредвиденными обстоятельствами и задержкой, обусловленной… м-м… досадными недоразумениями и некоторыми промахами в работе, а также… м-м… несколько временных затруднений, усугубленных обилием…

— Хватит молоть чушь! — приказал Гай Филипп. Он не понял и половины из того, что нес бюрократ. Заметив, что все еще держит меч в руке, Гай Филипп вложил гладий в ножны. Теперь он мрачно тыкал в лицо бюрократу пальцем.

Перепуганные глаза Итзалина были прикованы к этому пальцу.

— А теперь слушай меня! Слушай хорошенько, понял? — заговорил ветеран. Итзалин послушно кивнул, не смея поднять глаз. — Это вы, проклятые богами, чернильные души, придумали нанимать солдат! Это вы перестали доверять видессианам, потому что те любили своих господ больше, чем вас. Так? — Гай Филипп встряхнул несчастного чиновника. — Так или нет?

— Я… э-э… Полагаю, что нечто в этом роде действительно имело место, хотя подобная политика… м-м… была внедрена в обычную практику до того, как я имел честь быть переведенным в данный отдел.

— Клянусь членом Марса! Ты что, всегда так разговариваешь? — Римлянин хлопнул себя рукой по лбу, пытаясь осознать услышанное. — Если бы спросили меня, я бы ответил вам так: да вы, ребята, задницей думали!.. Ладно, хрен с этим делом. Слушай, ты, ублюдочный сын козы! Если ты хочешь, чтобы солдаты сражались за деньги, то почему ты вздумал задержать им жалованье? Отвечай, голозадый бюрократ! — Голос Гая Филиппа зазвучал еще громче, хотя Марк не думал, что такое возможно. — А если бы сюда пришли мои солдаты?.. Уж они-то вовсе не такие мягкосердечные добряки, как я, не думай! Знаешь, что бы они с тобой сделали? Они оторвали бы твою ослиную башку и помочились на нее! Будешь знать, как задерживать их деньги!

Казалось, Итзалин с минуты на минуту потеряет сознание. Решив, что с несчастного чиновника, пожалуй, хватит, Марк вмешался:

— Ну, раз уж ты у нас такой мягкосердечный добряк, Гай, то скажи: что же ты с ним сделаешь? Ну коли не станешь отрывать ему голову и мочиться на нее?

— Э? Я? Хм… — Старший центурион на мгновение смешался, но почти сразу же великолепно пришел в себя. Придвинувшись к бедняге Итзалину вплотную, он прошипел тому прямо в глаза: — Даю тебе четыре дня! Ты отправишь нам всё до последнего золотого! И в старых монетах, а не в том мусоре, который чеканил Ортайяс! Иначе я забуду дорожку в уборную и все свои струйки солью на тебя. Ты меня понял?

После третьей попытки Итзалин выдавил:

— Да.

— Вот так-то оно лучше. — Гай Филипп сурово огляделся по сторонам. — А вы, паршивые бездельники, почему не работаете? — зарычал он на ошеломленных бюрократов и скорым шагом покинул комнату.

— Всего вам доброго, господа! — любезно сказал Марк чиновникам, следуя за Гаем Филиппом. Уже в коридоре трибуна посетила удачная мысль. Он снова заглянул в комнату и добавил: — Наемники — ужасные люди. Иметь дело с видессианскими аристократами было куда приятнее, не так ли?

* * *

Алипия Гавра весело смеялась, когда трибун рассказывал ей эту историю.

— И он получил жалованье?

— До последнего медяка. Оплата была выслана в Гарсавру специальным курьером дней десять назад. Гай Филипп решил остаться в Видессе и дождаться известия от Муниция о том, что деньги получены. Если произойдет задержка или Муниций недосчитается хотя бы одной монетки… ох, не хотел бы я в таком случае оказаться на месте Итзалина.

— Совсем неплохо время от времени устраивать бюрократам хорошую взбучку, — серьезно отозвалась Алипия. — Чиновники необходимы, чтобы Империя оставалась могущественной. Но иногда они начинают думать, будто жизнь сводится к бухгалтерским книгам. Столкнуться с реальностью лицом к лицу… Полезный урок.

Марк усмехнулся:

— Да уж. Думаю, Гай Филипп — воплощенная реальность. Во всяком случае, он куда реальнее, чем хотелось бы Итзалину.

Алипия поднялась с постели. Прошла несколько шагов до столика, где стоял кувшин вина. Налила себе и Марку. Это было лучшее вино, какое нашлось в таверне. Правда, и оно оказалось не слишком хорошим.

По сравнению с постоялым двором Аэция этот был маленьким и грязным. В узкое окно врывался непрестанный звон молотков — в этом квартале жили медники.

Отставив кружку — безобразный на вид предмет желтого цвета, кое-как приспособленный для питья, — трибун поймал взгляд Алипии. Принцесса смотрела на него с любопытством.

Марк свел брови в дугу. «Что?» Помедлив, Алипия нерешительно спросила:

— Ты говорил Гаю Филиппу… о нас?

— Нет, — тут же ответил Скавр. — Чем меньше людей знает, тем лучше.

— Это так, — кивнула принцесса. — И все же, если даже половина того, что говорит о Гае мой дядя, — правда, то он никогда тебя не предаст. Он верный соратник и добрый твой друг. Об этом можно судить хотя бы по тому, как слаженно вы работаете в паре.

— Ты права. Гай никогда не предаст меня, — согласился Марк. — Но если я ему откроюсь, моя жизнь легче не станет. Зато его — существенно осложнится. Он увидит только риск. Он никогда не поймет, что ты стоишь любого риска.

— Никогда не говори, что не рожден быть придворным, милый Марк, — прошептала Алипия. Ее глаза засияли.

Марк крепко обнял ее. Кожа Алипии, как теплый шелк, коснулась его щеки.

С улицы донесся грубый голос:

— Прочь с дороги!

По каменной мостовой процокали подкованные копыта. Алипия еще оставалась в объятиях трибуна; все, что происходило за окном, ее не интересовало. Однако трибун почему-то отметил этот шум. Квартал медников был небогатым. Всадники нечасто появлялись здесь.

Спустя короткое время весь второй этаж таверны задрожал от грохота. Несколько человек в тяжелых сапогах затопали по деревянным ступеням.

Марк нахмурился.

— Что за чушь? — пробормотал он, скорее раздраженный, нежели испуганный. Лучше заранее подготовиться — вдруг это бандиты или…

Марк вскочил на ноги, вырвал меч из ножен и обмотал тунику вокруг левой руки.

Дверь с треском рухнула. Алипия вскрикнула. Скавр бросился было вперед… и вдруг замер. В коридоре стояли четыре лучника. Стрелы были нацелены Скавру в живот. Позади ждали копейщики — их оказалось не меньше полудюжины.

С широкой улыбкой вперед выступил Провк Марзофл:

— Ну, еще шаг, чужеземец! Давай!

Трибун оцепенел. Он перестал что-либо чувствовать, пораженный страшным несчастьем. Медленно Марк опустил меч.

— Не хочешь? — спросил Марзофл, видя, что Марк не двигается. — Тем хуже для тебя. Тогда — прочь с дороги!

Римлянин повиновался.

— Всемогущий Юпитер, — проговорил он, — Юпитер, Юпитер, Юпитер…

Это не было ни молитвой, ни проклятием. Просто первым словом, которое он смог произнести.

Лучники вошли в комнату. Трое наставили луки на Марка, четвертый — на Алипию. Принцесса замерла на постели, как изваяние. Скрывая наготу, она натянула на себя одеяло. Ее расширенные глаза стали дикими, как у пойманного в ловушку зверька.

— Нет необходимости целиться в нее, — мягко сказал Марк.

Лучник — судя по горбатому носу и влажным карим глазам, это был васпураканин, — кивнул и опустил лук.

— Заткнись! — бросил Марку Марзофл, стоявший у двери. Внезапно он заметил, что трибун все еще держит в руке меч. — Брось! — приказал он и зло рявкнул на васпураканского лучника: — А ты, Артаваст, подбери этот меч, если уж тебе больше нечем заняться.

Глаза Марзофла скользили по лицу Марка.

— Что, продолжаешь каждый день скрести физиономию бритвой? — Видессианин почесал бородку и неприятно усмехнулся. — Ничего! Когда Туризин закончит с тобой разбираться, тебе уже не придется срезать щетину со щек. Будешь гла-аденьким и пу-ухленьким…

Голос Марзофла тоненько задребезжал, как у евнуха. Он размашисто хлопнул себя между ног в очень понятном жесте. У Марка кровь застыла в жилах. Инстинктивно он прикрылся рукой. Один из копейщиков позади Марзофла засмеялся.

Парализующий страх вдруг отпустил Алипию.

— Нет! — крикнула она в ужасе. — Это я виновата, не он!

— А тебя никто не спрашивает, шлюха! — холодно произнес Марзофл. — Давай, щебечи. Сперва валялась в постельке у обоих Сфранцезов, теперь стала подстилкой варвара.

Алипия побелела как полотно.

— Закрой свой грязный рот, Марзофл, — проговорил Скавр. — Ты заплатишь за все, обещаю.

— Чего стоят твои обещания? — Кавалерист подошел к трибуну и сильно ударил его по лицу.

Марк тряхнул головой, отгоняя слабость. В ушах у него звенело.

— Со мной можешь делать что угодно, но относись с уважением к ее высочеству. Туризин тебя не похвалит, если она пожалуется.

— Да? Не похвалит? — Но в голосе Марзофла послышалось легкое сомнение. Лучники, которым напомнили о титуле Алипии, быстро переглянулись.

Однако Марзофл очень скоро пришел в себя:

— Жаль, у меня нет времени поступать с тобой так, как мне бы хотелось. Давай, натягивай штаны.

Скавр подавил нервный смешок. Он знал, что, начав смеяться, уже не остановится.

Марзофл повернулся к Алипии.

— А ты, моя госпожа, — молвил он, превращая вежливое обращение в оскорбительное, — вылезай из тепленького гнездышка. Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя здесь дожидаться следующего клиента?

— Будь ты проклят, Провк, — сказал Скавр.

Алипия стояла неподвижно, кутаясь в одеяло. На ее лице застыл ужас. Марк знал, что новое унижение может сломать Алипию навсегда. Когда Марзофл протянул руку, желая сорвать с нее одеяло, трибун крикнул:

— Стой!

— С какой стати?

— Она все еще племянница Императора! Что бы Туризин ни сделал со мной, он не отблагодарит тебя за громкий скандал с его родственницей.

Выпад попал в цель. Римлянин видел, как в голове негодяя вихрем проносятся различные доводы. Получив крошечное преимущество, Марк тут же принялся развивать его:

— Пусть она оденется без свидетелей. Куда она отсюда выйдет, подумай?

Марзофл поскреб подбородок, размышляя над услышанным. Наконец он резко ткнул в Скавра пальцем.

— Выведите его в коридор. — Когда лучники повиновались приказу, добавил, обращаясь к Алипии: — Поторопись.

— Благодарю, — сказала Алипия — Марзофлу и Марку одновременно.

Марзофл захлопнул дверь и закричал на своих солдат:

— Что вы тут торчите, как болваны? Свяжите этого ублюдка!

Прежде чем последний узел был затянут на руках Марка, Алипия вышла из комнаты. На ней было длинное льняное платье золотистого цвета. На лице принцессы застыла маска спокойствия. Но Марк видел, как дрожала ее рука, когда Алипия закрывала за собой дверь.

— Делай, что собирался, — обратилась она к Марзофлу. Ее голос прозвучал невозмутимо.

Скавр споткнулся на ступеньках и чуть не упал, но лучник, который нес его меч, поддержал трибуна за плечо.

Посетители, потягивавшие в пивной эль, уставились на солдат и пленников. Марзофл, веселый и оживленный, сунул в руку хозяина несколько серебряных монет.

— Пусть это окупит причиненное мною беспокойство.

Хозяин таверны жадно схватил монеты.

Лошади стояли во дворе. За ними присматривало еще двое копейщиков.

— В седло! — распорядился Марзофл и издевательски поклонился Скавру. — На этот раз поскачешь на жеребце, а не на своей шлюхе. Как тебе такая идея?

— Ты давно знал!.. — вырвалось у Марка.

— Вот именно, — ответил Марзофл самодовольно. — У Сабория отменный слух. Я потратил некоторое время, чтобы убедиться в его правоте, но дело того стоило.

— Саборий! — одновременно воскликнули Скавр и Алипия, обменявшись взглядом.

— Фос! Что же теперь мой дядя сделает с Бальзамоном?

— К сожалению, черт возьми, ничего! — сказал Марзофл. — Увы. Ссора с Патриархом может стоить его величеству бунта. — С гнусной улыбкой Марзофл повернулся к Скавру: — К тебе это, разумеется, не относится. Хотел бы я, чтобы всех жадных наемников в Видессе можно было скрутить так же легко. Поехали.

Один из солдат помог Скавру сесть в седло. Неопытный наездник, римлянин не мог править лошадью без узды.

По злой насмешке судьбы, Марк, в принципе, понимал имперца и даже соглашался с ним. Видессу лучше бы опираться не на наемников, а на местных солдат.

Но Алипия возразила:

— Значит, ты хотел бы избавить Империю от наемников, Марзофл? Тогда скажи мне, что никогда не превращал крестьян из своих владений в воинов личной гвардии. Скажи, что ни разу не скрывал доходов от налогового департамента!

В ее голосе звучало ледяное презрение. Грациозная, как кошка, принцесса вскочила в седло позади Скавра.

Аристократ покраснел, однако тут же нашелся:

— И зачем это я стану отдавать проклятым чинушам мое золото? Они ведь потратят его на новых наемников!

Марзофл ударил шпорами свою лошадь. Она двинулась вперед и потащила за собой коня, на котором сидел Марк. Трибун чуть не свалился; только быстрое движение коленями помогло ему не упасть. Марзофл, разумеется, ничего не имел бы против, если бы Марк рухнул на землю.

— С дороги! Именем Императора, с дороги! — снова и снова кричал видессианский офицер, пробиваясь к дворцу по забитым людьми улицам. Некоторые горожане отходили в сторону, пропуская процессию. Многие останавливались и глазели. Марзофл мог бы продвигаться гораздо быстрее, если бы не поднимал шума, но видессианин не мог не кукарекать во всю глотку о своей победе.

Марк по возможности мужественно переносил этот печальный путь. От невеселых дум его отвлекала попытка удержаться в седле. По правде говоря, у него не хватало сил даже смотреть на Алипию.

Принцесса держалась прямо, не мигая глядя перед собой. Казалось, ни толпа, ни стражи не имеют к ней ни малейшего отношения. Только один раз она быстро и испуганно улыбнулась Марку. Лошадь оступилась, и Марк подпрыгнул в седле, так и не успев ответить Алипии.

После суматохи площади Паламы тихие просторные кварталы дворцового комплекса всегда казались трибуну облегчением. Так случилось бы и сегодня, если бы Марзофл не погнал свой отряд почти галопом.

Толстый евнух, спешивший куда-то с серебряным блюдом в руках, отошел в сторону, на край газона, когда всадники с шумом проносились мимо. Поднос, звеня, упал на дорожку сада — евнух узнал пленников Марзофла…

Они проскакали мимо вишневых деревьев, уже покрывшихся душистыми розовыми цветами, и остановились перед большим одноэтажным зданием, облицованным мрамором. Это были личные покои императорской семьи.

Часовые замерли, увидев Марзофла… а может быть, — при виде Алипии?

Еще один евнух, слуга в красном шелковом халате, расшитом золотыми птицами, показался у двери.

Марзофл сказал:

— Его величество нас ожидает.

— Подождите немного.

Евнух исчез. Марзофл и его солдаты спешились. Трибун ухитрился покинуть седло, не упав на землю и даже не споткнувшись. Некоторые из часовых узнали Марка и были весьма удивлены, увидев его связанным. Но прежде чем Скавр успел заговорить с ними, слуга вернулся и разрешил Марзофлу со спутниками войти.

— Возьми двоих лучников, — велел евнух видессианскому кавалеристу. — Остальных оставь здесь. Его императорское величество не считает, что тебе понадобится столько солдат.

Марка тащили по коридорам мимо собрания великолепных старинных вещей изумительной красоты — то были реликвии полуторатысячелетней истории Видесса. Солдаты подталкивали пленника, чтобы тот шел быстрее. Однако ни один не осмеливался дотронуться до Алипии.

Слуга вошел в раскрытые двери и поклонился. Он начал было докладывать, но Туризин Гавр раздраженно оборвал:

— Я без тебя знаю, кто они такие! Убирайся.

Слуга с безразличным видом удалился. Марзофл подвел к Автократору Видессиан Скавра и Алипию.

Гавр резко повернулся. Император двигался быстро и гибко, хотя плечи его слегка осели, а глаза покрылись красной сеточкой. Он выглядел уставшим. Марк подумал, что Туризин стал похож на Маврикия. Тяжесть правления ускоряла бег времени, Автократоры старели рано.

— Убери своих головорезов, Провк, — нетерпеливо сказал он. — Если мы не сумеем справиться с девушкой и связанным мужчиной, то пусть смилостивится над нами Фос! — Он хлопнул ладонью по сабле — боевому оружию в потертых кожаных ножнах. — Эй, стой! Артаваст! — окликнул он одного из стражей. Ничего удивительного в том, что Император знал солдата по имени, не было. Любой владыка, который хочет просидеть на троне долго, должен знать как можно больше своих людей — по имени и в лицо. — Это что за меч у тебя в руках? — Артаваст показал на Марка. Император кивнул. — Почему бы тебе не отнести эту проклятую штуку к Нейпу, жрецу из Академии? Святой отец давненько пыхтит от желания добраться до этого клинка.

Артаваст отдал честь и вышел.

Марк вздрогнул. Когда у него отобрали меч, он почувствовал себя еще более нагим и беспомощным, чем в тот миг, когда Марзофл внезапно ворвался в комнату.

Разлука с мечом оказалась для Марка настолько тяжелой, что трибун даже пропустил реплику Туризина. Марзофл больно ударил своего пленника кулаком по ребрам.

Император повторил:

— Все еще не считаешь нужным вставать передо мной на колени? Даже ради того, чтобы спасти свою глупую башку? Ах ты, упрямый ублюдок!

— Что толку вставать на колени? — спросил трибун. — Из-за этого ты не станешь щадить меня.

Марку даже в голову не пришло простереться перед Императором на полу, как это делали видессиане. Республиканцы не преклоняли колен перед людьми — даже перед самыми могущественными.

— Упрямый и гордый ублюдок, — повторил Туризин. — Однако недостаточно гордый, чтобы не спать тайком с дочерью моего брата.

— Хорошо сказано! — воскликнул Марзофл.

Скавр почувствовал, как лицо у него запылало. На все эти обвинения он не находил ответа.

Алипия проговорила:

— Все это не вполне так, как ты думаешь, дядя. К этим встречам я стремилась больше, чем он.

— А ты шлюха, подстилка грязного варвара! — усмехнулся Марзофл. — Твои признания не делают чище ни его, ни тебя, гулящая девка.

— Провк, — резко оборвал Император, — с ее высочеством я разберусь без твоей помощи.

Кавалерист захлопнул рот, громко лязгнув зубами. Он не осмеливался преграждать путь гневу Туризина Гавра.

— Я люблю Марка, — сказала Алипия.

— А я — Алипию, — эхом повторил Марк.

Марзофл готов был лопнуть от злости.

Туризин заорал:

— Навозные черви Скотоса! Любовь! Какое это имеет значение? — Он повернулся к своей племяннице: — Я-то думал, у тебя хватит здравого смысла не валять в грязи имя нашей семьи и не делать его предметом сплетен в пивных!

— Ах вот оно что… — протянула Алипия. Ее голос зазвучал опасно. — Так это я валяю в грязи имя нашей семьи? А как насчет сладенькой потаскушки Комитты Рангеве, которая кидалась на все, что двигалось? Эта вечно текущая сучка не пропускала только трупы, и то сомнительно! Интересно, кому это перемывали кости на глазах у всего города прошлой зимой в Амфитеатре?

У Императора был такой вид, словно его оглушили дубиной. Сперва он побагровел. Потом побелел как мел.

Провк Марзофл, судя по всему, сейчас истово мечтал провалиться сквозь землю. Оказаться в эпицентре ссоры в императорской семье! Проклятие, это дурно сказывается на здоровье, не говоря уж о карьере.

Алипия продолжала еще громче:

— А если тебя так беспокоят мои встречи с мужчинами, дорогой дядя, то почему ты не оставил свою драгоценную любовницу, когда взошел на трон? Почему не женился, не получил наследника?

Отважная Алипия напоминала сейчас Марку воина, окруженного превосходящими силами врагов, который бросается в последнюю атаку, собираясь победить или пасть со славой.

Туризин наконец пришел в себя:

— Все, что делаешь ты, касается меня! Эй, Бизолин! Доменциол! Коркон!

Несколько слуг вбежало в зал. Гавр распорядился:

— Проводите ее высочество в ее апартаменты. Проследите за тем, чтобы она оставалась там, пока я не позволю ей выйти. За это отвечаете жизнью.

— Я все вижу! — закричала Алипия. — Когда ты не находишь ответа, ты прячешься от вопроса, чтобы только не думать!

Слуги вывели ее из зала. Она бросила на Скавра последний взгляд — однако промолчала, боясь ухудшить его положение.

— Уф-ф! — выдохнул Император, вытирая ладонью вспотевший лоб. — Ты, должно быть, большой колдун, римлянин. Никогда еще я не видел ее в таком гневе. — Туризин невесело рассмеялся: — Да уж, вот истинная дочь Гавров. Она скрывает темперамент за этой маской спокойствия, которую таскает, не снимая. — Взгляд Туризина вновь сделался суровым. — Так. Теперь — к делу. Что мне с тобой делать?

— Я предан вашему величеству, — отозвался Марк.

Марзофл испустил громкий смешок, но затих, точно мальчишка, под взглядом Туризина.

— Так ты предан мне? Проклятие! У тебя своеобразная манера это доказывать! — Туризин поскреб подбородок. Борода младшего Гавра заметно поседела за те немногие годы, что Марк знал его. — Будь ты видессианином, я нашел бы тебя смертельно опасным. Ты хороший солдат и совсем недурной чиновник, а это значит, что обе партии тебя бы поддержали. Но даже несмотря на то, что ты — варвар, ты очень опасен. Ну-ка скажи мне прямо в лицо, что ты не честолюбив.

Честолюбие. Скавр знал, что Император станет обвинять его именно в этом.

— Разве честолюбие — грех? — спросил Марк.

— Для офицера-наемника — да. Грех, и непростительный. Вспомни хотя бы Дракса.

Скавр возразил:

— Честолюбие не имеет никакого отношения к моим чувствам к Алипии. Уж ты-то достаточно хорошо ее знаешь. Она сразу распознала бы фальшь, вздумай какой-нибудь тщеславный или корыстолюбивый человек поволочиться за ней ради укрепления своей карьеры.

— Что может распознать глупая девка, изнемогающая от похоти? — ядовито фыркнул Марзофл.

Туризин на мгновение задумался. Кавалерист мог считать слова Марка ложью. Однако Император действительно хорошо знал свою умную, рассудительную племянницу.

— Будь я предателем, — продолжал настаивать Марк, — разве я остался бы с тобой во время гражданской войны со Сфранцезами? Разве я стал бы предупреждать о замыслах Дракса, когда ты послал его против Баана Ономагула? Разве стал бы я воевать с намдалени, когда они захватили западные провинции?

— Волочиться за принцессой из императорской семьи — для видессианина тяжкое преступление. А ты еще и чужеземец, — сурово ответил Туризин. Сердце трибуна сжалось. — Значит, ты у нас чист душой и сердцем? А почему ты собирался бросить меня? Я знаю, что ты встречался с вожаками намдалени, когда после неудачного штурма вам показалось, будто я не смогу отнять Город у Сфранцезов. Что доказывает твоя болтовня о Драксе? Любой отомстил бы сопернику, если уж подвернулась возможность. Значит, ты подозревал Дракса в измене? Почему же тогда ты позволил ему удрать и строить против меня новые заговоры?

— Ты хорошо знаешь, как все случилось, — отозвался Скавр, но уже вяло. Было очевидно, что Туризин не желает слушать никаких оправданий.

Несправедливость обвинений Гавра тем больнее уязвила трибуна, что он искренне поддерживал правление Туризина и предпочитал его любому другому. В тревожное для Видесса время Марк не мог представить себе лучшего правителя, нежели Туризин. А Империя постепенно стала для Марка второй родиной.

— Я знаю только одно, — сказал Гавр. — Доверять тебе я не могу. Для меня этого достаточно.

Трибун почувствовал, что это — окончательное решение Туризина. Враги вторглись в Видесс с запада, рвались с востока. В такой ситуации Император не мог рисковать, коль скоро речь заходила о его безопасности. Будь Скавр на месте Туризина, он поступил бы точно так же.

— Кстати, голова этого распутного ублюдка — или иная часть тела — была бы подходящим украшением для Вехового Камня, — предложил Марзофл.

Веховой Камень — красная гранитная колонна на площади Паламы — была точкой отсчета, от которой измерялось расстояние по всей Империи. Там же выставляли на кольях головы мятежников и преступников.

— Не сомневаюсь, — сказал Туризин. — Но боюсь, что если я его казню, то его проклятый отряд восстанет. А эти легионеры — опасные люди. К тому же они сидят в Гарсавре, а Гарсавра — ключ к западным провинциям. Полагаю, ничего с ним не случится, если я брошу его на недельку в тюрьму, как ты считаешь?

Марзофл казался разочарованным.

* * *

— Скавр и принцесса? Просто поверить не могу! — сказал Сенпат Свиодо, театрально взмахнув руками. Этот широкий жест чуть было не сбросил на пол кружку вина, стоявшую перед женой молодого васпураканина. Быстрым движением Неврат успела схватить ее.

— Расскажи подробнее, братец, — попросила Неврат, откидывая прядь густых, волнистых черных волос, упавшую ей на лицо.

— Да тут не слишком много остается добавить, — ответил Артаваст, оглядевшись.

Трое васпуракан сидели у маленького столика в полупустой таверне и переговаривались на своем родном языке, и все же Артаваст казался встревоженным. Неврат не могла винить его за это. Новости, которые принес ее двоюродный брат, были неплохим топливом для бунта — а вспыльчивым видессианам только дай повод, чтобы начать громить все подряд.

— Как вышло, что ты арестовал Скавра? — спросил Сенпат, погладив бородку, обрамлявшую его красивое смуглое лицо.

— Очень просто, — ответил Артаваст. — Марзофл пришел в нашу казарму и забрал мой взвод. Звание у него высокое, должность солидная, никто не стал возражать. Он до самого постоялого двора не говорил нам, куда мы идем.

— Но принцесса… М-да… — протянул Сенпат, все еще качая головой.

— Марзофл утверждал, будто они встречались не меньше двух месяцев. В этом он был уверен. Возможно, и дольше. Судя по тому, что мы увидели, он прав. Когда мы ворвались в комнату, эти двое больше беспокоились друг о друге… если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Похоже на Марка, — кивнула Неврат.

— Я знаю, что ты и твой муж — близкие друзья этого человека, сестра. Вот я и подумал, что вам лучше бы узнать обо всем. — Артаваст немного помедлил. — Быть может, сейчас небезопасно оставаться его друзьями. Не исчезнуть ли вам из города на некоторое время?

— Неужели все так плохо? — встревоженно спросила Неврат.

Артаваст задумался.

— Возможно, и нет. Туризин слишком умен. Он не станет убивать людей лишь за то, что они знали кого-то, кто впал в немилость.

— Надеюсь, — сказала Неврат. — Иначе у Туризина — при его-то вспыльчивом нраве — останется не слишком много подданных.

Молодая васпураканка не слишком беспокоилась за себя или Сенпата. Скорее всего, ее брат правильно судил о здравомыслии Туризина. Но это вряд ли могло помочь Скавру. Он-то был виновен!

— Я до сих пор не могу поверить, — повторил Сенпат.

Неврат тоже с трудом верила услышанному, но по другой причине. Сенпат не знал, что Марк, погруженный в одиночество и горькое отчаяние, начал осторожно ухаживать за Неврат. Это было прошлой осенью. Неврат не видела необходимости рассказывать мужу об этом кратком эпизоде. Трибун понял, что отказ васпураканки был искренним, и ни на чем не настаивал.

Но это! Как же долго росло чувство между Марком и Алипией? Конечно, Неврат никто не был нужен, кроме ее любимого мужа… И все же она ощутила легкий укол самолюбия, когда узнала, что Марк, получив от Неврат отказ, так быстро нашел ей замену.

— Над чем ты смеешься, дорогая? — спросил Сенпат.

Краска смущения залила лицо Неврат. К счастью, в таверне было почти темно.

— Над собой, — ответила Неврат, но больше ничего объяснять не стала.

* * *

Забранная решеткой дверь в дальнем конце коридора со скрежетом раскрылась. Ржавые петли завизжали. Двое стражников втолкнули в коридор скрипучую тележку. Еще двое встали по обе стороны со стрелами наготове. Все четверо откровенно скучали.

— Поднимайтесь, лежебоки! — гаркнул один из лучников.

В окрике не было необходимости: заключенные уже сгрудились перед решетками в ожидании кормежки. Еда была единственным, что приятно разнообразило унылую тюремную жизнь. Марк поспешил вместе с остальными. При одной только мысли о похлебке в животе заворчало.

Неподалеку затрещал и почти погас факел. Марк закашлялся от едкого дыма. Эти факелы и без того давали совсем немного света. Тюрьма располагалась глубоко под землей, в подвальных помещениях здания архива на Срединной улице. Над головами заключенных, в верхних этажах, кипела оживленная административная деятельность. Скрытая система вентиляции уносила часть дыма, так что можно было дышать, но воздух все равно оставался спертым. Темницу насквозь пропитала нестерпимая вонь гнилой соломы, немытых тел и испражнений.

Эти ядовитые миазмы едва не свели Скавра с ума, когда солдаты Марзофла бросили трибуна в темницу. Но прошло четыре или пять дней, и Марк почти привык к вони.

Скрипя, тележка медленно катилась по длинному узкому коридору. Перед каждой камерой она останавливалась. Один из стражников передавал глиняный кувшин с водой в камеру слева; второй совал в камеру справа хлеб и жидкую похлебку в миске. Затем стражники менялись местами и проталкивали тележку на несколько шагов вперед.

Трибун вернул пустой кувшин и миску. Ему налили воды и положили дневную порцию похлебки. Вода была тухловатой, а хлеб — выпеченным из проса с соломой. С тех пор как куски рыбы, плававшие в похлебке, были свежими, утекло немало воды. Но Марк доел похлебку и обтер миску хлебом дочиста.

Он все время хотел есть, однако старался не обращать внимания на постоянное голодное бурчание в животе. Марк не был истинным стоиком — во всяком случае, не настолько, чтобы держать в узде эмоции. Однако физические неудобства не причиняли ему слишком большого беспокойства.

Стражники обошли все камеры и удалились. Теперь оставалось лишь коротать время в беседе. Марк почти не участвовал в разговорах заключенных. На вопрос, за что он попал в тюрьму, Скавр ответил: «За государственную измену». Раздались свистки и ядовитый смех. Воры, составлявшие основную массу населения тюрьмы, презрительно относились к «политическим». Кроме того, Марк не мог научить их ничему новому.

Один из воров без конца рассказывал, как открывать замки и запоры на дверях.

— Если у тебя достаточно времени, можешь бросать в замочную скважину горстки песка, пока стержень не поднимется и ты не сможешь его вытащить. Это очень медленная, кропотливая и тихая работа. Если замок находится в темном помещении, сделай сеточку и привяжи ее к тонкой веревочке, а потом протолкни ключ. Когда ключ упадет на пол — протащи его под дверью. Дело сделано! Еще неплохая штука — тонкие щипчики… Эх, дурни, ведь здесь такие же замки, как везде! Да только до них не дотянуться. Клянусь Скотосом, я вырвался бы отсюда через минуту, если бы мог коснуться хоть одного замка.

Скавр вполне верил этому. В голосе взломщика звучала деловая, спокойная уверенность человека, отлично знающего свое ремесло.

Едва в камере Скавра настала тишина, как издалека донесся чей-то важный голос, рассказывающий, как надлежит окрашивать стекло, дабы придать ему видимость драгоценного камня и потом с выгодой продать.

— Ха! — выкрикнул кто-то. — Если ты такой умный, то почему ты здесь сидишь?

Ответом было оскорбленное молчание.

Разговор перешел на женщин — еще одна тема, которую заключенные могли обсасывать целыми днями. У трибуна имелась своя история, которая потрясла бы его собратьев по несчастью, однако Марк не имел ни малейшего желания рассказывать ее.

Несколько часов Марк проспал. Раза три его будили укусы насекомых. Тюремные камеры — настоящий рай для вшей и блох, гнездившихся в соломенных матрасах. Марк потерял счет тараканам, которых прибил на кирпичном полу. Некоторые заключенные ловили их и ели. Однако Марк был не настолько голоден, чтобы питаться тараканами.

Незадолго до очередной кормежки по коридору загрохотали солдатские сапоги. Командир взвода видессиан показал пропуск. Начальник стражи прошел вместе с офицером по ряду камер, пока не остановился возле той, где находился трибун.

— Этот, что ли?

— Дай взглянуть. Да, он самый.

— Забирай.

Стражник вытащил ключ, открыл засов и распахнул решетчатую дверь.

— Выходи, ты! — рявкнул он римлянину.

Марк кое-как вылез наружу. Увидев командира взвода, трибун постарался взять себя в руки. Лучше уж идти на смерть с высоко поднятым знаменем, чем сдаться и погибнуть ни за что. Так говорили римские офицеры.

— Куда ты меня ведешь? — спросил Скавр резко. — К Императору?

Если мужество трибуна и удивило видессианина, то тот довольно удачно скрыл свои чувства. Его лицо осталось невозмутимым.

— Нет, — ответил он кисло. — В баню. От тебя разит, как от выгребной ямы.

Солдаты схватили Скавра за локти и потащили вон из тюрьмы.

* * *

В свежей одежде (правда, она не вполне подходила по размеру), с чистыми, еще влажными волосами, Марк почувствовал себя заново родившимся. В конце концов солдаты почти силой вытащили его из теплого бассейна. Марк намыливался дважды и тер себя пемзой, пока кожа не покраснела. На его подбородке еще росла колючая золотистая щетина; побриться в Видессе было делом замысловатым — бритвы здесь на каждом углу не валялись. Щетина невыносимо чесалась и делала лицо неопрятным, словно постоянно напоминая о времени, проведенном в тюрьме.

Марк почувствовал некоторое облегчение, когда стражники провели его не в Большую Тронную Палату, а в личную резиденцию Туризина. Что бы ни ожидало его впереди, это, во всяком случае, не будет публичным проклятием. Видессиане обставляли подобные церемонии с большой помпой.

Марк, конечно, знал, что Алипии он у Туризина не встретит. И все же отсутствие принцессы лишний раз напомнило трибуну о том серьезном положении, в котором он очутился.

Туризин Гавр облачился во все императорские регалии. Обычно он ограничивался красными сапогами. Сегодня на нем красовался пурпурный плащ, осыпанный драгоценностями, и порфира.

Кроме стражников, самого Императора и Скавра, единственной живой душой в помещении был один из императорских слуг-евнухов — Коркон. Он держал восковую табличку и стило.

Гавр оглядел римлянина с головы до ног:

— Ты готов выслушать приговор?

— А у меня что, есть выбор?

Дворецкий в ужасе уставился на Скавра. Император невольно усмехнулся.

— Нет, — сказал он и стал суровым. — Знай. Ты осужден за измену императорскому дому.

Марк стоял безмолвно. Он только надеялся, что холодок, пробежавший у него по спине, никак не отразился на выражении его лица.

Слова Императора катились снежной лавиной:

— Как изменник ты лишаешься своего поста в финансовом департаменте и должности эпаптэса.

Конечно, мысли Скавра не ограничивались только армией, но потеря должности эпаптэса не ввергла его в отчаяние.

Туризин продолжал греметь:

— Обманув наше доверие, ты лишаешься права командовать своим отрядом. Тебе запрещены любые контакты с римлянами, дабы предотвратить предательство и мятеж. Твой заместитель, Гай Филипп, с этого мгновения получает твое звание и твою должность.

Окончательно порвать со всем, что осталось от его народа… от его мира… Трибун низко опустил голову, ногти больно впились в кожу ладоней.

Очень тихим голосом Марк проговорил:

— Гай Филипп — хороший солдат. Ты уже сказал ему, что отныне он — командир римского легиона?

— Скажу. Мы еще не закончили разговор, — ответил Император. — За измену существует лишь одно наказание. Ты об этом знаешь. В добавление к таким мелочам, как потеря званий и титулов, ты должен положить голову под топор палача.

По сравнению с вечной разлукой с римлянами топор палача не так уж страшил Марка. По крайней мере, смерть наступит быстро и без мучений.

Марк неожиданно выпалил:

— Если ты с самого начала собирался приговорить меня к казни, то зачем вся эта словесная шелуха?

Гавр не стал отвечать прямо.

— На сегодня достаточно. Коркон, ты можешь быть свободен, — распорядился Император.

Толстяк евнух низко поклонился и вышел. Тогда Император с кислой улыбкой повернулся римлянину:

— Возможно, тебе польстит то забавное обстоятельство, что в этом городе нашлись люди, которые не желают, чтобы приговор был приведен в исполнение. Более того, они требуют, чтобы ты остался в живых.

— Нашлись такие люди? — откликнулся Скавр.

— Целая стая. И довольно крикливая, кстати. Во-первых, Алипия. Будь ты таким невинным, как она утверждает, ты все еще оставался бы грудным младенцем и уж всяк не лазил бы по чужим постелям. Алипия почти убедила меня в этом. Но не до конца, Скавр, не до конца. Наличествует также Тарон Леймокер, друнгарий флота. Отличный, честный человек. Честнее я в жизни не видел! — Гавр скосил бровь при мысли о знаменитой несгибаемой честности адмирала. — С другой стороны, Леймокер обязан тебе жизнью. Если бы не твое упрямство, он до сих пор гнил бы в тюрьме. Так чего стоит его заступничество?

— Ты единственный, кто может судить об этом, — ответил Марк. У него потеплело на душе при мысли о том, что Леймокер не оставил его в беде.

— Ну вот. И еще несколько персон, чьи мольбы я могу понять. — Туризин еще раз смерил трибуна взглядом. — Но во имя Фоса — объясни: каким это образом в толпе просящих за тебя оказался Итзалин?

— Итзалин? — переспросил трибун, пораженный. Затем он выдавил нервный смешок: одной встречи с Гаем Филиппом, вероятно, оказалось достаточно, чтобы несчастный чинуша возмечтал о том, чтобы Скавр жил вечно.

Туризин скривил рот:

— Не думай, будто я переменил свое мнение, чужеземец. Твоя вина не подлежит сомнению. Должен признать, однако, что все же на волосок усомнился в неблаговидных мотивах твоего поведения. Поэтому я дам тебе такой же волосок возможности искупить вину.

Марк рванулся вперед, но стражи удержали его за руки.

— Так что ты со мной сделаешь, Туризин?

— Положи конец мятежу Земарка в Аморионе! Его проклятия приносят мне одни неприятности! Этот фанатик заводит по всей Империи узколобых жрецов и их тупорылых последователей. Погаси мятеж — и я скажу, что ты заслужил мое прощение. И… благодарность. Я пожалую тебе титул, земли. В этом я могу поклясться в Соборе перед любым жрецом, которого ты назовешь, за исключением Бальзамона… Хотя нет! И перед Патриархом тоже — если ты сомневаешься в моих словах.

— В этом нет необходимости. Я согласен, — тут же сказал Марк.

Туризин был вспыльчив и подозрителен, но слово держал крепко. Мысли Марка быстро завертелись: прямая атака на Аморион, подкуп…

— Какой отряд я могу взять?

— Я могу пожертвовать тебе от щедрот хорошую кавалерийскую лошадь, — ответил Император.

Скавр начал было улыбаться, но тут же одернул себя. Лицо Туризина было жестким, глаза — смертельно-серьезными.

— Я не шучу, римлянин. Заслужи свое спасение, если можешь. Но от меня ты помощи не получишь.

Один человек против толпы мятежников? Фанатик-жрец сумел отбиться даже от йездов!

— Итак, твои руки останутся незапятнанными, а совесть — свободной от укоров, не так ли? Ты посылаешь меня на смерть вместо того, чтобы убить своими руками? — уже не сдерживаясь, горько спросил трибун. Ему всё стало безразлично. Теперь он не считал необходимым обдумывать каждое слово.

— Ты успел доказать, что ты — предатель. Я могу сделать с тобой все, что захочу, — напомнил Гавр, скрестив на груди руки. — Называй мое поведение, как тебе вздумается, Скавр. Я не собираюсь с тобой спорить.

— Отдай мне хотя бы мой меч. Если уж я должен спасти себя сам, — Марк произнес эти слова с издевкой, — то дай мне хотя бы возможность сделать это.

Туризин подумал немного.

— Справедливая просьба. — Он нашел листок пергамента, окунул перо в красные чернила и что-то яростно нацарапал. — Держи, Спект. — Туризин передал записку одному из солдат. — Отдашь Нейпу из Академии. Когда жрец вернет тебе меч, принесешь сюда. Римлянин может взять оружие на корабль.

— На какой корабль? — спросил трибун.

— Неужели ты думаешь, будто я отправлю тебя по суше? Чтоб ты побежал к своим римлянам и поднял их один Фос знает на что? Нет уж, спасибо. Кроме того, — Император слегка наклонился к Марку, — морем быстрее, чем по суше. Если ты высадишься в порту Наколея к северу от Амориона, тебе останется пройти совсем небольшое расстояние. Правда, эту территорию удерживают йезды, зато дорога совсем короткая. Постарайся попасть в город к началу панегириса — торговой ярмарки, посвященной святому Моисею. В эти дни в Аморион стекаются торговцы и ремесленники со всего Запада. Может быть, ты сумеешь в их толпе проскользнуть незамеченным.

Скавр кивнул, благодарный за совет.

— Еще одно, — сказал римлянин.

— Что? — зарычал Туризин. — Ты не в том положении, чтобы торговаться, негодяй.

Но Скавр, и без того приговоренный к смерти, пребывал по другую сторону страха.

— Можешь отрубить мне голову. Хуже уже не будет.

Император криво усмехнулся:

— Ладно, что там у тебя?

— Если я одолею Земарка, ты пожалуешь мне земли и титул, не так ли?

— Я же сказал тебе!

Скавр глубоко вздохнул, словно собираясь в следующее мгновение распрощаться с жизнью.

— Хорошо. Если я каким-то чудом вернусь из Амориона, то думаю, доказательств моей преданности будет достаточно даже для тебя. В таком случае… если я вернусь… позволь мне ухаживать за твоей племянницей открыто.

— Ах ты, наглый сукин сын! Ты посмел просить меня об этом прямо сейчас?

Гавр, казалось, вырос прямо на глазах у Марка.

Один из охранников, не сдержавшись, выругался. Марк почувствовал, что руки стражников сжимают его еще крепче. Один из солдат обнажил меч.

Однако в ответ на вопрос Императора Марк кивнул. Холодный пот выступил у него на лбу.

— Чтоб тебе провалиться под лед! — заорал Туризин. — Чтоб Скотос оледенил твою душу, Скавр! Теперь я должен Алипии пятьдесят золотых. Она говорила, что ты попросишь меня об этом. Никогда не думал, что в тебе сыщется столько наглости.

— Итак? — спросил Марк. От облегчения у него слабели колени.

— Если ты вернешься, то за подобную просьбу я не убью тебя на месте, — произнес Император через силу. Он повернулся к стражникам и повелительно махнул рукой: — Уберите его отсюда!

— Мой меч, — напомнил Марк.

— Ты что, хочешь увидеть, близко ли край пропасти, римлянин? — Гавр яростно ударил кулаком по столу. — Теперь я начинаю понимать, почему у твоего народа нет царей. Кому захочется взваливать на себя такое бремя? Избави нас Фос от подобных подданных! — Он снова обратился к стражам: — Дайте ему любое оружие, любые доспехи, какие он выберет, но только уведите его с глаз моих! Пусть… Пусть ждет свой проклятый меч во дворе! — И наконец Гавр снова повернулся к Марку, словно пользуясь правом владыки оставить за собой последнее слово: — Ну так что, Скавр, пожелать тебе успеха?

* * *

«Пенитель моря» был грузовым судном с острым носом и кормой. По каждому борту имелось десять длинных весел, а широкий квадратный парус неподвижно висел на мачте, пока корабль покачивался на волнах у причала.

Слегка сгибаясь под тяжестью мешка с вещами, Марк остановился у доски, переброшенной с корабля на берег. Взвод императорских гвардейцев наблюдал за ним с причала.

— Разрешите подняться на борт! — крикнул Марк, опознав капитана по короткой, до колен, тунике и небольшому мечу на поясе. Большинство моряков носили только набедренные повязки и кожаные пояса с ножом в ножнах.

Матросы перекатывали в трюм большие кувшины с вином, амфоры с маринованной рыбой и тюки необработанной шерсти.

Капитан поглядел на трибуна.

— Так это ты — наш особый груз? Валяй, лезь! Эй, Озакий! Помоги сухопутному господину!

Матрос протянул Скавру руку. Марк довольно неуклюже прыгнул на палубу — спасибо, не мешком свалился. Истинный римлянин, он не был привычен к морю.

Капитан пожал ему руку:

— Меня зовут Стилиан Зота. Я капитан этой посудины.

Видессианину, худому седобородому человеку, было около пятидесяти лет. Его густые брови сходились на переносице, а кожа потемнела от многолетнего морского загара. Когда капитан снял шапку, чтобы почесать голову, трибун увидел, что тот почти лыс.

Позади Марка на палубу ступил Тарон Леймокер. Моряки замерли, прижав правые кулаки к сердцу.

— Здорово, ребята! — произнес адмирал своим громким хриплым басом, а затем положил руку на плечо трибуна: — Береги его, Стил. Он хороший парень. А что попал в опалу к его величеству… Насколько мне известно, добиться этого очень просто.

Друнгарий флота тряхнул головой, отбрасывая с глаз светлую прядь. После того как Туризин выпустил его из тюрьмы, он так и не подстриг волос.

— Я в любом случае стал бы беречь своего пассажира, — отозвался Зота. — Если с ним что-нибудь случится, это запятнает всех нас… Но где его лошадь? Что-то ее до сих пор не доставили!

— Сухопутные швабры! — презрительно бросил Леймокер. На борту корабля не было места для ошибок, забывчивости и неточности. — Хотел бы я задержаться подольше, но времени нет. Нужно снарядить корабли для береговой патрульной службы. Да пребудет с тобой Фос, чужеземец.

Леймокер крепко сжал плечо Скавра, хлопнул Зоту по спине и прыгнул на причальную доску.

Погрузка на «Пенитель моря» продолжалась. Марк наблюдал, как несут в трюм тюки соломы — для лошади. Той самой, что до сих пор не было видно.

Взвод видессианских солдат все еще стоял на причале. Марк громко окликнул их, пытаясь выяснить, что же случилось с лошадью. Командир видессиан недоуменно развел руками.

Зота сказал:

— Прости, Скавр, но если твоя лошадь не появится к полудню, придется отплыть без нее. У меня важные донесения. Они не могут ждать. Возможно, в Наколее ты найдешь коня или мула.

— Возможно, — с сомнением отозвался трибун.

Время тянулось медленно. Марк поглядывал то на пирс, то на палубу, пытаясь понять, скоро ли закончится погрузка.

Двое матросов уронили на палубу кувшин с вином. Липкую лужицу они затерли шваброй, а осколки кувшина выбросили за борт. Зота выругался. В довершение беспорядка один из них порезал босую ступню об острый осколок и ушел, прихрамывая, перевязать рану.

— Лучше бы тебе ходить за плугом, Алор, — бросил ему капитан.

Товарищи незадачливого матроса тут же окрестили его «Алор — пахарь».

Наблюдая за этим происшествием, Марк отвлекся от пирса и подскочил от неожиданности, когда со сходней донесся громкий голос:

— Эй там! На борту! Ахой! Или как у вас принято орать, вы, ублюдки? Можно мне залезть в вашу чертову лоханку?

Трибун резко повернулся:

— Гай! А ты что здесь делаешь?

— Ты что, знаешь этого увальня? — осведомился Зота, красный от гнева. Капитану вовсе не понравилось, что его любимого «Пенителя» обозвали «чертовой лоханкой».

Марк объяснил капитану, кто такой Гай Филипп. Зота нехотя сказал тому:

— Если хочешь — поднимайся.

Старший центурион, крякнув, приземлился на палубу и покачнулся, что неудивительно — Гай Филипп явился в полном боевом облачении; в шлеме с высоким поперечным гребнем, кольчуге, кожаном поясе с металлическими бляшками, в медных поножах, с тяжелым мешком за плечами. Все это снаряжение, начищенное до блеска, ослепительно сверкало.

Марк поддержал Гая Филиппа за плечо и с любопытством уставился на своего старшего офицера:

— Никак ты пришел проводить меня? Мне кажется, для этого ты слишком принарядился.

— Иди ты в задницу с этими проводами. — Гай Филипп хотел презрительно харкнуть, но под суровым, предупреждающим взглядом капитана сплюнул за борт, а не на палубу. — Я еду с тобой.

— Что? — Скавр схватился за рукоять меча. Неужели Туризин решил отдать легион кому-то из своих офицеров? — Гавр обещал, что передаст тебе мою должность и мое звание, как только я окажусь за пределами столицы.

— Вот именно! Он мне это и предложил. Что было, то было. Я посоветовал Гавру засунуть эту должность себе в задницу.

У Зота отвисла челюсть. Никто еще не разговаривал с Автократором Видессиан подобным образом.

Гай Филипп бросил взгляд на видессианского капитана и предусмотрительно перешел на латынь.

— Ну, можешь меня распять! — сказал он трибуну. — Я не приму легион из рук человека, который лишил тебя звания.

— У него были на то причины, — ответил Скавр и торопливо, путаясь в словах, поведал старшему центуриону, в чем эти причины заключались. — Так что, если ты захочешь изменить свое решение, Гавр, скорее всего, отдаст тебе легион. Он очень хорошего мнения о тебе. Я не раз слышал об этом от него самого.

Узнав о любви между трибуном и Алипией, Гай Филипп воскликнул:

— Ты, должно быть, рехнулся! Так играть с огнем!.. — И старший центурион вынес приговор вполне в его духе: — Нет, женщины приносят куда больше неприятностей, чем радости. Я тебе и раньше об этом говорил.

Марк промолчал.

— Но почему он заподозрил тебя в измене? Вот что удивительно, — продолжал Гай Филипп. — Что дало бы тебе низвержение Гавра? Кто бы ни пришел ему на смену, он будет хуже.

— Именно так я и считаю.

— Разумеется. Ведь ты не полный дурак. И я назад не вернусь. Лучше мне бедствовать под твоей командой, чем процветать под началом Его Подозрительного Величества. — Гай Филипп усмехнулся: — Ну вот я и стал настоящим наемником! Для меня мой командир важнее целого государства.

— Я этому рад, — просто сказал Марк. И добавил: — Но имей в виду: веселого нас ждет мало.

— А, ты о Земарке? Так ведь нас теперь будет двое, а это увеличивает наши шансы ровно в два раза. А то и больше. Да, — добавил ветеран в ответ на невысказанный вопрос Скавра. — Туризин сказал мне, куда тебя посылает. Насколько я понимаю, тебе повезло. Гавр в такой ярости! Я просто удивлен, что он не прикончил тебя на месте.

— Да я и сам, по правде сказать, до сих пор этому удивляюсь, — сознался Марк. — Впрочем, пока я собирал вещи и оружие, у меня было время поразмыслить над решением Туризина. Если Земарк меня убьет — результат будет равен обычной смертной казни. Фью! Нет Скавра! А если я уничтожу Земарка — что ж, правда, Скавр останется коптить небо, зато Туризин избавится от сумасшедшего фанатика, который во сто крат опаснее меня. Ну а если мы с милейшим Земарком каким-либо удачным образом угробим друг друга… В таком случае Гавр убьет сразу двух зайцев.

Гай Филипп плотно сжал губы.

— Ты прав, — признал он. — Эти видессиане еще более верткие, чем греки, клянусь! Чума на них! Три комбинации! И во всех трех Гавр выходит победителем. — Старший центурион взглянул на трибуна из-под поднятой брови. — Единственная неприятность заключается в том, что в двух из трех ты — вернее сказать, мы — проигрываем.

* * *

Путь под парусами из Видесса до Наколеи — при условии, что удержится попутный ветер, — занимает дней семь. Зота давал команде возможность отдохнуть и не прикасаться к веслам. Голубой парус нес «Пенителя» на восток.

Конь Скавра, в конце концов доставленный на корабль, был привязан к мачте в носовой части корабля. Поначалу великолепное животное испуганно стригло ушами, прислушиваясь к незнакомым звукам. Но затем решило, что они не представляют угрозы, и перестало обращать на них внимание.

Трибун делал все, что мог, чтобы конь привык к новому хозяину. Марк, разумеется, знал, что не совладает с крупным серым жеребцом, если между ними не возникнет взаимопонимания; одного опыта, весьма небольшого, римлянину не хватит.

Поэтому Марк расчесывал коню шелковистую серую гриву, гладил за ухом, кормил сушеными абрикосами и яблоками, выпрошенными у кока.

Конь принимал ласку горделиво. Казалось, он считал, что такое отношение полагается ему по праву.

Скавр легко приспособился к судовым порядкам. Он носил только легкую тунику, а из оружия оставил себе меч. Так делали на корабле многие. Гай Филипп упорно таскал штаны и не снимал подбитых гвоздями сапог. На босые ноги трибуна старший центурион поглядывал с явным неодобрением.

— Я решил, что лучше будет последовать примеру матросов, — пояснил Марк. — Они знают о море больше, чем я.

— Будь они еще умнее — остались бы на суше. — Гай Филипп вынул из ножен гладий и попробовал ногтем острие. — Не хочешь размяться? После долгой зимы, которую ты провел, зарывшись по уши в пергамент, тебе это не повредит.

Трибун вытащил из ножен свой меч и вдруг замер от неожиданности. Вокруг клинка был обмотан длинный свиток. На краях он был залеплен древесной смолой, чтобы не разворачивался.

— Что там у тебя? — спросил Гай Филипп, увидев, что трибун замешкался.

— Сам еще не знаю.

Скавр развернул пергамент и очистил ногтем клинок от прилипшего кусочка смолы.

— От кого это? Что там написано? — Гай Филипп подошел ближе, вглядываясь в замысловатую вязь видессианских букв. В отличие от трибуна. Гай Филипп так и не научился читать на языке Империи. Ему хватало проблем и с родной латынью.

— От Нейпа, — ответил Марк.

Он не стал читать вслух, а быстро пробежал глазами свиток и пересказал записку по-латыни.

«Да хранит тебя Фос! — писал маг из Академии. — Я рад, что у меня наконец появилась возможность хорошенько исследовать твое необычное оружие. Я сожалею лишь о том, что обстоятельства, позволившие мне сделать это, столь печальны. Моя записка содержит краткое изложение результатов моих исследований. Закованный в железо дурень уже топочет у меня под дверью…»

Марк улыбнулся. Он словно въяве увидел Нейпа, лихорадочно строчащего письмо под злющим взглядом солдата. Впрочем, Скавр не сомневался: солдату не слишком удалось погонять Нейпа.

«Заклинания, наложенные на твой меч, чрезвычайно сильны. Должен признаться, подобного я еще не встречал. Я предполагаю, что это явление обусловлено весьма слабой природой чародейства в твоем мире. Ты и твои товарищи нередко говорили мне об этом. Только необыкновенно сильные чары в состоянии действовать в вашем мире хоть каким-то образом. Следствие: чары, наложенные на твой меч, сотворены для более суровых обстоятельств. В нашем мире они сделались необыкновенно могучими. У меня возникли затруднения даже на начальном этапе исследований.

Я не мог понять природу их происхождения. Грубая сила твоего меча затрудняла мою работу — все равно что измерять море, черпая его чайной ложкой. Прости, я отвлекся.

Итак, что же я все-таки выяснил. На меч наложены два различных вида заклинаний. Первое охраняет меч и его владельца от чар врага. Ты был свидетелем этому, и не один раз. Я весьма сожалею о том, что не могу сказать, как именно эти чары были наложены на оружие.

Поскольку защитные чары меча столь велики, второе заклинание удалось выявить лишь косвенными методами. Боюсь, в данном случае результаты не вполне удовлетворительны. Это заклинание способно защитить не только того, кто носит на себе меч, но и весь его народ. Ни один видессианский маг не смог бы создать ничего подобного. Будь у меня сейчас меч твоего рыжеволосого друга, я мог бы предложить тебе более исчерпывающую информацию. Впрочем, думаю, возьми я в руки оба меча, я погиб бы на месте.

Прими мои извинения за то, что не могу рассказать больше. Не думаю, чтобы ты оказался в Видессе случайно. Но это лишь догадка. Я не могу подтвердить ее никакими доказательствами.

Добавлю, что один историк, которого мы оба хорошо знаем, разделяет мое мнение. Мы оба желаем тебе успеха! Благостью Повелителя Доброго Разума мы надеемся увидеть тебя снова.

Нейп».

Трибун не стал переводить для Гая Филиппа последние несколько фраз. Но на душе у него потеплело. У Алипии Гавры не было никакой возможности встретиться с ним открыто. Однако она предположила, что галльский меч вернется к трибуну и Марк получит письмо Нейпа.

Скомкав пергамент, Марк бросил его в море.

Гай Филипп осведомился:

— Ну и что толку знать, что меч заколдован? Ты ведь не колдун, чтобы возиться с заклинаниями.

— К сожалению. Будь я магом, я опалил бы бороду Земарка чарами.

— Поменьше болтай. Ты ведь не сможешь это сделать, — сказал Гай Филипп. — Вот тебе мой совет: пользуйся оружием как надо! Иначе ты не доживешь даже до встречи с Земарком. Берегись!

Он прыгнул к трибуну, направив острие гладия в грудь Марка. Скавр пружинисто отскочил. Моряки столпились вокруг, наблюдая за поединком.

Глава четвертая

Простое, черное как сажа знамя, некогда бывшее флагом бандитской шайки, ныне заставляло трепетать всю Пардрайю. Гордые каганы признали Варатеша главой только что поднявшегося Королевского Клана и прислали ему отряды, чтобы воевать с аршаумами. Несдобровать бы этим гордецам, вздумай они отказаться! И они об этом хорошо знали.

Варатеш ударил шпорами свою лохматую степную лошадку. Рядом широкой рысью несся громадный черный жеребец. Глядя на всадника в белых одеждах, возвышающегося на черном коне, Варатеш хмурился.

«Королевский Каган»! «Повелитель Степи»! Так называли теперь Варатеша. Авшар, как и остальные, громогласно именовал этими титулами бывшего вожака бандитов. Но и князь-колдун, и сам Варатеш слишком хорошо знали, что это ложь. Игрушка, которую дергают за веревочки! Орудие в руках колдуна!

Не будь Авшара, Варатеш до сих пор оставался бы жалким вожаком голодной стаи бандитов. Блохой, которая куснет и поскачет дальше, если не прихлопнут.

Иногда Варатешу хотелось, чтобы смерть настигла его поскорей. До встречи с Авшаром ему не раз приходилось убивать. Но даже тогда Варатеш еще не знал, что такое настоящее зло.

Он стал плохо спать. В кошмарах ему виделись раскаленное докрасна железо, обгоревшая плоть, крики ослепленных людей. И это он сделал сам, своими руками. Он отдал приказ, он участвовал в пытке. Но, пройдя через ужас, он стал Королевским Каганом, и теперь одно его имя наводило страх.

Авшар хмыкнул. Его смех был ледяным, как воды зимней реки. Под порывами ветра за спиной князя-колдуна развевался белый, как саван, плащ. Черный конь нес всадника на юго-запад.

— Мы разобьем их, — проговорил колдун, усмехаясь. Он говорил на языке хаморов без малейшего акцента, хотя и не был кочевником. Варатеш знал, что скрывается под просторными белыми одеждами. Лучше бы ему никогда не видеть этого!

— Да, мы разобьем их, — повторил Авшар. — Они заплатят за оскорбление, нанесенное Родаку, а значит, и тебе, о мой повелитель.

Колдун легко и естественно назвал Варатеша «повелителем», но это не могло обмануть бандита. Игрушка! Орудие! Эти слова жгли мозг Варатеша.

Авшар добавил:

— Твои отважные воины и мои хитроумные чары навсегда развеют сказку о неуязвимости «непобедимых аршаумов».

При звуке этого голоса, в котором слышалась неутолимая жестокость, Варатеш содрогнулся. Но логика колдуна была безупречна. Аршаумы шли через Пардрайю, несмотря на запрет, исходивший от Великого Кагана. Что же, он, Варатеш, — глупая овца или несмышленый мальчишка, чтобы эти аршаумы не обращали на него никакого внимания?

— Предвещает ли гадание удачу? — спросил Варатеш.

Авшар обратил на кочевника свой страшный взор. Варатеш отшатнулся.

С леденящим душу смешком князь-колдун ответил:

— Какое мне дело до суеверий? Я не энари, Варатеш! Я не жалкий трясущийся в экстазе шаман, что испуганно всматривается в будущее. Будущее я создаю сам!

* * *

— Что предвещают приметы? — Сам того не зная, Горгид повторил вопрос Варатеша. Большой скептик, грек слабо верил в предсказания, но чудеса нового мира заставили даже упрямого Горгида усомниться в некогда непоколебимом рационализме.

— Скоро узнаем, — отозвался шаман. Голос звучал приглушенно из-под страшной оскаленной демонской маски.

Протянув руку, энари взял тоненькую палочку из ивовой древесины. При этом движении множество полосок бахромы, нашитых на шаманскую одежду, пришло в движение. Сняв с пояса кинжал, Толаи разрезал палочку на две части.

Вожди аршаумов окружали верховного шамана.

— Дай руку, — молвил Толаи, обращаясь к Аргуну. Каган безмолвно повиновался. Он даже не дрогнул, когда шаман сделал надрез на его пальце.

Размазав кровь Аргуна по одной из половинок, Толаи пояснил:

— Это будет обозначать нас.

Он вонзил вторую палочку в землю Пардрайи, испачкав ее почвой.

— А это — хаморы.

— Я могу дать свою кровь, если нужно, — предложил Батбайян.

Из-под неподвижных губ маски прозвучало:

— Мне следовало бы добавить: хаморы, являющиеся нашими врагами.

Батбайян слегка покраснел.

Толаи заключил:

— Довольно разговоров! Посмотрим, что скажут нам духи — если они смогут ответить мне.

Шаман взял барабанчик, края которого были покрыты такой же затейливой бахромой, как и его одежда. Встав, Толаи принялся тихо постукивать по натянутой коже. Глухие удары словно исходили из недр земли. Они звучали в унисон протяжному монотонному пению Толаи. Шаман тянул без слов, выплясывая вокруг двух палочек — сначала медленно и осторожно, затем все быстрее.

Пляска стала стремительной. Шаман подпрыгивал все выше, метался вправо-влево все резче. Теперь он не замечал собравшихся вокруг вождей.

Вот хриплый голос выкрикнул что-то на непонятном языке. Звук послышался на высоте примерно трех метров над головой шамана. Ему ответил другой голос, высокий, похожий на женский.

От неожиданности Горгид подскочил. Скилицез прошептал побелевшими губами молитву и очертил круг у сердца. Сперва Горгид подумал, что это сам шаман разговаривает под маской на два голоса, но тут оба голоса зазвучали одновременно. Ни один шутник не смог бы этого сделать.

Толаи исступленно вертелся по кругу.

— Покажи мне! — закричал он.

Удары барабана гремели, как раскаты грома.

— Покажи мне! Покажи мне! Покажи мне!

Первый голос ответил грубо и резко. Демон явно отказывал в просьбе.

— Покажи мне! Покажи мне! Покажи мне!

Теперь целый хор голосов присоединился к шаману:

— Будущее! Покажи мне будущее!

Гневный вопль чуть не оглушил Горгида. Внезапно настало мертвое молчание.

— Вы только поглядите! — воскликнул Виридовикс. А Ирнэк удовлетворенно произнес:

— А!

Обе палочки, одна красная от крови Аргуна, вторая темная от земли, поднимались, как живые существа. Они медленно двигались по воздуху, пока не повисли на высоте половины человеческого роста. Затем замерли.

Аршаумы напряженно смотрели на них. От изумления Виридовикс разинул рот.

Как атакующая змея, черная палочка устремилась к красной. Палочка, вымазанная кровью, в ответ атаковала противника. Вдруг обе замерли, словно заколебавшись, и медленно опустились вниз, время от времени пытаясь наброситься друг на друга. Окровавленная поднялась над своей противницей и так зависла.

Аршаумы радостно закричали, но тут же прикусили язык: внезапно красная палочка откатилась в сторону.

И снова у вождей вырвался громкий крик, на этот раз — испуганный и недоуменный. Кровь внезапно исчезла с поверхности древесины, а палочка разломилась на три части.

Наблюдая за вождями аршаумов, Горгид пришел к выводу, что во время прошлых гаданий шамана ничего подобного они не видели.

В этот миг «хаморская» палочка также разломилась, но на двенадцать кусков. Некоторые вспыхнули ярким пламенем. Самый большой обломок исчез.

Потеряв сознание, Толаи рухнул ничком. Горгид успел подхватить шамана прежде, чем тот коснулся земли. Сорвав маску с лица шамана, грек мягко похлопал его по щекам. Толаи застонал и медленно пошевелился. Склонившись над Толаи, Ариг прижал к его губам бурдюк с кумысом. Толаи закашлялся и открыл глаза.

— Еще, — просипел он.

— Ну? — сказал Ирнэк. — Такого предсказания мы еще не видывали. Что оно означает?

Толаи смахнул со лба холодный пот. Шаман был настолько бледен, что даже темный цвет кожи не мог этого скрыть. С большим трудом Толаи сел.

— Эту головоломку вы должны разрешить сами, — проговорил он, вздрогнув от ужаса. — Я не могу разъяснить вам, что именно вы видели. Эта магия намного сильнее моей. Она окутала мои чувства туманом, она едва не вышибла из меня дух. Я был точно хорек, гнавшийся за мышью и не заметивший медведя, пока тот не поддал ему лапой.

— Авшар! — тут же сказал Горгид.

С этой догадкой Батбайян и Виридовикс едва не опередили его.

— Не могу сказать наверняка. Не думаю, чтобы проклятый колдун вообще чувствовал мое присутствие. Будь это так, от меня остался бы лишь хладный труп. Я никогда еще не соприкасался с такой страшной магией. Черный ледяной туман… Холодный, влажный, смертоносный… — Толаи провел рукой по липу, пытаясь стереть память об этом жутком прикосновении.

Внезапно Скилицеза охватил ужас. Офицер выкрикнул имя Скотоса и снова обвел круг вокруг сердца. Пикридий Гуделин, не имевший обыкновения призывать Божество всякую минуту, последовал примеру Скилицеза.

Горгид не разделял веры видессиан, но описание Толаи действительно в точности совпадало с атрибутами дьявольского противника Фоса. Грек нахмурился.

— Ну и что? — сказал Аргун. Для него и Фос, и Скотос были лишь пустыми словами. — Скотос? Какой-то дух, которому поклоняетесь вы, видессиане? Какое отношение он имеет к нашей степи? Здесь не его дом. Лучше бы ему поберечься!

— Мы не поклоняемся Скотосу! — сурово произнес Скилицез и начал развивать идею единого универсального божества.

Горгид оборвал его:

— Авшар — не бог и не дух. Когда Скавр в Видессе сразился с ним на мечах, из ран Авшара текла кровь. И в конце концов Скавр побил его.

— Это правда, — подхватил Ариг. — Я был при этом. В тот день мы с тобой и встретились, Вридриш, — помнишь? О! Два высоких воина, и каждый мастерски владеет мечом!

— Увы! Я слишком рано ушел с пирушки и не видел поединка, — сказал кельт. — Тем хуже для меня. Я удрал с глупой девкой. Вместо того чтобы полюбоваться отличной схваткой, я убил время с какой-то неуклюжей шлюхой.

Ирнэк задумчиво проговорил:

— Не люблю я идти вперед совершенно вслепую.

— Когда дело касается битвы, узнать смысл предсказания всегда непросто, — возразил Толаи. — Сильные чувства сражающихся затемняют даже глаза духов. Черные дьявольские чары окружают будущую битву, закрывают ее густыми тенями. Скоро мы без всяких предсказаний узнаем всю правду, так что нам больше не придется ломать себе голову над этой загадкой.

* * *

Разведчики Аргуна заметили приближающуюся армию врага, когда она находилась на расстоянии целого дня пути к северо-востоку от аршаумов. В любом другом случае такое заблаговременное предупреждение принесло бы большое преимущество, но когда речь шла об Авшаре и его колдовстве, все это не имело большого значения.

Готовясь встретить передовые отряды Варатеша, аршаумы развернули боевые порядки. Они были, как заметил Виридовикс, куда более организованны, чем хаморы. Хаморы воевали кланами, семьями или просто каждый сам по себе. Каждая небольшая группа имела своего вождя.

Аршаумы делили кланы на небольшие подразделения по десять человек; десятки объединялись в сотни, сотни — в тысячи. Каждое подразделение имело командира, так что приказы передавались быстро и исполнялись с точностью, поразившей кельта.

— Да им самое место в римском легионе! — сказал Виридовикс Горгиду почти жалобным тоном, когда отряд кочевников Аргуна разбился по команде на взводы и снова перестроился в один отряд. Построение происходило в полной тишине. Приказы отдавались черно-белыми сигнальными флагами.

В ответ грек только хмыкнул. За свою жизнь он повидал сражений больше, чем мог или хотел припомнить. Но при этом он всегда оставался только врачом, надежно укрытым от опасности за стальными рядами легионеров.

Оказавшись в армии аршаумов, Горгид был обречен взять в руки оружие. Среди кочевников не мог находиться человек, который не принимал бы участия в сражении. Даже Толаи брал в руки лук и саблю и сражался наравне с остальными.

Горгид педантично осмотрел свои доспехи и оружие. Он убедился в том, что гладий хорошо заточен, панцирь из твердой, как камень, кожи и маленький круглый щит не имеют уязвимых мест, а подпруга хорошо затянута.

— Из тебя еще получится хороший воин, — одобрительно заметил кельт. Виридовикс мог легкомысленно относиться почти ко всему, но только не к оружию. Здесь он мог дать фору даже дотошному греку.

— Не приведи бог! — отозвался Горгид. — Но если что-нибудь случится, винить в этом мне придется только самого себя.

Он ощущал холодок, бегущий по спине, и одновременно с тем — теплоту в груди. Отчасти это было вызвано возбуждением, отчасти — желанием так или иначе покончить с предстоящей опасностью. И это было совсем не похоже на то чувство, которое он обычно испытывал перед боем, оставаясь просто врачом легиона. Прежде Горгид переживал лишь отвращение к предстоящей бойне.

Это возбуждение, такое новое и незнакомое, отчасти устыдило грека. Когда он попытался рассказать об этом Виридовиксу, тот понимающе кивнул.

— У меня тоже так было, и не раз. Жажда крови — это жарче сжигающей горячки, крепче вина, слаще поцелуя красавицы… — Виридовикс оборвал фразу и помрачнел, вспомнив Сейрем. — И если бы твое искусство исцеления могло излечить человека от этого жестокого чувства, то лучшего и желать нельзя!

— Так ли? — Горгид покачал головой. — Но если мы все исцелимся от жажды убийства, то как нам защищаться от убийц и захватчиков?

Кельт потянул себя за длинный ус.

— Убирайся к воронам, трепло! Мы с тобой уже десять раз обежали вокруг дерева. Теперь ты будешь доказывать мне, что в войне есть своя необходимость! А я хочу лишь одного: чтобы войнам настал конец. Гай Филипп, этот угрюмый вояка, ржал бы до рези в животе, если бы мог услышать нас.

— Думаю, Гай Филипп сказал бы, что наш спор не стоит и выеденного яйца. Не слишком-то он любит долгие разговоры о том, что «правильно», а что «неправильно». Он принимает жизнь такой, какова она есть. Гай Филипп умеет приспособиться к обстоятельствам и при этом не умничать. Римляне всегда таковы. Раньше я частенько думал: что это — величайшая мудрость римлян или же их проклятие?

Несколько отрядов аршаумов выступило вперед, оторвавшись от основной армии. Они желали схлестнуться с хаморами и проверить их на прочность в первой стычке. Некоторые аршаумы держали пари, что одного их вида будет достаточно, чтобы рассеять хаморов Варатеша.

Батбайян молчал. Его раздирали противоречивые чувства. Он хотел надеяться на то, что аршаумы окажутся правы и хаморы побегут… И в то же время не мог не гневаться, слыша, как потешаются над его соплеменниками.

Передовой отряд вернулся задолго до того, как сгустилась темнота. Несколько человек вели коней без седоков. Пятеро были ранены. Пока разбивали лагерь, аршаумы забросали своих товарищей вопросами.

— Было странно. Непонятно, — сказал один из разведчиков. Он стоял неподалеку от Горгида, так что грек слышал каждое слово. — Мы столкнулись с несколькими отрядами «косматых». Такие же передовые части, как наша. Первый отряд пустил в нас несколько стрел и удрал. Но второй сражался, как одержимый. — Аршаум почесал в затылке. — Так чего же нам ожидать?

— М-да, не густо, — проворчал Виридовикс. — Ну да ладно. Скоро мы и без того всё будем знать. Вот уж точно!

* * *

Багровый свет ночных костров освещал лежавших на земле обнаженных кочевников. Их было с десяток. Они не были связаны, однако не могли пошевелиться. Одни хаморы наблюдали за ними со страхом, другие ухмылялись.

— Смотрите, какова награда за трусость! — сказал Авшар. Голос князя-колдуна звучно гремел, разносясь по всему лагерю.

Авшар сделал два быстрых и в то же время плавных движения руками. Рукава его просторного белого одеяния развевались, как крылья.

Раздался душераздирающий крик. Один из беспомощно распластавшихся на земле хаморов застонал от боли, когда его руки — сперва одна, а потом и другая — выскочили из суставов.

Затем послышался еще один дикий крик. Нога второго кочевника вывернулась из сустава и отлетела в сторону, как сорванная ветром ветка.

Варатеш до крови прикусил губу, едва заслышав крики несчастных. Вождь бандитов и сам не был новичком в таких делах. Для достижения своих целей он нередко прибегал к жестокости, однако никогда не наслаждался ею, как Авшар.

Крики перешли в протяжные слабеющие стоны. Хлынула кровь. Голоса умирающих стали затихать — на этот раз навсегда.

Наконец настала мертвая тишина.

Авшар сказал:

— Похороните эту падаль. Урок окончен. Вы получили хорошее предостережение на будущее.

Собравшись с духом, Варатеш обратился к князю-колдуну:

— Это было чересчур жестоко. Так ты только вызовешь ненависть к нам обоим.

Насытившийся кровавым зрелищем, Авшар усмехнулся. Варатеш с трудом удержался, чтобы не бежать от него прочь.

— Это только взбодрит их, — беспечно сказал колдун, жадно поглядывая на искалеченные трупы. — Пусть ненавидят, лишь бы боялись. Завтра аршаумы позавидуют этим негодяям. Я проделал сложную работу, зато заклинания мои надежны.

* * *

Кровь из раны над бровью стекала по лицу конного разведчика, но он, казалось, не замечал этого.

— Если они будут двигаться с той же скоростью, — устало сказал он Аргуну, — то будут здесь через час.

Каган кивнул:

— Спасибо, друг.

Разведчик развернул коня и поспешил к своему отряду.

— Мне тоже пора к моим, — сказал Ирнэк. — Удачной охоты!

— Ну, Толаи, — обратился к шаману Аргун, — ты готов?

— Уже давно. — Шаман улыбнулся. Маску демона он держал под мышкой. День выдался теплым и солнечным, а Толаи не хотел взмокнуть от пота, нацепив маску слишком рано. — Я начну, когда захочешь. Будем надеяться, что заклинания сработают. Если же нет… — Он пожал плечами.

— Надеюсь, что они не сработают! — вмешался Дизабул. — Я хотел бы одолеть врага в честном рукопашном бою! Резня будет страшнее, если мы порубим их саблями!

Дизабул взмахнул рукой, как мечом. Его глаза загорелись волчьим огнем.

— Страшная резня будет и среди наших людей, болван! — ответил Ариг. — О них и следует думать в первую очередь!

Дизабул вспыхнул, но, прежде чем ссора между братьями разгорелась не на шутку, Аргун быстро заговорил с видессианами:

— Ну, мои союзники, примете ли вы участие в битве?

Скилицез кивнул, быстро и уверенно. Гуделин наклонил голову с неохотой. Толстый чиновник никогда не скрывал своего отвращения к военному делу. Агафий Псой потянулся через плечо, взял из колчана стрелу и положил ее на тетиву лука. Что касается Батбайяна…

— Сегодня я полностью на стороне Дизабула, — сказал молодой хамор. Его единственный глаз горел огнем, как у хищника, поджидающего добычу.

— И я. Прости уж, милый Ариг, — подхватил Виридовикс. Прикрыв глаза рукой от яркого солнца, кельт оглядел степь, ожидая появления передового отряда хаморов. — Сегодня я хочу отомстить!

— Нам вполне хватит просто победы. Неважно, какими средствами она будет достигнута, — сказал Горгид. — Наша основная цель — Йезд. Мне хотелось бы, чтобы эта битва была выиграна малой кровью. Чем меньше потерь мы понесем сейчас, тем сильнее будет наша армия, когда мы подойдем к Машизу.

Греку пришлось приложить некоторые усилия, чтобы голос его не дрожал. Сердце билось учащенно, в горле застрял ком. От многих солдат Горгид слыхал, что эти неприятные ощущения исчезают, когда дело действительно доходит до битвы. Он ждал начала сражения, надеясь, что ветераны не лгут.

На левом фланге громко загудели трубы. Качнулись вверх-вниз сигнальные флаги.

— Они увидели неприятеля! — воскликнул Ариг, пристально вглядываясь в сигналы флажков. — Ирнэк отходит. Они, должно быть, обошли его с флангов.

— В таком случае крыло хаморов оголится, и мы сможем атаковать их, — отозвался Аргун. Каган махнул знаменосцу, и тот еще выше поднял на длинном копье черный кафтан Боргаза.

Сигнальщик взмахнул флагами, и армия двинулась на запад. Большой барабан отбивал глухие удары. Барабанщик, неподвижно сидящий на телеге, подвергался большой опасности. Он был едва ли не единственным аршаумом, защищенным кольчугой.

— Вперед! — крикнул Аргун. Начало боя пьянило старого кагана.

Горгид дернул поводья своей лошади, и она понеслась вперед за остальными. Только Толаи и другие шаманы остались на месте. Они занимались последними приготовлениями.

Виридовикс придвинулся поближе к греку.

— Довольно долго ты будешь для них бесполезен, — предупредил он. — Сперва в дело вступают лучники. А потом начнется рукопашная. Тогда гляди — не оплошай!

Горгид нетерпеливо наклонил голову в знак согласия. Ему уже доводилось видеть нечеловеческую меткость лучников.

Впереди показались движущиеся точки. Кто это скачет — друзья или враги?

У аршаумов, в отличие от грека, сомнений не возникло. Одним слаженным движением они натянули тетиву до уха и пустили первые стрелы. Иным пришлось откинуться в седле назад, такой тугой была тетива.

Кони и всадники валились наземь, убитые врагами, которых они даже не успели увидеть.

Глаза Горгида расширились. Стрелять по неподвижной мишени — это одно, но поражать на таком расстоянии движущуюся цель, да еще на скаку, с седла… Да, это было нечто совсем иное!

Однако хаморов было слишком много, чтобы стрелы могли истребить их всех. У самого уха Горгида свистнула вражеская стрела. Затем пролетело мимо еще несколько. Один из солдат Псоя вскрикнул и схватился за ногу. Неподалеку с седла рухнул аршаум. В горле у него застряла стрела.

Горгид внезапно понял, что имел в виду Виридовикс. Он выхватил меч и выкрикнул проклятие Варатешу. К несчастью, греку пришлось бессильно ждать, пока противник подойдет ближе.

Враждующие стороны стремительно опустошали колчаны. То и дело отряды из нескольких лучников молниеносно приближались к врагу, выпускали град тяжелых длинных стрел и тут же неслись прочь. С более дальнего расстояния кочевники посылали более легкие стрелы с тонкими и острыми, как иглы, наконечниками. Эти стрелы были не столь смертоносны. Тяжелые же пробивали даже металлический доспех.

Степная война развивалась в постоянном движении. Римлянам с их точными маневрами и правильными передвижениями пехотных частей здесь просто не нашлось бы места. В отступлении степняки не усматривали никакого позора. Наоборот, зачастую это был лишь маневр, цель которого — завлечь врага в ловушку.

Аршаумы с их более крепкой дисциплиной и умелой системой командования владели этой хитрой игрой лучше, чем хаморы. То и дело они пускались в притворное бегство, а затем обходили врага с флангов полумесяцем и отсекали вырвавшихся вперед хаморов от основных сил.

Битва стала еще более жестокой. Попавшие в окружение хаморы отчаянно пытались пробиться к своим товарищам.

Пришпорив лошадь, Виридовикс помчался туда, где схватка кипела наиболее яростно, и тут же столкнулся с хамором, истекающим кровью. Хотя щека и плечо кочевника были рассечены, он продолжал сражаться. Его лицо казалось сплошной маской боли и ярости. С криком хамор замахнулся на кельта, пытаясь поразить его ударом сверху, а потом сделал выпад, который едва удалось отбить. Враги обменялись несколькими ударами.

Длинный меч Виридовикса давал кельту некоторые преимущества, но превосходство кочевника в мастерстве управления конем сводило это преимущество фактически на нет. Хамор без всяких усилий направлял коня одним движением коленей и легко удержался в седле, когда один из выпадов Виридовикса заставил его покачнуться.

Кельта спасла лишь сила его рук. Иначе он не удержал бы яростного удара кочевника. Сабля разрезала штанину, и кельт почувствовал, как холодное лезвие коснулось кожи.

В этот момент в бок лошади хамора впилась стрела. Животное взвилось на дыбы. Всадник отвлекся от противника — его силы были направлены на то, чтобы удержаться в седле. Прежде чем он обрел равновесие, меч Виридовикса перерубил ему горло. Хамор рухнул на траву. На его лице навсегда застыло выражение недоумения и ужаса.

Кельт не почувствовал того свирепого возбуждения, которого так ожидал, когда ввязывался в битву. Он ощутил лишь удовлетворение от того, что по-прежнему хорошо делает свою работу. Но радость так и не пришла.

— Что ж, мне пришлось это сделать, ничего не поделаешь, — сказал он самому себе. Затем он на мгновение замер, недовольный таким ходом мыслей. — Чтоб меня разорвали боги! Похоже, я превращаюсь в римлянина!

Гуделин вступил в поединок с хамором, который был еще толще, чем чиновник. Однако тучный кочевник оказался умелым бойцом. Бюрократу приходилось туго. Хамор легко отбивал неуклюжие выпады Гуделина и уже успел несколько раз несильно кольнуть имперца. Пока что удача сопутствовала видессианину и уберегала его от гибели.

— Да не целуйся ты с ним, Пикридий, во имя Фоса! — взревел Панкин Скилицез. — Руби, руби!..

Но суровый видессианский офицер был поглощен схваткой с врагом. У него не было никакой возможности прийти Гуделину на помощь.

Бюрократ плотнее сжал зубы, когда еще один скользящий удар зацепил его ногу.

Горгид пришпорил лошадь и галопом помчался к Гуделину. Хамор бросил беглый взгляд в сторону нового врага. Завидев бородатое лицо, он принял грека за одного из людей Варатеша и решил, что тот скачет на подмогу, желая добить врага. Хамор осознал свою ошибку как раз вовремя, чтобы успеть отбить выпад Горгида.

— Да кто ты такой, кусок овечьего дерьма? — заорал он в гневе, нанося врачу удар по голове.

Хамор был сильным человеком. Но Горгид привык иметь противником Виридовикса и потому удержал удар. Затем он снова сделал резкий выпад, вложив в этот колющий удар всю силу своего тела. Глаза хамора расширились, когда гладий проткнул жесткую кожу панциря и вошел между ребер. Раненый успел нанести греку рубящий удар саблей, но в этой атаке уже не было мощи. Алая кровь запузырилась у ноздрей хамора. Он вдохнул, и изо рта у него хлынула кровь. Кривая сабля выпала из ослабевшей руки. Глаза хамора побелели, и он рухнул с коня.

— О, ты очень храбро бился! — крикнул Гуделин, размахивая саблей и чуть не отрубив Горгиду ухо.

Врач уставился на свой окровавленный меч. Легионеры, похоже, оказались правы. Ни для страха, ни для размышлений времени попросту не остается. Тело реагирует автоматически — и вот уже враг лежит на земле мертвым.

Горгида наконец вырвало.

Кислый привкус еще держался у него во рту, когда другой кочевник, пытаясь вырваться из окружения, вдруг с мрачной решимостью стал наступать на грека. Глаза Горгида были полны слез, его мутило, но тем не менее он успел поднять щит, отражая натиск хамора. Щит треснул, и его пришлось отбросить в сторону.

Второй противник Горгида умел защищаться от колющего удара не больше, чем первый, однако на этот раз Горгид бил не так точно. Кочевник покачнулся, схватившись за кровавую рану на плече. Грека охватил гнев, когда он понял, что противник его остался жив.

Уличив себя в кровожадности, Горгид ужаснулся.

Рукопашный бой шел уже по всей линии фронта. Колчаны опустели. Если у аршаумов и имелось какое-то преимущество, то оно оказалось незначительным. Бандиты Варатеша — повелители степи — бились с яростью обреченных, которым было нечего терять. Кланы, которых силой вынудили примкнуть к банде Варатеша, держались менее мужественно. Однако вид громадной фигуры в белых развевающихся одеждах, восседающей на крупном черном жеребце, оставался для них немой угрозой. Хаморы знали: бегство равнозначно страшной гибели от рук Авшара, и потому предпочитали биться насмерть.

Виридовикс зарубил еще одного противника. Наблюдая за тем, как тот валится с седла, кельт чуть было не пропустил второго врага — тот был вооружен легким копьем.

У хамора было преимущество над кельтом: копье оказалось длиннее галльского меча. К счастью для Виридовикса, всадник находился слишком близко и не мог набрать скорости для атаки. Поэтому он просто ткнул копьем, целясь в лицо кельта. Виридовикс пригнулся и, подхватив копье за древко, сильно дернул. Первый удар меча перерубил древко пополам. Кочевник едва не перелетел через голову лошади. Удерживая равновесие, хамор широко взмахнул руками. Виридовикс нанес ему удар. Хамор дико вскрикнул и рухнул на землю. Половина его лица была снесена мечом.

Батбайян прикрыл изуродованный глаз меховой шапкой, сдвинув ее влево. Теперь он не отличался от любого другого хамора. Гибкий и стремительный, как змея, Батбайян наносил удары саблей и исчезал прежде, чем жертва успевала понять, от чьей руки гибнет. Когда трое аршаумов напали на Батбайяна, не узнав его, он на мгновение приподнял шапку. Они тотчас же отступили, узнав страшный шрам.

Ариг был весь забрызган чужой кровью.

— Мы тесним их! — прокричал сын кагана на полном скаку.

Левый фланг Варатеша стал подаваться назад. Это отступление не было обманным маневром. То здесь, то там хаморы выскакивали из боя и уносились к северу, спасая свою жизнь. Другие продолжали упрямо сражаться. Но хаморы больше не могли сдерживать более крепкую и дисциплинированную армию аршаумов.

Вдруг один из аршаумов рухнул навзничь — длинная стрела с черным оперением пронзила его насквозь. Почти сразу же упал еще один. Затем — еще. Две лошади наскочили на павшую. Поднялась суматоха.

За линией отступающих хаморов натягивал свой лук Авшар — смертоносный стрелок, не знающий промаха. Его колчан всегда был полон. Дальность полета его стрел превосходила даже ту, что показывали кочевники, а точность вызывала ужас.

Командиры аршаумов гибли от черных стрел один за другим. Наступление захлебнулось. Аршаумы стали медленно откатываться, словно убегающая от берега волна.

— Это и есть тот самый колдун? — спросил Аргун. Ноги кагана были еще слабы, но руки повиновались ему, как и прежде. Сидя в седле, Аргун сразил мечом не меньше десятка хаморов.

Вот еще один аршаум рухнул с седла. Черная стрела впилась ему в живот. Он забился в агонии и спустя несколько секунд затих.

— Да, это Авшар, — проговорил Горгид. Со странным чувством, в котором смешались ужас, ненависть и трепет, почти благоговение, грек смотрел на князя-колдуна, самозваную Немезиду Видесса. Высокая, облаченная в белое фигура, похоже, даже не замечала его. Одна за другой срывались с тетивы смертоносные стрелы.

— Кем бы он ни был, этот колдун, из лука он стреляет отлично, — сказал Аргун. Его непроницаемое лицо окаменело. Еще один аршаум захлебнулся кровавым кашлем. — Он перебьет нас по одному, если будет продолжать пускать свои стрелы. Против такого нам не продержаться.

Что касается Виридовикса и Батбайяна, то никакого трепета в их ненависти к Авшару не чувствовалось. Жажда мести пылала в их душах чистым, ярким огнем. Одним слаженным движением они пришпорили коней, готовые изрубить всех хаморов, что встанут между ними и колдуном. Однако аршаумы не поддержали их атаки. Галл и кочевник убили несколько врагов, но пробиться к Авшару сквозь ряды хаморов так и не смогли. Силы оказались слишком неравны.

Авшар узнал их и презрительно поклонился в седле, а потом еще и махнул им рукой. Затем он взял еще стрелу и двинулся в их сторону.

* * *

Варатеш тряхнул головой. Кровь стекала из раны на лбу и заливала глаза. Он страшно устал. Дыхание тяжело вырывалось из его груди. Варатеш опирался на седло. Лошадь его также была ранена. Руки вождя дрожали; сабля, которую он сжимал, казалось, налилась свинцом.

А этот Ирнэк был сущим дьяволом. Изрядно потрепанный отряд аршаумов, окруженный Варатешем на флангах, сумел перестроиться, выровнять боевую линию и ударить в ответ — с такой силой, что похолодела кровь даже бывалого бандита.

Один урок Варатеш извлек из этого: отступлению аршаумов никогда нельзя доверять, каким бы паническим оно ни казалось. Ошибка стоила ему раны над бровью; могла стоить и жизни.

Это случилось около полудня. С того времени Ирнэк больше не отступал. Его конники продолжали давить на Варатеша, выискивая слабые места и увеличивая бреши в строю хаморов. Хаморы не обладали той дисциплиной, которая отличала их врагов, и поэтому при отступлении были уязвимы. Еще несколько атак — и их строй легко будет сломан.

Варатеш подозвал к себе гонца, ненавидя себя за это. Он полагал, что сможет выиграть битву без помощи Авшара; он мечтал освободиться от власти колдуна. Но сейчас он находился на грани поражения. А Варатеш уже вкусил от сладкого пирога власти Великого Кагана. Он не собирался опять становиться изгоем — а это лучшее, на что он может рассчитывать, если битва будет проиграна.

Горькие слова душили Варатеша, однако он сумел выдавить:

— Скачи к Авшару. Скажи, пусть начинает.

* * *

— Убирайся, болван! — зарычал Авшар. — Если бы я всякий раз ждал разрешения от Варатеша, его дело было бы проиграно давным-давно. Пошел вон!

Испуганный хамор резко отвернул коня и ускакал. Князь-колдун забыл о нем еще до того, как тот скрылся из виду. Заклинания, над которыми работал Авшар, требовали полной сосредоточенности. Если бы этот глупый кочевник прервал его работу полчаса назад, даже его жизни не хватило бы для того, чтобы возместить потери.

Авшар вытащил из мешка, притороченного к седлу, большую ядовитую змею. Она бешено извивалась, норовя укусить мучителя, но колдун крепко держал ее позади головы. Его пальцы в железной перчатке стиснули гибкое тело змеи. Раздался сухой треск. Авшар бросил змею со сломанным позвоночником — она была еще жива — в небольшой костер. Пламя вспыхнуло ярче, пожирая добычу.

Авшар начал читать подготовительное заклинание, произнося нараспев слова на старинном диалекте и сопровождая их отточенными главными движениями. Ошибка, даже совершенная в самом начале, могла привести к катастрофе.

Облака закрыли солнце. Краем чувств, сейчас обостренных до предела, Авшар ощущал еще одну магическую силу. Крошечную по сравнению с той, которой обладал он сам. Она действовала где-то рядом. Когда магическая работа будет закончена, Авшар, пожалуй, позволит себе такую роскошь, как смех. Кто-то поблизости вызывает дождь. Надо же! Неужели враги думают, будто он настолько лишен воображения, чтобы повторить тот фокус со стенами огня? Тем хуже для них. Авшар даже в мыслях не имел ничего подобного. На этот раз оружие будет иным.

Как храм, возводимый кирпич за кирпичом, строилось здание заклятий. Колдун хмыкнул, довольный сравнением. Однако он не позволил себе отвлекаться. Спешка могла повредить работе. Можно упустить что-нибудь важное или допустить ошибку. Даже такому могущественному колдуну, как Авшар, нелегко давалось вызывание демонов. Контроль над созданиями ада требовал максимального напряжения воли. Если власть Авшара ослабнет хотя бы на миг, демоны разорвут его в клочья.

Авшар мог перечислить на пальцах обеих рук все случаи, когда он вызывал демонов ада, на протяжении долгих веков с того дня, как впервые признал господство Скотоса над миром. Ему доводилось заключать демона-убийцу в кинжал — демона, который должен был выпить до дна проклятую душу Скавра. Почему-то эта затея провалилась. А ведь несколько десятилетий назад подобные же чары сработали точно, как часы: демон уничтожил Вархана, последнего Царя Царей Макурана, и открыл эту страну для йездов.

Воспоминания растворились, как дым, когда могучая сила вызвала демонов из небытия. Создания ада забурлили в костре, ударяясь о невидимую преграду, созданную Авшаром на их пути. Колдун жестоко укротил их, наслав на них муки за то, что они осмелились бунтовать. Страшные вопли, полные мучительной боли, волной пробежали в мозгу колдуна.

Решив, что демоны наказаны достаточно, Авшар начал медленно и осторожно освобождать их из клетки. И вот демоны появлялись перед ним, один за другим. Каждый из них был слаб и мал. Такими же маленькими и ничтожными были бы осы. Но несколько сотен ос, собравшихся вместе, представляли собой грозную силу. Аршаумы рухнут, как деревья, подрубленные топором.

Авшар удовлетворенно потер бы руки, если бы не держал в ладонях белый порошок, который сейчас бросил в огонь. Костер вспыхнул ярким голубым пламенем. Ужасные голоса завопили из огня, завывая и требуя. Авшар успокоил их.

— Скоро, — сказал он. — Скоро.

В вышине раздался отдаленный рокот грома. Полил дождь. Несколько капель упало с небес здесь, несколько капель — там. Пульсирующее холодное пламя не погасло. Оно даже не зашипело под водой. Огонь в костре поддерживался не топливом, но железной волей колдуна. Авшар чувствовал, как сила выходит из его тела. Но и того, что у него еще оставалось, вполне достаточно.

Он поднял руки над головой и сделал сложный жест, после чего начал ритмично, словно в бреду, читать заклинание. Первый рой демонов сейчас вылетит и будет делать то, что им приказано.

Среди языков голубого пламени стала формироваться неясная тень. Она ворочалась из стороны в сторону, как слепая, пока не увидела колдуна. Тень низко поклонилась, признав в Авшаре своего повелителя. Авшар наклонил в ответ голову, но тут же предупредил ледяным тоном:

— Помни, кто я. Твоим братьям тоже лучше не забывать этого.

Демон сжался от злобы и страха.

* * *

Варатеш едва расслышал отдаленный гром. Он сражался с упорным аршаумом и наконец убил его ударом сабли. Темные облака поползли по небу и внезапно закрыли солнце. Варатеш не обратил на это внимания. Вероятно, какой-то побочный эффект магии Авшара. Бандитский вожак не собирался вдаваться в колдовские дела. Он даже думать об этом не хотел.

На щеку попала дождевая капля. Снова прогремел гром — на этот раз ближе и громче. Что-то упало Варатешу на шею. Машинально он смахнул это рукой. Ладонь стиснула что-то маленькое, мягкое и живое — существо в руке Варатеша задергалось.

Варатеш разжал пальцы. Замирая от страха, на ладони у него сидела зеленовато-коричневая древесная лягушка. Ее горло раздувалось и сокращалось.

Варатеш вскрикнул и отбросил крошечное создание как можно дальше, после чего несколько раз вытер руки о штаны из овчины.

Лягушки с их холодными липкими телами и тонкими голосами считались обиталищами душ умерших. Услышать кваканье считалось плохой приметой, но куда хуже — коснуться лягушки. Для хамора лучше смерть, чем встреча с этим омерзительным созданием.

Дрожа, Варатеш попытался выбросить из головы дурное предзнаменование. Но вот еще один лягушонок свалился с неба и шлепнулся на гриву коня, запутавшись в ней. Другой приземлился на колено Варатеша и скакнул в сторону прежде, чем он успел раздавить его.

Когда четвертая лягушка быстро проползла по его лицу и спрыгнула на землю, Варатеш сплюнул и моргнул несколько раз. Его замутило.

Другой хамор, отмахиваясь, как безумный, от настоящего ливня лягушек, потерял контроль над своей лошадью и налетел на Варатеша.

— Осторожней! — крикнул вождь. Он едва не упал с коня. Но кочевник даже не услышал его. Все еще отбиваясь от лягушек, он мчался, не разбирая дороги и не помышляя о врагах. Ухмыляющийся аршаум быстро зарубил его.

Только теперь — увы, слишком поздно! — Варатеш сообразил, что облака, сгустившиеся над головой, не были частью магии Авшара. Падая из туч настоящими потоками, лягушки сеяли среди хаморов хаос и панику. Некоторые воины бежали, крича от ужаса. Другие, как тот несчастный, что столкнулся с Варатешем, были слишком ошеломлены видом лягушек, чтобы помнить о собственной безопасности. Что ж, примета сбылась: лягушки принесли несчастье. Охваченные ужасом хаморы гибли один за другим — их легко рубили саблями и подстреливали из луков аршаумские воины.

Тех, кто остался крепок и решился воевать, оказалось совсем немного. И уж явно недостаточно для того, чтобы сдержать атаку аршаумов, бросившихся на смятенного врага.

Ярость уничтожила все страхи Варатеша. Он отчаянно ругался, пытаясь остановить испуганных, растерянных воинов.

— Стойте! — надрывался вождь. — Остановитесь, вы, грязные псы, вонючие шакалы, ублюдки!

Но они не останавливались. Ни призывы Варатеша, ни его сабля не смогли сдержать панического бегства. По двое, по трое, группами и целыми отрядами армия хаморов мчалась на север, к своим кланам, увлекая за собой и Варатеша.

* * *

Когда лягушки посыпались с неба дождем, а хаморы стали отступать, Виридовикс радостно завопил.

— Ты только погляди на этих милых ужасных лягушаток! — усмехался он. Несколько упали прямо на кельта. Виридовикс очень тепло отнесся к маленьким созданиям и любезно позволил им оставаться там, где они оказались. Здесь, на коне, лягушечки находились в безопасности, в то время как на земле их могли бы раздавить эти огромные страшные лошади.

Подъехав поближе к Горгиду, кельт хлопнул того по спине так сильно, что грек резко повернулся и схватился за рукоять меча, думая, что его атакуют.

— Да ты просто гений с твоими лягушками! — крикнул Виридовикс. — Ублюдки бегут, как глупые курицы с отрубленными головами, которые не знают, падать им на месте или слепо прыгать по двору! Теперь-то уж им конец!

— Похоже, — отозвался Горгид, наблюдая за тем, как двое хаморов столкнулись на полном скаку. Он снял лягушку со своей меховой шапки. — Толаи и его шаманы проделали неплохую работу, не находишь?

— И это все, что ты можешь сказать? — возмутился Вирндовикс. — Если на этом заканчивается твоя жизнерадостность, дружище, то ты — просто хладный труп! Где веселье? Где хвастовство? Где были бы Толаи и его колдуны, если бы не твоя хитрая выдумка?

— А, убирайся к воронам! — сказал Горгид. Но улыбка сама собой озарила его лицо. Строй хаморов был смыт дождем лягушек, как горсть соли сильным ливнем. — Бреке-ке-кекс! — весело закричал грек. — Коакс! Коакс!

Виридовикс удостоил его странным взглядом:

— Это что? Это так разговаривают лягушки у вас в Греции? Дай мне любую кельтскую жабку, она тебе быстренько квакнет — и дело с концом.

У Горгида не было времени ответить какой-нибудь ядовитой репликой. К ним неслись трое хаморов. Это были три крепких воина, решивших пожертвовать собой ради того, чтобы дать своим товарищам возможность спастись.

Горгид узнал Родака, сына Папака. Бывший посол пришпорил лошадь и помчался вперед, крича:

— Варатеш! Варатеш!

Все, что успел сделать Горгид, — это ускользнуть от вихревой атаки Родака. Сейчас греку было не до колющего римского выпада мечом и иных премудростей фехтования. Он вскрикнул, когда хаморская сабля прочертила кровавую полосу на его руке. Затем голова Родака вдруг соскочила с плеч и покатилась по земле.

Горгид увидел Батбайяна. Пока труп еще содрогался в агонии, сын Таргитая бросился наперерез к следующему бандиту и отсек ему кисть левой руки. С громким воплем хамор зажал рану правой рукой, пытаясь остановить кровь. Он резко повернул коня и погнал назад, спасая свою жизнь.

Батбайян галопом подлетел к Виридовиксу, чтобы помочь тому разделаться с третьим бандитом. Лягушки не страшили Батбайяна. Он пережил гибель своего клана, пытки, смерть семьи.

Виридовикс зарубил своего противника прежде, чем Батбайян оказался рядом. Молодой хамор обернулся и посмотрел на штандарты армии Варатеша. Они колебались. Одни бежали в одном направлении, другие — в противоположном, третьи метались по полю, как будто знаменосцы были одержимы лихорадкой.

— Я знаю эти кланы, — проговорил Батбайян. — Они не могут все быть негодяями. Клан Рыси, клан Четырех Рек, клан Пятнистых Лошадей, Сокола… — Он пришпорил коня и поскакал к хаморам, крича: — Сюда! Ко мне! Поднимайтесь против Варатеша и его грязных бандитов! Мы — Волки! — И он испустил дикий вой, который был когда-то кличем его клана.

Холодок пробежал по спине Виридовикса. Один только Батбайян мог сейчас вспомнить этот клич. Хотя — нет… Остался еще один человек из клана Волка! Разве они с Таргитаем не смешали кровь, как братья? Виридовикс откинул голову назад и завыл, подхватив крик Батбайяна.

— Волки! Вы слышите меня? Волки!

Он помчался вслед за Батбайяном. Даже в момент всеобщего замешательства многие хаморы обернулись на эти голоса. Волна бегущих в панике хаморов показалась с юга. Их преследовали аршаумы.

— Ирнэк! — сказал Ариг. — Он окружил их.

— Да, — согласился его отец. — Если мы нанесем удар сейчас, мы полностью окружим их.

Аргун вырвал из рук знаменосца знамя — воздетый на копье кафтан Боргаза — и указал им на отступающих в беспорядке хаморов. Новая волна беглецов смешалась с отдельными отрядами, все еще пытавшимися сражаться.

Следом за Батбайяном и Виридовиксом аршаумы клана Серой Лошади устремились в атаку.

* * *

Когда с неба упала первая лягушка, Авшар подумал было, что это еще одна шутка природы, и раздавил ее сапогом. Затем упало еще несколько, потом — целая пригоршня. В нескольких сотнях метров от него шум битвы стал меняться. Князь-колдун поднял голову, насторожившись, как старый волк, почуявший перемену ветра. Едва лишь он отвлекся, как демон, брошенный в колдовской огонь, как в клетку, попытался вырваться на свободу. Авшар покачнулся.

— Хочешь испытать меня? — заревел он громовым голосом, обрушив свою ярость на мятежного демона.

Тот противился, но в огне не мог объединить все силы дьявольского роя. Его товарищи были отделены от него волей Авшара. Колдун отбил атаку демона и стал хлестать его с яростью, удивившей даже его самого. Последним движением, в которое он вложил всю свою ненависть, князь-колдун обрубил нити, соединяющие вожака стаи демонов и его подчиненных. Ошеломленный, испуганный и одинокий, демон стонал и выл.

— Ты заслужил худшего, подлый червяк! — прошипел Авшар. Заклинание, которое соединило бы демона с остальным роем и заставило их выполнить приказ Авшара, было готово, но времени читать его уже не осталось.

Пока Авшар сражался с демоном, битва подошла к концу. Хаморы мчались прочь, слишком напуганные лягушками и аршаумами, чтобы устрашиться еще и колдуна. И сами аршаумы находились всего в сотне метров от Авшара. Они были злы, сильны, полны ненависти, они мчались к нему, чтобы отомстить за проклятые черные стрелы, убившие сегодня столько храбрых воинов.

Авшар сжал кулаки. Гнев едва не задушил его. Его, князя-колдуна, побило какое-то грошовое камлание жалкого шамана! Но он пережил за свою бесконечную жизнь слишком многое, чтобы поддаться сейчас соблазнительной страсти гнева.

Авшар вскочил на своего черного скакуна. Длинный меч вышел из ножен. Если нельзя пустить в ход магию, то остается холодная сталь.

Хотя… Колдун поднял меч. Голубые огоньки дьявольского костра погасли. Демон вышел на свободу. Авшар указал мечом на восток.

— Убей вождя этого проклятого сброда, и я позволю тебе соединиться с твоими собратьями.

Когти демона жадно сжались. Его узкие глаза горели ужасом и одиночеством. Он поднялся в воздух на тонких перепончатых, как у летучей мыши, крыльях и закружил в поисках жертвы.

Князь-колдун уже не смотрел на него. Он мчался галопом на юг. Хаморы были теперь всего лишь негодным орудием, о котором следовало забыть. У Авшара в запасе имелись другие.

* * *

Виридовикс не обращал внимания на светящиеся золотым огнем символы друидов на галльском клинке. Золотистые искорки пробегали по зачарованному мечу с того момента, как Толаи и его шаманы начали свое колдовство.

Кельт столь усердно выкрикивал боевой клич Волков, что в конце концов охрип. Горло точно песком присыпало. Несколько раз он слышал ответные крики. Затем увидел двух хаморов, замахнувшихся друг на друга топорами. Армия Варатеша, скрепленная лишь страхом, при первом же поражении рассыпалась.

Как будто одной мысли было достаточно, чтобы притянуть Варатеша, точно магнитом, показался бандитский вожак. Виридовикс заметил его всего в двадцати метрах от себя.

Варатеш встретился с ним глазами. Виридовикс поднял меч, вызывая его на бой. Варатеш кивнул и повернул коня, ударив саблей плашмя по плечу одного из своих воинов:

— Прочь с дороги! Это наш бой!

Они настороженно двигались друг другу навстречу — каждый хорошо знал силу противника. Будь сражение пешим, Виридовикс был бы уверен в исходе. В поединке на мечах кельт был куда более опытным бойцом, нежели кочевник. Но хамор всю жизнь провел в седле, и это сводило на нет почти все преимущества кельта.

Уверенный в своем искусстве наездника, Варатеш первым нанес удар, целя в голову кельта. Виридовикс с легкостью отбил его. Бандит отсалютовал ему саблей.

— Как жаль, что все должно закончиться вот так. Если бы духи сделали мир немного иначе, мы могли бы стать с тобой друзьями.

— Друзьями?! — Виридовикс резко развернул лошадь и ответил ударом на удар. Варатеш гибко пригнулся, уходя от меча.

Воспоминания красным туманом пронеслись перед глазами кельта, едва не ослепив его: вот Варатеш бьет его ногой в плечо; вот мертвый лагерь Таргитая, где бандиты устроили настоящую бойню; вот тело убитой девушки… Память о Сейрем ударила Вирдовикса, как ножом. Вспомнил он и об ослепленных людях с кровавыми глазницами, ковыляющих за одноглазыми поводырями…

— Быть другом тебе, грязный убийца? Да Скотос Видесса плюет на тебя!

Он снова ударил Варатеша мечом; гнев придал Виридовиксу сил. Варатеш отбивал атаку за атакой. Следующий выпад кельта оказался более удачным. Он почувствовал, как сталь задела живую плоть. Боль искривила губы хамора. Но казалось, страдания причиняет ему не столько рана, сколько жестокие слова Виридовикса.

— Я знаю, что ты обо мне думаешь, — сказал он. Кельт не мог не поверить искренности этих слов, такая в них звучала сила и убежденность. — Эти жестокости, которые я совершал… Меня принудили силой! Я ненавидел себя за каждое новое зверство. Но мне приходилось поступать так. Иначе — смерть, ведь меня несправедливо поставили вне закона!

Варатеш говорил отчаянно, едва не умоляюще — словно пытался убедить и Виридовикса, и себя в том, что говорит правду. На миг кельт ощутил нечто вроде сочувствия, но затем глаза его вновь стали суровыми и рука опять крепко сжала рукоять меча.

— Упав в кучу навоза, человек может выбраться и смыть с себя грязь, а может зарыться еще глубже. Подумай, какой выбор ты сделал!

Вспышка гнева, который делал Варатеша опасным и для врагов, и для друзей, превратила его красивое лицо в маску, еще более ужасную, чем деревянный демон Толаи. Он обрушил на кельта град ударов сабли.

Виридовикс крутился в седле, отбиваясь, как мог. Он почувствовал, что сталь куснула его, но сейчас он даже не сумел понять, опасной ли была рана.

Лошадь оказалась менее удачливой — сабля Варатеша разрубила ей плечо. Животное заржало и попятилось. Виридовикс кувырнулся через голову лошади и тяжело плюхнулся на землю. Когда Варатеш повернул коня, чтобы покончить с кельтом, тот уже успел вскочить на ноги и схватить поводья, надеясь вскочить в седло. Но лошадь, обезумев от боли, понеслась прочь, лягаясь и крича. Жуткая ухмылка Варатеша стала еще шире.

Широко расставив ноги и подняв меч, Виридовикс ожидал приближения бандита. Сражение пешего с конным могло иметь только один исход, и кельту это было хорошо известно.

Но когда Варатеш направил свою лошадь на Виридовикса, к нему подлетел всадник. Вожак бандитов повернулся, чтобы встретить неожиданного врага, однако было слишком поздно. Кривая сабля Батбайяна с силой обрушилась на него.

— За моего отца! — крикнул он.

Из раны хлынула кровь.

— За мою мать!

Варатеш покачнулся.

С ужасающей силой Батбайян нанес два перекрестных удара по лбу умирающего врага.

— За Сейрем!

Варатеш застонал от боли.

— За меня!

Варатеш издал последний крик, захлебнувшись кровью. Сабля хлестнула по лицу, зацепив левый глаз. Возмездие свершилось. Бандит рухнул на землю и остался недвижим.

— Забери его лошадь, — сказал Батбайян Виридовиксу и двинулся вперед.

Варатеш застонал и перекатился на спину. Виридовикс поднял меч, чтобы прикончить умирающего, но взгляд единственного уцелевшего глаза Варатеша остановил кельта. Губы бандита дрогнули.

— Несправед…ливо… — с трудом выдохнул он. — Клянусь… Кодоман первый… выхватил нож.

Он издал звук, похожий на кашель, и застыл.

Лошадь заплясала под непривычной тяжестью тела Виридовикса, но тот смирил ее.

— Как ты думаешь, — спросил Виридовикс Батбайяна, — он говорил правду?

Батбайян нахмурился.

— Мне плевать. Он получил по заслугам! — На миг из-под суровой маски искалеченного воина вдруг выглянул юный сын Таргитая, почти мальчик. — Прости! Я вмешался в твой поединок!

— Лично я очень рад, что ты вмешался, — ответил Виридовикс вполне искренне. Раны уже начали болеть. — Хоть он и был негодяем, но воин был отменный, этого у него не отнимешь. Кроме того, — добавил кельт тихо, — у тебя имелась важная причина убить его своей рукой.

Гибель вожака усилила панику хаморов. Они откатывались на север, преследуемые лавиной аршаумов.

Окруженный сыновьями, Аргун догнал Виридовикса и Батбайяна, скачущих в головном отряде преследователей.

— Ты знаешь, кого вы убили? — спросил каган молодого хамора.

— Да, — коротко ответил Батбайян.

Лицо Аргуна озарилось улыбкой. Это была улыбка человека, которому война все еще приносит радость. Улыбка полководца, который видит свою близкую победу.

— Неудивительно, что они дрогнули! Отличная работа. Вы оба доблестно сражались.

Виридовикс хмыкнул; Батбайян не проронил ни слова. Даже Арига покоробило при виде грубости двух друзей. Но кельту было безразлично даже это. Некоторые победы даются слишком дорогой ценой, чтобы радоваться им.

Кто-то дернул Виридовикса за рукав. Оглянувшись, он увидел Горгида. Это было все равно что встретить пришельца из другого мира.

— А… Ты еще жив? — спросил Виридовикс неопределенно.

Улыбка грека была усталой.

— Боюсь, в этом нет моей заслуги. Всякий раз, как у меня появлялась возможность отправиться на тот свет, я принимал благое решение впредь сидеть тихонько над своей рукописью и описывать битвы, а не принимать в них участие. Так оно проще. — Затем, снова став серьезным, врач вынул из мешка, притороченного к седлу, длинную полосу чистой ткани. — Дай-ка перевяжу твою руку. А рана под панцирем подождет, пока у меня появится время снять с тебя доспех и осмотреть ее хорошенько.

Только сейчас Виридовикс сообразил, что тупая боль в груди была вызвана не утомлением. Он почувствовал, как теплая струйка крови стекает по ребрам. В панцире из жесткой кожи обнаружилась дырочка. Неглубокая рана, просто задета кожа, решил Виридовикс. Будь она посерьезнее, он бы уже задыхался.

Кельт протянул Горгиду руку для перевязки и вдруг резко отдернул ее. Символы друидов на мече загорелись тревожным желтым огнем. Но дождь из лягушек уже закончился, значит…

— Авшар! — вскрикнул кельт, озираясь по сторонам в поисках князя-колдуна.

Но опасность неожиданно обрушилась с неба и стремительно ринулась вниз, как атакующий орел.

Внезапно застонал Аргун. Штандарт выпал из его рук. Черное чудовище размером с ворону сидело у кагана на шее. Оно рвало человека когтями, клевало острым как нож клювом. Аргун отчаянно вцепился в мерзкую тварь, пытаясь отодрать ее от себя. Все вокруг услышали, как хрустнула кость. Крылья летучей мыши накрыли тело Аргуна, как тень смерти. Сопротивление человека слабело.

Ариг и Дизабул закричали одновременно. Никто не мог бы сказать, кто из братьев первым опустил меч на спину демона. Но металлическая шкура и сильное колдовство отразили удары стали. В узких глазах, красных, точно заходящее солнце, пылала ненависть. Демон ни на миг не ослабил смертельной хватки.

Тогда Виридовикс обрушил на чудовище удар своего меча. Символы друидов вспыхнули молнией, когда клинок врубился в дьявольскую плоть. Кельт прикрыл глаза рукой, едва не ослепнув от вспышки.

Демон пронзительно вскрикнул. Черная вонючая жидкость полилась из раны. Несколько капель упало на руку кельта, сжимающую рукоять меча. Виридовикс отдернул кисть; кровь демона обжигала, как кислота.

Все еще завывая, демон отпустил Аргуна и упал. Его корчило в агонии. С яростью, порожденной ужасом и отвращением, Виридовикс разрубил чудовище пополам. Вой прекратился, но каждая половина еще долго трепетала и содрогалась, потрясая неправдоподобной живучестью. Наконец плоть демона превратилась в серый пепел, который быстро сдуло ветром.

— С дороги, будьте вы прокляты! — закричал Горгид, пробиваясь к кагану.

Аргун неподвижно сидел в седле, навалившись на шею лошади. Горгид с шумом втянул воздух, увидев широкую рану на горле кагана. Кровь еще текла. Грек схватил Аргуна за руку, но пульса не нащупал.

Охваченный паникой, Горгид начал входить в транс жреца-целителя. Но он не мог ощутить страшных ран Аргуна. Положив на них руки, Горгид послал в тело кагана всю заживляющую энергию, какую только мог собрать. Тщетно. Ответа не последовало. В теле не тлело ни единой искорки жизни, которую можно было бы раздуть. Горгиду была знакома эта страшная внутренняя пустота. Так отвечало ему тело Квинта Глабрио…

Очень медленно Горгид пришел в себя. Он старался не смотреть в лицо Аригу и Дизабулу. Беспомощно развел руками, красными от крови их отца.

— Его больше нет, — сказал им Горгид. Голос его дрогнул; грек не мог продолжать. В последние несколько месяцев Аргун относился к Горгиду как к собственному сыну.

Дизабул и Ариг не плакали — это не в обычаях аршаумов. Вместо этого они рассекли ножами кожу на щеках, чтобы оплакать отца кровью, а не слезами. Затем, все еще держа кинжалы в руках, уставились друг на друга, охваченные внезапным подозрением. Один из двоих должен стать каганом. Но Аргун не назначил себе преемника.

Когда штандарт выпал из рук Аргуна, преследование хаморов остановилось. Аршаумы стали приближаться к кагану, желая узнать, что же произошло. Один за другим они следовали примеру его сыновей в знак своего горя. Ни секунды не колеблясь, Ланкин Скилицез поступил так же, как кочевники. Остальные члены посольства оплакивали кагана по-своему, однако не менее горестно.

— Куда удрал колдун? — спросил Ариг, обращаясь к толпе воинов, растущей вокруг мертвого кагана. Он указал подбородком в ту сторону, где расстилались клубы пыли за бегущими в страхе врагами. — Если он с этой бандой, я буду преследовать его хоть до края земли.

Несколько воинов Ирнэка переговорили со своим вождем. Тот выехал вперед и поклонился братьям с точно рассчитанной беспристрастностью. Ариг и Дизабул снова внимательно посмотрели друг на друга. Ирнэк улыбнулся. Он стравил их, пока они подавлены горем, понял Горгид, чтобы ослабить клан Серой Лошади и усилить свой клан Черных Овец. Этот хладнокровный аршаум маневрировал с расчетливостью истинного видессианина.

Но слова Ирнэка, однако, никак не могли быть частью этой интриги:

— Высокий всадник в белом плаще пробился сквозь строй моих воинов и умчался на юг.

Аршаумы закричали, подтверждая эти слова. Сабля одного из них была сломана, точно игрушечная, — аршаум столкнулся с Авшаром и почитал себя за счастливчика, поскольку не лишился при этом головы.

— Проклятие на косматых! Пусть бегут! — сказал Ариг. — Возьмите свежих лошадей и отправляйтесь за колдуном. Мне плевать, насколько быстр его черный жеребец. У него нет запасных коней. Рано или поздно мы нагоним его. — При этой мысли он оскалился.

Когда несколько всадников поспешили выполнить приказ, Дизабул подскочил к своему брату:

— Кто ты такой, чтобы распоряжаться?

Ирнэк еле заметно шевельнул бровью, но его лицо оставалось таким неподвижным, что трудно было что-либо заметить.

— А ты кто такой, чтобы задавать мне подобные вопросы? — Голос Арига прозвучал опасно мягко.

Аршаумы клана Серой Лошади незаметно передвинулись. Одни выстроились вокруг старшего брата, другие — за спиной младшего.

Горгид не на шутку встревожился, увидев, сколько человек поддерживает Дизабула. Юный принц уже оправился от презрения, которое преследовало его — сторонника Боргаза. Сейчас немалое число соплеменников охотнее поддерживали его, нежели Арига. По мнению аршаумов, старший сын Аргуна слишком много времени провел в Видессе, вдали от родных степей.

Ирнэк спокойно сидел на лошади, прикидывая соотношение сил.

— Одну секундочку! — Пикридий Гуделин прорвался к Аригу и Дизабулу сквозь толпу. Толстый посол был с головы до ног покрыт грязью, потом и кровью. Но голос его оставался по-прежнему звучным, и замашки привыкшего к публичным выступлениям оратора не оставили видессианина. — Приказ был весьма толковым, независимо от того, от кого он исходил.

Гуделин не был изощрен в тонкостях языка аршаумов, но говорил на нем теперь вполне бегло.

— Подумайте — кто больше выиграет, если мы, победив, передеремся между собой! Только Авшар! Победить его — самая главная цель. Остальное отступает на задний план. Не так ли?

— Это правда, — серьезно отозвался Ариг.

Дизабул, все еще пылая от гнева, нехотя кивнул.

Кочевники клана Серой Лошади расслабились. Губы Ирнэка были все еще плотно сжаты, но и он наклонил голову в знак уважения. Дипломатический опыт Гуделина был оценен по достоинству.

Но в этот миг в разговор вступил Батбайян.

— Нет, это не так! — Все удивленно повернулись к молодому хамору. Батбайян повторил: — После смерти Варатеша — пусть злые духи вечно жуют его паршивое тело — после того как мы изгнали отсюда Авшара, самое главное — излечить Пардрайю, уничтожить зло, чтобы в нашей степи никогда больше не взошли эти дьявольские семена. — Он двинулся в ту сторону, куда отступали хаморы. — Вридриш! Ты со мной?

Кельт вздрогнул. Он не ожидал этого вопроса. Открытая просьба, почти мольба в голосе Батбайяна резанули его сердце ножом. Жизнь в клане Таргитая не была похожа на ту, что он вел в Галлии, но она имела свою привлекательность для Виридовикса. Два года назад кельт готов был оставить Видесс ради Намдалена. Но сейчас… Кельт заглянул в свою душу и обнаружил там лишь легкое искушение. Он даже пожалел о том, что оно не оказалось более сильным.

Виридовикс печально покачал головой:

— Не могу, дружище. Авшар — главное зло. Он корень всех бед и мой враг. Не могу я сейчас отвернуться от него.

Батбайян вздрогнул и как-то сразу осунулся, точно получил рану.

— Что ж, тогда я ухожу один. У меня есть свои обязанности. А у тебя — свои… или ты решил, что они у тебя есть.

Услышав эти суровые слова, Виридовикс сжался. Тогда молодой хамор добавил очень тихо:

— В моем шатре всегда найдется место для тебя, друг.

Он повернул лошадь.

— Подожди! — крикнул ему Ирнэк.

Батбайян задержался. Вождь Черных Овец сказал ему:

— Ты не хотел бы пойти туда с нами? Мои воины — за твоей спиной! Когда твои косма… — Он поперхнулся. — Когда твои люди в таком смятении, аршаумы легко сделали бы тебя повелителем Пардрайи.

Горгид подумал о том, что Ирнэк не упускает ни единой возможности усилить свою власть. Батбайян, должно быть, прочитал его мысли, поскольку в ответ лишь коротко рассмеялся:

— Если бы я согласился на такое, аршаум, то твои воины ехали бы на моей спине, а не за ней! Я не поведу мой народ с кольцом в ноздрях и колокольчиком на шее к твоей юрте. Мы хорошо помним, как вы прогнали нас за Шаум! Точишь зубы на Пардрайю? Не выйдет. Я стану победителем или умру, но сам, без твоей помощи.

— Так ли? — проговорил Ирнэк. Он все еще улыбался но только уголками губ. В его глазах появился стальной блеск. Воины Ирнэка зашевелились, словно ожидая приказа броситься на Батбайяна.

Батбайян потянулся за саблей.

Ариг неожиданно вмешался:

— Клянусь духами ветров! Пусть делает что хочет! Он дорого оплатил это право.

На этот раз Дизабул поддержал своего брата. В рядах клана Серой Лошади послышалось одобрительное бормотание: аршаумы успели узнать Батбайяна и научились уважать его. Они словно бросали вызов Ирнэку.

Но Ирнэк не решился ответить на этот вызов. Он знал, что силы неравны, — клан Черных Овец проиграет. Поэтому Ирнэк лишь рассмеялся — коротко и почти искренне:

— Странное настало время! Аршаумы опускаются до споров о судьбе косматого! — Теперь Ирнэк не видел надобности быть вежливым по отношению к Батбайяну. — Уходи, коли тебе так хочется!

Батбайян махнул Аригу, затем простился с Виридовиксом и умчался. Сумерки вскоре поглотили фигуру одинокого всадника.

— Мне кажется, когда-нибудь он станет Королевским Каганом, — прошептал Виридовикс, обращаясь к греку.

— Думаю, ты прав. Если только не погибнет раньше, — отозвался Горгид. Он вспомнил, как Толаи вопрошал духов о будущем. Палочка, символизировавшая хаморов, распалась на несколько кусков; некоторые из них запылали. Варатеш убит, власть его рухнула. В Пардрайе начнется война. И Батбайян — грек был уверен в этом — хорошо знал, какой большой опасности подвергается.

* * *

Когда сгустилась темнота, аршаумы принялись бродить по полю боя, подбирая трофеи и добивая раненых хаморов. Некоторые избавляли от мучений тех аршаумов, которые были ранены смертельно.

Шаманы и Горгид делали все, чтобы помочь тем, кто еще мог выжить. Грек применил видессианское искусство исцеления, чтобы спасти двух тяжело раненных воинов. Результат оказался хорош, но сам целитель едва не потерял сознание. Он и без того утомился после долгого дня сражения; усталость охватила все тело.

Трупы остались непогребенными — добыча для стервятников, гиен и шакалов. Похоронили только Аргуна и еще несколько погибших вождей. Аршаумы клана Серой Лошади при свете костров выкопали большую могилу, чтобы положить тело вождя и его коня.

В соответствии с обычаем Толаи на самом краю ямы перерезал горло коню Аргуна. Обычно жертву приносил сын вождя, но ни Ариг, ни Дизабул не хотел уступить эту честь другому.

Горгид вернулся в лагерь, когда ссора между братьями разгорелась с новой силой. Грек без сил рухнул на землю возле костра, где сидели видессиане, и начал лениво жевать кусок копченого мяса. Было уже далеко за полночь. На небе появился серп полумесяца.

Сыновья Аргуна продолжали осыпать друг друга проклятиями.

— Ты, испорченный, капризный щенок! Неужели ты думаешь, что заслужил власть?

— Как красиво ты говоришь! А кто провел столько лет вдали от Шаумкиила и вернулся, чтобы отобрать у меня…

— Они недолго будут переругиваться, — сказал Виридовикс с мрачной уверенностью. Подобные стычки он наблюдал и в Галлии. — Еще пара горячих слов — и в спор вступят мечи.

Грек опасался, что Виридовикс прав.

— Ты будешь сношать паршивых коз! — шипел Дизабул.

— Не рискну, пока ты валяешься с ними в обнимку! — кричал Ариг.

— Вот и еще одна беда, — заметил Виридознкс при виде Ирнэка, который быстро шел мимо костров. — Что ему нужно?

— Увеличить свою власть, — ответил Горгид.

Под пристальным взором Ирнэка сыновья Аргуна замолчали. Он был старше их и опытнее; одно его присутствие на чьей-либо стороне само по себе являлось оружием.

— Надеюсь, не помешал? — спросил он.

В ответ Дизабул удостоил его гневным взглядом, а Ариг нахмурился.

— Что тебе нужно? — бросил Ариг. Высокомерие старшего сына Аргуна заставило вождя Черных Овец на мгновение замешкаться. Но, как обычно, Ирнэк быстро оправился от замешательства.

— Я хочу кое-что сообщить кагану клана Серой Лошади, — сказал Ирнэк. — Как бы его сейчас ни звали. — Он не нашел нужным сделать паузу и дать соперникам возможность вспыхнуть снова. — Поскольку ваш… э-э… друг Батбайян однозначно дал понять, что мой клан не будет радостно приветствоваться к востоку от Шаума, я решил вернуться к нашим стадам. Мы и без того слишком надолго уходили с наших пастбищ. Завтра мы выступаем.

У обоих братьев вырвалось недовольное восклицание.

— Чего же стоят тогда все твои красивые обещания помочь нам? — взорвался Дизабул. У него были основания тревожиться — Ирнэк командовал доброй четвертью войск аршаумов.

— А чем мы, по-твоему, занимались сегодня? — возразил Ирнэк. В его словах была доля справедливости. — Я потерял убитыми почти сто человек, почти двести ранены. Разве я тебе не помогал? Скажу тебе, это более чем достаточно. В конце концов, это твоя война, не моя.

Он повернулся и зашагал прочь, оставив Дизабула кипеть от негодования.

— Ты, должно быть, крестьянин, если так любишь свою землю! — презрительно усмехнулся юный принц.

Спина Ирнэка напряглась, однако он не замедлил шага.

— Хорошо сказано! — Ариг хлопнул брата по плечу.

Вражда с Ирнэком, по крайней мере на время, пригасила их ссору. Ариг крикнул вслед вождю клана Черных Овец: — Ну что ж, мы пойдем в поход без тебя!

Ирнэк, не оборачиваясь, пожал плечами.

Горгид и Гуделин подняли головы одновременно. Глаза их встретились.

— Они не замечают опасности. Как нам исправить их ошибку? — спросил Горгид.

— Нам? — удивился Гуделин. — Для Империи будет лучше, если мы оставим их в покое.

Виридовикс и Ланкин Скилицез смотрели на них так, словно их товарищи вдруг заговорили на непонятном языке.

— Да, нам! — рассердился Горгид. — Несправедливо взвалить на них весь риск и допустить, чтобы их земли были разорены. Кроме того… они мне просто нравятся.

— Ах, эти зеленые новички в дипломатии! — вздохнул Гуделин. — Какое значение имеет справедливость? Что в том, что кто-то тебе нравится или не нравится?

Несмотря на это заявление, Гуделин высказал несколько дельных советов. Виридовикс и Скилицез неожиданно начали понимать происходящее.

Чиновник заключил:

— Ты сам хочешь втолкнуть мой совет в их упрямые головы? Или лучше это сделать мне?

— Я попробую, — сказал Горгид, поднимаясь. Его колени хрустнули. Он сделал уже несколько шагов к аршаумам и вдруг повернулся к Гуделину: — Скажи, Пикридий, если справедливость для тебя не имеет никакого значения, то чем же ты в таком случае отличаешься от Авшара?

Он не стал дожидаться ответа.

* * *

Сыновья Аргуна устанавливали свои легкие шатры из войлока, когда грек подошел к ним. Ариг кивнул ему дружески, Дизабул — резко. Горгид так и не понял, был ли Дизабул благодарен ему за спасение Аргуна от боргазова яда. Теперь ему уже никогда не узнать этого.

По старой эллинской традиции Горгид облек совет в форму вопроса.

— Как вы думаете, что будет делать Ирнэк в Шаумкииле, пока мы преследуем Авшара?

— Вернется к своим стадам, разумеется, — ответил Дизабул. Он не сразу сообразил, что вопрос отнюдь был не праздным.

Ариг понял это гораздо быстрее. В этот момент он как раз забивал в землю колышки своего шатра тяжелой рукояткой кинжала. Услышав вопрос Горгида, старший сын Аргуна с проклятием швырнул кинжал на землю.

— Ответ один: все, что захочет, — отчеканил Ариг. — Там не будет никого, кто мог бы его остановить.

— Мы не можем позволить ему делать это, — сказал Дизабул. Едва речь заходила об интересах клана Серой Лошади, братья обретали полное согласие. Что толку становиться каганом разоренного клана?

— Неужели ты забыл, зачем мы здесь и какой у нас счет к Йезду? Теперь он еще увеличился. — Ариг с презрением посмотрел на младшего брата. Кочевники все еще забрасывали могилу Аргуна землей. Это происходило совсем рядом.

— Нет… Но что мы можем сделать? — беспокойно отозвался Дизабул.

Ариг в задумчивости пожевал губами.

— Могу я дать вам один совет? — спросил Горгид.

И снова Ариг кивнул первым.

— Вы оба — вожди одного клана. Вам лучше действовать сообща, а не друг против друга. Пусть один отправится в поход на Йезд, а второй возьмет с собой часть армии и вернется в степи Шаумкиила. Этот отряд не обязательно должен быть таким же большим, как армия Ирнэка. Но ему лучше быть достаточно сильным, чтобы заставить Черных Овец подумать дважды, прежде чем начать мутить воду.

Грек видел, как братья взвешивают различные варианты. Кто бы ни отправился в погоню за Авшаром, у него в руках будет большая часть армии. Зато другой получит возможность укрепить свои позиции на родной земле. Гуделин продумал все так, что каждая из ролей имела свои привлекательные стороны.

Братья очнулись от раздумий одновременно.

— Я возвращаюсь, — заявил Дизабул, в то время как Ариг сказал:

— Лично я собираюсь продолжать поход.

Они удивленно воззрились друг на друга. Горгид изо всех сил сдерживал улыбку. Видессианам были известны такие фокусы, какие Ирнэку и не снились.

После этого спор шел лишь о том, сколько всадников пойдет с Аригом и сколько их отправится в Шаумкиил с Дизабулом. Не все кочевники, что поддерживали Дизабула, принадлежали к клану Серой Лошади; некоторые были из небольших кланов. Они тоже беспокоились, подозревая Ирнэка в вынашивании подлых замыслов.

— Мне очень не по душе отдавать Дизабулу столько бойцов, — сказал Ариг Горгиду, когда братья наконец договорились. — Но выбора нет!

Врач чувствовал себя пьяным от усталости.

— Выбора у тебя нет. Но не думаю, что количество бойцов имеет большое значение. Авшар превосходит силой нас всех вместе взятых.

Ариг потер порезанную щеку и мрачно кивнул.

Глава пятая

Под сильным напором противника Неврат отступала. Едва успев отбить удар, она снова шагнула назад. Следующий выпад пришелся выше. И снова она отразила его в последнее мгновение. Едкий пот стекал по ее лицу. Неврат не успевала даже смахнуть его с глаз.

Противник с хитрой усмешкой подскочил к молодой женщине. Быстро вспыхнула сталь… Вот! В обороне соперника появилась брешь! Неврат уклонилась от удара, приблизилась. Все еще улыбаясь, ее противник резко отшатнулся.

Неврат нахмурилась. Ее темные глаза глядели теперь опасно.

— Лед на тебя, Вазкен! Ты нарочно открылся, ведь так? Не вздумай повторить этот фокус! Иначе я пущу тебе кровь по-настоящему.

Вазкен театрально развел руками.

— Мне нелегко рубиться по-настоящему с красивой женщиной.

— Ты полагаешь, йезды будут столь же любезны? — бросила Неврат.

На счету молодой васпураканки было куда больше боев и мелких стычек, чем у ее противника по тренировке. Иной раз разведка оказывалась куда более опасным делом, чем сражение, когда плечом к плечу с тобой стоят товарищи. Но говорить об этом вслух Неврат не стала. Она не хотела обижать Вазкена понапрасну. Однако тренироваться с этим человеком Неврат больше не хотела. Ей нужно фехтовать в полную силу, иначе тренировка теряет всякий смысл.

Заметив своего двоюродного брата Артаваста верхом на лошади. Неврат вздохнула с облегчением. Теперь она могла спокойно уйти от Вазкена и отпадала всякая необходимость посылать этого любезника «под лед».

Неврат приветствовала Артаваста ослепительной улыбкой. Он ответил не сразу. Неврат вдруг с удивлением поняла, что ее брат чем-то испуган.

Она отвела Артаваста в сторону от Вазкена. Одной из тех вещей, которым васпуракане очень быстро научились в Видессе, было удовольствие посплетничать. Артаваст подождал, пока Вазкен отойдет достаточно далеко, а затем наклонился к уху Неврат и тихо сказал:

— Садись-ка на лошадь за мной. Меня прислал один человек. Он хочет, чтобы я кое-куда тебя доставил. Срочно едем в город.

— Ты должен меня куда-то доставить? — переспросила Неврат, не двигаясь с места. — Но к кому?

— К Алипии Гавре, — ответил ее брат. — Если ты не встретишься с ней, у нас могут быть большие неприятности.

Такой ответ заставил Неврат быстро сесть в седло. Артаваст едва дождался, пока она устроится удобно, и пришпорил коня.

— Фос милосердный! — воскликнула Неврат. — Не могу же я в таком виде встречаться с принцессой! Посмотри на меня! Вся эта полевая кожаная одежда… Да я больше похожа на йезда. И воняю, как один из них. Давай остановимся у казармы, я хоть умоюсь и переоденусь.

— Нет, — просто сказал Артаваст. — Сейчас главное — скорость.

— Ох, братец, лучше бы ты не ошибся.

Артаваст поскакал по Срединной улице. Когда он свернул с нее и двинулся в северную часть города. Неврат поинтересовалась:

— Ты хоть знаешь, куда мы едем?

— Туда, куда мне было велено, — ответил он.

Неврат хотелось схватить его за плечо, встряхнуть, вырвать ответ. Но она пересилила себя. Ну, если братец вздумал над ней пошутить! В таком случае, поклялась она себе, во дворце Туризина скоро появится еще один евнух.

Однако спустя недолгое время она взорвалась:

— Во имя Васпура Перворожденного! Неужели ты тащишь меня в Собор?

Громада Собора вырастала прямо на глазах с того мгновения, как Артаваст свернул со Срединной улицы. Однако до сей поры Неврат и в голову не приходило, что они могут направляться именно туда. Васпураканское религиозное учение настолько сильно отклонялось от ортодоксальной доктрины Видесса, что соотечественники Неврат никогда не возносили молитвы вместе с имперцами.

Артаваст повернулся в седле и бросил на Неврат удивленный взгляд:

— Ты близка к истине. Но как ты догадалась?

— Не имеет значения. — Как бы ей хотелось, чтобы ее догадка оказалась ошибочной!

Со вздохом облегчения Неврат соскочила с лошади. Артаваст привязал животное к дереву рядом со зданием, расположенным сбоку от Собора. Они осторожно приблизились к резиденции Патриарха. Неврат взяла дверной молоточек и дважды постучала.

Им открыл сам Патриарх. Неврат едва не потеряла дар речи, завидев его в дверях.

— Входите, друзья мои, входите, — просиял улыбкой Бальзамон.

Эта улыбка была похожа на солнечный свет. «Ничего удивительного, — подумала Неврат, — что видессиане так любят своего Патриарха».

— Но где же твои слуги, господин? — спросила она, пока Бальзамон вел их с Артавастом по коридору.

— У меня только один слуга, — отозвался Бальзамон. — А сейчас бедняга Саборий допустил одну ошибку, отправившись разгуливать с моими сапогами. Ну, это не совсем ошибка… И все же он оплошал куда больше, чем полагает.

Патриарх засмеялся.

Неврат не поняла, в чем соль шутки, однако тоже улыбнулась.

Патриарх привел обоих васпуракан в свой захламленный кабинет. Молодая женщина, ожидавшая там гостей, очистила небольшое пространство, чтобы можно было сесть.

Гостья Бальзамона была одета очень просто. Из украшений на ней было только ожерелье из изумрудов и жемчужин. Но Неврат потребовалось лишь мгновение, чтобы догадаться, кто она такая.

— Ваше высочество… — начала было кланяться Неврат, но Алипия быстро остановила ее.

— На это нет времени, — сказала она. — Да и в любом случае я хочу просить тебя об одолжении — не как принцесса, а как простой друг.

— Не беспокойся, дорогая, — сказал ей Бальзамон. — Саборию еще долго шляться без моих сапог.

— Даже Нейл не знает, как долго продержится заклинание, — возразила Алипия и торопливо пояснила: — Саборий, шавка моего дяди, поставленный шпионить за Бальзамоном, ушел с парой голубых сапог Патриарха. Их надо покрасить заново. Пока действует магия Нейпа, Саборий не заметит, как долго он бродит по городу. Кроме того, надеюсь, никто не обратит внимание на мое отсутствие во дворце. Но мы не можем жонглировать двумя заклинаниями вечно. Поэтому лучше бы нам поторопиться.

— Тогда позволь сразу спросить: чего же ты от меня хочешь? — спросила Неврат. — И почему ты называешь себя моим другом? Ведь мы ни разу не встречались!

Ошеломленный Артаваст разинул рот при виде такой смелости, но Алипия одобрительно кивнула:

— Вопрос честный. Мы с тобой прежде не встречались, это так. Но обе мы принадлежим к числу добрых друзей Марка Амелия Скавра.

На миг эти тихие слова повисли в воздухе.

— Это так, — произнесла Неврат. Она внимательно посмотрела на принцессу и добавила: — Однако мне кажется, что ты — куда более близкий друг Скавра, нежели я.

Несмотря на свою роль простого посредника, Артаваст был готов провалиться сквозь землю. Неврат не обращала на своего вспотевшего от ужаса двоюродного брата никакого внимания. Молодая васпураканка хотела увидеть, как отреагирует на ее смелые слова Алипия.

Однако первым заговорил Бальзамон:

— Мне кажется, Скавр каким-то образом заражает своей ужасной прямотой всех, кто с ним сталкивается.

Если бы голос Патриарха звучал сердито, возможно, Неврат испугалась бы. Но казалось, что Бальзамон лишь забавляется.

— Тихо, тихо, — проговорила Алипия. — Да, мы с ним — куда больше, чем обычные друзья. Именно поэтому мой дядя отправил его на верную гибель.

Принцесса рассказала, какое поручение Туризин дал Марку, чтобы тот искупил вину.

— Земарк! — воскликнула Неврат.

Молодая женщина слишком хорошо знала, какой погром устроил в Аморионе жрец-фанатик, расправляясь с беззащитными васпураканами. Мысль о возможном мщении горячей волной вскипала в душе Неврат.

Но она не могла не согласиться с Алипией: у Скавра, кажется, не было шансов победить.

Неврат почти сразу оставила всякую мысль рассказать принцессе о том, как Скавр пытался ухлестывать за ней. Подобная история могла бы излечить от легкой влюбленности. Но теперь Неврат была убеждена, что чувство Алипии куда глубже и сильнее. О Скавре и говорить не приходится, если он готов в одиночку броситься на Земарка, завоевывая право быть рядом с любимой женщиной.

— В таком случае скажи мне, что я должна делать, — проговорила Неврат просто.

Глаза Алипии загорелись от радости. Однако она не стала терять времени на слова благодарности.

— Чтобы уничтожить Земарка, думаю, требуется целая армия. Римляне стоят в Гарсавре. Если они узнают, что случилось с их командиром… Твое мнение — как они поступят?

Неврат не колебалась ни секунды. Дать возможность Гагику Багратони отомстить подлому, жестокому убийце? Дать возможность Муницию спасти любимого командира?

— Они немедленно выступят на Аморион — и пусть Фос спасет любого, кто вздумает встать у них на пути!

— На это я и надеюсь.

Неврат изумленно смотрела на Алипию:

— И ты поступаешь так, несмотря на приказы Императора?

— Какие еще приказы? — Принцесса была воплощенная невинность. — Бальзамон! Ты как Патриарх и духовный глава Империи лучше меня осведомлен обо всем, что происходит во дворце. Разве его императорское величество когда-либо приказывал мне не передавать в Гарсавру ни слова о разжаловании Марка?

— Что-то не припомню подобного распоряжения, — ответил Бальзамон строго. Однако уголки его губ дрогнули.

«Только потому, что Туризину никогда и в голову бы не пришло, что ты в состоянии сделать это», — подумала Неврат. Но вслух она произнесла совсем другое:

— Полагаю, Марку сильно повезло, если ты так любишь его.

— В таком случае его везение весьма своеобразно, — отозвалась Алипия с горечью. — Ты едешь?

— Разумеется. Правда, Сенпат разозлится…

— Надеюсь, что нет. Я объясню ему…

— … Ведь ему придется остаться в городе, — заключила Неврат.

Принцесса закончила свою фразу одновременно с ней:

— … что у него здесь есть обязанности. К тому же, полагаю, ему нелегко будет выбраться из Видесса незамеченным.

Обе женщины уставились друг на друга и засмеялись. Неврат подняла вверх большой палец — знак одобрения. Этот жест васпуракане переняли у римлян. Впрочем, Неврат ничуть не удивилась, заметив, что Алипия знает этот жест тоже.

Принцесса спросила:

— Как мне отблагодарить тебя за все, что ты делаешь?

— Разве непонятно? — ответила Неврат недоумевающей Алипии. — Пригласив меня на свадьбу, разумеется.

Они снова засмеялись.

— Клянусь Фосом, я это сделаю, — обещала Алипия.

— Все это весьма трогательно, дети мои, — произнес Бальзамон, — но позвольте дряхлому старцу присоветовать вам кое-что. Заканчивайте вашу милую девичью беседу. Иначе этот бедняга рухнет на пол от сердечного приступа.

Патриарх вежливо кивнул в стороку Артаваста. Васпураканин, казалось, действительно был готов вот-вот упасть и скончаться.

— А главное, нам нужно успеть расстаться, прежде чем мой дорогой коллега Саборий вернется, в конце концов, с моими голубыми сапогами.

Обняв на прощание Неврат, Алипия вышла из резиденции Патриарха через черный ход.

Неврат и ее двоюродный брат уселись на лошадь.

— Думаю, если Саборий вас и увидит, — сказал им Бальзамон, — то ничего страшного не случится. Он просто решит, что я все-таки сошел с ума и теперь встречаюсь с еретиками. — Патриарх приподнял густую бровь. — Конечно, я могу дать ему куда более серьезную пищу для размышлений.

Он потрепал Неврат по руке и вернулся в дом.

Васпуракане двинулись в сторону Срединной улицы. Совсем неподалеку от Собора они встретили жреца с парой голубых сапог в руках. Он шагал твердой походкой, но на его суровом лице читалось легкое замешательство.

— Ну, что рот разинул? — прошипела Неврат на ухо Артавасту. Ее брат демонстративно уставился в противоположную сторону. «Да, Артаваст явно не создан для дворцовых интриг», — подумала Неврат.

Теперь ее мысли были полностью поглощены той авантюрой, на которую она согласилась. От Гарсавры до Амориона путь неблизкий. Между этими городами бродит множество банд йездов, наводящих ужас на местных жителей. Сумеют ли легионеры пробиться? Да и успеют ли?

— Что ж, единственное, что мне осталось, — это узнать все самой, — прошептала она и усмехнулась. Какое еще предзнаменование может быть лучше — она начала рассуждать как Скавр.

* * *

Слежку Неврат обнаружила почти сразу. Она ехала верхом по плодородному зеленому побережью. На плоской равнине был хороший обзор. Неврат знала, что всадник, идущий по ее следу, теперь гораздо ближе, чем утром, когда она впервые заметила его.

Неврат потянула за тетиву лука. Если Туризин настолько глуп, что отправил в погоню только одного человека — что ж, шпиону придется пожалеть об этом. Немногие имперцы могут сравняться с Неврат в опасной игре ловушек и засад.

С тревогой думала Неврат о Бальзамоне, Алипии Гавре, о своем брате Артавасте. Что произошло? Что сорвалось в их планах — там, в городе? Возможно, Саборий что-то заподозрил, несмотря на хитрую магию, состряпанную Нейпом. Жрец из Академии пытался усыпить бдительность нескольких человек одновременно. Сложное занятие, сопоставимое с трюками жонглера, подбрасывающего в воздух десяток колец. Или — что куда хуже — раскаленные щипцы вытащили правду из Артаваста? Двоюродный брат Неврат не имел высокого звания, которое спасло бы его от пыток.

Однако сейчас все эти догадки не имели значения. Имело значение только то, что к Неврат приближается какой-то всадник. Она бросила быстрый взгляд через плечо. Да, он уже совсем близко. У него неплохая лошадь, хотя вряд ли это ему поможет.

Неврат спешилась. Дождавшись, чтобы две телеги, запряженные мулами и нагруженные глиняными кувшинами, полными ягод, поравнялись с ней на дороге, присела и, скрываясь за телегами, юркнула в чей-то большой миндальный сад.

Один из крестьян заметил:

— Эй, подружка! Старый Крат не любит, когда по его саду бродят чужие.

— Чтоб ему провалиться под лед! Неужели он откажет мне в укромном месте, где я могла бы справить нужду? — отозвалась Неврат.

Крестьяне засмеялись и прошли мимо. Неврат привязала лошадь к дереву, незаметному с дороги, повесила ей на морду торбу с овсом, чтобы животное не выдало засаду ржанием. Затем взяла свой лук и тихо опустилась рядом, хорошо спрятавшись за густыми кустами.

Какая-то гусеница проползла по ноге. Укусы, оставленные зловредным насекомым, страшно зудели. Неврат ждала. Наконец преследователь показался на дороге. Неврат вглядывалась в него сквозь листву. Как и она, он ехал на крепкой, хотя и не слишком породистой лошадке. Неврат положила стрелу на тетиву и вдруг замерла, нахмурившись.

Ни один видессианин не надел бы такую шапку — треуголку со свисающими сзади разноцветными лентами…

Смеясь, Неврат отбросила лук и поднялась во весь рост.

— Сенпат! Что ты здесь делаешь?

— Радуюсь, что нашел тебя! — ответил муж, придерживая лошадь. — Я боялся, что ты сойдешь с дороги, запутывая следы.

— Именно так я и поступила. — Улыбка исчезла с лица Неврат. — Я думала, тебя подослал Туризин. К тому же ты говорил, будто остаешься в городе.

Сенпат усмехнулся:

— Ворочаться одному в холодной постели Фос знает как долго? Такая тяжесть мне не по силам.

Неврат уперла кулаки в бедра. Ее глаза вспыхнули грозным огнем:

— Из-за такой малости ты решил рисковать своей и моей жизнью? Ты что, совсем рехнулся? Мое исчезновение должно было остаться незамеченным! Ты шел по моим следам. Кто может сказать, сколько имперцев выследили тебя?

— Ни одного. Мой командир страшно огорчился, когда я получил письмо. Меня умоляли приехать, ибо мой старший брат скончался от укуса змеи. Я попросил Артаваста написать это послание. Он написал его на васпураканском языке. Капитан Петес, к сожалению, по-васпуракански не читает.

— У тебя нет старшего брата, — заметила Неврат.

— Теперь уже нет. Бедный парень! Зато у Петеса есть письмо, где об этом написано. — Сенпат изогнул бровь. — Даже если кто-нибудь узнает правду, будет поздно.

— Ладно, — проворчала Неврат. Она не могла долго сердиться на своего мужа, особенно когда он столь упорно очаровывал ее. К тому же Сенпат прав — имперцы вряд ли сумеют разобраться во всех его васпураканских хитростях.

— И все же это было слишком рискованно, — повторила молодая женщина.

Сенпат хлопнул себя ладонью по лбу:

— И это я слышу от дамы, которая в одиночку проделала путь от Клиата до Марагхи? За последние годы мне стало известно, что одна красотка сражалась и с йездами, и с Земарком… Уж не о тебе ли речь?

Неврат надеялась, что Сенпат не заметит ее смущения. Но он все же заметил и ухмыльнулся:

— Я не собираюсь ограждать тебя от опасностей, дорогая. Но, по крайней мере, позволь разделить их с тобой. Кроме того, Скавр и мой друг тоже.

И снова Неврат задумалась над тем, что бы сказал Сенпат, знай он, что римлянин ухаживал за ней. Вероятно, посмеялся бы и сказал, что не смеет спорить со вкусом Марка. Неврат решила даже не затрагивать этой темы.

— Идем, я отвяжу лошадь. Я привязала ее в орешнике, чтобы напасть на тебя из засады.

— О, для меня это большая честь!

Под ногами шуршали сухие листья.

— Как здесь тихо и красиво, — заметил Сенпат.

— Местные жители говорили мне, что старый Крат, хозяин этого сада, не слишком жалует чужаков, когда те разгуливают по его владениям.

— Похоже, ты не слишком обеспокоила его, затевая свою замечательную засаду. — Сенпат положил руку на плечо жены. — Как ты полагаешь, этот настырный дед сможет еще хотя бы некоторое время не совать сюда свой нос?

Неврат прижалась к нему:

— Давай проверим.

* * *

— Все же не стоило тебе убивать собаку старого Крата, — сказала своему мужу Неврат на следующий день. К этому времени они уже почти добрались до Гарсавры, но Сенпат продолжал ворчать:

— Ты права, дорогая. Следовало зарубить этого старого идиота, который вылез так некстати на полянку, где мы с тобой миловались…

— Ничего, скоро мы все поправим.

— Верно. — Сенпат вглядывался в город, раскинувшийся перед ним. — Почему-то мне кажется, что Гарсавра как-то изменилась… Не находишь?

— Римляне, как обычно, занимались своим землеройным делом, — ответила Неврат.

Земляная насыпь высотой в человеческий рост, укрепленная дерном, окружала Гарсавру по всему периметру. В течение нескольких столетий город не имел крепостных стен. Но времена мира и спокойствия для западных провинций Видесса миновали.

Неврат видела двое ворот: одни обращены к северу, другие — к востоку. Видимо, точно такие же ворота располагались к югу и западу.

— Они превратили Гарсавру в один большой легионный лагерь! — воскликнула Неврат.

— А что ты ожидала от Гая Филиппа? Ничто на свете не может быть ему милее, чем старый добрый легионный лагерь, — усмехнулся Сенпат. — Интересно, заставил ли он своих римлян повалить половину городских зданий, чтобы превратить улицы в идеальные прямые дороги?

Неврат отрицательно покачала головой:

— Он не настолько расточителен. Погляди, как удачно они включили в оборонительную систему старый форт намдалени.

Неврат находила старшего центуриона чересчур однообразным в суждениях и достаточно твердолобым. Нельзя сказать, чтобы Гай Филипп ей нравился. Однако она была рада видеть его своим союзником.

Часовые у северных ворот оказались васпураканами из отряда Гагика Багратони. При виде приближающихся соотечественников их лица осветились улыбками. Однако вопросы последовали короткие и деловые. Римская дисциплина сказывалась и здесь. Наконец солдаты расступились, впуская Неврат и Сенпата в Гарсавру.

Секст Муниций обитал там, где раньше жили Скавр и Гай Филипп, — в резиденции городского губернатора. Муниций — красивый рослый парень с черными волосами и отливающими синевой выбритыми щеками — тепло приветствовал васпуракан. В том, как он держался, оставалась доля легкой неловкости. Когда васпуракане впервые оказались в легионе, Муниций был всего лишь простым солдатом; сейчас он оказался намного выше их по званию.

Узнав новости, Муниций тут же стал собранным, деловым и серьезным.

— А Гай Филипп с ним, вот как… — пробормотал он, обращаясь больше к самому себе, а затем добавил что-то по-латыни. Заметив недоумение на лицах своих собеседников, Муниций вернулся к действительности и заговорил по-видессиански: — Простите. Я сказал, что это на него очень похоже. Подождите здесь. Я пошлю за Багратони и Пакимером. Правильнее будет, если они получат новости из первых рук. Так они смогут дать мне хороший совет.

Последняя фраза уничтожила остатки сомнений Неврат касательно того, кто командует легионом в Гарсавре. Без колебаний Муниций принял на свои плечи бремя ответственности. И это делало молодого легионера очень похожим на Скавра.

Первым явился Пакимер. Почему-то это обстоятельство совершенно не удивило Неврат. Казалось, никто и ничто не могло застать Пакимера врасплох. Маленький хатриш чуял любую беду издалека и обладал прекрасным даром останавливать ее загодя.

Муниций нетерпеливо расхаживал взад-вперед в ожидании Багратони.

Накхарар по очереди обнял Сенпата и Неврат. Он знал их еще с той счастливой поры, когда все они владели поместьями у себя на родине, прежде чем вторжение йездов изгнало их из Васпуракана.

— Так, — сказал наконец Гагик, повернувшись к Муницию, — я очень рад видеть этих разбойников, что правда, то правда. Но не думаю, что ради этого ты вытащил меня из палатки. — Глубокий голос Багратони звучал уверенно; он хорошо подходил к внушительной фигуре накхарара и его суровому лицу, обрамленному густой бородой.

— Да, — ровно отозвался Муниций.

Неврат обменялась с мужем взглядом. Немногие выдерживали Багратони, когда тот начинал давить на человека одним своим присутствием.

Муниций добавил:

— Увидеть этих разбойников — одно, выслушать — совсем другое.

Неврат рассказала почти все. Сенпат иногда дополнял историю, а кроме того, поведал о том, как сумел выбраться из города. Последний эпизод вызвал у Пакимера восхищенную усмешку. Неврат заметила, как ее муж расправил плечи: похвала хитрого хатриша была похвалой выдающегося мастера интриги.

Едва рассказчики замолчали, как Багратони хватил кулаком по столу и заревел:

— Мои люди выступают немедленно! Фос, отдай мне Земарка, и я больше ни о чем тебя не попрошу, ни в этой жизни, ни в вечной!

Именно такой реакции и ожидала от Гагика Багратони Неврат. Но Муниций удивил молодую женщину. Дождавшись, пока громовой голос Багратони утихнет, командир легиона сказал васпураканину:

— Твои солдаты без моего разрешения никуда не пойдут, Гагик.

Черная краска гнева залила лицо Багратони.

— Да кто ты такой, чтобы указывать мне? Я — накхарap, повелитель Васпуракана! Я распоряжаюсь моими воинами, как мне угодно!

— Ты сейчас не в Васпуракане, — отозвался Муниций. — Ты поступил на службу к римлянам и стал командиром манипулы. Ты что, успел забыть об этом?

Неврат испугалась, что Багратони сейчас разорвет римлянина голыми руками.

— Я вижу Земарка! Больше я не вижу ничего! — отчеканил накхарар. — Как ты смеешь помешать мне убить его?

— Как? Да с помощью моих солдат, если ты вынудишь меня пойти на такое, — все так же ровно ответил Муниций. — Римлян в Гарсавре больше, чем васпуракан. Посмотри мне в лицо, Гагик. Неужели ты сомневаешься, что я сделаю это? Попробуй только не подчиниться приказам. Я очень высоко ценю твой опыт и знания, и тебе это хорошо известно. Но ты обязан повиноваться старшему по званию. И клянусь богами — я добьюсь повиновения!

Багратони внимательно посмотрел на молодого командира. Молчание растянулось на целую вечность.

— Да, ты умеешь добиваться повиновения, — задумчиво молвил васпураканин. — Хорошо. Ну, и каковы будут, в таком случае, твои приказы? — Он почти выплюнул последнее слово.

— То есть как — каковы? Идти на помощь Скавру, разумеется! — тут же сказал римлянин. Он вовсе не был так спокоен, как притворялся. Пот проступил на его лице.

— Зачем же было тогда валять дурака? Ведь мы с тобой хотим одного и того же! — воскликнул Багратони.

— Я знаю, как ты ненавидишь йездов и Земарка. Не могу винить тебя за это, Гагик. Но я хочу, чтобы ты помнил: твой отряд действует в составе легиона. Ты не имеешь права бежать сломя голову, куда тебе вздумается.

В разговор вступил Лаон Пакимер.

— Только вот любопытно: понравится ли Императору, если ты начнешь бродить там, где тебе вздумается, Муниций? Полагаю, в таком случае ты не слишком будешь отличаться от Гагика?

Неожиданно Муниций ухмыльнулся:

— Вероятно. Но в Гарсавре римских солдат, опять-таки, больше, чем имперских. Уж не знаю, что Туризин сможет тут поделать.

— Не слишком много! Разве что лопнет от злости. — Пакимер усмехнулся, скаля зубы.

— Если ты захватишь Аморион и отдашь его Туризину, возможно, он не станет сердиться, — сказала Неврат Муницию.

— Она права. — Пакимер дерзко посмотрел на Неврат. Молодая женщина подозревала, что одобрение хатриша относится скорее к ее красоте, нежели к ее образу мыслей. Однако Пакимер отнюдь не был таким дураком, чтобы приставать к чужой жене.

— Если йезды разгромят нас по дороге, нам будет безразлично, что поделает об этом Туризин, — сказал Муниций. — Но я рад, что мы хорошенько дали по зубам Явлаку, когда он устроил налет прошлой зимой. Его кланы не посмеют нас трогать.

— Оставь Явлака мне, — сказал Пакимер. — Я заплатил ему за нападение на намдалени, когда нам это потребовалось. Полагаю, немного золота поможет ему не заметить, как мы проходим через его земли.

— Это земли Империи, — поправил Муниций, нахмурившись.

— Сейчас на этих землях находится Явлак, а Империей на них, прости, и не пахнет. Неужели тебе так любо рисковать и с боями пробиваться по кишащей йездами территории? Ты потеряешь на этом Фос знает сколько времени.

Муниций прикусил губу. Неврат поняла, что Пакимер отыскал магическое слово, которое могло соблазнить командира римлян. Муниций, конечно, не желал иметь каких-либо контактов с йездами, кроме военных столкновений. Но время…

Муниций забарабанил пальцами по столу и снова забормотал что-то по-латыни. Неврат уловила знакомое слово, но всей фразы не поняла. В конце концов римлянин сказал:

— Нет. Если мы будем продвигаться достаточно быстро, Явлак не осмелится тревожить нас.

В отличие от Багратони, Пакимер по тону говорившего сразу почувствовал, что решение окончательное.

— Что ж, ты командир, тебе и решать, — сказал он, махнув рукой. Обычно этот небрежный жест изображал у хатриша салют старшему по званию. — В таком случае нет смысла терять время на пустые разговоры, не так ли? Пора в дорогу.

Он поднялся и вышел. Багратони покинул комнату минутой позже.

Муниций встал.

— Хатриш прав. Пора готовиться к выступлению.

— Можно мне спросить у тебя кое-что? — сказала Неврат. — Мне показалось, когда ты говорил по-латыни, что я слышу имя Марка… но я не разобрала всей фразы.

Римлянин слегка смутился:

— Мне следовало бы отучиться от дурной привычки разговаривать с самим собой. Тебе что, интересно? Я просто спрашивал, как поступил бы на моем месте Скавр. Мне пора идти. Неврат. Одной вещи он бы точно делать не стал. Он не стал бы терять времени даром.

* * *

Сенпат Свиодо перебирал струны лютни, управляя лошадью с помощью одних коленей. Его песня и тихий плеск Аранда — вот и вся музыка, сопровождавшая колонну легионеров на марше. Римская армия, в отличие от видессианской, обычно передвигалась молча.

Неврат была рада реке, как доброму другу. Центральное плато западных территорий совсем не походило на цветущие зеленые долины побережья. Вдали от воды палящее солнце выжигало землю, превращало верхний слой в сухую пыль.

Пение оборвалось. Назад возвращались двое хатришей из отряда конного прикрытия, который двигался впереди колонны. Между всадников Пакимера ехал какой-то незнакомый кочевник.

— Йезд, — определил Сенпат.

Йезд был облачен в обычную для кочевников одежду из вываренной кожи. В руках он держал круглый щит, выкрашенный белой краской. По сигналу Муниция буккинаторы протрубили сигнал остановки.

Йезд подъехал ближе и заговорил на ломаном видессианском:

— Что вас делать на земле великий Явлак?

— Мы идем по ней маршем. Кстати, она принадлежит не Явлаку, — ответил Муниций.

Йезд пронзил его гневным взором. В поединке взглядов этот кочевник и в сравнение не шел с Гагиком Багратони, а Муниций устоял даже перед суровым накхараром. Поэтому испепеляющие взгляды пропали втуне.

Муниций добавил:

— А если Явлак забыл об этом, то напомни ему, как он посещал Гарсавру.

— Он бросать ваши трупы в кучу, как поленья, — пригрозил йезд.

— Пусть попробует. Сперва скажи ему вот что. Сейчас я ничего против него не имею. Но если мне придется повернуться к нему лицом, то единственный кусок земли, который он получит, будет его могилой. А теперь убирайся. Мне некогда тратить время на бесполезные разговоры.

Муниций кивнул буккинаторам, и те протрубили сигнал к продолжению марша. Армия двинулась вперед. Йезду пришлось отскочить в сторону, чтобы его не втоптали в грязь. Зарычав от ярости, он поскакал прочь.

— Беда, — сказала Неврат, глядя в спину удаляющегося кочевника.

Сенпат отозвался:

— Возможно, и нет. Явлак отнюдь не глуп. Он достаточно поумнел, во всяком случае с прошлой зимы. Кроме того, ему потребуется время, чтобы собрать людей. А когда эта свора будет готова броситься на нас, мы, возможно, уже покинем пределы его территории.

Тем не менее Сенпат спрятал свою драгоценную лютню в мешок из мягкой кожи и стал осматривать лук и колчаны со стрелами.

Несмотря на дурные предчувствия, никакой беды в тот день не случилось. Возможно, одной из причин была чудовищная скорость, развиваемая легионерами. Поскольку путь пролегал вдоль реки, солдаты несли при себе лишь неприкосновенные запасы; ни тяжелых телег, ни бочек с водой, обременяющих колонну солдат, не было и в помине. Отряд, можно сказать, прыгнул вверх по течению Аранда. В конце первого дня, когда легионеры начали разбивать свой обычный — такой знакомый теперь — укрепленный лагерь. Неврат спросила Муниция:

— Как вам удается идти так быстро? Я видела конные армии, которые передвигались куда медленнее.

— Мы учимся совершать марш-броски с первого же дня, как вступаем в легион, — ответил Муниций. Несомненно, молодой командир устал. Его лицо покраснело, а голос звучал хрипло. Но было очевидно также, что Муниций способен и на большее. — Мы называем себя «мулами», знаешь. Ведь мы берем в поход полный набор инструментов, припасов, кольев для палисада и оружия. А наши васпуракане и видессиане уже достаточно долго прослужили в легионе, чтобы выдерживать такой темп.

— Если бы я держала пари, то сказала бы, что Явлак бросит своих конников туда, где мы были сегодня около полудня.

— Надеюсь, он вообще не станет атаковать. А если да… Будем надеяться, что ты права. — Муниций огляделся по сторонам. — Да нет же, идиот! — заорал он на одного из хатришей. — Купай своих проклятых лошадей вниз по течению от лагеря! Этот гребаный Аранд и без того мутен от глины! Нечего добавлять туда грязи. Ведь нам придется пить из этой треклятой реки.

Неврат была единственной женщиной в лагере. Это обстоятельство ничуть не смущало ее. Она не беспокоилась бы даже и в том случае, если бы оказалась здесь без Сенпата. С римлянами она делила немало невзгод, опасностей, походов и войн. В легионе не нашлось бы человека, который смотрел бы на нее иначе, как на свою сестру.

На следующий день они встретили несколько йездов. При виде легионеров кочевники пустились в бегство. Несколько раз они оглядывались, словно не верили своим глазам. Солдаты Видесса шагают по земле, которую йезды уже считают своей! Но йездов было пока недостаточно, чтобы завязать с римлянами бой.

В тот же день, чуть позже, арьергард хатришей галопом подскакал к основному отряду, чтобы предупредить о большой орде кочевников, приближающихся сзади.

Муниций отдал Неврат римский салют, выбросив прямо перед собой правую руку, сжатую в кулак. Она махнула в ответ шапкой.

Затрубили рога.

— Выставить каре! — крикнул Муниций.

Легионеры выполнили маневр с той четкостью и быстротой, какие достигаются лишь бесконечными часами тренировок.

— Где ты хочешь поставить нас? — спросил Муниция Лаон Пакимер.

— Впереди. Надо подавить их лучников. — Муниций внимательно осматривал местность. — И поставь несколько отрядов вон там, в ложбине. Если нам помогут боги, то йезды будут слишком заняты дракой с нами, чтобы оглядываться по сторонам. Пусть твои люди выскочат из засады в нужный момент.

Пакимер кивнул и закричал на языке хатришей. Когда он закончил отдавать распоряжения, Сенпат спросил его:

— Может, и мне пойти с тобой?

— Лучше бы твоя красавица жена предложила мне пойти с ней куда-нибудь… в засаду, — ответил Пакимер. Неврат фыркнула. После этого хатриш ответил серьезно: — Да, идем. Два хороших лука не помешают.

— Береги себя, госпожа, — обратился к Неврат один из всадников. — Если ты попадешь в беду, нам всем придется выручать тебя. О, врагам не поздоровится — за тебя мы костьми ляжем! — Он говорил полушутливым тоном, каким часто разговаривали хатриши, но Неврат видела, что на самом деле он не шутит.

— Спасибо, — отозвалась она, чувствуя одновременно и радость, и легкое раздражение. — Но с этим я как-нибудь справлюсь и сама.

Хатриш помахал ей рукой.

Йезды находились не слишком далеко от тех разведчиков, которые принесли весть об их приближении. Неврат уже видела лошадей в клубах пыли, слышала громовой стук подков.

— Вы делали это и раньше, ребята, — обратился к своим конникам Лаон Пакимер, спокойный, словно они разговаривали о покупке телеги бобов в базарный день. — Прежде чем начнете стрелять, выберите себе цель. Когда дойдет до сабель, помогайте своим товарищам.

Из пыли вынырнул штандарт клана Явлака — конский череп на длинном колу. Ближе… Ближе… Неврат натянула тетиву до самого уха и пустила стрелу. Она не стала ждать и высматривать, попала ли в цель, и уже тянулась за другой стрелой.

Вот одна лошадь споткнулась, другая дико закричала почти человеческим голосом, когда в нее попала стрела. Солдаты громко вопили, желая напугать врагов или страдая от ран. Холодок страха пробежал по коже Неврат, когда она заметила, как по лицу ее мужа стекает струйка крови.

— По щеке задело, — весело пояснил Сенпат. — Я отращу бороду чуть погуще, чтобы закрыть шрам, если тебя это беспокоит.

Сама по себе маленькая ранка была пустяком, но это напомнило Неврат о том, как легко может случиться и худшее. И как мало может сделать человек, чтобы избежать летящей в воздухе смерти!

Обмен стрелами закончился быстрее, чем это обычно бывает в степных сражениях. Похоже, Явлак хотел поскорее уничтожить врага. Конные йезды давили на хатришей; те отступали.

Причина настойчивости йездов была проста. Неврат услыхала, как Явлак вопит:

— Была грязь и снег — вы побивать нас! Один разок! Мы — мстить за все!

На лице Сенпата показалась мрачная улыбка:

— Он это что, всерьез? Мне кажется, у него кишка тонка.

Неврат не расслышала этих слов. Она яростно отбивалась от здоровенного йезда с длинными, как у обезьяны, руками. Ей удавалось держать оборону, однако достать противника саблей оказалось почти невозможно. Ухмыльнувшись, враг придвинулся ближе. Неврат увидела, что выражение его глаз стало иным. Ярость исчезла; на смену ей пришло вожделение — кочевник понял, что сражается с женщиной, и медленно облизал губы, как бы предвкушая наслаждение.

Однако едва Неврат получила возможность сразиться с ним на близком расстоянии, как ее сабля вонзилась ему в основание шеи. Неврат так и не узнала, убила ли она своего противника или же только опасно ранила его. В битве такое случается сплошь и рядом. Она едва успела отбить атаку еще одного кочевника — и тут же забыла о первом.

Давление на хатришей ослабло. Явлак бросил все свои силы на легионеров. Не веря собственным глазам, Сенпат закричал:

— Да он идиот! Он что, думает, римляне тотчас же сломаются и побегут?

— Вероятно, — отозвалась Неврат, — единственные пехотинцы, с которыми он сталкивался после Марагхи, были пастухи, что топорами и луками пытались защитить от него свои стада.

Радостное возбуждение охватило Неврат при мысли о том ударе, который сейчас обрушится на вождя кочевников. И поделом! Ее рука крепче обхватила рукоять сабли.

Сенпат был совершенно прав. У Явлака не хватало людей для того, чтобы одолеть легионеров. Несмотря на явное преимущество римлян, Явлак упорно пер вперед. Громко завывая и размахивая саблями, йезды мчались к ровной линии римских щитов. Если бы им удалось пробить брешь в несокрушимых манипулах, то численный перевес уже не имел бы значения.

Загудели рога, повторяя команду Муниция. Беспорядочные вопли йездов утонули в дружном крике римлян. Длинные тяжелые римские копья опустились, встречая несущуюся на них дикую толпу. Из задних рядов манипул взлетели дротики.

Первые ряды атакующих пришли в страшное смятение. Смертоносный град дротиков остановил их. Всадники падали на землю, раненые и убитые лошади валились под ноги атакующим. Йезды не могли прибегнуть к обычной тактике кочевников, столкнувшихся с превосходящими силами, — то есть развернуться и побежать, — поскольку их наступающие товарищи продолжали давить на них сзади.

Несколько минут продолжалась беспощадная бойня. Легионеры облепили йездов, как муравьи. Римляне привыкли сражаться с врагом, намного превосходящим их численностью, — и действовали более чем успешно. Когда же у легионеров появлялось хотя бы небольшое преимущество в силах — они были просто ужасны.

Дико закричала лошадь с подрубленными ногами. Прежде чем она упала, двое солдат набросились на всадника — по одному с каждой стороны. Он не продержался и нескольких секунд.

Еще один римлянин отбил сабельный удар краем своего большого тяжелого щита и опрокинул йезда на землю. Второй легионер тотчас пронзил упавшего мечом — доспех из вываренной кожи не слишком хорошо защищал от стали.

Правое крыло римлян прикрывала река Аранд; левое — хатриши Пакимера. А в ближнем бою даже конные не могли сравняться с дисциплинированными, хорошо обученными, превосходно вооруженными ветеранами, которыми командовал Муниций.

Сожженные поля, вырезанное население, угнанный скот, разграбленные поселения Васпуракана — все это вихрем пронеслось в воспоминаниях Неврат. Глядя на резню, учиняемую над йездами, молодая женщина чувствовала жестокую радость.

Однако пехотинцы не могут окончательно уничтожить всадников, если только те не вздумают биться до конца. Йезды начали отступать — сперва по одиночке, по двое, затем большими отрядами.

В этот момент засадный отряд хатришей вылетел из укрытия. Всадники Пакимера опустошали колчан за колчаном. Отступление Явлака превратилось в паническое бегство.

— Скачи к Муницию! — прокричал Пакимер в ухо Неврат. Она вздрогнула — в суматохе боя она не расслышала его приближения. — Узнай: хочет ли он, чтобы мы преследовали этих псов!

Ответ римлянина пришел быстро:

— Отгоните их на такое расстояние, чтобы они не сумели повторить атаку. Я хочу продолжить путь. Из-за этих беспорядков мы и так потеряли половину дня. К счастью, это и всё, что мы потеряли… — Из легионеров не был убит никто, и лишь несколько солдат получили легкие ранения. На мгновение из-под суровой маски командира, которую носил Муниций, выглянул юноша: — А ведь мы неплохо поработали! Явлак получил по заслугам. Нечего переть, не разбирая дороги.

Взгляд Неврат остановился на солдатах Багратони, которые хмуро осматривали йездов и беспощадно добивали раненых врагов.

— Ты хочешь, чтобы я поблагодарила Гагика за то, что он не сломал строй и не бросился сломя голову в атаку? Наверняка он пылал желанием отомстить йездам, и все же удержался от порыва.

— Благодарить его за то, что он выполнил приказ? — Изумление Муниция было вполне искренним. — Клянусь богами, конечно же нет!

Уже ночью, в палатке, когда Неврат пересказала Сенпату свой разговор с Муницием, молодой васпураканин заметил:

— А ведь Муниций прав.

Они лежали рядом, слишком усталые даже для объятий, но чересчур возбужденные недавним боем, чтобы сразу заснуть. Неврат отбросила со щеки прядь мокрых волос. Смыть грязь и пот было единственным удовольствием, на которое у нее еще оставались силы после того, как легионеры разбили на ночь лагерь.

— Но как он сумел добиться от Багратони полного понимания? — продолжала Неврат. — Ведь Гагик понял! И это после всего, что он выстрадал от йездов! Его ссора с Муницием в Гарсавре потеряла всякое значение. Римляне никогда не поднимут руку на солдат Гагика — особенно здесь, посреди территории, контролируемой кочевниками.

— Пожалуй, — согласился Сенпат. — Иной раз я задумываюсь: а что произошло бы, отдай Муниций подобный приказ. Хорошо, что нам не пришлось это узнать. И все же ты права — не страх перед легионерами удержал Багратони.

— Тогда что же?

— Тебе действительно интересно мое мнение? Думаю, за последние два года Багратони, сам того не заметив, превратился из накхарара в… Как они это называют? Да, в центуриона. Римская дисциплина умеет пускать глубокие корни. Я только рад, что нас с тобой она еще не зацепила.

Неврат задумалась над словами мужа. Представила себе Багратони — по-римски гладко выбритым, в шлеме с поперечным гребнем — и улыбнулась в темноте. Однако Сенпат был отчасти прав. Багратони орал на Муниция, но в конце концов повиновался ему. Тот Гагик, которого Неврат знала прежде, заставил бы Муниция выполнить свою угрозу. Он не спустил бы ни резкого тона, ни оскорбления.

Спустя некоторое время Неврат проговорила:

— Хорошо. Если римляне не наложили на нас свой отпечаток, то что мы делаем здесь, на берегу Аранда? Нам с тобой полагалось бы сидеть в столице и смирненько выполнять распоряжения Автократора!

Ответом ей был храп.

Через несколько минут Неврат тоже крепко спала.

* * *

Явлаку приходилось сражаться с римлянами и прежде, но никаких уроков из предыдущих поражений он не извлек. Вожди кочевников, рыскавших по центральному плато, ничего не знали о легионерах. Йезды оказались достаточно глупы, чтобы наброситься на сильное подразделение Муниция маленькими летучими отрядами, которые они наспех наскребли по всему плато. Несколько жестоких поражений научили их считаться с римлянами. Весть быстро пронеслась от клана к клану. Кочевники стали уступать легионерам дорогу. При их приближении йезды бежали и отгоняли свои стада.

— Впереди еще один брошенный лагерь, — доложила, вернувшись из разведки. Неврат Муницию на вечернем совете. — Судя по следам, оставлен дня два назад.

— Какая бессмыслица! — отозвался римлянин. — Если они не станут нас трогать, мы не будем терять время на их преследование. Я думал, они это уже поняли.

— Ты что, скучаешь по йездам? — пошутила Неврат.

— Ни мгновения. — И снова она увидела, как из-за личины сурового командира выглянул забавляющийся юноша. Впрочем, это длилось лишь миг. — Я не доверяю тому, чего не могу понять.

— Это в обычае кочевников, — пояснил Багратони. — Когда подходит сильный клан, слабый отходит. Теперь они станут драться друг с другом за пастбища, переходить с места на место, покрывая такие расстояния, какие нам и за год не пройти.

В голосе накхарара послышалось мрачное удовлетворение.

Лаон Пакимер принял возмущенный вид.

— Ты что же, хочешь сказать, что мои великие предки были изгнаны в Хатриш из степей? Ты что, предполагаешь, что на самом деле они не были теми могучими героями, о которых поют в наших сказаниях?

Багратони понял хатриша буквально:

— Возможно, и так.

— Означает ли это, — медленно проговорил Муниций, — что мы собираемся оттеснить йездов к Амориону?

Неврат и Сенпат обменялись встревоженными взглядами. Они даже не подумали о такой возможности. Багратони сжал свои огромные кулаки.

— Будет лучше, если мы так и поступим. Земарк и йезды стоят друг друга. Чем больше они грызутся между собой, тем легче будет нам.

— В обычных обстоятельствах я согласился бы с тобой и поблагодарил за совет, — откликнулся Муниций. — Но если боги не отступились от нас, то Скавр и Гай Филипп сейчас уже в Аморионе. В конце концов, мы ведь хотим спасти их, а не навлечь на них беду.

После этого краткого диалога повисло напряженное молчание, разрушенное Лаоном Пакимером с его даром указывать на очевидные и в то же время ускользающие от внимания мелочи.

— В любом случае — поворачивать назад уже слишком поздно. Не так ли?

* * *

На следующий день Неврат заметила всадника, следующего за легионерами вдоль Аранда. Сенпат недоуменно хмыкнул, оглянувшись через плечо.

— Этот парень совсем не похож на кочевника. Посмотри, как он сидит в седле.

Пакимеру тоже хватило беглого взгляда, чтобы согласиться с Сенпатом. Йезды — как, впрочем, и хатриши — использовали очень короткие кожаные стремена и ездили, сильно согнув колени. У незнакомого всадника была совершенно иная посадка.

— Похоже, один из этих, — подытожил Сенпат. Если незнакомец — видессианин, то он мог быть только из Амориона. Один из фанатичных последователей Земарка. Сенпат просвистел несколько тактов из васпураканской охотничьей песни и положил стрелу на тетиву лука. — Прикрой-ка меня.

Эта короткая реплика оборвала все попытки Неврат спорить с мужем.

Она двинулась за Сенпатом, держась на расстоянии полета стрелы. Сенпат коротко переговорил с чужаком. Затем васпураканин махнул рукой, показывая жене, что все в порядке. Все еще держа лук наготове. Неврат подъехала ближе. На лице Сенпата застыло удивленное выражение.

— Его зовут Арзакий Акрон. Это имперский курьер.

От Акрона исходило чувство уверенности. Этот человек знал себе цену — себе, своему поручению, своему положению в столице. Впрочем, здесь не имелось людей, на которых это произвело бы надлежащее впечатление.

Если Арзакий Акрон и удивился, заметив в патруле женщину, то никак не показал своего удивления. Он кратко произнес:

— У меня донесение для вашего командира.

— Мы доставим тебя к нему, — сказала Неврат.

Истинный видессианин, Акрон любил поговорить и просто обожал, чтобы его слушали. Он поведал патрульным множество сплетен. Рассказал о том о сем. Однако, в отличие от большинства своих соотечественников, он не стал рассказывать им ничего существенного. При этом ни одна деталь не ускользала от цепкого взора курьера, пока он ехал мимо рядов марширующих римлян.

Муниций шел впереди колонны.

— Императорский курьер! Вишь ты! — сказал он, когда Сенпат доложил ему о прибытии незнакомца.

Муниций отошел в сторону, пропуская мимо себя колонну. Он глядел на курьера с откровенной неприязнью:

— Ладно, пусть выкладывает. Что там у него?

Акрон выглядел раздраженным. Он привык к более теплым встречам. Порывшись в мешке, подвешенном к луке седла, посланник Императора вынул лист пергамента, на котором красовалась восковая печать со знаком солнца. Произнеся краткую, но цветистую речь, Акрон передал письмо Муницию.

Римлянин ошеломил курьера, вернув тому пергамент.

— Перескажи основное на словах. Не слишком-то хорошо я читаю по-видессиански.

— Разумеется, ты можешь догадаться, что… — начал было Акрон.

Муниций резко оборвал его:

— Зачем я буду о чем-то там догадываться? Вот тут передо мной стоишь ты. Ты все знаешь. Говори и убирайся.

— Что?!

На этот раз курьер не стал скрывать изумления. С представителем Императора еще никто не осмеливался разговаривать подобным тоном. Ему стоило больших усилий взять себя в руки и сломать печать на свитке.

«Его Императорское Величество, Туризин Гавр, Автократор Видессиан, — Сексту Муницию, командиру имперских войск в Гарсавре, — привет. К моему величайшему огорчению, я узнал, что ты забыл свой долг и…»

— Основное, — сказал Муниций. — У меня нет времени выслушивать чушь.

Акрону потребовалось еще несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Видессианам нелегко выражаться коротко и ясно. Наконец посланец произнес:

— Возвратись со своим отрядом в Гарсавру, и Император в милосердии своем забудет о твоем кратком дезертирстве.

— А, я так и думал. — Муниций скрестил на груди руки. — Нет.

Акрон ожидал продолжения. Поняв, что продолжения не последует, видессианин закричал:

— Откуда такая неблагодарность? Разве Империя не приняла вас, когда у вас не было даже крыши над головой? Разве Видесс не накормил вас, когда вы были голодны?

Римлянин нахмурился.

Ай да Туризин! Неврат и прежде весьма высоко ценила ум его императорского величества, но сейчас была просто восхищена. Аргумент, которым Гавр вооружил своего курьера, взывал к самому сильному чувству римского легионера — к чувству долга.

Поборов и это чувство, Муниций сказал:

— Для нас так: сперва Скавр, потом Гавр! Дары Империи мы давно уже оплатили собственной кровью. А твой повелитель отправил наших командиров на верную гибель. Ну так где же его хваленое милосердие?

Легионеры, проходившие в этот момент мимо, услышали слова Муниция и тряхнули копьями, сопроводив этот жест гневным взглядом. Следом проходил большой отряд васпуракан.

Акрон крикнул Гагику Багратони:

— Неужели ты оставишь своего господина. Императора, ради какого-то чужака-наемника?

Оказалось, что Багратони внимательно прислушивался к разговору.

— Почему бы и нет? Разве Скавр не дал нам крышу над головой, когда Земарк отнял у нас дом? Разве римляне не накормили нас, когда мы были голодны?

Глубоко посаженные глаза накхарара сияли. Лицо Акрона одеревенело. Багратони сухо кивнул Муницию и вернулся в строй.

Сенпат прошептал по-васпуракански:

— Одного Туризина явно маловато, чтобы удержать Багратони, коль скоро он решился броситься на йездов и Земарка.

— Но он сказал не это, — отозвалась Неврат на том же языке. — Он отвечал так, как это сделал бы любой римский центурион.

— Я передам ваши слова Его Императорскому Величеству, — молвил Акрон Муницию.

— Оставайся лучше с нами, — попытался уговорить его римлянин. — Тебе и так здорово повезло, что ты добрался до нас. Шансов вернуться у тебя маловато.

Курьер пожал плечами:

— Возможно. Но у меня есть обязанности. Император должен выслушать вести.

— В таком случае — прощай. — Муниций отдал салют мужеству Акрона. — Передай: я не враг ни тебе, ни Туризину.

Акрон резко повернул коня и поскакал на восток. Муниций ускорил шаги, догоняя колонну. Назад он не оборачивался.

* * *

Легионеры шли на северо-запад вдоль реки Итоми, притока Аранда. До Амориона оставалось всего три дня пути. Возбуждение и нетерпеливое ожидание охватило всех.

Неврат уже начала надеяться, что Земарк слишком занят теологическими изысками, чтобы беспокоиться о таких мелочах, как патрули и разведка. Однако она ошибалась.

К Муницию подскакал разведчик. В руках у него были шлем, сабля и лук — трофеи короткой стычки.

— Там два каких-то идиота насели на меня, — доложил он Муницию. — Одного я застрелил из лука и забрал этот хлам. Второй ублюдок удрал. Это были имперцы, не йезды.

Римский командир вздохнул.

— Лучше бы ты снял обоих. Но все равно — молодец.

В ответ на похвалу разведчик ухмыльнулся.

— Теперь наше появление уже не будет неожиданностью, — заметил Лаон Пакимер. — На твоем месте, Секст, я ожидал бы атаки уже сегодня.

— Даже Явлаку потребовалось время, чтобы собрать силы, — возразил Муниций.

— Явлаку нужны были только кровь и добыча, — сказал Багратони. — Лично я согласен с Пакимером. Проклятый лживый пес Земарк вбил в головы своих людей, что Фос заберет их прямо в рай, если они умрут по воле этого сумасшедшего фанатика.

Муниций изумленно покачал головой.

И снова молодой командир напомнил Неврат Скавра. Для Марка все религиозные распри были сущей бессмыслицей. Что касается самой Неврат, то она выросла в Васпуракане и вполне разделяла веру своего народа. Ей никогда и в голову не приходило отступиться от своих убеждений. Некоторые васпуракане, находясь в Видессе, сменили веру, желая облегчить себе восхождение по служебной лестнице. Для таких у их соотечественников находилось лишь одно определение: предатели.

— Не могу поверить, чтобы солдаты поддались такой глупости, — повторил Муниций.

Пакимер и Багратони принялись спорить с ним, но переубедить римлянина не смогли. Чем больше они кричали, тем крепче и упрямей он сжимал губы. Но Неврат знала, что правда на стороне Пакимера и Багратони.

Интересно, а какими аргументами можно было бы убедить Марка?

Поймав взгляд Муниция, Неврат сказала:

— Ну хорошо. Ты не разделяешь их веры и не понимаешь, что такое религиозная рознь. Но не позволяй этому обстоятельству ослепить тебя. Если ты чего-то не понимаешь, это еще не повод считать, будто данного явления не существует вовсе. Вспомни, что случилось с Багратони и его людьми в Аморионе!

Пакимер оказался достаточно умен для того, чтобы замолчать и дать римлянину время подумать. Попутно он толкнул Багратони, чтобы тот перестал спорить.

Наконец Муниций сказал:

— Развернем манипулы боевым порядком, однако продолжим продвижение. В таком случае мы сможем быстро занять позиции, если появится необходимость.

Отдавая приказания, Муниций отчаянно ругался — он знал, что все эти маневры неизбежно отнимут время.

Пакимер подмигнул Неврат и неожиданно проговорил на довольно чистом васпураканском языке:

— Ты нашла для него умные слова!

Неврат была ошеломлена. Она не подозревала, что Пакимер говорит на ее родном языке.

— Никому верить нельзя! — усмехнулся Сенпат.

Вскоре произошло еще одно столкновение с всадниками Земарка.

— Сколько их? — крикнул Муниций, когда хатриш подлетел к нему галопом, крича на скаку, что его преследуют.

— У меня не было времени остановиться и пересчитать их, — огрызнулся разведчик. Гневный взор Муниция пропал втуне. У легкомысленных хатришей был особый дар выводить римлян из себя.

— Занять боевые порядки! — приказал Муниций и кивнул Пакимеру. — Похоже, ты был прав. Не могли бы твои ребята немного задержать их, чтобы мы успели развернуться?

— Но поторопись с этим, — сказал Пакимер, махнув в сторону быстро накатывающего с запада облака пыли.

Легионеры произвели маневр четко и слаженно, как на параде. Казалось, эта четкость раздражала Пакимера не меньше, чем беззаботность хатришей выводила из себя Муниция.

— Вперед! Вперед! — кричал Лаон Пакимер. — Вы что, не знаете, какая великая честь — умереть за командира, который только что признался в том, что был не прав?

Затем Пакимер, сидя в седле, отвесил церемонный поклон Сенпату и Неврат. В это мгновение хатриш напоминал великого правителя.

— Не угодно ли присоединиться к балу? Танцы вот-вот начнутся!

Вокруг пели стрелы. Аморионские ополченцы оказались ненамного более организованными, чем йезды. И уж всяк уступали акритай — хорошо обученным видессианским всадникам. По сравнению с легионерами их было ничтожно мало. Однако слова «отступление» эти фанатики не ведали.

— Земарк! — кричали они. — Фос и Земарк!

Этот клич выводил из себя васпуракан. Они кричали в ответ, сопровождая имя своего врага непристойными жестами и самыми грязными ругательствами.

Даже в строю легионеров солдаты Багратони выделялись густыми черными бородами и кряжистым телосложением.

— Васпуры!.. — завыл командир аморионского отряда. Высоко подняв меч, он указал на еретиков.

Лаон Пакимер — холодный, опытный профессионал — направил конников вперед, чтобы они охватили врага полукольцом на флангах. Если люди Земарка не отступят, им грозит полное окружение.

Ни Пакимер, ни любой другой командир, имеющий мышление профессионального военного, не ожидали, что аморионцы бросятся прямо на ощетинившуюся копьями линию легионеров. Эта атака оказалась совершенно неожиданной и принесла атакующим больше удачи, чем могла бы при иных обстоятельствах.

Неврат пустила стрелу в мчащегося на нее видессианина и, к своему ужасу, промахнулась. Она низко пригнулась в седле, коснувшись гривы коня, и услышала, как сабля просвистела над ее головой. Враг промчался мимо, во все горло выкрикивая имя Земарка.

Конный заслон хатришей расступился, пропуская видессиан. Пришпорив коней, атакующие бросились прямо на Багратони. Остальной части армии для них не существовало. Все прочие были для фанатиков лишь преградой, стоящей между ревнителями веры и еретиками.

Полоса длинных римских копий почти не замедлила атаки. Заржала умирающая лошадь, падая на стоящих с копьями наперевес васпуракан. Открылась брешь, и люди Земарка рванулись туда. Они рубили и кололи ненавистных васпуракан, слепые от ярости.

Но солдаты Багратони отбивались от наседавших врагов не менее упорно. Сражение не слишком долго оставалось локальным. Римские манипулы, стоявшие слева и справа от отряда Багратони, обошли фанатиков с флангов. Позади них кольцо замкнула кавалерия хатришей.

— Вот пробка и заткнута! — крикнул Сенпат и вызывающе обратился к мчащемуся во весь опор аморионцу: — Эй ты, ублюдок! Сюда! Я тоже принц Васпуракана!

Фанатизм и отчаяние помогали противнику Сенпата уравновесить силы, поскольку юный «принц» был куда опытнее в схватке на саблях. Однако видессианин не заметил Неврат, которая натягивала лук в нескольких десятках шагов. На этот раз прицел оказался точным. Видессианин замертво свалился с седла.

— Ты что, сомневалась во мне? — спросил Сенпат.

— Я тоже кое-чему научилась от римлян. Например, не рисковать без нужды.

— Ладно, не буду спорить о непролитой крови. Особенно если эта кровь — моя. — Сенпат пришпорил лошадь. Неврат следовала за ним. Во время первой атаки она сохранила свои стрелы и теперь использовала их с убийственной точностью, поражая одну цель за другой.

Наконец фанатики сдались. Оставшиеся в живых люди Земарка попытались пробиться из кольца. Это удалось лишь десятку, прочие погибли. Жестокий кровавый бой длился не более нескольких минут.

Муниций, неуверенно ступая, приблизился к Гагику Багратони. На шлеме римского командира красовалась вмятина, в глазах у него темнело. Но сознание ни на секунду не изменяло Муницию.

— Отлично сделано, Гагик! Я хотел бы поговорить с пленными, чтобы знать, что ждет нас впереди.

Васпураканин широко развел руками.

— Пленные? Какая жалость! Похоже, ни одного не осталось. — Он смотрел на Муннция с откровенным вызовом.

— Ну и не надо. Скоро мы и так все узнаем, — сказал Муниций. Он огляделся, ища взглядом Пакимера. Как и следовало ожидать, хатриш оказался неподалеку. — Ты не мог бы отправить своих разведчиков немного подальше вперед, Лаон? Будет очень плохо, если на нас неожиданно набросится большая банда этих сумасшедших.

— Я прослежу, чтобы такого не случилось. — Голос хатриша прозвучал серьезнее, чем обычно. Жестокая схватка с полурегулярной частью Земарка ему не понравилась.

Трубы затрубили сигнал к выступлению. Армия двинулась вперед.

Сенпат закончил перевязывать небольшую ранку на шее своей лошади.

— А ведь мы даже не знаем, добрался ли Скавр до Амориона, — заметил он.

— Да, я тоже все время думаю об этом, — отозвалась Неврат. — И еще я не перестаю думать о том, что может произойти, если он попадет в руки фанатиков Земарка.

— Он не васпураканин, — напомнил ей муж.

— Да. Он не васпураканин. Об этом я как-то забыла. Но даже если он проберется в город — на что ему надеяться? — Неврат ударила каблуками лошадь. — Впрочем, как сказал Муниций: скоро мы и так всё узнаем.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НА ПУТИ В МАШИЗ

Глава шестая

Глухо ухнула катапульта. Круглый булыжник размером в две человеческие головы просвистел в воздухе и зарылся в мягкую степную почву. Ветер тут же сдул пыль, поднявшуюся при падении камня.

Виридовикс погрозил кулаком крепости, которая заграждала южный проход через Эрзерум. Она была выстроена из темных массивных камней. Нелегко будет одолеть такое укрепление. Как блохи на шкуре льва, на высоких стенах суетились люди.

— Выходите и сражайтесь, трусливые псы! — крикнул кельт.

— Это был предупредительный выстрел, — пояснил Ланкин Скилицез. — На таком близком расстоянии они перестреляли бы нас, как щенков, если бы захотели.

Пикридий Гуделин вздохнул:

— Похоже, мы с макуранцами строили слишком хорошо… в те годы, когда умели найти общий язык.

Несколько дней назад Горгид записал историю, рассказанную Гуделином в лагере. Было время — с той поры минули столетия, — когда две великие державы, Видесс и Макуран, пришли к согласию и решили не пускать степных кочевников за Эрзерум. Северные проходы по горам видессиане контролировать не могли, но Макуран выделил немалые средства на строительство укреплений. Видесс же предоставил строительству опытных архитекторов. Из Империи также поступали регулярные выплаты местным владыкам, чтобы те поддерживали крепости в боеспособном состоянии и держали там свои гарнизоны.

Сейчас Макурана больше не существовало, а денежные поступления из Империи прекратились — Видесс в последние пятьдесят лет пережил немало трудностей. Но гарнизоны Эрзерума еще сохранились. Старинные крепости охраняли горцев не хуже, чем земли, лежащие за хребтом, на юге.

— Отряд на переговоры! — приказал Ариг.

Выкрашенный белой краской щит поднялся на копье. Пробиваться с боями по одному из этих узких ущелий было бы обычным самоубийством. Других же дорог, кроме теснин, здесь, в высоких горах под шапками вечных снегов, не имелось.

Сторожевые ворота открылись. Всадник с таким же знаком мира в руках выехал навстречу армии аршаумов. Он сидел на крупной лошади.

Ариг быстро набрал группу для переговоров: он сам, Гуделин и Скилицез. Первого он взял с собой из уважения к его дипломатическому таланту, второго — за знание хаморского языка, известного всем, кто живет на границе с Пардрайей. Кроме того, с отрядом поехал Толаи и, по просьбе Гуделина, один из солдат Агафия Псоя — парень неплохо говорил по-васпуракански, а «принцы» часто имели дело со своими северо-западными соседями.

— Можно мне пойти с вами? — попросил Горгид.

— Всегда ищешь приключений? — заметил Ариг с полупрезрительной усмешкой.

Виридовикс даже не стал спрашивать разрешения. Просто поехал с остальными, делая вид, будто не замечает нахмуренных бровей Арига.

Эрзерумец махнул им рукой, приказывая остановиться на безопасном расстоянии. Он походил на васпураканина — такой же коренастый, темнокожий, с квадратным лицом и орлиным носом. Его курчавая борода была разделена на два острых клина. Позолоченная кираса, бронзовый шлем, украшенный плюмажем, шаровары из дорогого шелка — все это свидетельствовало о том, что на переговоры вышел один из командиров. Ему было около сорока лет.

Горец резко махнул рукой, как бы заранее отвечая на любую просьбу категорическим отказом.

— Назад! — сказал он на языке степняков. — Возвращайтесь! Если вы пойдете дальше, мы вас разобьем. Это говорю вам я, Вартанг, второй вождь Гуниба! Мы не глупые смерды, чтобы позволить кровожадным варварам пройти через нашу землю. Возвращайтесь в степь и благодарите судьбу за то, что мы не перебили вас всех до единого.

Ариг вспыхнул от гнева. Гуделин быстро сказал:

— Он говорит больше, чем имеет в виду. В его речах заметен отпечаток видессианского ораторского стиля, хотя и довольно слабый.

— Видессианский ораторский стиль? Погоди-ка. У меня есть идея! — Годы, проведенные в Видессе, не пропали для Арига даром, и сейчас аршаум решил воспользоваться этим. Он заговорил по-видессиански, пытаясь выражаться витиевато: — Зачем столь суровы твои речи, друг? Мы не ищем ссор с тобой и твоим народом. Мы преследуем Авшара, будь он проклят.

Вартанг поднял брови:

— Мне знаком язык, на котором ты говоришь. Но я не говорю на нем.

Казалось, только сейчас он дал себе труд рассмотреть стоящих перед ним людей. Горгид, Гуделин, Скилицез и солдат из Присты — его звали Нарба Кайс — могли в своих мехах и коже сойти за хаморов, хотя и несколько своеобразных. Но только не Ариг и Толаи. Что касается Виридовикса, то его длинные густые усы, рыжие волосы, выбивающиеся из-под меховой шапки, и бледная кожа, усыпанная веснушками, оказались для эрзерумца и вовсе в диковину. В какой-то миг суровый военачальник дал волю удивлению.

— Да кто вы такие? — вырвалось у него.

Гуделин тронул за плечо Нарбу Кайса, который выехал вперед на несколько шагов.

— Убедись сперва, что он тебя понимает, — проговорил чиновник.

Услышав из уст Нарбы васпураканскую речь, Вартанг снова удивился, хотя на этот раз сумел скрыть свои чувства и ограничиться величественным кивком.

Горгид видел, как Гуделин на ходу составляет речь по всем правилам пышной видессианской риторики.

— Скажи ему, Кайс, что я и Скилицез — посланники великого Автократора Видессиан! Поведай, откуда явились сюда аршаумы. Скажи, что этот долгий, многотрудный путь они прошли нашими союзниками в великой войне против кровожадного Йезда. Чего мы просим у благородного военачальника? Лишь одного — безопасного прохода через Эрзерум, дабы атаковать там йездов, на их собственной территории. Так. Теперь передай ему наши верительные грамоты, если он их примет.

Чиновник протянул сопроводительное письмо, которое выдал ему Туризин, — немного потертое после долгого путешествия, но все еще сохранившее великолепные росчерки золотых и красных чернил и оттиск печати с изображением солнца на небесно-голубом воске. Скилицез тоже вынул из-за пазухи свое письмо.

Держа по пергаменту в каждой руке, так что исключалось всякое использование оружия, Нарба подал документы Вартангу. Тот сделал вид, что изучает письма. Если горец не говорил по-видессиански, то уж читать на этом языке он всяко не умел. Однако он не мог не узнать печатей Автократора Видессиан. Немного нашлось бы в мире людей, которые не узнали бы их.

С суровым видом эрзерумец вернул верительные грамоты и заговорил снова — на этот раз на гортанном васпураканском языке. Нарба Кайс переводил:

— Даже здесь, далеко на севере, говорит он, знают о Йезде и о том, что оттуда никогда не придет добра. Они еще ни разу не позволяли армиям кочевников проходить через их крепости, однако он передаст ваши слова владыке Гуниба.

— Передай, что мы благодарим его, — сказал Ариг и поклонился, сидя в седле.

Виридовикс наблюдал за своим другом с удивлением и восхищением. В Видессе аршаум был игроком и гулякой; теперь он овладевал искусством быть правителем.

Вартанг ответил Аригу столь же вежливо и отвернул коня, желая вернуться в крепость.

Не успел Вартанг отъехать далеко, как к нему подскакал Толаи. Вартанг стремительно схватился за оружие, но, бросив беглый взгляд на шамана, остановился.

Коснувшись рукой плеча горца, шаман проговорил на ломаном хаморском, которому научился у Батбайяна:

— Нет — воевать. Нет — больно тебе! Только идти ворота — это всё. Клятва!

Его неправильная, но искренняя речь, похоже, произвела на Вартанга куда больший эффект, нежели верительные грамоты Туризина. Горгид увидел, как покраснело толстое лицо самоуверенного чиновника, когда горец отсалютовал Толаи, приложив кулаки ко лбу, а затем крепко сжал руки шамана. Сторожевые ворота распахнулись, впуская Вартанга.

— А теперь что? — спросил Горгид.

— Ждать, — отозвался Ариг.

Горгид и видессиане нетерпеливо переминались с ноги на ногу, но Ариг, невозмутимый, как всякий кочевник, казалось, был готов ждать хоть целый день, если понадобится.

Через некоторое время ворота крепости Гуниб слегка приоткрылись.

— Они доверяют нам. По крайней мере некоторые из них, — сказал Ариг. — Теперь мы можем поговорить о деле.

В окружении солдат в чешуйчатых кольчугах, вооруженных копьями, из крепости вышли Вартанг и второй, более пожилой военачальник, одетый и вооруженный еще богаче. Во всей фигуре этого немолодого человека с суровыми глазами воина на морщинистом лице чувствовалась большая сила.

Оглядев вновь прибывших с придирчивостью, сделавшей бы честь и Гаю Филиппу, он произнес;

— Меня называют Грашвил, повелитель Гуниба. Попробуйте убедить меня в том, что я должен пропустить вас через крепость!

Голос прозвучал сухо; тяжелое лицо с чертами, будто высеченными из камня, казалось непроницаемым. Послы еще раз сообщили ему то, что уже рассказывали Вартангу, однако на этот раз передали куда больше подробностей и деталей.

Несколько раз Грашвил прерывал рассказ вопросами. Его осведомленность о делах Пардрайи была достаточно глубокой, но не всегда точной. Так, он знал о взлете Варатеша на вершины власти и о магической помощи Авшара, однако полагал, что Авшар происходил из народа хаморов.

Когда Ариг описал внешность князя-колдуна и добавил, что тот бежал на юг, Грашвил ударил себя кулаком по колену:

— Позавчера человек, похожий на того, кого ты описывал, проходил через крепость. Он утверждал, что является купцом, что за ним гонятся степные бандиты. Этот человек был без спутников; он явно не принадлежал ни к одному из хаморских племен, поэтому у нас не возникло причин сомневаться в его словах.

Внезапно весь отряд Арига взорвался криками. Авшар все-таки ускользнул от них! Должно быть, у него наготове оказалась какая-то магия, если он сумел гнать жеребца день и ночь без остановки! Выносливость черного коня превосходила всякое воображение. Авшар уходил от аршаумов все дальше и дальше, не ведая устали, чего не скажешь об отряде Арига. А сильная гроза замела следы колдуна.

— Чего ты ждешь? — крикнул Виридовикс Грашвилу. — Прикажи своим людям пойти с нами! Схватим подлого пса! Неужто ты так и будешь сложа руки сидеть в этой дыре посреди пустыни?

Кельт уже хотел спрыгнуть с лошади и вытрясти душу из глупого вождя, который ничего не понимает.

Губы Грашвила дрогнули в улыбке, словно его забавляла несдержанность чужеземца.

— Возможно, я так и поступлю. — Он повернулся к Аригу. — Ты просишь меня взвалить на плечи тяжкий груз ответственности. Какие гарантии ты можешь мне дать? Почему я должен поверить, что твоя армия не станет грабить наши богатые долины, едва ты окажешься за пределами крепости? Может, ты оставишь в Гунибе заложников, чтобы обезопасить нас от твоего предательства?

— Гарантии? — тут же отозвался Ариг. — Я готов дать клятву твоего народа или любую другую, какая тебе подойдет. Поклоняешься ли ты Фосу, как видессиане? Он, похоже, совсем неплохой бог — для крестьян, конечно.

В устах аршаума эта была высшая похвала чужому божеству, хотя глубоко верующего Скилицеза передернуло.

Грашвил отрицательно качнул головой. При этом движении вьющиеся серебристые волосы взметнулись под золотым шлемом.

— Имперские жрецы в голубых плащах болтают много и красиво — чего не отнимешь, того не отнимешь. Но мой народ предпочитает наших старых богов неба, земли, камней и рек. Я и сам — старый упрямый человек. Наши боги забавляют меня. — В его тоне звучала легкая насмешка над собой, но весь горделивый облик вождя свидетельствовал о том, что он знает себе цену, и люди недаром разделяют его мнения.

— В таком случае — отлично! — сказал Ариг. Он заговорил деловито и сурово, от дипломатической любезности и «видессианского ораторского стиля» не осталось и следа. — Оставить тебе заложников, говоришь? Я бы хотел в таком случае ответных гарантий в том, что никто из моих людей не пострадает. Если же хотя бы один из них погибнет из-за предательства, пусть дух эрзерумца последует за ним в загробный мир, и будет ему там рабом.

— Клянусь Тахандом, Повелителем Громов! Так и будет! — Грашвил внезапно принял какое-то трудное решение. — Я оставлю в крепости лишь небольшой гарнизон. Остальные мои воины и я сам — мы отправляемся с вами. Хаморы сейчас в большом смятении, так что дорога в этом году будет безопасной. Кроме того, — добавил Грашвил, бросив на Арига хитрый взгляд, — сторожевые псы помогут вернее сдержать все твои красивые обещания.

— Не сомневаюсь, — ответил Ариг столь прямо, что Горгид удивленно воззрился на него. — Но тебе придется не отставать от нас. Знаешь ли, мы идем довольно скорым шагом.

Грашвил усмехнулся.

— Ты хорошо знаешь степь. Поверь, что в горах я справлюсь получше твоего. Мои люди будут следовать за твоими неотступно, как чертополох, виснущий на хвостах ваших лошадей. — Он тронул лошадь и приблизился к Аригу. — Договорились?

— Договорились. Я хочу принести клятву.

— Будет лучше, если мы принесем ее ночью.

Грашвил повернул голову, чтобы отдать распоряжение Вартангу, но тот уже мчался по направлению к Гунибу, размахивая руками в знак того, что переговоры закончились миром. Грашвил громко рассмеялся, глядя на Вартанга:

— Моя дочь сделала неплохой выбор!

Остаток дня аршаумы и солдаты гарнизона провели у стен крепости, внимательно наблюдая друг за другом. Ни один из кочевников не был приглашен в саму крепость. Ариг был оскорблен этим. Гуделин пытался развеять дурное настроение аршаума:

— Он нарушил вековые обычаи, вообще согласившись иметь с нами дело. Будь справедлив к нему!

Немолодой жрец с длинной густой бородой, спускавшейся ниже пояса, явился, чтобы сообщить Толаи подробности обряда клятвы верности. Переводить всё это пришлось Скилицезу. Религиозный видессианин, вынужденный помогать двум язычникам-шаманам, чувствовал себя явно не в своей тарелке.

Выслушав эрзерумца, Толаи задумчиво кивнул:

— Сильный ритуал.

Когда стемнело, жрец — его звали Тазмак — запалил два ряда костров. Пламя пылало справа и слева, создав узкий коридор длиной приблизительно в десять метров.

— Нам придется пройти сквозь огонь? — заинтересовался Виридовикс. Он уже слышал от Горгида о ритуале в стане аршаумов, но самого обряда не видел.

— Нет, у них другой обычай, — отозвался Гуделин.

Тазмак, облаченный в полосатый халат, подвел к кострам собаку. Толаи в маске демона и бахромчатой одежде присоединился к жрецу. Оба шамана начали произносить заклинания или молитвы — каждый на своем языке. Обращаясь к своим соотечественникам, Толаи сказал так:

— Это животное будет служить символом нашего договора.

Ничто не заставило бы обычную собаку пройти между узких языков пламени, рвущихся к небу, но сейчас, повинуясь магии Тазмака, она покорно шла среди костров.

— Как собака переборола страх перед огнем, так пусть дружба между нами переборет все препоны, — произнес Толаи.

Тазмак вторил Толаи на своем языке — для эрзерумцев.

В конце пылающего коридора стоял рослый мускулистый горец, обнаженный по пояс. Он опирался на большой топор, похожий на халогайский. Когда собака появилась перед ним, горец взмахнул топором и перерубил животное пополам. Сверкнула и погасла сталь. Эрзерумцы разразились громкими криками, радуясь доброму знаку.

— Пусть та же участь постигнет любого, кто предаст наш договор! — выкрикнул Толаи, вызвав у аршаумов одобрительные возгласы.

Перекрывая гул голосов, Грашвил прокричал на хаморском языке:

— Выступаем завтра!

Не все аршаумы знали на этом языке хотя бы слово, но смысл сказанного был им понятен.

— Жутковатый символизм, — заметил Гуделин, указывая на принесенного в жертву пса.

— И это всё, что ты можешь сказать? — осведомился Горгид. — Впрочем, лучше и не пытаться выяснить, какая участь ожидает предателей. Слишком уж хорошо помнится, что случилось с Боргазом.

— О-ох, — в ужасе простонал чиновник и нежно погладил себя по брюшку, как бы желая удостовериться в том, что лезвие магического топора еще не разрубило его.

* * *

Воздух дрожал в жарком мареве. Внизу расстилалась долина — еще одна на пути большой армии. Виридовикс с подозрением вглядывался в открывшийся ему пейзаж.

— Любопытно! Что же ожидает нас здесь?

— Что-то совершенно не похожее на все, что мы видели прежде, — уверенно ответил Горгид.

При первом же появлении разведчиков-аршаумов пастухи стали перегонять стада в горы, а крестьяне бросились к укрепленным замкам, принадлежащим местной знати. Вооруженные всадники собрались в отряды, готовые, если потребуется, дать отпор.

Виридовикс фыркнул, глядя на грека:

— А, ты у нас теперь Великий Друид! Только твои предсказания совсем не похожи на предсказания! Что тебе стоило сказать — «здесь мы увидим то же, что и везде»?

— Я думал, здесь ты чувствуешь себя как дома, — отозвался грек. — Эта земля еще противоречивее твоего вертлявого нрава!

Ариг заметил:

— Я ничего не понимаю. Кочуя, мы покрываем расстояния, в тысячу раз большие, чем те, которые занимает эта дурацкая куча камней. Но все наши кланы составляют один народ — аршаумов.

Ариг выглядел усталым. К армии присоединилось несколько отрядов горцев. Кагану досталась неблагодарная работа — следить, чтобы эти вспыльчивые, разноречивые, непонятные люди не вцепились друг другу в глотку. Горцы разговаривали на пяти различных языках, исповедовали четыре религии, причем каждая решительно отвергала остальные три и подчеркивала собственное превосходство.

— Как ты прав, дорогой Ариг! — поддержал его Виридовикс. — В моей родной Галлии есть такое племя — аллоброги, они обитают на юго-западном направлении от моих лексовиев. Довольно паршивое стадо кельтов. Но все же кельтов! А здесь один горец не понимает другого, если они сидят на разных холмах на расстоянии чуть больше плевка.

— Мы, видессиане, считаем, — вмешался Ланкин Скилицез, — что это Скотос смешал языки Эрзерума, когда местные жители отказались от истинной веры и не узрели величия Фоса.

— Какой смысл топить себя в предрассудках и туманить голову заблуждениями? — разъярился Горгид. — Для всего, и этого в том числе, имеются вполне разумные объяснения! Можно назвать вполне естественные причины… — Увидев, что Скилицез готов взорваться, грек добавил: — Ну хорошо, ты говоришь, в Эрзеруме потрудился Скотос. И как вмешательство Скотоса объясняет, например, то обстоятельство, что жители Меша — такие же ортодоксы, как и ты? Они понимают древний язык литургии Фоса, но ни слова не говорят на современном видессианском. И даже Грашвил не разбирает их диалекта.

Офицер в замешательстве подергал себя за бороду. Он явно не привык спорить с фактами, когда речь заходила об ортодоксальной видессианской вере.

Наконец Скилицез сказал:

— Ну хорошо, хорошо. Так что это за знаменитая «естественная причина», с которой ты так носишься?

— Во-первых, местность. — Грек загнул один палец. — Расстояния ничего не значат. Шаумкиил и Галлия — равнинные страны, там нет гор. Люди и идеи передвигаются свободно, поэтому ничего удивительного, что разные племена так сходны между собой. Эрзерум разрезан на узкие долины, отделенные друг от друга почти непроходимыми горами. Каждая долина — это отдельный мир, это бастион, это крепость! Ни одно племя не может даже мечтать о том, чтобы захватить власть над всей страной. Поэтому ни один язык, ни один обычай не стал общим для всех.

Горгид сделал паузу, чтобы отхлебнуть вина. Вина Эрзерума не были такими тонкими и выдержанными, как в столице, однако все же лучше, чем кумыс.

По дну долины, вдоль журчащего речного потока, двигался кавалерийский отряд, готовясь занять позиции на обоих берегах. Над головами всадников развевались яркие флаги.

Горгид отложил бурдюк с вином — он предпочитал добрый спор хорошей выпивке.

— Вторая причина такой пестроты… Ха! Очень просто. Эрзерум — это мусорная свалка истории. Каждое племя, побежденное Макураном, Видессом, Васпураканом, Пардрайей, искало убежища здесь. И довольно многие осели в горах. Это относится, например, к шоргали, бежавшим от хаморов, когда те — один Фос знает сколько столетий назад — вошли в Пардрайю. Только так им удалось уцелеть.

— Нет, вы только подумайте, какой он у нас умный? — сияя, сказал Виридовикс. — Он сунул свой любопытный нос в грязную лужу и сделал ее чистой, как утреннее небо. Лично я ни за что бы не догадался!

— Чистой? — фыркнул Скилицез. — Мутной, ты хочешь сказать! Ну-ка объясни мне, теоретик, почему меши ортодоксальны в вере? Ты растолковал нам, как они оказались здесь. Но если следовать твоим предположениям, они должны были воспринять веру от еретиков-васпуракан!

— Интересный вопрос, — признал грек. Поразмыслив немного, он медленно произнес: — Я бы сказал, они ортодоксальны именно по той же причине, почему васпуракане не ортодоксальны.

— Ты опять говоришь парадоксами! — вскричал Скилицез.

— А эти греки для того и созданы, чтобы ходить кругами, — заявил Виридовикс.

— Да провалиться вам обоим к воронам, — рассердился грек. — Лучше выслушайте до конца. Здесь нет никакого парадокса. Васпураканам по душе была религия Видесса, но они боялись, чтобы влияние Империи не распространилось на их маленькую страну — через жрецов Фоса. Поэтому «принцы» так твердо держатся своего учения. Они чтут Фоса и вместе с тем держатся от Империи на расстоянии. Однако для меши Васпуракан был тем, чем для самого Васпуракана был Видесс. Привлекательные идеи, одновременно с тем таящие угрозу потери политической независимости. Поэтому меши остановились на ортодоксальной ветви учения Фоса. А Видесс был слишком далеко, чтобы представлять угрозу.

Судя по гримасе, которую скорчил Скилицез, ему нелегко было переварить все эти доводы. Однако Гуделин, до этого мгновения сохранявший полное спокойствие, заявил:

— Мне нравится твоя мысль. Она многое объясняет. В частности, почему хатриши и намдалени до сих пор привязаны к своим глупым ересям…

— А ведь и верно! — воскликнул Горгид. — Об этом я почему-то не подумал. Что ж, хорошая теория тем и хороша, что объясняет сразу много фактов. — Он призадумался, а потом махнул рукой, показывая на пестрые отряды союзников аршаумов. — Эрзерум сам по себе — богатейшая кладовая разнообразных случаев.

— Красиво болтаешь, — сказал Ариг. — Лично я просто рад тому, что горцы едины в ненависти к Йезду.

— Ты совершенно прав, — согласился Скилицез.

Йезды предавали огню и мечу не только Васпуракан и Видесс. Почти столько же мародеров пробивалось на север, в эрзерумские долины. Поэтому местные жители, обычно не жаловавшие чужаков, с радостью приветствовали любых врагов Йезда. Это было единственным, что помогало Аригу командовать столь пестрым сборищем. Месть общему врагу казалась слишком заманчивой, чтобы размениваться на мелкие усобицы.

Аршаум подозвал к себе гонца:

— Пусть подойдет… как его? Хамрез из Какули. Послушаем, что он скажет об этих всадниках, которые уже готовы вспороть нам брюхо.

Отряды армии аршаумов все еще двигались вниз по течению. Сквозь поднятую лошадьми пыль сверкали наконечники копий.

Племя Хамреза обитало всего в двух днях пути отсюда к северу. Вождь был худощавым человеком мрачного вида с огромными, могучими ручищами. На нем красовались бронзовый шлем с кольчужной сеткой, закрывающей лицо и шею, и длинная, до колен, куртка из плотной кожи с нашитыми костяными пластинками. Хамрез поклонялся Четырем Пророкам Макурана. Несколько строк из их Писания были вытатуированы у него на лбу.

Ариг спросил Хамреза о местных воинах. Мрачное лицо вождя вытянулось, он нахмурил лоб, и одна из строк татуировки почти исчезла в морщинах.

— Они из Братства. Так они зовутся здесь. Не трусы, должен признать. Я видел их в бою. А соседи их называют… — Он произнес какое-то слово на своем гортанном языке и присовокупил к нему грязный жест.

Ариг с ухмылкой повторил:

— Ублажители злого духа. Я слыхивал подобное выражение. А что оно означает?

— Что означает, то и означает, — ответил Хамрез. Он выглядел оскорбленным. — Я не говорю на их языке. Скоро сам все узнаешь, — заключил он таинственно и ускакал.

Ариг переглянулся со своими старейшинами. Те один за другим пожимали плечами.

— Можешь спросить еще кого-нибудь, — предложил Гуделин.

— Зачем терять время? Я скоро сам их увижу, — ответил аршаум. И повысив голос, окликнул солдата: — Нарба, поедешь с нами! Чем дальше на юг, тем чаще мы будем встречать людей, говорящих по-васпуракански.

Подняв на копье белый щит, всадники поскакали к реке. Горцы проводили парламентеров насмешливыми свистками, шипеньем и улюлюканьем.

Виридовикс озадаченно подергал себя за рыжий ус:

— Странно эти эрзерумцы относятся к ребятам из Братства! Можно подумать, они — отъявленные бандиты. Однако поглядеть на их выправку и вооружение — похоже, они стоят половины нашей армии.

Воины, ожидавшие на противоположном берегу небольшой горной речки, и вправду выглядели дисциплинированными. Они сидели на хороших конях, их доспехи — шлемы с плюмажем, кольчуги, плотные кожаные куртки и бронзовые поножи — выглядели весьма внушительно. Вооружены они были копьями и луками.

Разведчики-аршаумы, не желая, чтобы из-за какой-нибудь оплошности случайно был развязан военный конфликт с горцами, держались от реки на почтительном расстоянии.

Несколько эрзерумцев из Братства наложили стрелы на тетивы и выехали вперед, приблизившись к берегу реки.

Завидев отряд аршаумов, высланный на переговоры чернобородый гигант в оранжевой куртке кивнул молодому воину в такой же оранжевой куртке, стоявшему рядом, и тот поднес к губам костяной рог. Прозвучало несколько звонких сигналов. Всадники замерли в ожидании.

Виридовикс внимательно оглядел их строй.

— Смотрите-ка! Они тут все будто разбиты попарно, и каждая пара носит свой цвет.

В правоте Виридовикса нетрудно было убедиться. Достаточно было бегло оглядеть ряды воинов Братства, чтобы увидеть напарников, одетых в зеленое, фиолетовое, красное, коричневое, синее.

— Странно, — молвил Гуделин. Чужие, не сходные с видессианскими, обычаи всегда вызывали у него неприязнь. — Любопытно. Что бы все это значило?

Краска бросилась в лицо Горгида. Сперва его окатило волной жара, затем по спине прошла ледяная дрожь. Внезапно он понял смысл слов Хамреза.

До этого времени жизнь грека протекала если и не слишком счастливо, то, во всяком случае, без излишних осложнений. Если догадка верна, то скоро они получат ее подтверждение.

Впрочем, у Горгида было не слишком много времени для раздумий. Тряхнув головой, чернобородый великан в оранжевой куртке пришпорил лошадь и двинулся к берегу. Река оказалась совсем неглубокой — коню по брюхо. Не колеблясь ни мгновения, его товарищ с рогом у пояса последовал за ним. Тревожные крики пронеслись вдоль строя воинов, но великан успокоил их взмахом руки.

Рослый горец на крупной лошади буквально навис над щуплым Аригом. Но аршаум, чувствуя за спиной сильную армию, выдержал пронзительный взгляд эрзерумца с царственной надменностью. Наконец горец одобрительно хмыкнул и проговорил что-то на своем языке. Ариг покачал головой.

— Видесс? — спросил аршаум.

— Нет, — ответил чернобородый; похоже, это было единственное известное ему слово на языке Империи. Он попытался заговорить на васпураканском. Нарба Кайс перевел:

— Все как обычно: он хочет знать, кто мы такие и что, во имя Зла, делаем здесь.

— В таком случае они, должно быть, поклоняются Четырем Пророкам? — сказал Скилицез, узнав типичное выражение приверженцев этой веры.

— Во имя Зла и есть! Тут он попал в точку. Во имя Авшара, если выражаться точнее, — сказал Виридовикс.

Ариг начал рассказывать. Когда он произнес «Йезд», оба воина злобно заворчали. Младший потянулся за шипастой булавой, висящей у него на поясе. Крепости, запиравшие ущелья и проходы в горах, — Гуниб и другие — не допускали в Эрзерум кочевников. Единственные степняки, проникавшие сюда, были бандами йездов с юга. Поначалу горцы решили, что Ариг из их числа, но, узнав от Нарбы Кайса о своей ошибке, засмеялись.

— Мы просим пропустить нас через горы и снабдить провиантом и фуражом, — сказал Ариг. — В моем отряде есть теперь и эрзерумцы. Мы не грабим местных жителей. Полные мешки добычи мы набьем южнее — в Машизе!

Чернобородый резко обернулся, оглядел армию Арига, отметил в ее рядах горцев.

— Мне плевать на них! — громко сказал он и тут же признал: — Хотя они служат доказательством правоты твоих слов.

Но Ариг видел, о чем тот думает: жадный блеск в глазах выдавал мечты о добыче, которую горец хотел бы захватить в долине. Затем чернобородый взял себя в руки, словно очнулся от сладкого сна.

— Вы назвали себя. Теперь мой черед. Меня зовут Килеу, вождь Клятвенного Братства ирмидо. А это Атрокло, мой… — Он произнес какое-то слово на своем языке.

Атрокло, судя по юному лицу и коротенькой курчавой бородке, было не более двадцати лет. Услышав свое имя, он улыбнулся вождю. Горгид знал такие улыбки. Он оставил их в своей маленькой провинциальной Элладе, когда поехал искать счастья в Рим — казалось, вечность назад. Нет, отныне жизнь его уже не будет такой, как прежде.

Килеу засмеялся в бороду. У него было суровое, но открытое лицо — хорошее лицо для вождя.

— Так вы решили врезать йездам? Мне это нравится!

В разговор вмешался Атрокло. У него оказался звонкий, высокий голос. Он что-то спросил вождя. Тот махнул рукой, как бы позволяя ему говорить.

Атрокло произнес на ломаном васпураканском:

— Колдун — ты говорил. Он прошел здесь. Я так думаю.

Все взгляды, как магнитом, притянулись к молодому воину. Атрокло слегка покраснел, смущенный всеобщим вниманием. Впрочем, румянец был почти незаметен на смуглой коже.

— Четыре дня назад. В поле черный жеребец. Мертвый. Не знали, почему мертвый. Хорошая лошадь когда-то — я думаю. Использовали больше смерти… до смерти! Никогда нет животное так изможденное! Как скелет с кожей. Одно копыто без подковы — стерто до крови. Я подумал: так жестоко замучить лошадь в смерть! Я думаю теперь: отчаяние или магия. Никто не хочет даже тронуть эту мертвую лошадь. Следующий день — князь Аболо обнаружить: два лучших коня исчезнуть. Кто был вор? Нет знания.

— Авшар! — воскликнули друзья Арига в один голос.

— Четыре дня назад, — горько проговорил вождь аршаумов. — Мы потеряли еще два дня. Авшар постоянно опережает нас. Эти эрзерумцы тяжкой обузой висят у нас на шее и замедляют наше передвижение.

Килеу не сводил с аршаума пристального взгляда. Жесты очень много говорили внимательному наблюдателю, даже если он не понимал языка. Кратко переговорив с Атрокло, вождь ирмидо вновь вернулся к васпураканскому языку.

— Я начинаю верить вам, — сказал он, взглянув Аригу прямо в лицо. — Мы тоже пострадали от шакалов Юга! Так случалось не один раз. Ответь мне на один вопрос. Ты не откажешься принять к себе Клятвенное Братство? Полагаю, наши прекрасные соседи, — добавил вождь, и в его густом басе прозвучала ирония, — уж как-нибудь стерпят наше присутствие.

— Почему бы и нет? Один эрзерумец задержит нас с тем же успехом, как и тысяча. А воины у тебя в отряде, кажется, неплохие. Хамрез из Какули говорил, будто вы отнюдь не робки в бою.

— Помимо иного прочего, — добавил Атрокло и рассмеялся.

— Вот вам еще один довод, — сказал Скилицез, обращаясь к Килеу, — аршаумы превосходят вас численностью в три раза.

— Что есть, то есть, — признал Килеу, разводя руками. — Выбора у меня, похоже, нет. Вас не в три, а в десять раз больше, чем нас. Нам вряд ли удалось бы задержать вас, не пропустив через наши земли. — Его лицо помрачнело. — Что ж! Я прыгну на спину белого леопарда, схвачу его за уши и стану молиться Четырем, чтобы добрые боги отвели беду от моего стада.

Атрокло снова затрубил в рог. Горгид видел, как на виске юноши пульсирует жилка. На этот раз прозвучал совершенно другой сигнал — вероятно, мирный. Клятвенное Братство перестроилось в походную колонну.

— Если ты предашь нас, клянусь: тебе придется ответить за это! — сказал Килеу Аригу. — Передай это Хамрезу и его дружкам. Пусть их больше, чем нас, — я заставлю его заплатить.

— Нет, — отозвался Ариг, — если они предадут тебя, то я сам спрошу с них за это.

— Хорошо сказано, вождь! — воскликнул Килеу, когда Нарба перевел ему слова аршаума. — Слушай. Нынче ночью я приглашаю тебя к себе на пир. Приходи со своими друзьями. Пригласи от моего имени также эрзерумцев, которые следуют за твоей армией. — В голосе вождя послышались веселые нотки. — Скажи им: в моем замке будут развлечения на любой вкус, не только на наш собственный.

— Я приду на пир, но сяду не в замке, а за его стенами, — ответил Ариг.

Ему не нужны были предостерегающие взгляды Скилицеза, чтобы насторожиться при виде невысокого, но очень прочного замка, на который показывал ему вождь ирмидо.

Атрокло проговорил что-то гневным тоном, но Килеу оборвал его.

— Не осуждаю тебя за осторожность, — сказал Килеу Аригу. — Лио — доброе укрепление. Я мог бы отсиживаться здесь десять лет, задумай я что-нибудь подлое. Что ж! Ты прав. Пусть пир развернется под стенами на закате. Твои людям лучше разбить лагерь прямо здесь, у воды. Это создаст должное расстояние между мной и тобой.

Килеу выдержал паузу, пристально наблюдая за Аригом. По реакции кочевника горец пытался оценить искренность всех высказанных прежде слов. Но Ариг сказал кратко:

— Итак, прощай до заката.

Он отвернул лошадь, оставив Килеу размышлять над этим лаконичным ответом.

Ариг передал приглашение ирмидо другим эрзерумцам. Хамрез, который относился к Братству хоть и неприязненно, но с уважением, согласился провести с ними ночь. Грашвил также ответил согласием, добавив, что не знает об ирмидо ничего — ни хорошего, ни дурного.

Другие вожди решительно сказали «нет»; на их лицах появилось выражение ужаса и отвращения. Один из них, Эроми из племени редах, ушел сам и забрал с собой сотню своих воинов, едва заслышал о том, что ирмидо решили присоединиться к армии аршаумов.

— Попутного ветра в спину, — сказал Скилицез. — Обойдемся и без них. Мы приобретем больше, чем потеряем, если эти воры уберутся отсюда.

На стенах замка Лио все еще стояли воины, но надо рвом с водой опустился подвесной мост. С внешней стороны рва уже устанавливали столы и скамьи. Суетились воины и слуги. Внутри крепости дымились костры — там жарилось мясо. Свежий ветерок доносил запах готовящихся блюд.

Ноздри Виридовикса непроизвольно расширялись, улавливая заманчивые ароматы, и кельт с довольной ухмылкой поглаживал себя по животу. Но приятные ожидания не мешали ему внимательно рассматривать ирмидо, пока он вместе с остальными гостями во главе с Аригом ехал мимо пшеничных полей. Кельт остался весьма доволен увиденным.

— Если бы они замышляли недоброе, — сказал он, привязывая лошадь к дереву, — они не стали бы смешивать нас со своими людьми. Останься мы в одном отряде, лучники со стен легко перестреляли бы нас. Это нетрудно сделать даже при таком бледном свете. А сейчас, вздумай они осыпать нас стрелами, им пришлось бы наделать дырок в головах своих вождей. Думаю, за это их никто бы не поблагодарил.

— Точно, — заметил Горгид. Грек снял пылинку со своей расшитой орнаментами туники, от души надеясь, что жирное пятно на штанах останется незамеченным. В этот вечер Горгид облачился в видессианскую одежду; меньше всего ему хотелось, чтобы ирмидо приняли его за степняка.

Килеу и Атрокло одновременно поднялись со скамьи и поклонились приблизившимся аршаумам, показывая им, где они могут сесть.

Виридовикса засунули между толстым ирмидо, который был на несколько лет старше кельта, и худощавым — тот был чуть моложе его. Один немного говорил на хаморском языке; другой не понимал ни слова. Со сдержанным любопытством воины Братства поглядывали на необычного гостя. Однако, обнаружив, что тот совершенно не понимает их языка, вернулись к своему основному занятию — выпивке.

Виридовикс поднял оловянную кружку, чтобы служанка наполнила ее вином. Когда девушка отошла, покачивая бедрами, Виридовикс невольно проводил ее глазами.

После смерти Сейрем кельт дал себе клятву не прикасаться к женщинам до конца своей жизни. Легко было соблюдать эту клятву, пока он находился в армии аршаумов. Но время неуклонно залечивало душевные раны, а тело начало выдвигать свои требования. И оказавшись в горах, он провел ночь в стогу с девушкой из племени меши. Конечно, одна ночь со служанкой не могла послужить заменой глубокому чувству, которое кельт испытывал к Сейрем.

На пиру за столом с мужчинами не сидело ни одной женщины. Не было видно ни жен, ни сестер вождей. Видимо, эрзерумцы придерживались каких-то макуранских обычаев. Привыкший к более свободным нравам степняков, Виридовикс скучал. Одним только своим присутствием женщины оживляли любое пиршество.

От Горгида также не укрылось отсутствие женщин, но грек сделал свои выводы. Слева и справа от него сидели ирмидо; один сосед Горгида носил черную куртку, прошитую серебром, другой — одежду фиолетового и желтого цвета. Ни один из соседей грека не говорил ни по-видессиански, ни на языке аршаумов. Горгид вздохнул. Похоже, ему предстоял долгий скучный вечер.

Служанка, подававшая блюда Горгиду, послала ему приглашающую улыбку. В ответ он сделал каменное лицо. Девушка отвернулась с недовольным видом.

Неожиданно один из ирмидо, сидевший напротив Горгида, заговорил на видессианском языке:

— Можно мне говорить с тобой, для тренировки? Я был тогда юноша — служил два года в Империи, наемный солдат. Потом мой брат умер здесь. Я получил его земли. Меня звать Ракио.

— Рад познакомиться, — искренне ответил Горгид и назвал свое имя.

Ракио было около тридцати лет. Он не отличался особенной красотой, и все же в его лице чувствовалось своеобразное обаяние. Когда он улыбался, становилась заметной щербинка в переднем зубе. Он довольно коротко стриг бороду, у него был крупный нос и густые, выдающиеся вперед брови. Славный парень, подумал Горгид.

Однако, когда на столе появилась еда, грек на время совершенно забыл о своем собеседнике. Год в степи не прошел для него даром. Он давно привык к баранине и козлятине — они были весьма недурны, особенно с луком и диким чесноком. Даже мясо, поджаренное наспех на костре из кизяка, Горгид находил теперь вполне вкусным.

Но горошек, шпинат, спаржа, над которой поднимался парок, были роскошью, а от нее он уже почти отвык. После плоских жестких лепешек — настоящий мягкий хлеб, еще теплый, только что вынутый из печи! Это привело Горгида в состояние, близкое к экстазу. Он слегка распустил пояс.

— Просто великолепно!

Ракио смотрел на него с улыбкой.

— Однажды я ел с хаморами, — сказал ирмидо. — В Империи. Мне понимать, что ты чувствовать.

Грек плеснул каплю вина на землю — в честь богов, и высоко поднял кружку.

— За хорошую еду! — воскликнул он и осушил ее до дна.

Смеясь, Ракио последовал его примеру. Точно так же поступил и Гуделин, сидевший неподалеку. Слух у толстого бюрократа был таким же обостренным, как и вкус.

Между столами бродил певец, аккомпанирующий себе на лютне. Неподалеку от певца подбрасывал в воздух дюжину острых ножей ловкий жонглер. Ножи сверкали, летая с невероятной быстротой. Кто-то бросил жонглеру монету. Он подхватил ее на лету, не уронив ни одного ножа.

Две девушки с факелами в руках танцевали между воткнутыми остриями вверх кинжалами.

Когда служанка, разносившая вино, проходила мимо Виридовикса, тот улучил момент и обхватил ее за талию. Девушка улыбнулась и провела пальцем по огненным усам кельта. Уже не в первый раз их цвет завораживал женщин, привыкших видеть только черные бороды и темные кудри. Виридовикс легонько куснул служанку за кончик пальца. Та засмеялась, прижавшись к нему теснее.

Килеу прогудел что-то, обращаясь к Виридовиксу. Несколько человек одобрительно загалдели. Нарба Кайс перевел кельту:

— Они просят тебя не забирать служанку, пока она не разольет гостям все вино, что осталось у нее в кувшине.

— Справедливое требование. — Виридовикс хлопнул девушку пониже спины. — Давай побыстрее, милая.

Не зная по-видессиански ни слова, она тем не менее легко поняла его.

К этому времени Ариг уже растворился в ночи, прихватив с собой грудастую служанку. Исчезли и Грашвил, и Вартанг — каждый со своей случайной подругой.

Килеу оглядывался по сторонам с довольным видом. Он не скрывал радости по поводу того, что гостям пришлись по душе и пир, и развлечения и что между хозяевами и приглашенными установились добрые отношения.

Но ни один ирмидо так и не встал из-за стола.

Девушка-прислужница повертелась возле Горгида и снова ушла ни с чем. Недоумевая, Ракио поднял брови:

— Она тебе не понравилась? Может быть — более полную? Более худую? Может, найти помоложе? Ты — наш гость. Мы не хотим — нынче ночью ты один в холодной постели. — Озабоченность Ракио выглядела вполне искренней.

— Прими мою благодарность, — отозвался грек, — но сегодня я не хочу женщины.

Ракио насмешливо пожал плечами, как бы желая сказать: уж не сошел ли ты с ума, друг?

Горгид опустил глаза, уставившись на свои руки. Он знал, чего хочет, но понятия не имел о том, как подступиться к делу. К тому же он боялся ошибиться и тем самым нанести хозяевам смертельное оскорбление. И вместе с тем порой он был уверен…

Горгид решил на время отложить трудный разговор. Служанка подала блюдо с засахаренными фруктами.

Но вот и с десертом покончено. Избегать щекотливой темы больше нельзя. Горгид почувствовал, как отчаянно колотится сердце. Похолодевшими губами он выговорил — как можно легче и непринужденнее:

— Прекрасный вечер. И так много красивых пар мужчин за столом…

Ракио уловил ударение на слове «пары». Он шевельнул бровями, будто желая предостеречь гостя от необдуманных слов:

— Чужеземцы считают нас грязными выродками за то, что у нас все не так, как у других людей… Как вы это называете? Шиворот-навыворот.

Ракио глядел на Горгида с подозрением. Много лет неприязнь, брезгливость, ужас отгораживали ирмидо от всех остальных племен и народов.

Вспомнив мудрое рассуждение Платона, Горгид постарался передать его как можно точнее:

— «Влюбленный, совершив нечто преступное или позорное, предпочтет быть уличенным кем угодно — пусть даже родным отцом, — но только не предметом своей страсти. Влюбленные никогда не покажут друг перед другом слабости или трусости. В бою они способны на чудеса храбрости. Армия любовников, какой бы она ни была малочисленной, может завоевать весь мир».

Вот и всё. Слова произнесены. Грека охватило мрачное упорное отчаяние. Сейчас он поймет, что ошибся. Сейчас Ракио презрительно усмехнется и…

Но ирмидо изумленно раскрыл рот. После секунды ошеломленного молчания он что-то быстро проговорил на своем языке. Оба соседа Горгида — и тот, что в черном с серебром, и разноцветный — стали пожимать ему руки, хлопать по спине, предлагать лучшие куски мяса, поднимать кубки с вином в его честь.

Облегчение разлилось по душе Горгида, омывая его сладким дождем. Он разнял медвежьи объятия соседа и тут же подскочил от неожиданности, когда кто-то хлопнул его между лопаток.

С широкой ухмылкой за спиной Горгида стоял Виридовикс.

— Похоже, к тебе они отнеслись более дружески, чем ко мне, хотя ты не слишком-то оценил их вина. Мне кажется, ты почти не пил.

Горгид кивнул на девушку. Та держала кельта за руку и явно была недовольна задержкой.

— Каждому свое, Виридовикс.

— Ты прав! Например, эта голубка — мне. Не так ли, моя милая пташка?

Она пожала плечами, не поняв вопроса. Виридовикс пощекотал ее шею. Девушка засмеялась.

Виридовикс отвел ее подальше от столов, отыскав уютное местечко на полянке с шелковистой травой. Разложив плащ, Виридовикс похлопал по нему ладонью. Мягкая трава и запах цветов превращали это ложе в изысканную постель.

Девушку звали Фамар. Судя по всему, ей не терпелось заняться любовью. Они торопливо сорвали друг с друга одежду. Виридовикс с удовольствием ощущал под ладонями теплую, мягкую кожу Фамар. Когда кельт уложил ее на плащ и приподнялся над ней, девушка вдруг покачала головой, словно не соглашаясь. Некоторое время она пыталась что-то втолковать ему, и наконец Виридовикс сдался.

— Давай сделаем так, как ты хочешь, — пробормотал он. — В конце концов, я никогда не отказываюсь попробовать что-нибудь новенькое.

Девушка повернулась, прижавшись к нему спиной, словно желая сесть к нему на колени. Капелька пота стекла по ее бедру.

— Довольно необычная позиция… — начал было кельт. И вдруг его осенило.

Внезапно все, что он видел до этого в земле ирмидо, стало ему более чем понятным. Будто сложились в единую картину разрозненные кусочки мозаики. Виридовикс громко захохотал. Фамар обернулась. В ее взгляде смешались удивление и недовольство.

— Я не над тобой, девочка. — Кельт нежно погладил ее по колену, все еще усмехаясь. — Теперь я понимаю, почему ты предпочитаешь такой способ. А Горгид, этот бедный дурень!.. Бедный! Несчастный кот, упавший в котел со сметаной. — Он рассуждал, словно Фамар могла его понять, но вскоре разговоры показались ему лишними. — Ладно. Так на чем мы с тобой остановились?..

В это время Горгид рассказывал ирмидо о том, как очутился в Империи, и об обычаях его — теперь навеки потерянной — родины. Ирмидо забросали грека вопросами. Разумеется, самое жгучее любопытство вызывала у них одна тема. На протяжении многих веков соседние племена презирали ирмидо за их нетрадиционное сексуальное предпочтение. Тем удивительнее показалось им то обстоятельство, что нечто подобное имеется и в других странах и мирах.

Грек рассказал им об объединявшихся в пары воинах Спарты, о свободных обычаях Афин, о Священной Дружине Фив. Сто пятьдесят пар любовников погибли до единого человека, защищая родные Фивы от Филиппа Македонского.

Этот трагический эпизод потряс многочисленных слушателей грека. У многих на глазах выступили слезы.

— А когда закончилась битва? — спросил Ракио (он переводил рассказ Горгида для остальных). — Что, этот царь надругался над телами павших?

— Нет, — ответил Горгид. — Ни один из них не был убит ударом в спину, все триста человек встретили смерть лицом к лицу. И когда Филипп увидел это, он сказал: «Позор тем, кто скажет хотя бы одно дурное слово о столь отважных воинах».

Когда Ракио закончил переводить, из груди собравшихся вырвался дружный вздох. Наступила тишина. Все склонили головы, отдавая молчаливую дань почтения людям, павшим почти три столетия назад.

Горгид был по-настоящему тронут. Но спустя короткое время неистощимое любопытство взяло верх над остальными чувствами:

— Могу я узнать, с каких времен существует ваше Клятвенное Братство?

Ракио задумался.

— Думаю, оно существует всегда. Со времен Фраотриша, первого среди благословенных Четырех. Вот когда.

Горгид знал: это все равно что сказать «вечно». Он еле слышно вздохнул. В конце концов, в жизни имелись вещи поважнее его любимой истории.

— Мне показалось сначала, что воины вашего Братства разбиты на пары. Но ты — один, если я не ошибаюсь.

— Посмотри туда. Видишь — трое: Падауро, Ристи и Ипейро. Их трое, не пара. Есть еще тройка, в эту ночь они на юге, в дозоре. Довольно много таких, как я. Нас называют «сиротами». У меня нет друга навсегда. Пока нет. Я теперь старший сын в семье, поэтому вошел в Братство, когда стал взрослый.

Собственная ненаблюдательность рассердила грека. Он должен был догадаться обо всем и сам, когда увидел Ракио одного.

Желая скрыть смущение, Горгид отпил большой глоток вина и только после этого задал следующий вопрос:

— А почему ты «сирота»? Ты… м-м-м… ну, не хочешь следовать всем обычаям Клятвенного Братства?

Ракио нахмурил лоб, не сразу поняв, о чем спрашивает Горгид. Затем на всякий случай ирмидо уточнил:

— Ты спрашиваешь — нравятся ли мне женщины? — Он улыбнулся и перевел этот разговор остальным собравшимся. Ирмидо засмеялись; кто-то бросил в Ракио коркой хлеба. — Просто я не спешу, — пояснил Ракио Горгиду.

— Я так и понял, — сухо ответил Горгид, перейдя к своей обычной сдержанной манере разговора.

Брови Ракио дрогнули. На этот раз на его лице был написан откровенный вопрос. Горгид наклонил голову и вдруг вспомнил, что этот жест, обычный в Греции, здесь никому ничего не говорит. Тогда он просто кивнул.

Факелы, зажженные вокруг пиршественных столов, постепенно затухали. Горгид и Ракио ушли рука об руку.

* * *

Воронка — так эрзерумцы называли этот перевал. Далеко на юго-западе в лучах полуденного солнца сверкала, как моток серебряной проволоки, река Мауш. Вдоль реки тянулась полоса яркой зеленой растительности, но дальше начинались серо-коричневые степи плоскогорья. Там заправляли йезды.

Завидев наконец степь, аршаумы разразились радостными воплями. Но Виридовикс ничуть не пожалел о том, что эта отрадная, с точки зрения кочевников, картина исчезла из виду, когда армия начала спускаться по южному склону.

— Эта пустыня еще хуже той, что мы видели на Видессианском плато, — сказал кельт. — Там я, честно говоря, не думал, что бывает еще хуже.

— Да, это безводная пустыня, — согласился Гуделин. — Но там, где удается провести воду, эта почва приносит обильные урожаи. Ты и сам сможешь убедиться в этом, когда наш путь пройдет по междуречью Тиба и Тубтуба. Там снимают три урожая в год.

— В жизни не поверю, — заупрямился кельт. Прохладная лесистая Галлия была плодородна. Виридовикс не мог представить себе, чтобы выжженная солнцем местность, даже если ее орошать, также способна приносить хороший урожай.

Однако Скилицез поддержал своего соотечественника:

— Можешь не верить, но это чистая правда. Междуречье Тиба и Тубтуба называют еще Страной Тысячи Городов, потому что эта земля действительно может прокормить тысячу городов. Вернее, могла — с тех пор, как йезды захватили ее, здесь настали не лучшие времена.

Виридовикс недоверчиво хмыкнул и сменил тему:

— А где находится Машиз?

— Моя бы воля, он находился бы на луне, — грустно ответил Гуделин, — но, к сожалению, это не так. Тем хуже для нас! Этот проклятый город располагается в предгорьях Дилбата, к западу от истоков Тубтуба.

Когда армия разбила лагерь на ночь, кельт нарисовал в пыли схематическую карту местности. Он растолковал значение своих каракулей Горгиду, а тот несколькими быстрыми точными штрихами скопировал их на восковую табличку.

— Любопытно. — Грек закрыл таблички и сообщил: — Я ухожу в лагерь к ирмидо. У них очень интересные рассказы. Думаю, запишу несколько историй.

— Интересные рассказы? — Виридовикс еле сдерживал смех. Сейчас Горгид был почти прозрачен — кельт легко читал его мысли. Под тем же предлогом грек уходил в лагерь ирмидо три вечера подряд. Дважды он возвращался после полуночи, а в третий раз провел всю ночь у Клятвенного Братства.

— Да, — невозмутимо отозвался Горгид. — Например, описание первого похода йездов в Эрзерум просто поразительно… Чему ты ухмыляешься?

— Кто ухмыляется? Я? — Кельт распахнул зеленые глаза. На его лице появилось выражение полной невинности. Наконец он сдался и фыркнул: — Ну конечно, тебя тянет к ирмидо неуемная жажда знаний. Именно поэтому ты теперь ночами спишь как убитый, а днем с твоего лица не сходит глупая, блаженная улыбка.

— Какая еще глупая, блаженная… — Грек вздрогнул. — Слушай, если ты все знаешь и без меня, то зачем спрашивать?

— Прости, — быстро сказал Виридовикс. Ему не понравилось тревожное выражение, появившееся на лице Горгида. Грек всегда сжимался, когда заговаривали о том, что в римской армии каралось смертью. — Просто я хотел сказать: странно видеть такого старого кислого сухаря, как ты, прыгающим от радости, точно малое дитя.

— Убирайся ты к воронам.

По привычке грек внимательно поглядел на Виридовикса, словно ожидая увидеть на его лице выражение убийственного презрения. Но ничего подобного не было и в помине. В конце концов, о предпочтениях своего друга Виридовикс узнал не вчера.

Кельт хлопнул Горгида по спине так, что тот пригнулся.

— Ты целый год провел с женщинами, — начал любопытный кельт. — Не мог бы ты поделиться со мной впечатлениями? Ну, как тебе теперь мужчины?

— Проживи ты целый год с парнями — как бы ты нашел девку?

Кельт присвистнул:

— Об этом я не подумал. Будь я проклят, если бы не женился на ней, не сходя с места.

— Ну, это мне не грозит, — сказал Горгид, и оба рассмеялись.

Но в шутке Виридовикса было слишком много правды. Ракио никогда не смог бы занять в душе Горгида то место, которое занимал Квинт Глабрио. Конечно, Ракио — как большинство ирмидо — был отважен в бою и обладал хорошим чувством юмора. Но он был безнадежно провинциален. Несмотря на то что некоторое время он провел в Империи, мысли ирмидо никогда не простирались за пределы его родной долины. А для Горгида весь мир казался недостаточно великим. Чужой язык и незнакомые обычаи Ракио были самым незначительным из всего, что разделяло его и грека. Кроме того, ирмидо презирал верность в любви.

— Постоянство — это для женщин, — сказал он как-то Горгиду. — А мужчина должен получать удовольствие.

Что ж, по крайней мере, грек мог радоваться удовольствиям. И пусть радость длится столько, сколько ей отпущено. На сегодня довольно и этого.

* * *

Армия аршаумов и их союзников передвигалась очень быстро. Ариг собирался перейти реку Мауш и войти в Йезд прежде, чем враги успеют подготовиться к обороне.

Но он не принял в расчет Авшара. Князь-колдун далеко опередил своих преследователей и успел предупредить йездов. Плавучие мосты, соединяющие берега Мауша, были оттянуты. Конные отряды йездов патрулировали южный берег Мауша. Хорошо обученные воины, куда более дисциплинированные, чем кочевники (судя по их облику, в их жилах текла макуранская кровь), охраняли брод. У них имелась катапульта.

Пренебрегая советами эрзерумцев, Ариг попытался с ходу форсировать реку, но катапульты йездов быстро отбросили аршаумов назад. Камни, выпущенные из метательных снарядов, летели значительно дальше, чем стрелы. Кроме того, йезды заряжали катапульты не только камнями. Горшки с горючей смесью взрывались среди аршаумов, разбрызгивая жидкое пламя. Люди и животные дико кричали от боли; вскоре в рядах аршаумов началась паника, и они бежали от берега на безопасное расстояние.

Ариг, не колеблясь, взял вину за эту неудачу на себя.

— Мне следовало прислушаться к советам. Горцы знают о метательных машинах куда больше, чем я. — Вождь почесал шрамы на щеке — они уже зажили и стали розовыми. — С этого часа я буду делать то, что мы, аршаумы, умеем лучше всего. А йезды пусть сами догадываются, что у меня на уме.

— Вот слова истинно мудрого военачальника, — сказал Ланкин Скилицез.

Глаза аршаума вспыхнули от удовольствия.

Ариг вскоре доказал, что похвала Скилицеза — не пустые слова. Кочевники были необычайно мобильны. Пользуясь этим, под прикрытием ночи Ариг отправил сотню аршаумов к самому широкому месту Мауша. Те бесшумно переплыли реку. К хвостам лошадей были привязаны кожаные мешки с оружием и легкими доспехами.

Перебравшись на другой берег, они оседлали лошадей. За аршаумами последовали их товарищи.

По несчастливому стечению обстоятельств один из йездов заметил первых всадников, когда те выходили на берег. Он громко закричал, поднимая тревогу, и исчез в темноте.

Йезды и сами были кочевниками. Они быстро реагировали на любые изменения обстановки, особенно когда доходило до военных действий. Через несколько минут в темноте уже начался жестокий бой.

Аршаумы яростно сопротивлялись. Йезды, в свою очередь, упорно пытались оттеснить их к реке прежде, чем основная часть армии сумеет перебраться на другой берег.

Раздевшись до пояса, Виридовикс плюхнулся в Мауш, разбрызгивая воду. Он переправлялся в первых рядах. Кто-то из аршаумов насмешливо засвистел ему вслед.

— Много ли толку от твоего меча, если ты не видишь, куда бить? — крикнули ему в спину.

— Не меньше, чем от твоего лука! — огрызнулся кельт. — Или у твоих стрел выросли глаза, которыми они видят в темноте?

Почувствовав под ногами дно, Виридовикс вскочил и первым делом быстро вооружился. Совсем недавно он радостно кинулся бы в бой. Но это время ушло навсегда. Йезды были препятствием, стоящим между ним и Авшаром. Поэтому их требовалось убрать. И ничего больше.

Виридовикс слышал, как перекликаются впереди враги, и пришпорил коня. Речь йездов, как ни странно, была ему понятна. Она мало отличалась от хаморской.

Внезапно из темноты перед Виридовиксом возник всадник. Он находился на расстоянии шагов пяти.

— Эй, ты слышишь меня? — окликнул его кельт на языке хаморов, которому обучился в шатре Таргитая.

— Ты кто? — спросил всадник, подъезжая ближе.

— Только не твой друг! — ответил Виридовикс и ударил его мечом. Йезд со стоном упал.

Сзади кто-то пустил стрелу. Она свистнула мимо уха Видовикса. Тот выругался.

— Эй, осторожнее там, вы, туловища с соломенной головой! — заревел он, на этот раз на языке аршаумов.

Крик привлек внимание еще одного йезда. Сабля противника скользнула по левой руке Виридовикса и оставила царапину на его колене. Затем человек двадцать аршаумов, мокрые, выбрались из Мауша. Увидев впереди такое большое число врагов, йезд отступил. Его товарищи один за другим начали отходить от берега.

Отряд, оказавшийся неподалеку от места высадки Арига, был достаточно велик, чтобы удержать первую волну аршаумов, но на берегу перед йездами появлялось все больше и больше врагов. Едва очутившись на земле, аршаумы тотчас же бросались в бой, выручая своих товарищей.

Как всякие кочевники, йезды не привыкли стоять в неподвижном строю, отражая атаки превосходящих сил противника. Йезды рассеялись, оставив берег на милость врага.

Было слишком темно, чтобы пользоваться сигнальными флагами. Загудел боевой барабан. Вестовые Арига разнесли приказ:

— Всем — на запад, к броду!

Осторожно двигаясь в темноте по незнакомой местности, аршаумы направились в сторону брода.

Эрзерумцы пока оставались на северном берегу реки. Тяжелые доспехи и вооружение горцев не позволяли им переплыть реку с такой легкостью, с какой сделали это кочевники.

Виридовикс надеялся захватить часовых у брода врасплох, но просчитался. Высокие костры озаряли лагерь. Там было светло, как днем. Йезды стояли у катапульт. Длинные дротики, камни и горшки с горючей смесью, сложенные пирамидами, ждали у метательных орудий. Длинный строй конников с копьями готов был встретить врага. Это не были набранные где попало добровольцы; Аригу предстояло схватиться с испытанными ветеранами — макуранскими воинами, воюющими за своих новых повелителей.

Ариг весело оскалил белоснежные зубы:

— Дело простое и легкое — их всего несколько сотен. Мы раздавим их прежде, чем они получат подкрепления.

Аршаум начал уверенно разворачивать своих солдат. В это время от рядов макуранцев отделилась одинокая фигура всадника. Его силуэт, гордый и величественный, отчетливо вырисовывался на фоне костров. Сердце Виридовикса болезненно сжалось — он был почти уверен, что человек этот окажется Авшаром. Но тут всадник повернул голову, и кельт увидел его суровый профиль. Это не Авшар, подумал Виридовикс разочарованно. Князь-колдун скрывал лицо под покрывалом.

Всадник подъехал ближе, держа копье наготове. Он что-то выкрикнул, сперва на своем языке, которого Виридовикс не понимал, затем на васпураканском и, наконец, на языке йездов. Кельт разобрал:

— Эй вы, собаки! Есть ли здесь кто-нибудь, кто осмелится принять мой вызов? Меня зовут Гаснап по прозванию Кормитель Воронья! На таких поединках я бросил в пыль четырнадцать воинов! Кто хочет стать пятнадцатым?

Он гарцевал на коне перед строем аршаумов, уверенный в своей непобедимости, снова и снова повторяя дерзкий вызов. Аршаумы переговаривались, переводя его речи тем, кто не понимал. Но пока что ни один не рвался ответить Ганаспу. Макуранец крепко сидел на своей крупной, сильной лошади. Закованный в металл с головы до ног, Кормитель Воронья походил на железную башню.

Наконец Ганасп презрительно засмеялся и развернулся к своему отряду. Тогда Виридовикс, гикнув, ударил коня сапогами.

— Назад, ты! — услышал он окрик Скилицеза. — С мечом против копья?

Но кельт даже не оглянулся. В Галлии его бой с легионом Скавра был почти выигран, и все же Виридовикс принял вызов командира римлян. Не сделай он этого, все они до сих пор оставались бы на родине… Но что толку сожалеть о былом? Виридовикс не колебался тогда, не станет колебаться и сейчас. Вождь стоит сотни обычных солдат, а победа над ним иной раз оказывается дороже выигранной битвы.

Гаснап отсалютовал кельту копьем, опустил острие и быстро поскакал вперед. Земля гудела под копытами его коня. С каждым мгновением Гаснап становился все больше и больше. Его копье было направлено прямо в грудь Виридовикса. В последний миг кельт сделал ложный выпад, но Гаснап уверенно отразил его. Слишком уверенно! Наконечник копья скользнул по плечу кельта, почти не оцарапав, однако лошади с разбегу грянулись друг о друга. Оба воина, выбитые из седел, тяжко рухнули на землю.

Виридовикс кое-как поднялся на ноги, но сделал это быстрее, чем Гаснап, — движения макуранца замедляли доспехи. Копье оказалось придавлено упавшей лошадью. Гаснап потянулся за тем оружием, что носил на поясе, — кельт так и не узнал, что это было — меч, булава, кинжал?..

Разъяренной пантерой Виридовикс метнулся к врагу. Гаснап едва успел встать на колено, когда меч кельта обрушился на него. Макуранец беззвучно упал в пыль. Следуя обычаю своего народа, Виридовикс наклонился, взмахнул мечом и схватил за волосы отрубленную голову. С головы стекала кровь. Кельт поднял ее повыше, чтобы все могли видеть.

У костров наступила мертвая тишина.

Степная лошадка Виридовикса ловко поднялась на ноги. Могучий конь Гаснапа жалобно ржал. Кельт подумал, что у него, вероятно, сломана нога.

Учуяв запах крови, лошадь кельта отшатнулась, когда тот приблизился к ней со своим трофеем.

— У меня нет ворот, куда можно было бы прибить эту голову, — с сожалением молвил Виридовикс. Лошадь нервно переступила копытами, однако позволила всаднику вскочить в седло.

Виридовикс отсалютовал мечом аршаумам. Те взорвались радостными криками.

— Чего вы ждете?! — крикнул кельт.

Кочевники помчались на врага. Йезды не стали дожидаться, пока первые стрелы полетят в них из темноты, и отошли, бросив шатры, катапульты и охраняемый ими брод.

Когда забрезжил рассвет, Ариг уже стоял на берегу Мауша и махал рукой эрзерумцам в знак того, что те могут переправляться. Отряд за отрядом входили в воду. Глубина была невелика, но все же лошади погружались по пояс.

Горгид пересекал реку вместе с Клятвенным Братством. В доспехах из толстой кожи, вооруженный одним только гладием, грек чувствовал себя не при деле в отряде ирмидо, носивших тяжелые доспехи и большие копья. Но Платон оказался прав: грек сделал все, что мог, лишь бы любовник не заподозрил, будто он струсил.

На рассвете иезды пытались атаковать. Лучники уже обменивались стрелами — обычное начало боя у кочевников. Однако ночью они столкнулись только с аршаумами. Появление эрзерумцев оказалось для них полной неожиданностью. Отряд легковооруженных кочевников расступился, и крупные лошади горцев вынесли прямо на йездов рослых, тяжеловооруженных всадников. Те безжалостно обрушились на врага.

Горгид скакал вместе с ирмидо: на несколько мгновений в рядах йездов началась паника. Клятвенное Братство выбивало врагов копьями, сшибало их более легких лошадей своими скакунами. Некоторые ирмидо погибли в этом бою. Один из них рухнул с рассеченной головой; его лицо превратилось в сплошную кровавую маску. Второй зарубил кочевника, убившего его друга; по лицу ирмидо текли слезы.

Однако наступление эрзерумцев не встретило большого сопротивления. Они прошли сквозь йездов, как нож сквозь масло.

Грашвил прокричал что-то по-васпуракански, обращаясь к Килеу. На позолоченном шлеме повелителя Гуниба красовалась большая вмятина, однако, похоже, это обстоятельство не приводило того в уныние. Килеу, усмехаясь, ответил Грашвилу грязным жестом.

— Что он сказал? — спросил Горгид у Ракио, который перевязывал ранку на левом локте.

— Сказал Грашвил: в одном вы ублюдки, в другом — герои. Хорошо бьетесь!

Для Ракио война была столь же естественна, как дыхание. Пришпорив коня, он бросился в погоню за йездами. Степная лошадка Горгида недовольно фыркнула, когда он ударил ее по бокам, но подчинилась.

Неожиданно для всех враг обратился в бегство. Йезды и не думали остановиться и оказать противнику упорное сопротивление. Каждый спешил спасти свою жизнь. Аршаумы и горцы весело перекрикивались, пока не охрипли.

Путь на Машиз был свободен.

Глава седьмая

Гай Филипп хлопнул ладонью по гриве костлявой лошадки, на которой ехал. Назойливый овод улетел.

— Я еще удивляюсь, — фыркнул ветеран, — что этот кусок падали в состоянии привлекать мух! Вперед, несчастная кляча! Сперва доберись до Амориона, а там можешь и подыхать!

Лошадка обиженно покосилась на него и с медленного шага перешла в неторопливую трусцу. Тощие бока клячонки вздымались, словно и такое небольшое усилие оказалось для нее изнурительным.

— Да, это старый солдат, — усмехнулся Марк. — Скажи спасибо, что нам не удалось достать лошадь получше этой. Иначе йезды перед ней бы не устояли.

— Надеюсь, эта падаль их не соблазнит! — подбоченясь произнес Гай Филипп, словно испытывая некую извращенную гордость за своего престарелого скакуна. — Помнишь того ублюдка, что глазел на нас два дня назад? Он так хохотал, что чуть не рухнул с лошади!

— Тем лучше для нас, — отозвался трибун. — Вероятно, то был разведчик, скакавший впереди целого отряда.

При мысли об этом хорошее настроение как рукой сняло. Дорога из порта Наколея в глубь страны оказалась значительно хуже, чем рассчитывал трибун. Правда, сам порт все еще находился в руках видессиан, однако пригороды Наколеи уже кишели йездами. Кочевники беспощадно грабили крестьян. Села за Наколеей стояли опустошенные. Наколея давно бы вымерла от голода, если бы имперское правительство не доставляло туда припасы морем.

Почти все города и села вдоль пыльного тракта, ведущего от моря на юг, были безлюдны. Опустели даже те небольшие городки, которые еще сохранили крепкие стены. Постоянные налеты йездов сделали невозможным мирный труд на полях. Чтобы не умереть от голода, население бежало.

Марк сокрушенно покачал головой. Ничего удивительного, что здесь развивалось еретическое учение о равенстве сил Фоса и Скотоса. В подобное так легко поверить сейчас, когда дьявольские порождения Зла вышли на волю.

На дороге показалось человек двадцать всадников. Кони быстро несли их на север. Заметив римлян, командир отряда поднял руку. С такого расстояния он уже понял, что перед ним не йезды, однако счел необходимым переговорить с путниками.

Видессиане, вооруженные луками и короткими мечами, не носили доспехов, за исключением шлемов. Их кони представляли собой весьма пеструю коллекцию — от кавалерийских лошадей до мохноногих крестьянских коньков. Скавру уже доводилось видеть на дороге подобных вояк — это были люди Земарка.

Их командир — высокий, худощавый человек лет тридцати — очертил вокруг сердца знак Солнца. Марк и Гай Филипп ответили тем же жестом; было слишком опасно не сделать этого.

— Да пребудет с вами Фос, — проговорил командир видессианского отряда. На его суровом, покрытом шрамами лице горели пронзительные глаза.

— И с вами, — отозвался трибун.

Видессианин коротко кивнул.

— Итак, чужеземцы, позвольте спросить: что вы делаете во владениях Защитника Правоверных?

Титул, присвоенный Земарком, уже достигал слуха римлян. Поэтому, услышав о «правоверных», трибун и глазом не моргнул.

— Мы направляемся в Аморион на панегирис святого Моисея, — ответил Марк. — Возможно, наймемся охранниками в караван к какому-нибудь купцу, каких немало будет сейчас в городе.

Командир видессиан внимательно рассматривал Марка.

— У тебя светлые волосы и странный акцент, — сказал он наконец. — Ты не видессианин. Однако и на васпураканина ты не похож. Может быть, ты один из этих еретиков-намдалени?

Случалось, Марк благословлял свои светлые волосы. Хотя они выдавали в нем чужеземца, зато полностью исключали присутствие в его жилах васпураканской крови. Принцев Васпуракана фанатики Земарка убивали на месте.

Вместо ответа Скавр произнес слова ортодоксальной молитвы Фосу. Намдалени обычно добавляли: «… И на это мы поставим свои души» — последняя формула выводила из себя видессианских теологов. Гай Филипп старательно повторил за Скавром, правда, спотыкаясь на каждом слове, но без ошибок.

Всадники сняли руки с оружия.

— Да, они — правоверные, в этом нет сомнений, — проговорил командир. — Знайте, никто не причинит вам зла, покуда вы с благоговением в сердце произносите слова истинной веры. Однако вскоре вы заметите, что многие из почтения к нашему повелителю Земарку добавляют, окончив молитву: «Да будет благословен Защитник Истинной Веры!» Это, разумеется, дело личных убеждений и сердечной веры каждого. Но в Аморионе вас примут куда лучше, если вы разделите с нами это благословение.

— Да будет благословен Защитник Истинной Веры, — повторил Скавр и снова начертил знак круга.

Земарк, судя по всему, обладал вполне земной слабостью к самовосхвалению, пусть даже облаченной в ханжескую оболочку.

— Благодарим за совет, — добавил Марк.

— Не стоит благодарности, — отозвался видессианин. — Вы, чужеземцы, пришли к истинной вере по доброй воле, в чистоте сердца своего и ясности ума. Одно это уже делает вас достойными нашего уважения. Желаю вам удачи в Аморионе! Мы патрулируем эту дорогу, чтобы не дать войти в город йездам и бандитам.

— И грязным васпураканам, — добавил один из солдат. — Вонючие выродки все еще рыщут вокруг, несмотря на наши усилия выкорчевать этот сорняк.

— Все не так уж и плохо, — проговорил другой солдат. — Охотиться на васпуракан интереснее, чем на хорьков. В прошлую зиму я поймал троих. — Видессианин говорил совершенно спокойно, словно речь шла об обычной ловле дикого зверя.

Если до этого мгновения Скавра и покусывала совесть за то, что он лицемерно читал молитвы Фосу, то теперь всякие угрызения совершенно оставили его.

Командир видессианского отряда коснулся ладонью шлема, кивнул римлянам и повел своих солдат дальше на север.

Гай Филипп, который на протяжении всего разговора молчал, вдруг окликнул его. Видессианин остановился.

Тогда старший центурион спросил:

— Несколько лет назад мне случалось бывать в этих краях. В городе Аптос у меня остались добрые друзья. Что там сейчас происходит? Кто занял Аптос — йезды или Земарк?

— Этот город находится полностью под нашей властью, — ответил видессианин.

— Рад слышать, — сказал Гай Филипп.

Марк подозревал, что Гай Филипп тревожится преимущественно о Нерсе Форкайне, вдове одного из местных владетелей. Ее муж Форк погиб в битве при Марагхе. Нерсе оказалась единственной женщиной, заслужившей любовь и уважение старшего центуриона. Впрочем, Гай Филипп сделал все, чтобы Нерсе не догадалась о его восхищении. Страх перед любовью оказался слишком тяжелым испытанием для этого мужественного человека.

* * *

Аморион казался небольшим даже по сравнению с Гарсаврой. Пыльный городок в самом середине плато. Жизнь ему дала река Итоми, приток Аранда. Марк явился сюда во второй раз, и снова Аморион кишел людьми: некогда — армией Маврикия Гавра, выступившей отсюда на запад, навстречу поражению и гибели, а сегодня — толпами торговцев, собравшихся на панегирис.

Уже сгущались сумерки, когда римляне достигли города и двинулись по дороге между рядами торговых палаток, разбитых за городскими стенами. Туризин оказался прав. В огромной толпе, в сутолоке ничего не стоило затеряться еще двум безвестным чужеземцам.

Кругом уже кипела торговля. Макуранский купец с удлиненным лицом и влажными глазами смеялся с деланным изумлением в ответ на предложение видессианина купить у него фисташки по заниженной цене. С полдюжины кочевников в цветных тюрбанах — худощавые, крепко сложенные мужчины, все как на подбор с огромными носами (похоже, родственники) — распаковывали пряности и благовония. Возле их палаток были привязаны верблюды. Конь Марка попятился, почуяв непривычный запах.

Поблизости какой-то жрец торговался с толстым крестьянином из-за мула. Крестьянин, несомненно, принадлежал к числу правоверных, однако не усматривал в том повода снизать цену ни на медяк — даже для жреца.

Марк заметил купца-намдалени, который привел в Аморион вьючную лошадь с притороченными к седлу тюками. Намдалени привез глиняные лампы и светильники. Торговля у него шла довольно бойко.

Потерпев неудачу с мулом (услышав цену, предложенную жрецом, крестьянин рассмеялся святому отцу в лицо), жрец отошел к намдалени и тоже купил себе светильник.

— Что-то не вижу, чтобы он обрушил на этого еретика громы, молнии и прочие анафемы, — заметил Гай Филипп.

— Мне кажется, для Земарка «еретиками» являются только васпуракане, — ответил Скавр. — Во всяком случае, он рассматривает эти слова как синонимы. Наш дорогой «защитник правоверных» и его милые последователи довели себя до такого праведного гнева, что на прочих уклонистов у них просто уже сил не остается.

В толпе, где были и владельцы караванов, и торговцы, и охранники, берегущие купцов и их товар, и зеваки, и перекупщики, и простые покупатели, смешались представители самых различных народов и вероисповеданий — от ортодоксальных последователей Фоса до сектантов, от еретиков до людей, чья вера вообще ничего общего не имела с религией Доброго Бога Видесса. Однако никого из них аморионские жрецы не трогали.

Имелось лишь одно исключение. В толпе не было ни одного васпураканина, хотя земли «принцев» располагались недалеко отсюда — к северо-западу от Амориона. В свое время многие васпуракане осели в этом городе, спасаясь от набегов йездов. Но после погромов, учиненных Земарком…

От этих мыслей римлян отвлекла громкая, сочная брань. Хозяин одного из караванов — широкоплечий рослый мужчина с толстым животом, выбритой головой, крупным носом и густыми усищами, которым мог бы позавидовать сам Виридовикс, — распекал погонщика мулов за то, что животные отвязались. Толстяк изрыгал проклятия сразу на нескольких языках. Его бас рокотал, как камнепад.

Не сговариваясь. Гай Филипп и Марк остановились и стали с восхищением слушать. Усатый торговец краем глаза заметил их, прервал словоизвержение и заорал напоследок:

— Чтоб это больше не повторялось, ты, сын козлиной блевотины!

Что и говорить, выглядел торговец чрезвычайно эффектно: вишневая рубашка, распахнутая на груди, просторные ярко-голубые шаровары, заправленные в сверкающие черные сапоги. В правом ухе горело золотое кольцо, в левом — серебряное. Подбоченясь, он заговорил с римлянами; когда он ухмыльнулся, блеснули три золотых зуба.

— Что-нибудь случилось, ребята?

— Да нет, просто мы пытались запомнить все то, что ты тут говорил, — отозвался Гай Филипп, усмехаясь в ответ.

— Ха! Я не сказал ему и половины того, что он заслуживает. — В груди купца зарокотал смех. На этот раз он поглядел на римлян куда более внимательно. — А вы, ребята, воины, как я погляжу, — проговорил он уверенно. Купец и сам был не дурак помахать мечом, который носил на поясе. — Знаете, я нанял бы еще несколько охранников. Правда, кляча у тебя, седой, того и гляди отбросит копыта, ну да ладно.

— С чего ты решил, что я захочу с утра до вечера слушать, как ты бранишься? — возразил Гай Филипп.

— Ладно тебе. Плата — золотой в месяц, кормежка от пуза и за хозяйский счет — то есть за мой, и доля в прибыли после того, как я всё распродам. Ну что, согласны?

— Мы вернемся к тебе через денек-другой, — ответил Марк. — Сперва нам нужно закончить в городе одно дельце.

— Что ж, можете облить меня мочой с ног до головы, если я стану вас дожидаться. Однако будете свободны и сумеете меня отыскать — договоримся! Скорее всего, я буду торговать на этом же месте. Торговля стала никудышной. Йезды подгадили, да и вся эта дурацкая возня из-за васпупуркан — тоже. Если сразу не найдете, спросите Тамаспа.

Макуранское имя объясняло многое: и гортанный акцент торговца, и его равнодушие к судьбе васпуракан. Тамаспа тревожило лишь то, что всё это мешало торговле.

В этот момент кто-то громко позвал макуранца. Тот крикнул: «Иду!» и на прощание сказал римлянам:

— До встречи!

Гай Филипп тронул лошадь.

— Вперед, ты, улитка-переросток. Знаешь, — обратился старший центурион к Марку, — а я бы не отказался пойти на службу к этому носатому ублюдку.

— Да уж. Вот с кем не соскучишься, — согласился Скавр.

Оба засмеялись.

Близилась ночь. В любое другое время года с наступлением сумерек Аморион бы опустел. В темноте слышались бы торопливые шаги случайных прохожих да бег слуг, несущих на плечах носилки с возвращающимся домой хозяином.

Однако в течение всего панегириса главная торговая улица по ночам ярко освещалась горящими факелами, чтобы облегчить торговцам охрану своих товаров. При свете огней по городу двигались религиозные процессии, сопровождаемые хором, — город праздновал дни святого Моисея.

— Не желаешь ли засахаренных фиг? — обратился к трибуну уличный разносчик. Поднос с товаром висел у него на груди. Когда Марк купил несколько фиг, разносчик добавил: — Да благословят тебя Фос, святой Моисей и Защитник! Становись сюда. Шествие скоро начнется. Отсюда тебе хорошо видно.

Опять этот «Защитник», чума на его голову! Трибун нахмурился. Похоже, Земарк крепко держит Аморион в руках. Нелегко будет сломать его духовную власть. Хуже всего было то, что у Марка не имелось ни малейшего понятия о том, как это сделать.

Практичный Гай Филипп оторвал трибуна от тягостных раздумий.

— Идем, надо найти место для ночлега.

— Лучше постоялого двора Соанития вам не найти, — убежденно заметил продавец фиг. — Меня зовут Лейкод. Упомяните там мое имя, с вас возьмут дешевле.

Марк без труда перевел эти речи на простой и ясный язык: Лейкод желает, чтобы Соанитий узнал, кто направил к нему постояльцев. Наверняка получит вознаграждение. Однако другого постоялого двора у Марка на примете не водилось, поэтому трибун попросил Лейкода объяснить, как пройти к этому самому Соанитию.

К величайшему удивлению Марка, они довольно быстро отыскали постоялый двор.

— О, у меня имеются недурные апартаменты! — воскликнул Соанитий.

«Апартаменты» представляли собой угол в конюшне и клок чистой соломы. Стоили они как хорошая комната в приличной гостинице. Однако Скавр заплатил без споров. Скорее всего, почти весь год заведение Соанития пустовало, зато во время панегириса харчевник с лихвой возмещал убытки. Сейчас гостиница была переполнена народом.

Устроив лошадей и сунув нехитрые пожитки под солому, Гай Филипп спросил трибуна:

— Не хочешь взглянуть на их дурацкое шествие?

— Почему бы и нет? По крайней мере, поглядим для начала, с чем именно нам предстоит иметь дело, — отозвался трибун.

— Если только нас не прихлопнут раньше, — мрачно заметил Гай Филипп, но со вздохом последовал за трибуном.

Они выбрались на улицу и вскоре заблудились, но шум и яркий свет факелов не позволил им потеряться в Аморионе. Сегодня любой мог без труда выйти на главную торговую магистраль.

Вскоре римляне опять столкнулись с продавцом засахаренных фиг. Лоточник деловито пробивался в густой толпе. Его поднос почти опустел.

Заметив римлян, он виновато развел руками:

— Ну вот, теперь я потерял свое отличное место, откуда можно было смотреть на процессию.

— Спасибо. Ты уже сделал для нас одно доброе дело, — ответил Марк.

Втроем они кое-как протолкались вперед. Многие поглядывали на наглецов мрачновато, но Скавр был на полголовы выше любого в толпе, да и Гай Филипп не выглядел человеком, с которым стоило связываться.

Они попали в первые ряды как раз вовремя. При виде отряда телохранителей Земарка толпа разразилась радостными криками. На взгляд Марка, воины фанатика выглядели недисциплинированными, недостаточно обученными и слишком пестро вооруженными. Им удавалось отбивать атаки йездов, опираясь больше на «священную ярость», чем на воинскую выучку, но на параде они явно не блистали.

Не слишком впечатлили трибуна и хоры, распевающие гимны Фосу и Земарку. Даже немузыкальное ухо Скавра страдало от махрового дилетантизма певцов. Кроме того, большинство песнопений исполнялось на архаическом языке видессианской литургии, которого Скавр почти не понимал.

— Разве они не великолепны! — восторженно воскликнул Лейкод. — Смотри, вон там, в третьем ряду, — мой двоюродный брат Стасий. Он сапожник. — Уличный разносчик замахал руками и закричал: — Эй, Стасий!

Марк искренне сказал:

— Я никогда еще не слышал ничего подобного.

— Я тоже, — поддержал его Гай Филипп. И добавил: — Зато не раз слышал кое-что куда получше. — Последнюю фразу он произнес по-латыни.

Новый гимн исполнялся в сопровождении аккомпанемента дудок, рожков и барабанов. Этот шум был просто ужасен.

Хор сменился небольшим конным отрядом юношей — сыновей богатейших граждан Амориона. Гривы гарцующих коней были тщательно расчесаны, украшены разноцветными лентами, золотыми и серебряными нитями.

В толпе поднялся оглушительный крик — следом за отрядом протащили с десяток полуобнаженных людей, закованных в цепи. Пленники шли, спотыкаясь, подгоняемые уколами копий.

— Проклятые Фосом васпуры! — завизжал Лейкод. — Это из-за ваших грехов и вашей подлой ереси Фос допустил йездам напасть на нас!

Из толпы в пленников швыряли комьями глины, кусками навоза, гнильем. Трясясь от ненависти, Лейкод запустил в них последними фигами.

Переступив с ноги на ногу, Гай Филипп грязно выругался по-латыни. У несчастных не было ни единого шанса на спасение. Любое неосторожное движение — и озверевшая толпа растерзает васпуракан на части.

Вопли ярости сменились приветственными кликами:

— Земарк! Земарк! Его святейшество! Защитник! Истинная Вера!

Сейчас в толпе не нашлось бы ни одного человека, который посмел бы не выкрикивать эти слова во все горло.

Впереди жреца шли зонтоносцы. Разноцветные зонтики символизировали в Видессе власть — точно так же, как в Риме — связки прутьев и топорики ликторов.

Сосчитав шелковые зонты, Марк присвистнул. Четырнадцать! Даже Туризину Гавру полагалось только двенадцать.

Земарк шествовал по улице спокойно и прямо, сохраняя на лице равнодушное выражение. Ни клики приветствий, ни великолепная процессия зонтоносцев, казалось, не могли задеть его возвышенную душу. Мрачное изможденное лицо жреца покрывали шрамы. Он заметно прихрамывал.

И хромота, и шрамы достались Земарку от огромного пса, бежавшего рядом с ним на длинной цепи. Собаку звали Васпуром — по имени легендарного прародителя васпуракан. В свое время Гагик Багратони преподнес насмешнику-жрецу хороший урок — и пса, и его фанатичного хозяина накхарар засунул в один мешок. Марк, бывший в тот день гостем Багратони, убедил того выпустить жреца на волю. Тогда Скавр опасался, что мученическая смерть превратит Земарка в «святого» и вызовет гонения на васпуракан. Но живой Земарк оказался куда опаснее мертвого… Сейчас трибун готов был грызть себе локти, вспоминая, как уговаривал Багратони оставить фанатика в живых.

Проходя вместе с Земарком мимо римлян, пес Васпур вдруг приостановился и зарычал. Шерсть на загривке животного поднялась дыбом. Трибун похолодел. Прошло уже почти три года… Неужели пес вспомнил? Неужели он не забыл их запаха? Васпур видел римлян лишь несколько минут… А Земарк? Узнает ли Земарк римлян, если увидит их снова? Скавр внезапно пожалел о своем высоком росте и соломенных волосах. Хотел бы он сейчас не так выделяться в толпе…

Но пес прошел мимо. Следом за собакой ушел и Земарк.

Трибун вздохнул с облегчением. Земарк и прежде был очень опасен. Но сейчас трибун ощущал заключенное в нем сверхъестественное могущество. Будь Марк собакой, у него, как у Васпура, сейчас вздыбилась бы шерсть на загривке. Вряд ли одна только светская власть придавала изуродованному лицу жреца такое страшное выражение. Что-то темное, дьявольское, нечеловеческое кипело в душе Земарка. И эта тьма питалась ненавистью, как живительным соком.

С криками: «Фос да благословит Земарка!» толпа смыкалась позади жреца и следовала за ним по направлению к центральной площади Амориона. Бушующее людское море повлекло за собой Скавра и Гая Филиппа. Повсюду толкались локтями, пробиваясь вперед.

Пленников-васпуракан копьями выгнали на середину площади. Отвязав их от общей цепи, каждого приковали к столбам, вбитым в землю. Некоторые пленники пытались вырваться, дергали руками, но большинство стояли неподвижно. Закончив свою работу, стражники поспешно отошли в сторону, как бы боясь замараться.

Земарк, хромая, подошел к васпураканам. Пес рычал, ощеривая блестящие клыки.

— Боги милостивые, неужели он собирается травить их собакой? — пробормотал Гай Филипп. — Что же они такого совершили?

Однако по команде хозяина пес уселся рядом и замолчал. В этот миг лицо Земарка утратило человеческое выражение. Жрец сам превратился в плотоядного зверя. Вытянув длинный палец в сторону васпуракан, Земарк словно собрал всю свою злую волю в узкий пучок. Толпа затихла. Дрожь пробежала по телу жреца. Скавр почти воочию видел, как чудовищная сила, клубившаяся в душе Земарка, вдруг протянула к пленникам сфокусированный луч. Марк понял, на что похож этот отвратительный обряд. Он напоминал работу жреца-целителя. Однако Земарк вызвал в себе эту мощь вовсе не ради того, чтобы спасти человеческую жизнь…

— Да будет проклята вовеки и стерта с лица земли подлая раса васпуракан! — прокричал он. Пронзительный голос обжигал, как кислота. — Лживые! Подлые! Безумные! Вы умножили зло в тысячу раз! Вы злобные упрямцы! Вы уродливые рассадники грязной ереси! Да будьте вы прокляты, прокляты, прокляты!

Каждый выкрик Земарк сопровождал яростным взмахом руки. Толпа кровожадно выла. Прикованные к столбам люди извивались и корчились, словно их хлестали бичами. Двое или трое закричали от боли, но их крик потонул в реве толпы.

— Да будут прокляты порождения Скотоса! — провизжал Земарк.

Пленники обвисли на цепях, кусая губы в нестерпимой муке.

— Да будет проклят каждый их обряд и каждая молитва! Да будут прокляты их слова, полные ненависти к Фосу! Да будут прокляты их ядовитые языки, изрыгающие лишь святотатство!

По густым бородам васпуракан текла кровь.

— Да будут прокляты эти дикие псы! Да будут прокляты эти отродья змей и скорпионов! Я проклинаю вас всех и посылаю вас на смерть!

Собрав все свои силы, он еще раз ткнул в сторону пленных острым пальцем. Глаза умирающих наполнились ужасом и стали вылезать из орбит. Васпуракане бились, как выброшенные на сушу рыбы, а затем, один за другим, замирали.

Лишь тогда торжествующий Земарк подошел к ним и, глядя на трупы горящими глазами, стал пинать их ногами.

Возбужденная религиозным фанатизмом толпа радостно завопила:

— Да хранит Фос Защитника Правоверных! Да постигнет злая участь всех еретиков! Да побеждает Истинная Вера всегда и во всем!

Одна женщина выкрикнула приветствие, обращаемое обычно к Императору:

— Ты победитель еси, Земарк!

Жрец никак не показал, что воздаваемые ему шумные почести как-то тронули его. Прихрамывая, он в сопровождении пса направился к своей резиденции. На миг фанатик-жрец обратился к толпе, устремив на нее суровый неподвижный взгляд.

— Смотрите! — крикнул он резко. — Да не погрязнет никто из вас в ереси! Следите, чтобы она не заразила ваших друзей и соседей!

В ответ на свирепое предостережение толпа вновь разразилась приветственными воплями, словно Земарк только что благословил собравшихся. Толпа расходилась, довольная увиденным.

Когда римляне возвращались в свое жалкое жилище, Гай Филипп обратился к Марку:

— Ты уверен, что хочешь вступить с ним в схватку?

— Откровенно говоря, нет.

Сила колдовства Земарка потрясла даже трибуна. Несколько шагов он прошел в полном молчании. Наконец Марк сказал:

— Однако выбора у меня нет. По-твоему, мне следует убить его из-за угла?

— Я бы так и поступил, — тут же ответил Гай Филипп. — Если бы знал, конечно, что меня не схватят после этого на месте. Или, что еще более вероятно, до этого. Во всяком случае, я рад, что в твоем плане мне отведена незначительная роль.

Марк только пожал плечами:

— Видессиане — хитрый народ. А я собираюсь привести их в замешательство очевидным. Что может быть лучше?

— Особенно когда это очевидное — неправда, — сказал ветеран.

* * *

Утро следующего дня обещало страшную жару, какая часто выдавалась в этих краях. Вода, которой Скавр умыл лицо и руки, была теплой, точно в бане.

Марк почти не притронулся к хлебцам, купленным на завтрак у хозяина постоялого двора. Зато Гай Филипп с удовольствием умял обе порции. Марк знал: если бы их роли переменились и Марку предстояло бы остаться в относительной безопасности, в то время как Гаю Филиппу — подвергнуться смертельному риску, старший центурион все равно не утратил аппетита и невозмутимо позавтракал бы за двоих.

Римляне пережидали жару в тени конюшни, вызывая любопытные взгляды конюхов и постояльцев, приходивших забрать лошадей.

Едва стало чуть прохладнее, как Марк облачился в полный римский доспех: медные поножи, пояс с медными бляхами, кольчугу, шлем с плюмажем из конского волоса и, наконец, красный плащ трибуна. Он мгновенно вспотел.

Гай Филипп в простой легкой тунике уселся на серого коня. Наклонившись в седле, старший центурион пожал руку Скавру:

— Я буду наготове. Жду в назначенном месте. Хотя это не слишком-то поможет, если твой план сорвется. Пусть боги сегодня будут с тобой, чертов ты дурень.

Неплохая эпитафия, подумал Марк. «Здесь покоится чертов дурень, с которым пребывают боги».

Гай Филипп медленно двинулся прочь от постоялого двора.

* * *

Шагая по улице в доспехе под палящим, безжалостным солнцем, Марк чувствовал себя омаром, которого варят в панцире. Пока он добрался до центральной улицы Амориона, за ним увязалась целая стайка ребятишек. Дети давно привыкли к солдатам, но такого великолепия еще никогда не видели.

Марк раздавал направо и налево медные монеты. Он хотел привлечь к себе как можно больше внимания.

— А что, — спросил трибун, — Земарк будет сегодня проповедовать?

Некоторые мальчишки вздрогнули при одном только упоминании этого имени. Другие глядели на трибуна пустыми, ничего не выражающими глазами. Похоже, Земарк правил в своем городе с помощью страха.

Наконец один из мальчишек улыбнулся:

— Да, господин. Защитник каждый день разговаривает со своими людьми на площади.

— Спасибо, малыш. — Скавр дал ему еще одну монетку.

— Это тебе спасибо, господин. Ты собираешься послушать его? Я вижу, ты приехал издалека! Может быть, ты проделал этот путь только ради того, чтобы увидеть его? Правда, он удивительный? Ты видел когда-нибудь подобного человека?

— Нет, сынок, не видел, — честно сказал римлянин. — Я действительно приехал издалека для того, чтобы увидеть его. Может быть, я даже сумею поговорить с ним.

Трупы васпуракан все еще лежали на площади. Боль исказила их лица, тела застыли в мучительной агонии. Однако это зрелище ничуть не повредило бойкой торговле панегириса. Вокруг мертвецов кипела купля-продажа.

Двое купцов, торгующих коврами, установили лавки друг против друга и принялись нахваливать свой товар, одновременно высмеивая конкурента. Оружейник нажимал ногой на педаль отчаянно скрипевшего точильного колеса, налаживая нож для толстого покупателя. Пышнотелая матрона вертелась перед большим бронзовым зеркалом, который держал перед ней продавец косметики. С явной неохотой дама отложила зеркало, после чего торг начался уже по-настоящему.

Продавцы вина, орехов, жареных куропаток, эля, фруктового сока, фиг, булочек, посыпанных корицей, сотен других лакомств — все они бродили в толпе, выкликая свои товары.

На площади выступали силачи, державшие на голове большие камни, бродячие музыканты, акробаты. Один эквилибрист ходил на руках, а оловянную кружку для подаяний привязал к ноге. Здесь можно было увидеть дрессировщика с говорящей вороной и пляшущими собаками, кукольников и множество других людей, которых всегда в изобилии на ярмарках. Этому шумному, разгульному празднеству, казалось, вовсе не было дела до аскетической проповеди Земарка.

Бродили здесь и дамы легкого поведения, привлеченные обилием богатых купцов и горожан. Марк заметил Гая Филиппа — старший центурион беседовал с высокой привлекательной черноволосой женщиной. У нее было немного жесткое лицо. Возможно, она напомнила Гаю Филиппу Нерсе, подумал трибун. Женщина на миг стянула платье на левое плечо, показывая центуриону свою грудь. Марк засмеялся.

Как и говорил мальчишка, Земарк уже вышел на площадь и сейчас стоял окруженный большой толпой слушателей. Слева и справа от жреца стояли телохранители. Пес Васпур сидел у ног своего хозяина.

Земарк поднялся на небольшое возвышение, нечто вроде переносной кафедры. Он что-то выкрикивал, взмахивая кулаками — видимо, желая придать своим речам больше убедительности. Скавру не требовалось слышать первую часть его речи. И без того было ясно, о чем говорит фанатик.

— Они — порождение Скотоса! — выкрикивал Земарк. — Их цель — загрязнить чистую веру Фоса дьявольской ересью! Лишь после уничтожения этих извергов истинная вера восторжествует во веки веков! Другая наша цель — уничтожение еретиков, засевших в столице. Увы! Снисходительность и попустительство властей предержащих привели к тому, что эта зараза расползается по Видессу. Подлые души еретиков будут вечно гнить подо льдом у Скотоса!

Аморионцы восторженно внимали своему духовному наставнику.

— Смерть еретикам! — раздавалось в толпе. — Да одолеет лицемеров проклятье Земарка! Да здравствует мудрость Защитника Истинной Веры! Да здравствует Земарк, гроза васпуров!

Запахнувшись в красный плащ, Марк стал пробиваться к Земарку. Высокая фигура трибуна выглядела очень впечатляюще. Люди оборачивались, когда Марк отталкивал их, с явным желанием обругать нахала, однако тотчас же бормотали слова извинения и расступались.

Вскоре Скавр уже стоял достаточно близко, чтобы видеть, как на горле Земарка пульсируют жилы. На лбу у него вздулась синяя вена. Распалившись, жрец продолжал изрыгать проклятия на своих будущих жертв.

— Анафема на тех, кто вышел из Васпуракана! Анафема на самый корень нечистого учения! — вопил он. — Да провалятся они во тьму Скотоса, да попадут в рабство к своему грязному повелителю, да насытится он их нечистыми душами!

В этот момент Марк шагнул в сторону жреца и как можно громче произнес:

— Какая глупость!

Вокруг все стихло. Послышалось несколько изумленных восклицаний. Земарк уже раскрыл было рот, готовый разразиться новой громовой тирадой. Но вместо анафемы еретикам он глупо замолчал и уставился на трибуна. Прошло уже несколько лет с тех пор, когда кто-то в последний раз осмеливался возражать ему. Наконец жрец махнул своим стражам:

— Убить этого святотатствующего негодяя!

Солдаты шагнули вперед.

— А, посылаешь псов, чтобы они выполнили за тебя твою работу, мясник! — ухмыльнулся римлянин. — А сам ты слишком глуп, чтобы перерезать мне глотку? Помнишь, как тебя отделали, когда ты выпендривался в доме у Багратони? Да ты просто подлый убийца, жалкий трус, ничтожный слабак и фальшивый святоша! Твой пес заклеймил твою харю шрамами — носи же это клеймо, ты заслужил его!

Несколько человек, стоявших рядом со Скавром, отшатнулись от него, словно боясь заразиться проказой.

Пес зарычал. Охранники нацелили на святотатца копья. Трибун положил ладонь на рукоять меча и, прищурившись, уставился на Земарка.

Жрец, уверенный в своем могуществе, мановением руки приказал воинам остановиться. Те повиновались.

— Что ж, несчастный безумец. Пусть будет так, как ты хочешь. Сила Фоса, заключенная во мне, поражает всех неверных и еретиков! Желаешь, чтобы я доказал это еще раз — на тебе? Изволь!

Глаза Земарка алчно засверкали. Он уже предвкушал расправу. Сейчас он напоминал Скавру старого орла, готового броситься на бегущего внизу зайца.

Внезапно во взгляде жреца-фанатика мелькнуло удивление. В этот миг на изуродованном шрамами лице появилось человеческое выражение.

— Я знаю тебя, — резко бросил он. — Ты один из тех варваров, что предпочитают дружбу еретиков-васпуракан общению со светочами истинной веры.

— Разумеется, мне куда больше по душе общество васпуракан, нежели твое. Они — настоящие мужчины, воины, а не искалеченные ядовитые фанатики, которым уже не под силу ни убить мужчину в честном бою, ни оттрахать хорошенькую шлюху! — с оскорбительным злорадством ответил Марк.

Толпа изумленно ахнула. Земарк вздрогнул, будто ужаленный.

— Они — настоящие мужчины? — Жрец устремил палец на трупы васпуракан, пораженных насмерть злым чародейством. — Вот они лежат перед тобой, застигнутые смертью! Справедливость Фоса покарала их.

— Вранье. Любой злой колдун может сделать то же самое. И ему не обязательно скрываться под голубым плащом жреца. — Трибун усмехнулся. — Справедливость Фоса? Какая чушь! Ты — жалкая пародия на жреца, Земарк, и только твоя невероятная жестокость делает тебя опасным. Ну давай, давай! Демонстрируй силу и справедливость Фоса! Ты говоришь, в тебе живет священный пламень божества? Вперед, Земарк! Уничтожь меня! Порази меня насмерть силой Фоса, если сумеешь!

— Просить меня об этом излишне, — яростным шепотом проговорил Земарк. — Ты получишь по заслугам.

Жрец не сдвинулся с места, но, казалось, стал выше ростом. Марк почти ощущал, как его враг собирает в себе энергию, чтобы направить ее на свою жертву. Взор Земарка пылал; глаза, казалось, исторгали два пучка пламени. Все тело фанатика содрогалось. Энергия ненависти почти зримо собиралась в мощное копье, которому предстояло поразить святотатца насмерть.

Вот рука Земарка метнулась к Скавру. Трибун покачнулся от невидимого, но жестокого удара и пожалел о том, что не взял с собой большой римский щит. В ушах загудело, зрение помутилось, голову словно наполнил расплавленный свинец. Марк прикусил губу и ощутил солоноватый привкус крови на языке. Как в тумане, он слышал едкий смешок Земарка.

Тем не менее трибун удержался на ногах. Правой рукой Марк схватился за меч, однако не вынул его из ножен. Не время.

Фанатизм усилил магию Земарка; магической атаки такой силы Марк еще никогда не встречал. Возможно, заклинания друидов по мощи могут сравняться с чарами Земарка.

— И это все, на что ты способен? — язвительно осведомился трибун, выпрямляясь во весь рост.

Ненависть на лице жреца была в этот миг просто ужасной. Собрав силы, он вновь направил на трибуна магический луч. На этот раз зачарованный галльский меч отразил атаку с легкостью. Скавр даже глазом не моргнул — стоял и уверенно улыбался.

— Не думаю, чтобы Фос обращал на тебя слишком много внимания, — сказал Марк. — Попробуй позвать его еще раз. Возможно, он занят чем-то важным и не расслышал тебя.

По толпе прокатился ропот. Одних возмущала наглость римлянина, других удивляли неудачи Земарка.

Жрец бросил в бой еще одно заклинание, но Марк видел в глазах своего противника искру сомнения — самого страшного врага магии. Третья атака оказалась самой слабой. Трибун ощутил легкое головокружение, но без труда скрыл это.

— Видите? — крикнул он толпе. — Этот старый стервятник лжет, как дышит!

Марк, правда, забыл упомянуть о том, что, не будь у него галльского меча, лежать бы ему мертвым рядом с несчастными васпураканами.

— Ты продал душу Скотосу! Это Скотос закрывает тебя своим черным щитом! — взвизгнул Земарк. Изуродованное лицо жреца лоснилось от пота, грудь тяжело вздымалась, словно он только что вышел из битвы.

Эти слова могли натравить на Скавра разъяренную толпу. Однако Марк подготовился к такому заранее:

— Слышите, как лгун хватается за соломинку? Разве не ты, Земарк, учил нас, что победа Фоса неминуема? Неужто ты вдруг сделался одним из этих еретиков, что утверждают, что Добро и Зло равно сильны и бессмертны?

При других обстоятельствах выражение лица Земарка показалось бы Марку просто смешным. Он, который повсюду выискивал ересь, уличался в ней сам!

— Убить его! — дико закричал Земарк. Из толпы кто-то бросил в жреца кочан капусты, ловко угодив Земарку в голову и сбросив его на землю. Далеко не всем в Аморионе по душе пришлась жизнь под гнетом религиозной тирании.

Однако не все аморионцы ненавидели Земарка. Были у жреца и искренние последователи. Человек, бросивший в жреца кочаном, вдруг застонал и рухнул на мостовую — кто-то пырнул его в бок ножом. Убийца несколько раз ткнул свою жертву ножом и вдруг сам рухнул ничком, когда женщина, стоявшая позади него, с силой обрушила ему на голову глиняный кувшин с водой. Кувшин разбился.

— Смерть Земарку! — завопила она. — Выкопать кости Земарка!

Это был клич, звучавший в начале любого бунта. Сотня голосов подхватила его.

Однако не меньше нашлось и тех, кто кричал в ужасе:

— Святотатцы! Защитники еретиков!

Земарк кое-как поднялся на ноги. К нему бросились сразу двое: один с кулаками, другой — размахивая палкой. С громким рычанием Васпур вцепился в горло одного из нападающих. Тот вскинул руки, пытаясь защититься от пса; зверь разорвал ему руку до кости. Бунтовщик бросился бежать, прижимая к груди искалеченную руку.

Один из охранников жреца ударил копьем второго нападающего. Тот в изумлении уставился на копье, торчащее из его живота, потом скорчился и повалился на землю.

— Убийца! Убийца! — завопила та женщина, что разбила кувшин. Ее голос, громкий и хриплый, прокатился по всей площади.

Толпа двинулась вперед. Прежде чем охранник успел выдернуть из тела убитого свое копье, толпа уже набросилась на него.

— Выкопаем кости Земар… — Голос женщины внезапно прервался, когда второй охранник ударил ее древком по голове. Спустя мгновение булыжник, вырванный из мостовой, разможил солдату голову.

— Смерть всем, кто против Защитника! — вскричал какой-то юноша с дико горящими глазами. У него хватило глупости ударить Марка кулаком. Увы, бедный фанатик не ведал, что под одеждой у трибуна был металлический панцирь. Трибун услышал, как хрустнули костяшки пальцев. Парень взвыл от боли. Марк нанес ему удар в солнечное сплетение, и парень согнулся, будто в поклоне.

Вооруженный, облаченный в доспех, хорошо обученный военному делу, Скавр имел в этой бушующей толпе огромное преимущество над прочими. Он стал размахивать перед собой мечом, описывая в воздухе большие круги. Его целью не было убийство; Марк пытался отогнать от себя людей и свободно уйти с площади. Вид длинного сверкающего клинка в руках умелого воина заставлял даже самого яростного фанатика подумать дважды, прежде чем броситься на трибуна.

Марк стал медленно пробираться сквозь толпу, направляясь к тому месту, где ждал его Гай Филипп. Больше всего его тревожили охранники Земарка. Но тем было не до римлянина. Всё, что они могли сделать, — это сдерживать толпу, готовую растерзать их господина.

Проклятия и заклинания Земарка теперь обрушивались на толпу, которая так долго и так слепо следовала за ним. Но во время мятежа, как и на поле битвы, сильные эмоции, ярость и гнев, точно кислотой, разъедали любую магию и делали ее бессильной. Те, кто должен был пасть в муках на землю под испепеляющей силой заклинания, продолжали стоять живыми и невредимыми.

Уверенность покинула жреца. Он повернулся и побежал. Голубой плащ развевался за его плечами, пока жрец метался из стороны в сторону, пытаясь вырваться из разъяренной толпы. Град камней, комьев глины, гнилых овощей обрушился на тирана. Несколько камней попали в цель. Земарк покачнулся и упал на колено.

Еще больше камней досталось на долю Васпура. Собака подпрыгнула в воздух так высоко, как позволяла цепь, которую Земарк все еще держал в руке. Когда цепь натянулась, пес тяжело рухнул на землю. Люди старались держаться подальше от страшной оскаленной пасти. Связываться со злобным чудовищем никому не хотелось. Поэтому ближайшей мишенью для пса оказался его хозяин. Грозно рыча, Васпур прыгнул на Земарка. Жрец отчаянно крикнул:

— Нет!..

Но клыки зверя впились ему в горло. Воздух прорезал пронзительный крик, который мгновенно оборвался. Сторонники жреца в ужасе завопили, однако все заглушило радостное улюлюканье толпы.

Смерть жреца ни на мгновение не остановила мятежа. К этому времени все, кто находился на площади, уже успели передраться между собой. В толпе завязывались все новые и новые схватки. Некоторые выискивали своих старых врагов, чтобы теперь, пользуясь суматохой, отплатить им сторицей.

Людей вдруг осенило: теперь можно безнаказанно грабить купцов, разложивших на площади товары. Первый же лоток был с грохотом опрокинут на землю. Последователи и противники Земарка мгновенно забыли о религиозной распре и дружно взялись за разбой.

— Фос — и никакой пощады! — завопил какой-то коренастый темнокожий человек в кожаном фартуке мясника. Он бросился к лоткам, размахивая пудовыми кулаками. Любопытно, подумал Марк, на чьей же он стороне? Похоже, мясник и сам этого толком не знал.

Кто-то ударил трибуна по голове. Шлем смягчил удар, однако Марк покачнулся. Инстинктивно трибун нанес нападавшему ответный удар мечом. Атакующий застонал и рухнул на землю. Бегущая толпа тотчас затоптала его. Марк так и не увидел его лица.

Слышно было, как где-то поблизости ругается разочарованный грабитель. Лучшие кольца в ювелирной лавке оказались уже украдены. Незадачливый бунтовщик не успел до них добраться.

— Это просто нечестно! — вопил он, не обращая внимания на хозяина лавки, лежавшего без сознания на земле. Тонкая струйка крови стекала по лбу купца.

— Не печалься! — сказал другой грабитель. — Под стенами города, в палаточном лагере, наверняка найдется немало добра.

— Верно! — воскликнул мятежник. — Эти жулики-торговцы — еретики и язычники, так что мы с полным правом можем обчистить их.

Этот грабитель только что призывал проклятия на голову Земарка, но делал это только потому, что его шурин пал жертвой фанатика-жреца. Теперь времена изменились. Набрав в грудь побольше воздуха, грабитель закричал:

— Очистим карманы этих ублюдков, которые каждый год приходят сюда нас обжуливать!

Радостные крики были ему ответом. Размахивая горящими факелами и самодельным оружием, толпа хлынула по улицам. Мысль о предстоящем грабеже разгорячила Аморион.

Почти все дома были наглухо закрыты, ставни опущены, ворота заперты. Но немало хозяев этих домов поддались общему безумию.

Марк пробился наконец сквозь возбужденную толпу к Гаю Филиппу. Ветеран уже сидел на лошади, держа меч в руке, но еще не вдел ноги в стремена.

Один из мятежников попытался забрать у Гая Филиппа второго коня, предназначенного для трибуна. Гай Филипп не стал марать меч о жалкого воришку, а вместо этого просто пнул беднягу ногой. Гвозди, которыми были подбиты римские сапоги, полоснули по спине видессианина, оставив кровавые полосы. Грабитель взвыл, как отхлестанный пес, но когда он повернулся, чтобы удрать, Гай Филипп добавил ему пинка пониже спины. Вор растянулся в пыли.

Скавр сел в седло.

Старший центурион обозленно зарычал:

— Что, обязательно было сразу начинать драку? Мог бы подождать хотя бы часик. У меня не осталось времени даже потискать ту красивую шлюху. Как только начался бунт, она выбралась из-под меня и умчалась чистить лотки вместе с остальными подонками. Полагаю, она решила, что грабеж — более веселое занятие.

— Нашел время тискать шлюх.

Марк снял увенчанный плюмажем шлем и сбросил с плеч красный плащ. Теперь ему требовалось, чтобы как можно меньше народу узнало в нем человека, который разжег в Аморионе пламя мятежа.

Однако переодевание не удалось.

— А, порожденье Скотоса! — закричал какой-то лысый горожанин, бросаясь на трибуна с кинжалом.

Серый конь был хорошо обучен для сражения. Взвившись на дыбы, он ударил атакующего железными подковами. Грабитель свалился замертво, нож выпал из ослабевших пальцев.

— Да! Вот если бы эта полудохлая улитка, на которой я ползаю, так умела! — завистливо сказал Гай Филипп.

Одного примера оказалось вполне достаточно, чтобы трибуна оставили в покое. Грабители держались теперь от римлян на почтительном расстоянии.

— Ну, куда мы? — спросил старший центурион. Ему пришлось кричать во все горло, чтобы Марк его расслышал. — Обратно, в Наколею?

— Наверное, — ответил трибун. Однако он все еще колебался. — Хотел бы я иметь какое-нибудь доказательство того, что Земарк на самом деле мертв.

— И что ты собираешься предпринять? Вернуться на площадь и забрать его голову, чтобы эффектно швырнуть ее к ногам Туризина? — Скавр не ответил. Гай Филипп изумленно повернулся к своему командиру и взглянул ему прямо в глаза. — Клянусь богами! Ты действительно думаешь об этом!

— Да, — мрачно отозвался Марк. — Будь я проклят, если оставлю Гавру хоть одну лазейку, чтобы он мог надуть меня.

— Захочет — надует. В том и состоит работа Императора. Если ты вернешься на площадь, тебя ждет быстрая и глупая смерть. — Гай Филипп на мгновение призадумался. — А теперь послушай умного человека. Я не собираюсь спорить с тобой, как какой-нибудь глупый грек. Хотя, конечно, жаль, что с нами нет Горгида.

— Продолжай.

— Земарка больше нет. Как ты думаешь, долго ли сможет теперь этот город отбиваться от йездов? Это первый вопрос. Второй: что, по-твоему, предпримут сейчас кочевники? Усядутся, воткнув палец себе в задницу, станут поглядывать на беззащитный Аморион да поплевывать? Сомнительно, Скавр, очень сомнительно! Даже Туризин, я думаю, скоро увидит из своей столицы, что вместо идиота в голубом плаще в Аморионе засядут йезды!

— Ты прав, — признал Марк. — Вряд ли Гавр поблагодарит нас за то, что мы отдали Аморион в лапы йездов.

— Тогда почему он не дал тебе никакого мало-мальски приличного отряда? Ты мог бы освободить город от Земарка и отбиться от йездов. Но Туризин отправляет тебя одного. Почему? Ты знаешь ответ не хуже меня. — Гай Филипп провел по горлу тыльной стороной ладони. — Ты выполнил его поручение, избавил мир от Земарка. Но ты не обязан отвечать за всё, что случилось после этого.

— Разумеется, за этот бунт Туризин повесит на меня всех собак, — согласился Марк. — Ладно, диалектик, ты загнал меня в угол. Пора нам убираться отсюда, пока еще есть такая возможность.

— Наконец-то ты говоришь дело. — Лошадь Гая Филиппа недовольно фыркнула, когда старший центурион ударил ее по тощим бокам. — На этот раз, паршивая тварь, тебе придется пошевелить задницей.

Вскоре они уже выбрались из толпы. Злорадно ухмыляясь, старший центурион махнул рукой в сторону мятежников:

— Пусть наслаждаются, пока у них есть время. Йезды налетят на них, как мухи на падаль.

При мысли об этом Скавр выругался:

— А прилетят эти мушки с севера. Проклятье, как раз откуда, куда мы направляемся.

— Чума! Об этом я не подумал. Нам еще повезло, что мы добрались до города без особых приключений. — Гай Филипп почесал покрытую шрамами щеку. — Эти треклятые кочевники сядут нам на хвост. Плохо дело.

Римляне выехали в предместье. Дома становились все ниже, пустыри между домами — все обширнее. Как и большинство городов, расположенных в когда-то безопасных западных провинциях, Аморион не имел крепостных стен. Марк уже видел палатки и шатры — купеческий городок, выросший за несколько дней для того, чтобы после окончания панегириса исчезнуть без следа.

Вид палаток натолкнул Марка на удачную мысль:

— Давай примем предложение Тамаспа и наймемся к нему охранниками. Конечно, и в его караване найдется немало добра для грабителей, но только очень большая шайка посмеет напасть на него.

— Двойная шестерка! — отозвался Гай Филипп. — Отличный выход из положения. — Он потянулся, надув мускулы на руках. — Может, надавать дюлей этим шакалам? Я ничего не имел бы против.

Как любой профессиональный солдат. Гай Филипп терпеть не мог мародеров и грабителей за неорганизованность и алчность.

Палаточный городок уже гудел, как растревоженный улей. Первая волна мятежников уже докатилась досюда, чуть-чуть опередив римлян. Аморионцы перебегали от лотка к лотку, хватая всё, что попадется под жадную руку. Покупателей тоже охватила эта безумная лихорадка. Несколько окровавленных тел — по преимуществу местных жителей — уже лежали в пыли.

Но не только грабеж вызвал шум и смятение в лагере. Караванщики быстро сворачивали шатры, убирали лавки, грузили товар на лошадей и верблюдов. Некоторые почти закончили сборы. Должно быть, они начали паковаться при первых лучах солнца — задолго до того, как выступление Скавра вызвало бунт в Аморионе.

— Где же он прячется, этот Тамасп? — ворчал Гай Филипп.

Римляне рассчитывали найти его возле шафранового шатра, «светившегося» даже в ночной темноте, но этот шатер уже свернули.

— Может, он там? — предположил Марк, показывая на голубую палатку с белыми полосами. — По-моему, он стоял возле той палатки.

— Ты прав, — отозвался Гай Филипп, заметив шафрановую ткань — «светящийся» шатер был свернут и привязан к спине лошади. Однако хозяина каравана нигде не было видно, хотя купцы, которые путешествовали вместе с Тамаспом, суетились вокруг, заканчивая сборы.

Несмотря на царивший вокруг хаос, толпа не тронула караван Тамаспа. Отряд хорошо вооруженных конников образовали периметр, который мог отпугнуть даже самых отъявленных разбойников. Некоторые держали наготове луки со стрелами, другие — сабли и копья.

В отряде, как это обычно и бывает, подобрались самые различные люди: от светловолосых халогаев до видессиан, от макуранцев до степных кочевников. Сюда затесалось даже несколько йездов. Все они имели шрамы, у нескольких не хватало уха или пальца. Вероятно, две трети этого разношерстного сброда были где-нибудь объявлены вне закона. Тем не менее пестрый отряд выглядел достаточно воинственно.

При приближении римлян наемники насторожились.

— Где Тамасп? — крикнул Скавр человеку, который, как показалось трибуну, был командиром.

Это был видессианин — невысокого роста, с оливковой кожей. Его пальцы сверкали золотыми кольцами, запястья — тяжелыми браслетами. Пояс и ножны были осыпаны драгоценными камнями, а массивный золотой обруч в виде дракона, который висел у него на шее, мог вызвать искреннюю зависть любого галльского вождя. Однако, несмотря на обилие побрякушек, этот воин выглядел опытным и опасным бойцом.

— Тамасп занят, черт побери! — буркнул он. — Что у тебя за дело к нему?

Гай Филипп внезапно заверещал тонким фальцетом:

— Какое дело? О, подлый негодяй! Он соблазнил меня, бедную девушку! Теперь мой папаша гонится за ним с топором в руках!

Видессианин отвесил челюсть. Несколько стражников зашлись диким хохотом.

Перейдя на нормальный тон, старший центурион резко проговорил:

— Да кто ты такой, кусок дерьма, чтобы не пускать честных людей к Тамаспу?

Видессианин побагровел.

Марк быстро вмешался в разговор:

— Тамасп предлагал нам присоединиться к твоему отряду, вот мы и пришли.

После этих слов обстановка изменилась, как по волшебству. Увешанный побрякушками, как праздничное дерево, командир стражников сделался деловым и серьезным. Его черные глаза быстро оглядели вновь прибывших, скользнули по длинному шраму на правом локте трибуна, задели кольчугу.

— Странные у вас доспехи, — пробормотал он и поглядел на Гая Филиппа. — Что ж, сгодитесь, — вынес он приговор. — Н'джал, беги за хозяином.

— Что тут происходит? — прогудел низкий голос Тамаспа. — Лучше бы ты не беспокоил меня по пустякам, Камицез. Эти остолопы всю дорогу суетятся. Иной раз я думаю, что они даже не знают, куда им втыкать ту штуку, что торчит у них между ног, не говоря уже о… — Внезапно Тамасп замолчал. Он увидел римлян. — Ха! Закончили свои драгоценные делишки?

Где-то позади один из бунтовщиков завопил, когда торговец захлопнул лоток, прищемив ему пальцы.

— Можно сказать и так, — отозвался трибун.

Тамасп пожал могучими плечами:

— Чем меньше я буду задавать вопросов, тем меньше лжи услышу в ответ. Значит, вы оба решили присоединиться ко мне? Что ж, вы были солдатами, дело свое знаете — даже и не возражайте и ничего не объясняйте, я не желаю ничего знать. Это намного упрощает дело. Правила вам известны. Об оплате я говорил. Если вы что-нибудь украдете — изобьем до полусмерти. Попадетесь второй раз — изобьем и выгоним голыми. Поднимете на нас оружие — убьем, если сумеем. Мы не любим грабителей и очень не любим предателей.

— Нам подходит, — сказал Марк.

— Отлично. — Тамасп нахмурился. Его пронзительные глаза почти полностью скрылись за кустистыми бровями. — Ну и как мне вас называть? — Услышав имена римлян, макуранец хмыкнул. — Никогда прежде такого не слыхивал. Ну да мне дела нет до этого. Ты, Маркос, будешь справа. Твой командир — Камицез. Твое место, Гайос, слева, под командой Музафара. — Назвав последнее имя, Тамасп показал на своего соотечественника, рослого худощавого человека с черными, как уголь, волосами, седеющими у висков. Точеное, аристократическое лицо Музафара немного портил сломанный нос.

Заметив, как римляне переглянулись, Тамасп засмеялся. Его большой живот заколыхался, точно скала во время землетрясения.

— Я ведь еще не знаю, кто вы такие, ублюдки, — заметил он. — Думаете, я оставлю вас вместе? А вдруг вы затеете тут хрен знает что? Чтоб мне провалиться, если я дам вам такую возможность.

Да, Тамасп, конечно, не видессианин, подумал Марк, но мыслит в том же направлении. Впрочем, купца не следует осуждать за это. Подобные меры предосторожности не раз сохраняли ему жизнь и товар.

Гай Филипп с невинным видом осведомился у караванщика:

— Из-за чего тут поднялась вся эта суматоха? Похоже, ты собрался уходить из города задолго до начала бунта. Да и многие купцы, как я погляжу, — тоже.

Как бы подтверждая эти слова, еще несколько купцов выступили в путь. Погонщики щелкали кнутами в воздухе, подгоняя мулов. Раздался крик боли — кнутом попало по грабителю.

— Да у меня росла бы задница на плечах вместо головы, если бы я решил остаться! — ответил Тамасп. — Утром сюда примчался всадник на взмыленной лошади. Большая армия движется вверх по течению Итоми. Полагаю, это йезды — больше некому. Я не такой идиот, чтобы сидеть и ждать их появления.

Разумеется, йезды, подумал трибун. Кто же еще! Весьма сомнительно, чтобы это оказались имперцы. В дни расправы над Скавром Туризин едва только начал мобилизацию войск. Вряд ли армия Туризина успела добраться даже до Гарсавры.

— Хватит пустой болтовни, — объявил Тамасп. — Нужно как можно быстрее уносить отсюда ноги. Несколько глупых купчишек, что явились сюда вместе со мной, решили немного подождать. Думают продать йездам кое-что из оружия. Дождутся, что милейшие покупатели порубят их на кусочки их же собственным товаром. Впрочем, это не мое дело. Камицез, Музафар — вот эти двое будут вашей новой головной болью. Если начнут досаждать — гоните их к едрене матери. Мы неплохо обходились без них, обойдемся и впоследствии. — И караванщик пошел прочь, крича на ходу: — Почему эта сраная палатка до сих пор не свернута? Быстрее, ленивые ублюдки!

Камицез махнул Марку, чтобы тот шел за ним. Музафар широко улыбнулся Гаю Филиппу. Белоснежные зубы блеснули на смуглом лице.

— Скажи мне, — мягко проговорил он, обращаясь к старшему центуриону, — как ты кличешь своего скакуна?

— Эту старую развалину? Самым худшим словом, какое только взбредет на ум.

— О, да ты проницателен! Опасный ты человек. Кстати, ты стоишь лицом на север. Если ты с нами, а мы идем на юг, то тебе лучше развернуться.

* * *

Меньше чем через час после поступления римлян на службу караван Тамаспа тронулся в путь. Отряд из сорока воинов выглядел довольно внушительной силой. Однако даже такой многолюдный караван — охранники Тамаспа, конюхи, слуги, торговцы, личная стража других купцов — казался жалкой горсткой людей на длинной дороге.

Разделенные на тройки, люди Камицеза следовали вдоль одного длинного ряда телег и всадников. С другой стороны точно так же несли стражу люди Музафара. Марк поискал взглядом Гая Филиппа, но так и не нашел. Единственным напряженным эпизодом стала стычка с бунтовщиками на выезде из Амориона. Грабители кишели там, как блохи на собаке.

Около двух дюжин человек набросились на Скавра и его товарищей — халогая Н'Джала и степного кочевника, худого, будто выжженного солнцем человека по имени Вахиг. Несколько грабителей попыталось отвлечь на себя внимание охранников, в то время как остальные кинулись к вьючным мулам.

Если бы разбойники напали на подобных себе, их план сработал бы безупречно. Но к несчастью для бандитов, они имели дело с профессионалами. Занеся над головой топор, Н'Джал с хирургической точностью отсек нападающему ухо. Мародер бросился бежать, дико завывая и пачкая одежду кровью. Марк пронзил мечом другого — тот даже не успел поднырнуть под брюхо лошади Скавра, как намеревался. Вахиг повернулся в седле и молниеносно пустил стрелу. Один из негодяев упал, захлебываясь кровью и пытаясь выдернуть из раны стрелу. После этого грабители оставили свою затею, признав ее бесполезной.

Трое солдат усмехнулись друг другу. Н'Джал и Вахиг разговаривали между собой на ломаном макуранском языке. Халогай объяснил Марку, что Вахиг когда-то во время племенной междуусобицы поддержал «не того» наследника и вынужден был спасаться бегством. Н'Джал был отправлен в вечное изгнание потому, что не сумел найти достаточно денег для того, чтобы оплатить виру за убийство человека. Скавр сообщил, что стал наемником, потому что понадеялся на удачу. Товарищи Марка выслушали эту историю без комментариев. Трибун понятия не имел, поверили ли они ему.

Они разбили лагерь у реки Итоми. Летний зной уже подступал к центральному плато. Река частично обмелела. Однако до конца Итоми никогда не пересыхает. На опаленном беспощадным солнцем центральном плато вода драгоценнее рубинов.

Каждая тройка охранников ночевала в своей палатке. Марку пришлось забыть о своем желании поговорить с Гаем Филиппом наедине. С другой стороны, они могли бы обменяться впечатлениями и при посторонних: латынь сделала бы их разговор непонятным для чужих ушей. Но когда Марк решил поискать центуриона у походных костров, где готовился ужин, он узнал, что его товарищ сейчас уже ушел в караул. Марк заподозрил, что это не было случайностью.

Хитрый караванщик нанимал не только самых лучших охранников. Другие слуги тоже были на высоте. Повар сумел каким-то волшебным образом состряпать неплохое жаркое из копченого мяса, крупы, лука и гороха. Да и запах вызывал обильное слюнотечение. Марк невольно усмехнулся, вспомнив, какой отвратительной баландой потчевали его тюремщики Туризина Гавра.

Трибун уселся у костра, чтобы согреться и поужинать, но, прежде чем он успел поднести ложку ко рту, кто-то ударил его в спину. Миска полетела в сторону.

Марк обернулся. Ударивший его солдат был видессианином — широкоплечим и рослым. В левом ухе он носил серьгу.

— Прошу прощения! — ухмыльнулся он.

— Ax ты, неуклюжий… — начал было Марк, но вдруг заметил, что на него выжидающе смотрит еще несколько человек. Марк понял всё. Любой новичок проходит проверку на прочность, прежде чем ветераны примут его в отряд на равных.

Видессианин навис над Марком всей своей внушительной фигурой и сжал кулаки, явно провоцируя римлянина. Даже не поднявшись, трибун ударил противника по колену носком сапога. Видессианин рухнул на землю. Скавр тут же прыгнул на него.

— Без ножей! — закричал Камицез. — Только попробуй схватиться за нож! Это будет последнее, что ты успеешь в жизни!

Оба бойца катались в пыли, осыпая друг друга тумаками. Видессианин явно метил попасть Марку между ног, но трибун успел извернуться, и удар пришелся по бедру. Марк схватил противника за бороду и ткнул его в пыль лицом. Когда видессианин попытался проделать со Скавром тот же маневр, то скользнул рукой по гладко выбритому подбородку римлянина.

— Вот хитрец! — крикнул кто-то из наблюдавших за боем. — Он сбрил бороду!

Из глаз Марка посыпались искры — кулак видессианина угодил ему в переносицу. По лицу потекла кровь. Теперь уже Марк разозлился не на шутку и изо всех сил ударил врага в живот. Кулак Марка встретил крепкие мускулы. Бить видессианина по животу оказалось все равно что бить по пню. Однако один удар удачно угодил в солнечное сплетение. Видессианин схватился за грудь и принялся судорожно глотать ртом воздух.

Марк поднялся и осторожно потрогал свой разбитый нос. Кость цела, подумал он удовлетворенно. Тем не менее нос уже распухал.

Собственный голос показался Марку чужим:

— Ну, всё? Я могу поужинать или мне нужно побить кого-то?

— Ладно, ты нам подходишь, — отозвался Камицез. Он кивнул на противника трибуна — тот как раз начал приходить в себя. — Бизий у нас не самый слабосильный мальчуган.

— Я заметил, — согласился трибун и снова потрогал свой нос.

Он помог Бизию подняться. Надо сказать, Скавр не слишком сожалел о том, что, катаясь по пыли во время схватки, Бизий здорово ободрал лицо. Но бывший противник принял руку Скавра без колебаний. Бой был честным. Если уж на то пошло, то испытание оказалось не более жестоким, чем горячее клеймо, которое соединяет новобранца с римским легионом.

— Плати, командир! — сказал один из стражников.

Камицез, кисло поглядев на него, снял одно из колец и протянул солдату. Марк нахмурился; ему совсем не понравилось, что новый командир ставил против него да еще потерял деньги.

— Если ты хочешь вернуть проигранное, — шепнул Марк Камицезу, — то поставь на моего друга Гая, когда наступит его черед. Он скоро вернется из караула.

— Поставить на этого старого деда? Да у него вся голова седая! — ошеломленно уставился на Марка Камицез.

— Постарайся, чтобы Гай никогда этого не услышал, — посоветовал трибун. — Поставь на него, как я советую. Если ты проиграешь, я оплачу твой проигрыш. Говорю это при свидетелях.

— Да ты просто с ума сошел! Ладно, согласен. Никогда не отказывайся от даровых денег и бесплатной женщины — так всегда говорил мой отец. К тому же деньги, в отличие от женщины, не могут заразить тебя триппером.

Н'Джал сказал Марку, когда они заступили на караул:

— Должно быть, ты богаче, чем выглядишь, чужеземец. Камицез играет лучше, чем любой намдалени. Он знает, на что и когда ставить.

Халогай сказал что-то Вахигу. Тот в ответ закивал энергично головой и сделал движение рукой, точно бросал игральные кости.

Вахта прошла без особых приключений. Только жужжание насекомых и далекое уханье совы нарушали ночную тишину. Созвездия Видесса, все еще чужие для трибуна, медленно перемещались по небу. Беседуя с Н'Джалом, Марк узнал, что халогай соединяли звезды в созвездия совершенно иначе, нежели имперцы. Вахиг, как выяснилось, видел в небе третью картину, не похожую на первые две.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем пришла смена. Но солдаты ничего не могли сказать Скавру о том, выдержал ли испытание Гай Филипп.

— Мы заснули, едва поставили палатку. Нужно что-то поинтереснее, чем драка, чтобы разбудить нас. Ох, терпеть не могу поздние смены, — сказал один из солдат.

Марк и сам зевал от усталости, так что спорить с солдатом не стал.

Когда он вернулся в лагерь, костры уже догорели, в темноте мерцали лишь красные угли. Несколько человек сонно болтали у догорающего огня, попивая вино и позевывая. Почти все уже легли спать.

— Узнаешь все утром, — утешил Марка Н'Джал, когда они растянулись в палатке. Трибун заснул, едва донеся голову до подушки. Ему пришлось дышать ртом; распухший нос стал вдвое больше обычного.

Вкусный запах свежих пшеничных лепешек показался намного привлекательнее после затхлого воздуха палатки. Марк утащил одну прямо с раскаленного камня, подцепив кинжалом, и несколько раз подбросил в воздух, чтобы она остыла. Не обращая внимания на проклятия повара в его адрес, Марк уничтожил ее в одно мгновение. Она оказалась необычайно вкусной.

Тычок по ребрам заставил Скавра резко повернуться. Перед ним стоял Камицез, довольный, как лисица, только что опустошившая курятник. Видессианин протянул Марку две серебряные монеты.

— Я заработал куда больше, — сообщил он. — Это тебе за информацию.

Марк сунул монеты в пояс. Он огляделся, ища глазами Гая Филиппа, но подразделение Музафара находилось на другом краю лагеря.

— Ну и как он это проделал? — спросил Марк Камицеза.

— Они выбрали здоровенного облома. Знаешь, эдакая гора мышц и ни капли ума. Сплошные рефлексы и чуть-чуть эмоций. Ну вот. Когда этот человек-гора пер на твоего друга, точно медведь, даже слепой болван догадался бы, что у него на уме. Твой друг еще не успел сесть за ужин. Как его зовут? Гайос? Так вот, Гайос делал вид, будто ничего не замечает, покуда лопух едва не засел ему на шею. Тогда он резко развернулся, оглушил его градом ударов и поволок к уборной. Опустил туда сперва ступнями, потом и пониже. Топить не собирался. Затем невозмутимо вернулся к костру и принялся за ужин.

Происшествие носило на себе неповторимый отпечаток опыта, умения и специфического юмора, присущих старшему центуриону.

— Он что-нибудь сказал? — спросил Марк Камицеза.

— А, я как раз подхожу к этому моменту. — Глаза видессианина заблестели. — Слопав несколько ложек каши, он поднял голову и задумчиво произнес, не обращаясь ни к кому в отдельности: «Если подобное повторится, это может привести меня в плохое настроение».

— Да, на него похоже. Сомневаюсь, что повторение возможно.

— Я тоже.

Украв лепешку точно таким же маневром, что и Марк, Камицез побежал вперед, чтобы помочь Тамаспу подготовить караван для подъема.

Через полтора часа после восхода солнца купцы уже выступили в путь. Очень медленно для легиона, но совсем недурно для пестрого отряда авантюристов и торговцев.

Тамасп обходил купцов, путешествовавших вместе с ним, и ругался на чем свет стоит. Макуранец без устали подгонял «этих ленивых бездельников», чтобы они не отставали.

— Да ты кто — торговец или евнух, сидящий на своих отрезанных яйцах в дырявом портшезе? — орал он одному из купцов, найдя того слишком медлительным. — Если ты поползешь как улитка, мы тебя бросим. Увидишь, как быстро ты побежишь, если йезды сядут тебе на хвост!

Купцы не знали более страшной угрозы, чем быть брошенными караваном.

Как и прежде, путешественники шли на запад. Марк махнул рукой Тамаспу, когда тот подошел к его тройке, не переставая немилосердно разносить в пух и прах все, что ему не нравилось, — а не нравилось макуранцу решительно все.

— Ну, что тебе нужно? — осведомился караванщик. — Камицез сказал мне, что ты честно заработал место в отряде. Не думай, что обзаводясь носом размером с мой, ты начнешь получать мои доходы.

— К счастью, с таким носом я не родился, так что через пару дней мой носик снова станет изящным, — парировал трибун.

Довольный тем, что поймал Тамаспа в хорошем настроении, Марк спросил, скоро ли караван повернет на север, в сторону имперских портов на побережье Видесского моря.

Тамасп прочистил себе ухо пальцем, как бы желая убедиться в том, что не ослышался. Затем караванщик откинул голову назад и захохотал так громко, что слезы выступили у него на глазах.

— А кто хотя бы слово говорил о севере? Ах ты, несчастный сукин сын, да разве ты не знаешь, куда я иду? Сдались мне твои дурацкие имперские порты! Я иду в Машиз! — Тамасп едва не задохнулся от смеха. — Надеюсь, путешествие тебе понравится.

Глава восьмая

— Сдавайтесь! — крикнул Ланкин Скилицез командиру йездов, стоящему на кирпичной стене.

Йезд подбоченился и засмеялся:

— Хотел бы я поглядеть, как ты заставишь меня сдаться!

Он плюнул в сторону видессианина, который перевел его слова Аригу.

— Вы только послушайте этого грязного мерзавца! — Виридовикс погрозил йезду кулаком. — Спускайся, ты, негодяй с черным сердцем!

— Заставь меня! — повторил командир, все еще смеясь, и махнул рукой своим лучникам. Те натянули двойные луки, отведя тетиву до уха. Солнце сверкнуло на тяжелых металлических наконечниках стрел. Горгиду казалось, что каждая стрела нацелена именно на него.

Йезд крикнул:

— Разговоры закончены! Назад — или я прикажу стрелять! А потом поступайте как хотите. Можете уйти, можете атаковать.

Доказывая, что эти слова не были пустым звуком, один из лучников пустил стрелу. Она вонзилась в землю у самых копыт лошади Арига. Аршаум, не шевелясь, глядел на йезда в упор, словно желал бросить ему вызов. Однако йезд не стал стрелять в вождя аршаумов. Спустя минуту Ариг кивнул людям, пришедшим вместе с ним на переговоры, и нарочито медленно отошел, повернувшись к гарнизону спиной.

Как только они вышли из тени, падавшей от высокой стены, безжалостное солнце вновь обожгло их. На голове Виридовикса красовалась уродливая соломенная шляпа — таким способом тот пытался спасти от палящих лучей свою бледную кожу. Но, несмотря на все предосторожности, лицо кельта покраснело и шелушилось. Пот, стекавший ручьями, казался едким, как уксус. Доспехи жгли, усиливая пытку, и никакая вода, казалось, не могла облегчить мучений кельта.

Отойдя от города на достаточно большое расстояние, Ариг замысловато выругался. Он не хотел, чтобы йезд увидел, что сумел довести аршаума до бешенства.

Знамена аршаумов и их союзников лениво колыхались в раскаленном воздухе. Армия представляла собой довольно внушительное зрелище. Но атаковать город, защищенный крепостными стенами и большим гарнизоном, не имея осадных машин, было слишком большой роскошью. Ариг не мог позволить себе таких потерь.

— Пусть духи ветров поразят этого пса и унесут его душу, чтобы ей никогда не найти дороги домой! — взорвался наконец Ариг, ударив себя кулаком по колену. — Видеть этого ублюдка, который, имея всего две сотни вшивых людишек, бросает мне наглый вызов, — и не иметь возможности утопить его в крови!..

— Беда в том, что он хорошо знает свое положение, — сказал Пикридий Гуделин. — У нас нет осадных лестниц, чтобы вскарабкаться на стены этой разросшейся деревни, как бишь она называется…

— Эрек, — подсказал Скилицез.

— Вполне подходящее имечко для этой грязной дыры. В общем, лестниц у нас нет, а без них мы ничего не можем поделать. На этой раскаленной сковородке, где по недоразумению живут люди, растут только финиковые пальмы, для нас совершенно бесполезные. И вот мы застряли! Если мы просидим у этого городишки еще несколько дней, все гарнизоны йездов успеют объединиться и раздавить нас общими силами.

— Ты, кажется, принял на себя командование моими войсками? — рявкнул Ариг. Но он не мог отрицать правоты видессианского бюрократа. — Да, такая проволочка обошлась бы нам слишком дорого.

Приблизившись к ожидавшим его отрядам, Ариг махнул рукой, указывая в сторону юго-запада, и громко крикнул:

— Штурмовать не будем! Обойдем крепость!

Он отдал приказ продолжать поход сначала на языке аршаумов, а потом по-видессиански, чтобы Нарба Кайс мог перевести его слова на васпураканский.

Ряды горцев колыхнулись. Нужно быть слепым и глухим, чтобы не заметить их явного недовольства. Некоторые не ограничивались ропотом. Особенно разъярились меши.

Один из их военачальников подъехал к Аригу. Смуглое лицо горца искажала ярость. Он начал что-то кричать на своем родном языке, которого никто не понял. Затем меши перевел дыхание, взял себя в руки и перешел на васпураканский. Гортанный выговор делал его речь почти невозможной для перевода. Нарба Кайс, хмурясь, пытался разобрать слова меши. Наконец солдат перевел Аригу:

— Он назвал тебя человеком слабого духа и дохлой воли.

Меши рычал и бесновался; судя по всему, перевод Кайса сильно смягчил выражения, которыми горец осыпал кагана аршаумов.

— Он говорит, что пришел сюда воевать, а ты отступаешь. Ты обещал богатую добычу, а он получил лишь несколько бронзовых побрякушек, которые стали бы позором для любого кузнеца. Он говорит, что обманут и возвращается домой.

— Останови его, — сказал Ариг и повторил для горца аргументы Гуделина. Затем добавил: — Мы сильны; наша армия крепка, а впереди нас ожидает Машиз. Машиз был нашей целью с самого начала похода. Пусть он останется с нами, чтобы помочь нам завоевать столицу Йезда.

Выслушав Арига, меши нахмурился. Казалось, он сосредоточенно обдумывает какую-то важную дилемму. Неожиданно горец громко выпустил газы. Его лицо тотчас прояснилось.

— Красноречивый и однозначный ответ, — заметил Гуделин.

Торжествующе улыбаясь, горец поскакал к своему отряду. Некоторое время меши шумно переговаривались. Затем они одобрительно закричали, воинственно взмахивая копьями и мечами. Сбруя лошадей и тяжелые доспехи воинов гремели, когда меши отделились от армии Арига и направились в сторону гор.

Ариг невозмутимо смотрел, как меши удаляются, постепенно становясь маленькой темной точкой на фоне голубого неба.

— Любопытно, кто будет следующим, — проговорил он. — Эта крепость, которую мы не стали штурмовать, — не последняя.

Уже добрая треть эрзерумцев отказалась продолжать поход и повернула назад.

Виридовикс шумно перевел дыхание.

— А начиналось так хорошо! — сказал он.

Едва они перешли Тубтуб, как с ходу взяли три города. Пораженные защитники этих крепостей не успели даже понять, что в Стране Тысячи Городов появился враг. Было так легко врываться в открытые ворота, не встречая сопротивления гарнизона. Меши жаловался напрасно — в этих городах нападавшие взяли обильную добычу, и к седлам в те дни было приторочено немало тяжелых мешков.

Но такая удача не могла сопутствовать им долго. Теперь все города встречали захватчиков плотно закрытыми воротами, а на сторожевых башнях день и ночь стояли дозорные. Летучие отряды йездов тревожили аршаумов, нападая и тут же скрываясь. Два разведчика Арига попали в засаду в одном месте, фуражир — в другом… Йезды тоже теряли в этих стычках людей, но в их распоряжении имелись резервы, которых у Арига не было.

Ариг отдал приказ барабанщику. Тотчас гулкий гром большого барабана разнесся по всей армии. Армия начала строиться для похода. В ее центре двигалась длинная колонна эрзерумцев — той их части, что еще оставалась с Аригом. С флангов тяжелую кавалерию горцев прикрывали легкие конники — аршаумы.

Горгид ехал рядом с Ракио, в отряде эрзерумцев. Большинство воинов Клятвенного Братства уже вернулись в долину ирмидо. Килеу не слишком улыбалось бросать кампанию на середине, но ему не хотелось оставлять свою землю беззащитной. Слишком много эрзерумцев повернуло назад. И почти все они весьма недружелюбно относились к ирмидо. Остаться и продолжать поход решили в основном «сироты» и дюжина пар.

Горгиду было приятно узнать, что Ракио остался из-за него. Ирмидо явно не получал от этого похода большого удовольствия.

— Какая страшная местность! — заметил он и указал на холм, поднимавшийся посреди голой степи. — Что это? Я видел уже несколько таких.

Этот холм не был особенно высоким, но посреди ровной, как стол, степи высился настоящей горой. Он выглядел здесь так неожиданно, что казался чем-то неестественным.

Грек извлек из мешка восковую табличку и начал расспрашивать окружающих, не знает ли кто-нибудь, что это такое.

Скилицез, который в это время беседовал с Вартангом из Гуниба, поднял голову.

— Это мертвый город, — пояснил Скилицез чуть снисходительно. — Разве ты не видел, как здесь строят? Они лепят дома из сырца. В этой местности нет другого строительного материала. Фос свидетель, здесь нет камней. Сырец не слишком долговечная вещь, но здешние люди ленивы, ибо это вообще в человеческой природе. Когда дом рушится, они начинают строить заново на руинах. Если продолжать так довольно долго, то постепенно вырастает небольшой холм. А когда город умирает, на его месте остается такая гора. Я думал, это очевидно.

Слегка покровительственный тон видессианина заставил грека нахмуриться. Скилицез рассмеялся:

— Ну что, понравилось, когда тебе читают лекцию? Ничего, не всё тебе поучать других.

У Горгида запылали уши. Он торопливо убрал табличку в мешок.

Ракио не заметил смущения друга, он продолжал жаловаться:

— Эта земля — как лицо прокаженного! Там, где растет урожай, — богато. Но тут — безобразные, бесплодные пустыни.

В ответ Скилицез заметил:

— Язвы пустынь — новые. Благодари йездов. Для того чтобы эта местность стала безобразной и бесплодной, йездам понадобилось всего лишь…

— … разрушить местные водоемы и ирригационные каналы, — заключил Горгид. Он не собирался дать Скилицезу возможность вторично уязвить его самолюбие. — Не будь Тиба и Тубтуба, вся эта земля превратилась бы в пустыню. Здесь что-либо растет лишь там, куда достигает вода. Йезды — кочевники. Им нет дела до урожая. Их стада могут питаться сухой травой, а если крестьяне вымрут от голода — что ж, тем лучше.

— Именно это я и собирался сказать, — сообщил Скилицез. И добавил: — Но в два раза короче.

— О чем спор? — вмешался Вартанг. Когда Скилицез перевел ему беседу, эрзерумец посоветовал Горгиду: — Не обращай внимания на этого человека. Я знаю его совсем недолго, но уже понял: он пробует на зуб каждое слово, прежде чем произнести его.

— Лучше уж так, чем выплескивать реку чепухи всякий раз, как открываешь рот, — заметил Скилицез. — И яркий пример тому — наш дражайший Гуделин.

Скилицез не упускал ни одной возможности ужалить человека, который в Видессе был его политическим противником. Однако Вартанг предпочитал более цветистый ораторский стиль:

— Смысл сказанного одинаково легко утопить и в двух-трех словах, и в целом водопаде речи.

Этот спор лениво тянулся до конца дня, а отряд все шел и шел через поля и пустыню. Поля вокруг стояли пустые. Ракио с первого взгляда понял, что означает встречающее их безмолвие.

— Они спрятались, — сказал ирмидо. — Крестьяне всегда прячутся. Через неделю вернутся. Будут опять копошиться в земле, как муравьи.

— Ты прав, — вздохнул грек. Ему вдруг стало грустно при мысли о том, что местные жители приняли их за грабителей.

* * *

Крестьянин был низкорослым, сгорбленным, почти нагим. Широко раскрыв большие глаза, он указывал на один из искусственных холмов, что высился на южном горизонте. Этот холм был выше, чем тот, который заметил несколько дней назад Ракио.

— Йезды!

Крестьянин быстро растопырил пальцы и снова сжал их, показывая, что йездов очень много.

Ариг нахмурился.

— Наши разведчики нынешним утром доносили, что впереди никого нет. — Вождь внимательно посмотрел на местного жителя, повторявшего свои жесты. — Как бы я хотел, чтобы ты говорил на языке, понятном одному из нас!

Но крестьянин лопотал на тягучем наречии Страны Тысячи Городов. Он жалко улыбнулся Аригу и еще раз изобразил, как всадники привязывают коней в руинах мертвого города.

— Вчера? — спросил Ариг. — Это было вчера?

Крестьянин пожал плечами. Он не понял вопроса.

— Ладно. Посмотрим еще раз, — решил Ариг. Он приказал армии остановиться и послал к холму отряд из двадцати всадников.

Уже почти стемнело, когда разведчики вернулись.

— Там никого нет, — сердито сказал их командир Аригу. — Ни следов, ни конского навоза, ни походных костров, ни углей. Ничего.

По интонации говорившего крестьянин понял, о чем шла речь. Он упал перед Аригом на колени, дрожа от страха. И тем не менее продолжал упрямо показывать на юг.

— Что он делает? — спросил Горгид, соскакивая с лошади.

— Врет, будто вон на том холме нас подстерегают в засаде йезды, — ответил аршаум. — Из-за его брехни мы потеряли несколько часов. Я ему уши отрежу!

Ариг выразительным жестом показал, что именно он собирается сделать, чтобы крестьянин понял. Несчастный рухнул лицом в пыль, жалобно крича что-то на своем языке.

— Послушай, — сказал Горгид Аригу, — зачем ему подвергать себя смертельному риску ради того, чтобы солгать тебе? Ему не за что любить йездов! Погляди, как «хорошо» ему живется под их ярмом! — Выпирающие ребра, казалось, грозили порвать смуглую кожу крестьянина. — Может быть, он хотел оказать нам услугу?

— В таком случае где же эти проклятые йезды? — осведомился Ариг, подбоченясь. — Или ты хочешь сказать, что мои разведчики — слепые? В таком случае можешь сразу перерезать себе горло!

— Слепые? Вряд ли… — Грек пристально посмотрел на несчастного крестьянина. Тот перестал стонать и безмолвно уставился на Горгида молящим взглядом. Врач заметил легкое темное облачко начинающейся катаракты на левом глазу крестьянина. И вдруг грека осенило: — Не слепые, нет! Ослепленные — возможно! Магия умеет скрывать людей лучше, чем кусты или руины.

— Такое возможно, — признал Ариг. — Надо было отнестись к этой крысе более серьезно. — С этими словами аршаум пнул сапогом лежащего у его ног крестьянина. Застонав, тот закрыл лицо руками в ожидании скорой смерти. — Послать, что ли, с разведчиками шамана, чтобы тот обнюхал весь холм? Ладно, может, ты и прав. Возьми Толаи и отряд лучников.

— Я? — недовольно переспросил грек.

— Ты, кто же еще. Это ведь твоя идея. Давай иди в мертвый город или убирайся к дьяволу. Иначе я буду думать, что этот кусок грязи — лазутчик. — Он еще раз пнул несчастного крестьянина.

Ариг на диво ловко умеет добиваться от людей повиновения, подумал Горгнд. И отправился искать Толаи.

Шамана он нашел за миской простокваши.

— Чары невидимости? Вполне возможно, — сказал Толаи. — Это не боевая магия. Тот, кто накладывал чары, не слишком старался. Она рухнет, едва солдаты выскочат из засады. — Шаман снял через голову тунику, со вздохом развязал пояс на штанах. — В такую жару маска — настоящая пытка, а плащ из толстой шкуры, да еще с бахромой… Ладно, всё одно лучше делать это ночью, чем днем.

«Возьми отряд лучников», — велел Ариг. Легче распорядиться, чем сделать. Хотел бы Горгид знать, как заставить аршаумов повиноваться чужеземцу. Помогло, в конце концов, присутствие Толаи. Грек кое-как убедил командира сотни бойцов возглавить отряд разведчиков.

— Гоняться за призраками? — кисло переспросил аршаум по имени Каратон, крупный человек со сломанным носом. У него был слишком высокий голос. Этот голос разрушал образ мрачного, сурового воина, который Каратон тщательно создавал и поддерживал.

Аршаумы ворчали. Кому понравится торопливо проглотить ужин и идти в темноту на встречу с неизвестным врагом. Кочевники с недовольным видом седлали коней. Горгид справился с этой задачей последним, и Каратон с удовольствием выплеснул раздражение на неумеху-чужеземца.

Еще не окончательно стемнело, когда они двинулись в сторону высокого холма, который некогда был городом. Ракио увидел их на полпути и нагнал.

— Почему ты не сказал мне, что идешь в бой? — обиженно спросил он Горгида.

— Прости, — отозвался смущенный грек. Он даже не подумал о том, чтобы позвать с собой Ракио. Ему постоянно приходилось напоминать себе о том, что друзья не разделяют его отвращения к войне. Ракио рвался в бой не меньше, чем Виридовикс.

В таинственном лунном свете мертвый город выглядел жутковато. Наверху еще виднелись остатки рухнувшей стены. Горгид вдруг представил себе те далекие времена, когда эта стена была еще высокой и прочной, а по улицам ходили мужчины в длинных одеждах, с посохами в руках, женщины, закутанные в покрывала, с гибким станом и легкой походкой… Звучала музыка, гомонили веселые, громкие голоса… Но сейчас здесь царила мертвая тишина. Даже ночные птицы молчали.

Аршаумы быстро окружили подножие холма. Каратон действовал умело и привычно — ему не впервой было ходить на разведку. Однако всем видом он показывал, что сердце его не лежит к этому пустому делу.

— Вижу, здесь скрывается по меньшей мере тысяча воинов! — Он махнул рукой.

— Хватит жужжать и кусаться, овод! — резко отозвался Горгид.

Он уже не раз успел горько пожалеть о том, что вообще бросил взгляд на несчастного крестьянина. Больше всего на свете Горгид ненавидел выглядеть последним дураком. Злясь, он даже не заметил, как Каратон потянулся за саблей.

— Прекратите, оба! — рявкнул на них Толаи. — Мне нужна тишина и гармония, чтобы духи могли внять моим призывам.

В словах шамана не было ни грана правды, однако спорщики тотчас прекратили ругаться. Каратон даже присел от изумления.

— Зачем тебе вызывать духов, шаман? Четырехлетний ребенок — и тот сказал бы, что это место мертво, как баранья шкура.

— В следующий раз возьму с собой четырехлетнего ребенка. Оставь меня в покое, — ответил Толаи. Голос из-под демонской маски звучал жутковато и внушал повиновение. Каратон коснулся пальцем лба в знак того, что просит прощения за необдуманные слова.

Толаи сунул руку в мешок, притороченный к седлу, и вынул плоский молочно-белый полупрозрачный камень с жилкой посередине.

— Халцедон и корунд, — пояснил шаман Горгиду. — Жесткость корунда позволяет видеть сквозь чистый халцедон. Она разгоняет призраки, рассеивает ложные видения.

— Дай! — нетерпеливо сказал Каратон. Он взял камень и стал внимательно смотреть на вершину холма. — Ничего…

Однако в голосе Каратона прозвучала нотка сомнения.

Толаи забрал у него камень и передал Горгиду. Грек заметил, что на вершине холма что-то шевельнулось… дрогнули какие-то тени… Но все произошло так быстро, что Горгид не успел понять — была то игра воображения или что-то реальное.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Я видел какое-то движение, но… — Он протянул камень Толаи. — Смотри сам. В конце концов, это твоя игрушка. Думаю, ты лучше всех сумеешь с ней справиться.

Шаман снял демонскую маску и положил ее себе на колени. Примерно минуту он вглядывался в магический камень. Горгид почти физически ощущал его напряжение. Грек никогда не считал Толаи могущественным магом. Толаи всегда был вторым после Оногона. Когда Оногон умер, Толаи сделался главным шаманом племени. Его магия всегда действовала сильно и уверенно, шаман работал умело и ловко, но Горгид всегда полагал, что Толаи — не более чем второстепенный колдун. Скорее знахарь, изучающий травы и целебные коренья и практикующий обычные у кочевников гадания о будущем.

Так было до сегодняшней ночи, когда Горгид впервые увидел Толаи в настоящем деле. Внезапно грек понял, что до сих пор не имел возможности по-настоящему оценить способности шамана аршаумов.

Вот Толаи выкрикнул:

— Духи Ветров! Придите ко мне на помощь! Сокрушите паутину заклинаний, что застилает мне глаза!

Казалось, ночь задержала свое тихое дыхание. А затем над холмом пронесся дикий вой, словно надвигался ураган. Но ни дуновения не коснулось лица Горгида.

Каратон изумленно вскрикнул, а его люди схватились за луки и сабли.

Словно занавес был сдернут со сцены, открывая кукольный театр! Иллюзия пустоты развеялась. На холме горело с полдюжины походных костров, среди руин лежали воины.

В воздух взлетели стрелы. Один йезд рухнул лицом в огонь, второй вскрикнул — стрела впилась ему в грудь…

С вершины холма послышался яростный вопль. Двое колдунов-йездов увидели, что их чары развеяны.

— Быстрей, пока они не опомнились! — крикнул Каратон.

Крича и размахивая саблями, ашраумы пришпорили коней, а затем, спешившись, стали карабкаться по крутым склонам холма. Горгид и Ракио бежали вместе с остальными. Грек хватался за обломки стены и за кусты, чтобы удержаться на крутых склонах. Бросив взгляд наверх, он увидел в свете костров смятенных йездов. Колдуны пытались восстановить заклинание невидимости. Но Толаи продолжал взывать к духам.

Пламя костров вспыхнуло еще ярче. Диким галопом пронеслась по склону лошадь. Отчаянный смельчак-йезд увидел единственный путь к спасению в бегстве. Сделав невероятный прыжок, лошадь приземлилась на песок у подножия холма и помчалась прочь.

— Великолепный наездник! — воскликнул Ракио.

Глухой удар и два крика — человека и коня — свидетельствовали о том, что второй всадник повторил попытку первого и сломал себе шею.

Еще несколько йездов вырвались из окружения. Но большинство оказалось слишком ошеломлено ночным нападением. Они успели лишь забросить седло на спину лошади или схватиться за саблю, когда люди Каратона ворвались в лагерь.

Забравшись на вершину холма, грек побежал вперед и тут же споткнулся об обломок черепицы. Стрела ударила о камень и отскочила, едва не задев его голову.

Ракио рывком поднял Горгида на ноги.

— Ты дурак, да? — закричал он прямо в ухо Горгиду. — Где твой меч?

— Ах да, конечно, — отозвался Горгид, словно прилежный ученик, которому указали на ошибку.

Внезапно из темноты прямо на него выскочил йезд, замахиваясь саблей. Грек отбил удар-другой, еще немного — и йезд выпустил бы своему противнику кишки. Затем йезд неожиданно атаковал сверху. Горгид не почувствовал боли. Теплая липкая струйка потекла по шее. Грек понял, что сабля зацепила ухо. В ответ Горгид быстро сделал выпад. Враг отступил. Горгид подался вперед и резко выбросил руку с мечом. Кочевник не предполагал, что колющий удар может убить человека на таком большом расстоянии. Гладий пронзил живот врага. Йезд застонал и, скорчившись, рухнул на землю.

Почти все йезды отступили под прикрытие разрушенного здания. Руины скрывали человека по грудь. Аршаумы, численностью превосходившие йездов почти вдвое, осыпали их градом стрел и камней. С яростью, порожденной отчаянием, йезды бросились в атаку.

Каратон гневно завопил, когда несколько йездов пробились к тропе и покатились вниз по склону холма, пренебрегая опасностью переломать себе ноги и шею и мечтая лишь об одном: вырваться из рук аршаумов. Однако лишь немногим йездам повезло. Большинство погибло в этой отчаянной атаке. Стрелы и сабли аршаумов разили врагов без промаха.

Один из колдунов, облаченный в такую же бахромчатую одежду, что и Толаи, неподвижно лежал в пыли. Меч выпал из его мертвой руки. Оружие защитило его куда хуже, чем магия.

Однако второй колдун оказался более крепким орешком. Горгиду почудилось, будто он улавливает какое-то движение в одном из узких проходов между руинами. Он крикнул на языке аршаумов:

— Друг?

Ему никто не ответил. Держа меч наготове, грек вошел в проход, наполовину засыпанный битыми кирпичами и щебнем. Позади ярко вспыхнуло пламя костра. В этом свете грек увидел, что проход заканчивается тупиком.

Однако в ловушку угодил не рядовой кочевник. Высвеченный вспышкой пламени, перед Горгидом предстал человек в красном плаще. На его бритой голове были оставлены две полоски волос. Внезапный холодок пробежал по спине грека — он узнал символы Скотоса. Впрочем, даже если бы все другие признаки отсутствовали, ошибиться было невозможно: неизгладимая печать зла лежала на лице колдуна. Это было лицо человека, который познал и добро, и зло и сознательно избрал последнее. Глаза его сверкали огнем, как у волка. Рот скалился в гримасе ненависти. Однако грек был уверен, что эта ненависть не направлена лично на него; маска злобы сохранялась на лице колдуна, вероятно, даже во время сна.

Горгид метнулся вперед. Он увидел, что его противник вооружен только коротким кинжалом.

— Ты, йезд, — сказал Горгид по-видессиански и по-хаморски, — я не хочу убивать.

Колдун смотрел на Горгида с жуткой насмешкой. Он воздел руки и шевельнул губами, беззвучно произнося заклинание. Горгид покачнулся, будто его оглушили дубиной. Взор затуманился, ноги сделались ватными, меч выпал из обессилевших пальцев. Воздух с хрипом вырывался из горла. Грек споткнулся и опустился на колени, тряся головой. Он пытался прогнать головокружение, сосредоточиться… однако ему с трудом удавалось даже дышать.

Чары были рассчитаны на то, чтобы убить его. Возможно, привычка к дисциплине духа и искусство целителя позволили Горгиду собрать волю и хотя бы частично выдержать магическую атаку.

В руке колдуна блеснул кинжал. Йезд наклонился над поверженным Горгидом, желая добить врага. Жестокая улыбка появилась на худом, обтянутом кожей лице. Горгид успел услышать хруст и подумал, что кинжал вонзился в его тело. Однако колдун вдруг покачнулся и приглушенно застонал от боли. Заклинание тотчас же отпустило грека. Горгид бросился на врага. Но кто-то невидимый оказался быстрее. Послышался свист меча. Иезд покачнулся еще раз и упал на битые кирпичи. Он дернулся раз-другой и застыл навеки.

— А, ты дурак! — сказал Ракио, вытирая окровавленный меч о плащ колдуна. Затем схватил грека за плечи и резко встряхнул. — Ты правда такой? Не шутка? Ты не понимаешь опасность? Ты мог умереть. Только потому, что решил — без помощи, в одиночку. Так не лезут в пасть к волку.

— Я не подумал об этом. Ведь я еще новичок в военном деле, — признался Горгид. Он обнял Ракио и коснулся его щеки. — Я рад, что ты оказался рядом. Благодаря тебе мне не пришлось платить за свою ошибку слишком дорого.

— Сделай так же для меня, — сказал ирмидо. — Сумеешь?

— Надеюсь, — ответил Горгид, понимая, что это не совсем тот ответ, которого ждал Ракио.

Неподалеку они услышали крики аршаумов и бросились к ним на помощь.

Меньше половины йездов сумело спастись бегством. Они так хорошо спрятались в руинах, что аршаумы не сумели их найти. Остальные были убиты. В живых оставили лишь двоих, чтобы допросить. Люди Арига захватили три дюжины лошадей. Аршаумы потеряли семерых убитыми и десять человек ранеными.

— Твои мысли были правильными, — сказал Каратон Горгиду. Этой фразой исчерпывалась способность Каратона извиняться перед чужеземцами.

Каратон лежал на животе, пока грек скреплял фибулами резаную рану на его бедре. Рана была довольно глубокой, но, к счастью, сухожилия остались целы. Там не было яда, и поэтому не требовалось искусство целителя.

Кочевник даже глазом не моргнул, пока игла протыкала кожу, и не вздрогнул, когда врач облил рану дезинфицирующим составом из ярь-медянки, смолы, дегтя, уксуса и жидкого масла.

— Лучше бы ты оставил этого колдуна в живых, — как ни в чем не бывало продолжал говорить Каратон. Можно подумать, он сидел у костра и вел неторопливую беседу. — Он мог бы поведать куда больше, чем эти дурни, которых мы схватили.

Высокомерный и вспыльчивый Каратон не слишком пришелся по душе Горгиду, однако сейчас грек не мог не восхищаться его мужеством.

Уже ночью Горгид бурно делился впечатлениями с Виридовиксом. Кельт отчаянно зевал, но Горгид был слишком возбужден, чтобы сразу заснуть.

Крестьянин, которому Ариг поначалу хотел отрезать уши, был осыпан золотом и с почетом препровожден до дома. А Горгид всё обсуждал события минувшего вечера.

— Это дело обошлось бы куда меньшей кровью, ребята, если бы вы взяли меня с собой, — прервал наконец излияния грека Виридовикс. Обычно он с удовольствием слушал друга, но сейчас его веки наливались свинцом от усталости.

— Не сомневаюсь. Ты просто раздавил бы холм в лепешку своей тяжелой задницей, — ядовито отозвался Горгид. — Я думал, ты уже изжил свои детские кровожадные восторги.

— Изжил, — согласился кельт. — А ты, как я погляжу, продолжаешь кичиться своим непревзойденным умом и считать окружающих дураками. Говоришь, ты сразу заподозрил на холме магию? Так почему же, умник-разумник, ты не взял с собой меня и мой меч? Магия друидов сразу разрушила бы чары, а твой Толаи не тратил бы драгоценное время на вызывание духов!

— Чума! Как я не подумал об этом!

Ничто не могло так вывести из себя Горгида, как мысль о том, что Виридовикс оказался сообразительнее его. Упустить такой простой выход!.. А Виридовикс сидел напротив грека и расчесывал пальцами свои великолепные усы с таким самодовольным видом, что Горгиду яростно захотелось его убить.

— Да не расстраивайся ты так, — усмехнулся кельт. — В конце концов, ты же победил всех врагов. А главное — сам вернулся живым и невредимым.

Виридовикс положил на плечо грека свою широкую ладонь. Горгид хотел было сердито сбросить ее, но тут ему в голову пришла куда более удачная мысль.

— Ты прав, Виридовикс. На этот раз я действительно сглупил, — сказал грек покаянно.

На лице Виридовикса появилось выражение такого глубокого и искреннего замешательства, что Горгид почувствовал себя вполне удовлетворенным.

* * *

Отряд йездов пробился сквозь кавалерийский заслон аршаумов и осыпал стрелами эрзерумцев, после чего отступил так быстро, что тяжеловооруженные горцы не успели броситься в погоню. Более легкие и подвижные аршаумы преследовали йездов, промчавшись по полям, засеянным ячменем. Горгид видел, как один из всадников рухнул с седла, приминая колосья. Через несколько дней местные крестьяне обнаружат этот труп и, вероятно, сочтут его весьма жалкой компенсацией за вытоптанные поля. А следом за уничтоженным урожаем придет голод…

Когда последний из нападавших йездов был убит или успел бежать, преследователи вернулись назад. Несколько аршаумов захватили вражеских лошадей; другие хвастались новыми мечами, сапогами и поясами.

Однако эта удача не порадовала Виридовикса. Он тревожно прищелкивал языком, качал головой:

— Чем больше мы углубляемся в Страну Тысячи Городов, тем больше наглеют эти ублюдки-йезды. Последние два дня — сплошной бой. И всякий раз они стремятся прежде всего нанести удар по эрзерумцам.

— Кстати, такая тактика приносит им неплохие плоды. — Мрачное настроение заставило Пикридия Гуделина выразиться откровенно и прямо.

Горцы действительно были сыты по горло этим походом. Многие заявили Аригу, что с них достаточно. С аршаумами остались всего сотня воинов из разных кланов да отряд Грашвила. Грашвил не считал возможным нарушить клятву, которую дал в замке Гуниб. Для него оставаться с аршаумами превратилось в дело чести. Но потери и дезертирство делали свое дело, и ряды эрзерумцев таяли с каждым днем.

— А завтра будет еще хуже, — сказал Скилицез. — Йезды теперь знают, сколько нас и как мы действуем. Они знают, какие из их городов мы можем взять штурмом, а какие для нас недоступны. К их гарнизонам каждый день подходят свежие подкрепления, а летучие отряды, которые грызут нас все время, получают поддержку из городов.

Вывод, который следовал из этих рассуждений, вовсе не понравился Виридовиксу:

— Стало быть, они сожрут нас по кусочкам. И очень скоро. У нас нет резервов.

— У нас были бы резервы, — сказал Гуделин, — если бы не несчастливое стечение обстоятельств. По злой случайности погиб Аргун, а затем аршаумы перегрызлись между собой — и вот мы лишились почти половины армии. Если бы не эта неудача…

— Когда-то я служил под командой Нефона Комнина, — задумчиво проговорил Скилицез. — Знаешь, как он говаривал? Если бы все «если» были засахаренными орешками, в мире не осталось бы голодных. — Его взгляд задержался на толстом животе Гуделина. — Может, он имел в виду тебя?

Возможно, Скилицезу не стоило напоминать сейчас бюрократу об их давней политической распре.

— Возможно, — кратко отвечал Гуделин. — Не сомневаюсь, что сейчас Комнин нашел в своей философии подлинное утешение.

После этой реплики повисла мертвая тишина. Слова чиновника ошеломили всех. Они казались почти кощунственными: Комнин погиб от страшного колдовства Авшара в битве при Марагхе. Гуделин понял, что зашел слишком далеко, и покраснел. Он торопливо сменил тему:

— Кто знает, может, нам лучше будет обойтись вообще без эрзерумцев, раз они при малейшей трудности бегут домой.

В словах Гуделина была доля правды, но после неудачного выпада в адрес Нефона Комнина он не мог рассчитывать на поддержку своих товарищей.

— Это несправедливо! — сказал Горгид, раздраженный еще и тем, что чиновник оскорбляет соотечественников Ракио. — С самого начала они не скрывали, что воюют за себя, а не за нас. Кроме того, мы видели, что йезды относятся к ним с «особым вниманием».

— Просто йезды хотят, чтобы горцы поскорее бросили нас. — Гуделин не собирался сдаваться. — Но когда эрзерумцы отступают, они бегут к себе домой, а нам остается лишь расплачиваться за их бегство. Не слишком ли горькой подчас оказывается эта расплата? Попробуй отрицать, если можешь!

Никто не сумел возразить Гуделину. Однако вскоре слова Горгида получили страшное подтверждение. На дороге йезды выставили колья, на которые насадили тела нескольких эрзерумцев, взятых в плен во время одного из набегов. У йездов было достаточно времени для пыток, и они применили всю свою дьявольскую изобретательность, замучив пленников до смерти. Одному горцу облили маслом бороду и подожгли.

Ариг, не проронив ни слова, похоронил погибших. Если йезды хотели таким образом запугать аршаумов, то просчитались. Страшное зрелище лишь ожесточило сердца кочевников Шаумкиила. В холодной ярости они окружили человек двадцать разведчиков-йездов и погнали их прямо на ощетинившийся копьями отряд горцев. Враги погибли до единого. Это зрелище доставило эрзерумцам мрачное удовлетворение.

Но на следующий день йезды атаковали снова. Окованные железом тяжелые ворота одного из самых больших городов — Дар-Шаракина — распахнулись, и отряд йездов вырвался из него, чтобы наброситься на аршаумов. Двое разведчиков, издалека наблюдавших за армией Арига, присоединились к нападавшим.

Ариг решил основные силы своей армии бросить на Дар-Шаракин. Если бы ему удалось ворваться в ворота, пока они открыты, он захватил бы город.

Но командир гарнизона понял это тоже и успел захлопнуть ворота перед носом у аршаумов. Почти весь гарнизон оказался под стенами, однако город был спасен. Аршаумы в замешательстве кружили вокруг Дар-Шаракина. Они оторвались от горцев, и теперь эрзерумцы остались без прикрытия.

Отряд Грашвила остановил атаку йездов почти мгновенно. Привыкшие к стычкам с каморами на краю степи, ветераны крепости Гуниб ждали, пока йезды не приблизятся на достаточно малое расстояние, чтобы нанести им сильный удар. Десятки легковооруженных конников-йездов были выбиты из седел длинными копьями эрзерумцев, остальные изо всех сил погнали лошадей назад, спасая свою жизнь.

На правом крыле события развивались иначе. Здесь остались разрозненные группы горцев, которые не ушли домой вместе со своими отрядами. У них не было даже единого командира. Каждая маленькая группа, объединенная узами родства или дружбы, воевала как ей вздумается. Не имея возможности провести единую атаку, они вели бой, как кочевники, — беспорядочно, часто отступая и снова бросаясь вперед. Однако йезды владели этой тактикой куда лучше.

— Держись рядом, — сказал Ракио Горгиду, когда засвистели первые стрелы.

Ирмидо опустил копье и пришпорил коня. Он галопом помчался к йезду, который снова натягивал лук. Кочевнику не составило большого труда ускользнуть от тяжелого, неповоротливого Ракио. Однако ухмылка на лице йезда сменилась гримасой злобы, когда он завидел скачущего позади горца Горгида. Грек сидел на такой же подвижной степной лошадке, что и йезд. Едва враг успел схватиться за саблю, как Горгид выбросил вперед руку с мечом. Йезд еле избежал мгновенной смерти, отпрянув назад. Но еще один «сирота» из Клятвенного Братства пронзил йезда копьем.

Все оставшиеся с Аригом ирмидо — около пятнадцати человек — действовали единым отрядом. Даже сейчас другие эрзерумцы не желали иметь с ними ничего общего.

Они зарубили еще нескольких йездов; двое ирмидо были ранены — один стрелой в плечо, другой саблей по ноге. Этому повезло меньше остальных — йезд полоснул саблей по его лошади. Взбесившееся от боли животное диким галопом понеслось прочь, к счастью — в сторону отряда Грашвила. Один из солдат арьергарда выехал вперед и схватил за узду беснующуюся лошадь, после чего отвел раненого ирмидо под прикрытие своего отряда.

— Хорошо сделано! — сказал Ракио. — Эти парни из Гуниба — неплохие. Хорошо бьются. Другие горцы дали бы йездам захватить ирмидо в плен.

Аршаумы уже неслись от стен Дар-Шаракина на помощь своим союзникам. Йезды, видя, что численное преимущество скоро будет утрачено, сражались с удвоенным мужеством, чтобы успеть нанести врагу как можно больше урона прежде, чем придется отступить.

Основная тяжесть их последней бешеной атаки пришлась на отряд ирмидо. Прочие эрзерумцы действительно не слишком торопились к ним на выручку.

Горгид отбивался сразу от нескольких йездов. Стрелы, как злые осы, пролетали мимо. Грек заметил, что его левая штанина порвана и мокра от крови. Мелькнула глупая мысль: чья это кровь — чужая или его собственная?

Сквозь шум боя Горгид услышал вдруг громкий боевой клич Виридовикса и закричал ему в ответ, размахивая шапкой. Дикий вопль кельта раздался снова, на этот раз еще ближе. Затем Горгиду показалось, что он слышит голос Скилицеза. Что касается Гуделина, то чиновник был куда более шумным до и после боя, а во время сражения помалкивал.

Ракио вскрикнул и резко хлопнул руками перед лицом. Маленький сокол, впившийся когтями в его запястье, пискнул и улетел к своему хозяину-йезду. В этот момент еще один йезд подъехал на коне и ударил Ракио булавой за ухом. Ирмидо упал с седла.

Горгид пришпорил лошадь и вырвался вперед вместе с двумя воинами из Клятвенного Братства. Те изо всех сил отбивались от наседающих врагов, чтобы успеть на помощь к Ракио. Но раненый был отделен от них пятьюдесятью метрами, и между ирмидо и Ракио находились йезды.

Хотя Горгид успел заколоть двоих прежде, чем они сумели хотя бы взмахнуть саблей, между ним и его другом оставалось еще слишком много врагов. Горгиду было бы не одолеть их, даже владей он силой полубога и зачарованным мечом Виридовикса. И все же он пытался прорвался.

С мукой он увидел, как йезд наклонился с седла и сорвал с Ракио кольчугу. Ирмидо пошевелился, пытаясь подняться. Йезд схватился было за саблю, но увидел, что противник его слаб и беспомощен. Тогда йезд подозвал к себе второго. Вдвоем они быстро скрутили руки Ракио и бросили его поперек седла. Затем пересели на свежих коней и умчались со своим пленником на запад.

Едва только иезды завидели приближение аршаумов, как отступление стало лавинообразным. Горгид помчался было за йездами, но погоня была почти тотчас прервана: стрела разорвала горло его лошади. Животное задохнулось от крика боли и рухнуло на колосья. Обученный приемам падения с лошади, грек успел высвободить ноги из стремян. У него захватило дух, когда он ударился спиной о землю, — это было истоптанное копытами пшеничное поле. К счастью, грек отделался ушибами.

Виридовикс видел это. Спеша на помощь Горгиду, он так жестоко терзал свою лошадь шпорами, что она попыталась сбросить седока. Но Виридовикс только нагнулся, прижимаясь к гриве. Минул уже год с тех пор, как кельт появился в степи, и этот год не прошел для него даром: Виридовикс приобрел большой опыт в обращении с лошадьми.

— Быстрее, старая кляча! — заревел он громовым голосом, хлопнув лошадь ладонью по крупу. Он увидел, что она поджимает уши, и хлопнул ее еще раз, сильнее, прежде чем она успела попятиться. Лошадь подчинилась. — Скорее, скорее, ты, позор Эпоны! — кричал кельт, слыша голос Горгида.

Лошадка отчаянно бросилась вперед, словно могущество галльской богини придало ей сил. Кельт позвал Горгида по имени и выругался, когда никто ему не ответил.

— Я зарублю этого красавчика собственной рукой, если чертов грек из-за него сломал себе шею или попал в ловушку. Этот костроправ — сущий лопух, когда доходит до боя, — пропыхтел Виридовикс. На самом деле кельт дал бы отхлестать себя плетьми, лишь бы Горгид не слышал этих слов.

Виридовикс едва разглядел всадника-йезда, бросившегося ему наперерез. Этот человек был для кельта лишь препятствием на пути, не более. Один удар галльского меча выбил саблю из руки кочевника, второй разрубил ему правое плечо. Не дав себе труда задержаться и добить врага, Виридовикс помчался дальше.

Хотя Горгид носил ту же одежду, что и все кочевники, Виридовикс легко узнал его даже со спины по прямому римскому мечу и по опущенным плечам. Самоуверенные аршаумы никогда не позволяли себе такой осанки.

— Не погиб ли тот, о ком я думаю, — проворчал кельт. — Позор мне, что я плохо говорил об этом парне. Наверное, его тело уже стынет на земле.

Но когда кельт спрыгнул с коня и начал утешать Горгида, как только умел, тот гневно заорал:

— Он не мертв, ты, болван! Все куда хуже — он в плену!

Обоим еще слишком памятны были искалеченные трупы пленников, насаженные на колья.

— Стало быть, нам осталось всего лишь отбить его у йездов? — сказал кельт.

— Как? — требовательно спросил Горгид, махнув рукой в сторону отступающих йездов. Как обычно, кочевники уходили, рассыпаясь по полю. — Он может быть сейчас где угодно. — Сжав кулаки, грек повернулся к Виридовиксу. Его лицо пылало. — И что это за разговоры насчет «нас»? Какое тебе дело до моего любовника?

Он бросил последнее слово с отчаянным вызовом, словно желал произнести его первым, прежде чем оно сорвется с губ Виридовикса.

Несколько секунд Виридовикс молчал.

— Какое мне дело до Ракио? — заговорил он наконец. — Во-первых, я не отдал бы йездам даже дохлой собаки. Если твой хитрый греческий умишко всегда ищет объяснений — вот тебе объяснение. Хочешь второе? Он — твой друг и отважный парень. Он заслуживает лучшей участи. А третье… — кельт заговорил совсем тихо. — Не думаю, что мне рассказали о тебе неправду. Кажется, ты собирался отправиться в Пардрайю один, чтобы вырвать меня из лап Варатеша.

— Ты устыдил меня, — сказал Горгид, опуская голову. Память о том, что сказал ирмидо, когда спас ему жизнь, болезненно отзывалась в душе грека.

— Ну, коли я пнул разок-другой такого лопуха, как ты, — отозвался Виридовикс, — и это дало нужный результат… Имей в виду: лично мне это доставило большое удовольствие.

— Убирайся к воронам! — Горгид не сдержал смешка. — Ты просто хитрая лиса! Не сомневаюсь, у тебя уже готов план спасения Ракио.

— Вот тут ты ошибся. Нет у меня никакого плана. А что до лисы, то это — к тебе. Вот у кого в голове уловок больше, чем блох на собаке. Лично я предпочитаю махать кулаками. Это менее изнурительно, чем всякие терзания да раздумья.

— Врешь, — сказал Горгид. Однако кельту удалось вытащить грека из пучины отчаяния, и теперь острый ум Горгида работал четко, как и прежде.

— Нужно увидеться с Аригом и договориться о солдатах. И не мешает перемолвиться с Толаи. Что может быть лучше магии, когда хочешь кого-нибудь найти?

* * *

К удивлению и ярости Горгида, Ариг наотрез отказал ему в помощи:

— Какой из меня пастух, если потеряв одну овцу, я отправлю в зубы к волку еще двадцать? Я должен думать о целой армии, а это куда важнее одного попавшего в плен человека. Твой горец может считать себя счастливчиком, если он уже мертв.

И Ариг ушел, чтобы обсудить с командирами сотен, где разбить лагерь на эту ночь.

В словах Арига заключалась правда, что отнюдь не улучшило самочувствия грека. Полный холодной ярости, Горгид отправился искать Толаи. Шамана он нашел в шатре. Оказалось, Ариг успел опередить Горгида. Когда грек попросил шамана о помощи, тот лишь покачал головой:

— Мне велено не помогать тебе в этом деле.

— И что с того, что велено? — легкомысленно заявил Виридовикс. — Никто на тебя не давит, никто тебя не принуждает. Ты шаман.

Толаи поднял одну бровь.

— Это особый случай. Я отвечу головой, если нарушу приказ вождя. — Но, увидев лицо Горгида, Толаи предостерегающе приподнял руку: — Спокойно, спокойно. Возможно, кое-чем я тебе все-таки помогу. Есть какая-нибудь вещь, принадлежавшая твоему другу?

Грек снял с руки серебряный браслет с изображением Четырех Пророков Макурана.

— Тонкая работа, — заметил Толаи. Он потянулся за спину и вынул из походного мешка шаманскую маску. — Помогите мне, духи! — позвал он негромко. Его голос звучал приглушенно и как будто невесомо. — Идите по следу! Свяжите эту вещь и ее хозяина! Покажите дорогу, и пусть она проляжет в нашем мире столь же ясно, как ясна она в вашем! — Он наклонил голову, словно прислушиваясь. Затем, раздраженно тряхнув маской, достал обшитый бахромой барабанчик. — Помогите мне! Помогите мне! — произнес он, на этот раз более резко, и начал медленно отбивать затейливый ритм.

Горгид и Виридовикс испуганно шарахнулись, когда неизвестно откуда раздался сердитый голос. Толаи пытался заставить духа подчиниться своей воле. Голос протестующе гудел. Удары барабана и заклинания шамана привели наконец духа к повиновению, и он затих.

— Теперь духи должны прочитать ваши мысли и увидеть пленника, чтобы знать, кого искать.

Виридовикс и Горгид ждали, пока дух, ушедший на поиски, вернется. Наблюдая за застывшим лицом грека, Виридовикс знал, какие картины пробегают перед его глазами. Они были даже более ясными, потому что грек явно пытался подавить свои чувства. Виридовикс в этот миг думал о своем. Ему нетрудно было заменить лицо Ракио лицом Сейрем.

Толаи снова наклонил голову и вдруг удовлетворенно хмыкнул, возвращая браслет Горгиду. Грек машинально забрал вещь и в недоумении посмотрел на шамана: над изображением одного из Пророков вдруг появилось слабое голубое мерцание.

Отвечая на безмолвный вопрос, шаман сказал:

— Браслет будет твоим проводником. Если вы уклонитесь в сторону, голубой огонек переместится. Он — острие стрелы, указывающее на твоего друга. Чем ближе вы будете к цели, тем ярче станет свет.

Шаман отмахнулся от горячей благодарности. Горгид и Виридовикс поспешили прочь. Солнце уже низко стояло над горизонтом. Армия готовилась заночевать. Где-то далеко на западе йезды тоже разбивали шатры…

Когда они выезжали из лагеря, кто-то окликнул их. Видовикс выругался. Неужели Ариг все-таки решил задержать их? Он положил меч на колени.

— Если он попытается сделать это силой, я с радостью брошу ему вызов, клянусь Эпоной!

Однако их догонял не аршаум. Это был один из ирмидо, спокойный, крепкий воин по имени Минто.

— Я иду, — сказал он на ломаном васпураканском.

Виридовикс и Горгид знали несколько слов на этом языке, чтобы объясниться с Минто с горем пополам. Ирмидо вел с собой запасную лошадь.

— Для Ракио, — пояснил он.

Виридовикс с досадой хлопнул себя ладонью по лбу:

— Какие мы оба дураки! Если бы мы выручили парня из беды, ему пришлось бы ехать за спиной у одного из нас. Лошадь быстро выбилась бы из сил.

Горгид спешно припоминал все васпураканские слова, какие только знал.

— Большая опасность, — сумел наконец сказать он. — Почему идешь?

Ирмидо посмотрел ему в глаза:

— Та же причина, как у тебя.

Подобный ответ не вызвал у грека большой радости. Но оспаривать права Минто на любовь он не смел.

Виридовикс едва успел подавить улыбку, прежде чем грек повернулся в его сторону.

Горные пики Дилбата скрыли заходящее солнце. Страшная дневная жара улеглась, стало прохладнее. Ночь в Стране Тысячи Городов казалась чудесной сказкой, чего никак нельзя сказать о дне, когда лишь ленивое течение реки смягчало раскаленное пекло. Темно-синее бархатное небо, усеянное яркими звездами, простерлось над головой.

Однако всадникам было не до красоты здешней ночи. С полей и оросительных каналов поднялись мириады комаров. Путешествие сделалось просто невыносимым. Всадники только и делали, что, ругаясь, хлопали себя по лицу, по рукам, по шее. Неравная схватка с кровососущими насекомыми, тучей кружащими над людьми и животными, напоминала Горгиду бой Геракла с Лернейской Гидрой: на место каждого раздавленного врага прилетало несколько новых. Лошади хлестали хвостами, отгоняя маленьких мучителей. Больше всех досталось Виридовиксу. Его лицо, бледное в лунном свете, почти сразу распухло от укусов.

— Скоро я стану пищей для собак, — печально молвил кельт, размахивая руками в тщетных попытках спастись.

Левое веко Горгида опухло. Греку пришлось прищуриться, чтобы разглядеть, что голубое сияние на браслете сместилось.

— Нам нужно на северо-запад, — сказал Горгид. Он не испытывал ни малейшего сомнения в том, что огонек на браслете пылает намного ярче с тех пор, как они выступили в путь.

Все трое пытались решить, что будут делать, когда найдут Ракио. Обсуждению мешало не только отсутствие общего языка; они понятия не имели, как много врагов охраняют пленника. Виридовикс подвел итог:

— Главное — быстрота. Чем дольше мы провозимся, тем больше вероятность, что мы увязнем в неравном бою и бесславно сложим буйные головы.

Один лагерь йездов они миновали незамеченными. Браслет по-прежнему вел их прямо на северо-запад.

Вскоре почти совсем рядом с путниками промчался конный отряд йездов. Врагов отделяли какие-то сто метров. Однако все обошлось; командир отряда, должно быть, принял их за своих соотечественников.

— Нет луны. Хорошо! — прошептал Минто.

— Куда уж лучше, черт побери, — проворчал Горгид, когда йезды отъехали на достаточно большое расстояние, чтобы не расслышать. Грек спрятал браслет в рукав, чтобы яркая голубая звездочка, сияющая в темноте, не выдала их.

Трое путников обогнули еще один холм, выросший на месте руин разрушенного города. Впереди показались костры. В свете ночного пламени были видны суетящиеся люди. Яркая вспышка на браслете едва не ослепила грека.

— Мы нашли его!

Минто махнул рукой вперед, показывая на что-то. У ирмидо была небольшая дальнозоркость. Он увидел пленника раньше, чем его спутники. Всем троим пришлось подъехать куда ближе, прежде чем грек разглядел неподвижную фигуру у костра. Горгид судорожно втянул ноздрями воздух. Ракио был привязан к столбу.

— Готовятся повеселиться, скоты! — сказал Виридовикс. — Ничего, сейчас мы устроим этим тварям пляски вокруг праздничного шеста!

Они начали обсуждать план действий тихим шепотом, но тотчас же замолчали, когда из темноты донесся окрик часового:

— Кто там?

— Эй, что расшумелся? — зашипел Виридовикс на языке хаморов, стараясь подражать выговору йездов. — У нас донесение твоему командиру от самого кагана! Иди сюда, я тебе передам его, а то мне еще ехать и ехать по стоянкам.

Ничего не подозревающий часовой подъехал к Виридовиксу. Он был уже совсем рядом, когда вдруг воскликнул:

— Ты не…

Его голос прервался. Кельт изо всех сил швырнул в голову часового подобранный в руинах булыжник. Йезд безмолвно свесился с седла.

Несколько секунд прошло в напряженном ожидании. Однако эта встреча осталась для йездов не замеченной. В лагере всё было спокойно.

Виридовикс тем временем продумал план действий. Он перешел на ломаный васпураканский, помогая себе энергичными и выразительными жестами. Себе он отвел самую активную роль. Горгид попытался было опротестовать это:

— Не занимай мое место!

— Ну уж нет, — твердо ответил Виридовикс. — У Минто хорошая кольчуга, а у меня — отличный меч. Кроме того, я… гм… неплохой боец. У нас меньше шансов погибнуть в этой схватке и погубить Ракио. Так?

— Да, будь ты неладен. — Хотелось бы греку хотя бы сейчас забыть о холодной логике!

— Ты тоже примешь участие, обещаю, — добавил Виридовикс, желая утешить друга.

Все трое медленно направились к лагерю, стараясь двигаться как можно тише. Йезды продолжали заниматься своими делами. Один подошел к Ракио и небрежно отвесил ему оглушительную пощечину. Несколько других засмеялись и хлопнули в ладоши. Горгид хорошо различал их голоса.

До костров оставалось метров пятьдесят, когда один из врагов случайно повернулся в их сторону. Глаза йезда распахнулись от изумления.

— Вперед! — заорал Виридовикс, схватив за узду запасного коня. Пришпорив лошадей, все трое молнией полетели вперед и обрушились на ошеломленных врагов.

На несколько секунд йездов охватила паника. Им почудилось, что на них, крича во все горло и размахивая оружием, надвигается из темноты целая армия. Йезды бросились врассыпную.

Настигая врагов, Минто разил их копьем. Тяжелые железные подковы его хорошо обученной лошади били по головам и спинам разбегающихся людей. Один, уворачиваясь от меча Виридовикса, оступился и упал прямо в костер. Когда одежда на кочевнике загорелась, он заметался из стороны в сторону, дико завывая от боли.

Горгид подлетел к коням, привязанным позади лагеря. Виридовикс не ошибся — несколько йездов поспешно карабкались на лошадей. Грек зарубил их одного за другим, а затем перерезал уздечки. Испуганные лошади храпели и вставали на дыбы. Грек добавил суматохи, кольнув нескольких лошадей острием меча и хлопнув в ладоши.

Наконец враги поняли, как немного было нападающих. Крики ужаса превратились в гневные вопли. Но Минто, несмотря на то что он был один, устроил среди растерянных йездов настоящую бойню. От ударов копыт лошади горца ломались ребра и раскалывались черепа. Один из йездов, пронзенный копьем, в агонии цепко ухватился за древко и выдернул его из рук эрзерумца. Тогда Минто выхватил саблю и, наклонившись с седла, ударил бросившегося к нему йезда. Кочевник отскочил в сторону, прижимая руки к окровавленному лицу: сабля горца отрубила ему нос.

Воспользовавшись неразберихой, Виридовикс бросился прямо к Ракио. Соскочив с седла, он подбежал к столбу, к которому был привязан пленник. Йезды только начали свое зверское «развлечение». Пленник был измучен, покрыт синяками и ссадинами. Один его глаз заплыл, тоненькая струйка крови стекала из уголка рта. Разорванная туника обнажала ирмидо до пояса. Все тело было испещрено порезами — мучители пробовали остроту своих кинжалов. Однако Ракио оставался в сознании и не просил о смерти.

— Прости, если испортил тебе вечер, — сказал он, передвигая запястья ближе к Виридовиксу, чтобы тому было легче перерезать путы. Кельт быстро разрезал сыромятные ремни, стягивающие пленнику запястья, и наклонился, чтобы освободить его ноги. Едва Виридовикс нагнулся, как в столб, прямо над головой Ракио, вонзился меч. Приподнявшись, кельт молниеносно метнул кинжал, попав в горло врага. Тот захлебнулся кровью и, корчась, рухнул у ног пленника.

Ракио качнулся — у него затекли ноги. Виридовикс подхватил его за плечи, чтобы тот не упал. Ирмидо повернулся и неожиданно поцеловал Виридовикса прямо в губы.

— Я твой должник навеки, — сказал он.

Виридовикс залился огненным румянцем.

— Усидишь на лошади? — спросил он наконец.

— Или усижу, или умру. Выхода нет! — ответил ирмидо.

Виридовикс помог ему взобраться на коня, вставил его ноги в стремена. Руки горца онемели и не могли удержать узду, поэтому Ракио обхватил лошадь за шею.

Виридовикс взял узду и повел лошадь Ракио за своей. С диким торжествующим криком кельт ударил ее шпорами и сильно дернул уздечку, когда лошадь повернулась, чтобы укусить его.

Еще один йезд подскочил к Ракио, намереваясь стащить его с седла, но, завидев приближающегося Минто, в страхе отскочил в сторону.

Оба горца обменялись короткими возбужденными фразами на своем языке. Все четверо бросились вон из лагеря. Вокруг бесновались перепуганные лошади йездов. Они лягались, вставали на дыбы, отчаянно ржали. Кельт и сам вопил и верещал не хуже взбесившегося животного. Горгид умело направил коня вперед, сквозь хаос и панику, — до того, как он попал в степь, он и подумать не мог, что справится с лошадью в подобной ситуации.

К тому времени, когда грек догнал своих товарищей, Ракио уже уверенно сидел в седле. Грек подъехал к ирмидо.

— Я пришел помочь тебе в беде, как и обещал, — сказал он.

Ракио кивнул. Глаза его сияли. Но когда Горгид крепко сжал его руку, лицо ирмидо скривилось — руки распухли от веревок и онемение только-только начало проходить.

— Прости, — проговорил Горгид. Трудно сказать, чего больше было в его голосе: дружеской теплоты или внимательности врача. — Тебе очень больно?

— Ну, останься я у йездов еще на час, было бы куда больнее, — легко отозвался Ракио. — Это всё ерунда. — Он осторожно протянул руку и взъерошил волосы Горгида. — С твоей стороны очень мужественно — идти меня спасать. Я знаю, ты не воин по природе. — И прежде чем Горгид успел что-либо ответить, добавил: — Но как ты нашел?

— По твоему подарку. — Горгид показал Ракио его браслет. Голубое сияние уже погасло, однако Горгид рассказал о магии Толаи.

— Магия любви сильнее, — сказал Ракио. С легкостью прирожденного наездника он наклонился с седла, чтобы обнять грека.

— Да хватит вам миловаться, — проворчал Виридовикс.

Память о поцелуе Ракио заставила его говорить грубее, чем он намеревался. Виридовикс слишком любил женщин для того, чтобы поцелуй мужчины мог взволновать его. Но кельт, к своему глубочайшему удивлению, обнаружил, что это не вызвало у него отвращения.

— Посмотрите лучше вон туда, — добавил кельт, показывая на лагерь йездов. — Они уже пришли в себя. Быстро же они очухались. Лично я не вижу в этом ничего хорошего.

Крики и стоны раненых затихали. До беглецов доносились четкие приказы командиров. Повернувшись, чтобы посмотреть, что происходит в лагере йездов, Горгид увидел, как первые всадники уже бросились в погоню. Их черные силуэты четко выделялись на фоне костров. Грек проклял себя за то, что плохо разогнал лошадей, но Виридовикс оборвал его покаянные излияния:

— У тебя не было на это времени! Да и в любом случае сожаления сейчас бесполезны.

Йезды знали местность куда лучше, чем беглецы; расстояние между преследователями и преследуемыми быстро сокращалось. Стрела запела где-то неподалеку, ударившись о камень. За этим шальным выстрелом скоро последуют другие, и, возможно, они окажутся более меткими.

Виридовикс прикусил губу:

— Эти свиные рыла скоро догонят нас. Боюсь, их жатва будет кровавой.

— Ну так что — на холм? — спросил Горгид. Они договорились, что укроются в мертвом городе в случае крайней нужды. Но грек от души надеялся, что до такого не дойдет. — Мы будем заперты там, как в ловушке.

— Знаю, знаю, — ответил кельт. — Выбирать не приходится. У тебя ведь нет идеи получше? В степи они наверняка настигнут нас, и тогда нам крышка. В руинах мы, по крайней мере, сможем обороняться. Трудненько будет йездам выковырять нас оттуда. А может быть, мы отыщем там какой-нибудь выход. Знаю, это один шанс из сотни, но уж лучше один, чем ни одного.

Совсем недавно Горгиду довелось видеть, как йезды очутились в ловушке, когда попались в таких же руинах. Он знал, как малы их шансы на спасение. Но ведь некоторые из йездов действительно спаслись! А без прикрытия им не оторваться от преследователей. В этом Виридовикс прав.

Грек резко дернул за поводья, поворачивая к руинам мертвого города. Остальные уже поднимались на холм. Судя по крикам, раздававшимся позади, йезды заметили этот маневр.

Беглецы осадили лошадей. Тихим шагом они поднимались по осыпающимся склонам холма — те становились все круче. Минто, у которого были самые тяжелые доспехи, спешился и повел лошадь в поводу. Остальные вскоре последовали его примеру.

Ракио держался рядом с Внридовиксом. Продираясь сквозь колючие кусты и груды битого кирпича, кельт внимательно смотрел себе под ноги и мало обращал внимания на происходящее рядом.

Наконец Ракио задел его локтем. Кельт обернулся. Даже в бледном, мерцающем свете звезд Виридовикс разглядел смятение на лице молодого горца.

— Зачем ты здесь? — спросил ирмидо. Он говорил тихо, чтобы Горгид и Минто не слышали. — Я думал, ты — мой враг.

Услышав эти странные слова, Виридовикс изумленно уставился на Ракио.

— Расскажи-ка, дружище, как тебе пришла в голову такая дурацкая мысль?

— Ведь ты жил с Горгидом целый год. — Ракно удивлялся, что ему приходится объяснять столь очевидные вещи. — А я отнял его у тебя.

Кельт подавился диким хохотом. Единственное, что помогло ему сдержаться, был страх выдать их убежище йездам.

— Ох, какой же ты дурак! Конечно, я целый год вел с твоим греком серьезные беседы. Нет и не будет друга лучше, чем Горгид, хотя в споре он сущая чума. Но первый же парень, который подойдет ко мне ближе, чем я позволю, останется без своей глупой башки, которую я ему откручу.

— Ты не шутишь? — Настал черед Ракио удивляться. — Мне так жаль тебя!

— Почему тебе жаль его? — спросил Горгид. Ракио забыл понизить голос.

— А, ерунда, — отозвался Виридовикс. — Лучше молчи. Лезем выше. Нас догоняют. Йезды будут здесь очень скоро.

Грек оглянулся… и замер, ошеломленный. Враги обогнули холм и понеслись на восток. Судя по тому, что они кричали, им казалось, будто они настигают беглецов. Невероятно! За кем они гонятся? Впереди никого не было.

Минто сказал что-то на языке ирмидо. Ракио перевел:

— Они свихнулись очень вовремя. Но почему?

Вопрос был чисто риторическим; однако вскоре последовал и ответ.

Чей-то тонкий голос произнес с вершины холма:

— Подойдите ко мне, друзья мои.

Горгиду показалось, что фраза прозвучала по-гречески. Услышав приглушенные восклицания своих друзей, он понял, что они тоже слышали голос. Изумленный Виридовикс что-то отвечал на своем мелодичном кельтском наречии.

Но на каком бы языке ни обращался к ним таинственный голос, никому и в голову не пришло ослушаться. Они повиновались призыву так радостно, словно он исходил от их любимого дедушки. Они быстро привязали лошадей к деревьям и, помогая друг другу, взобрались на вершину холма.

Развалины глинобитных домов делали этот холм очень похожим на место неудачной засады йездов, разоблаченной Толаи. Но эти руины выглядели еще более мрачными, потому что их не освещало пламя костров.

И снова прозвучал таинственный голос:

— Идите же сюда.

Спотыкаясь, беглецы миновали рыночную площадь и приблизились к жалкой хижине. Это было маленькое, приземистое строение из кольев и веток, приваленных к наполовину рухнувшей ограде.

И тут в темноте они различили наконец какое-то смутное движение. Полуобнаженный человек выбрался из хижины на четвереньках. Затем он с трудом поднялся на ноги и поднял левую руку в благословляющем жесте. Этот жест был незнаком Горгиду и Виридовиксу, но Ракио и Минто тотчас ответили на него.

— Во имя Великих Четырех приветствую вас, четверых.

Каким образом этот человек сумел разглядеть, сколько их? Глаза отшельника были неподвижны — этот человек был слеп.

Удивительный отшельник поразил Горгида так, что на мгновение врач замер, лишившись дара речи. Дряхлый слепец — самый старый из всех людей, кого доводилось видеть греку, — был невероятно худ, кожа западала между ребрами, а белая как снег борода спускалась ниже колен. Лицо старика было когда-то очень красивым. Он и теперь был по-своему красив, похожий на старого, иссохшего от голода сокола.

Пока Горгид изучающе разглядывал внешность таинственного незнакомца, Виридовикс заглянул сразу в суть:

— Это друид! — убежденно сказал кельт. — Это святой и жрец. Я таких еще не встречал. — Поклонившись, он обратился к отшельнику, и в голосе Виридовикса прозвучало глубочайшее почтение: — Это ты обманул йездов и спас нас от преследователей?

— О, то были просто призраки, мои создания, — ответил отшельник. Он отвечал не словами, но кельт без труда понял его. Губы старика не шевелились.

Виридовикс изумился, когда отшельник, в свою очередь, низко поклонился ему, а затем уставился ему прямо в лицо неподвижным пустым взглядом. Сознание кельта уловило:

— Я нарушил обет невмешательства в судьбы мира. Я сделал это ради тебя. Твое предназначение слишком велико, твоя судьба слишком значима. Нельзя допустить, чтобы их уничтожила какая-то случайная схватка.

Теперь уже все смотрели на Виридовикса: ирмидо — с недоумением, Горгид — оценивающе. Свет истины яркими лучами исходил от старика, окутывая его почти зримо.

— Я? — запротестовал Виридовикс. — Но ведь я всего лишь бедный одинокий кельт. Я пытаюсь остаться в живых, вот чем я занимаюсь всю дорогу. Сейчас мне следует поблагодарить тебя за то, что мне удалось это в очередной раз. Не хвали меня напрасно.

— О каком предназначении ты говоришь? — вмешался Горгид. Виридовикс очень не вовремя впал в самоуничижение. Впервые за все время разговора отшельник заколебался:

— Я не в состоянии ответить тебе. Я и сам не очень отчетливо вижу его судьбу. И исход ее не определен. Другая сила, чужая магия затуманивают мое зрение. Исход колеблется, как птичье перо на ветру. Но без этого чужеземца нас всех ожидает только одно: гибель. Вот почему я решил вмешаться в судьбы людей. Сегодня я спас половину из того целого, что необходимо для победы Жизни над Смертью.

— Вот истинный друид! — сказал Виридовикс. — Он говорит больше, чем хочет сказать. А ваши оракулы тоже так делают, а, грек?

— Да, — отозвался Горгид. Он уловил нервную дрожь в насмешке галла.

Ракио заговорил на языке ирмидо. Обладая даром понимать чужую речь, отшельник не нуждался в переводе. Горгид разобрал только несколько слов; одно из них было «учитель» — традиционное обращение к жрецу Четырех Пророков. Грек нетерпеливо ждал ответа отшельника.

— Этот холм — моя цитадель в море зла и соблазна. Я ушел сюда, когда в эти земли хлынули йезды, — пояснил старец. — В уединении я отыскиваю тропу, по которой Четверо ведут праведных к свету вечной жизни. Но я потерпел поражение. Вера моя пошатнулась, когда убийцы обрушились на Макуран с запада. Они обратили в пепел мою землю, залили ее кровью. Часто погружался я в горестные раздумья. Зачем мне влачить земное существование перед лицом столь жестоких бедствий? Как было бы легко оставить эту бренную плоть и наслаждаться забвением! Однако теперь я знаю, зачем я дожил до нынешнего дня.

Отшельник потянулся к Виридовиксу, желая обнять его. Кельт сделал над собой усилие, чтобы не шарахнуться от этого живого скелета. Кроме того, подумал Виридовикс, святой человек, вероятно, не мылся с тех пор, как избрал своей обителью мертвый город.

Но хуже всего было другое. Прикосновение старика передало кельту чувство непоколебимой уверенности в том, что судьба его действительно уже определена. Этого Виридовикс страшился больше любой битвы, ибо предопределенность отнимала у него свободу выбора.

Кельт отпрянул от старика так поспешно, что тот пошатнулся и едва не упал. Минто поддержал отшельника, наградив кельта гневным взглядом.

— Прошу прощения, — нехотя сказал Виридовикс, — но нам пора в путь. Йезды обмануты, все в порядке, так что — вперед!

Спутники кельта начали было соглашаться с ним, но святой отшельник вздрогнул так сильно, что Виридовикс испугался: не рассыпался бы древний старец на кусочки. Однако отшельник только стиснул руку кельта с неожиданной силой:

— Вам нельзя сейчас уходить! Негодяи рыщут вокруг! Если вы уйдете, они схватят вас и уничтожат. Этого нельзя допустить. Останьтесь здесь и переждите, а потом возвращайтесь к нашим друзьям.

Слова отшельника сразу убедили Минто и Ракио. Виридовикс с молчаливой мольбой взглянул на Горгида, но тот пожал плечами.

— Кем бы ни был этот человек, — убежденно сказал грек, — он очень мудр. Его магия обманула йездов. Осмелимся ли мы предположить, будто он не знает, о чем говорит?

— Не осмелимся, — вздохнул кельт. — Но как бы я хотел уйти отсюда!

Знать бы, что ожидание растянется на четыре дня! В таком случае и Горгид, пожалуй, рискнул бы отправиться в путь, пренебрегая опасностью.

Ракио откровенно забавлялся, дразня грека: он проводил время с Минто и делал вид, что снова привязался к человеку, с которым был некогда близок. С ирмидо Горгид не чувствовал себя легко.

Виридовикс не мог составить Горгиду хорошей компании. Кельт погрузился в мрачные раздумья над словами отшельника о его судьбе. Теперь он переходил от мрачного настроения к необузданному гневу и то сидел в молчании, то рычал, бросая вызов всему свету.

Оставался только отшельник. Этот человек был так же ослеплен своей верой, как самые фанатичные из видессианских жрецов. Из разговоров с отшельником грек узнал о культе Четырех Пророков даже больше, чем хотел. Как Ракио и Минто, отшельник никогда не упоминал имени Бога, считая Его святость слишком чистой, чтобы загрязнять ее словами, но он мог бесконечно рассуждать о Четырех Пророках, их аспектах, атрибутах, поступках и речах. У Горгида не было под рукой табличек, и он пытался запомнить как можно больше из рассказов святого человека.

В первый же вечер на холме грек спросил отшельника, как его зовут, — нужно же как-то к нему обращаться! В ответ отшельник растерянно моргнул. Впервые он выглядел как простой смертный.

— Ты знаешь, — вымолвил он наконец, — у меня, конечно, было какое-то имя… но я забыл его.

Похоже, он не имел ничего против того, чтобы Горгид последовал примеру Ракио и именовал его «Учитель».

Отшельник в ужасе отверг угощение — грек и его товарищи пытались кормить его тем, что возили с собой, то есть сушеным мясом. В своем аскетическом рвении он питался только ягодами и корешками съедобных растений, которые выкапывал из земли. Воду он добывал в одном из колодцев мертвого города. Эта вода была теплой и мутной. Из-за нее у всех четырех гостей святого старца начался страшный понос.

— Ничего удивительного, что наш святой мудрец такой тощий, — ворчал Виридовнкс, в очередной раз отправляясь в кусты. — На такой еде я помер бы через неделю. И то диво, что мы до сих пор не изошли на дерьмо.

Несмотря на все эти неудобства и напряженное ожидание, кельт не стал уговаривать своих друзей покинуть отшельника прежде, чем тот отпустил их, сказав, что теперь им больше не грозит опасность.

В первые два дня йезды постоянно кружили возле холма. С одним из отрядов был колдун в красном плаще. Сердце Горгида сжалось, когда он увидел, как тот выкрикивает заклинания. Но и колдун ничего не заметил и спокойно проехал мимо холма.

Когда святой отец наконец заявил, что путники могут смело уходить, грек почувствовал себя помилованным прямо на эшафоте. Подобно тюремщику, который отпускает освобожденных заключенных напутствием не совершать новых преступлений, святой отец предупредил своих невольных гостей:

— Поезжайте прямо к армии ваших товарищей, к их главным силам, и тогда все будет хорошо. Но не сворачивайте в сторону! Если вы уклонитесь с прямого пути, вас ждет гибель.

— Мы и так не стали бы уклоняться, — заметил Ракио, когда холм остался далеко позади. — Здесь так плоско. Куда еще ехать в сторону? Развлечений слишком мало!

Возможно, думая об одном из них, он подмигнул Минто. Горгид стиснул зубы и сделал вид, что ничего не заметил.

Найти армию аршаумов оказалось нетрудно — безошибочным проводником служили следы войны: раздувшиеся под паляшим солнцем трупы людей и лошадей, заваленные грязью оросительные каналы, полуразрушенная конюшня, брошенные вещи — сломанный лук, стоптанные сапоги, богатый ковер, видимо, слишком тяжелый для того, чтобы тащить его с собой.

Всадники погоняли лошадей, как только могли. Аршаумы, не обремененные больше своими ненадежными союзниками, двигались с большой скоростью. На всем пути беглецы не встретили йездов, если не считать нескольких всадников, мелькнувших вдали.

— Ты был прав, — признал Виридовикс, обращаясь к Горгиду, — святой друид знал, о чем говорил. Однако мы можем еще долго проплутать по степи в поисках Арига.

На следующее утро уверенность в мудрости отшельника была на миг поколеблена. Впереди показалась туча коричневой пыли, предупреждая о приближении с юга большого отряда всадников. На беду беглецы находились посреди пустыни, в которую превратились некогда зеленые пашни Страны Тысячи Городов после уничтожения оросительных каналов. Спрятаться было негде.

— К оружию! — крикнул Виридовикс, выхватывая меч из ножен. — Продадим свои жизни подороже!

Минто обнажил саблю — красивое оружие с золотой насечкой на рукояти — и похлопал по петле, прикрепленной к седлу с правой стороны.

— Жалеет, что потерял копье, — перевел Ракио и, дразня Горгида, добавил: — Это было довольно длинное копье.

— Чтоб чума взяла Минто с его копьем и тебя вместе с ними, — сердито буркнул грек. Пот стекал на оплетенную кожаными ремнями рукоять римского меча. Горгид держал гладий привычно, как хирургический нож, — он успел привыкнуть к оружию.

При виде приближающегося отряда Горгид не мог не поддаться отчаянию. Эту схватку они могут только проиграть. Вздымая клубы пыли, на четверых путников надвигались воины в доспехах, вооруженные копьями.

К удивлению грека, Виридовикс испустил громкий радостный вопль и с лязгом вложил меч в ножны.

— Протри глаза, — сказал он греку, — да разве зто йезды?

— Нет, клянусь собакой!

Следом за Ракио и Минто Горгид пришпорил коня. Ракио сразу узнал в приближающихся воинах эрзерумцев.

— Это отряд Грашвила из Гуниба.

Виридовикс продолжал кричать и приветливо размахивать руками в знак добрых намерений. Но тяжелое предчувствие охватило кельта. Он слишком хорошо помнил, какой страшной клятвой приковал себя Грашвил к армии аршаумов. Если владыка Гуниба решил предать Арига, то оставит ли он в живых свидетелей, которые могут рассказать об этом?

Кельт не стал снова обнажать меча, однако на всякий случай убедился, что он легко выходит из ножен. Его тревога только усилилась, когда передовые солдаты Гуниба едва не затоптали его и его товарищей, несмотря на все приветственные крики.

И только когда эрзерумцы наконец остановились, он смог разглядеть их измученные лица, служившие резким контрастом угрожающему виду. Почти всех качало в седлах от усталости, глаза покраснели от постоянного недосыпания. Горцы были покрыты пылью с головы до ног — должно быть, они шли издалека. Свежие раны были кое-как замотаны нечистыми тряпицами. Мухи жужжали над ними, привлеченные запахом крови, сочившейся из-под повязок. Многие даже не отгоняли насекомых — на это не оставалось сил.

— Они разбиты! — изумленно проговорил кельт и поискал глазами позолоченную кольчугу Грашвила. — Где же ваш командир?

— Мертв, — спустя мгновение выговорил горец, к которому обратился Виридовикс. Он понимал хаморский язык с большим трудом.

— Пусть ему улыбнутся боги, когда он встретит их в конце долгого пути! — от души сказал Виридовикс. — Кто же командует?

Вперед выехал Вартанг. Он глядел на Виридовикса мутными от боли и усталости глазами.

— Здесь командую я, — проговорил он. Но в его голосе не звучало властности. Сейчас он совсем не походил на того решительного воина с вызывающими манерами, который вышел из крепости Гуниб навстречу армии Арига. Его борода лохматой копной падала на кирасу, покрытую копотью и кровью. Посередине виднелась вмятина. Пышного плюмажа не было на шлеме. Вартанг едва держался на ногах. Его глаза невидяще глядели куда-то вдаль. Он почти не замечал Виридовикса.

Кельт понимал, что эрзерумцы претерпели нечто худшее, нежели обычное поражение.

— А как же твоя клятва Аригу? — зарычал кельт. Он надеялся, что жестокие слова помогут вернуть к жизни этого сломленного человека. — Вы удрали! Вы бросили его! Чего же стоят все ваши красивые слова?

Вартанг проговорил безжизненным тоном:

— Мы не нарушали клятвы. — Он поднял голову, на миг преодолев усталость, и впервые за все это время его глаза встретили взгляд кельта. Голос Вартанга окреп: — Сам Ариг и его жрец Толаи освободили нас. Армия начала разваливаться.

— Расскажи нам всё, — попросил Виридовикс.

История сказалась ужасающе простой. Невиданное число йездов набросилось на армию Арига с юга. Как обычно, они наносили быстрые удары, тревожа аршаумов, и тотчас отступали. Это были лучшие воины; пленный йезд похвалялся, что сам каган Вулгхаш лично отбирал солдат для своей армии.

Несмотря ни на что, Ариг удерживал позиции и даже разбил левое крыло йездов, прижав его к одному из притоков Тиба.

— Он опытный и умный военачальник, — добавил Вартанг. Постепенно он все больше оживлялся. Но затем страшное воспоминание вновь омрачило его лицо. — И тогда… появилось пламя.

Виридовикс напрягся.

— Что? — вскрикнул он, вздрагивая. Внезапно он ощутил острую боль в ладонях и с трудом разжал кулаки — ногти впились в кожу. Описание длинных языков огня, окружавших воинов, было излишним — Виридовикс слишком хорошо помнил страшную магию Авшара еще по сражениям в Пардрайе. Однако из повествования Вартанга явствовало, что Ариг ощутил на себе не всю силу этого чудовищного заклинания.

— Наши шаманы изо всех сил пытались подавить их боевую магию, и в конце концов им это удалось, но было слишком поздно. Исход битвы был предрешен. Тогда ваш аршаум-вождь позволил нам уйти. Благодарение богам, он успел перемолоть достаточно йездов, чтобы те дважды подумали, прежде чем пуститься за нами в погоню.

— Прости, но я думаю, что вам повезло, — сказал Виридовикс. — Будь там сам Авшар, а не его колдуны, вы остались бы на том поле навсегда.

— Может, и так, — не стал отпираться Вартанг.

Несколько эрзерумцев вспыхнули от гнева при одном только предположении, что их разбили не самые лучшие воины. Но большинство были настолько измотаны, что отнеслись к словам Виридовикса с полным безразличием.

— Все, чего я хочу, — это снова увидеть наш Гуниб. Я рад, что встретил вас. Ни один меч не будет в нашем отряде лишним.

Когда Горгад и Ракио перевели слова Вартанга своим товарищам, настала тишина. Все четверо переглянулись. Конечно, безопаснее всего было бы уйти в Гуниб с этим хорошо вооруженным отрядом. Но они не могли забыть последних слов отшельника: если они сойдут с прямого пути, их всех ждет гибель.

Однако в конце концов вовсе не прорицание святого старца заставило Виридовикса принять решение:

— Я зашел слишком далеко, чтобы сейчас повернуть назад.

— Я тоже, — поддержал его Горгид. — Будь что будет. Не знаю, что ждет нас впереди, беда или победа, но там — моя судьба, и я хочу пройти по своему пути до конца.

Вартанг наконец сбросил оцепенение.

— Безумцы! — закричал он. — Там — только смерть! Вы подохнете со стрелой в кишках, и это проклятое солнце выбелит ваши кости.

Вартанг закричал что-то по-васпуракански. Внезапно Минто коротко и резко кивнул, а затем негромко заговорил с Ракио. Из того немногого, что разобрал Горгид, грек понял, что Минто повторяет доводы Вартанга. Ракио молча слушал; на его лице появилось неуверенное выражение. Наконец он что-то ответил. Минто сжал губы. Тогда Ракио перешел на видессианский язык:

— Я считаю безумием забыть слова святого отшельника. Мой путь — на юг. Отшельник — провидец, его дар — от Четырех! Я повинуюсь ему.

Увидев, что Ракио не переубедить, Минто крепко и нежно обнял его на прощание, а затем отделился от маленького отряда, чтобы слиться с солдатами Гуниба.

Вартанг прикоснулся ко лбу сдвинутыми кулаками, салютуя оставшимся.

— Желаю удачи! Вряд ли она ждет вас впереди — но…

А затем махнул рукой своим усталым солдатам, и колонна снова двинулась на север. Эрзерумцы уходили домой. Веселый перезвон уздечек и кольчуг странно звучал в эту печальную минуту. Вскоре Минто скрылся из глаз, окутанный тучами пыли.

Ракио еле слышно вздохнул.

— Мне будет его недоставать, — сказал он. И быстро покосился в сторону Горгида, чтобы увидеть, как он отреагирует на эти слова.

От Виридовикса не ускользнула его игра. Кельт грозно надвинулся на Ракио.

— Может, хватит играть в кошки-мышки? Прикончи бедного парня или оставь его в покое.

— Почему бы тебе не заткнуться, Виридовикс? — рявкнул Горгид, покраснев до корней волос.

Рассмеявшись, Ракио искоса поглядел на кельта.

— Ты уверен, что не ревнуешь? — И добавил более серьезно: — Неужели я должен был назвать Минто все причины, по которым я остался с вами? Зачем причинять человеку лишнюю боль?

Заставив этими словами своих спутников замолчать, Ракио направил лошадь к тропе, по которой шли солдаты Вартанга. Его товарищи молча следовали за ним. Ни один не смотрел другому в глаза.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДВЕРЬ В ГОРАХ И ДВА МЕЧА

Глава девятая

Монеты звякнули в ладони Марка.

— Четыре с половиной, — пояснил Тамасп. — Один золотой за месяц работы в моем караване, остальное — твоя доля от прибыли.

Два золотых были отчеканены в Йезде: хищная пантера в прыжке и какие-то непонятные трибуну слова. Остальные монеты были видессианские. В Макуране сохранилось еще старое имперское золото — высокого качества.

— Мы заработали бы больше, не выбери ты южную дорогу, — заметил Гай Филипп.

Тамасп скорчил кислую гримасу.

— Прибыль тоже могла быть выше, — заявил он.

В междуречье Тиба и Тубтуба торговец выручил бы куда больше, нежели в оазисах пустыни, но вторжение йездов почти полностью парализовало торговлю в Стране Тысячи Городов.

Караванщик крепко обнял по очереди обоих римлян.

— Вы уверены, ублюдки, что не останетесь со мной, покуда я снова не двинусь в путь?

— На целых два месяца? — Марк отрицательно покачал головой. — Вряд ли.

— Не то чтоб я тревожился о вас больше, чем о том, чтобы испортить воздух, — проговорил Тамасп, хмурясь и тем самым выдавая лживость своих грубых слов. — Однако у двух всадников в земле йездов возможности уцелеть не больше, чем у двух яиц перед приготовлением яичницы.

— Вообще-то мне кажется, что нам как раз лучше отправиться в путь вдвоем, — ответил караванщику трибун. — По крайней мере, мы не будем привлекать к себе внимание кочевников так, как этот твой бродячий сумасшедший дом.

Пока караван еще находился недалеко от Амориона, йезды роились вокруг путников, как стая злых мух. В те дни отколоться от каравана было равноценно верной гибели, и Тамасп смело мог не угрожать дезертирам немедленной смертью. Охотников остаться один на один с йездами не находилось.

Несколько позднее римляне могли бы легко сбежать от Тамаспа, если бы только захотели. Но к тому времени они успели не раз разделить смертельную опасность с другими охранниками каравана в жестоких, отчаянных схватках; провели немало ночей в караулах, в бесконечных разговорах у походных костров. Тревоги и трудности кочевой жизни привязали римлян к каравану Тамаспа сильнее самых крепких цепей. Так легко бросить и забыть незнакомцев; куда труднее расставаться с друзьями.

И вот, подумал Скавр, теперь мы в самом сердце Йезда — и всё из-за нашей дурацкой преданности Императору. Странно. И, если вдуматься, не слишком справедливо.

Тамасп обменялся горячим рукопожатием с Гаем Филиппом и своей здоровенной ручищей хлопнул Марка по спине. Как всегда, трибун постарался не качнуться от этого своеобразного выражения привязанности и, как всегда, покачнулся.

— У вас обоих мозги как у глупых ослов, коли вы решились на такое дело, но я все равно желаю вам удачи. Уцелеете — встретимся!

После чего караванщик повернулся к римлянам спиной. Отныне они были для него уже в прошлом.

Они вывели своих лошадей из сарая, скрывающегося в глубокой тени, которую отбрасывали высокие горы Машиза. Солнце еще ярко пылало на небе, но от высоких скалистых пиков Дилбата на город уже легли густые тени. В своем роде это было благословением в знойном климате Йезда. По сравнению со здешним пеклом жара центрального плато Видесса могла показаться приятной прохладой.

— Ну а теперь что? — осведомился Гай Филипп. — Лично я хочу убраться отсюда как можно скорее. Если Тамаспу так нравится в Машизе, он может оставаться тут хоть навеки.

Марк медленно кивнул. Машиз странно тревожил его. На город опускалось все больше теней, и падали они не только с гор.

Трибун осмотрелся по сторонам, пытаясь определить причину своего беспокойства. Тревогу вызывали не здания, в этом Марк был уверен. Глаза уже привыкли к башням с остроконечными луковками и винтовыми лестницами; стрельчатым аркам, более высоким, чем двери, расположенные в их проемах; квадратным колоннам, покрытым геометрической мозаикой…

Машиз казался трибуну фантастически странным городом. Однако само по себе градостроительное искусство макуранцев выглядело для римлянина всего лишь чужим и непривычным. В архитектуре как таковой Марк не усматривал ничего жуткого и дьявольского.

Иезды захватили Макуран всего два поколения назад. От природы кочевники не были строителями. Тем не менее они успели наложить на облик Машиза свое клеймо, отпечаток — если можно так выразиться — своего стиля. Любопытно, как же выглядел этот несчастный город, когда только что пал под натиском захватчиков?

Казалось, нет квартала, где не нашлось бы по крайней мере одного разрушенного здания. Каждый второй дом, на взгляд Марка, нуждался в ремонте. В самом воздухе Машиза явно застыла гнетущая атмосфера разрухи и заброшенности. Вероятно, в этом ощущении и крылась причина подавленного настроения Скавра.

Впрочем, помимо этой причины имелась и другая. Среди разрушенных зданий больше всего было поруганных святынь и храмов, посвященных Четырем Пророкам. К исконной религии Макурана йезды проявляли такую же жестокость, как и к вере Фоса.

Из множества храмов Четырех Пророков уцелели лишь два. Оба здания, небольшие и довольно непритязательные на вид, некогда были, вероятно, частными особняками.

У самой стены Машиза находился еще один храм, когда-то посвященный Четырем, — величественная пирамида из великолепного красного гранита. Вне всяких сомнений, то был макуранский эквивалент Собора Фоса в столице Видесса.

Однако йезды превратили главную святыню Четырех в место поклонения своему темному божеству. Искусно изваянные барельефы, некогда покрывавшие стены пирамиды, были бесжалостно сбиты и изуродованы, а прямо поверх них грубо начерчены двойные молнии Скотоса.

Над зданием поднимались клубы густого бурого дыма. Когда порыв ветра донес до римлян едкий запах, Марк и Гай Филипп закашлялись.

— Ошибиться невозможно. Мясо, вот что это такое, — мрачно сказал старший центурион.

A жители Машиза, подумал Марк, видят это бурое облако ежедневно. Ничего удивительного, что они так запуганы.

При виде римлян макуранцы прятались в глубокие тени у стен и оттуда поглядывали на чужеземцев краешком глаз, негромко переговариваясь между собой. Ничего удивительного, что гордый, независимый Тамасп большую часть своей жизни проводит в странствиях.

В Машизе безраздельно царствовали йезды, самоуверенные и наглые, как всякие захватчики. Пешими и конными они двигались прямо по середине улицы, ожидая, чтобы всякий встречный убирался с их пути.

Впервые в жизни римляне увидели жрецов Скотоса. Те казались отвратительной и страшной пародией на служителей Фоса. Они носили плащи цвета засохшей крови — вероятно, для того, чтобы кровь жертв, приносимых Скотосу, не была видна на одежде. На груди у них красовалось черное изображение божества, а волосы их были выстрижены в двойные молнии.

Местные жители кланялись каждый раз, когда красные жрецы проходили мимо; даже йезды, казалось, чувствовали себя далеко не столь уверенно в их присутствии.

К облегчению Марка, на рыночной площади Машиза путников встретило нечто похожее на нормальную городскую жизнь. Крики торговцев, разложенные на продажу товары, толпы покупателей и купцов — эта столь обычная для любого большого города картина несколько ободрила римлян. Марку не нужно было знать макуранский язык, чтобы понять: вот этот покупатель считает, что мясник обжуливает его; тот хочет поторговаться с продавцом шерсти, даже если препирательство займет целый день.

Марк поначалу боялся, что ему придется объясняться на пальцах, но большинство торговцев знали по-видессиански несколько слов: числа, «да», «нет» и пару-другую достаточно красноречивых ругательств и жестов, которыми можно сдобрить «да» и «нет».

Скавр купил круг твердого желтого сыра, большую жесткую ячменную лепешку, тесто и маленькую походную жаровенку, на которой можно в пути печь лепешки. Потом приобрел целый мешочек васпураканскнх булочек, выпеченных из сладкого теста с миндалем и присыпанных маковым зерном.

— «Яйца принцев», — усмехнулся булочник, завязывая мешочек веревкой. Марку уже приходилось слышать эту шутку, но он счел своим долгом громко захохотать. Этот смех, кстати, снизил цену за булочки на несколько медяков.

— Что-нибудь еще нам нужно? — спросил он Гая Филиппа.

— Новую флягу, — ответил старший центурион. — Моя течет. Может, удастся хотя бы запаять ее. Потеря воды запросто укокошит тебя в этом пекле. Не стоит спешить без особой нужды.

— Тогда давай поищем лудильщика или медника.

К своему удивлению, Марк не видел на площади ни одного лудильщика — обычно те всегда бродили в рыночной толчее. А булочник не понимал Марка, когда тот спрашивал его о лудильщиках, — познании макуранца в видессианском на это уже не хватало.

— Похоже, здесь лудильщиков нет. Что ж, сойдет и медник.

Квартал медников находился недалеко от рыночной площади. Римляне двинулись вверх по узкой улице, как вдруг до них донесся шум драки. Слышали его и местные жители, однако никто из них не обратил на это ни малейшего внимания.

Свернув в тесный переулок, Скавр и Гай Филипп увидели, как какой-то мужчина, прижавшись спиной к глинобитной стене, отчаянно вращает дубинкой в попытке отогнать наседавших на него бандитов.

Друзья переглянулись.

— Ну что, может, нам сравнять силы? — спросил Марк. Не дожидаясь ответа, он вскочил в седло.

Гай Филипп уже карабкался на своего коня. Сейчас у старшего центуриона была лошадка получше, чем бедный серый коняга. Это был крепкий гнедой жеребец с белым пятном на лбу.

Услышав громкий цокот копыт, один из бандитов тут же удрал. Другой метнул в трибуна длинный кинжал, но в спешке промахнулся. Лошадь Скавра железными подковами втоптала его в пыль.

Третий бандит замахнулся на Гая Филиппа булавой с железными шипами. Старший центурион отразил нападение своим гладием и точным выпадом вонзил меч в горло негодяя.

Последний из нападавших прыгнул на центуриона сзади и попытался стащить его с седла, однако тут незнакомец пришел на помощь своим неожиданным спасителям. Метнувшись вперед, он обрушил дубинку на шею бандита.

Марк бросился было в погоню за тем, который удрал в самом начале, но тот уже затерялся в лабиринте узких улочек и переулков, совершенно незнакомых трибуну.

Когда Марк вернулся, спасенный наклонился над оглушенным бандитом. Вытащив из-за пояса короткий меч, он откинул голову побежденного назад и перерезал ему горло. Эта скорая и беспощадная расправа заставила Скавра нахмуриться, однако трибун тут же подумал, что бандиту, вероятно, повезло. Мгновенная смерть куда лучше правосудия йездов. О том, что представляет собой это правосудие, Марк старался вообще не думать.

Незнакомец низко поклонился сначала одному римлянину, потом другому. Он был примерно одного возраста с Марком и почти такого же роста, как трибун, но гораздо более худощав. У него было длинное сухое лицо, впалые щеки, глубоко посаженные, запавшие глаза, темные и мрачные. Поклонившись еще раз, он произнес фразу на макуранском языке.

Марк знал на этом языке достаточно, чтобы объяснить, что не понимает. Без особой надежды на успех трибун задал другой вопрос:

— Вы говорите по-видессиански?

— Немного. — Акцент незнакомца звучал резче, чем у Тамаспа. — Позволено ли знать имена спасителей?

Римляне переглянулись, пожали плечами и назвались.

— Я — должник навсегда, твой и твой. Мое имя — Табари.

Незнакомец произнес это таким тоном, словно римляне непременно были должны знать, кто такой Табари. Марк сделал попытку изобразить глубокое душевное потрясение. Гай Филипп просто издал неопределенный звук.

Как раз в этот миг появился отряд лучников. Солдаты бежали так быстро, как только могли. Видимо, кто-то, в конце концов, дал стражникам знать о неравной схватке.

Командир йездов увидел труп бандита, плавающий в луже крови, и что-то рявкнул. Солдаты мгновенно наставили стрелы на римлян и Табари. Скавр и Гай Филипп замерли, боясь сделать неловкое движение, которое могло быть неправильно истолковано.

Табари уверенно шагнул вперед и проговорил несколько фраз на языке йездов. Городские стражники опустили оружие так поспешно, что один из них даже выронил стрелу. Их командир низко поклонился.

— Я же сказал, я — Табари, — произнес незнакомец, обращаясь к своим спасителям. — Министр правосудия моего повелителя, великого кагана Вулгхаша.

Внезапно темные глаза Табари перестали казаться Марку просто мрачными. Сейчас они выглядели опасными.

Табари продолжал:

— Малая толика бесконечной благодарности — позвольте сегодня представить вас повелителю. Господин мой Вулгхаш — велик. Только он умеет по-настоящему оценить мужество и щедро наградить вас. Думаю: чтобы воздать вам по заслугам, моего влияния и богатства — мало. Я хочу, чтобы вы знали: моя признательность за спасение моей скромной жизни границ не имеет.

— Вулгхаш? О, это просто великолепно, черт подери! Вот чего нам только и не хватало! — проворчал Гай Филипп — по-латыни.

— Это слишком высокая честь для нас, — сказал Марк, изо всех сил пытаясь выразить вежливый отказ. — Мы простые солдаты… Как же мы при дворе…

— Мой господин Вулгхаш не требует, чтобы соблюдался строгий придворный этикет. Верьте: он будет рад наградить людей, которые спасли министра правосудия. Хотя они не подозревали даже, за кого заступаются. — Тут в голосе Табари послышалась ирония. Затем он снова заговорил с офицером отряда стражников, и тот опять поклонился. — Радзат проведет вас во дворец. Я бы сам проводил вас туда, но, жаль, у меня остались неотложные дела. Этот пес и его сообщники задержали меня. Ну что ж, увидимся вечером! До встречи во дворце, друзья мои.

— До встречи во дворце, — эхом отозвались Марк и Гай Филипп. В их голосах единодушно прозвучало уныние.

* * *

В отличие от дворцового комплекса Видесса, разбросанного по целому кварталу, резиденция владык Машиза помещалась в одном большом здании. Громадные каменные блоки, из которых оно было сложено, выглядели так, словно какие-то великаны вырвали их из самой толщи гор. Внимательно разглядывая мощные внешние стены дворца, Марк предположил, что в стародавние времена этот дворец был цитаделью.

Оказавшись за крепостными стенами, несколько йездов из отряда Радзата взяли за поводья коней и отвели их в конюшню. Зная, какой заботой кочевники обычно окружают своих коней, Скавр был уверен, что их лошадей ждет самый внимательный уход. Но это лишь усилило тревогу Скавра. Лошади будут находиться слишком далеко, а это только затруднит римлянам бегство (если дойдет до такого).

Радзат провел трибуна и старшего центуриона к входу во дворец. Привратник воззрился на них с откровенным отвращением. Это был макуранец — худощавый, темнокожий, изящный. Он был облачен в кафтан с золотыми серебряным шитьем. Из-под подола выглядывали бархатные туфли с серебряной оторочкой и золотыми застежками.

Его надменности, однако, не осталось и следа, когда Раздат объяснил, зачем явились сюда столь непритязательные гости. Грациозный, как кошка, слуга поклонился римлянам, затем распахнул дверь и крикнул, вызывая еще одного прислужника.

Тот немедленно появился и бойко заговорил с римлянами на своем языке. Марк беспомощно развел руками. Легкая презрительная улыбка снова тронула губы привратника.

— Пожалуйста, надлежит следовать за ним, — выговорил он по-видессиански, очень медленно и скрипуче, но вполне внятно.

Их провожатый знал только макуранский язык. Это, впрочем, не мешало ему болтать, не слишком заботясь о том, понимают ли его слушатели.

Римляне шли за ним по залу, пол которого был выложен зелеными мраморными плитами, отполированными почти до зеркального блеска. Свет факелов, горевших на стенах в позолоченных бронзовых гнездах, бесконечно дробясь, отражался в плитах пола.

Мягкие туфли слуги куда лучше были приспособлены к ходьбе по гладкой, скользкой поверхности, нежели солдатские сапоги римлян. Макуранец громко засмеялся, когда Гай Филипп поскользнулся и чуть не упал.

Макуранец отвел гостей в небольшой зал и усадил на диваны, набитые гусиным пухом и обтянутые мягкой замшей.

Слуги внесли сладости на серебряных подносах. Рот Марка наполнился легким привкусом слабых духов. За тяжелыми, богато расшитыми занавесями мелькали какие-то тени. Марк чувствовал себя мухой в липкой шелковой паутине.

Уже стемнело, когда тот же слуга возвратился, чтобы проводить гостей в тронный зал. У входа он передал своих подопечных пожилому макуранцу-евнуху, одетому в кафтан из почти прозрачного шелка. Этот слуга немного говорил по-видессиански.

— Будете приветствовать кагана Вулгхаша — можно обойтись без проскинезы. Поклон — этого довольно. — Дворецкий неодобрительно фыркнул при мысли о варварской простоте своего повелителя. — Каган все еще держится дедовских обычаев. Как будто обычаи кочевников, питающихся в пустыне ящерицами, чего-то стоят! — Макуранец фыркнул вторично. — Владыка даже позволяет своей старшей жене сидеть рядом с ним. — И фыркнул в третий раз, еще громче. Марк пропустил эту тираду мимо ушей. Тронный зал владыки Машиза был длинным и узким. Римские сапога непривычно утопали — почти вязли! — в толстом шерстяном ковре, пока оба римлянина шагали к далекому трону из слоновой кости. Кося глазами, Марк пытался найти Табари. Но в дрожащем свете огней каждый придворный казался копией сидящего рядом с ним соседа.

Зал был полон колеблющихся теней. В неверном, тусклом свете факелов и свечей куда отчетливее, чем на солнце, выделялись объемные барельефы на стенах за спинами вельмож Иезда. Резные украшения тронного зала были созданы в причудливом макуранском стиле, столь непохожем на тот лаконичный и строгий, что присущ видессианскому искусству. Один из барельефов изображал охотничью сценку: какой-то давно забытый макуранский царь убивает мечом дикого льва. На другом — коленопреклоненный пленник в одеянии Автократора Видессиан перед макуранским владыкой, конным и вооруженным. Глаза Марка стали круглыми от изумления.

За спиной трибуна еле слышно усмехнулся Гай Филипп:

— Интересно, что написали видессиане в своих хрониках об этом?

Когда римляне приблизились к трону, к ним подошел глашатай. С трудом воздев над их головами обе руки (слуга был ниже обоих сантиметров на пять), он выкрикнул какую-то фразу, сперва на языке Йезда, а затем — Макурана. Скавр уловил только имена — свое и Гая Филиппа. Грянули шумные рукоплескания. Несколько макуранских вельмож, увидев, что гости — чужеземцы, громко выкрикнули по-видессиански: «Хорошо сделано!»

В конце концов трибун нашел Табари. Тот сидел ближе к середине зала. Он и несколько других макуранцев кричали в знак приветствия громче и дольше, чем йезды.

Почти против воли Марк испытывал удовольствие. Он попытался думать о том, что многие из тех, кто сейчас рукоплещет ему, недавно командовали армиями, вторгшимися в Империю.

Глашатай подвел виновников торжества к тронам. Справа восседал сам каган. Его сиденье было выше и богаче украшено. Голову Вулгхаша венчала шапка, похожая на ту, что некогда носили макуранские владыки, оставшиеся жить лишь на барельефах дворцовых стен. Это был высокий, конический головной убор из жесткого белого войлока. Длинные полосы спускались с него почти до плеч. Белую шапку украшал вертикальный ряд нашитых на нее крупных драгоценных камней.

Марк с любопытством разглядывал Вулгхаша. Каган оказался смуглым человеком лет пятидесяти. Его густая борода, подстриженная прямоугольником, была понизана многочисленными нитями серебра. Суровое, даже жестокое выражение угловатого лица слегка смягчалось усталым взглядом умных глаз. Вулгхаш был очень широк в плечах и крепко сложен. Пожалуй, чуть-чуть полноват в поясе, но только чуть-чуть.

— Будь осторожен, — прошептал Гай Филипп. — Это человек, с которым лучше не связываться.

Скавр еле заметно кивнул. Гай Филипп в точности выразил то, что подумал он сам.

Глашатай велел римлянам остановиться у кромки ковра перед камнем, отполированным за многие столетия тысячами ног. Гости кагана низко поклонились. И снова раздались рукоплескания, которые стали еще громче, когда Вулгхаш сошел с трона и пожал им руки. Ладонь повелителя Йезда была тяжелой, сухой и мозолистой — рука воина. Затем каган крепко обнял обоих римлян.

— Вы спасли очень важного для меня человека, чем заслужили мою вечную дружбу, — произнес Вулгхаш. Его видессианский звучал столь же изысканно, как речь любого придворного Туризина. — Позвольте представить вам мою старшую жену Атоссу.

Он неспешно кивнул в сторону женщины, восседавшей на более низком троне. Внимание трибуна было полностью поглощено Вулгхашем. Марк едва заметил супругу владыки Йезда. Она была примерно того же возраста, что и каган, и все еще красива.

Женщина улыбнулась и заговорила на макуранском языке.

— Она извиняется за то, что не может поблагодарить вас на вашем языке, — перевел ее слова Вулгхаш.

Марк ответил первым же комплиментом, который пришел ему в голову:

— Передай ей, что она столь же добра, сколь и прекрасна.

Атосса царственно наклонила голову, принимая комплимент.

Марк тоже склонил голову. Мысли трибуна кружились в бешеном хороводе. Злейший враг Видесса — совсем близко. Человек, которого Авшар называет своим повелителем. Выдернуть из-за пояса кинжал, сделать лишь один быстрый выпад… Но Марк не двинулся с места. Предательство не в характере Скавра. Какой смысл сражаться с Авшаром, действовать его же методами — коварством и подлостью?

Чистое пение дудок прорезало зал. Все лица просветлели и оживились при этом звуке.

— К пиру все готово, — пояснил Вулгхаш.

Он протянул руку Атоссе и помог ей сойти с трона. Римляне пошли вослед за царственной четой.

Пиршественный зал дворца в Машизе был почти таким же большим, как Палата Девятнадцати лож. Пламя факелов плясало на голубом хрустале, отражалось в серебре и позолоте геометрического орнамента мозаичных стен.

Римляне, почетные гости, сидели рядом с царской четой: Скавр по правую руку от Вулгхаша, Гай Филипп — по левую, рядом с Атоссой.

На пиру каган пил вино — как и те вельможи, что были, судя по всему, макуранцами. Большинство вождей йездов предпочитали традиционный кумыс. Когда бурдюк с кумысом попал в руки трибуна, тот из вежливости глотнул и вручил его Вулгхашу. Каган сморщил нос и передал бурдюк дальше, даже не пригубив питья.

— У нас имеется подслащенное вино, если ты его любишь, — обратился Вулгхаш к римлянину.

Но тот поспешно отказался, от подобного предложения Скавра пробрала дрожь. Марк успел попробовать это вино еще в караване Тамаспа. Оно было таким густым и приторным, что сладкие, тягучие вина, столь любимые видессианами, казались после этого почти сухими.

На пиру подавали обычные для кочевников пшеничные лепешки, круглые и плоские, простоквашу, жареную баранину. Но, как и в питье, Вулгхаш отдавал предпочтение макуранским блюдам.

Наслаждаясь жареной бараниной со специями и оливками, завернутой в виноградные листья, пробуя различные блюда из рябчиков, куропаток, перепелов, тетерок, тушеные овощи, козлятину под горчичным соусом с добавлением вина и изюма, Скавр размышлял о том, что не может считать кагана своим врагом, раз тот столь щедро угощает его.

А когда один из слуг принес «кипящий» рисовый суп, трибун радостно улыбнулся: ему уже доводилось пробовать это вкусное блюдо в макуранской харчевне в ту волшебную зимнюю ночь — первую ночь с Алипией Гаврой…

Мысль о ней превратила для Марка пиршество во дворце Вулгхаша в странное сновидение. Что он здесь, черт возьми, делает? Почему мирно ведет беседы с каганом, чьи воины несут смерть и разрушение землям, ставшим для Марка уже родными? И разве сам он не сражается с Йездом уже столько лет? А сам Вулгхаш! Почему угощает его, ведет с ним дружеские беседы?

Повелитель Иезда совсем не походил на чудовище, каким представлял его себе Скавр. Да и диким варваром он тоже не был, этот умный, талантливый вождь, много позаимствовавший от макуранской цивилизации. И все же Вулгхаш повелевал йездами, причинившими людям столько горя и зла! Как могут сочетаться столь благородный облик и утонченные привычки со зверскими убийствами, свидетелем которых не раз бывал Марк?

Трибун ломал голову над этой загадкой, но никак не мог разрешить ее.

Первый ключ к разгадке Марк получил, когда нарочный, покрытый потом и грязью, вбежал в зал и подал кагану свитки со срочными донесениями. Повелитель Иезда быстро пробежал их глазами, постепенно наливаясь гневом. Затем злым голосом отдал несколько распоряжений. Когда гонец прервал его, задав какой-то вопрос, каган раздраженно хлопнул себя лбу и на обороте одного из донесений яростно нацарапал несколько коротких строчек. Окунув перстень с сердоликовой печаткой в горчичный соус, каган хлопнул на свой приказ густую желто-коричневую печать. Посланец поклонился, взял пергамент и поспешил прочь.

Все еще пылая гневом, Вулгхаш осушил до дна кубок из слоновой кости, после чего повернулся к Марку:

— Выдаются дни, когда я думаю, что все мои военачальники — полные болваны. Они впадают в ужас при виде собственной тени! Еще со времен моего деда мы совершали набеги на Эрзерум — так что удивляться, если горцы решили датъ сдачи? Я знаю хорошее лекарство от их дерзости. Мы должны нанести им три сильных удара, один за другим. Тогда их армия рассыпется на множество крошечных отрядов. И всё! От горцев не останется и следа. В долинах уже вырастают пики с насаженными на них головами. Теперь эрзерумцы подумают дважды, прежде чем снова начать бунтовать.

— Головы на пиках? — эхом повторил трибун.

— А-а, убитые в бою, пленники, какое это имеет значение? — равнодушно ответил Вулгхаш. — Главное — что эрзерумцы их видят.

Каган хватил кулаком по столу. Атосса коснулась его руки, пытаясь успокоить супруга, но он отмахнулся.

— Это моя держава, — надменно объявил каган, обращаясь к Скавру, — и я намерен передать ее моему сыну более могущественной и богатой, чем получил от моего отца. Я разбил Видесс; неужели после этого я позволю стае каких-то жалких горных крыс угрожать мне?

— Нет, — согласился Марк. Но холодок страха пробежал по его спине. У кагана стальная воля, и ему безразличны средства, лишь бы достичь цели. Любой, кто стоит на его пути, подумал трибун, стоит на краю бездны.

Желая скрыть неловкость, трибун изменил тему разговора:

— Ты говоришь о своем сыне?

Лицо Вулгхаша осветилось гордостью.

— Кобин — славный мальчик. Хотя нет, я не должен называть его «мальчиком». Он — настоящий мужчина, и у него подрастает свой собственный сын, мой внук. Как быстро бежит время!.. Он хранит для меня северо-запад, следя за тем, чтобы вшивые аршаумы оставались на своем берегу Дегирда. С этим народом у нас еще будут неприятности: посольство, которое я отправил в Аршаум в прошлом году, успеха не добилось.

Скавр с трудом подавил возбуждение. Если посольство Йезда потерпело поражение, значит, миссия Видесса в степи удалась!

Серебряный кувшин, из которого Вулгхаш хотел было налить себе вина в оправленный золотом рог, оказался почти пуст. Вылилось всего несколько капель.

— Добавь вина, Харшад. — Каган, поглощенный своими мыслями, обратился к слуге на видессианском языке.

Услышав свое имя, слуга-йезд, прислуживавший кагану, поднял голову. Увидев, что тот глядит в недоумении, каган повторил приказ на языке йездов. Харшад улыбнулся, пробормотал себе под нос несколько слов и сделал пальцами замысловатое движение над стоявшим поблизости кувшином. Кувшин медленно поднялся в воздух и поплыл к Вулгхашу.

Как раз в этот момент Гай Филипп отрезал себе кусок мяса от бараньего бока. Старший центурион поднял глаза в тот миг, когда кувшин проплывал по воздуху мимо него. Ошеломленный, Гай Филипп выронил нож. Никто из знати — ни йезды, ни макуранцы — не обращали на магию никакого внимания.

С легкой улыбкой Вулгхаш обратился к римлянам:

— Это довольно мелкое колдовство.

Он указал пальцем на кружку Гая Филиппа и заговорил на языке, который показался Марку достаточно знакомым. Кружка поднялась в воздух и приблизилась к серебряному кувшинчику. Кувшинчик сам собой наклонился и наполнил ее вином, после чего выпрямился.

Гай Филипп уставился на кружку так, словно ожидал, что сейчас она усядется рядом и предложит переброситься в кости.

— Там самое обычное вино, — заверил его Вулгхаш. — Кстати, оно получше, чем то, которое только что подавали. А ты не слишком привычен к магии?

— Больше, чем мне хотелось бы, — проворчал ветеран. Он обхватил кружку обеими руками и осушил ее одним глотком. — Да, вино недурное. Ты не мог бы направить ко мне еще глоток?

Старший центурион даже сумел засмеяться, когда коротенькое заклинание Вулгхаша подняло кувшинчик в воздух.

Марк изо всех сил скрывал изумление. Однако удивление обоих римлян не скрылось от Вулгхаша.

— Почему колдовство так удивляет вас? Ведь вы часто встречали его и раньше, среди видессиан! — Внезапно взор кагана стал как будто еще острее. Его проницательные глаза уставились на римлянина, словно пытаясь высветить его душу. — Но, с другой стороны, ты говоришь со странным акцентом. И я не понимаю ни слова из того языка, на котором ты переговариваешься со своим товарищем. А я знаю довольно много языков. — Увидев, как насторожился римлянин, каган добавил: — Тебе не следует беспокоиться. Ты и твой друг — мои друзья. Мое слово крепко. Клянусь всеми богами и пророками! Будь ты даже Автократором Видессиан, ты выйдешь из-за моего стола целым и невредимым.

Казалось, Вулгхаш сердится одновременно и на Скавра, и на себя. Больше, чем что-либо иное, это убедило трибуна в искренности его слов.

Каган добавил:

— Позволь мне быть с тобой откровенным, раз уж ты и в самом деле — мой друг. Твое неведение по части магии поистине удивительно! Достаточно лишь взглянуть на меч висящий у тебя на поясе.

От неожиданности Марк позабыл обо всем на свете и подскочил на месте.

Вулгхаш сухо засмеялся:

— Не думаешь же ты, что я совсем слеп и не замечу луну в небе? Расскажи о себе, если можешь. Расскажи как один друг — второму.

Марк заколебался. Что может быть известно Вулгхашу о римлянах от Авшара или от тех шпионов, которых каган засылал в Видесс?

Краткая история, наспех состряпанная трибуном, изрядно искажала истинное положение дел. Ни словом не обмолвившись о легионерах, Марк сообщил только, что они с Гаем Филиппом прибыли из далекой страны, расположенной за восточным морем, вынужденные спасаться бегством после ссоры со своим вождем. Они служили наемниками в Видессе, но затем вновь бежали после того, как Скавр впал в немилость у Туризина. Марк не стал назвать истинную причину этой немилости. Караван Тамаспа, завершил он, на сей раз не отступая от правды, доставил беглецов в Машиз.

— А-а, Тамасп, этот жулик, — беззлобно усмехнулся Вулгхаш. — Хотел бы я знать, на какую сумму недоплаченных налогов и таможенных сборов он обманывает меня каждый год? — Каган внимательно посмотрел на трибуна. — Значит, Гавр поставил тебя вне закона? Благодари судьбу, что остался жив! Туризин — чрезвычайно вспыльчивый человек.

— О да, это уж точно! — произнес Скавр с таким искренним чувством, что каган снова сухо усмехнулся.

— Похоже, вам обоим постоянно не везет с сильными мира сего, — заметил Вулгхаш. — Как ты думаешь, почему?

В этом вопросе трибун ощутил опасность. Пока он подбирал ответ, Гай Филипп пришел к нему на помощь.

— Из-за дурной привычки говорить правду в глаза, вот почему. Если один высокородный сукин сын жаден, как голодная свинья, а другой труслив, как отродье распоследней шлюхи, то мы так и говорим. Из-за этого мы и попадаем в крупные переделки, зато никого не лижем в задницу.

— Трусливый шлюхин сын? Неплохо! — проговорил Вулгхаш. Каган принял это замечание насчет Туризина.

Похоже, он вполне поверил словам старшего центуриона — резкий голос ветерана, его суровое лицо были, казалось, просто созданы для злости.

Каган задумчиво переводил взгляд с одного римлянина на другого.

— Я ничего не знаю о странах, лежащих за восточным морем. Если не считать княжества Намдален и земель на южном берегу Моря Моряков, на наших картах ничего не отмечено. Сплошные белые пятна. Вы могли бы рассказать мне много полезного. — Он улыбнулся, показав крепкие желтоватые губы. — Кроме того, вы оба служили наемниками в Видессе. Не сомневаюсь, вы можете рассказать немало любопытного об Империи. Не хотели бы вы немного пожить у меня во дворце? Я велю подготовить для вас комнату. Думаю, мы неплохо провели бы вместе неделю-другую.

— Мы в восторге от этой великой чести, — снова солгал Вулгхашу Марк.

* * *

К огорчению римлян, каган сдержал обещание и постоянно проводил с ними время, задавая бесчисленные вопросы. Вместе с тем это не было в прямом смысле слова сбором информации о противнике, поскольку Вулгхаш интересовался родиной римлян не меньше, чем Видессом и имперской армией.

Скавр солгал только в одном: в том, что их родина находится за восточным морем. На остальные вопросы кагана трибун старался отвечать честно. Иногда они с Гаем Филиппом резко расходились в оценках. Марк был горожанином и родился в знатной и состоятельной семье, в то время как центурион был воспитан крестьянским трудом и легионом.

Вулгхаш умел быть хорошим, внимательным слушателем. Скавр снова и снова убеждался в том, что имеет дело с очень умным собеседником.

Секретарь по имени Пушрам — худощавый, смуглый человечек с большими ушами — записывал на пергамент рассказы чужеземцев. Он не задавал никаких вопросов и откровенно скучал, когда речь не касалась придворных сплетен. Скучающее выражение странно дисгармонировало с его невероятно подвижным лицом.

Как-то раз слуга подал собеседникам серебряное блюдо, на котором были разложены ломтики артишоков, запеченных в майонезе, сыре и луке. Вулгхаш взял с блюда один ломтик.

— Великолепно! — воскликнул он. — Намного лучше, чем обычно.

— Очень недурно, — вежливо согласился Марк, хотя, по правде говоря, нашел артишоки довольно пресными, а соус — чересчур острым.

Гай Филипп не отличался слишком разборчивым вкусом и потому свой кусок оставил недоеденным.

Однако Пушрам скроил восторженную гримасу.

— Великолепные артишоки! — вскричал он. — Приятнейшие на вид, нежнейшие на вкус, на языке так и тают! О, исполненные восхитительного вкуса и утонченнейшего аромата! Их можно готовить десятками способов, и каждый из последующих будет превосходить все предыдущие. Воистину, се — царь… Нет, позволь сказать больше: то каган среди овощей!

Скавру уже приходилось слышать изящную лесть при дворе видессианского Императора. Но все придворные речи имперцев даже близко не стояли рядом с этой липкой патокой.

— Кому охота быть царем, если надо мириться с таким дерьмом? — буркнул Гай Филипп по-латыни.

Вулгхаш вновь принялся расспрашивать римлян о жизни Империи. Пушрам и не подумал остановить медовое словоизвержение, что отнюдь не помешало ему записывать рассказы Марка. Пытаясь заставить секретаря замолчать, каган взял еще один ломтик артишока и, покривив губы, произнес:

— Я изменил свое мнение. Это блюдо отвратительно.

С быстротой, изумившей Скавра, подвижное лицо Пушрама исказила гримаса отвращения. Он выхватил ломтик артишока из пальцев Вулгхаша и швырнул на пол.

— Сколь омерзителен, тошнотворен и гнусен этот артишок! — завопил Пушрам. — Цвет его гадок, а сам он не питательнее обычной травы. От него одна только кислая отрыжка!

Он продолжал распространяться в том же духе и с той же энергией, с какой только что рассыпал артишоку неумеренные комплименты. Марк слушал, широко разинув рот. Вулгхаш бросил на Пушрама взгляд, оледенивший бы сердце любого человека. Но волна поношений артишоку не останавливалась.

— Довольно! — зарычал наконец Вулгхаш. — Разве только что ты не превозносил этот артишок до небес? А теперь ты осыпаешь его проклятиями!

— Разумеется, — невозмутимо ответствовал Пушрам. — Я ведь твой придворный, а не артишока. Значит, я должен говорить то, что доставляет удовольствие тебе, а не артишоку.

— Убирайся отсюда к дьяволу! — заревел Вулгхаш. Но каган уже смеялся. Пушрам быстро выбежал из зала. Вулгхаш покачал головой. — Ах, эти макуранцы! — проговорил он, обращаясь больше к самому себе, чем к римлянам. — Иногда мне и впрямь хочется, чтобы мой дед оставался в степи и никогда не завоевывал Машиз.

Марк указал рукой на блюдо с артишоками.

— И в то же время ты перенял много макуранских обычаев. Твой дед был кочевником. Он никогда не решился бы отведать такого блюда.

— Мой дед ел жуков, когда ему удавалось их поймать, — произнес каган и вздохнул. — Многие из моих соратников считают любой отход от старых кочевых обычаев преступлением. Иногда они правы. Какой смысл запирать женщин и отделять их от мужчин, точно рабынь? В обычаях степняков нет такой глупости. Разве женщины не такие же люди, как мы? Да, иногда кочевники правы… И все же тогда, в степи, мы оставались варварами. Глупые макуранцы с болтливыми языками и скользким обхождением жили куда лучше нас. Однако попробуй сказать это старому кочевнику, который не видит дальше своего овечьего стада! Заставь его выслушать тебя! Заставь-ка его повиноваться!

Скавр отлично понимал его тревогу. Трибун и сам чувствовал, что с тех пор, как легионеры попали в Видесс, они угодили в западню между двумя цивилизациями — собственной и видессианской.

Со стороны тронного зала до собеседников донесся какой-то шум. Марк уловил крики, в которых звучали сперва гнев, а потом страх. Два евнуха поспешили к двери. Телохранители Вулгхаша продолжали стоять невозмутимо, но трибун видел, как напряглись их руки, сжимающие рукояти сабель.

— Пустите меня, собаки, или вам придется пожалеть об этом!

При звуке этого голоса Марк и Гай Филипп тут же вскочили на ноги и схватились за мечи. Стражники бросились было к римлянам, мгновенно утратив показную невозмутимость.

— Стойте! — крикнул Вулгхаш, остановив одновременно римлян, и своих телохранителей. — Что происходит?

Скавр был избавлен от необходимости отвечать. Слуги, стоявшие у дверей в тронный зал, в ужасе расступились.

Каждый шаг входившего в зал человека отдавался гулким эхом, которого не мог поглотить даже мягкий шерстяной ковер. Эти приглушенные шага тяжелых сапог были единственным звуком, который нарушал внезапно наступившую мертвую тишину. Одежда князя-колдуна уже не была белоснежного цвета. Грязно-коричневые лохмотья развевались вокруг доспехов.

Как того требовал этикет, Авшар остановился у самой кромки ковра. Лицо, скрытое шлемом, повернулось сперва к одному римлянину, потом к другому.

— Так-так, — произнес Аншар с жутким весельем в голосе. — Кто же это у нас в гостях?

Вулгхаш резко произнес:

— У нас имеется слуга, который явно не признает своего повелителя. Как ты посмел разговаривать столь непочтительно? Или это просто говорит со мной твоя врожденная грубость?

Марк посмотрел на кагана с восхищением. Вулгхаш даже не дрогнул. На его лице не было и следа того страха, который в присутствии Авшара всегда охватывал и союзников, и недругов князя-колдуна.

Авшар бросил на Вулгхаша свой леденящий душу взгляд, казавшийся еще страшнее из-за того, что глаза колдуна скрывались за покрывалом. Каган не опустил глаз — такой твердостью могли похвалиться очень немногие.

Кипя от гнева, Авшар отвесил небрежный поклон, одним этим уже нанося Вулгхашу новое оскорбление.

— Прошу прощения Вашего Величества, — произнес он, но в голосе его не чувствовалось никакого раскаяния. — Всему виной мое глубочайшее изумление. Увидев здесь этих негодяев, я на миг забылся. Мне показалось, будто я все еще нахожусь в проклятом Видессе, во дворце их жалкого Автократора. Скажи мне, захватил ли ты их в битве или же их выловили как шпионов?

— Ни то ни другое, — ответил Вулгхаш, но его взор поневоле метнулся к римлянам. — Почему ты утверждаешь, что встречал этих бывших наемников при дворе Автократора Видессиан? Что они делали там? Несли стражу?

— Бывшие наемники? Стражи? — Откинув голову назад, Авшар засмеялся. Эхо ледяным холодом отразилось от высокого свода. Ночная птица, спавшая на одной из потолочных балок, всполошилась и улетела. — Так вот что они тебе наплели? — Авшар снова засмеялся и дал довольно цветистое, но подробное и точное описание карьеры Скавра в Видессе. — А коротышка — один из его главных приспешников.

— Чтоб ты подавился, — проворчал оскорбленный старший центурион. Он стоял, покачиваясь на пятках, готовый броситься на Авшара в любую минуту.

Вулгхаш не обратил на Гая Филиппа никакого внимания.

— Это правда? — спросил он Марка железным голосом.

Авшар зашипел, как готовая укусить змея:

— Будь осмотрительнее в речах, о Вулгхаш. Если в своей гордыне ты вознамеришься усомниться в изреченных мною словах, ты можешь зайти слишком далеко и поверить этим псам более, чем мне.

— Не дерзай свыше позволенного тебе, колдун. Не твоего позволения спрошу, аще бо поступать вознамерюсь — так ли, инако ли.

Каган владел архаическим видессианским языком не хуже Авшара. Возможно, подумал Марк, Авшар его и обучал.

Каган повторил свой вопрос римлянину:

— Так это правда?

— Да, почти все — правда, — вздохнул Скавр. Теперь больше не видел смысла лгать.

Авшар снова засмеялся, на сей раз торжествующе.

— Собственными устами он подтвердил свою вину. Отдай мне сих негодяев, Вулгхаш. Предо мною долг их больше, чем пред тобою. Клянусь — оскорбление, которое они нанесли тебе своей ложью, будет оплачено тысячекратно!

Колдун почти мурлыкал, предвкушая месть. Повинуясь его жесту, дворцовые стражники подались вперед и ждали только приказания кагана схватить римлян. Но Вулгхаш остановил их.

— И в прежние дни, и ныне я говорил тебе, колдун: здесь распоряжаюсь я! Но ты постоянно забываешь об этом. Пусть эти люди и солгали мне. Я знаю о них и иное: они спасли жизнь моему министру. Я назвал себя их другом.

— Что ты хочешь сказать? — Шепот Авшара был страшным от ненависти.

— Жизнь за жизнь. Табари — за них двоих. — Вулгхаш повернулся к Скавру и Гаю Филиппу. — Седлайте своих лошадей. Клянусь, вас не станут преследовать. Я не нарушу слова. Вам следовало бы довериться мне до конца. Жаль! Больше я не смогу вам верить. Убирайтесь!

Не веря своим ушам, Марк внимательно глядел в лицо кагана. Оно потемнело от гнева, но Марк не заметил ни следа вероломства. Вулгхаш действительно был столь же верен в дружбе, сколь постоянен во вражде.

— Ты — человек чести, — мягко проговорил трибун.

— Ты очень кстати напомнил мне об этом, ибо я испытываю сильное искушение забыть об этом.

— Ты — дурак! Голова твоя набита дерьмом! — громовым голосом взревел Авшар.

Римляне не успели двинуться с места. Чтобы выйти из зала, им пришлось бы пройти мимо князя-колдуна. Распаленный яростью, Авшар почти забыл о них. Он выкрикивал оскорбления, адресуя их кагану:

— Ты — болван! Невежественный мужлан, возомнивший себя государственным мужем! Грязный варвар! Сын навозной лепешки, упавшей из-под верблюжьего хвоста! Жалкая тварь! Кому ты посмел противиться? Мне? Эти вшивые лазутчики — мои! На брюхо, ты, червяк! Моли о прощении, не то тебе придется пожалеть о своей наглости!

Побелев, как мел, Вулгхаш резко отдал приказ на языке йездов. Стражники выхватили сабли и подступили к князю-колдуну.

— О, ты убедишься, сколь непросто от меня избавиться! — усмехнулся Авшар. — Неужто ты возомнил, будто я глупее тебя? Я заранее оборонил себя от твоего детского вероломства!

Он произнес только одно слово на каком-то древнем и темном языке. Оно предваряло заклинание, приготовленное заранее. Стражники кагана внезапно замерли, как механические куклы, у которых кончился завод, и уставились на Авшара с нерассуждающей собачьей преданностью.

— Ну, что ты теперь скажешь, дурачок? Кто из нас попал в ловушку? — усмехнулся колдун.

Вулгхаш, однако, был достаточно умен, чтобы изучать обычаи древнего Макурана, вместо того чтобы презирать их, как это делали некоторые из его соплеменников. Он знал, например, почему макуранские владыки повелевали просителям останавливаться в определенном месте зала.

Каган нажал на потайную пружину, спрятанную в ручке трона. Двухметровая каменная глыба обрушилась под ногами Авшара. Но князь-колдун не упал в разверзшееся внизу подземелье. Он сделал быстрое движение рукой и удержался в воздухе. Казалось, он все еще стоит на полированном мраморе.

Стражники заулыбались при виде столь явного доказательства силы их нового повелителя. При виде этих мертвенных улыбок Скавр содрогнулся. На неподвижных лицах солдат раздвинулись только губы.

— Этот фарс начинает мне надоедать, — произнес Авшар. — Довольно! Смотри же, Вулгхаш! Смотри на Силу, коей ты мнил сопротивляться!

Легко держась в воздухе, князь-колдун отбросил с лица покрывало.

Даже Гай Филипп, закаленный тяжелым солдатским ремеслом ветеран, не сдержал стона. Но его голос утонул в настоящем хоре криков ужаса. Авшар поворачивался из стороны в сторону, показывая свое лицо всем присутствующим.

Две мысли пронеслись в голове Марка. Первая: не сошел ли он с ума? Он мог бы только пожелать, чтобы это было так. Вторая же была о возлюбленном Авроры — Тифоне. Богиня испросила для него бессмертия, забыв испросить вечной молодости. Когда Тифон совсем одряхлел, Юпитер превратил его в сверчка. Но не нашлось такого бога, который проявил бы подобное милосердие к Авшару.

Марк, как ни силился, не мог отвести глаз от открывшегося ему ужасного зрелища. Он смотрел, смотрел… Сколько же долгих лет минуло на веку Авшара? С тем же успехом можно пытаться подсчитать, сколько золотых монет ушло на постройку Собора Фоса в Столице. По спине трибуна пробежали мурашки. Ему казалось — нет ничего страшнее этой ужасающей древности в сочетании с чудовищной магической силой Авшара. Это оказалось для трибуна самым тяжким испытанием.

Наконец в тронном зале повисла гробовая тишина.

— Ну? — произнес Авшар. — Восемь с половиной столетий прошли перед моими глазами. Восемьсот лет минуло с той поры, как на развалинах Скопензаны я познал Истинную Власть и постиг способ достичь Истинной Силы. Так кто из вас, жалких мух, осмелится выступить против меня?

На эти слова не могло быть никакого ответа. Улыбаясь своей мертвенной улыбкой, колдун махнул рукой стражникам:

— Теперь здесь правлю я. Убейте этот кусок отбросов, который пачкает мой трон.

Авшар говорил по-видессиански, но стражники поняли его. Они бросились к Вулгхашу, занося над ним сабли.

Каган был, вероятно, единственным человеком в зале, кого не парализовал страх и кто не потерял присутствия духа. Ему не требовалось ждать, пока Авшар отбросит с лица покрывало, чтобы знать, кто служит ему. Вулгхаш и сам был могущественным чародеем. Разумеется, он быстро понял, с кем имеет дело. Однако он самонадеянно полагал, что сможет держать Авшара в узде. И вместе с тем каган никогда не забывал, что в один прекрасный день мастер и его орудие могут поменяться местами.

Вулгхаш быстро нажал на вторую пружину, скрытую в подлокотнике трона. Позади трона раскрылась потайная дверь. Одним прыжком Вулгхаш очутился в подземном тоннеле. Авшар в ярости взвыл; эта дверь была неизвестна даже ему.

— За ним, олухи! — крикнул он.

Пушрам метнулся вперед, пытаясь остановить солдат, бросившихся к двери. Ценой собственной жизни секретарь, щуплый и слабый человечек, вооруженный лишь стило, сумел купить своему господину несколько мгновений.

Его героическая жертва вывела римлян из оцепенения. Оба одновременно подумали об одном и том же. Лучше погибнуть в бою, чем принять смерть от когтей Авшара. Римляне выхватили мечи и бросились на стражников.

Авшар сразу разгадал их намерение.

— Взять их живыми! — крикнул он. — Они умрут далеко не так просто, как им хочется.

С мечом в руке один из макуранских вельмож поспешил на помощь римлянам. Авшар выругался и резко выбросил вперед обе руки, сделав пальцами замысловатое движение. Макуранец рухнул на пол, корчась в агонии.

— Есть еще желающие? — осведомился колдун.

Никто не двинулся с места.

Стражники оттеснили Скавра и Гая Филиппа от двери, за которой скрылся Вулгхаш. Несколько солдат бросились в погоню за каганом. Хорошо направленный выпад выбил меч из руки Скавра. Пальцы трибуна онемели от удара. Зная, что это бесполезно, Скавр все же схватился за кинжал и ударил стражника. Марк услышал стон боли.

Приказ Авшара не убивать римлян связал солдатам руки. Живые орудия князя-колдуна потеряли несколько человек из-за того, что опасались нанести своим противникам слишком тяжелые увечья. А римляне сражались с отчаянной жестокостью, пытаясь вынудить врагов поскорее прикончить их.

Наконец один из стражников ударил Марка по затылку пудовым кулаком. Трибун рухнул как подкошенный. Он уже не видел, как йезды кучей облепили Гая Филиппа и повалили его на землю. Раскатистое эхо, донесшееся из тоннеля за потайной дверью, вернуло полуоглушенного Скавра к действительности. Кто-то отчаянно вскрикнул, затем вновь наступило молчание.

Спустя короткое время из тоннеля выбрался широкоплечий стражник, сгибаясь под тяжестью лежавшего у него на плечах трупа. Марк увидел крупный нос, квадратную седеющую бороду, знакомые одежды. Глядя в остекленевшие глаза убитого кагана, невозможно было поверить, что совсем недавно в них светился недюжинный ум.

Жуткая улыбка Авшара стала еще шире.

— Хорошая работа, — сказал он. — Как он был убит?

Колдун говорил по-видессиански, но охранник тем не менее отлично понял его. Он ответил на своем языке. Авшар нетерпеливо дернул щекой.

— Какое мне дело до того, что твой глупый товарищ убит? Смерть — возмездие нерадивым. Отдай эту падаль другим солдатам, дабы они повесили его на веревке. А ты отныне — сотник. Ступай. Сними эти тряпки, которые ты носишь, подбери себе что-нибудь получше.

Солдат ответил легким протестом: дескать, он не заслуживает такой высокой чести… Авшар придал своему ледяному голосу дружелюбный тон, насколько ему это удалось:

— О нет, ты вполне заслужил награды. Наздат, Гандутав, проводите сотника и помогите ему облачиться в лучшие одежды.

Хлопая солдата по спине и поздравляя его, два йезда увели новоиспеченного сотника. Другие стражники унесли труп.

Если не считать троих солдат, все еще державших за руки трибуна и Гая Филиппа, в тронном зале совсем не осталось охраны. Но Авшару и не требовалась стража.

Князь-колдун тем временем собрал в тронном зале знать и придворных Вулгхаша. Он согнал их, как стадо, — дерзких, надменных, спесивых макуранцев и жестоких, отважных йездов. Все они прятали глаза, смотрели себе под ноги, на стены зала — куда угодно, лишь бы не встретиться взглядом с колдуном.

Авшар зарычал на них, и они пали на колени, а потом и распростерлись перед ним на полу. Гибкие макуранцы сумели сделать это изящно, йезды же преклонились перед новым владыкой медленно и нехотя. Но ни один из присутствующих не посмел отказаться от этой церемонии.

— И ты тоже, — велел Авшар Марку. — Я слыхал, что ты не преклонял колен даже перед Автократором Видессиан. Но я могущественнее и выше, чем он, ибо я одновременно и жрец, и повелитель, Патриарх и Император. Все они признают мою власть и силу моего бога. Ты тоже признаешь их.

По приказу Авшара стражники проволокли Скавра вперед и бросили к ногам колдуна. От сапог Авшара все еще пахло лошадиным потом. Он грубо пнул Скавра в плечо и вдруг спросил:

— Что ты сделал с головой Маврикия Гавра?

— Похоронил, — ответил Марк, слишком ошеломленный для того, чтобы промолчать.

— Какая жалость! Теперь, когда я получу голову Туризина, комплект будет неполным. Ну что ж, пусть будет так. Место головы Маврикия займет твоя.

Авшар приблизился к мечу трибуна. Чудесное оружие все еще лежало там, где Скавр выронил его во время схватки. Князь-колдун наклонился, чтобы поднять меч с пола, но задержался прежде, чем его рука успела коснуться рукояти.

Галльский меч уже показал себя достаточно опасным. Он сумел отразить многие из чар Авшара. Слишком опасное оружие. В последний миг князь-колдун побоялся его трогать.

— Табари! Приблизься.

— Да, мои повелитель, — с готовностью ответил человек, которого римлянин спас от смерти. Он распростерся перед колдуном и, коснувшись пола лицом, произнес: — Высокая честь для меня — видеть тебя вознесенным на достойную тебя высоту. Твои последователи ждали… О, долго ждали этого дня!

— И я тоже ждал, — сказал Авшар. — Я тоже.

Марка мутило не только от удара по затылку. Спасти вельможу Йезда было для него само по себе крупной неприятностью. Но собственными руками вырвать из когтей смерти одного из приспешников Авшара! Угодить в плен к князю-колдуну! Мысль об этом причиняла Марку невыносимую муку.

Поглощенный своими терзаниями, Скавр едва заметил, как двое стражников вздернули его на ноги. Еще двое подняли с пола Гая Филиппа. Старший центурион яростно сопротивлялся, однако вырваться так и не смог.

Авшар повелел Табари, указывая на галльский меч:

— Отнеси этот кусок ржавчины в мои подземные покои. Ты знаешь подвалы достаточно хорошо и отыщешь их без труда.

Табари неприятно засмеялся:

— О да, мой повелитель!

— Я так и думал. И отведи в тюрьму этих ублюдков. — Авшар ткнул пальцем в сторону римлян. — Возможно, заколдованный меч откроет мне свои тайны, если сперва накалить его, а затем остудить в крови его прежнего владельца.

— Какая глубокая мысль! — восхитился Табари, убив последнюю, уже слабую надежду Скавра на то, что макуранец еще помнит добро и попытается помочь своим спасителям.

Табари махнул рукой стражникам, и те потащили трибуна из тронного зала. Он услышал, как Гай Филипп у него за спиной изрыгает проклятия.

Голос Авшара преследовал пленников:

— Наслаждайтесь этим, пока можете, ибо больше в вашей жизни ничего приятного не будет! Вы подохнете, как паршивые собаки!

Сопровождаемые стражниками и Табари, пленники ступили на узкую винтовую лестницу, вырубленную прямо в глыбе камня позади тронного зала. Когда их волокли вниз, в темноту, откуда-то сверху донесся пронзительный женский крик. Атосса, тупо подумал Марк. Должно быть, она вошла в тронный зал. Ее голос почти сразу же прервался.

— У Вулгхаша есть сын, — проговорил Гай Филипп.

— Бессмысленно, — отозвался Марк. — Сам Вулгхаш не сумел выстоять против Авшара в своем собственном дворце. У Кобина нет шансов.

— Проклятие, ты прав, — вздохнул центурион. — А я было поверил, что Вулгхаш спасется. Он был ведь готов к любой неожиданности… А как взвыл Авшар, когда открылась потайная дверь! Проклятый колдун понятия о ней не имел.

Расслышав имя своего повелителя, стражники заворчали добродушно и преданно. Однако они, похоже, не обращали большого внимания на разговор пленников. Возможно, вкладывая в их головы слепую преданность собственной персоне, Авшар немного не рассчитал сил и вовсе лишил бедняг ума. Понадеявшись на это, Марк попытался вырваться. Но хватка стражников стала только крепче. Похоже, заклинание никак не сказалось на физической силе безмозглых орудий Авшара, уныло подумал трибун. По крайней мере, солдаты не имели ничего против того, чтобы пленник вертел головой, оглядываясь по сторонам.

Спускаясь по лестнице, они миновали уже несколько тоннелей. В некоторых размещались склады, из других доносился стук кузнечного молота. Они спускались все ниже и ниже. Несколько раз видели слуг, заменявших сгоревшие факелы новыми. Даже глубоко под землей факелы горели ярко и не дымили.

Порыв холодного ветра вдруг коснулся щеки Марка. Да, макуранские владыки, похоже, сумели сработать в своих подземельях куда более эффективную систему вентиляции, чем видессиане. Марк поневоле сравнивал подвалы Машиза с тюрьмой, расположенной под архивами Видесса. Интересно, много ли людей посидели в тюрьмах и в Видессе, и в Машизе, чтобы иметь возможность сравнивать их?

Когда Марк пробормотал это себе под нос. Гай Филипп отозвался лающим смехом:

— По-моему, тут хвастаться особенно нечем.

Скавр кивнул. Пожалуй, не стоило делать такого резкого движения. От боли голова у него разламывалась на части.

Стражники наконец повернули налево и вошли в пустой и тихий боковой тоннель.

— Да, господа, мы почти уже на месте, — проговорил Табари.

Он молчал на протяжении всего пути. Впрочем, римляне не особенно рвались разговаривать с предателем. Но сейчас, когда всякая надежда на спасение была уже потеряна, трибун повернулся к нему, чтобы попросить последнего одолжения:

— Возьми мой меч и убей нас обоих. Мы спасли тебе жизнь — помоги теперь нам!

— Позволь мне самому судить о моих долгах! — Табари поднял галльский меч и неожиданно зарубил одного из стражников.

Гай Филипп действовал так, словно ожидал этого. Он резко развернулся и схватился с другим стражником, чтобы Табари успел выдернуть меч из тела убитого.

Охранники Скавра заколебались на несколько мгновений, и это было их роковой ошибкой. Пока они стояли в замешательстве, Марк ударил одного из них ногой по колену, и тот со стоном повалился. В ту же секунду трибун вскочил ему на спину и выхватил из-за пояса врага кинжал.

Йезд оказался силен, как бык. Противники в бешенстве катались по полу, рыча от злобы. Трибун почувствовал, что противник берет верх. Стражник высвободил руку. По ребрам Скавра скользнул кинжал. Широко раскрыв от боли рот, трибун попытался снова схватить врага за запястье, одновременно ожидая в любую секунду смертельного удара. Я все-таки заставил их убить меня, подумал он почти торжествующе.

Тяжесть тела противника, навалившегося на Марка, увеличилась вдвое. Трибун застонал и отчаянно толкнул йезда обеими руками. Солдат безжизненно отвалился, нож выпал из бессильной руки. Под левой лопаткой у него торчал кинжал. Гай Филипп выдернул из трупа оружие и вложил его в ножны. Ноздри Марка дрогнули, уловив резкий запах крови.

Остальные стражники были уже мертвы.

— У этого ублюдка была крепкая башка, однако не крепче каменного пола, — заметил старший центурион, показывая на одного из убитых.

Табари наклонился над последним из врагов, перерезал ему горло и вытер галльский меч о его одежду.

— Ты ранен, — заметил йезд, указав на красное пятно на груди Марка.

Табари помог трибуну снять тунику и разрезал рубаху одного из солдат, чтобы перевязать длинную резаную рану, начинающуюся на груди и оканчивающуюся у нижнего ребра.

Кровотечение стало слабее, но не прекратилось. Грубая повязка скоро набухла от крови.

— Значит, твои приветствия Авшару во дворце были только игрой? — спросил у Табари Гай Филипп. В голосе старшего центуриона звучало сомнение. Он все еще держал кинжал наготове.

— Нет, — ответил Табари.

Без лишних слов Гай Филипп приготовился броситься на йезда.

— Выслушай для начала, — быстро вмешался Марк.

Табари спокойно продолжал:

— Я давно уже отдавал предпочтение Авшару перед Вулгхашем. Авшар сделает Йезд великим и могущественным! Но о моих долгах да будет мне позволительно судить самому.

И отдал трибуну галльский меч. Марк быстро схватил свое оружие, без меча он чувствовал себя получеловеком.

Лишенный сентиментальности Гай Филипп резко сказал министру:

— Ты что, парень, совсем в уме повредился? Когда этот иссохший двигающийся труп узнает, что ты отпустил нас, ты позавидуешь той участи, которую он нам готовил.

— Такая мысль уже приходила мне в голову. — Табари поднял бровь. — Поэтому я прошу вас хорошенько поколотить меня. Надеюсь, вы не нанесете мне непоправимых увечий. Если я буду оглушен и избит, если меня найдут среди трупов, все поймут, что я сражался, покуда меня не одолели.

— И как же нам быть? — спросил Марк.

— Ты можешь идти?

Скавр с трудом сделал один шаг и едва не пришел в отчаяние. Он чувствовал, как кровь тонкой струйкой стекает на живот. Собрав все свои силы, трибун сказал:

— Если необходимо, смогу. Думаю, ради того, чтобы вырваться из когтей Авшара, я соглашусь даже взлететь.

— Идите вон туда, вниз, в лабиринт. — Табари указал на отверстие в каменной стене. — Тоннели тянутся во всех направлениях на десятки миль. Никто сегодня не знает всех путей, за исключением, пожалуй, Вулгхаша, но тот уже мертв. Возможно, вам удастся вырваться на свободу. Это единственная надежда на спасение.

— Кажется, и впрямь легче взлететь, — пробормотал Гай Филипп недоверчиво, разглядывая черную дыру. Но другого выхода не было, и старший центурион понимал это не хуже Марка.

Табари замер в напряженном ожидании.

— К вашим услугам, — произнес он.

Гай Филипп приблизился к йезду и похлопал его по плечу.

— Я никогда не делал такого прежде в качестве услуги, — заметил он и, не закончив фразы, с силой погрузил свой жилистый кулак в живот Табари. Министр согнулся пополам. Гай Филипп ударил его в челюсть. Табари рухнул на пол, потеряв сознание.

Потирая гудящие от удара костяшки пальцев, центурион разорвал тунику Табари и провел кинжалом по его груди, оставив кровавую царапину.

— Теперь они решат, что мы сочли его убитым.

— Не забудь разрезать тунику тоже, — напомнил Марк.

Гай Филипп обругал себя за недогадливость и последовал совету друга.

Марк снял с поясов убитых стражников фляги с водой — ведь неизвестно, сколько им придется блуждать в лабиринте. Жаль, что у йездов не было с собой провизии. Гай Филипп выдернул один за другим все факелы из гнезд в стене тоннеля.

— Зачем ты это делаешь? Нам будет легче видеть, что творится в темноте.

— Зато те, кто побежит за нами, смогут легко нас найти, — ответил ветеран. Теперь настал черед Скавра хмуриться и ругать себя за недогадливость.

Гай Филипп добавил:

— В конце концов, нам придется зажечь факелы, но к тому времени мы будем уже так далеко от преследователей, что это не будет иметь большого значения.

И старший центурион бросился к темному входу в тоннель. Марк нехотя последовал за ним.

Оба римлянина пошли, держась за руки, чтобы не потерять друг друга в неосвещенном лабиринте. Кольцо света за их спиной постепенно уменьшалось и наконец исчезло, когда тоннель круто повернул вправо. Впереди и позади застыла густая, непроницаемая темнота.

Теперь Гай Филипп шел впереди, высоко подняв горящий факел. Марк изо всех сил старался не отставать. Рана как будто онемела. Марку казалось, что кровотечение прекратилось, но потеря крови сделала его слабым. Несмотря на все свои усилия, он отставал, и тьма стала сгущаться вокруг него. В наступившем мраке Скавр вдруг заметил, что символы друидов мерцают на галльском мече бледным желтоватым светом. Где-то рядом действует магия. Но пока сияние рун оставалось слабым, Марк решил не слишком тревожиться.

Примерно каждые сто шагов тоннель имел ответвления. Римляне поворачивали направо или налево, не особо выбирая направление. В любом случае дорога была им неизвестна. На каждом повороте они клали три камня возле того тоннеля, который выбрали.

— Это поможет нам не пройти по тоннелям дважды, — сказал Скавр. — Если только мы их не пропустим, конечно.

— Ты неплохо умеешь подбодрить, а?

Они забирались все глубже под землю. Марк почувствовал, что уши у него заложило от перепада давления. Позади не доносилось ни одного звука. Римляне услышали бы шаги преследователей задолго до того, как погоня приблизится. Пока что, если не считать их тяжелого дыхания и слабого шороха ног по камням, беглецов окружали мертвая тишина и кромешная тьма.

Спустя некоторое время они остановились, чтобы передохнуть и выпить по глотку воды. А затем, чувствуя себя заблудившимися муравьями в чужом лесу, они вновь пустились в путь.

Сделав несколько сотен шагов, они увидели освещенный коридор и отпрянули, точно столкнулись лицом к лицу с самим Авшаром.

— Что это? — спросил Гай Филипп и показал рукой на стену. Там было что-то нацарапано острым инструментом.

— Видессианские буквы, — удивленно произнес Марк. — Поднеси-ка факел поближе… Ага, так лучше. — И прочел: «Я, Хезазий Стен из Резаины, вырубил этот тоннель и написал сии слова. Владыка Шарбараз из Макурана полонил меня в девятый год царствования Автократора Генесия. Да хранит Фос меня и Автократора».

— Бедняга! — сказал Гай Филипп. — Интересно, когда он жил, этот Генесий?

— Не знаю. Алипия сказала бы тебе наверняка.

Имя принцессы отозвалось в сердце Скавра острой болью.

— Хотелось бы надеяться, что у тебя еще будет возможность спросить ее об этом. Хотя, честно сказать, не похоже. — Гай Филипп тряхнул флягой.

У них почти не осталось воды. Еще два дня таких блужданий по подземельям — и безразлично будет, поймает ли их Авшар.

Они ускорили шаги. Теперь им уже не требовалось отмечать камешками повороты. В лабиринте лежал такой густой слой пыли, что их шаги отпечатывались, словно в отливочные формы. Надпись, сделанную Хезазием Стеном, давно поглотила тьма.

Единственным развлечением римлян стала беседа. Они разговаривали, разговаривали, пока не охрипли. Воспоминания уносили Гая Филиппа в те далекие годы, когда Скавр был еще мальчишкой. Первая военная кампания, в которой участвовал ветеран, приходилась на времена Гая Мария и гражданской войны.

— Марий был к тому времени стариком и наполовину маразматиком, но даже в такой развалюхе можно было разглядеть отличного солдата. Кое-кто из его центурионов воевал под его знаменами еще против Югурты. Эти старики просто боготворили Мария. Ведь именно он сделал из них людей. До реформы Мария безземельные граждане не имели права служить в легионах.

— Не знаю, насколько это лучше, — возразил Марк. — Если у тебя нет своей земли, для тебя существует лишь один авторитет — твой военачальник. Он может дать тебе землю, он может дать тебе все! Такое подчинение армии одному человеку может оказаться опасным для государства в целом.

— Легко тебе говорить! Ты-то родился в семье, имевшей большой кусок земли, — парировал Гай Филипп. — Если военачальник может дать солдатам землю, они будут храбро биться за него. Что бы бедняки делали без армии? Подыхали от голода в больших городах, как этот бедолага Апокавк которого ты вытащил из трущоб Видесса.

По мнению старшего центуриона, война и политика были куда меньшей бедой, чем женщины. Несмотря на дружеские чувства, питаемые Гаем Филиппом к трибуну, старший центурион не мог понять привязанности Марка к женщинам — сначала к Хелвис, а потом к Алипии.

— Зачем покупать овцу, если тебе нужна от нее только шерсть? — спрашивал Гай Филипп.

— Да что ты можешь знать о любви? Ты породнился с легионом и женился на центурии! — ответил Марк. Он хотел пошутить, но понял, что неожиданно сказал правду. На миг Скавр запнулся, потом осторожно продолжил: — Настоящая женщина вдвое уменьшает печаль. И вдвое увеличивает радость.

Скавру казалось, что он разговаривает о поэзии с глухим.

Так оно и было. Гай Филипп заявил:

— Наоборот! Если тебя интересует мое мнение, я скажу тебе, что женщины увеличивают горе в два раза и разбивают радость пополам. Если даже не говорить о Хелвис…

— Неплохо бы, — быстро перебил трибун. Каждое напоминание о предательстве Хелвис, об утраченных детях до сих пор причиняло ему нестерпимую боль.

— Ну хорошо. Что такого дала тебе твоя Алипия, чего ты не мог бы получить за серебряную монету от любой девки? Насколько я понимаю, ты же спал с принцессой вовсе не ради карьеры. Если бы подобное брякнул кто-нибудь другой, Марка уже трясло бы от гнева. Но Скавр слишком хорошо знал характер своего старшего центуриона. И потому ответил на его вопрос вполне серьезно:

— Что такого дала мне Алипия, чего нельзя купить за деньги? Любовь! Глубочайшее чувство, которое не оценить никаким количеством серебра! Ее мужество, ее отвага. Она вынесла столько страданий, пережила столько унижений, и все-таки ее душа осталась чистой. Она умна и добра. Хотел бы я надеяться, что сумел дать ей столько же тепла, сколько получил от нее. Когда она рядом, на меня нисходит покой.

— Тебе бы поэмы писать, а не солдатами командовать, — хмыкнул Гай Филипп. — Покой на него нисходит, надо же! А я-то думал, это из-за нее на тебя посыпались неприятности, которых хватило бы на четверых.

— Она же и спасла меня от беды. Если бы не она, кто знает, что сделал бы со мной Туризин после… — Марк неловко замялся: старая боль опять поднялась в душе. — После того, как намдалени спаслись бегством.

— О да. Хелвис бежала, и ты несколько месяцев провел на свободе. После чего Алипия убедилась, что ты снова рад угодить в чан с кипящей смолой.

— В этом нет ее вины. Беда в том, что она рождена принцессой.

Символы друидов на галльском мече пылали уже так ослепительно, что их сияние затмевало даже свет факела в руке Гая Филиппа.

— Стой! Не двигайся, — резко приказал Марк ветерану. — Где-то рядом с нами — магия.

Беглецы пристально вглядывались в темноту, сжимая рукояти мечей. Они были уверены: Авшар совсем рядом. Но поблизости не было никаких следов князя-колдуна.

Скавр отступил на несколько шагов назад. Горящие символы на мече слегка потускнели.

— Стало быть, что-то подстерегает нас впереди. Дай-ка я пойду первым, Гай.

Они поменялись местами. Трибун медленно и осторожно двинулся вперед, держа в руке меч как щит. Сияние рун становилось все ярче и ярче. Туннель, куда никогда не проникало солнце, залил ослепительный свет, точно путники находились в пустыне в полуденный час.

Впереди, среди снопов яркого света, темным пятном выделялась большая глубокая яма шириной в три человеческих роста. Только узкий каменный мостик соединял ее «берега».

Скавр коснулся мечом края пропасти и заглянул вниз. До дна, утыканного кольями с железными остриями, было не меньше тридцати метров. На дне пропасти, пронзенный двумя остриями, скорчился скелет. Он навеки застыл в той позе, в какой настигла его ужасная смерть.

Гай Филипп постучал Марка по плечу.

— Почему мы стоим?

— Очень смешно. Ты неплохой шутник, Гай. Еще один шаг — и я составлю неплохую компанию этому парню. — Трибун указал на останки жертвы.

Старший центурион взглянул на Скавра в недоумении.

— Какой еще парень «там внизу»? Я вижу пыльный пол, вот и все.

— Ты не видишь пропасти? Не видишь копий? И скелета? Похоже, один из нас сошел с ума. — И вдруг Скавра осенило. — Дотронься-ка до моего меча.

Он протянул свое оружие центуриону, и оба вскрикнули от неожиданности. Марк — потому что, как только его пальцы перестали касаться меча, увидел под ногами только пыльные камни; Гай Филипп — потому что его глазам открылось как раз то, что так поразило Марка.

— Неужели это реальность? — спросил Гай Филипп.

— Хочешь проверить? Три шага вперед, и ты убедишься на собственной шкуре, — предложил Марк.

— Нет уж, спасибо. Лучше уж я по мостику. Пройдем ощупью.

По узкой каменной дорожке вдоль стены едва мог протиснуться человек.

Гай Филипп протянул галльский меч Скавру:

— Держи его левой рукой, а я буду держать правой. Поползем по этому выступу, как крабы, спиной к стене. Надеюсь, так мы сможем разглядеть, что происходит у нас под носом.

Коснувшись рукояти меча, трибун снова увидел пропасть с кольями на дне. Римляне едва смогли поставить на уступ ноги.

Отточенные железные наконечники копий вспыхивали в ярком сиянии, исходившем от галльского меча. Острия других были ржавыми, покрытыми темными пятнами — воспоминание о страшной участи тех, кто залил их своей кровью.

Римляне прошли уже две трети пути, когда Марк оступился. Одна нога скользнула в пустоту. Марк отчаянно пытался удержать равновесие. Гай Филипп резко ударил его в грудь своей сильной ручищей и прижал к стене. На мгновение Марк задохнулся от боли. Но едва лишь он обрел способность говорить, как просипел:

— Спасибо. Эта штука, там, внизу, более чем реальна.

— Вот и я так подумал. На-ка, отхлебни глоток.

По телу Марка прошла судорога запоздалого страха. Он тоже мог стать очередной безымянной жертвой, насаженной на колья…

Символы друидов потускнели, когда римляне перебрались на другую сторону пропасти. Гай Филипп опять пошел впереди, и огонь его факела, казалось, горел все ярче по мере того, как галльский меч тускнел.

Внезапно трибуна охватило радостное возбуждение.

— Макуранцы не поставили бы эту страшную ловушку если бы она не охраняла путь к чему-то очень важному, — сказал Марк. — Скажем, к тоннелю, выводящему наружу.

— Возможно, — согласился Гай Филипп. И со свойственным ему пессимизмом добавил: — Интересно, что еще они придумали, чтобы преградить путь непрошенным гостям?

Но в сердцах беглецов загорелась надежда.

Каждый поворот тоннеля приносил мучительные размышления. Ошибочный выбор мог оказаться роковым. Какое-то время римляне, натыкаясь на очередную развилку, добросовестно ломали себе головы. В конце концов Гай Филипп сказал:

— Чума на все это! Раздумья нам не помогут. Будем просто выбирать первый же тоннель.

Скавр приподнял голову, как затравленное охотниками животное, втягивающее ноздрями порывы ветра.

— Стой и не шевелись, — прошептал он.

Гай Филипп замер. Трибун прислушался и дернул ртом. Тоннель позади беглецов больше не был безмолвным, как прежде. Отдаваясь на большом расстоянии странным эхом, точно бормотание прибоя, то сильнее, то более приглушенно доносились крики солдат и легкий топот десятков бегущих ног. Авшар наконец обнаружил исчезновение пленников.

Римляне, собрав последние силы, ускорили шаги, но они были очень утомлены и не могли тягаться с отдохнувшими солдатами.

Погоня явно настигала их. Ледяной холод охватил римлян; враги приближались к ним с каждым шагом. Иезды шли по пятам беглецов и, должно быть, двигались не вслепую. Вероятно, наткнулись на их следы в густой пыли. Может быть, им помогало колдовство Авшара. Марк грязно выругался.

Но князь-колдун знал далеко не все тайны подземного лабиринта, да и к тому же он не слишком хорошо подготовил своих подручных. Вот отчаянный вопль отразился от стен тоннеля, миг спустя за первым последовал второй. Один из из рухнувших в пропасть солдат вопил, не переставая.

Слуги князя-колдуна, вероятно, начали обходить пропасть и обнаружили наконец узкий уступ у стены. Именно этим Скавр объяснил внезапно наступившее молчание. Молчание, нарушенное страшным, диким криком еще одного йезда, который оступился на краю предательской, невидимой пропасти и полетел вниз, навстречу гибели. Трибун содрогнулся.

— Они далеко не трусы, если осмелились ступить на этот выступ, когда ничего вокруг не видно.

— Лично я предпочел бы видеть их трусами, раз уж они гонятся за мной, — заявил Гай Филипп.

Как раз в этот момент до беглецов донесся отчаянный вопль еще одного йезда. Потеря этого (уже четвертого) солдата оказалась последней каплей для преследователей. Они остановились в нерешительности, и вскоре единственным звуком, нарушавшим тишину, стали стоны умирающих на дне смертоносной ямы.

Ни Марк, ни Гай Филипп не стали говорить о том, чего опасались: невзирая на задержку и нерешительность, враги остановились не слишком надолго. Либо иезды отыщут способ перебраться на другую сторону ловушки, либо Авшар сумеет показать ее своим слугам при помощи магии.

Когда символы друидов вспыхнули снова, трибун сначала подумал, что меч отразил заклинание князя-колдуна. Но сияние, исходящее от рун, становилось все ярче и ярче по мере того, как римляне все дальше уходили от страшной ямы.

— Ну а теперь-то в чем дело? — хмыкнул Гай Филипп.

— Кто знает? Оно началось, когда этот боковой тоннель соединился с нашим. — Скавр снова пошел впереди, настороженно озираясь по сторонам. Возможно, теперь вместо развершейся пропасти следует ожидать кислоты, которая хлынет на них из отверстий в потолке, снопа пламени… всего, чего угодно.

Неопределенность и предчувствие беды терзали Марка так, что он отпрянул при виде собственной тени. Трибун остановился передохнуть на минуту и опустил меч, коснувшись им пыли. В тот же миг вспышка света, вырвавшаяся из клинка, едва не ослепила его, и трибун закрыл глаза руками. Свет казался особенно ярким в полумраке подземелья. Но это продолжалось лишь мгновение.

Марк отступил назад. Какую же ловушку раскрыли руны друидов на этот раз? И тут он увидел следы, четко отпечатавшиеся в густой пыли. Следы уходили вперед. Гай Филипп не замечал их, пока не коснулся рукояти галльского меча.

— Ага, тут кто-то заметает следы колдовством! — сказал ветеран. Он сделал угрожающее движение кинжалом, как бы перерезая горло невидимому врагу. — Ты случайно не знаешь, кто он, наш невидимый дружок?

— Кто это может быть, как не сам Авшар? — горько ответил Марк. Но каким образом князь-колдун опередил их? Впрочем, это не имело значения, мрачно подумал трибун, если он действительно рядом. Увы, Авшар опередил их и на этот раз! Отступать римляне не могли, им оставалось только одно: идти вперед.

— Ну что ж, во всяком случае, он не захватит нас врасплох.

— Ни за что. — Гай Филипп уже двинулся вперед. — Теперь наша очередь. Устроим для разнообразия маленькую засаду.

Как и везде, в одних местах пыль лежала гуще, в других покрывала пол едва заметным налетом. Иногда она была настолько густой, что римляне задыхались в душных облаках. Однако свет на мече Скавра безошибочно указывал им направление даже там, где следы почти терялись.

— Куда же он пошел, этот ублюдок? — прошептал Гай Филипп. В этих извилистых переходах звук мог распространяться дальше, чем свет.

— Налево, — ответил Марк уверенно.

Однако не прошли они и пятнадцати шагов, как следы исчезли, и даже галльская магия оказалась бессильной.

— Что за… — начал было трибун и внезапно услышал за спиной быстрые шаги. Зная, что снова попался на какую-то хитрость, он резко повернулся, желая встретить врага лицом к лицу в последней, безнадежной схватке.

Эту сцену Марк запомнит навсегда: три человека с поднятыми мечами, и каждый замер в изумлении.

— Ты?! — вскрикнули они в один голос и, точно марионетки на одной ниточке, разом опустили оружие.

— Я же видел тебя мертвым! — воскликнул Марк почти гневно.

— Ты видел не меня, а другого, — ответил… Вулгхаш.

Низвергнутый повелитель Йезда был одет в шелковый плащ офицера, наброшенный на кирасу из жесткой плотной кожи, и в штаны из мягкой замши. Покрытый пылью и грязью, Вулгхаш тем не менее держался как подобает властелину.

— Я наложил мой облик на одного из предателей, которого зарубил, — продолжал каган. — Кроме того, я переодел его в мою одежду. Сам же принял его облик и вынес наружу тело убитого. Авшар слишком самоуверен. В тот час он не глядел дальше внешней оболочки.

Каган говорил совершенно спокойно, но Скавр представлял себе ту отчаянную спешку, в которой тот действовал, не имея даже уверенности в том, что подручные колдуна не обрушатся на него прежде, чем заклинания будут завершены.

Однако и Вулгхаш смотрел на римлян с не меньшим изумлением:

— А как же вам удалось спастись? Я же своими глазами видел, как вас схватил Авшар. Он схватил вас по-настоящему. Вы не владеете никакой магией, не считая меча, а меч был утрачен в бою.

Марк прятал галльский меч за спину. Глаза Вулгхаша покраснели от усталости, кагану было очень трудно вглядываться в темноту тоннеля. Трибун ответил:

— Здесь не было никакой магии. — Он рассказал обо всем, что сделал для них Табари.

— Благодарность — куда более сильная магия, чем та, которая известна мне, — хмыкнул каган. — Похоже, ты сильнее заколдовал Табари, нежели это удалось сделать мне, коли он служит теперь Авшару.

Вероятно, Табари повезло, что Вулгхаш не мог сейчас до него добраться.

С присущей ему практичностью Гай Филипп осведомился у кагана:

— Почему же ты не сбежал, пока носил маску другого человека?

— Я сделал бы это, но Авшар (чтоб его любимый Скотос сожрал живьем) решил повысить меня в звании за убийство «Вулгхаша» и наградил меня этими тряпками. — Каган похлопал себя по грязной одежде. — Это означало, что я ступил в отряд его бандитов и не мог свободно передвигаться. Кроме того, внешний облик, который я принял, держался довольно слабо. У меня просто не было времени для более серьезного заклинания. Оно могло разрушиться в любое мгновение. И это убило бы меня, если бы произошло во дворце, где меня могли увидеть все рабы и прислужники Авшара. Поэтому при первой же возможности я скрылся через один из потайных ходов в лабиринте. — Вулгхаш махнул рукой. — Здесь я, по крайней мере, в безопасности. Я знаю этот лабиринт как никто другой. Такие подземелья можно изучить, только пройдя их пешком. Здесь очень много скрытых чарами ловушек, и раскусить их непросто даже опытному колдуну. Некоторые были созданы еще во времена макуранских королей, другие же установил я сам — на черный день. Оседлав змею, внимательно следи за ее зубами. И если знать, что искать, то можно отыскать спрятанные в стенах цистерны с питьевой водой и макуранский хлеб — крепкий, как камень. Такой хлеб может долго сохраняться, не плесневея. Не слишком лакомое блюдо, но оно помогает поддерживать жизнь.

Римляне переглянулись. В их флягах оставалось не больше двух-трех глотков воды. Сколько раз они уже упустили возможность наполнить их водой?

Гай Филипп заговорил охрипшим от злости голосом:

— Ну хорошо, ты спасся из лап Авшара. Но в этих крысиных норах наверняка есть выходы. Почему же ты не воспользовался одним из них?

Вулгхаша ответил не без гордости:

— Потому что я намерен отобрать у колдуна то, что принадлежит мне по праву. Да, я знаю, что Авшар веками извивался от ненависти, как змея, брошенная в уксус. Но ведь и я не трясущийся от страха раб. Я хочу застать Авшара врасплох и сразиться с ним.

Марк и Гай Филипп снова обменялись взглядами.

— Вы не верите мне, — сказал каган. — Даже не имея никакой надежды на победу, я все равно останусь здесь, выжидая удобного момента. — Его голос слегка смягчился. — На кого же еще, как не на меня, может рассчитывать Атосса?

Римляне взглянули на него ошеломленно. Вулгхаш заметил этот немой взгляд.

— Что вам известно о ней? Говорите!

Он поднял меч, как бы намереваясь вырвать ответ силой.

— Боюсь, она уже мертва, — ответил Скавр и рассказал о внезапно оборвавшемся женском крике, который услышал к тронном зале.

Вулгхаш снова поднял саблю. Прежде чем трибун успел закрыться мечом, каган разрезал себе обе щеки в знак скорби, по степному обычаю. Кровь потекла по его бороде, густыми каплями упала в пыль. Оттолкнув в сторону римлян, каган побежал по тоннелю в обратном направлении. Теперь он уже не скрывал своих следов; в этот миг ему было наплевать на магию. Сабля в руке — вот единственное, что имело сейчас значение.

— Авшар! — закричал он громовым голосом. — Я иду за тобой, негодяй!

Почти утратив рассудок от печали и гнева, Вулгхаш непременно погибнет в неравном бою с князем-колдуном. Гай Филипп понял этой воспользовался единственным доводом, способным остановить кагана.

— Ну да, беги, напади на него и умри. После этого ты с чистой совестью сможешь повстречать свою жену в мире ином. Скажешь ей, что хотел отомстить, но вместо этого по глупости погиб сам, причем совершенно бессмысленно.

Насмешка старшего центуриона сработала там, где ничего не добился бы Марк со своими рассудительными увещеваниями. Вулгхаш пружинисто повернулся. Он был почти ровесником Гаю Филиппу, но возраст не сделал его менее опасным воином.

— После вашего бегства поднялась суматоха, а я хочу захватить паука врасплох! — Вулгхаш почти выплюнул эти слова ветерану. Однако то обстоятельство, что каган вообще начал спорить, говорило о том, что доводы Гая Филиппа подействовали.

— Это кто кого захватит врасплох? — осведомился старший центурион с презрительной усмешкой. — Я так полагаю, шлюхин сын находится в десяти тоннелях позади нас, а его подручные наступают нам на пятки после того, как обошли яму кольями.

Это дошло даже до Вулгхаша, хотя он отозвался вовсе не на те доводы, которыми Гай Филипп пытался переубедить его.

— Вы прошли сюда через пропасть с кольями? — требовательно спросил каган, и в его тоне послышалось сомнение. — Но как? Ведь у вас нет магии! Это самая смертельная ловушка из всех, что расставлены в тоннелях.

— У нас есть это, — напомнил ему Скавр, похлопав по мечу. — Он предостерег нас прежде, чем мы подошли слишком близко к опасному месту. Точно так же, как он показал нам и твои следы, — добавил римлянин.

У Вулгхаша дрогнул подбородок.

— Сильная магия, — сказал он. — Она привлекает Авшара, как яркий факел, пылающий в темноте. Без вашего меча он был бы слеп, как новорожденный котенок. — Каган оскалился на Гая Филиппа. — В твоих словах есть доля правды, будь ты проклят. Авшар рядом, у него наготове могущественные заклинания и солдаты. Сейчас нет никакой надежды победить его. Нам лучше спастись бегством. Эти слова душат меня, когда я их произношу! — Вулгхаш повернулся к Марку. — Но какой смысл в бегстве, если ты освещаешь путь охотникам, идущим по твоим следам? Оставь свой меч здесь.

— Нет, — сказал трибун. — Когда Авшар схватил меня, он побоялся даже дотронуться до меча. Я не брошу самое лучшее оружие, какое у меня когда-либо было в жизни. Я не допущу, чтобы колдун развлекался с ним.

— Будь проклят тот черный день, когда я встретил вас! — странным голосом проговорил Вулгхаш. — Если бы я только знал, кто вы такие, то никогда бы не назвал вас своими друзьями!

— Хватит молоть чепуху! — рявкнул Гай Филипп. — Если бы ты не встретил нас, ты был бы сейчас мертвецом, а Авшар управлял бы твоим вонючим царством-государством.

— Чей-то колючий язык явно нуждается в том, чтобы его укоротить…

Шум и крики преследователей донеслись до беглецов.

— Похоже, солдаты колдуна все-таки перешли пропасть, — сказал Марк Вулгхашу. — Ты рассуждаешь как Авшар; возможно, ты и думаешь как он, и надеешься выкупить свою жизнь ценой наших жизней.

— Клянусь всеми существующими богами, я никогда не заключу сделки с Авшаром и его подручными, покуда жизнь теплится в моем теле…

Каган на миг задумался, опустив саблю, и вдруг сделал несколько быстрых, замысловатых и почти неуловимых движений руками. При этом он пробормотал заклинание на архаическом видессианском диалекте, который употреблял и Авшар.

— Твоя магия не сможет коснуться меня и моего меча, — напомнил ему Скавр.

— Знаю, — отозвался Вулгхаш. — Но я могу окутать тебя и меч пеленой заклинаний, чтобы колдун не смог ничего разглядеть. Магия не коснется тебя, понимаешь? Случись это, она утратила бы свою силу. Мои чары собьют колдуна с толку и помогут нам замести следы. Итак, друзья мои, — Вулгхаш вложил в последние слова обвиняющую интонацию, — идемте. Вы доказали, что бегство является наиболее мудрым решением.

Все трое побежали по тоннелю.

Глава десятая

— Вот он, Машиз, во всей своей красе! Смотрит на нас, а мы, проклятие, ничего не можем с ним сделать! — мрачно проговорил Виридовикс. Он напряженно вглядывался в вечернюю темноту, окружавшую столицу Йезда. Армия аршаумов расположилась на склонах горных отрогов Дилбата.

— Что ж, одна яростная атака — и город наш! О чем тут говорить! — звенящим голосом отозвался Пикридий Гуделин. Некогда белоснежная туника дипломата стала грязно-серой, плечо забинтовано.

Кислый смех донесся с той стороны, где собрались остатки видессианских солдат Агафия Псоя, члены посольства и друзья посланников.

Ариг оставался верен своей дружбе с Видессом, но большинство аршаумов полагало, что их втянули в неудачный военный поход во имя интересов чуждой им Империи. Вид Машиза, находившегося так близко и остающегося столь недосягаемым, только усиливал горечь и раздражение. Облака едкого дыма, поднимавшиеся над вершиной гранитной пирамиды в западной части города, не могли скрыть огромного количества юрт. И с каждым днем их становилось в городе все больше и больше — к Машизу подходили все новые отряды йездов. Походные костры пылали, как мириады звезд.

Даже если бы армия аршаумов находилась сейчас в наилучшей форме, она все равно растворилась бы в этом безбрежном море врагов. Разобщенные, как любые кочевники аршаумы могли быть сметены одним прямым ударом. Горгид только удивлялся, почему этого удара до сих пор не последовало.

После того как языки колдовского пламени и лобовые атаки раздробили армию аршаумов, йезды, казалось, утратили всякий интерес к своим врагам. Разъезды йездов только следили за тем, чтобы отряды союзников Империи стояли в стороне от Машиза. За этим исключением аршаумов, казалось, попросту не замечали. Йезды даже не препятствовали отдельным небольшим отрядам соединяться друг с другом, хотя пересеченная местность не позволяла аршаумам собраться в кулак и образовать по-настоящему боеспособную армию.

— Кто идет?! — нервно вскрикнул Превалий, сын Хараваша.

Нервы у всех были напряжены. Дошло до того, что имперские солдаты из Присты начали с подозрением относиться к аршаумам.

Затем в голосе Превалия послышалось облегчение:

— А, это ты…

Это был Ариг. Прислонившись к большому валуну, он переводил взгляд с Гуделина на Виридовикса, с Горгида на Агафия Псоя. Потом с силой ударил кулаком по колену.

— Я не собираюсь прозябать в этих горах мелким разбойником! Мне не по душе считать себя героем, когда удастся выкрасть пяток овец или девку.

— Что же ты намерен делать? — поинтересовался Псой. Этот видессианин обладал римской прямолинейностью и не имел обыкновения кружить вокруг да около.

— Не знаю, будь оно все проклято! — ответил Ариг, гневно взглянув на дрожащее море костров, разлитое по ночной столице Иезда.

Скилицез последовал глазами за его взором:

— Если обойти их стороной, то можно будет сразиться с ними, соединившись с войсками Империи.

— Нет, — уверенно произнес Ариг. — Я не отступлю от Машиза, пока еще в состоянии нанести врагам удар. Дух отца вечно будет преследовать меня, если я не отомщу за его смерть.

Знакомый с обычаем степей, видессианин кивнул в знак согласия. Затем Скилицез попытался зайти с другой стороны:

— Но ты вовсе не должен отказываться от мести! Прими помощь Империи. Увеличь свою армию новыми союзниками, как сделал в Эрзеруме. Это только ободрит твоих воинов.

— Возможно. Но только я делать этого не стану. Не сравнивай Империю и Эрзерум. В Эрзеруме я был хозяином положения. С Туризином мне придется стать попрошайкой.

В разговор вмешался Горгид:

— Гавр такой же враг йездов, как и ты. Попросив у него помощи, ты не предашь своей мести.

— Нет, — повторил Ариг. — Туризин — правитель большого государства. У меня с нам разные заботы. У него могут появиться свои причины заключить с Иездом мир. Что, если намдалени снова вцепятся ему в горло, как это случилось в прошлом году? Сейчас я слишком слаб, чтобы идти на такой риск. Видессиане свяжут меня договорами по рукам и ногам, лишат свободы действий. Если бы у меня было хоть что-нибудь, что я мог бы предложить Гавру… Тогда, возможно, все было бы иначе. Но сейчас… — Ариг вздохнул. — Я знаю, что все вы желаете мне добра. Но сделаться командиром имперских наемников — незавидная участь. Это немногим лучше, чем стать вожаком шайки грабителей. Что будет с моим кланом, если место кагана займет Дизабул? Я должен вернуться со своими людьми в Шаумкиил!

Виридовикс поразился тому, как возмужал и вырос его друг. Всего лишь за один год Ариг превратился из буйного юноши, который кутил в Видессе, в умного, дальновидного вождя.

— Он повзрослел и далеко обошел меня в этом, — удивленно пробормотал кельт, обращаясь к самому себе. — Я пошел бы на край света, чтобы только отомстить, и будь я проклят, если бы стал при этом думать о последствиях. Каким смелым и мудрым правителем он станет! Он всегда сначала думает о людях, а уже потом о самом себе.

Горгиду Ариг напомнил величественного героя старинной трагедии. Сколько же вождей эрзерумцев клялись вернуться из Йезда с победой! И все они были побеждены и отброшены в горы Эрзерума. Теперь же и Эрзерум остался далеко позади. В горах Дилбата Ариг оказался в ловушке, как загнанный охотниками кабан.

— Что предрекают духи твоему шаману? — спросил Арига Агафий Псой. Видессианский офицер достаточно долго прослужил на самом краю степи, чтобы серьезно относиться к ясновидению энари кочевников. Скилицез хмуро посмотрел на своего соотечественника. Глубоко верующий человек, он не слишком терпимо относился к языческим культам.

— Толаи несколько раз вопрошал духов, но не слишком хорошо понял их ответы. Мы чересчур приблизились к этому… — Ариг указал на едкий дым, поднимавшийся над пирамидой. Не было нужды продолжать; Горгид сразу узнал запах горящего мяса — однажды грек помогал выносить трупы из сгоревшего здания…

— «Сама земля под нашими ногами полнится ловушками», так сказал Толаи, — добавил Ариг.

— Языческие предрассудки. — Скилицез осуждающе сдвинул брови, однако вынужден был признать: — Вероятно, заявление шамана можно принять в качестве метафоры. Зло действительно окружает Машиз со всех сторон.

Скилицез тоже без труда понял, чем пахнет в столице Иезда, — видессианская армия нередко применяла для своих катапульт горючие смеси.

— Метафора? — Гуделин иронически приподнял бровь. — Я не мог даже помыслить, чтобы столь грубый солдафон, как ты, Ланкин, в состоянии был определить в чьей-либо речи метафору.

— В таком случае, кто из нас двоих сейчас явил невежество, Пикридий?

Виридовикс нарисовал пальцем в воздухе значок, как бы отмечая удачное попадание в цель:

— Хороший удар, Скилицез!

Булыжник, на который опирался Ариг, внезапно заскрежетал. Песок и маленькие камешки посыпались аршауму под ноги. Вскрикнув, Ариг отскочил в сторону.

— Это еще что такое? Неужели даже камни в этой проклятой стране ополчились на нас?

— Землетрясение! — тут же сказал Ракио. Горгид, Скилицез и Гуделин повторили его слова мгновением позже.

Но земля под ногами оставалась неподвижной. Камни осыпались только с большой гранитной скалы. Сама эта скала задрожала, точно живая.

— Мета… как ты там сказал? — торжествующе произнес Ариг, обращаясь к Скилицезу и хватаясь за саблю. — А мне так кажется, что это самая обычная ловушка. Нам останется только захлопнуть ее. Похоже, наши враги выбрали неудачное время для засады.

Товарищи аршаума также обнажили мечи.

Заскрежетав, валун стал плавно отодвигаться.

— Там внизу какая-то тропа, — сказал Ракио. Узкая темная щель под камнем уходила под землю. — У них тут, похоже, потайной ход!

Виридовикс отпрянул. Кельт сразу же вспомнил энари Липоксая в шатре Таргитая. Хаморский шаман разглядел в своих пророческих видениях пятьдесят глаз, дверь в горах и два меча. Первая часть предсказания оказалась такой страшной, что кельт добросовестно постарался забыть о том, что оно имело вторую и третью части.

Отверстие у основания скалы было достаточно широким, чтобы туда мог пройти взрослый человек.

— Кто бы там ни скрывался, я разрублю этого мерзавца до пупа! — крикнул Виридовикс. Высоко подняв меч и толкнув по дороге Ракио, он бросился к скале. Но едва кельт приблизился к отодвигающемуся камню, символы друидов на его клинке вспыхнули золотым огнем. — Осторожнее! — крикнул Виридовикс своим друзьям. — Похоже, там Авшар или кто-то из его колдунов.

Из недр подземелья донесся чей-то странно знакомый голос:

— Похоже, я свихнулся, Скавр. Мне показалось, что там, наверху, разоряется этот дубина-варвар.

Виридовикс едва не выронил меч на землю. Они с Горгидом обменялись ошеломленным взглядом. Затем кельт стал изо всех сил отодвигать камень. Грек бросился к нему на помощь. Каменная «дверь» зашаталась и покатилась вниз по склону.

Моргая от яркого света походных костров, двое римлян и их товарищ-кочевник кое-как выбрались из тоннеля. С диким криком радости Виридовикс широко раскрыл друзьям медвежьи объятия. Гай Филипп охотно обнял кельта, но Марк уклонился и поморщился.

— Прости — я ранен, — пояснил он. Даже сейчас, усталый, покрытый грязью и кровоподтеками, с ввалившимися щеками, Скавр оставался сдержанным и вежливым.

— Да хранит меня Фос, если это не Скавр! — прошептал Гуделин.

Насколько мог припомнить Горгид, это был первый случай, когда чиновник очертил знак солнца на груди.

Грек почти не слышал, как Ариг кричит своим воинам, что люди, выкарабкавшиеся из-под земли, противу всех ожиданий, оказались друзьями. Не требовалось быть врачом, чтобы заметить, что римляне еле живы от голода и лишений.

— Как вы здесь оказались? — почти выкрикнул грек, помогая друзьям устроиться возле одного из костров.

Ни Скавр, ни Гай Филипп не противились его помощи.

— Кайре, — устало проговорил трибун, обращаясь к греку.

Горгид отвернулся, скрывая внезапно набежавшие слезы. В этом мире ни один человек, кроме Марка, не мог бы сказать ему «привет» по-гречески. Это так похоже на Скавра!

Марк взглянул на врача, потом перевел взгляд на Виридовикса, все еще не веря, что видит их наяву.

— Отсюда до степей — немалый путь, — выдавил он наконец.

— От Видесса тоже неблизко, — заметил Горгид. Он был слишком ошеломлен, чтобы вдаваться в подробности.

— Неужели это действительно ты, шарлатан? — спросил Горгида Гай Филипп. — Ты просто чудовище с этой бородищей.

Голос Гая Филиппа звучал грубовато и язвительно, как всегда, и это как ничто другое помогло Горгиду поверить, что перед ним действительно старший центурион.

— Лучше уж бородища, чем та жалкая рассада, которая торчит на твоей физиономии, — огрызнулся грек.

Человек, который выбрался из тоннеля вместе со Скавром и Гаем Филиппом, уселся рядом с трибуном. Это был йезд, но грязный даже по степным меркам, к которым грек уже притерпелся. Лицо йезда было окровавлено. Этот странный кочевник на удивление свободно владел языком Империи.

— Аршаумы, видессиане!.. Клянусь всеми богами, какие только существуют!.. — произнес он сердито, оглядываясь вокруг. Затем обратился к Марку: — Ты знаешь этих людей?

Задетый резким тоном йезда, Виридовикс положил на его плечо свою тяжелую ладонь.

— Не язви, ты!.. Да сам-то ты кто будешь? Враг или Друг?

Йезд гневно стряхнул руку кельта и, не мигая, без всякого страха уставился ему в лицо.

— Еще раз дотронешься до меня — быстро увидишь, кто я такой. — Его угроза прозвучала холоднее дыхания зимы. Меч Виридовикса на несколько дюймов вышел из ножен.

— Это друг, — быстро вмешался Марк. — Он помог нам спастись. Его зовут…

Он запнулся, не уверенный в том, что Вулгхаш захочет называть себя своим настоящим именем.

— Шарвеш, — заключил каган так спокойно, что заминка не показалась ни долгой, ни подозрительной. — Меня захватили в плен, когда Авшар сверг Вулгхаша. Однако я сумел вырваться на свободу. Некоторое время провел в подземных тоннелях, а потом встретил этих двоих. Они тоже уносили ноги от проклятого колдуна…

Скавр восхитился выдержкой кагана. Если не считать того, что Вулгхаш назвался чужим именем, он ни на волосок не уклонился от правды. Более того, новость заставила окружающих мгновенно забыть о существовании какого-то таинственного йезда.

— Авшар… что?!! — вскрикнули в голос Скилицез, Гуделин и Ариг, один громче другого.

Вулгхаш подробно рассказал обо всем, что произошло в Машизе, добавив, что сам он являлся одним из тех телохранителей кагана, что отказались покориться воле князя-колдуна.

— Таким образом, Машиз — в стиснутом кулаке Авшара, — заключил Вулгхаш. — Вы — его враги, верно?

Рычание его слушателей было достаточно красноречивым ответом.

— Отлично. Позвольте попросить у вас лошадь. У меня есть родные на северо-западе. Из-за меня им может грозить опасность. Надо предупредить их, пока еще есть возможность.

— Выбирай любого коня, — моментально отозвался Ариг. — Хотел бы я, чтобы ты отправился с нами, однако вижу — ты лучше знаешь, что тебе делать.

В знак благодарности Вулгхаш коротко кивнул. Когда он направлялся к привязанным лошадям, Марк, несмотря на протесты Горгида, с трудом поднялся на ноги.

— Шарвеш! — позвал он.

Каган Йезда обернулся и остановился, ожидая, пока римлянин подойдет к нему поближе.

— Окажи мне услугу, — тихо сказал Скавр, стараясь, чтобы его мог услышать только один Вулгхаш. — Наложи чары на меч Виридовикса — вон того верзилы с рыжими волосами, — как ты сделал это с моим мечом, чтобы Авшар не напал на его след.

— С какой стати? Я не называл его своим другом. У меня нет никаких обязательств перед ним.

— Он мой друг.

— Насколько я понял, и Туризин Гавр — тоже. Меня это не касается, — холодно ответил Вулгхаш. — Пока Авшар преследует тебя, он не сможет преследовать меня. Вот так обстоят дела. Нет, я не стану выполнять твою просьбу.

— В таком случае, почему я должен позволить тебе спокойно уйти? Мы в состоянии задержать тебя здесь силой.

— Ну что ж, делай как считаешь нужным. Если ты надеешься вырвать у меня магию силой, не смею останавливать тебя. Попытайся! — Каждым своим жестом Вулгхаш выражал презрение к любому, кто нарушил бы клятву дружбы.

Марк почувствовал, как уши его запылали. В конце концов, каган изрядно пострадал из-за римлян. Марк не имел права силой заставлять Вулгхаша делать то, чего он не хотел делать по доброй воле.

— Поступай как тебе угодно, — молвил трибун, отступая в сторону.

На лице кагана появилось живое выражение.

— Если мы еще когда-нибудь встретимся, я хотел бы только одного: чтобы ты был моим другом. Моим настоящим другом. — Интонация, с которой Вулгхаш произнес последнюю фразу, сделала ее более чем понятной.

Попрощавшись таким образом с Марком, каган Иезда направился к табуну. Когда аршаум, чью лошадь Вулгхаш выбрал для себя, начал протестовать, Ариг отдал своему воину одну из собственных.

У лошади не было седла, но для Вулгхаша не составляло затруднений ездить верхом и без седла. Он махнул рукой Аригу, ударил лошадь пятками и поскакал в сторону гор.

Трибун вернулся к костру, но сесть для раненого оказалось не легче, чем встать.

— Ложись-ка, — велел ему Горгид. — Ты это заслужил.

Скавр растянулся на земле и уже начал было засыпать, когда одна мысль внезапно пришла ему в голову.

— Боги! — воскликнул он, махнув в сторону разверстого подземелья. — Сам Авшар в любой миг может появиться из этой дыры!

— Проклятие! — рыкнул Гай Филипп. — Все эти невероятные истории, наша встреча… Я совсем забыл об этом ходячем трупе. Сюда, наверное, бежит сейчас половина всех иездов Машиза.

Ариг быстро прикинул: уходить или сражаться.

— Уходим, — решил он.

Аршаумы свернули лагерь с быстротой, которая поразила даже римлян. Разумеется, подумал Скавр, кочевникам не приходилось иметь дела с инвентарем легионеров и их многочисленным имуществом. Аршаумам нужно было лишь свернуть шатры, оседлать лошадей и тронуться в путь.

Они отъехали недалеко, всего на пять или шесть километров к юго-западу от тоннеля. Теперь Машиз был скрыт горами Дилбата.

Хотя путешествие было коротким, но, покачавшись на спине степной лошадки, Марк и Гай Филипп побелели. Когда они наконец спрыгнули с седел, состояние Скавра настолько очевидно ухудшилось, что Горгид сказал повелительным, не терпевшим возражений тоном:

— Сбрось с себя эти тряпки, мне нужно осмотреть тебя.

Врач научился командовать не хуже офицера, и Марк машинально подчинился. Глаза Горгида слегка расширились, но грек был слишком хорошо воспитан, чтобы выдать свои мысли. Он прошелся руками по всей длине резаной раны, запоминая реакцию Скавра на каждое движение пальцев. При этом он бормотал себе под нос по-гречески:

— Краснота и опухоль, боль и жар… — Затем он заговорил со Скавром: — Твоя рана воспалилась.

— Ты не мог бы дать мне какое-нибудь лекарство, чтобы остановить воспаление? Я должен быть в состоянии сесть в седло.

Марку показалось, что Горгид даже не слышит его. Грек сидел, уставившись в огонь. Хотя дышал он глубоко и ровно, он казался отлитым из бронзы; его спокойное лицо застыло. Марк вдруг понял, что врач даже не моргает.

Горгид повернулся и коснулся руками груди трибуна. Его прикосновение было сильным, и оно задело то место, где боль была нестерпимой.

Скавр бессознательно открыл рот, чтобы вскрикнуть, но, к своему изумлению, обнаружил, что руки врача не принесли никакой боли. Скорее наоборот: Марк почувствовал, что резкая боль сменяется теплой волной покоя. На смену смертельной усталости приходило ощущение бодрости, которого Марк не знал с тех пор, как стал пленником Авшара.

Пальцы грека нашли то место в ране, откуда исходил самый сильный жар. При каждом уверенном, сильном нажатии трибун чувствовал, как жар и боль отступают.

Когда Горгид снял руки с раны, она превратилась в бледный длинный рубец, точно прошло уже несколько лет с той поры, как она зажила. Трибун потянулся так, что захрустели кости, и понял, что может двигаться свободно.

— Ты же не умеешь этого делать!.. — вырвалось у Скавра.

Врач открыл глаза. Его лицо осунулось от усталости, однако он сумел слабо улыбнуться.

— Разумеется, не умею, — отозвался он и повернулся к Гаю Филиппу. — Теперь, думаю, смогу разобраться и с тобой, если хочешь. Хотя по большей части это только пара синяков.

— Ты, должно быть, перепутал меня с Виридовиксом, — парировал ветеран. — Ну ладно, валяй, делай все, что умеешь, и я, так и быть, скажу тебе спасибо. Целитель ты там теперь или не целитель, с бородой ты ходишь или без бороды, но кое в чем ты совсем не изменился.

— Вот и хорошо, — отозвался Горгид, испортив старшему центуриону шутку.

Когда грек снова погрузился в транс, Марк прошептал Виридовиксу на ухо:

— Ты не знаешь, как он сумел обучиться этому?

— Ответ будет такой: и знаю, и нет. Я был при этом. Можно даже сказать, что я-то и послужил причиной, поскольку замерз почти до смерти, как сосулька. Но так как я пребывал… э-э… в замерзшем состоянии, то не сумел сделать пару записей для потомства. Я-то, дурак, думал, что ты сидишь в Видессе, в тепле и безопасности, а твоя Хелвис уже настругала тебе пять-шесть детишек. Одного взгляда на такую женщину достаточно, чтобы согреться даже в самую холодную ночь.

Гай Филипп зашипел, и это не имело никакого отношения к тому, что врач сильно сжал его локоть пальцами. Лицо Скавра внезапно помрачнело.

— Я сказал что-то не то? — спросил Виридовикс. — Похоже, так оно и есть. Опять я ляпнул невпопад. Прости!

— Не обращай внимания, — вздохнул трибун.

— У нас был год полный событий, — примирительно молвил Виридовикс. — Успеем еще обо всем переговорить.

— Только завтра, умоляю тебя! Я тоже хочу послушать, — проговорил Горгид. Закончив лечение Гая Филиппа, он еле держался на ногах. Глаза его закрывались.

Гай Филипп отдал врачу торжественный легионерский салют, выбросив вперед правую руку, сжатую в кулак.

— Поступай как тебе хочется! — горячо сказал старший центурион. — Ты вполне заслужил это право.

Грек приподнял бровь.

— Да? В самом деле? Заслужил, говоришь… Ну что ж, посмотрим. — Горгид махнул рукой молодому воину. Парень наклонился, улыбнувшись, и положил руку на плечо Горгида. Врач представил его: — Это Ракио из Клятвенного Братства Ирмидо. Мой возлюбленный.

Грек откровенно ожидал, что после этих слов на него рухнет небо.

— Рад познакомиться, — произнес Ракио, поклонившись.

— К воронам тебя, — зарычал Гай Филипп на Горгида. — Думаешь, так легко сделать из меня дурака? Не получится, дружок!

Ветеран протянул Ракио руку. Скавр последовал его примеру. Ракио по очереди пожал им руки; у молодого ирмидо была хватка солдата.

Римляне назвали ему свои имена.

— Тогда вы — из того же мира, что и Горгид! — воскликнул Ракио. — Он часто о вас рассказывал.

— Неужели? — спросил Марк врача, но не получил ответа. Горгид заснул, едва его голова коснулась кошмы.

Оставив Ракио, который накрыл Горгида легким одеялом, римляне принялись бродить по лагерю аршаумов. Исцеление сняло усталость. Марк снова с удовольствием потянулся.

— Похоже, Виридовикс прав, — сказал он. — Это был и впрямь насыщенный год.

Марк говорил по-видессиански, поскольку только что разговаривал на этом языке с Ракио. Пикридий Гуделин вырвал трибуна из задумчивости ироническим замечанием:

— Позволь прервать твои необыкновенные философские раздумья! Не угодно ли будет мыслителю побеседовать со мной? Как ты полагаешь, каким будет наш следующий шаг? Конечно, если тебе так уж по душе йезды, можешь задержаться здесь на неопределенный срок. Лично я полагаю, любое место, включая ад Скотоса, предпочтительнее Машиза.

— Тогда — флаг тебе в руки, — быстро ответил трибун. — Авшар сейчас на коне, и разница между адом Скотоса и Машизом не стоит и плевка. — Марк снова с наслаждением потянулся, чувствуя себя совершенно здоровым. — Но сначала расскажи мне, каким образом вы попали сюда и какова ситуация в целом?

Гуделин приступил к повествованию, украшая его различными фигурами речи — в лучшем стиле видессианской риторики. Скилицез тут же вмешался и в трех-четырех кратких фразах изложил суть дела. Бюрократ уставился на Скилицеза с нескрываемой досадой, но под давлением видессианского офицера вынужден был завершить свою пространную повесть как можно лаконичнее.

— Ариг и шагу не сделает на восток, пока усматривает в союзе аршаумов с Видессом потерю независимости для себя и пока существует вероятность мира между Империей и Йездом.

— Такой вероятности не существует, — отозвался Скавр. — Когда я покидал Видесс, Гавр планировал начать нынешним летом новую военную кампанию против Иезда. Что касается независимости Арига, то Гавр согласится заключить с ним союз почти на любых условиях. Император и сам сейчас не слишком силен, чтобы позволить себе смотреть на своих союзников сверху вниз.

— Ну что ж, тогда все в порядке! — сказал Гуделин Скилицезу. Он протянул руку и похлопал офицера по спине.

Марк с любопытством наблюдал за этой занятной парочкой. Бюрократ уловил взгляд трибуна и с уверенной улыбкой произнес:

— Как только я вернусь в благословенную Фосом столицу, я непременно начну вновь противиться возвышению военной фракции — всем сердцем…

— Бюрократы сейчас не в особой чести, — перебил его Скилицез.

— А-а, чтоб тебе провалиться под лед. Я как раз собирался сказать, что все это время, которое я провел среди варваров, несколько изменило мои взгляды на мир и на место Видесса в нем. Но что же я встречаю в ответ? Одни поношения! — Гуделин драматически возвел глаза к небу.

— Побереги свои театральные жесты для балаганов Зимнего солнцестояния, — невозмутимо сказал Скилицез. — Нужно срочно поговорить с Аригом. У нас есть новости, которые могут заставить его изменить свое мнение.

* * *

Гай Филипп тщательно осмотрел гладий Горгида, точно проводил инспекцию в своей манипуле.

— Ну что ж, ты неплохо берег его, — снизошел наконец до похвалы старший центурион. — Маленькая щербинка на краю лезвия, видишь? И еще одна, ближе к острию. Но ничего такого, что нельзя исправить точильным камнем. Однако умеешь ли ты им пользоваться? В этом-то вся загвоздка!

— Да, — кратко ответил Горгид. Он все еще испытывал весьма смешанные чувства к новому для него умению владеть оружием.

В нескольких шагах от них Виридовикс трунил над Марком:

— Вот ты и попался, приятель! А кто меня чуть с говном не съел за то, что я спал с Комиттой Рангаве! Хорош! Да ты переплюнул меня в этих опасных играх! Я-то избежал ловушки, чего не скажешь о тебе. Что ж, снимаю перед тобой шапку. — И кельт действительно приподнял свою меховую шапку.

Трибун только зубами заскрипел. Именно такой реакции он и ожидал от Виридовикса. Марк лихорадочно придумывал, что бы ответить такого поостроумней. Кони шли, расплескивая воду, по истоку реки Гараф, одного из главных притоков Тубтуба.

Виридовикс, похоже, исчерпал свое красноречие. Разговор велся по-латыни, чтобы имперцы не проведали о связи трибуна с Алипией.

Наконец Марк проговорил, с трудом подбирая слова:

— Это не было… обычной связью. Все куда более серьезно. Серьезнее даже, чем с Хелвис. Сейчас я оглядываюсь назад и понимаю, что должен был с самого начала увидеть опасные подводные камни в этом бурном потоке.

Хорошо зная о многочисленных любовных похождениях Виридовикса в Видессе, Марк ожидал, что кельт начнет дразнить его.

Но Виридовикс внезапно помрачнел.

— Вот, значит, как оно обернулось? Могу только пожелать тебе счастья. Когда любовь пришла ко мне, она не принесла мне ни удачи, ни радости. И я не знаю, смогу ли вернуть себе счастье… — Он заговорил словно сам с собой. — Ок, Сейрем, я принес тебе одно только горе и беду в тот день, когда мы с тобой повстречались…

Они ехали все дальше на восток, погруженные в свои невеселые думы. Скавру, который прибыл в Машиз с караваном Тамаспа, эта холмистая низменность была уже знакома.

Ариг двигался чуть севернее караванной тропы. Маленькие города теснились у речных берегов. Вдали от воды солнце неумолимо выжигало жидкую травы и колючие кустарники, превращая растительность в желто-серый сушняк. Даже выносливым степным лошадкам едва хватало травы.

К аршаумам быстрым галопом несся разведчик, что-то крича на своем языке. Горгид перевел для римлян:

— В нашем направлении движется отряд йездов. — Грек снова прислушался. — Он говорит, что мы превосходим их численностью.

Марк с облегчением вздохнул. У Арига оставалось сейчас не более шестисот человек. Большой отряд йездов, идущий в Машиз, чтобы присоединиться к Авшару, разбил бы их без особого труда.

Ариг принял решение быстро. Сигнальные флаги взметнулись за его спиной. Аршаумы перестроились из колонны в боевую линию с быстротой и аккуратностью, которые сделали бы честь и римским легионерам. Всадники на флангах клиньями выступили вперед. Центр слегка подался назад. В центре Ариг держал вместе с лучниками остатки эрзерумцев и видессианский отряд Псоя. Заметив, что Скавр наблюдает за его приготовлениями, аршаум обнажил зубы в невеселой усмешке:

— У нас маловато тяжеловооруженных всадников, но хорошие воины и небольшим отрядом сделают свое дело.

Гонец галопом прискакал с левого крыла и торопливо заговорил с вождем аршаумов, после чего так же быстро умчался. Еще больше сигнальных флагов замелькали вверх-вниз.

— Они заметили тех дурней вон там, — сказал Виридовикс, поняв сигнал.

Отряд быстро двинулся влево.

Марк никогда не был хорошим наездником, однако надеялся, что сумеет в бою усидеть на лошади. Гай Филипп, видимо, всерьез беспокоился, думая о том же. Скавр еще не видел его таким тревожным перед битвой. Старший центурион неуверенно прикинул на вес одолженную у аршаумов саблю. Горгид предложил было ему гладий, но старший центурион сердито отказался:

— Лучше уж я буду биться незнакомым оружием, чем ты.

Они перевалили через холм, откуда прискакал разведчик, и Скавр увидел йездов, полускрытых облаком пыли, поднимавшейся из-под копыт. Враги отступали в идеальном порядке.

Виридовикс закричал, предупреждая своих друзей:

— Не попадайтесь на их удочку! Это хитрость. У кочевников всегда так! Они хотят, чтобы мы подумали, будто они отступают.

Аршаумы на обоих флангах преследовали врагов, в то же время держась настороже. Они все еще оставались на приличном расстоянии от главных сил противника, однако самые быстрые всадники Арига почти поравнялись с арьергардом йездов. Аршаумы не пытались подойти к неприятеятелю ближе. Вместо этого они растянулись, желая окружить йездов.

Увидев, что аршаумы вполне в состоянии захватить в мешок весь его отряд, командир йездов принял новое решение. С идеальной быстротой его воины резко развернули лошадей и на полной скорости понеслись в противоположном направлении, прямо на Арига, целясь в центр его отряда. Один за другим кочевники высоко поднимались в седлах на коротких стременах и пускали стрелы, стремительно опустошая свои колчаны.

Марку уже приходилось стоять под смертоносным градом стрел — в римском строю, при Марагхе. Теперь же он сидел в седле, его окружали кочевники, отвечавшие йездам стрелой на стрелу. Кони несли седоков с такой скоростью, что у Марка от порывов ветра выступали слезы.

Вот лошадь одного из аршаумов рухнула на всем скаку. Позади нее прянул в сторону конь, обнажив бок перед йездом, — и вот уже второй аршаумский конь дико заржал и упал на землю. Воин-аршаум успел спрыгнуть с падающего коня. Кочевник покатился по жесткой земле, закрыв голову руками.

Стрела куснула Скавра за икру. Трибун невольно вскрикнул. Взглянув вниз, он увидел струйку крови, вытекающую из маленькой ранки. Наконечник стрелы скользнул вдоль ноги.

Обмен стрелами закончился. Враги сблизилксь, и закипела схватка на мечах. Йезды пытались пробиться сквозь ряды своих противников, прежде чем весь отряд Арига успел бы их окружить. Воины Арига яростно рубились, не давая неприятелю возможности вырваться.

К своему ужасу, трибун увидел, как первый же йезд уклонился от его атаки с такой легкостью, словно лошадь римлянина попросту стояла на месте.

По счастью, бой стал ближним. Темп его замедлился. Еще один враг оказался рядом со Скавром. Иезд сделал ложный выпад и рубанул его саблей. Марк мог считать себя счастливцем, сумев отразить удар. Скавру пришлось забыть обо всем; любая слабость в этом бою могла оказаться для него роковой. Ответный удар трибуна чуть не отсек ухо его лошади. Увидев, что имеет дело с неумелым наездником, йезд позволил себе усмехнуться в густую черную бороду. Однако, в атаках йезда было больше ярости, чем опыта, и Скавр, отбив несколько полукружных ударов, почувствовал, как к нему возвращается уверенность. Постепенно усмешка сбежала с лица йезда. Неизвестно, чем бы закончился этот поединок. Водоворот боя разделил их.

С легким уколом зависти трибун заметил, как ловко и уверенно действовали на конях Виридовикс и Горгид. Длинные руки кельта и его длинный прямой меч делали его смертоносным противником. Горгид не был столь удачлив и лих в бою, но тем не менее держался стойко. А старый рубака Гай Филипп размахивал саблей с таким видом, будто родился с этим оружием в руке. Хотел бы Марк с такой легкостью приспосабливаться к любым условиям и обстоятельствам.

Трибун вступил в отчаянную схватку с йездом, который оказался куда более опытным воином, чем его первый противник. Внезапно йезд резко отвернулся от Марка, чтобы защитить себя от новой опасности. Но было слишком поздно. Тяжелое зрзерумское копье с легкостью пронзило маленький кожаный щит кочевника и воткнулось в грудь всадника, выбив его из седла. Со времен мятежа намдалени в западных провинциях Скавр не видел тяжелых копейщиков. Теперь трибун мог только пожелать, чтобы у Арига было побольше горцев.

Те йезды, что сумели пробиться, в панике бросились бежать на запад. Аршаумы не преследовали их — путь армии Арига лежал в противоположном направлении. Стычка стоила аршаумам и их союзникам примерно полтора десятка человек. Иезды потеряли убитыми в три раза больше. Несколько раненых врагов корчились и стонали на оставленном поле боя. Ариг склонился над йездом, у которого был распорот живот. Кишки раненого вывалились на сухую траву. Умирающий стонал от боли. Ариг подозвал Скилицеза.

— Скажи ему, что я подарю ему быструю смерть, если он скажет мне правду.

Вождь аршаумов вытащил из ножен кинжал; глаза йезда жадно впились в клинок. Услышав обещание Арига, он кивнул. Боль искажала лицо умирающего.

— Спроси, куда Авшар собирается двинуть армию, которую сейчас собирает в Машизе.

Скилицез повторил вопрос на языке хаморов.

— Видесс, — просипел йезд, и слезы от муки, которой стоило ему это слово, потекли по его щекам. Он добавил еще несколько слов.

— Ты обещал убить его, — перевел Скилицез рассеянно. От новости, которую услышал, лицо имперца стало мрачным и суровым.

Ариг перерезал йезду горло.

— Я хотел бы наверняка убедиться в этом, — сказал каган и начал расспрашивать еще одного поверженного врага, но йезд умер прежде, чем Скилицез закончил переводить. Третья попытка, однако, подтвердила сообщение первого кочевника.

— Хорошо, — молвил Ариг. — Теперь мне легче. Я знаю, что Авшар меня не преследует.

Аршаумы бросили убитых врагов там, где те погибли, но тела своих людей подобрали и поспешно выкопали для них могилы, как только нашли достаточно мягкую почву возле одного из ручьев.

Толаи быстро проговаривал что-то, пока кочевники засыпали землей тела своих товарищей.

— Что он говорит? — спросил Марк Горгида.

— Слушай сам… Ох, прости! Я осел. Ты ведь не знаешь языка аршаумов. — Врач потер слипающиеся глаза. — Я так устал… — пробормотал он. После стычки грек исцелил троих тяжелораненых кочевников своим искусством. С видимым усилием Горгид встряхнулся. — Толаи молится, чтобы духи врагов, убитых в бою, служили этим воинам в ином мире.

Неожиданная мысль пришла в голову Скавра.

— Толаи — сильный чародей?

— Более сильный, чем я предполагал поначалу. Но почему тебя это интересует?

Не называя имени Вулгхаша, трибун рассказал, как его галльский меч был частично скрыт от чар Авшара. Горгид наклонил голову в знак того, что уловил мысль трибуна.

— Да, Виридовикса проклятый колдун преследовал по всей степи и нашел именно по мечу. Если Толаи сумеет наложить такие же чары на оружие кельта, это поможет замести наши следы. — Пристальный взгляд Горгида стал просто пронзительным. — Не слишком ли сильное колдовство для случайного стражника, который попался тебе на пути?

Лицо Марка запылало от смущения; ему уже давно следовало понять, что невозможно утаить что-либо от умного и проницательного грека.

— Полагаю, сейчас уже не имеет большого значения, кем был этот чародей на самом деле, — ответил трибун и рассказал обо всем Горгиду.

Врача внезапно одолел приступ лютого кашля. С трудом придя в себя, он сказал:

— Разумеется, это к лучшему, что ты не назвал его настоящего имени при Ариге. Каган увидел бы в Вулгхаше лишь повелителя Йезда, то есть врага. Вряд ли Ариг пощадил бы его только ради твоего спасения. Наш вождь-аршаум любит тебя, но не настолько, чтобы отказаться от мести.

— Тогда он ничем не отличается от своего противника, — заметил Скавр. — Да и Туризин — тоже. — Марк криво усмехнулся. — Порой я ворчал на порядки в Римской республике, но, поглядев на царей и императоров вблизи, я надеюсь, что республика будет существовать вечно.

В тот же день вечером Толаи внимательно осмотрел меч трибуна, потом подверг такому же осмотру меч Виридовикса.

— Я вижу результат, — сказал наконец шаман, — но не знаю, как его добились. Я попытаюсь сделать так же, но по-своему.

Толаи быстро облачился в одежду шалмана, украшенную бахромой, надел маску демона и начал бить в барабан, призывая на помощь духов. Скавр даже подскочил от неожиданности, когда неизвестно откуда донесся громкий голос; трибун еще не сталкивался с такого рода колдовством.

Барабан стучал все громче и чаще, призывая демона все настоятельнее. Но магия, заключенная в галльском мече, должно быть, восприняла это колдовство как враждебное, потому что символы друидов внезапно загорелись золотым огнем. Дух взвыл. Толаи покачнулся и крикнул что-то суровым, повелительным тоном. Ему ответил только удаляющийся презрительный смех.

Дрожащими руками шалман приподнял оскаленную деревянную маску. Его широкое, скуластое лицо так побледнело, что белизна пробивалась даже сквозь загар смуглой кожи. Он быстро заговорил с Горгидом. В голосе Толаи слышались огорчение и досада. Грек перевел:

— Он говорит, что может только похвалить того чародея, который наложил скрывающие чары на твой меч, Скавр. Шаман сделал все, что мог, но его магия недостаточно сильна.

Трибун с трудом скрыл свое разочарование.

— Во всяком случае, стоило хотя бы попробовать. Хуже уже не будет, и мы ничего не потеряли.

— Если не считать беднягу духа, пожалуй, — сухо отозвался Виридовикс. — Он взвыл, как пес, которому прищемили хвост.

Позднее Горгид заметил в разговоре со Скавром:

— Я не думаю, что Толаи просто потерпел неудачу. Однажды он побил двух колдунов одновременно. Вулгхаш, должно быть, очень могущественный чародей, если смог наложить заклятие на твой меч.

— Не на сам меч, а скорее вокруг, это будет ближе к истине, — ответил трибун. — Даже Авшар не осмелился бы наложить заклинание, которое коснулось бы самого меча.

— И это правильно, — вмешался Виридовикс. — Наши друиды обладают большим могуществом, чем какой-то паршивый, полудохлый колдун, потому что их чары исходят от истинных богов! Вот так-то.

В его голосе слышалась абсолютная уверенность в превосходстве кельтских жрецов над любыми другими.

Гай Филипп презрительно фыркнул:

— Если твои расчудесные «великие» друиды такие могущественные, то почему же Марк одолел одного из них в бою и получил этот меч? И почему магия, заключенная друидами в этом оружии, перенесла нас всех сюда, прихватив с нами и тебя? Заколдованный меч должен был оставить тебя в Галлии, как положено всякому порядочному магическому предмету.

Виридовикс смерил старшего центуриона негодующим взглядом.

— Проклятие, я совсем забыл, какой ты ядовитый жучок! — Кельт пошевелил поленом тлеющие угли в костре. — Я думаю, что все мы попали сюда не просто так, а из-за какого-нибудь предзнаменования или там предназначения.

Кельт сказал это ради того, чтобы защитить друидов, но Горгид прервал насмешливое фырканье Гая Филиппа.

— Может быть, так оно и есть, — серьезно заметил грек. — Отшельник в руинах старого города тоже говорил об этом.

— Какой отшельник? — спросил Марк. Столько всего случилось с ним, с центурионом, с его друзьями в этой степи, что никто из них не успел еще толком разобраться во всех их приключениях.

Горгид и Виридовикс стали наперебой рассказывать свою историю. Слушая их, Скавр поглаживал щетину на подбородке. Встретившись с друзьями, Марк первым делом одолжил у Виридовикса бритву и сбрил свою бороду. Трибун продолжал бриться, хотя эта процедура с прогорклым жиром оставляла желать лучшего.

Когда рассказ был закончен, Гай Филипп заметил:

— Похоже, еще один жрец слишком долго варился в собственном соку. Он не сказал случайно, что это было за дурацкое предназначение?

— На мой взгляд, люди создают предназначения, а не предназначения — людей, — сказал Горгид и с вызовом спросил ветерана: — Ты нарочно задал мне нелегкий вопрос?

Из горла Гая Филиппа вырвался невеселый смешок:

— Я хочу убить Авшара.

— Я тоже! — Виридовикс почти пропел эти слова. Сейчас он снова стал похожим на того варвара, который уже почти исчез в нем. — Я тоже! Я хочу прибить его голову над дверью моего дома.

Марк подумал, что эту тему, в сущности, можно было бы и не обсуждать. Не говоря уж о том, сколько зла причинил им всем колдун, Авшар подвергал Видесс смертельной опасности. Одного этого достаточно, чтобы навсегда сделать Скавра врагом колдуну. Несмотря на все недостатки Империи, Скавр полюбил свою новую родину; он знал, как редко такое случается.

Неожиданно одна мысль пришла Марку в голову. Очень медленно он повернулся к Виридовиксу и спросил:

— Что бы ты сделал, чтобы одолеть его?

— Колдуна? — Кельт не колебался ни секунды: — Нет такой цены, которой я не заплатил бы за это.

— Надеюсь. Теперь слушай, что я придумал…

* * *

Аршаумы остановились у развилки. Ни одна из дорог на восток их не прельщала. Более северная вела через выжженную, голую, безлюдную землю. Южная же уводила в настоящую пустыню. Гай Филипп и Марк уговаривали Арига пойти южной.

— Границы Видесса простираются дальше на юго-восток, — объяснял трибун. — Идя южнее, ты скорее окажешься в Империи. К тому же встретишь по дороге меньше йездов. Они предпочитают оставлять выжженную землю кочевникам пустыни. В такой местности недостаточно воды для их стад.

— А сами-то мы что будем пить в пути? — прямо спросил Ариг.

— Вода там есть, если ты знаешь, где ее искать, — заявил Гай Филипп. — А Скавр и я знаем, как это делать. Этим путем мы шли на запад с караваном Тамаспа. Этот разбойник знает расположение и название любой лужи, любой скважины в этой местности. Мы со Скавром — не зеленые новички, Ариг. Всю дорогу мы держали глаза широко раскрытыми.

— Странный маршрут для каравана, — задумчиво проговорил вождь аршаумов. — Тысяча Городов могли предложить Тамаспу куда более богатую и прибыльную торговлю.

— В обычных условиях — да. Но ветер, принесший захватчиков, переворотил в горах все вверх дном, — усмехнулся Марк. — Тамасп — старая лиса. Он-то знал обо всем. Полагаю, ветром, взбудоражившим Эрзерум, был ты.

— Именно, — подтвердил Ариг, улыбнувшись. — Возможно, духи послали нам хорошее предзнаменование. Что ж, будь по-вашему.

Ариг редко колебался подолгу и, один раз приняв решение, уже не уклонялся от него. Он последовал по дороге, предложенной римлянами.

* * *

В воздухе стоял удушливый запах горячей пыли. Солнце накаляло желтый песок так, что до него невозможно было дотронуться.

Ракио смотрел сквозь прищуренные ресницы на выжженную плоскую землю.

— Как же мне не хватает долин и рек и зеленых прохладных лугов! — сказал он жалобно. — Здесь, должно быть, очень печальное место для смерти.

— Как будто имеет значение, где умирать, — отозвался Виридовикс. — Я и без того скоро подохну, не здесь, так в другом месте.

С тех пор как он согласился на план Скавра, в его голосе зазвучало больше покорности судьбе, чем мрачности. «Фей», — подумал Горгид; кельтское слово в точности отражало состояние Виридовикса.

Что касается трибуна, то он изо всех сил старался не думать о последствиях, к которым вполне могло привести исполнение его замысла. То, что Марк служил отряду проводником, немного помогло ему забыться.

Он быстро обнаружил, что обещания, которые они с Гаем Филиппом расточали Аригу, было легче дать, чем выполнить. Местность выглядела совсем иначе, чем по пути в Машиз, когда Марк силился запомнить приметы. Одной из причин тому был песок, подгоняемый быстрым ветром. Иногда под его покровом исчезало до двухсот метров дороги. Хуже всего, однако, было то, что прежде Марк двигался на запад. Теперь же, когда он шел в противоположном направлении и видел все с другой стороны, пейзаж стал вообще неузнаваемым. Только пройдя мимо и обернувшись, он мог до конца убедиться в том, что нашел именно то место.

— Как, оказывается, бывает полезно оборачиваться и смотреть назад. Никогда бы не подумал, что это может так пригодиться, — заметил Скавр, обращаясь к старшему центуриону после того, как им удалось отыскать первый большой колодец.

По просьбе римлян кочевники подводили лошадей к колодцу одну за другой, не толпясь.

— Если ты запачкаешь оазис, кочевники пустыни будут охотиться за тобой, пока не убьют, — предупредил Скавр Арига.

Аршаум все еще сомневался в его словах, пока Виридовикс не сказал ему:

— Подумай о том, как осторожны ваши кланы в степи с огнем.

— Да, теперь понимаю, — согласился Ариг, сообразив, в чем смысл сравнения. — Здесь нет опасности зажечь пожар. Но загрязнить воду или вылить ее по глупости — это может вызвать в пустыне настоящую войну.

Тревожные крики часовых подняли аршаумов, едва забрезжил рассвет. С юга приближался отряд кочевников пустыни.

Большинство ехали на тонконогих легких лошадках, некоторые восседали на верблюдах. Несколько аршаумских лошадей зафыркали и взвились на дыбы, учуяв незнакомый запах.

— Нападут ли они на нас, не начав переговоров? — спросил Ариг.

— Не думаю. Мы превосходим их численно в три раза, — ответил Скавр.

Аршаумы уже садились в седла.

— Никогда им, однако, не доверяй, — добавил Гай Филипп. — Они предают друг друга просто ради развлечения; очень часто им случается ограбить и убить чужеземцев, если они видят, что те слабее. И еще одна вещь, которой тебе надо опасаться. Их луки не посылают стрел так далеко, как ваши, но наконечники бывают иногда отравленными.

Ариг кивнул:

— Я помню, что послы из их племен всегда грызлись в Видессе между собой.

В эти дни Ариг показал себя настолько мудрым вождем, что Марк почти забыл о тех временах, которые аршаум легкомысленно провел в столице Империи.

Кочевники тем временем выслали вперед группу людей. Те шли медленно, выставив напоказ руки.

— Вы знаете о них больше, чем любой из нас, — обратился Ариг к римлянам. — Идемте.

В сопровождении лучников-аршаумов они поехали в сторону приближающихся парламентеров. Кочевники пустыни и степняки с любопытством смотрели друг на друга.

Вместо штанов и туник жители оазиса носили широкие одежды из белой или коричневой шерсти. Некоторые обматывали полосы мягкой ткани вокруг головы, спасаясь от палящего солнца, другие защищали себя легкими шарфами из тонкого полотна или шелка. Большинство из них были худощавыми людьми с очень смуглыми, удлиненными, будто точеными лицами. Их глубоко посаженные глаза источали холод, подобно тому, как пустыня источала жар. У нескольких были навощенные усы, большинство же отпускали короткие курчавые бороды, едва покрывавшие подбородок.

Они ожидали, что Ариг заговорит первым и тем самым «потеряет лицо». Но аршаум ошеломил их, резко спросив:

— Вы говорите по-видессиански?

Это немного сбило с них спесь.

— Да, — произнес наконец один из них. У него была курчавая бородка и темное, как старая кожа, лицо. Должно быть, их вождь, предположил Марк. Его высокое положение подчеркивали тяжелые серебряные браслеты на запястьях обеих рук.

— Меня зовут Шенута из Нифуда. Кто вы такие, чтобы пользоваться водой Коатифа без нашего позволения? Что скажете в свое оправдание?

Ариг назвал себя, а потом громко сказал:

— Я нахожусь в состоянии войны с Йездом. Достаточное ли это оправдание?

Это было умно. Шенута не смог скрыть удивления, показавшегося на его лице. Он быстро заговорил на своем гортанном языке. Несколько человек из его отряда громко вскрикнули; один погрозил кулаком в сторону северо-запада, где лежал Машиз.

— Разумный ответ, — признал Шенута, и его лицо снова стало невозмутимым.

Ариг начал развивать свое преимущество:

— В Коатифе нам не нужно ничего, кроме нескольких глотков воды. Ты можешь послать своих людей и убедиться в этом, если хочешь. В обмен на воду я дам тебе подарок. — Он протянул вождю Нифуда свой запасной лук. — Видишь, спинка лука укреплена рогом дикого барана, а тетива сплетена из сухожилий? Стрелы, выпущенные из этого лука, опередят соперниц, слетевших с другой тетивы. Сделай побольше таких луков и обрати их против йездов!

— Ты один из самых странных людей, когда-либо виденных мною, но держишься ты как истинный владыка, — сказал Дригу Шенута. — Нет ли у тебя дочери, которую я мог бы взять в жены, дабы скрепить нашу дружбу?

— Прости — у меня нет дочери. Но даже если бы она у меня и была — моя родина далеко на севере, и путь туда непрост. — В знак сожаления Ариг развел руками.

Шенута поклонился, сидя в седле.

— Тогда уравняем намерения и свершения. Я позволяю тебе и твоим людям пользоваться водой Коатифа. Прежде эту привилегию делили между собой три караванщика: Сарипний-видессианин, который в обмен обучил меня своему языку; Джандал, мать которого родом из Нифуда; и Тамасп, который право останавливаться во всех моих оазисах выиграл у меня в кости.

— Очень похоже на него! — засмеялся Гай Филипп.

В первый раз за все время разговора Шенута повернулся к римлянам.

— Вы знаете Тамаспа? Несколько раз я видел в его караване таких светловолосых людей, как ты. — Он кивнул на Скавра.

— Это люди не моего народа, — ответил трибун. — Я и мой друг служили в его караване охранниками, когда он несколько месяцев назад шел на Машиз. Эта дорога — самый короткий и быстрый путь в Видесс, поэтому мы рассказали о ней нашему другу Аригу. Никто из нас не хочет причинить никакого зла тебе или твоим людям.

— Хорошо сказано, — заметил Шенута. — Если бы мне пришлось выбирать между Видессом и Иездом, думаю, я выбрал бы Видесс. Но мне не нужно ничего выбирать; ни Видесс, ни Иезд никогда не будут повелевать нашей пустыней. Возможно, когда-нибудь они уничтожат друг друга. И тогда Нифуд и другие племена свободных людей войдут в их земли!

— Может быть, — вежливо согласишься Марк, но про себя подумал, что пустынные кочевники, несмотря на свою чванливую манеру держаться, оставались такими же варварами, как хаморы или аршаумы. И все же не следует забывать, что хаморы некогда завоевали чуть ли не треть Видесса…

Вождь Нифуда и Ариг обменялись клятвами; Шенута поклялся солнцем, луной и песком пустыни. Скавр решил было, что на этом церемония закончилась, но, когда Ариг поворачивал лошадь к оазису, Шенута сказал:

— Когда нагонишь Тамаспа, скажи ему, что я все еще думаю, что в кости он жульничает.

— Тамасп сейчас в Машизе, собирает товар для следующего похода, надо полагать, — отозвался Гай Филипп. — Он говорил нам, что на это ему потребуется не меньше месяца.

Шенута пожал плечами.

— Он поил своих животных у оазиса Фадак к югу отсюда. Это было всего лишь позавчера.

Марк не знал такого оазиса.

Житель пустыни между тем продолжал:

— Он сказал, что намерен снова повернуть на север, как только уйдет дальше к востоку. Ваши лошади выглядят свежими и не обременены товарами. Думаю, скоро вы нагоните его. Не забудьте же передать ему мои слова!

Он снова поклонился Аригу, кивнул своим всадникам и поскакал назад.

— Интересно, что заставило Тамаспа рвануть из Машиза так быстро? — задумчиво заговорил Гай Филипп. — Это совсем не похоже на него.

— Ты хотел бы остаться в городе, который только что захватил Авшар? — спросил его Марк.

Ветеран что-то прикинул в уме и быстро ответил:

— Ни за что на свете.

* * *

От Коатифа аршаумы шли с усиленными патрулями — тот случай, если кочевники Нифуда решат отнестись к своей клятве легкомысленно. Несколько из них действительно довольно долго следовали за Аригом — как и аршаумы, они продолжали следить за новыми союзниками. И все же Шенута доказал, что держит слово.

Марк и Гай Филипп постепенно привыкали к седлу и держались все более и более уверенно, хотя им пришлось претерпеть те же неудобства, через которые за год до того прошли в степи Виридовикс и Горгид. На каждой остановке старший центурион растирал гудящие от боли бедра. Когда аршаумы стали посмеиваться над ним, он зарычал:

— Вас бы — да на усиленный марш в легион! Поглядел бы я на вас тогда. Там бы вы быстро оставили свои подлые ухмылочки.

После того как Скавр вывел отряд к следующему оазису, он почувствовал, как уверенность возвращается к нему. А когда они наткнулись на брошенный лагерь и следы, ведущие на восток, радостное возбуждение охватило римлянина.

— Тамасп, вне всякого сомнения! — воскликнул он, обнаружив лоскут желтого полотна, зацепившийся за колючий кустарник.

Отверстия, оставшиеся в земле в тех местах, куда были вбиты колья, позволяли определить размер шатра. Ариг не скрывал удивления; размеры шатра поразили даже его.

— Совсем неплохо для кочевого торговца. Его шатер больше, чем несколько юрт вместе взятых.

Виридовикс бросил на Марка хитрый взгляд:

— По-моему, все идет совсем недурно. Как только мы повстречаем этого купца, нам больше не придется зависеть от милости этих оболтусов-римлян, которые показывают нам дорогу и путают все подряд неизвестно почему.

Вот тебе и уверенность в себе, подумал трибун. Но вслух сказал:

— Для меня это будет большим облегчением, знаешь ли.

К удивлению Марка, кельт гневно воскликнул:

— Грек уже обкормил меня под самую завязку своими дурацкими вялыми ответами!

С этими словами он ушел. В угрюмом настроении Виридовикс оставался весь вечер.

Порой ветер пустыни заносил следы каравана, но аршаумы тем не менее упорно держались одного направления. И по мере того как они нагоняли Тамаспа, следы остановились все более четкими.

Солнце палило у аршаумов за спиной, когда они наконец поравнялись с караваном. Там уже подготовились к обороне. Лучники притаились за наваленными впопыхах тюками с товаром и телегами. Купцы сновали взад-вперед. В гуле голосов Марк различал такой знакомый ему рев Тамаспа, отдающего последние распоряжения.

Трибун обратился к Аригу:

— Позволь нам поговорить с ним.

— Да, пожалуй, лучше это сделать вам. Не думаю, что он станет слушать меня. — Ариг позволил себе сухо усмехнуться. Его узкие раскосые глаза метнули взгляд в сторону каравана, оценивая действия Тамаспа. — Похоже, он знает, что ему делать. Что ж, давай, попробуй успокоить его.

Пикридий Гуделин неожиданно предложил:

— Если вы не против, я буду сопровождать вас. Возможно я смогу быть вам полезным.

— Только не одной из длинных речей, — сказал Горгид встревоженно, вспомнив пышные цветы ораторского искусства, которыми бюрократ блистал в степи. — Из всего, что я слышал о Тамаспе, не думаю, чтобы он ценил риторику.

Гуделин фыркнул:

— Позволь мне напомнить, что я и сам знаю, кто я такой. Там, где составляется завещание, присутствует нотариус.

Его товарищи были вынуждены согласиться. Ариг пожал плечами.

— Как тебе будет угодно.

Трибун, старший центурион и имперский чиновник двинулись вперед. Они приблизились к каравану на такое расстояние, что были теперь в пределах досягаемости лучников. Но никто не пустил стрелы.

Скавр крикнул:

— Тамасп! Камицез!

Гай Филипп эхом вторил ему, выкрикнув имя командира, под началом которого служил:

— Музафар!

— А-а, это опять вы? — заорал в ответ разъяренный Тамасп. — Еще шаг вперед, и вы оба станете пищей для гиен. Я уже говорил вам, как мы поступаем со шпионами.

— Мы не шпионы, — ответил трибун. — Ты будешь слушать нас или нет?

Впервые за время переговоров вступил Гуделин:

— Ты не останешься внакладе.

Эти слова удивили Марка; у аршаумов не было ничего, кроме лошадей, одежды и оружия. Но в голосе чиновника звучала непоколебимая уверенность.

Скавр услышал громкий голос Камицеза. Неплохо зная характер невысокого угрюмого видессианина, Марк предположил, что тот уговаривает Тамаспа не вступать в переговоры с предателями. Но большое количество солдат за спиной Марка имело свою, куда более сильную логику, а Тамасп, несмотря на свой грозный вид, был человеком очень практичным.

Он согласился — правда, очень неохотно и ворчливо.

— Ну ладно, слушаю вас. Можете подойти ближе.

Бывшие товарищи по оружию встретили римлян ледяным презрением и яростными взглядами, когда те вступили в укрепленный лагерь каравана. Тамасп быстрыми шагами вышел вперед. На нем была гигантская кольчуга, в которой могли бы поместиться одновременно и Скавр, и Гай Филипп. Купец натягивал ее на ходу. Украшенный острым шпилем макуранский шлем кривовато сидел на его бритой голове. В нескольких шагах от него ступал Камицез, не снимая рук с метательных ножей, заткнутых за пояс. Караванщик сложил руки на своей широкой груди.

— Я думал, вы уже в Видессе, — обвиняющим тоном произнес он. — Или это всё ваши «дела»?

— А мы думали, что ты все еще в Машизе, — парировал Марк. — Или ты не смог выдержать свидания с Авшаром?

Он надеялся, что его догадка была правильной. Когда Тамасп отвел глаза, Марк понял, что именно так все и случилось.

— Мы тоже не смогли, — заключил Марк и сдернул тунику. Увидев на груди трибуна длинный шрам, Тамасп поджал губы. Несколько солдат, что были дружны с римлянами, выругались на десятках разных языков.

Но первой заботой Тамаспа, как и всегда, была забота о его караване.

— Ну и что с того, что у нас есть причина ненавидеть одного и того же человека? Какое это имеет отношение к тем ворам, что стоят вон там? — При этих словах Тамасп ткнул своим большим пальцем в сторону аршаумов, стоящих смутной, но угрожающей массой в сгущавшихся сумерках.

— Это долгая история, — сказал Гай Филипп. — Помнишь, почему ты решил не идти через Страну Тысячи Городов?

— Какое-то нашествие варваров или… — Караванщик быстро сопоставил факты. — Так это были они? Только не говори мне, что вы связаны с ними.

— Не совсем так.

Марк кратко рассказал об их встрече с Аригом, заключив:

— Ты направляешься в Видесс, мы — тоже. Тебе известны все кратчайшие пути в Империю и самые удобные дороги на восток. Стань нашим проводником, и у тебя будет самая лучшая, самая большая охрана для твоего каравана. Иезды не осмелятся даже подойти к тебе.

— А если я не соглашусь… — начал было Тамасп, но голос его оборвался. Ответ был очевиден. Караванщик сорвал со своей бритой головы шлем и изо всех сил пнул его сапогом. Зазвенев, шлем покатился по песку. — Можно подумать, у меня есть выбор! Возможно, вы, ублюдки, завтра ограбите меня до нитки, но, с другой стороны, вы наверняка ограбите меня, если я откажусь. Чума на вас, чужеземцы! Мой старый дедушка всегда говорил: сломя голову беги от всего, что пахнет политикой. И вот ты явился — и я уже по уши в грязи.

— Не всякая политика плоха и опасна, — сказал Гуделин. — Да и кроме того, ты не пожалеешь о том, что помог нам.

В аршаумской одежде из кожи и замши, с плохо подстриженной бородкой, отросшими и не слишком чистыми волосами, чиновник выглядел недостаточно впечатляющей фигурой для окружающих.

Тамасп проворчал:

— Кто ты такой, маленький человечек, чтобы бросаться подобными обещаниями?

Выпрямившись, чиновник надменно объявил:

— Глупец! Ты имеешь честь обращаться к Пикридию Гуделину, министру и полномочному Послу Его Императорского Величества Туризина Гавра, Автократора Видессиан.

До Тамаспа даже не дошло, что он имеет полное право усомниться в этих словах. Однако купец был не тем человеком, которого можно было поразить чем-то надолго.

— Тогда с чего бы это такая честь, а?

— Дай мне лист пергамента, перо и чернила. И еще сургуч для печати.

По распоряжению караванщика один из его солдат принес все необходимое. Чиновник набросал несколько коротких строк.

— Есть ли у тебя под рукой огонек? — спросил он.

— Что бы я без него делал?

Несколько слуг Тамаспа всегда носили в походе бронзовые клетушки с горящими углями. Один из солдат бросил на землю несколько угольков и придвинул их к поленьям, лежащим стопкой у палатки. Когда занялось пламя, Гуделин расплавил кусочек красного воска и уронил несколько капель на нижнюю часть пергамента. Затем прижал печаткой своего перстня мягкий воск и передал документ Тамаспу.

Караванщик наклонился. Его губы зашевелились, он стал читать. Внезапно сердитое выражение, не покидавшее его лицо с того момента, как римляне вошли в лагерь, сменялось усмешкой. Он повернулся к своим людям и громко крикнул:

— Освобождение от имперских налогов и таможенных пошлин и сборов в течение трех лет!

Купцы и солдаты разразились радостными криками. Тамасп обхватил Гуделина обеими руками и сжал его в своих медвежьих объятиях, после чего расцеловал в обе щеки.

— Малыш, считай, что мы договорились!

— Как трогательно, — пробормотал чиновник, поспешно высвобождаясь.

Пока Марк махал рукой аршаумам в знак того, что договор заключен, Тамасп ткнул Гуделина в ребра локтем. Чиновник вскрикнул. Караванщик хитро сказал:

— А знаешь, скорее всего, я смог бы избежать уплаты пошлин и без этой бумаги. Даже ваши трижды проклятые имперцы не могут находиться везде одновременно.

— В таком случае, — сухо проговорил Гуделин, удержав руку Тамаспа, — мне, может быть, лучше забрать документ? Наказание за контрабанду суровое: конфискация товаров и клеймение всех преступников, замешанных в уклонении от уплаты пошлин.

Тамасп сделал быстрое движение, и пергамент мгновенно исчез.

— Нет, нет, в этом нет необходимости. Я же сказал, что договор заключен!

Остальные члены видессианского посольства, Ариг и несколько его старших командиров подъехали поближе, чтобы обменяться приветствиями и дружескими рукопожатиями с караванщиком и его помощниками.

Тамаспа откровенно тревожило присутствие такого количества новых союзников в непосредственной близости от его товаров. Однако у него хватило ума послать несколько бурдюков кочевникам — достаточно, чтобы развеселить их, но маловато для того, чтоб начался пьяный дебош.

Скавр в течение долгого времени не пил ничего, кроме воды, и поэтому особенно наслаждался вином. Он осушил уже половину второй кружки, когда вдруг воскликнул:

— Чуть не забыл!

Он подошел к Тамаспу, который одновременно задавал вопросы Виридовиксу (рыжие волосы кельта поразили купца) и отвечал Горгиду — грек хотел узнать все о тех далеких землях, где побывал караванщик.

Когда трибун передал ему слова Шенуты, Тамасп ухмыльнулся:

— Ага, так он думает, что мои кубики фальшивые? Он ошибается. Я никогда таких вещей не делаю, — объявил тучный купец. А затем подмигнул: — Странно, что у этой старой песчаной акулы еще хватает наглости так говорить. Это его кубики утяжелены… и не с той стороны, что надо!

Громкий веселый хохот Тамаспа загремел в пустынной ночи.

Глава одиннадцатая

— Это против всех существующих правил, — уже не в первый раз повторял Евтихий Корик, губернатор Серреса.

Да уж. Такое было для него и в самом деле чересчур. В тихом, сонном Серресе никогда ничего подобного не происходило. Это был крошечный городок на границе пустыни и центрального плато Видесса. Даже йезды обошли его стороной; их вторжение в Империю произошло намного севернее. Катаклизмы, сотрясавшие столицу, не коснулись Серреса. Такое вполне подходило Евтихию Корику, который видел смысл жизни в праве спокойно дремать вместе со своим городком.

Обиженно и сердито уставился губернатор на грубых незнакомцев с обветренными лицами, которые заполонили тесное помещение.

— Такого нет в нашем законодательстве, — упрямо твердил он. — Согласно этому документу, подателю сего дозволяется слишком многое, а я не уверен, что наделен достаточной властью, дабы подтвердить подобные притязания своей подписью.

— Ты, заплесневелый идиот! — заорал Тамасп. — Всем насрать, подпишешь ты его или нет. Тебе нужно сделать только одно: подчиниться этому приказу. Иначе можешь возвращаться домой и покрываться там пылью. — В сию грубоватую форму наш милый караванщик вложил истинную суть дела. Вся власть в данном вопросе исходит от меня, — мягко вмешался Гуделин. Одной этой фразой он привел губернатора в еще большее замешательство, нежели Тамасп. Гуделин был похож на настоящего варвара, но изъяснялся при этом как высокое должностное лицо.

— Я, со своей стороны, также подтверждаю сказанное, — добавил Марк.

Трибун раздражал Корика не меньше, чем Гуделин. Его речь и внешний облик явно выдавали в нем чужеземца. При этом он назвался эпаптэсом. Если это правда, то диковинный чужеземец являлся не только старшим офицером, но и чиновником управления финансов Империи. Кроме того, Марк был осведомлен о том, что происходит в столице, гораздо лучше, чем Корик.

— Дай нам припасы и свежих лошадей. Мы идем к Туризину Гавру, — сказал Ариг.

При обычных обстоятельствах каган перепугал бы Корика до полусмерти. Однако сейчас Ариг просто развлекался. Он даже не соизволил показать, что представляет собой нечто большее, нежели обычного варвара, глазеющего на имперского чиновника.

— Автократора сейчас нет в Видессе, — важно сказал Корик. — Как же это вышло, что столь важные, якобы высокие официальные персоны, как вы, не информированы об этом обстоятельстве?

Но несчастному губернатору недолго пришлось наслаждаться кратким замешательством незваных гостей.

— Ну так где же он, ты, безмозглый кретин?! — рявкнул Гай Филипп, нависая над столом Корика, словно собираясь вырвать у него ответ силой.

Если Туризин отправился на восток, выступив против намдалени, то все надежды Арига рухнули…

На этот раз, однако, Гуделин не собирался задерживать друзей долгими словопрениями. Он шагнул вперед, положив руку на рукоять меча, и этот жест непроизвольно выдал, как изменился чиновник за минувший год.

— То есть как это — «где»? В Аморионе, конечно, где же еще? — вырвалось у Корика.

— Это невозможно! — в один голос воскликнули Скавр, Гай Филипп и Тамасп. Купеческий караван ушел из Амориона буквально из-под носа наседающих на город йездов.

— Да что вы говорите? — с презрением переспросил Корик. Он стал ворошить на своем столе свитки пергамента.

Поскольку бюрократические дела в Серресе вершились так же медленно, как и все остальное, пергаментов было совсем немного. Марк узнал солнечные лучи императорской печати на документе, когда губернатор наконец нашел то, что искал. Удерживая лист на расстоянии вытянутой руки, Евтихий Корик прочитал:

«… таким образом, надлежит послать контингент численностью в треть от общих сил гарнизона Серреса. Этот отряд должен присоединиться к нашей армии в Аморионе. В случае невыполнения приказа никакие оправдания не будут приняты к рассмотрению». — Губернатор победоносно взглянул на неприятных визитеров. — Повинуясь этому распоряжению, я и направил в Аморион, к Его Императорскому Величеству, ровно треть от моего гарнизона, то есть девять солдат.

— Великолепно, — сказал Гай Филипп. — Я уверен, что йезды поблагодарят тебя за своевременно присланную закуску.

Корик с удивлением уставился на центуриона, по-прежнему не понимая, что все это значит. Ветеран вздохнул и сдался.

— Это, безусловно, писал Гавр. Нельзя не узнать его ужасного солдафонского стиля, — сказал Гуделин. — Никакой изысканности!

Скилицез хмыкнул, но спорить не стал, позволив бюрократу насладиться своей насмешкой над военными.

— Но что же Туризин делает в Аморионе? — настойчиво повторил Марк.

Йезды, Земарк — кто угодно мог сейчас контролировать этот город, но только не Империя. Похоже, именно этот вопрос послужил последней каплей для бедняги губернатора, осаждаемого со всех сторон.

— Не знаю и знать не хочу! Мне наплевать на это! — завизжал он. — Ступайте туда и узнайте все сами, а меня оставьте в покое!

Под влиянием этой неожиданной вспышки энергии Корик выхватил у ошеломленного Тамаспа документ об освобождении каравана от пошлин, стремительно написал свое имя большими неровными буквами, поставив его под подписью Гуделина, и швырнул лист пергамента прямо в лицо караванщика.

— А теперь убирайтесь, иначе я позову стражу и вас выгонят силой!

Тамасп хлопнул себя ладонью по лбу.

— Стражу? Всех восемнадцать человек, которые у тебя остались? — осведомился Марк самым вежливым тоном.

Ариг громко рассмеялся:

— Тащи их всех сюда! Мы сами их выгоним взашей, кроме тех двух-трех, которые уже, наверное, спрятались.

Корик побагровел от бессильной ярости. Скилицез иронически отсалютовал ему. Губернатор продолжал выкрикивать проклятия вслед незваным гостям, когда те выходили из его резиденции, но Марк все же успел заметить облегчение, мелькнувшее на лице Корика.

* * *

Серрес остался в двух днях пути. Вместо того чтобы строить дома из мягкого серого камня, которого было здесь в изобилии, местные жители вырубали жилые дома и даже храмы Фоса прямо в скалах. Горгид записывал свои наблюдения каждый раз, как встречал на пути такую деревню или городок.

«… Удивительно, что даже строители подобных домов понимают, что эта технология весьма необычна. Поэтому они стараются имитировать более привычные стили. Таким образом, можно видеть вырезанные на цельной скале „кирпичи“, ставни, окна, даже балюстрады, выполненные в форме глубокого рельефа, чтобы обмануть глаз и создать иллюзию настоящей постройки».

Жители этих городов-«скал» реагировали на прибытие армии аршаумов примерно так же, как Серрес. Большинство захлопывало двери перед самым носом пришельцев и (Марк был уверен в этом) баррикадировали их тяжелой мебелью.

С десяток наиболее храбрых выходили на рыночную площадь поторговаться с купцами Тамаспа. Караванщик был чрезвычайно расстроен тем, что торговля идет так вяло.

— Что толку в том, что с меня не берут ни гроша пошлины, если никто не покупает мои товары?

— Что толку будет в том, если ты разбогатеешь и как раз в этот момент на тебя обрушатся иезды? — парировал Марк.

— Не могу сказать, что ты не прав, — вздохнул Тамасп, — но мне куда больше бы понравилось, если бы город не выглядел так, словно отсюда только что ушли захватчики.

В его жалобах была доля правды. Если бы аршаумы пошли на восток, к Амориону, то для любого непривычного к кочевникам человека они были бы только еще одним отрядом степняков, движущихся к Видессу. На большом расстоянии даже йезды принимали их за своих соплеменников. Маленькие отряды всадников проходили мимо них совсем близко, даже не оборачиваясь. Что касается видессиан, то те пугались аршаумов Арига не меньше, чем йездов. Даже мощная словесная эквилибристика Гуделина подчас оказывалась бессильна завоевать доверие местных жителей.

— В эти дни никому нельзя верить, — так высказался седобородый старейшина одного из скальных поселков, когда предстал наконец перед чужаками. Его дом был тоже вырублен в камне, и было очевидно, что хозяин этого жилища готов в любой момент перейти к обороне. Старейшина кашлянул и сплюнул в пыль сквозь щель между передними зубами. — В прошлом году нас могла постичь одна большая беда, если бы не другая глупая удача.

— Как это? — осведомился Тамасп.

Теперь караванщик стал куда менее мрачным — деревенские жители начали постепенно выходить на площадь и покупать кое-что у него и его купцов. Женщины обменивались радостными восклицаниями, громко обсуждая достоинства и недостатки холстов с набивным рисунком и рулонов макуранских тканей с геометрическим узором или в полоску. Хозяйки спорили с торговцами о качестве специй и лаврового листа, в то время как их мужья проверяли на ноготь остроту кинжалов. Деревенские жители пытались купить как можно больше товаров на свои золотые монеты (в большинстве случаев плохой чеканки, с добавлением серебра или меди).

Почтенный старейшина снова сплюнул.

— У нас праздновали свадьбу, и все собрались на пир. Кстати, это была свадьба моей внучки. На следующее утро мы вышли на поля… и что же мы видим? Множество следов. Отряд мародеров-йездов подошел к самому краю городка, а потом вдруг резко повернул в сторону и удрал, словно сам Скотос гнался за ним. Наверное, наше пение, пляски и шум пирушки испугали их, вот они и решили, что у нас тут на постое множество солдат.

— Наилучшее применение для свадьбы, — пробормотал Гуделин. — Я раньше даже и представить себе не мог, что из этого дела можно извлечь пользу.

Марку доводилось как-то встречать супругу Гуделина, широкоскулую крикливую матрону, которая переставала болтать только засыпая. Скавр отлично понимал, что именно толкнуло бюрократа на это замечание. Старик принял его слова за шутку и засмеялся, обхватив себя за худые бока.

— Хи-хи! Я должен передать это своей старушке! Она взбесится! Но пусть эта шутка будет стоить мне недели ночевки в хлеву, она стоит того, клянусь Фосом!

— Скажи спасибо, что у тебя еще есть, кому ее пересказать, — заметил Виридовикс, который хоть и озадачил видессианина, но не смог унять его веселья.

И кельт, и видессианин расстались, весьма недовольные своим кратким диалогом.

* * *

Путешествие по плато наглядно продемонстрировало таланты Тамаспа и его обширные познания. Ему было известно, какая река пересыхает в это время года, а какая будет полноводной; какие пастухи продадут или обменяют несколько овец или коров из своих стад, а какие спрячутся при первом же появлении чужаков. Он отлично знал местность и мог выбрать любой удобный маршрут, зная, какими тропами ходят йезды, а каких избегают.

Аршаумам пришлось вступить в бой только один раз, да и то стычка была очень короткой. Банда йездов столкнулась с авангардом Арига и сражалась, пока не подоспели остальные аршаумы. После этого враги потеряли к ним всякий интерес и поспешно отступили.

В добавление к остальным своим талантам воин-караванщик вскоре приобрел еще один: он научился бегло ругаться на языке аршаумов. Громовой голос и надменные манеры Тамаспа вызывали у кочевников улыбки, однако спустя короткое время они уже повиновались ему столь же охотно, как Аригу, который только удивленно покачивал головой.

— Хотел бы я уметь писать, как это делаешь ты, — заметил Ариг, разговаривая как-то с Горгидом. — Я обязательно записал бы все это.

Но несмотря на весь опыт Тамаспа, путники не могли пройти мимо того обстоятельства, что в западных землях разбойничают захватчики. Разрушенные мосты, обугленные бревна — все, что осталось от некогда богатой усадьбы, вытоптанные поля — все это подтверждало первое впечатление.

Один раз аршаумы миновали старое поле боя, где лежали трупы йездов. Судя по всему, тут одни йезды сражались против других. Как обычно, Горгид искал более глубинные корни случившегося.

— Вот свидетельство того, что для Видесса еще осталась надежда, — сказал грек, когда аршаумы разбивали лагерь на ночь. — Сама природа зла заключается в том, чтобы предавать, нападать друг на друга, совершать братоубийство. И в этом — величайшая уязвимость зла. Вспомни, как Вулгхаш и Авшар набросились друг на друга вместо того, чтобы действовать сообща против общего врага.

— Хорошо сказано! — воскликнул Ланкин Скилицез. — В последней великой схватке Фос, вне всякого сомнения, выйдет победителем.

— Я этого не говорил, — сухо ответил Горгид. Скилицез сделал совершенно не тот вывод, к которому стремился в своих рассуждениях грек.

Гай Филипп заметил, вызвав раздражение одновременно и у грека, и у видессианина:

— Лично я не стал бы валить в одну кучу Авшара и Вулгхаша. Они совершенно разные люди.

— В чем же разница, если оба они стремятся разрушить Империю? — осведомился Скилицез.

— Намдалени тоже пытались сделать это. Только дай им любую возможность, и они попытаются сделать это опять. Из того, что я видел, наблюдая за Вулгхашем, могу сказать: он, конечно, наш враг — это да. Но он честен, и у него вовсе не дьявольская душа. Что касается Авшара… — Старший центурион выдержал паузу и покачал головой: — Авшар — это нечто совсем иное.

Никто не стал с этим спорить. Марк сказал:

— Я думаю, что в утверждении Горгида есть какая-то глобальная ошибка. Дело даже не в том, насколько Вулгхаш предался злу и дьявольская ли у него душа. Хотя в вопросе о Вулгхаше я полностью согласен с Гаем Филиппом.

— Продолжай, я слушаю. — Мысль об удовольствии долгого теоретического спора была для Горгида настолько привлекательной, что грек даже не обратил внимания на критику в свой адрес.

Скавр заговорил, тщательно подбирая слова:

— Мне просто пришло в голову, что недоверие друг к другу и разобщенность заложены в самой природе человечества. Они не являются просто частью зла. Иначе как можно объяснить междуусобицу, раздирающую Видесс в последние несколько лет? Или, скажем, Рим?

Пока грек колебался с ответом, Скилицез быстро произнес:

— Дело в том, что Скотос соблазняет людей и склоняет их ко злу.

Эта нерассуждающая самоуверенность привела Горгида в ярость. Грек даже забыл на миг о том, как глубоко видессиане убеждены в правоте своей веры. Он сердито буркнул:

— Какая чушь! Ответственность за зло лежит на каждом конкретном человеке, а не на каком-то абстрактом «зле», существующем вне людей. Зло не появляется само по себе, его создают люди.

Личная ответственность каждого за свои поступки была для Марка очевидной, как и для Горгида, но Скилицеза это утверждение шокировало.

Виридовикс во время всего разговора сидел молча, но когда он увидел, как окаменело лицо имперского офицера, бросил одно из своих язвительных замечаний, которые так часто срывались с его губ в эти дни:

— Берегись, милый мой Горгид! Разве ты не видишь, что он уже готовится отхлестать тебя прутьями до крови?

В степи Скилицез сумел бы выдавить кислую улыбку и обо всем забыть. Но сейчас он находился у себя на родине, и выражение его лица не изменилось.

Разговор постепенно угас.

Иногда, подумал Марк, с имперцами иметь дело было почти так же трудно, как и с их врагами — еще один аргумент против первого тезиса грека.

* * *

Маленький ручей пробивался между двумя большими камнями и уходил на восток.

— Хотите верьте, хотите нет, но это исток Итоми, — сказал Тамасп. — Двигаясь вниз по течению, можно дойти до самого Амориона.

— Значит, ты не пойдешь с нами в город? — разочарованно спросил Виридовикс. Шумный, живописный человек, караванщик был близок душе кельта. — Стоило зайти с вами так далеко, а в самом конце пути свернуть с дороги?

— Будь ты купцом, ты бы уже умер от голода, — ответил ему Тамасп. — Ни один купец, у которого есть хоть капля ума, не станет ходить в один и тот же город дважды за год. Я держался сделки, которую вы мне навязали; теперь же настало время подумать и о моей выгоде. Через две недели в Доксоне будет большая ярмарка. Если я поспешу, то еще смогу попасть туда вовремя.

Никакие доводы не могли заставить караванщика изменить решение. Когда Ариг, высоко оценивший его знания и опыт, принялся его уговаривать, Тамасп сказал:

— Честно говоря, я хочу поскорее избавиться от твоих солдат. Вы относились ко мне лучше, чем я даже мог подумать, но в Аморионе стоит большая армия. С ней я не желаю иметь никакого дела. Для купца солдаты хуже бандитов, потому что солдат защищает закон. Как ты думаешь, почему я так быстро сбежал из Машиза?

У аршаума не нашлось ответа.

Тамасп похлопал Гая Филиппа по плечу:

— Ты неплохой парень. — Он повернулся к Скавру, добавив: — Что касается тебя, то я рад, что мне не нужно торговаться с тобой. Я никогда не сумел бы прочитать твои мысли. Желаю удачи! У меня такое чувство, что она тебе понадобится.

— И у меня тоже, — сказал трибун.

Но ему показалось, что Тамасп даже не слышит его. Караванщик уже раздавал распоряжения охранникам и купцам, находящимся в его караване. Охранники под командой Камницеза и Музафара занимали свои места. Когда торговцы было замешкались, Тамасп громко крикнул:

— Последний, кто задержится, будет моим подарком аршаумам!

Это быстро сдвинуло копуш с места. Больше бритая голова Тамаспа заблестела в лучах солнца; караванщик затянул непристойную песню; караван выступил в путь. Ни один из охранников и купцов не оглянулся назад.

— Свободный человек вернулся на волю, — сказал Гай Филипп, провожая его глазами.

— Надолго ли хватит этой воли, если Авшар победит? Наша задача — позволить Тамаспу оставаться свободным человеком, — ответил Марк.

— Будет много паршивой и тяжелой работы, когда до этого дойдет.

Аршаумы следовали вдоль Итоми на восток. Вскоре речка превратилась в быстрый и полноводный поток; все больше маленьких притоков несли в нее свои воды. К концу первого дня пути Итоми была уже большой рекой. Местность, по которой она протекала, становилась для римлян все более знакомой.

— При таком темпе мы будем в Аморионе уже через два дня, — заметил Скавр, когда всадники разбили лагерь на берегу.

— Гавру, черт побери, лучше бы обрадоваться нашему появлению, — добавил Гай Филипп. — Он сейчас в Аморионе. А вернули ему этот город мы. С этим он не может не согласиться.

— Я тоже иногда думаю об этом.

Теперь, когда цель была так близка, трибун чувствовал, как растет его тревога при мысли о скорой встрече с Императором. Если бы Автократор обещал трибуну только баронский титул, Марк был бы уверен, что тот сдержит слово. Но сделка заключала в себе куда большее… Не знал Марк и того, что происходит сейчас с Алипией.

Виридовикс не сделал ничего, чтобы подбодрить друга, когда сказал:

— И я о том же. Этот владыка не слишком-то любит выполнять своя обещания, потому что некому заставить его держать слово.

От римлян Виридовикс уже знал об опале Комитты Рангаве, но, несмотря на это, кельт тоже далеко не был уверен в том, что Туризин будет счастлив его видеть.

* * *

На бледной утренней заре аршаумов подняли по тревоге. Часовые заметили появление чужих всадников.

— Какие неосторожные ублюдки, — сказал Гай Филипп, наскоро проглотив большой кусок лепешки. — Стоят, как шлюхи на свадьбе. Их видно в солнечных лучах. В любой другой стороне они были бы просто невидимы.

Когда всадников обнаружили, они не сделали ни одного движения, хотя бы намекающего на намерение отступить.

— Вот наглецы! Глазеют на нас и не двигаются с места, — сказал Виридовикс. Он поправил свой галльский шлем с металлическим обручем, обитый семью бронзовыми пластинками. Шлем горел в лучах восходящего солнца, соперничая с огненно-рыжими вихрами кельта.

Марк прикрыл глаза ладонью, всматриваясь в чужих всадников, которые все еще не двигались с места.

— Не думаю, чтобы это была пустая бравада, — сказал он наконец. — Это уверенность в себе. У них за плечами большой отряд, если только я не ошибаюсь.

Горгид тоже, прищурившись, вглядывался в даль. У него развилась с годами небольшая дальнозоркость, и он видел на большом расстоянии дальше, чем трибун.

— Это кочевники, — проговорил грек с тревогой в голосе. — Интересно, что делает такой большой отряд йездов так близко от имперской армии?

Большинство аршаумов уже сидели в седлах, и римлян освистали за медлительность.

— Вы не слишком-то торопились, — фыркнул Ариг, когда те наконец уселись на коней. — Что ж, давайте для разнообразия узнаем, что здесь происходит.

Он отправил навстречу незнакомцам сотню всадников. Маленький отряд двигался растянутой линией, а не колонной, но приближался медленно, чтобы это не было похоже на угрожающий маневр.

Марк видел, как чужие всадники потянулись за стрелами, но ни один из них пока не поднимал лука. Двое или трое были в доспехах из толстой кожи, какие носили и аршаумы, но у большинства сверкали кольчуги.

Подняв руку вверх, Ариг остановил своих людей прямо на границе полета стрелы и осторожно выехал вперед — один. Через несколько мгновений один из стоящих в ожидании всадников повторил его жест и двинулся ему навстречу.

Когда их разделяло расстояние метров в пятьдесят, вождь аршаумов крикнул на хаморском языке фразу, которую успел выучить:

— Кто вы?

Судя по облику, приближающийся всадник с одинаковым успехом мог быть и йездом, и кочевником из Пардрайской степи.

— А вы-то сами кто?

Ответ был произнесен на видессианском языке, но с очень жестким акцентом. Марк пришпорил своего коня и быстро подскакал к Аригу. Несколько аршаумов громко закричали, чтобы он вернулся в строй. Но возглас Марка перекрыл все вопли:

— Хо, хатриш! А где же Пакимер?

Незнакомец положил руку на рукоять сабли, когда римлянин приблизился к нему, однако из ножен ее не вынул.

— Он там, где ему быть полагается, и нигде больше! — прокричал он в ответ. — А кто это хочет знать о нем?

Насмешливый ответ не задел Скавра; трибун хорошо успел узнать легкомысленный нрав хатришей.

— Это друзья, — сказал он Аригу, а потом громко назвал свое имя.

— Ах ты, лживый ублюдок! Скавр же мертв!

— Кто мертв? Я?

Трибун выехал вперед и остановился на достаточном расстоянии от хатриша, чтобы тот мог увидеть его лицо. Как и надеялся Марк, дерзкий хатриш оказался одним из младших офицеров Лаона Пакимера. Как же его зовут? А, вспомнил!..

— Ну, посмотри на меня внимательно, Конон, и скажи честно, мертв я или нет.

Конон внимательно оглядел римлянина.

— Ух ты, чума на мою голову! — воскликнул он. — Это и вправду ты! А тот мрачный зануда — он все еще с тобой?

— Гай? — Марк скрыл улыбку. — Да, он с нами.

— Ну конечно, куда он денется, — мрачно проворчал Конон и махнул рукой в сторону аршаумов. — А это еще что за жулики? Если ты с ними, то, я полагаю, они не йезды.

— Нет.

Аршаумы и хатриши, видя, что их парламентеры мирно беседуют, приблизились друг к другу. Конон с нескрываемым любопытством рассматривал кочевников Шаумкиила. Их широкие, почти безбородые лица, плоские, приплюснутые носы и раскосые глаза были для него непривычны.

— Странные и забавные на вид ублюдки, — заметил он беззлобно. — Сражаться-то они умеют?

— Они прошли через всю Пардрайю и Йезд.

— Да, в таком случае, умеют.

Трибун представил Конона Аригу и наконец задал вопрос, мучивший его так долго:

— Что делает Гавр в Аморионе?

— Ну, уж тебе-то это должно быть хорошо известно, — ответил хатриш. — Это все твоя вина.

— Что? — Такого ответа Скавр не ожидал.

— А чья же еще? — развязно продолжал Конон. — Когда Сенпат и Неврат примчались к Муницию и наперебой принялись вопить о том, что Император погнал тебя в Аморион, в пасть к Земарку, ничто на свете не могло удержать его. Весь легион отправился тебя спасать. Разумеется, Пакимер взял на прогулку и нас всех.

Несмотря на веселый тон хатриша, к горлу трибуна подступил комок. Возможно, раньше Марк просто не задумывался о том, как относятся к нему его солдаты… да и хатриши тоже.

— Значит, легионеры сейчас в Аморионе?

— Я только что сказал тебе это, еще не забыл?

Гай Филипп подошел к собеседникам вместе с Горгидом и Виридовиксом, чтобы услышать свежие новости. Хатриш еще раз повторил для них свое сообщение и, усмехнувшись, добавил:

— У нас было веселенькое времечко, пока мы шли вверх по течению Аранда. Мы двигались так быстро, что Явлак до сих пор не сообразил, кто же это дал ему по зубам.

Гай Филипп обвиняюще ткнул в хатриша своим острым пальцем.

— Так это ваша проклятая армия… нет, наша проклятая армия? Так это вы шли на Аморион в дни гибели Земарка?!

— Ну конечно! А кто еще, как ты думаешь?

— О, моя бедная голова! — простонал ветеран.

Марку хотелось смеяться и плакать одновременно. Они с Гаем Филиппом бежали на запад с караваном Тамаспа, попали в Машиз, прошли страшные подземные тоннели — и все только потому, что были уверены: армия, идущая на Аморион, могла быть только армией иездов.

Конон повернулся к трибуну:

— Ах да, еще одно: Гагик Багратони сердит на тебя.

— За что? Я же разделался с Земарком!

— Именно поэтому он и зол. Накхарар мечтал сделать это сам — и постепенно, а не сразу. Не могу винить его за это после всего, что я слышал о Его Святейшестве Земарке Благочестивом. Как ты думаешь, простит ли тебя когда-нибудь Багратони? — На мгновение хатриш посерьезнел. — Мы, честно говоря, уж решили, что оба вы попали в ловушку, из которой живыми не выбрались. Мы разобрали Аморион по кирпичику, разыскивая вас, но не нашли и следа. — Казалось, хатриш искренне возмущен тем, что они все-таки уцелели.

— В ловушку, из которой не выйти живым? — повторил Скавр и содрогнулся при мысли о пропасти с кольями на дне. — Ты почти прав. На свете есть места, куда более страшные, чем Аморион.

* * *

Ровные ряды кожаных палаток на восемь человек каждая располагались позади насыпи, квадратной в плане. Лагерь легионеров разительно контрастировал с царившим вокруг хаосом. Тут высился шатер из белого шелка; там сгрудилась куча юрт; еще дальше вырос целый лес палаток и укрытий, разбросанных в полном беспорядке. Одни палатки были маленькими, в других мог укрыться от непогоды целый отряд в сто — сто пятьдесят человек…

Часовой у ворот римского лагеря, смуглый, плотно сбитый солдат в кольчуге-безрукавке, пристально вглядывался поверх большого полуцилиндрического щита в приближающихся всадников, одетых как кочевники в меха и кожу. Подняв тяжелое копье, он крикнул:

— Стойте! Что вы здесь делаете?

— Привет, Пинарий. Не слишком хорошая погода, а? — сказал Марк по-латыни. Ошеломленный легионер со звоном выронил копье…

— Нет, вы только поглядите на этого несчастного дурня! — проговорил Виридовикс, печально качая головой. — Если он не сможет назвать нас по именам, значит, с ним все кончено. Похоже, он, бедняжка, рехнулся. Не может даже отличить друга от врага.

Пинарий уже собрался было броситься со всех ног в лагерь, когда разглядел Гая Филиппа… и не посмел оставить свой пост. Вместо этого он громко крикнул:

— Клянусь всеми богами! Наш трибун вернулся и все вместе с ним!

Подхватив свое копье, он отступил в сторону и, отдав Марку салют, пропустил гостей в лагерь.

И в тот же миг хваленая римская дисциплина с грохотом рухнула. Римляне выскакивали из палаток, бросали свои тренировки на мечах и копьях и со всех ног мчались к трибуну. Марк и его товарищи не успели соскочить с лошадей — их сняли с седел десятки рук. Легионеры облепили их со всех сторон, обнимали, пожимали им руки, хлопали по спине, чтобы убедиться, что все это происходит, наяву.

— В Галлии вы приветствовали меня далеко не так горячо, — жаловался Виридовикс.

Горгид слишком настороженно воспринимал прикосновения чужих рук. Для него буйная радость легионеров была в некотором роде испытанием. Ракио стоял рядом. Кто-то заметил незнакомца.

— Кто это?

— Друг, — ответил грек.

С этого мига Ракио приветствовали с таким же восторженным энтузиазмом, как и всех остальных. В отличие от Горгида, ирмидо получал от этого большое удовольствие.

— Отойдите же в сторону! — К вновь прибывшим, расталкивая легионеров, шел Секст Муниций. Но продвигался он медленно, поскольку толпа была очень плотной. В конце концов он все же подобрался к трибуну.

Месяцы, проведенные Муницием в командирской должности, не прошли для него даром. Молодой солдат возмужал на глазах; на его широком красивом лице появилось серьезное, слегка суровое выражение, которого Скавр прежде не видел.

Муниций отдал Скавру четкий салют.

— Рад передать тебе отряд и командование!

Марк покачал головой:

— Отряд мне не принадлежит. Гавр разжаловал меня.

Легионеры разразились сердитыми криками. Муниций сказал так:

— Мы слышали об этом. Я тебе так скажу: мы сами выбираем, кто нами командует.

Он снова отдал трибуну честь. Римляне одобрительно загудели.

— Он прав, черт подери! Мы же не указываем Гавру, как ему поступать, и он пусть тоже не лезет в наши дела! Если бы не мы, он все еще сидел бы у себя в Видессе. Мы пробили в рядах йездов брешь, через которую может пройти и слепой!

И в толпе все громче поднимался возбужденный хор голосов:

— Скавр, Скавр, Скавр!!!

Тронутый до глубины души, не находя слов, чтобы выразить свои чувства, трибун отдал ответный салют. Радостные вопли стали оглушительными.

Виридовикс тронул Гая Филиппа за плечо.

— Ты, должно быть, заметил, что никто из них не обрадовался твоему появлению?

— Меня здорово удивило бы, случись иначе, — не остался в долгу старший центурион. — Мне положено быть черствым, бессердечным ублюдком, который делает свое дело. На моем фоне командир выглядит просто ангелом.

Видессиане и другие не-римляне среди легионеров поначалу стояли в стороне, чтобы подпустить к Марку его соотечественников, но вскоре и они присоединились к торжеству. Суровые коренастые васпуракане сжимали его в своих медвежьих объятиях, выкрикивали приветствия по-латыни, и все это было сдобрено веселыми и грязными ругательствами на видессианском и васпураканском.

— Значит, ты все-таки уцелел, — прогудел Гагик Багратони, стиснув трибуна так, что тот едва не задохнулся. Накхарар с его широким крепким лицом, густыми волнистыми волосами и черной копной бороды всегда напоминал Скавру льва. — Мы мчались со всех ног. Клянусь, сделали все, что было в наших силах! Когда мы не нашли тебя, то решили уж, что ты мертв.

— Я поражаюсь, что вы вообще добрались до этих мест, — сказал Марк.

— Хорошо поставленная разведка, — хитро отозвался Багратони. Он оглянулся. — Сенпат, Неврат, идите-ка сюда!

Молодые «принцы», растолкав легионеров локтями, пробились к накхарару и Скавру. Сенпат Свиодо был единственным человеком в легионе, который мог носить в любое время дня и ночи свою традиционную васпураканскую треуголку, украшенную цветными лентами. Красивое лицо и веселый, добродушный нрав позволяли ему делать многое из того, за что любой другой давно бы уже поплатился выбитыми зубами. Сенпат топнул ногой и громко запел первый куплет солдатской песенки: «Хей, хей, хей! Мы встретиться хотели поскорей! И лучше поздно, чем никогда, как говорила старая и ржавая пила…» Улыбка его была неотразима; Скавр почувствовал, что невольно растягивает рот в ответной ухмылке.

Марк повернулся к Неврат. Лица большинства васпураканок были грубоваты, но Неврат была счастливым исключением; как и у ее мужа, часть этой красоты заключалась в ее сильном характере. Она даже не захотела слушать благодарностей трибуна.

— Сущие пустяки. Несколько дней прогулки по приятной местности из Видесса в Гарсавру. Не о чем говорить. Разве ты не спас меня от намдалени, когда мы сражались с Драксом во время первой гражданской войны? Ты заколол его как раз вовремя.

— А ты помнишь, как ты отплатила мне за это?

Легионеры взвыли и засвистели. Что-то в глазах Неврат сказало Марку, что помнила она и другие вещи, но в ее больших черных глазах сверкало и озорство.

— Очень хорошо помню, — ответила она просто и прямо.

— Что ж, тогда сравняем счет, — заявил Марк. Крики и улюлюканье стали еще громче. Трибун обратился к Багратони: — Смотри внимательно, Гагик, я собираюсь поцеловать замужнюю женщину.

И обнял Неврат.

— Ты не возражаешь? — прошептала она ему в ухо.

Он кивнул.

Неврат поцеловала его на этот раз по-настоящему, более нежно, чем собиралась. Губы ее были уверенными и сладкими.

— Если ты делаешь что-то, то лучше делать это, как полагается, — заметила она.

— Возможно, мне следовало оставить тебя в Видессе, — зарычал Сенпат, но и он весело смеялся.

Легким кивком Неврат дала понять Марку, что Сенпат ничего не знает. Впрочем, не было ничего такого, что он должен был бы «знать».

Багратони подтолкнул трибуна локтем.

— Так что же такого особенного я должен был увидеть? Такие вещи я знал, когда мне было только двенадцать лет.

Шум в римском лагере привлек и других имперских солдат — видессиан, хатришей, халогаев, хаморов, нескольких намдалени. Они бросились к укрепленной насыпи, чтобы посмотреть, что же привело в такое возбуждение обычно спокойных, невозмутимых легионеров.

— Ну вот, а мы хотели, чтобы наше прибытие осталось незамеченным, — сказал Горгид.

Скавр отлично понял, что он имел в виду.

— Это уже не имеет значения, — ответил он. — Когда Гуделин и Скилицез доложат Императору обо всем, он и так узнает, кто прибыл вместе с аршаумами.

И очень скоро, подумал Марк, последует официальный вызов к Туризину.

Виридовикс нахмурился.

— Тебе-то он, по крайней мере, дал хоть какие-то обещания, — сказал он Марку. — А меня он точно изрубит на кусочки, как собаку, за то, что я мял его любовницу в постели.

Ничто не могло убедить Виридовикса в том, что Туризин был только рад избавиться от Комитты Рангаве.

Трибун, в свою очередь, размышлял над тем, много ли стоят обещания Автократора. Он знал Гавра как человека, который держит слово, но знал также, как велик будет соблазн нарушить клятву.

Ну что ж, тут уж ничего поделать нельзя. И не имеет значения, что собирается делать Туризин. У Авшара тоже имеются свои планы, и эти планы могут разрушить намерения всех остальных.

— Нам нужно узнать побольше о том, что здесь происходит, — сказал трибун Гаю Филиппу.

— Муниций и Багратони будут твоей правой и левой рукой, — ответил ветеран. — И я уже послал за Пакимером.

— Отлично.

Муниций провел их к командирской палатке, которая стояла в центре главной «улицы» лагеря. Он посторонился, пропуская Скавра вперед.

— Похоже, мне нужно снова привыкать к маленькой палатке, — заметил Муниций.

Палатка действительно была просторной. Но, если не считать постели, нескольких циновок и простого походного мешка, она была совершенно пустой. Муниций был солдатом.

Оглядевшись по сторонам, Виридовикс сказал:

— Какая разница, сколько у тебя свободного места? Ты мог спокойно жить и в бочке. Все равно у тебя нет вещей.

— Не думаю, что Ирэна будет этим довольна, — сказал Муниций. — Она снова ждет ребенка.

— Она в Гарсавре? — спросил Марк.

— Да. Все женщины там, за исключением Неврат, но она настоящий воин. Мы бросились на запад в необычайной спешке. Мы не пытались прогнать йездов, а просто прошли сквозь них. Гавр поступил точно так же. Эти ублюдки все еще роятся, как мухи, между Гарсаврой и Аморионом.

— Вот и ответ на один из моих вопросов, — сказал Гай Филипп. — Это не совсем то, что я хотел бы слышать, но именно этого я и ожидал.

Лаон Пакимер прибыл, едва они уселись на циновки. Хатриш тоже сел и кивнул Скавру и Гаю Филиппу так спокойно и непринужденно, как будто они расстались несколько часов назад.

— Ты пришел довольно быстро, — нехотя признал старший центурион. Трудно было сказать наверняка, что больше раздражало его: быстрота и эффективность действий Пакимера или его легкомысленный, ребяческий стиль командования. Командир хатришей знал, что выводит ветерана из себя, и решил подшутить над ним.

— У нас есть свои обычаи, — сказал он весело.

— Пакимер переговорил с Кононом прежде, чем римский гонец добрался до лагеря хатришей, — пояснил Горгид.

Пакимер обиженно надулся:

— Ты опять испортил мне фокус!

— Ладно, давай о серьезном, — сказал Марк.

Хатриш внезапно стал деловитым, как и остальные собравшиеся. Он сообщил Скавру подробности: легионеры и хатриши вместе пробились к Амориону из Гарсавры. Когда Туризин увидел, что их поход увенчался удачей, он последовал за ними с остальной частью армии, которая теперь базируется в Аморионе. Гавр не сумел полностью взять под свой контроль долину реки Аранд, но послал отряд к северу от порта Наколея на побережье Видесского моря.

— Это разумно, — сказал трибун. — Таким образом, мы не будем совершенно отрезаны от Империи.

После этого разговор перешел к вопросам обеспечения продовольствием, готовности солдат к походу и войне, о планах Гавра.

Секст Муниций сказал:

— Вряд ли у него вообще были какие-то планы, когда он пошел за нами. Разве что хотел убедиться, что мы не захватим Аморион. Но теперь получено донесение о том, что Авшар движется на нас через Васпуракан. Если это так, то Аморион послужит хорошей базой.

Трибун и его друзья обменялись торопливыми взглядами.

— Этот проклятый высохший труп передвигается, на мой взгляд, слишком быстро, — заметил Гай Филипп.

Никто не сомневался в том, что князь-колдун намерен сокрушить Видесс раз и навсегда. Они видели приготовления Авшара собственными глазами; трибун и старший центурион слышали похвальбу и угрозы, срывавшиеся с сухих губ колдуна.

Пакимер сказал:

— Мне кажется, в прибытии Императора сразу вслед за нами кроется куда больше смысла, чем говорил Муниций. — Хатриш замолчал и стал ждать, пока Скавр и его друзья сами найдут ответ на эти слова.

— Политика? — предположил Гай Филипп.

Командир хатришей в замешательстве почесал голову. Пусть его религия и отличалась от ортодоксального видессианского учения, но Пакимер был частью этого мира — в отличие от грека, римлян и Виридовикса.

— Иногда мне кажется, — проговорил он, — что вы родились полуслепыми. Попробуйте понять, если сможете: за последние несколько лет Аморион был заражен схизмой. Этот город выступал против жрецов Фоса и официальной столицы, за что спасибо Земарку. Вы, римляне, в большинстве своем язычники и неверующие. Имперцы же считают мой народ одним сортом еретиков, а народ Багратони — другим. Туризин не мог доверить никому из нас установить здесь власть; иначе зачем же он привез с собой Бальзамона? Разве не для того, чтобы вернуть схизматиков в лоно ортодоксальной веры?

— Бальзамон здесь? — Марк насторожился. — Я ничего не слышал об этом.

— Да, это так. Старый лысый человек проповедовал направо и налево — очень здорово проповедовал, надо признать. Я сам слушал его раз или два. Очень живой человек. По правде говоря, еще бы несколько таких жрецов, как он, и я сам обратился бы в веру имперцев. Он заставляет тебя поверить в Добро.

— Я тоже слушал его, — подхватил Багратони. — Он куда лучше, чем Земарк, — да, в тысячу раз! Но переменить веру? Нет, никогда. Слишком много страданий претерпели «принцы» от Видесса, чтобы теперь принять веру Империи.

После этого совещание быстро закончилось. Марк подумал, что даже истовый религиозный Скилицез не осмелился бы в эту минуту спорить с накхараром о религии. Что касается самого Марка, то он вообще не следовал вере Фоса. И куда больше понимал светского владыку Видесса, чем всех его жрецов и патриархов вместе взятых.

* * *

На следующее утро двое стражников-халогаев уже поджидали Скавра у главных ворот римского лагеря. Кое-чему халогаи от легионеров уже научились, подумал Марк. Из четырех ворот лагеря главные были самыми близкими к палатке командира.

На самом деле Скавр пытался отвлечься от гнетущей тревоги, думая о таких обыденных вещах. Халогаи вызвали только его, а не Гая Филиппа, Горгида или Виридовикса. Марк не был уверен, что это хороший знак.

Наемники-северяне обливались потом под знойным видессианским солнцем. Это были высокие белокурые люди, такие же рослые, как трибун, но более широкие в плечах. У одного из них волосы свободно падали на плечи, другой заплел их в толстую косу, которая спускалась ему на спину. У обоих висели в ножнах мечи, хотя основным оружием гвардейцев-халогаев были тяжелые боевые топоры на длинных рукоятях.

Они кивнули Марку, узнав его. Халогаи с косой сказал:

— Нам приказано отвести тебя к Автократору.

Халогай говорил с сильным жестким акцентом, но трибун понял его. Он пошел между двух стражников, которые подняли свои топоры на плечи и двинулись к императорскому шатру.

Гавр не стремился к роскоши и в походе жил очень просто и скромно. Голубой флаг с золотым солнечным шаром в расходящихся лучах развевался перед его палаткой. Это был единственный знак, свидетельствовавший о его высоком положении. У многих офицеров были шатры куда богаче.

Еще двое солдат-халогаев ходили взад-вперед перед входом. Они напряженно замерли, когда перед ними появились Марк и его сопровождающие. Один из северян сказал:

— Это командир римлян.

Часовые отошли в сторону, пропуская их внутрь.

Склоняя голову под пологом и входя, Скавр делал все возможное, чтобы удивление никак не отразилось на его лице. Почему халогаи назвали его «командиром римлян»? Ведь Туризин отобрал у него звание! Неужели он снова вернул ему легион?

Но у Марка было не слишком много времени для замешательства; он слышал, как Гавр нетерпеливо говорит:

— Давайте покончим с этим поскорее. У меня есть и другие дела.

Какой-то офицер отсалютовал Императору и повернулся спиной к Скавру. При звуке его голоса трибун сжался, как пружина. Провк Марзофл! Когда тот повернулся, чтобы выйти из шатра, он налетел на Марка и вдруг замер, как громом пораженный. Недоумение и злоба исказили его лицо.

— Ты?! — вскрикнул он, хватаясь за меч.

Рука Марка молниеносно метнулась к оружию. Один из халогаев бросился между Марзофлом и Скавром, другой железной хваткой стиснул руку римлянина.

— Оставь оружие в ножнах, — приказал он, и трибуну оставалось только повиноваться.

Туризин не двинулся с места. Он сидел за столом, заваленным свитками.

— Выполняй приказ, Провк, — промолвил он. — Могу заверить тебя, что поступлю с ним так, как он заслуживает.

Тон и слова Императора не слишком понравились Скавру. Но и Марзофла они не чересчур обрадовали.

— Слушаюсь, — ответил кавалерист, едва не задохнувшись от бессильной злобы. Он надменно тряхнул волосами и вышел из палатки, процедив на прощание сквозь зубы: — Между нами еще не все закончено, ты, осел в львиной шкуре.

Единственное, что не позволило римлянину броситься на Марзофла, была железная рука стражника. Гнев Марка удивил даже его самого. Он не сердился на кавалериста за то, что вытерпел сам: сделано и позабыто. Но Марзофл был в ответе за все, что случилось в эти несколько месяцев с Алипией. А этого трибун никак не мог ни забыть, ни простить. Принцесса и так уже выстрадала слишком много.

— Убирайтесь отсюда, Бьоргольф, Харэк, — сказал Туризин стражникам-халогаям, стоявшим справа и слева от трибуна. — Эвинд и Скаллагрим останутся снаружи и проследят за тем, чтобы этот человек не попытался умертвить меня. Впрочем, он ведь этого не сделает — я нужен ему живым. Не так ли, чужеземец?

Туризин цинично посмотрел на Марка. Трибун промолчал. Халогаи отдали честь и вышли — у них не было ни малейшего желания спорить со своим повелителем.

Трибун повернулся к слуге, который чистил его красные сапоги, и бросил ему серебряную монету.

— Довольно, Гликий. Иди потрать ее на что-нибудь.

Рассыпавшись в благодарностях, видессианин последовал за наемниками-халогаями. Когда он ушел. Император с удовольствием хмыкнул:

— Теперь здесь не осталось никого, кто упал бы в обморок, увидев, что ты все еще отказываешься от проскинезы.

Марк по-прежнему стоял молча. Ему уже приходилось видеть Туризина в таком игривом настроении. Это беспокоило Марка, он не мог читать мысли Императора.

Гавр поднял бровь:

— Если ты не собираешься ложиться на брюхо, то, по крайней мере, садись в кресло.

Трибун повиновался.

Скрестив пальцы, Туризин внимательно рассматривал его целую минуту, прежде чем заговорить снова:

— Что же мне делать с тобой, римлянин? Ты, как фальшивый медяк, всегда появляешься, когда тебя не ждут.

Марку внезапно стало не по себе от этого неопределенного начала — Гавр обычно держался куда прямее и откровеннее. Наконец трибун сказал:

— Мне кажется, возможны только два варианта. Или ты сдержишь слово, или казнишь меня.

Император тонко улыбнулся:

— Пытаешься меня уговорить? Несколько раз мне и впрямь страшно хотелось видеть твою голову на пике у Вехового Камня. Но не я буду решать сейчас твою участь.

— Не ты. Авшар. — Это не было вопросом.

— Да. — Мысль о войне снова заставила Туризина посерьезнеть. — Вот, смотри сам.

Скавр придвинул свой стул поближе. Гавр повернул карту западных территорий так, чтобы она оказалась справа от римлянина, и показал реку Рамн на восточном рубеже Васпуракана.

— Сигнальные костры донесли, что армия йездов перешла Рамн чуть севернее города Соли. Это было вчера.

Трибун мысленно прикинул расстояние. Князь-колдун передвигался быстрее, чем Марк считал возможным.

— Значит, через неделю. Возможно, плюс-минус один-два дня, не больше. На их пути лежит каменистая пересеченная местность. Или ты собираешься встретить их где-то на полпути, по дороге сюда?

— Нет. На этот раз я решил стоять в обороне.

Туризин раздраженно покривил губы; его первым порывом всегда была атака.

— После Марагхи, — продолжал Император, — после бесконечных гражданских войн, это — последняя армия, которую я сумел наскрести. Если я потеряю ее, то у Видесса не останется ничего. И это еще одна причина заботиться о твоем здоровье, засранец. Я не могу позволить себе роскошь подбить твоих головорезов на мятеж.

Марк принял командование легионом так же непринужденно и незаметно, как Туризин — обмолвился об этом в разговоре.

— Сколько солдат в армии Авшара? — спросил он.

— Я надеялся узнать об этом от тебя. Его армия больше моей, я полагаю, но ты хорошо знаешь, чего стоят донесения, переданные на такие большие расстояния. Да и йезды идут в поход со всеми своими запасными лошадьми, что заставляет людей думать, будто их в несколько раз больше. Но ведь ты только что был в Машизе… Ад Скотоса, Скавр, если верить Гуделину, ты был рядом с Вулгхашем, когда Авшар выдернул трон прямо из-под его задницы. Это была первая весть о его низвержении. О том, что происходит в Иезде, ты должен знать больше всех.

— Я могу кое-что рассказать тебе об Авшаре, если хочешь.

Туризин нетерпеливо тряхнул головой:

— Я уже и так знаю больше, чем мне хотелось бы. Не имеет значения, кто сидит на троне Иезда — Авшар или Вулгхаш. Важно другое: вот уже много лет именно Авшар дергает все ниточки.

— Я встречался с Вулгхашем и не стал бы с такой уверенностью говорить, что не имеет значения, кто именно занимает престол владык Иезда, — отозвался трибун. — А сейчас я скажу тебе то, чего не мог сообщить тебе Гуделин: Вулгхаш жив, хотя Авшар считает его мертвым.

Скавр рассказал Туризину о том, как каган и римляне встретились в тоннелях под дворцом владык Машиза.

— Любопытная история, но что в ней толку? — сказал Гавр. — Живой или мертвый, Вулгхаш — беглец и изгнанник. Он больше не игрок. Я не стану тосковать по нему, даже если он вполовину такой хитроумный, как ты утверждаешь.

Марк пожал плечами:

— Что ж, я рассказал тебе все, что знал. Если хочешь узнать о йездах что-нибудь еще, поговори с Аригом. Он сражался с ними все лето и наблюдал за их приготовлениями, когда они укрепляли Машиз.

— Я поговорю с ним. Хорошо, что ты привел сюда аршаумов. — Император запнулся и взглянул на Скавра с неохотным уважением. — Чтоб тебе сгнить, шлюхино отродье! Ты оказался слишком полезным, чтобы укорачивать тебя на одну голову. Если мы уцелеем, то, возможно, в конце концов, я доведем до завершения нашу с тобой сделку.

— Как поживает алипия? — спросил Марк тихо.

Губы Туризина сжались.

— Ты не пытаешься облегчить мне задачу, а?

— Лучше сразу узнать все самое плохое. Что толку в том, что сегодня ты случайно оказался в хорошем настроении, если завтра оно опять испортится?

— Иногда я все же думаю, что Маврикию стоило бы пресечь твою наглость с самого начала. Это избавило бы нас от многих неприятностей. — Император забарабанил пальцами по столу. Наконец он сказал: — Да, с ней все в порядке. Вокруг нее вилось полтора десятка молодых дворян (очень богатых и энергичных), которые осыпали ее комплиментами на моей свадьбе. Правда, она их не слушала.

Последняя фраза Гавра заставила Марка глупо раскрыть рот.

— На твоей… что?

— Свадьбе, — повторил Туризин. — Давно пора было мне взять законную супругу. Твои любовные шашни напомнили мне, насколько необходим наследник. А он у меня будет — четыре дня назад я узнал, что императрица в тягости.

— Прими мои поздравления, — сказал Марк от души. Если у Туризина родится наследник, он станет куда менее упрям в вопросе замужества принцессы. Трибун немного поколебался, прежде чем спросить: — И кто твоя супруга?

— Ну да, конечно, откуда тебе это знать! Ее зовут Алания Ворцеза. Ага, вижу, ты уже слыхал о ее семье. Да, это чиновники. Такой брак поможет мне приманить этих жуликов в мой лагерь. Она — тихое, кроткое создание. Еще одна причина выбрать ее после нескольких лет с этой визжащей змеюкой… О, милая Комитта! Да смилуется Фос над монастырем, куда я ее отправил. — Император криво улыбнулся. — А ты все еще немногословен, а? Ты гораздо больше услышал от меня, чем разболтал.

Трибун начал было протестовать, но Император только отмахнулся:

— Убирайся, ты. И если увидишь у палатки одного из моих эпархов, скажи, что он может войти.

Щурясь на яркое солнце после полумрака палатки, Скавр действительно встретил бюрократа, стоявшего у входа и нервно переминавшегося с ноги на ногу. Трибун придержал полог, приглашая чиновника войти. Эпарх с крайней неохотой подчинился. Марк успел еще услышать рев Туризина:

— Ты, ленивый, глупый осел! Куда ты подевал пятьдесят телег с пшеницей? Кто врал мне, что они будут здесь еще позавчера?!

— Я вижу, Туризин все такой же вспыльчивый и несдержанный, — шепнул трибун одному из халогаев. Стражник в ужасе возвел глаза к небу.

Когда Марк вернулся в римский лагерь, до него донесся страшный шум. У входа в палатку он сразу заметил Виридовикса; кельт был на голову выше всех остальных.

— Из-за чего этот тарарам? — осведомился Марк.

Солдаты расступились, пропуская его вперед. Виридовикс уже вбил в землю два кола и заострил их. На каждый он водрузил по окровавленной человеческой голове. На лице одной застыло выражение ярости и вызова, другая же была изуродована до неузнаваемости — меч срезал почти всю правую сторону лица.

— Трофеи? — сухо спросил Скавр.

Виридовикс взглянул на него:

— Привет, мой дорогой римлянин. Да, пожалуй что трофеи. Бросились на меня, несчастные олухи, так сказать, даже не поздоровавшись. Прошу прощения за беспорядок и все такое прочее, но у меня нет двери, к которой я мог бы их прибить.

— Или даже Вехового Камня, — сказал трибун, вспомнив свой разговор с Туризином. Он снова взглянул на головы. Обе были смуглые, с длинными косматыми бородами, сейчас пропитанными кровью. — Иезды.

— Да, думаю, ты прав, хотя я не спрашивал их об этом.

— Как же они проникли в наш лагерь? — спросил Марк.

Шум привлек внимание Гая Филиппа.

— Ты, ты, ты и ты! — закричал старший центурион, тыча пальцем в четырех легионеров. — Каждый из вас — к воротам, смените часовых с постов и пришлите их сюда, чтобы я мог поговорить с ними. Как только мы с ними покончим, они вернутся на свои посты.

Старший центурион только вчера появился в легионе, но власть его была непререкаема, как и прежде. Легионеры отсалютовали и бросились выполнять приказ. Римлянин, который пропустил в лагерь убийц-йездов, в ужасе уставился на «работу» Виридовикса.

— Я… я не думал, что это враги, — запинаясь, пробормотал он. — Они спросили по имени тебя или кельта. В лагере все знали, что Император вызвал тебя к себе, поэтому я сказал им, где можно найти Виридовикса. Я думал, это ваши друзья, которых вы повстречали во время похода.

— Это не твоя вина, Вестилиан, — вздохнул Скавр. Ему не нужно было допрашивать солдата, чтобы узнать, каким образом йезды отыскали его и Виридовикса за тысячи километров. Он снова остро пожалел о том, что не сумел уговорить Вулгхаша наложить чары на меч кельта. Тогда Авшару было бы куда труднее найти его.

— Ничего, все и так получилось неплохо, — заявил Виридовикс, вытирая меч пучком травы. — Вот торчат головы двух ослов, принявших сторону этого гада, а это значит, на двух врагов стало меньше. Думаю, теперь он уже не рискнет посылать таких дураков, раз уж он сам так близко.

— Ближе, чем мы думали. — Марк вспомнил о том, что сказал ему Туризин.

— Ну что ж, хорошо: В таком случае, так или иначе, скоро уже все будет кончено. — С лёгким металлическим шорохом Виридовикс вложил меч в ножны.

* * *

Едва занялся рассвет, как легионер-васпураканин просунул голову в палатку трибуна и разбудил его.

— Тебя ждет посыльный у ворот, — сказал он, мешая видессианские и латинские слова. — После вчерашнего я не хочу пускать его в лагерь.

— Правильно поступаешь, — пробормотал Скавр и потянулся за туникой и штанами. — По крайней мере, Гавр дал мне поспать целую одну ночь. — Он натянул через голову тунику и плеснул в лицо холодной воды. — От кого посыльный на этот раз?

— Он сказал, что его отправил императорский… как там это правильно? В общем, ихний главный жрец. — Васпураканин сплюнул; он не питал большой любви к священнослужителям Видесса. — Если ты спросишь моего мнения, то я скажу: по мне, так пусть ждет хоть до скончания века.

Марк выбежал из палатки. Вызов от Бальзамона был почти так же важен, как вызов от самого Императора.

Скавр уже узнал жреца в голубом плаще, который поджидал его у ворот; встреча была отнюдь не из приятных.

— Что тебе нужно от меня, Саборий? — рявкнул трибун.

Помощник Бальзамона, несмотря на свой жреческий облик и бритую голову, держался как подобает солдату, которым когда-то был.

— Я должен проводить тебя к моему повелителю, — ответил он четко и посмотрел прямо в лицо Скавру. — Ты можешь держать на меня какое угодно зло, твое дело. Моя первая забота — о Его Императорском Величестве.

Марк уже остыл. Забавно, но у них с Саборием было практически одинаковое представление о долге.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда они вошли в Аморион. Городу изрядно досталось с той поры, как трибун видел его в последний раз. Многие дома были покрыты шрамами недавнего мятежа. Уличные бои и стычки оставили разбитые стекла. Трудно было сказать наверняка, были ли то следы бунта, начатого Скавром, или же последствия попыток уцелевших фанатиков Земарка отбросить железную лавину легионеров и хатришей. Многие здания были попросту брошены жителями; сорная трава росла у основания стен. Двери и ворота многих домов были разбиты или распахнуты настежь.

— Владельцы давно уже удрали, — сказал Саборий, перехватив взгляд Марка. — Некоторые бежали при атаке твоих солдат, другие — в страхе перед йездами или перед карой Императора.

Но кое-какие дома все еще были заселены, и там ютилось по нескольку семей. Вновь прибывшие теснились на рыночной площади, застроенной палатками и самодельными убежищами из досок и всякого хлама.

— Беженцы, спасшиеся от йездов, — пояснил Саборий.

— Их будет еще больше, когда вблизи города появится Авшар, — предсказал Марк.

— Знаю. Нам уже сейчас нелегко кормить их. Разумеется, часть беженцев снова покинет город, и баланс, таким образом, почти восстановится. — Саборий говорил с уверенностью человека, видавшего подобные вещи уже не раз.

Бальзамон жил в доме, принадлежавшем некогда Земарку, неподалеку от главного храма Амориона. Как и большинство провинциальных святынь, он был небольшой копией Собора Фоса в Видессе. Марк и Саборий прошли в тени его купола и наконец оказались у маленькой резиденции, спрятавшейся позади храма. Трибун увидел старые незатертые пятна крови на штукатурке стен.

Бальзамон сам открыл дверь.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать! — Он радушно улыбнулся Скавру. — Нежданный друг лучше жданных двух.

На лице Патриарха показалось лукавое выражение, хорошо знакомое трибуну: Бальзамон как бы приглашал разделить с ним какую-то маленькую шалость, эдакий «секретик».

Но это, пожалуй, было единственным, что осталось от того энергичного и умного прелата, которого Марк знавал в столице. Уже тогда трибун думал, что здоровье Бальзамона пошатнулось; теперь же стало слишком очевидно, что Патриарх сдает. Он очень похудел; его любимый старый плащ болтался на нем, как на вешалке. Кожа нездорово обвисла, щеки покрылись морщинами. Патриарху пришлось опереться об дверь, чтобы удержаться на ногах, когда накатил внезапный приступ слабости.

Но несмотря на старость и болезнь, Бальзамон оставался все таким же внимательным.

Марк не сумел скрыть горечи и тревоги. Заметив это, Бальзамон засмеялся:

— Я еще не умер, друг мой. Не бойся, я протяну ровно столько, сколько потребуется. Ну что, пойдем? Входи! Нам есть, о чем поговорить.

Марк не подозревал, о чем же им разговаривать, тем более — долго… Тем не менее он сделал шаг вперед, затем остановился и обернулся. Как и прежде, Саборий встретил испытующий взгляд трибуна не мигая.

— Император знает, что ты здесь, — сказал он твердо. — Я не буду подслушивать в замочную скважину.

Скавру пришлось удовольствоваться этим.

Бальзамон посторонился, пропуская его в комнату. Патриарх со вздохом облегчения опустился на один из трех стульев с прямой спинкой. Кроме этих стульев и маленького столика, в небольшой комнатушке не было никакой мебели. Аскетическая простота составляла основу всего учения Земарка.

Марк гневно спросил:

— По какому праву Туризин вытащил тебя из Видесса? Ты же болен!

— По самому большому праву — по праву Автократора Видессиан, наместника Фоса на земле, — ответил Патриарх. Он поразил Скавра серьезностью, с которой произнес эти слова. Для видессиан императорская власть была священной. — Если уж говорить все, как есть, то он приказал мне явиться сюда, дабы покончить со схизмой Земарка. Я сделал это с огромным удовольствием. Ты сам видел, какую страшную ненависть он насаждал.

— Да, — признал трибун. — Но почему именно ты? Разве это обычное дело — посылать Патриарха из столицы проповедовать в провинциальном городе?

— Последний Патриарх, покинувший Видесс, насколько мне известно, был Пофос, и случилось это триста пятьдесят лет назад. Его отправили в Имброс с корнем вырвать вспышку ереси «весовщиков». — Усталые глаза Бальзамона засветились легкой улыбкой. — Я думаю, что сумел преизряднейше спровоцировать Императора, коль скоро он поступил со мной так же, как некогда поступили с Пофосом. — Зная, что именно вызвало гнев Туризина, Марк в замешательстве опустил голову. Бальзамон громко засмеялся. — Да спасет меня Фос, я смутил человека, сделанного из камня! Кстати, ты, человек из камня! У меня есть для тебя одно послание. Правда, немного запоздалое, но все же, думается, оно представляет для тебя некоторый интерес.

— Слушаю, — сказал Скавр. Он догадывался, от кого услышит весточку, но после хитрых намеков и шуток Бальзамона не хотел доставлять Патриарху удовольствие, показав свою тревогу.

Его напускная невозмутимость, казалось, забавляла прелата не меньше, чем ожидаемое возбуждение. Хитрым, уклончивым тоном, столь характерным для видессианина, Бальзамон сказал:

— Я, кажется, что-то говорил о камнях? Ну что ж, имеется некий человек, и он не прочь довести до твоего слуха, что некоторые камни — зеленого цвета, — вероятно, знакомые тебе, постоянно надеваются на шею упомянутого человека. И сия персона намеревается носить их до вашей следующей встречи, когда бы сия встреча ни произошла.

Пусть Саборий поломает себе над этим голову, подумал Марк. Он полагал, что помощник Бальзамона и без того знал, чем занимается его формальный «повелитель», независимо от того, подслушивал ли бывший солдат в замочную скважину. Алипия носит подарок Марка — изумрудное ожерелье. Мысль об этом ласково согрела сердце трибуна. Бальзамон понял, что сообщение дошло по адресу. Марк просто сказал:

— Спасибо. Надеюсь, что смогу ответить на это послание сам.

— Человек, который доверил его мне, тоже надеется на это. — Патриарх выдержал паузу, как бы не вполне уверенный в том, что хочет переменить тему беседы. Затем он сказал: — Тебе пришлось проделать путь куда дальше, чем до Амориона.

— Я вовсе не собирался уходить так далеко, — отозвался Скавр. — Мне это путешествие было совершенно не нужно!

Одна только мысль о том, что его понесло на запад, в Машиз, вместе с караваном Тамаспа — и именно в тот момент, когда легионеры рвались к Амориону спасать его, — одна эта мысль выводила его из себя.

— Не нужно, говоришь? Я не был бы столь в этом уверен, — заметил Бальзамон. — В молодости я искал мирской мудрости и обучался в Академии; в зрелые лета начал служить Фосу в жреческом облачении. И за все эти годы я усвоил одну истину: паутина жизни и свершений всегда больше, чем кажется мухе, которая бьется в своем маленьком углу.

— Не слишком отрадная картина.

— Разве? — невозмутимо переспросил Патриарх. И снова помедлил, прежде чем продолжать. — Я так понимаю, ты… м-м… лично имел дело с… м-м… повелителями Иезда.

— Да.

Марк не удивился тому, что у Бальзамона имелись свои источники информации. Зная видессиан, он был бы поражен не окажись их у прелата.

Скавр рассказал о своей встрече с Вулгхашем. Бальзамон выслушал вежливо, но без особого интереса. Однако как только трибун заговорил об Авшаре, весь облик Патриарха преобразился. Его глаза впились в римлянина. И Марк, и прелат позабыли о своей игре в невозмутимость. Бальзамон засыпал трибуна вопросами, точно тот был студентом на экзамене в Видессианской Академии.

Когда трибун в разговоре обмолвился о «развалинах Скопензаны», Бальзамон разом осел, точно под тяжким грузом. Внезапно Марк увидел, каким старым, больным и усталым он был. Патриарх сидел в молчании, не двигаясь, так долго, что Скавр подумал было, что старик грезит с открытыми глазами. Наконец тот произнес:

— Теперь многое становится ясным.

— Только не для меня, — заметил трибун.

— Нет? — Бальзамон приподнял свою густую бровь. — Много столетий назад Авшар был одним из нас. Иначе почему он так ненавидит Видесс и с таким жестоким издевательством каждое наше творение заменяет своим?

Марк медленно кивнул. И многочисленные познания Авшара, и старинный архаический видессианский язык, на котором князь-колдун разговаривал в Империи, — все это свидетельствовало о том, что имперские обычаи и речь были его родными. А вспомнив храм Скотоса в Машизе и красные плащи жрецов темного бога, Марк понял, что имел в виду Патриарх. Пародия, издевательское искажение прообраза…

— Но как ты догадался об этом, услышав название «Скопензана»? — спросил Марк. — Что это такое? Я слышал о ней только один раз — из уст Авшара.

— В наши дни это слово ничего не говорит большинству людей, — отозвался Бальзамон. — Все, что осталось от Скопензаны, — это руины, овраги и, в летнее время, палатки кочевников. Она расположена в местности, ныне принадлежащей Татагушу. Но когда Авшару было всего тридцать лет, эта территория именовалась «провинцией Братзиста», и Скопензана была третьим по величине и значению городом Империи, а может быть, и вторым. «Из золотистого песчаника стены ее, и с пением несет свои воды Алгос в серое море…» Так, во всяком случае, писал о Скопензане поэт.

— А Авшар?..

— … был прелатом Скопензаны. Неужели это тебя так удивляет? Не удивляйся. Он и в самом деле князь, дальний родственник Автократора. Это было в те великие годы, когда Видесс простирался от макуранских границ до холодных вод Халогайского залива. Авшар происходил из знатной семьи, он был необычайно талантлив — предрекали, что когда-нибудь он станет Патриархом Видесса, воистину великим Патриархом.

— Руины, Татагуш… — Марк внезапно связал воедино разорванные нити. — Так это случилось в те годы, когда хаморы вторглись в Империю, не так ли?

— Да. — По взгляду Бальзамона можно было предлоложить, каков ход его мыслей: не исключено, что у этого незадачливого студента имеются неплохие задатки и из него еще выйдет толк, если, конечно, он постарается. — Гражданская война ослабила границы, и кочевники хлынули в бреши, как муравьи. За каких-нибудь девять лет они разрушили плоды терпеливого трехвекового труда, уничтожили целую цивилизацию. Как и многие другие города, Скопензана пала. В какой-то степени Авшару повезло. Он уцелел. Он добрался до реки Алгос и пошел вниз по течению, до самого моря. В конце концов он возвратился в столицу. Но ужас увиденного и пережитого во время войны искалечил его дух, исказил мысли, направил по иному пути.

Трибун вспомнил слова Авшара, произнесенные в тот страшный день в тронном зале Машиза.

— И тогда он отвернулся от Фоса и обратился к Скотосу, не так ли?

«Оценка» экзаменуемого стала еще выше, судя по довольному взгляду Патриарха.

— Именно, — подтвердил Бальзамон. — Он решил, что у Добра больше нет никакой силы в мире, где существует такое страшное зло, и что темный бог является единственным, истинным повелителем нашего мира. Когда Авшар добрался до столицы, он уже знал, что его прямой обязанностью будет обращение в свою черную веру всей священнической иерархии.

Даже в своем последовательном фанатизме Авшар был истинным видессианином, подумал Скавр. Но сказал трибун следующее:

— Чрезвычайно глупые и очень опасные воззрения! Если твой дом сгорел, неужели после этого нужно прожить остаток своих дней в кустах? Куда разумнее восстановить все, что можно, и продолжать нормальную жизнь.

— Так говоришь ты, так утверждаю и я. Но культ Скотоса — это как отравленное вино, сладкое, пока не увидишь дно. Видишь ли, если не существует Добра, то не существует и сознания вины. Почему бы не убить мужчину, не изнасиловать женщину, не ограбить дом?

Безнаказанность и вседозволенность — это и вправду крепкое вино. В своем роде это напомнило Марку вакхические оргии в Риме, запрещенные Сенатом за столетие до его рождения. Но даже в самых своих диких проявлениях вакхические ритуалы были временным освобождением от реального мира с его жесткими законами. Авшар же собирался сделать беззаконие основой вселенной.

— Неужели люди не осознали этого? — спросил трибун, закончив рассказ об оргиях. — Ведь если не будет законов, традиций и обычаев, каждый человек попадет в зависимость от милости самого сильного и самого жестокого.

— Именно так объявил Синод, который осудил Авшара, — кивнул Бальзамон. — Я читал заключения Синода. Это были самые страшные слова, какие мне когда-либо приходилось читать. Даже предавшись злому богу, Авшар оставался ослепительным и жутким, как молния. Его доводы и аргументы до сих пор живы — на пергаменте. В них звучит страшная убежденность, от которой и сегодня стынет кровь в жилах. И если, — задумчиво проговорил Патриарх, — в поклонении злу и темноте он нашел возможность победить даже само Время, если он сумел дожить до сегодняшних дней, если он и сейчас пытается повергнуть Империю на колени — страну, которая сперва оценила его способности и знания, а потом осудила его…

— Не повергнуть на колени, а победить, завоевать и править ею, как ему захочется, — перебил Скавр.

— Это еще хуже. Но теперь многое из того, что случилось за долгие столетия, прояснилось и стало куда более осмысленным. Например, странное, варварское, почти звериное поведение халогаев, которые пересекли Астрис во время правления Анфимия Третьего пятьсот лет назад. В немалой степени их удачный поход объясняется дряхлостью Анфимия, однако затем, тремя годами позднее, на престол сел Крисп…

— Боюсь, все эти имена мне неизвестны, — сказал Марк. Это признание опечалило его. Даже после стольких лет жизни в Видессе он все еще был так невежествен во многом, что касалось Империи и ее древней истории!

Марк хотел добавить что-то еще, но Бальзамон больше не замечал его. Глаза Патриарха затуманились. Казалось, старик вперился взором куда-то вдаль и не может отвести взгляда.

Скавр однажды уже видел это выражение на лице Патриарха, и волосы на голове трибуна встали дыбом, а по коже побежали мурашки. Страшные пророческие видения были для Бальзамона ловушкой. Наконец Патриарх очнулся от своего жуткого сна.

— Все то же, то же, — проговорил он с мукой в глухом голосе. — Все то же самое. Все повторяется.

Он произнес эти слова несколько раз, прежде чем окончательно пришел в себя. Марк не посмел спросить Патриарха, что именно тот увидел. Трибун ушел так тихо и незаметно, как только мог.

День выдался теплый, но на протяжении всего пути в лагерь легионеров Марка пробирала ледяная дрожь. Он слишком хорошо помнил, что сказала Алипия о видениях Патриарха: на Бальзамоне лежало проклятие видеть только гибель. Теперь же, когда расстояние между Авшаром и Видессом таяло с каждым днем, трибуну становилось страшно при одной только мысли о том, что он знает, из какой бездны явился колдун.

Глава двенадцатая

Донесение разведчиков Туризина оказалось точным. Судя по количеству огней походных костров, мерцающих на краю степи, армия йездов значительно превышала ту, что стояла у них на пути. Порывы западного ветра доносили до трибуна бесконечное скандирование: «Авшар! Авшар! Авшар!» Глухие удары барабанов сопровождали эти крики, и от рокота у любого, кто сражался при Марагхе, мурашки бежали по спине. Трудно было забыть о той кошмарной ночи, когда йезды окружили видессианский лагерь.

Однако Гай Филипп только презрительно фыркал:

— Пускай себе стучат. Они могут не спать и драть глотку всю ночь, если им так нравится. Лично я собираюсь хорошенько выспаться.

Скавр кивнул:

— Гавр не очень любит стоять в обороне, но при необходимости он знает, как это делать.

Император двигался от Амориона на северо-запад, покуда нашел нужное ему поле битвы — степь, резко обрывающуюся оврагом. Здесь высилась одинокая скала с острыми камнями. Видессиане разбили наверху укрепленный лагерь. Несколько отрядов и две легкие катапульты прикрывали более незначительные подходы к вершине.

Авшар даже и не пытался атаковать их. Он бросил свою армию прямо на основную часть имперского войска. В отличие от Туризина, князь-колдун рвался в бой.

Разведчики уже обменивались ударами сабель и стрелами на «ничейной земле», и дикое ржание раненой лошади прорезало вопли йездов.

— Значит, завтра, — рассеянно говорил Гай Филипп, примеряя легионерский шлем, который он одолжил у солдата. Удовлетворившись результатом примерки, старший центурион повернулся спиной к костру и уставился в темноту, пытаясь прикинуть, кто же победил в ночной стычке. Но в такой темени почти невозможно было это узнать.

Спустя некоторое время на лице Гая Филиппа проступило выражение замешательства.

— Насколько я понимаю, — сказал он, — Гавр делает все, как полагается. Почему же мне это так не нравится?

— Потому что мы сидим на месте, — тут же отозвался Виридовикс. Горячий нрав кельта заставлял его жаждать действий еще больше, чем Туризина.

— Это не имело бы значения, будь армия уверена в себе, — возразил Горгид. — Однако наша армия… — Он не закончил фразы и выразительно замолчал.

Марк знал, что имел в виду грек. Некоторые отряды армии Туризина — пестрой, собранной с миру по нитке — были вполне крепки и боеспособны. Легионеры всегда сражались с йездами до последнего, как и хатриши, действовавшие с римлянами бок о бок, начиная с Марагхи. Гвардейцы-халогаи, постоянно сопровождавшие Императора, вообще не страшились никого на свете. Что касается аршаумов, то йезды для них были всего лишь еще одним хаморским племенем. Конники Арига составляли большую часть кавалерийского прикрытия Туризина.

Однако видессиане — основа и ядро боевых сил Гавра — были далеко не так едины. Несколько подразделений были укомплектованы ветеранами, такими же опытными профессионалами, как и наемники. Однако для других — гарнизонных солдат из маленьких городков, вроде Серреса, для бойцов местной самообороны — эта битва была первой в их жизни. И никто не мог предвидеть, насколько хорошо будут сражаться неопытные новобранцы.

Кроме того, каждый знал, хотя и не говорил об этом вслух, что Авшар со своим дьявольским колдовством сам по себе стоит целой армии. И эта страшная невысказанная мысль шевелилась в каждой голове, в равной степени устрашая и новичков, и ветеранов.

— Завтра, — пробормотал Скавр и подумал: было то молитвой или проклятием.

* * *

Солдат успели накормить прежде, чем они заняли свои места в строю. Выбрав место для боя, Император одновременно с тем заранее рассчитал и порядок расположения частей. Он сам и гвардейцы-халогаи заняли центральную позицию. Северяне выступили вперед, и их могучие боевые топоры заиграли кроваво-золотым светом в лучах восходящего солнца.

На левом фланге, манипула за манипулой, как на параде, выстроились легионеры. Перед каждой манипулой находился присвоенный ей значок-сигна — две сжатые руки, поднятые венком. Позолоченные значки ярко сверкали в утреннем свете. Острия легионерских копий казались двигающимся лесом, когда римляне шагали к своей позиции на поле.

То и дело в строю легионеров можно было заметить солдат, вооруженных вместо традиционных римских копий и коротких мечей-гладиев иным, более привычным для этих боицов оружием. Виридовикс, разумеется, не расставаться со своим галльским мечом. Зеприн Красный с боевым топором на плече мог бы сейчас находиться среди своих соотечественников в гвардии Императора. Но халогай все еще не считал себя достойным служить в их рядах и потому оставался рядовым легионером.

На левом крыле рядом с императорскими гвардейцами стояла сотня намдаленских латников — Туризин решился довериться им, несмотря на все раздоры между Княжеством и Видессом. На головах намдалени сверкали конические шлемы с металлическими накладками, закрывающими переносицу. Их кольчуги доходили до колен; в руках намдалени держали длинные тяжелые копья, мечи, предназначенные для нанесения рубящего удара, прямоугольные щиты, раскрашенные во всевозможные цвета. Сильные, крупные лошади намдалени были также защищены конским доспехом из плотной кожи и металла.

Ракио, вооруженный с головы до ног, в доспехах, вышел из рядов римлян и подъехал к отряду намдалени, желая присоединиться к ним.

— Не бойся за меня, — сказал он Горгиду. — Будет лучше, если я стану сражаться рядом с солдатами, которые воюют так же, как я.

Он склонился в седле и на прощанье обнял Горгида, Легионеры заулюлюкали. Ракио выпрямился.

— Все вы просто ревнуете, — заявил он, вызвав новую волну воплей и свистков. Однако ирмидо ничуть не разозлился; он привык к обычаям своего народа и не собирался от них отступать. Махнув рукой, он поскакал вперед.

Горгид мог только позавидовать простодушию своего друга. Снова оказавшись среди легионеров, грек почувствовал, что опять возвращается к старой привычке тщательно скрывать свою личную жизнь. Но, оглядевшись по сторонам, он обнаружил, что римляне ухмыляются вполне беззлобно. Возможно, доброта и доверчивость Ракио подействовали на них таким благотворным образом.

— Эй, кто-нибудь, дайте мне точильный камень, — сказал Горгид, желая в последний раз перед боем привести в порядок свой гладий.

Два или три легионера протянули ему свои бруски; один из них усмехнулся:

— Тот парнишка на лошади находит твое лезвие и без того достаточно острым.

Горгид вздрогнул, как от удара. Однако замечание легионера было обыкновенной солдатской шуткой; в нем не было той злобной издевки, с которой несколько лет назад столкнулся Квинт Глабрио. Горгид ответил непристойным жестом. Солдат громко засмеялся.

Лаон Пакимер поднял коня на дыбы, развернулся и повел своих хатришей, чтобы прикрыть фланги легионеров. Марк поднял шлем и махнул, отвечая на приветствие Пакимера.

— Да, неплохие солдаты, хотя дисциплиной у них и не пахнет, — проворчал Гай Филипп, словно прочитав мысли трибуна.

Видессианские солдаты, более легко вооруженные, но зато и более подвижные, чем бойцы центра армии, заняли позиции на левом и правом крыле. Часть из них была вооружена луками, у других были сабли или копья.

Один из видессианских офицеров тоже поднял на дыбы своего породистого тонконогого коня. Обычно имперцам не было свойственно проявлять боевой дух так браво и откровенно. По правде говоря, очень немногие из них были по-настоящему отважны.

И вдруг Марк узнал этого офицера. Провк Марзофл! Трибун не желал признавать за своим врагом мужества.

Кочевников Туризин расположил на обоих флангах своей армии, за видессианами. Слева стояли хаморы, нанятые Туризином в Пардрайской степи. Любопытно, откуда они были — из краев, что неподалеку от реки Астрис, естественной границы между Видессом и степью? А может быть, друг Виридовикса, Батбайян, прислал их на помощь Империи через Присту?

Справа находились аршаумы Арига. Римлянин уже хорошо различал глухие удары военного барабана аршаумов, которые звучали глуше и резче, чем у йездов. Они заглушали даже рожки и дудки, протрубившие сигнал к выступлению.

Армия Авшара, управляемая железной рукой колдуна, тоже продвигалась вперед. Похоже, вся она состояла из кавалерии. Самые сильные, отборные бойцы князя-колдуна занимали центр, выстроенные прямо напротив видессианского стяга, голубого с золотым солнечным диском.

У самого Авшара было два гигантских знамени: поменьше — знамя Иезда, черная пантера в прыжке на фоне полотна цвета засохшей крови; и побольше, красное. Имперцы не сразу разглядели изображенные на нем символы; когда же люди в конце концов поняли, что это такое, многие из них быстро очертили круг солнца у своего сердца. На знамени Авшара развевался символ Скотоса — три параллельные молнии.

Князя-колдуна окружали отряды тяжелых макуранских копейщиков. У многих на верхушках шлемов, украшенных острыми шпилями, колыхались плюмажи, которые делали всадников еще выше.

Но куда большая мощь Авшара заключалась в йездах. Слишком часто Скавр видел их в действии, чтобы презирать этих воинов за беспорядок и плохую дисциплину. Бросаясь в бой всей своей массой, они соединяли бесстрашный варварский дух с удесятеренной жестокостью, которой научились у своего повелителя.

В строю кочевников колыхались знаки множества кланов — здесь зеленый флаг, там волчий череп или человеческая голова, воздетая на копье.

Авшар приучил их и к покорности себе — когда знамя Скотоса четыре раза качнулось вперед-назад, они резко, хотя и несколько неуклюже, остановились.

Армии все еще разделяло расстояние в два-три полета стрелы. Подозревая какую-то ловушку с применением колдовства, Туризин тоже подтянул вперед свои силы и остановился. Его задачей было задержать врагов, а не атаковать их. Пусть Авшар сам бежит в атаку, если хочет.

Из рядов йездов выехал всадник и медленно двинулся вперед по нейтральной полосе между армиями. По имперскому строю пробежал гул, когда он подъехал так близко, что можно было разглядеть его лицо. Это ужасное, мертвое лицо могло принадлежать только самому князю-колдуну. Авшар заговорил, применив небольшое заклинание, так что все солдаты Императора хорошо расслышали его голос:

— Псы! Свиньи! Последние жалкие прихвостни издыхающей религии! Есть ли среди вас хоть один, кто осмелится сразиться со мной?

— Я! — заревел громовым голосом Зеприн Красный. Его лицо побагровело от гнева, и он как никогда оправдывал в этот миг свое прозвище.

Высоко подняв над головой тяжелый топор, звеня кольчугой, великан-халогай пробился вперед сквозь ряды римлян и бросился на колдуна, который сделался объектом его неугасимой ненависти со времен битвы при Марагхе.

— Остановите его! — резко крикнул Марк, и несколько легионеров бросились за халогаем.

Один, пеший, Зеприн недолго продержался бы против конника. У него не было шансов одолеть Авшара даже в честном бою, а трибун знал, что честного поединка с колдуном никогда не будет.

Однако Авшар даже не обратил внимания на Зеприна. Еще один видессианский всадник пришпорил свою лошадь и помчался навстречу князю-колдуну, громко крича:

— Да оградит меня Фос от зла!

Он натянул тетиву до уха и пустил стрелу. Засмеявшись своим страшным, ледяным смехом, Авшар сделал быстрое, неуловимое движение рукой. Стрела вспыхнула, как молния, и исчезла в воздухе.

— Можешь призывать на помощь своего жалкого божка, — сказал князь-колдун. — Увидишь, как он поможет тебе!

Авшар еще раз быстро проделал несколько замысловатых движений. Сноп оранжево-красного пламени вырвался из его тонких, костлявых, как у скелета, пальцев, и метнулся к видессианину. Всадник и его конь отчаянно закричали, охваченные ослепительным пламенем. Их обугленные тела рухнули на землю у копыт Авшарова жеребца, который осторожно отступил на шаг. В воздух поднялся запах паленого мяса.

Наступила гробовая тишина.

— Есть ли еще желающие? — спросил Авшар.

К этому времени римляне сумели обуздать Зеприна и затащить его в свой строй.

Повелитель Йезда снова засмеялся, и в голосе прозвучала жуткая уверенность в скорой гибели его врагов.

Виридовикс поймал взгляд Скавра. Трибун кивнул в ответ. Лучшего случая не представится. Вдвоем они, возможно, окажутся более удачливы, чем безвестный отважный видессианин.

— Есть ли еще кто-нибудь? — снова сказал Авшар. Он явно ожидал молчания. Скавр уже набрал в легкие воздуха, чтобы крикнуть в ответ, но прежде, чем он успел это сделать, в центре видессианской армии началось какое-то движение. Ряды халогаев расступились и пропустили вперед одинокого всадника.

В горле трибуна встал комок от недоброго предчувствия. Не думал он, что Туризин окажется настолько безумным, чтобы выйти на бой по вызову Авшара. Император был хорошим воином, но князь-колдун превосходил силой любого смертного человека.

Однако тот, кто вышел на бой, не был Автократором. Это был старик в поношенном голубом плаще. Он сидел верхом на скромном ослике. Увидев его, Авшар отшатнулся.

— Уходи, — проговорил Бальзамон. Та же магия, которой воспользовался Авшар, заставила голос Патриарха зазвенеть сотнями колоколов. — Много лет назад Святейший Синод предал тебя анафеме. Уходи же отсюда навек! В Видессе нет больше места для тебя и твоих деяний.

Потрясенный, Марк уставился в спину Бальзамона. Ему и раньше доводилось видеть, как Бальзамон, обычно такой смешливый, жизнерадостный и простой в общении с близкими людьми, в одно мгновение обретал суровость и достоинство, подобающие его сану. Однако в этот миг Патриарх превзошел самого себя. Бальзамон, повторяющий анафему, прозвучавшую много веков назад, казался карающим владыкой, подобно мозаичному изображению Фоса под куполом Собора в Видессе.

Однако Авшар быстро оправился от первого потрясения и взял себя в руки.

— Глупец! Ты выставил себя на посмешище, решившись осыпать меня своими жалкими анафемами! Впрочем, это не имеет значения. Дни твои сочтены. Тебе осталось не более года! Да, скоро ты будешь мертв! Мертв, как те слепцы и безумцы, которые не захотели увидеть света истины! После гибели Скопензаны я пришел к ним, желая открыть их пустые глаза. Я стоял перед ними и слушал, как они проклинают меня. Минули века — и вот я стою перед тобой. Скажи — кто же из нас двоих поклоняется более могущественному богу?

— Когда-нибудь и ты, порождение зла, окончишь дни свои. Раньше или позже — какое это имеет значение пред лицом Вечности? Твои жестокие дела вопиют к небесам и свету солнца! Ты будешь призван к ответу, Авшар! Остаток Вечности ты проведешь во льду Скотоса, обреченный страдать среди прочих его темных созданий.

Мрачные глаза князя-колдуна горели презрением.

— Ты так же глуп и наивен, как твои пращуры! Все мы — творения Скотоса, и ты, и я, и все прочие! И тот вспыльчивый болван, что сидит на троне, по праву принадлежащем мне, — он тоже! Воистину, человек — самое замечательное из творений Скотоса. Из всех живых существ лишь он один в полной мере познал, что такое зло, и пользуется им по доброй воле.

Авшар говорил так, словно они с Бальзамоном беседовали наедине. Да так оно, в своем роде, и было. Оба они — невзирая на разделявшую их пропасть — были созданиями теологической иерархии Видесса.

Бальзамон ответил таким тоном, словно пытался вернуть заблуждающегося коллегу к общепринятой доктрине, а не вступил в смертельный поединок с опаснейшим врагом своего народа и своей веры:

— Следуя твоей логике, с тем же успехом можно утверждать, что вся пища — отрава, если в ней попадется одна тухлая рыба. Неужто ты в слепоте своей позабыл о том, что в душе каждого человека кроется не только зло, но и самое удивительное, бескорыстное добро?

Вероятно, Патриарх хотел задать чисто риторический вопрос, но Марк подумал, что Бальзамон затронул самую глубинную суть дела. Чем дольше живет человек, тем больше он становится самим собой. Когда-то в душе Авшара крылось не больше зла, чем в душе любого другого человека. Так продолжалось до тех роковых дней, когда прелату Скопензаны выпало тяжкое испытание — пережить вторжение хаморов и падение Видесса. И тогда он увидел в этой катастрофе знамение торжества Скотоса на земле и обратился к темному богу. Применяя дьявольскую магию, Авшар сумел прожить множество веков. Он сделал выбор и закостенел в нем, и теперь…

… И теперь он проклял Бальзамона с беспредельной жестокостью, которую веками лелеял в своей груди, — ибо ненависть изгнанника и предателя в сотни раз ужаснее ненависти честного врага:

— Так умри! Увидишь, как поможет тебе твое Добро!

Его руки взметнулись вверх в том же движении, которое убило видессианского всадника. Когда яркое пламя коснулось Бальзамона, Марк невольно закричал от боли. Патриарх заслужил лучшего, чем неотомщенным погибнуть от руки Авшара. Но Бальзамон не упал, хотя осел в седле, точно придавленный тяжким грузом.

— Я отрицаю тебя и твою силу, — сказал он. Его голос дрожал, но в нем по-прежнему звучала уверенность в своей правоте. — Пока я жив, твои дьявольские чары не будут вмешиваться в ход битвы.

— Пока ты жив? — Авшар бросил против Патриарха новое заклинание.

Скавр услышал, как Бальзамон застонал. Затем голос Патриарха стал тихим; он перестал пользоваться заклинанием, позволявшим ему говорить на все поле. Теперь он старался только защитить себя.

Князь-колдун насылал одно заклинание за другим. Бальзамон не был достаточно сильным чародеем, чтобы сравняться со своим могущественным противником. Несколько раз он покачнулся в седле и чуть не упал на землю.

Бальзамон не пытался нанести ответного удара. Но в своей глухой обороне он был неуязвим. Словно старый, но все еще грозный боец, желающий только удержать врага на расстоянии, он твердо отбивал страшные чары, которые одолели бы более сильного, но менее уверенного в своей правоте мага.

Увидев, что Патриарх уцелел в этом жутком вихре колдовства, армия Туризина начала громко выкрикивать его имя, точно боевой клич. Снова и снова гремело, тревожа эхом далекие холмы:

— Бальзамон! Бальзамон! Бальзамон!

Марк и раньше видел подобное: Патриарх черпал силы в восторге людей. Выпрямившись в седле, он широко развел руками и стал размахивать ими, отражая каждый удар, наносимый Авшаром ему или имперской армии.

— За его спиной сам ангел-хранитель, — прошептал Виридовикс на ухо Скавру.

Горгид, который стоял далеко позади них, пробормотал себе под нос по-гречески: «энтузиазмос».

Наконец, дико вскрикнув от ненависти, Авшар сдался. Резко дернув за поводья, он повернул свою лошадь и галопом помчался к строю йездов. Видессиане разразились хором приветственных криков своему Патриарху и грязными оскорблениями в спину врагу.

Гвардеец-халогай, подхватив за узду мула, отвел его в безопасное место позади строя видессианской армии. Утомленный, но не побежденный. Патриарх помахал рукой солдатам. Однако Марк хорошо видел его лицо. Бальзамон не был победителем. Он едва спасся от страшного поражения.

Несколько минут царило молчание. Затем в обеих армиях офицеры начали громко отдавать приказы, до хрипоты подбадривая своих солдат.

Марк заглянул себе в душу, пытаясь найти вдохновляющие слова, подобающие ситуации, но не смог обнаружить их слишком много. Какие бы иллюзии о славе на поле боя он ни питал в юности, они давно уже превратились в пыль. Впрочем, это касалось и любого из легионеров. Наконец Марк сказал, повысив голос:

— Все очень просто. Если мы проиграем эту битву, всем нам конец. Держитесь дружно, бейтесь слаженно, выполняйте все приказы и не дайте ублюдкам пробиться через ваши ряды. Думаю, это все.

Он слышал, как несколько голосов повторяли за ним, переводя его краткую речь на гортанный васпураканский язык для тех «принцев», которые все еще не говорили по-латыни.

Выступление Марка не вызвало аплодисментов. Все свои восторги легионеры уже израсходовали на Бальзамона. Однако Марк не слишком беспокоился по этому поводу. Его солдаты были готовы биться и не испытывали страха. Все остальное уже не имело большого значения.

Скавру почудилось, что он слышит гром в ясном, без единого облачка, небе. Какое еще колдовство направил на них Авшар? Но это была не гроза.

— Началось, — сказал Гай Филипп.

Иезды пришпорили своих лошадей и, сотрясая землю, понеслись на ряды видессиан. Топот копыт тысяч лошадей, казалось, заполонил собой весь мир.

Громко закричал Лаон Пакимер, и хатриши галопом вылетели вперед, прикрывая пеших легионеров и халогаев от града стрел. Всадники Пакимера начали осыпать ответными стрелами йездов и немного замедлили скорость их яростной атаки. Марк видел, как пораженные меткими выстрелами падают лошади и люди в обоих отрядах.

Хатриши были отважными бойцами, но враги превосходили их численностью. Сделав все возможное, Пакимер помахал в воздухе своей засаленной меховой шапкой. Это заменяло приказ отступать. Хатриши, уцелевшие в стычке, вернулись на свои позиции.

— Авшар! Авшар! — Крики йездов звоном отзывались в ушах Скавра. Стрелы уже долетали до железных рядов легионеров. Где-то позади Марка послышались проклятие и звон металла. Один из легионеров упал на землю. Другой выругался, когда в его ногу впилась стрела.

Еще одна стукнула о щит Марка. Трибун покачнулся и мысленно поблагодарил тех, кто сделал этот тяжелый щит. Несколько слоев толстой кожи, металла и дерева защищали в бою куда лучше, чем легкие щиты кочевников или видессиан. Тот щит, что дали аршаумы Марку во время похода на Видесс, был бы сейчас пробит насквозь.

Иезды продолжали наседать на римлян. Они были уже совсем близко.

— Копья к бою! — крикнул трибун, прикинув на глаз расстояние до врага. Марк высоко поднял меч и краем глаза заметил, как буккинаторы приложили к губам трубы.

— Вперед! — крикнул он. Десятки трубачей передали приказ легионерам.

Сотни тяжелых копий разом метнулись на врагов. Раненые йезды дико кричали; их лошади ржали от боли и страха. Вопли людей и животных беспрестанно звучали в воздухе, кони валились на землю один за другим, придавливая собой всадников.

Некоторые йезды пытались защититься от копий щитами. Это спасало их в первый миг, но когда они пытались вырвать копья из щитов и выбросить мешавшие им древки, они обнаруживали, что мягкие железные наконечники римских копий согнулись от удара и намертво застряли в щитах, делая их бесполезными в бою. Ругаясь, йезды отбрасывали щиты в сторону.

Еще несколько сотен копий полетели во врагов. После этого с лязгом вышли из ножен короткие мечи легионеров. Закипел рукопашный бой.

Невозможно было сказать, что гнало йездов в битву — страх перед своим ужасным повелителем или одна только кровожадность. Но бились они яростно и отважно.

На римлян обрушились тучи кочевников. Пыль, поднятая их лошадьми, окутала легионеров душным, густым облаком.

Марк чихнул и прокашлялся. Глаза его покраснели и слезились от пыли. Он слепо рубил всадника, напиравшего прямо на него. Вдруг Скавр ощутил слабое сопротивление металла, которое означало, что меч вошел в тело. Брызнула теплая кровь, и Марк услышал стон. Он так никогда и не узнал, был это человек или конь.

Трибун вытер лицо рукавом, чтобы лучше видеть, и быстро огляделся по сторонам. Здесь и там йезды пробили глубокие бреши в рядах легионеров, однако настоящего прорыва не произошло. Повзводно и манипулами римляне быстро передвигались в самые горячие места боя, чтобы отразить натиск врага там, где давление было сильнее всего. В ближнем бою у римлян имелось куда больше преимуществ, чем у кочевников, несмотря на то что те были конными. Колющие мечи, прочные доспехи, тяжелые щиты и железная дисциплина, помноженная на гибкость и маневренность манипулярного строя, имели сейчас большее значение, чем умение рубить с седла.

Марк увидел, как Тит Пулион вступил в яростную схватку с йездом, громко крича и насмехаясь и нанося врагу удар за ударом. Пока разъяренный противник, поглощенный боем, желал только одного — зарубить дерзкого римлянина, один из легионеров незаметно наклонился и распорол живот коня. Животное рухнуло на землю, жалобно заржав. Пулион тотчас же подскочил к йезду и пронзил его мечом.

— Правильно! Лежачего не бьют, лежачего убьют! — засмеялся Луций Ворен. — Заставляй их спешиваться!

Ворен сражался с йездом, который потерял своего коня и вынужден был рубиться пешим. Римский гладий наносил короткие колющие удары, которым обучали легионеров учителя фехтования на тренировках. Никакая ярость не могла устоять перед отточенностью римского фехтовального искусства. Йезд рухнул на землю, схватившись руками за живот. Скавр уловил гнилой запах. Это означало, что у йезда пробиты кишки.

Пулион уже бился с другим всадником. Они с Вореном давно позабыли о своих прежних распрях, но Пулион отнюдь не собирался позволить товарищу обойти себя в бою.

Йезд нацелился копьем на Зеприна Красного, который легко уклонился от удара. Огромный халогай был гибок и ловок в движениях. Со страшным воем северянин обрушил свой громадный топор на голову вражеского коня. Удар пришелся животному между глаз. Мозги забрызгали всех вокруг, и конь свалился, как громом пораженный. Второй удар подверг той же участи всадника.

Слева от легионеров сверкали боевые топоры — гвардейцы-халогаи уничтожали лучших солдат Авшара. Но макуранские копейщики, которые стояли в центре вражеской армии, сражались с не меньшим мужеством и искусством. Все больше северян бросались вперед, чтобы заменить в строю своих товарищей, павших в бою.

— Закройте брешь! — закричал Марк. — Помогите им!

Он отправил одну манипулу на левый фланг, чтобы не дать возможности макуранцам увеличить брешь между халогаями и легионерами. В армии, собранной из разномастных отрядов, подобная опасность была вполне вероятной. В битве у Сангария намдалени Дракса научили трибуна думать об этом. Скавр заплатил за урок дорогую цену.

Хотя Виридовикс не подчинялся никому на свете, он придвинулся ближе к трибуну. Кельт был рад помочь халогаям. Суровые, мрачные люди, — куда более пессимистичные, чем его соплеменники-кельты, — халогаи чем-то все же напоминали Виридовиксу его народ.

Один макуранец попытался ударить кельта по голове обломком копья. Виридовикс нагнулся и отбил удар. Металлический панцирь, защищающий лошадь макуранского копейщика, спас ее от ранения. Она взвилась на дыбы, чтобы ударить Виридовикса копытами, однако тот увернулся. Мгновение враги смотрели друг другу в глаза, тяжело дыша. Под коническим шлемом с плюмажем кельт видел смуглое лицо, покрытое маслянистыми каплями пота; густо навощенные усы грозно топорщились, как рога. Рыжие усы Виридовикса были влажными и обвисли. Поглядев на Виридовикса настороженно, макуранец хлебнул вина из бурдюка, с уважением отсалютовал кельту и повернул коня в другую сторону.

— Пусть ты выйдешь из боя невредимым, — бросил ему вслед Виридовикс. Он не имел ни малейшего понятия, услышал ли его макуранец, а если и услышал, то понял ли слова, произнесенные по-видессиански.

Новая атака йездов чуть было не отбросила Марка с его манипулой назад, но Гай Филипп и Гагик Багратони остановили напор кочевников.

Васпуракане бились с захватчиками с такой исступленной яростью и презрением к смерти, что это ужасало даже привычного ко всему Гая Филиппа. Старший центурион содрогнулся, увидев, как один из «принцев» и иезд одновременно пронзили друг друга саблями и упали на землю, схватившись в предсмертном объятии.

— Болваны! — заревел Гай Филипп. — Не бросайтесь своей жизнью впустую! Один за одного — плохая сделка с этими ублюдками!

Солдаты Багратони, похоже, не обратили на него внимания.

Спустя миг старший центурион заметил пехотинца, который, кажется, не знал своего места в строю. Гай Филипп яростно выдохнул:

— Ты!..

Солдат повернулся к нему лицом.

— А, это ты, — произнес старший центурион — уже совсем другим тоном.

Горгид не ответил ему. Как раз в этот момент один из римлян пошатнулся, схватившись за локоть, из которого хлынула кровь от косого удара саблей.

— Стой! — громко крикнул врач. Легионер, привыкший повиноваться, замер как вкопанный. Горгид оторвал длинную полосу от солдатской туники, соединил края раны и туго ее забинтовал.

— Иди в тыл, — приказал грек. — С такой рукой ты больше не можешь сражаться.

Легионер пытался было протестовать, но Горгид рявкнул:

— Делай, как я велю! Ты больше не сможешь защитить себя. Здесь не произойдет прорыва только потому, что в строю не будет тебя.

Солдат заковылял прочь. Горгид надеялся, что повязка остановит кровотечение. Рука солдата была рассечена до кости.

Он поднял меч, который отложил в сторону, когда перевязывал раненого, и вздрогнул, когда кто-то схватил его за локоть.

— Эй, тихо, тихо, — сказал Гай Филипп. — По-моему, это мой меч! Отдай-ка его мне.

— Нашел время вспоминать об этом, — возмущенно сказал Горгид. — Чем же я, по-твоему, должен защищать себя?

— Позволь уж нам позаботиться об этом, — ответил ветеран. Он удовлетворенно хмыкнул, ощутив в ладони рукоять своего старого меча. — Из всего увиденного я сделал такой вывод: как врач ты принесешь значительно больше пользы, чем как солдат. Ты совсем неплохо владеешь мечом, но, по-моему, тебе лучше делать то, что ты умеешь лучше всего.

Грек подумал и быстро склонил голову в знак согласия.

— Дай мне хотя бы тот меч, что висит у тебя на поясе. Все же это лучше, чем ничего.

Но Гай Филипп уже бежал к легионерам. Бой разгорелся с прежней яростью.

— Вперед, Муниций! — заревел старший центурион. — Мне нужно здесь еще два взвода!

Двое йездов пробились через ряды отчаянно сопротивляющихся легионеров. Центурион отразил сабельный удар и прыгнул на кочевника, повалив его с седла на землю. Затем одним прыжком он подскочил к другому йезду и пронзил врага со спины прежде, чем тот сообразил, что к чему. Но первый йезд был лишь оглушен. Он сумел вскочить на ноги и бросился на Гая Филиппа.

Горгид пришел на помощь центуриону. Грек ухватился обеими руками за правое запястье кочевника и не отпускал его, покуда они не покатились по земле. Жилистые сильные руки грека удерживали врага до тех пор, пока Гай Филипп осторожно, боясь промахнуться, не вонзил свой меч в горло иезда.

— Смело проделано, — сказал старший центурион, помогая Горгиду подняться на ноги. — Но почему ты не ударил его кинжалом?

— Я забыл, что у меня есть нож, — тихо сказал Горгид.

— Дилетант! — Гай Филипп превратил это слово в ругательство. — Постарайся хотя бы не убить себя этим оружием, договорились? — добавил он, протянув Горгиду меч который тот у него просил.

Только нехватка времени спасла грека от смущения.

Ветеран направил подкрепление из отряда Муниция в наиболее слабое место в цепи солдат, где просачивались йезды.

Давление на легионеров немного ослабло, когда слева затрубили рога. Намдалени бросились вперед с общим для армии Туризина боевым кличем: «С нами Фос!»

Поначалу тяжелое вооружение и сильные, крупные лошади намдалени давали им большое преимущество. Макуранцы Авшара замедлили атаку островитян, но не смогли их остановить. Тяжелые всадники шли сквозь ряды легковооруженных степняков, как нож сквозь мягкое масло. Будь у Туризина побольше намдалени, островитяне могли бы в эту минуту решить исход битвы в пользу Видесса.

Но йезды были куда многочисленнее. Они облепили островитян со всех сторон, как мухи, осыпали их градом стрел. Даже прочные кольчуги и защитные панцири лошадей не могли послужить надежной защитой от этого смертоносного дождя. Атака намдалени замедлилась.

Однако, пытаясь остановить лавину намдаленских латников, йезды оголили свои фланги. Увидев впереди щель в боевых порядках врагов, Провк Марзофл бросился вперед с присущим ему дерзким мужеством, которое однажды уже отличило его в одном из сражений и обратило на себя внимание Туризина. Громко крича и нанося удары, он повел в тыл врагов конных видессиан, таких же сумасбродно-отчаянных рубак, как и он сам. И снова: будь армия Туризина вся такой же, как отряд Марзофла, видессиане смогли бы разрезать армию йездов пополам и уничтожить правое крыло врагов.

Но йезды тоже заметили эту опасность. Их крики зазвучали испуганно. Легионеры приветственно завопили, не зная в точности, что именно произошло, но уверенные в том, что случившееся не принесло ничего хорошего их врагам.

Однако, несмотря на отчаянные призывы Марзофла и его проклятия, остальные видессиане медлили. Несколько долгих секунд сыграли свою роковую роль. Йезды залатали брешь, и в ловушке оказались не они, а сам Марзофл. Кавалерист повернул свой отряд прямо на Авшара, однако этот путь был уже блокирован — слишком много йездов и макуранцев бросилось ему наперерез.

Голос Провка Марзофла перекрыл шум боя:

— Назад, к нашим, ребята!

Уцелевшие (их осталось чуть больше половины) пробились к видессианской армии и заняли позицию как раз между намдалени и халогаями.

Марк подбадривал удальцов, пока не охрип. И вдруг он узнал в их командире Марзофла.

— Будь я проклят! — проговорил трибун, не обращаясь ни к кому в особенности. — В этом надутом павлине есть что-то, что заслуживает уважения.

Эта мысль больно ужалила его.

* * *

Авшар кипел от гнева. Он чувствовал, как рушатся все его планы, так долго вынашиваемые. Сотни раз проклинал он Бальзамона, насылая на него одно заклятие за другим. Черная магия колдуна причиняла Патриарху Видесса боль. Авшар мог чувствовать мучения Бальзамона. Это было приятно, но недостаточно. Князь-колдун так и не ощутил пока сладкого вкуса победы.

Рано или поздно — Авшар знал это — он сумеет разбить Патриарха на осколки, точно глиняный кувшин. Но когда это произойдет? При обычных обстоятельствах Бальзамон уже не устоял бы перед последним заклинанием колдуна. Но нынешний день, увы, не был обычным. Старый служитель Фоса сумел каким-то образом собрать свои последние силы в мощный кулак. Он долго еще будет сопротивляться Авшару. Такое напряжение убьет Бальзамона дня через два, но Авшар не мог ждать так долго.

Бессилие чар — вот единственное, что было в состоянии испугать Авшара. Без своей дьявольской магии он превращался в обыкновенного военачальника, полностью зависящего от своего ума, хитрости и удачливости. Хуже того — неразрывно связанного с простыми смертными солдатами, которые приносили бы ему победы… или поражения!

А имперцы не выказывали ни малейшего намерения отступать. Наоборот, они выглядели куда более уверенными и стойкими, чем их противники-варвары. Иезды были достаточно дерзки и храбры, когда чуяли близкую победу, но, как всякие кочевники, они быстро и без угрызений совести отступали, как только бой оборачивался не в их пользу.

Князь-колдун заскрипел зубами от ярости. Ну почему, почему ему почти всегда приходится действовать в одиночку? Он пожалел, что Марзофл не сумел добраться до него. Даже без своего колдовства Авшар нашел бы возможность покарать горькой, страшной смертью этого дерзкого негодяя-видессианина.

Внезапно князь-колдун откинул голову назад и громко рассмеялся. Несколько лошадей в страхе попятились, но он не обратил на них никакого внимания.

— Какой же я дурак! — воскликнул Авшар. — Если мост рухнул в реку, то я могу переплыть ее, вот и все.

Он внимательно осмотрел колеблющиеся ряды йездов, обдумывая свой план. Задуманное было нелегким даже для него. Но оно было возможным.

Снова засмеявшись, Авшар потянулся за стрелой с черным оперением и положил ее на тетиву своего лука.

* * *

Стон, пробежавший по рядам видессиан, прозвучал так громко и горестно, что Марк подумал было, что погиб сам Император. Но голубое знамя Туризина по-прежнему развевалось по ветру. Трибун увидел самого Императора — тот сидел на своем сером скакуне и подбадривал воинов. Туризина нельзя было не узнать — он выделялся позолоченной кирасой, шлемом и красными императорскими сапогами. Халогаи держались крепко, и левое крыло имперцев продолжало наступать. Но где же тогда случилась беда?

Скавр вгляделся вдаль. Высокий рост давал Марку большие преимущества. Позади Автократора возникло замешательство. Несколько императорских телохранителей и жрецов суетились возле одиноко стоящего мула… Трибун даже не осознал, что громко стонет.

Виридовикс, стоявший рядом, даже спросил:

— Тебя ранило, дружище?

— Не меня! — нетерпеливо ответил Скавр. — Бальзамона.

— Проклятие!..

Марк схватил за локоть одного из римлян:

— Найди Горгида и отправь его туда, — приказал он, махнув в сторону осиротевшего мула. Нет сомнения, видессианские жрецы-целители уже пытаются оказать помощь Патриарху, но Марк не упускал и такой возможности, что они каким-то невероятным злым чудом могли в эту минуту выбыть из строя — все до единого.

Задыхаясь от быстрого бега, Горгид бросился к Бальзамону. Он не был лично знаком с Патриархом, как Скавр и не слишком трепетал перед саном духовного владыки видессиан. Горгид вообще не поклонялся Фосу. Но любой кто обладал духовной силой, сегодня мог принести неоценимую пользу в борьбе против Авшара. А человек, сумевший остановить колдуна, был полезен вдвойне. И потерять его из-за шальной стрелы было бы слишком большим расточительством.

Скавр оказался прав, когда предполагал, что жрецы-целители уже делали все возможное для своего прелата. Они с подозрением уставились на Горгида. Однако вскоре они убедились в том, что этот чужеземец разделяет с ними искусство исцеления.

— Добрый Бог да благословит тебя за заботу, — произнес один из них, обведя знак солнца вокруг сердца, — но ты уже опоздал. Даже появись ты в самый миг, когда его поразила вражеская стрела, ты все равно опоздал бы.

— Дайте мне взглянуть на него, — сказал врач, пробиваясь сквозь толпу имперцев.

Владея чудесным даром магического исцеления, жрецы были почти несведущи в простой медицине, которой Горгид обучался в Греции и Риме. Возможно, эти обыкновенные земные познания, которые грек стал презирать с тех пор, как оказался в Империи, окажутся полезными сейчас…

Но даже беглого взгляда на Бальзамона оказалось достаточно, чтобы убедиться: видессианский жрец прав. Патриарх лежал в неловком положении на левом боку. На его лице застыло спокойное выражение, но глаза сделались стеклянными и пустыми; тонкая струйка крови вытекла из утла рта и капнула на бороду. Дыхание больше не вздымало грудь. Стрела, поразившая его, впилась ему в сердце почти до самого оперения.

Горгид коснулся запястья, хотя заранее знал, что пульса уже не нащупает.

Врач оглядел поле боя. Ему ведома была сила степных луков, но на таком расстоянии ни один из кочевников не смог бы пустить стрелу. Затем грек напрягся от внезапной мысли… Виридовикс говорил ему о таком луке… и о стрелах с черным оперением. Любой, кто считал Авшара только колдуном и ничем более, допускал роковую ошибку. Бывший прелат Скопензаны еще и могучий воин. Теперь щит Империи был разбит.

Вскочив на ноги, Горгид тревожно закричал стоявшим вокруг людям:

— Кто из вас не только целитель, но и маг?

Несколько человек кивнули в ответ. Грек только и успел сказать:

— Тогда берегитесь, потому что Авшар…

Он не успел договорить то, что хотел сказать: «… сорвался с цепи». Все целители, кроме одного, рухнули, как подрубленные. Некоторые раскрыли рты, словно задыхаясь, другие просто повалились на землю. Ужас выступил на их лицах. Губы умирающих кривились в агонии.

Последний из целителей, который оказался сильнее остальных, стоял, шатаясь, несколько минут, словно щенок, очутившийся лицом к лицу с драконом. Слезы текли из его глаз; через секунду они превратились в ручейки крови. Он бил себя кулаками в виски, словно желая избавиться от нестерпимой боли; страшное давление раскалывало его голову. Затем глаза его закатились, и он упал замертво рядом с телом Бальзамона.

Чародеи и маги погибали один за другим вдоль всего видессианского строя, пораженные насмерть жестокими чарами Авшара. Несколько самых сильных магов остались в живых и не лишились рассудка, но это было все, что им удалось сделать. У них не осталось сил, чтобы защищать армию от колдуна.

Горгид почувствовал, что течение битвы меняется. Внезапно имперцы стали держаться неуверенно и испуганно, в то время как йезды словно получили свежий заряд сил и мужества. Грек вытащил из ножен короткий меч Гая Филиппа и побежал к передним рядам бойцов. Ветеран был не прав; похоже, что врачу таки придется еще поработать сегодня оружием.

* * *

Будь Авшар котом, он бы сейчас замурлыкал. Положив на колено свой страшный черный лук, он наблюдал за тем, как оцепенение и страх расползаются по видессианской армии, точно чернила, растекающиеся по чистой воде. Авшар повергал одного чародея за другим и ощущал, как дух имперских солдат умирает вместе с ними. Сейчас, когда Бальзамона не стало, это было так просто. Авшар нежно погладил свой лук.

— Благодарю тебя, Скотос, за твои дары, — прошептал он и задумался о том, что же ему делать дальше.

Магия приносила лишь некоторые ограниченные преимущества. Пока Авшару приходилось оказывать давление на имперских чародеев, все еще сопротивлявшихся ему, он был вынужден использовать самые слабые заклинания. Применение более сильной магии означало бы выпустить из-под контроля магов Видесса. А им только дай маленькое послабление — и они вполне еще смогут каким-нибудь образом помешать его чарам.

Боевая магия не всегда срабатывала стабильно. Ну что ж, решил Авшар, пусть это будет маленькая магия. Ее будет достаточно, чтобы привести в панику имперцев, коль скоро они решат, что за слабыми чарами последуют более сильные и страшные. И это поможет йездам одержать решительную победу.

Чувствуя замешательство противника, йезды уже напирали на имперский строй.

Князь-колдун отложил в сторону лук и вытащил из ножен длинный прямой меч. У него не было никакого сомнения в том, кто зарубит сегодня Туризина Гавра. Он одолел Патриарха Видесса и своей рукой убьет Императора. И тогда Империя узнает своего истинного повелителя.

На мгновение Авшар пожалел о том, что Бальзамона нельзя принести в жертву темному богу на алтаре Собора в столице. Глаза Авшара засверкали торжеством. Впереди еще будет множество жертв.

* * *

Марк почувствовал, что имперцы теряют преимущество, еще задолго до того, как это изменение стало очевидным для Горгида. Центр армии держался непоколебимо, и далеко на правом крыле Ариг крушил йездов. Но сами видессиане заколебались, когда весть о гибели Бальзамона пробежала по их рядам. Казалось, мужество и воля покинули сердца имперцев вместе с жизнью, оставившей тело Патриарха.

Трибун пожалел о том, что среди павших духом не находится Марзофл. Несмотря на гибель, постигшую Патриарха, видессианский аристократ держался на удивление стойко. Личным примером он мог бы поддержать тех, кого охватил страх. Но отчаянная атака кавалериста, пробившегося сквозь ряды йездов, бросила Марзофла в гущу тех солдат, которым не требовалась моральная поддержка. Они были не менее отважны, чем сам Марзофл.

Как и в битве при Марагхе, Скавр восхищался уверенностью и мужеством халогаев. На их долю приходилось давление куда худшее, чем на легионеров, поскольку главные силы тяжелых макуранских копейщиков сосредоточились на Императоре и его гвардии. И все же северяне держались твердо. Топоры халогаев размеренно поднимались и опускались, словно они рубили не людей, а деревья. Как только один из халогаев падал на землю раненым или убитым, на его место заступал товарищ. В бою они пели; это был монотонный напев на их родном языке. Боевая песнь халогаев напоминала трибуну о волнах, бьющихся о каменистый, овеваемый ветрами берег.

Закованный в тяжелую кирасу, Марк пекся заживо. Его лицо ныло под грязной маской пыли, по которой размазывались ручейки пота. Плоская выжженная равнина, ставшая сегодня полем боя, никогда не ведала мягкого прикосновения моря. Думая об этом, Марк чуть было не попал под удар сабли йезда. Он едва успел увернуться. Виридовикс усмехнулся:

— Ты выбрал не самое лучшее время нюхать цветочки, дорогой мой римлянин.

— Ты прав, — признал трибун.

И в этот миг оба забыли о битве — символы друидов на галльских мечах одновременно вспыхнули золотым огнем.

— Авшар! — воскликнул Марк.

В двухстах метрах от римского арьергарда Горгид прокричал свое бесполезное предупреждение. Крики ужаса пронеслись по рядам видессиан. Солдаты увидели, как князь-колдун уничтожил имперских магов, раздавив их, точно червей.

Сквозь шум битвы Скавр различил громовой голос Туризина Гавра:

— Стоять крепко! Стоять крепко!

Судя по голосу. Император не поддался панике и даже не казался встревоженным. Таким тоном он мог бы отдать команду на параде или военном учении.

Его невозмутимость отчасти помогла восстановить порядок. Увидев, что их предводитель сохраняет спокойствие, солдаты словно вдохновились его стойкостью. Они мужественно продолжали сражаться.

И снова при виде их уверенности заколебались и дрогнули йезды.

Виридовикс бросил взгляд на свой меч. Символы друидов мерцали, становясь все ярче и ярче. Кельт мрачно покачал головой.

— Бедные парни. Пусть остаются храбрецами, пока могут. Очень скоро на них обрушится новая беда, хуже прежней, это уж точно.

Сначала Марк подумал, что жужжание, наполнившее его голову, было просто следствием переутомления. Но потом халогай, стоящий рядом, оборвал песню, прорычал ругательство и хлопнул себя по лбу ладонью. Через секунду еще один его товарищ повторил то же самое, затем — легионер… Императорский гвардеец обтер руку о тунику и заметил, что Скавр смотрит на него.

— Проклятые мухи! — проговорил он с кислой улыбкой. — Хуже стрел, я думаю.

Трибун кивнул. Насекомые всегда были одной из маленьких пыток в походе и бою. Самого Марка еще никто не кусал, но он видел, как большие темные облака мух вились то над одной жертвой, то над другой. Их укусы были довольно болезненными, и на них невозможно было не обращать внимания.

Это стало причиной гибели одного из римлян. Муха укусила легионера в шею, и он машинально хлопнул по ней рукой. Иезд, с которым сражался легионер и которого насекомые почему-то щадили, тут же воспользовался секундным замешательством своего противника и зарубил его саблей.

Скавра мухи избегали. Трибун сумел оценить, насколько это большое благо. Видессиане метались, пытаясь избежать жестоких укусов. Лишь немногие напрягали всю свою волю, чтобы не обращать внимания на мух и сосредоточиться на битве.

Что касается йездов, то мухи их не трогали. Кочевники не замедлили воспользоваться этим.

Сопоставив факты, трибун с мрачной уверенностью понял, кто виновник всего этого. Авшар способен и на более жуткие заклинания, подумал Марк, но вряд ли ему удалось бы изобрести более дьявольскую шутку.

Солдаты Туризина не могли избавиться от назойливых мух. Видессиане нарушали строй и давали йездам огромные преимущества. Легионер, погибший в этой суматохе, едва ли был единственным солдатом, столь дорого заплатившим за свою невнимательность.

Но эффект, который мухи оказали на людей, был несопоставим с тем, что произошло с лошадьми. Просто немыслимо удерживать в повиновении лошадь, когда ее жалят мириады маленьких мучителей. Кони дико ржали, вздымались на дыбы и неслись прочь, сбрасывая всадников на землю. Иные и вовсе становились неуправляемыми, что делало конников Видесса легкой добычей для йездов — те, разумеется, сохраняли полный контроль над своими неуязвимыми лошадками.

И снова видессиане дрогнули. На сей раз Туризину нелегко было удержать их в повиновении. Он сам едва держался в седле; его серый жеребец брыкался и ржал. Но Император не давал сбросить себя с седла. Сдерживая коня, он неустанно кричал:

— Не поддавайтесь, вы, ублюдки! Неужто мухи одолеют вас? Чешитесь завтра, сколько влезет, а сегодня — сражайтесь!

Его крики и вопли десятков других таких же упрямых офицеров, раздававшиеся в видессианском строю тут и там, отчасти помогли предотвратить катастрофу. Теперь казалось, что имперцы сражаются в эпицентре завывающей песчаной бури. Стоило вдвое больше сил отбивать каждую новую атаку йездов, а врагов становилось все больше и больше.

Скавр убил еще одного кочевника. Скоро йезды найдут брешь в рядах легионеров либо сумеют пробить ее лобовой атакой. И — неизбежная гибель…

Но Авшару вовсе не казалось, что наступила его полная победа. Он надеялся, что теперь-то уж сумеет раздавить упрямых врагов, но пока что ему этого не удавалось. Имперцы медленно поддавались давлению на обоих флангах, но центр оставался крепким, как скала. В этой части поля мириады его мух оказались бессильными. Гвардейцы Гавра бились, стараясь не обращать на насекомых никакого внимания. Что касается намдалени, то их лошади были защищены таким прочным доспехом, что укусы мух не достигали цели.

Князь-колдун сжал кулаки и стиснул зубы. Более пятидесяти лет он трудился, оттачивая свое последнее оружие! Война с Видессом потребовала слишком много времени! Он перенес слишком много поражений, чтобы выдержать теперь еще одно. Если его магия оказалась слишком слабой и не привела к решающим результатам, то вместо нее пусть сработает грубая сила.

Авшар повернулся к ординарцу, стоявшему позади него:

— Приведи сюда Норгаза и Кайкаиса.

Макуранские военачальники явились к Авшару быстро. Случись в дедовские времена все по-иному, Норгаз мог бы стать Царем Царей Макурана, однако сейчас он низко поклонился Авшару. Гордый, талантливый и беспощадный, он был лучше, чем даже Варатеш, подумал князь-колдун, а Кайкаис равен Норгазу почти во всем.

Авшар указал на солнечный диск Фоса, горделиво реющий на голубом знамени Туризина Гавра:

— Соберите своих людей в кулак. Цель вам хорошо видна. Мы разобьем лучшие их силы. — Авшар высоко поднял меч. — Я сам возглавлю атаку!

Легкая улыбка тронула тонкое хмурое лицо Норгаза.

— Я буду оберегать тебя в бою, — сказал он.

— И я, — повторил за ним Кайкаис. Грубые повязка покрывали раны на его плече и бедре. Макуранская знать питала давнюю, традиционную ненависть к Империи. Их соперничество с Видессом было старше, чем месть Авшара.

* * *

Халогаи недовольно загудели, когда макуранские всадники, с которыми они сражались весь день, внезапно отступили. Северяне были слишком опытными бойцами, чтобы сгоряча броситься в погоню. Пехоту, которая преследует кавалерию, легко отсечь от основных сил и уничтожить.

Гвардейцы Туризина, отдыхая, оперлись на свои топоры. Теперь у них выдалась свободная минутка прихлопнуть десяток мух, глотнуть из фляги вино или воду, перевязать раны, немного остыть в ожидании, пока бой разгорится с новой силой.

Марк стоял рядом с халогаями, тяжело дыша и мечтая об одном: сбросить наконец кольчугу. Как это часто случалось в горячке боя, трибун только сейчас, когда выдалась пауза, заметил несколько небольших ран — на щеке, на правом локте и на правом бедре. И только теперь, когда он их заметил, раны начали болеть. Марк почувствовал, что насквозь пропах потом.

Виридовикс оценивающе посмотрел на врагов.

— Плохо наше дело. Они еще далеки от отступления, — вздохнул он, вытирая пот с лица. Палящее солнце и усталость сделали физиономию кельта такой же багровой, как у Зеприна Красного. Виридовикс плюнул себе на ладонь, еще раз потер лицо и коснулся рукояти меча. — Скорей бы уж!..

Макуранцы выстроились клином, направив острие прямо в сердце армии Туризина. Их было больше, чем ожидал Скавр. Увидев, что большое знамя с двойными молниями передвинусь в самое острие клина, Марк пробормотал проклятие. Штандарт Императора также двинулся вперед, и Гавр — вместе с ним. Этот поединок должен был возглавить он сам.

— Последний бросок костяшек в игре, — заметил Марк, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Запела высоким гнусавым голосом труба. Макуранцы начали выкликать имя Авшара. Резко опустились вниз копья — у кого они еще оставались. Остальные сверкнули саблями.

Халогаи и легионеры замерли в ожидании атаки. Далеко справа от себя Скавр различал голос Гая Филиппа. Ветеран все еще в строю, как и прежде.

Затем макуранская труба пропела тонко и печально, и всадники Авшара, сотрясая землю, понеслись к центру видессианской армии.

Во рту у Скавра пересохло. Он и прежде видел кавалерийские атаки, и всякий раз они оказывались тяжелым испытанием. Стремена — вот что в корне меняло дело. Здесь, в новом для легионеров мире, лошадь была смертоносным оружием.

Храбрый и упрямый, как бульдог, Лаон Пакимер пытался остановить натиск макуранской кавалерии, поведя в контратаку своих легковооруженных хатришей. Но йезды наседали на конников Пакимера, не позволяя им оторваться. Пакимер вынужден был стремительно отступить, чтобы его отряд не оказался полностью окруженным.

Совсем иначе выглядела контратака намдалени. Их командир, крупный бородатый мужчина по имени Ховса (Скавр почти не знал его), отнюдь не намеревался стоять в неподвижности. Скорость была таким же опасным оружием, как копья. Латники-намдалени прошли сквозь ряды йездов и врезались в макуранский клин справа, почти у самого «острия».

Шум столкновения загремел, как землетрясение в лавке кузнеца. Намдалени глубоко врубились в ряды своих врагов. Островитяне выбивали макуранцев из седел, опрокидывали их лошадей и рассекали поверженных противников ударами длинных мечей.

Провк Марзофл без колебаний бросил своих уцелевших солдат вслед за латниками Княжества. Он ненавидел и презирал островитян, он не доверял им. Но это не мешало Марзофлу хорошо оценивать боевую обстановку. Островитяне и имперцы, действуя совместно, опрокинули клин макуранцев и оттеснили его влево.

Макуранцы — великолепные воины! — ответили на атаку намдалени яростным сопротивлением. Численное преимущество оставалось на их стороне. Кроме того, тяжелая кавалерия Гавра была теперь связана боем, в то время как основные силы армии Авшара обрушились на центр видессианских сил, где соединялись отряды легионеров и халогаев.

Первые несколько рядов пехоты повалились, пронзенные копьями или поверженные копытами. Марк едва спасся. От сильного толчка он завертелся волчком; железное копыто вдавилось в землю в нескольких дюймах от его головы, горсть песка попала ему в глаза. Вслепую, ничего не видя перед собой, Марк сделал выпад наугад. Заржала раненая лошадь. Меч вошел в тело животного, и раненый конь чуть не вырвал его из пальцев Марка. Всадник тревожно закричал, а потом застонал от боли, когда упавшая лошадь придавила его своей тяжестью.

Поднявшись, трибун принялся наносить удары во все стороны. Вокруг металось немало лошадей с пустыми седлами. Латники пытались встать на ноги. Легионер опрокинул макуранца ударом копья. Последним усилием умирающий халогай подрубил колени макуранской лошади, и когда она рухнула на землю, римский солдат пронзил шею врага.

Битва кипела на пространстве двадцати шагов, но казалось, что она растянулась по фронту на много километров.

Макуранец задел Марка шпорой. Он вскрикнул и ударил врага в лицо рукоятью меча, поскольку тот находился слишком близко, чтобы сделать выпад. Камень, возможно отброшенный копытом, рикошетом отскочил от шлема. Марк покачнулся и чуть было снова не упал на землю, но в этот миг чьи-то крепкие руки выхватили его из кольца врагов и втянули в закрытое щитами каре имперцев.

Хотя римлян и халогаев немного потеснили, они отнюдь не поддались панике. Ветераны знали: случись такое, их ждет неминуемая гибель. Мечи и копья выскакивали, как змеиное жало, в щели между тяжелыми полуцилиндрическими щитами и разили врагов с четкостью, отточенной долгими тренировками.

Халогаи больше не пели. Они продолжали разить йездов своими страшными боевыми топорами и длинными прямыми мечами, прикрываясь круглыми деревянными щитами. Там, где схватка становилась особенно жестокой, халогаи неизбежно смешивались с римлянами. Любой солдат, отбивающийся от наседающих макуранцев, помогал своим товарищам по оружию и не глядел, светловолос тот или смуглолиц.

Римляне и халогаи притупили острие макуранского клина, но, как и намдалени, не смогли полностью остановить его. Князь-колдун поражал одного солдата за другим. Вид страшных глаз, горящих на иссохшем лице, холодил кровь даже самых отважных и делал их легкой добычей.

Но даже если бы Авшар не сеял вокруг панику, он в любом случае оставался бы смертельно опасным противником. Его могучий жеребец разбивал щиты и ломал кости своими железными подковами. Длинный тяжелый меч колдуна поднимался и опускался, точно указка школьного учителя.

Расстояние между кровавым знаменем Скотоса и имперским Солнцем сократилось. Медленно, но верно князь-колдун продвигал своих солдат вперед.

— Сначала твой брат, Гавр, потом — твой жрец, сейчас — ты, а после — и весь Видесс! — крикнул он.

Император вызывающе поднял копье и бросил своего скакуна к Авшару, но крупный конь Туризина не смог пробиться сквозь плотную стену схватившихся в битве пехотинцев.

Гавр был не единственным, кто рвался к князю-колдуну. Марк отчаянно продвигался вперед; один шаг здесь, два шага — там. То и дело ему приходилось останавливаться, чтобы сразиться с очередным противником.

Снова и снова выкрикивал Скавр имя Авшара, но голос его терялся в шуме битвы.

Виридовикс находился где-то неподалеку, хотя атака и разделила их. У кельта был собственный боевой клич.

— Сейрем! — кричал он. — За Сейрем!

Двое макуранцев, потерявших лошадей, бросились на Виридовикса. Он отпарировал мечом один сабельный удар и отбил щитом другой. Один из макуранцев метнулся влево, желая напасть со стороны. Виридовикс тревожно дернул головой: пока он будет сражаться с одним врагом, другой прикончит его сзади.

Внезапно один из противников кельта со стоном рухнул на землю, как подрубленное дерево. Виридовикс воспользовался удачным моментом и подскочил ко второму. Кельт оказался сильнее и быстрее. Он отбил выпад макуранца и нанес удар, которым почти снес врагу голову.

Мгновенно извернувшись, Виридовикс убедился, что второй макуранец уже не сможет напасть на него. Враг был мертв, а легионер, заколовший его, сражался с новым врагом. Ему тоже приходилось туго, поскольку у него не было щита. Виридовикс бросился на помощь римлянину. Вместе они отогнали всадника, и тот отступил к своему отряду.

— Спасибо, дружище, — проговорил Виридовикс. — Этот пес подскочил очень не вовремя.

— Не стоит благодарности, — ответил его спаситель, худощавый человек примерно одного с ним возраста; его борода была пронизана сединой. — Даже Геракл не смог бы сражаться с двумя одновременно, как говорит пословица.

— Так это ты, сумасшедший грек! Что ты здесь делаешь? Возвращайся к своим раненым! Ты должен заботиться о них!

— Кто-то другой позаботился бы о твоем трупе, если бы я торчал сейчас в тылу, — огрызнулся Горгид, упрямо покачав головой.

Не найдя достойного ответа, Виридовикс наклонился и снял с мертвого макуранца щит, покрытый толстой жесткой кожей, — не слишком хорошая защита для пехотинца, но все же лучше, чем ничего. У грека нашлось еще мгновение поблагодарить, прежде чем схватка закипела снова.

Передвигаясь боком, как краб, Марк уже находился совсем близко от Авшара. Ему оставалось не более тридцати шагов до цели. В суматохе боя князь-колдун даже не заметил, что римлянин рядом. Чары Вулгхаша по-прежнему защищали меч Скавра, делая магическое оружие «невидимым» для колдуна.

Бой становился все более яростным. Копейщики — острие макуранского клина — были самыми отборными бойцами армии Авшара; одолеть каждого из них было нелегким делом.

Но в этот момент несколько лошадей неожиданно рухнуло на землю. На левом фланге Авшара тревожно закричали макуранцы. Марк услышал громкий голос, похожий на рев дикого быка, покрывающий все крики. Одержимый яростью берсерка, нанося один смертельный удар за другим, Зеприн Красный пробивался к Авшару, оставляя за собой трупы людей и лошадей.

Теперь только один всадник стоял между разъяренным халогасм и князем-колдуном. Это был знатный макуранец в посеребренном панцире и позолоченном шлеме. Он обрушил сабельный удар на Зеприна. Марк видел, что удар достиг цели, но халогай даже не обратил на это внимания. Его страшный топор сверкнул в воздухе, описав стремительную дугу. Макуранец, оцепенев, уставился на свою руку — она была отсечена у запястья. Следующий удар обрушился на кирасу, вмяв ее в грудь.

— Кайкаис! — закричали макуранцы, увидев, что их командир мертвым падает с коня.

Зеприну все это было безразлично. Издав еще один дикий вопль и высоко подняв над головой окровавленный топор, он бросился на Авшара. Слишком поздно поворачиваться и встречать удар халогайского топора мечом. Однако Автар недаром был самым могущественным колдуном этого мира. Ни на секунду не ослабив других чар, он мгновенно бросил против обезумевшего Зеприна сложное заклинание. Это было заклинание огня, которое поразило видессианского всадника в самом начале битвы. Огненные языки сорвались с пальцев колдуна.

Но халогай покачнулся, однако он не упал на землю, охваченный пламенем. Берсеркова ярость и снедающая его ненависть защитили Зеприна даже от чар. Великан-халогай быстро пришел в себя и снова поднял топор. Теперь Авшар встретил удар топора мечом. Но он сумел лишь слегка отклонить его в сторону. Вместо того чтобы разрубить череп Авшара, топор ударил жеребца по шее. Колени животного подогнулись, и оно рухнуло на землю.

Имперцы издали громкий радостный крик.

— Авшар упал! — прокричал прямо в ухо Скавру легионер с рассеченной щекой.

Трибун тоже хрипло закричал. Но вопль застрял у него в горле, когда он увидел, что князь-колдун успел высвободиться из стремян и вскочить на ноги прежде, чем Зеприн добил его.

Халогай метнулся к своему врагу. Марк попытался было пробиться к ним, но противники сошлись в поединке прежде, чем он смог это сделать. Первый удар Зеприна пришелся на воздух — Авшар уклонился. С удесятеренной от жажды мести силой халогай нанес второй удар. Его топор просвистел над головой. Авшар отпарировал удар, но меч едва не вылетел у него из рук. Колдун засмеялся.

— Когда хочешь убить человека, дурак, — произнес он насмешливо, — делай это вот так! Так! И вот так!

Каждый удар Авшара попадал в цель быстрее, чем мог уловить человеческий глаз. Кровь потекла из многочисленных ран халогая. Любая из них убила бы на месте обычного воина — особенно последняя, которая пришлась у основания шеи. Но в своем безумии халогай, казалось, не чувствовал этого. Он попросту не знал о том, что умирает, и продолжал биться.

Зеприн снова нанес удар. На этот раз Авшар взвыл — топор смахнул мизинец его правой руки так чисто, как это сделали бы на плахе. Князь-колдун сжал руку в кулак, чтобы остановить кровь. После этого он уже бился молча, не размениваясь на насмешки. На каждый удар Зеприна колдун отвечал тремя, и почти все они попадали в цель.

И вдруг Зеприн в замешательстве остановился. Кровь запузырилась у него на губах и хлынула изо рта и носа. Грозные глаза северянина затуманились, топор выпал из внезапно ослабевших пальцев. Халогай закачался и мертвым рухнул на сухую землю, зазвеневшую под тяжестью его тела и доспехов.

— Есть ли еще кто-нибудь? — крикнул Авшар, наступив сапогом на горло Зеприна, чтобы подчеркнуть свое торжество.

Князь-колдун стремительно зашагал вперед, уверенный в том, что никто из имперцев не посмеет больше бросить ему вызов. Затем он резко остановился. На его лице вспыхнули одновременно изумление и ярость.

— Ты?!! — прошипел он.

— Я. — Неуверенный, испуганный, Скавр сумел выдавить из себя только одно это слово. Он был так утомлен, что едва удерживал щит. В отличие от того далекого дня в Палате Девятнадцати лож, сейчас у Авшара не было щита. Но на сей раз трибуну было наплевать на правила честного поединка. Он поднял галльский меч.

— Стоять! — проговорил он. И с ужасом подумал, что сейчас Авшар убьет его на месте.

Но князь-колдун на шаг отступил. Трибун немного пришел в себя и собрался с духом. Конечно, сообразил Скавр, он удивлен. Авшар никак не ожидал увидеть Скавра — ведь он не чуял присутствия заколдованного меча.

Марк поискал глазами Виридовикса, но нигде не увидел его.

Авшар колебался лишь несколько мгновений. Но наступая на римлянина, он двигался куда более настороженно, чем в схватке с Зеприном.

Однажды князю-колдуну уже доводилось скрестить меч с Марком, и он знал, что римлянин был опаснее разъяренного берсерка. Кроме того, Авшар испытывал немалый пиетет перед галльским мечом.

Первое же столкновение клинков показало Скавру, что дела его плохи. Он явно переоценил свои силы. Марк был близок к истощению, в то время как Авшар, казалось, черпает энергию из какого-то неиссякаемого источника.

Трибун принимал на щит один удар за другим. Тяжелый клинок Авшара врубался в бронзу и стал уже проникать в деревянную основу щита.

Князь-колдун с легкостью отбивал все атаки Марка. Противники сражались в одиночестве. Ни один из макуранцев не пришел на помощь Авшару. Будь на месте князя-колдуна обыкновенный командир, Марк продержался бы недолго.

Однако это преимущество имело и оборотную сторону. Имперцы страшились князя-колдуна не меньше, чем его собственные солдаты. Ни один из видессиан не нашел в себе мужества присоединиться к римлянину.

Как бы в укор себе, макуранцы и видесспане бились теперь вокруг с удесятеренной яростью.

Горгиду Марк казался Аяксом, сражающимся против Гектора. Силы были слишком неравны. Несмотря на замешательство, Марк был слишком упрям и горд, чтобы, покуда жив, уступить врагу хотя бы пядь земли. Покуда жив…

Грек подтолкнул Виридовикса в спину.

— Во имя богов, скорее! Скавр не может удерживать его вечно.

— Эй, осторожнее, болван! — вскрикнул Виридовикс, извернувшись, как змея, чтобы уйти от нападения макуранца. — Ты что, хочешь, чтобы меня угробили ни за что?

Резкий ответный выпад кельта поразил врага в правое плечо. Макуранец уронил саблю и бросился бежать. Один из халогаев разрубил бегущего топором почти пополам.

— Скорее! — настойчиво повторял Горгид. Он пронзил мечом копейщика, который навис над ним, и кольнул гладием его лошадь. Железные подковы могли быть такими же опасными, как длинные макуранские копья. В последнюю минуту греку все же удалось увернуться.

Марк еще держался, сам дивясь этому. Авшар играл с ним, как кошка с мышью, дразня и мучая. Он все откладывал последний удар, который прикончил бы Скавра. Время от времени князь-колдун наносил Марку легкую рану и улыбался своей страшной улыбкой.

— Давай вырывайся! Спаси себя, если можешь! — торжествующе шипел он.

Авшар наслаждался победой над трибуном почти так же как если бы перед ним стоял сам Гавр. Колдун вовсе не спешил расстаться с таким приятным развлечением.

На плаще Авшара тоже была кровь — и у мыши есть зубы. Но все раны Авшара были незначительными, в то время как тело Марка кровоточило уже в десятке мест. Прошла, казалось, целая вечность.

Наконец князь-колдун воскликнул:

— Ну что ж, пора покончить с этим фарсом!

Он прыгнул на Скавра. Его закованное в доспех плечо ударило по краю щита римлянина и опрокинуло его. Действуя как на учениях, Марк удержал щит между собой и противником.

Меч Авшара со страшной силой обрушился на него. Трибун почувствовал, как деревянные планки щита треснули. Следующий удар (Марк хорошо знал это) будет последним. Марк ожидал, что через мгновение холодная сталь вонзится в его живую плоть…

И вдруг услышал гневный крик князя-колдуна. Авшар повернулся, встречая нового противника. В тот же миг символы друидов на мече трибуна засверкали так ослепительно, что Марк на мгновение прикрыл глаза.

Рядом стоял Виридовикс. Второй галльский меч сверкал так же ярко, как и первый.

Кельт оглушительно заорал:

— Ну, иди, иди сюда, ты, подлый убийца, негодяй! Сразись по-честному с настоящим воином!

Он обрушил на Авшара град ударов, оттеснив колдуна от Скавра.

— Подожди! — крикнул трибун, поднимаясь на колено, а затем и вставая на ноги. Но Виридовикс не желал ждать. Наконец-то Авшар стоял перед ним! Ярость пожирала Виридовикса живьем, как и Зеприна. Все планы, тщательно продуманные им вместе с Марком, были сметены этим вихрем ненависти. Виридовикс хотел ранить колдуна, изувечить его, убить… Будь Авшар сейчас безоружен, кельт задушил бы его голыми руками.

Одной из тех бесценных вещей, которым Гай Филипп научил Скавра, было умение не поддаваться горячим порывам и не забывать о логике даже во время боя. Скавр бросился к Виридовиксу.

И с каждым шагом галльские мечи вспыхивали все ярче и ярче! Заклинания друидов, пылающие на клинке, казалось, придавали Виридовиксу все новые силы. Он наносил князю-колдуну удар за ударом, охваченный неожиданной вспышкой силы.

Но Авшар, непоколебимый, как скала, больше не отступал. Его физическая мощь и мастерское владение мечом, отточенное за восемь столетий, уравнивали его с кельтом. Кроме того, заклинания, направленные против имперской армии, не ослабевали, и рои мух по-прежнему терзали видессиан и их лошадей.

Обезумев от укусов насекомых, серый жеребец Туризина Гавра начал брыкаться. Конь больше не желал идти вперед, невзирая на проклятия своего хозяина и его шпоры.

Воины Авшара, опомнившись, двинулись к нему на помощь. Один из них ударил Марка по ногам. Римлянин был для него препятствием, которое необходимо смести с дороги. Трибун отбил выпад и нанес такой же удар по врагу. Клинок вошел в бедро макуранца чуть ниже кольчуги. От боли солдат широко раскрыл рот, хватая воздух, как рыба. Схватившись за ногу, он грузно осел на землю. Марк пробежал мимо.

Страшные глаза Авшара остановились на трибуне.

— Ну что ж, иди сюда, дружок, — промолвил он, едва повернув к Марку свое мертвое лицо. — Даже вы оба не сможете одолеть меня.

Марк на мгновение остановился. Жестокий смех князя-колдуна подхлестнул его, как бич. Меч трибуна метнулся вперед. Авшар приготовился отбить выпад, но Скавр целился не в него.

Галльский клинок трибуна осторожно коснулся меча Виридовикса. Казалась, сама материя мира в этот миг уплотнилась. Удары сердца, дико колотившегося в груди трибуна, заглушали даже рокот барабанов йездов. Ни разу с тех пор, как галльские мечи забросили римлян в Видесс, Марк не осмеливался прикасаться своим мечом ко второму зачарованному клинку.

Зеленые, как море, глаза Виридовикса расширились. Когда они с Марком договаривались уничтожить Авшара, кельт согласился с решением трибуна соединить клинки. Но сомнение глодало Виридовикса. Кто может знать, в какую диковинную землю забросит их на этот раз магия друидов?

Та же самая мысль жгла огнем и трибуна. Но если ему удастся, погибая, захватить с собой в ад Авшара, все остальное уже безразлично.

Больше всего тревожило Марка лишь одно: сумеют ли защитить Видесс заклинания, созданные друидами ради Галлии? И все-таки он знал: Империя стала его настоящей родиной.

Мгновения, когда Скавр и Виридовикс колебались между смертельным ужасом и отчаянной надеждой, растянулись на целую вечность. Авшар все еще извивался, пытаясь броситься на своих врагов. И вдруг мощный поток золотого пламени сорвался с соединенных галльских мечей. Чувствуя высвобождение огромной магической энергии, словно спущенной с цепи, князь-колдун отскочил в сторону и отбросил меч, чтобы освободить обе руки для чародейства. Губы Авшара беззвучно шевелились. Он читал заклинания, пытаясь обороняться от магии кельтских друидов.

Скавр ожидал, что сноп пламени создаст купол света, как это случилось четыре года назад на лесной поляне в Галлии. Этот купол накроет Авшара, цвет его армии и, скорее всего, трибуна с Виридовиксом.

Но в Галлии заклинаниям друидов не противодействовала никакая иная магия. Здесь же сил, созданных двумя мечами, едва достало, чтобы охватить кольцом самого страшного врага Империи. Одного-единственного. Колдовское пламя пленило Авшара… и остановилось.

Князь-колдун взвыл, как волк, угодивший в западню. Он не собирался сдаваться. Против галльских клинков Авшар бросал одно мощнейшее заклинание за другим. Он все еще не терял надежды вырваться на свободу. Огненный барьер, окружавший Авшара, дрожал и колыхался, как парус под меняющимися порывами ветра. Два или три раза случалось так, что золотой купол таял. Но когда Авшар попытался перешагнуть границы магического круга, то обнаружил, что заперт в поле силы, как в клетке.

Солдаты обеих армий не сдерживали воплей ужаса. Многие закрыли ладонями глаза, защищаясь от ослепительного света. Страх перед неведомым охватил всех…

… кроме Горгида. Хотелось бы греку иметь сейчас под рукой восковую табличку! Но на поле боя подобных предметов не водилось, и любознательному историку оставалось лишь внимательно наблюдать за тем, как дрожащий, мерцающий свет медленно стягивается вокруг Авшара. Когда отчаянные заклинания князя-колдуна сделали купол прозрачным, греку показалось, будто Авшар окружен бешеным вихрем капель.

Затем свет вокруг колдуна вдруг вспыхнул нестерпимо ярким пламенем и мгновенно погас. Вглядываясь в зеленовато-фиолетовое мерцание, грек увидел, что вспышка поглотила и унесла с собой Авшара.

— Интересно, куда же он подевался, — пробормотал Горгид себе под нос. Вот еще один вопрос, на который он никогда не сможет получить ответа!

Горгид находился в десятке метров от купола; Скавр же видел и слышал куда больше, чем врач. Впоследствии Марк никогда не рассказывал о том, что видел. Внутри купола не было никаких капель дождя; там сыпал снег, завивался жуткой пургой, и рев ее был так страшен, что мог оледенить любое человеческое сердце. Сапоги князя-колдуна скользили по плотному искрящемуся льду. Почему-то Марк был уверен, что эта ледяная толща простирается на сотни километров. Наконец Авшар взвыл — испуганно и отчаянно. Он наконец понял, где находится.

В тот миг, когда кольцо света вспыхнуло и погасло, Скавру показалось, что он различает второй голос — глухой, протяжный, ненасытный, тот, кому принадлежал этот голос, медленно говорил… Трибун был благодарен судьбе за то, что не понимал произносимых слов. Он только пожелал князю-колдуну счастья с темным повелителем, которого тот себе избрал.

Глава тринадцатая

На поле битвы установилась мертвая тишина. Потрясенные увиденным, солдаты замерли, опустив оружие. Казалось, сама битва стала в этот миг чем-то несущественным.

Скавр и Виридовикс уставились друг на друга, ошеломленные могучей силой, вызванной ими из небытия. Не сразу пришло к ним осознание победы. Чудовищный вихрь магии не смел их с лица земли вместе с Авшаром!

И вдруг одна из мух, вызванных чарами князя-колдуна, укусила Марка в затылок. Теперь, когда магия Авшара не повелевала больше насекомыми, галльский меч не защищал от них своего владельца. Неожиданная боль, автоматический хлопок по шее — это незначительное происшествие внезапно заставило Марка окончательно поверить в реальность своей невероятной победы.

Макуранцы тоже замахали руками, отгоняя назойливых мух. Один из них встретился с трибуном глазами. Это был худощавый остроносый воин, сидевший на лошади с врожденной уверенностью знатного человека. Он улыбнулся Марку, точно давнему другу:

— Нам давно следовало избавиться от этого шелудивого пса, — проговорил он. Легкий гортанный акцент немного смягчал его видессианскую речь.

За спиной Марка затрубили трубы. Он услышал крик Туризина Гавра:

— Бейте их сейчас! Бейте! Они растеряны! Они дрожат! Сдох проклятый колдун, который делал за них всю грязную работу!

Рука трибуна крепче сжала рукоять меча. Да, Туризин прав. Еще один, последний удар по ошеломленному противнику…

Улыбка макуранца стала шире и неприятней. По спине Марка пробежал холодок предчувствия.

— Теперь наш черед взять сражение в свои руки, — сказал макуранец. — Пусть исход боя решат не колдуны, а воины!

Он отдал команду латникам-копейщикам. Те радостно закричали в ответ, хлопая в ладоши и стуча мечами о щиты. Их крик становился все громче и громче:

— Норгаз! Норгаз! Норгаз!

— Новая битва, — пробормотал Виридовикс.

— Идемте с нами, — позвал их макуранский князь. — Вы оба — не имперцы по крови. Эй, лучше служить победителям, чем побежденным!

Гордость и жгучее властолюбие пылали в Норгазе пожаром. Ничего удивительного, что этот знатный макуранец принял сторону Авшара. Норгаз не склонился бы ни перед кем, кто был бы слабее его самого.

Трибун отрицательно покачал головой, Виридовикс ответил презрительным фырканьем.

— Жаль, — кратко молвил Норгаз. — Тогда я убью вас, если смогу.

Он пришпорил свою лошадь. Норгаз находился на слишком близком расстоянии, чтобы набрать скорость для страшной, стремительной атаки. Но длинное тяжелое копье было нацелено на трибуна. Оно пронзило бы Марка, если бы тот не успел в последний миг отскочить в сторону. Виридовикс рубанул макуранца мечом с другого бока, но Норгаз ловко отразил удар щитом.

Все больше макуранцев приближалось к Норгазу. Битва возобновилась с прежней силой.

— Прочь с дороги! — нетерпеливо кричал Туризин Гавр, пробиваясь на своем жеребце сквозь ряды халогаев. Император чуть было не наехал лошадью на Горгида — грек недостаточно быстро посторонился.

И в этот миг Туризин столкнулся лицом к лицу с Норгазом. Позолоченные доспехи Императора и серебряные латы макуранца были в царапинах и вмятинах после жестокого боя.

— Я предпочел бы Авшара, но на худой конец сгодишься и ты, — сказал ему Туризин.

Оба мастерски владели искусством верховой езды и сперва испытали друг друга в бою на копьях. Туризин атаковал первым, уклонившись от удара вражеского копья и бросив своего серого жеребца на Норгаза. Вырвав из ножен саблю, Туризин молниеносным ударом обрушил ее на противника.

Норгаз выронил копье и принял удар сабли на защищенный кольчугой рукав. Его рот под навощенными усами исказился от боли. Спустя мгновение макуранец уже выхватил саблю из ножен и успел увернуться от следующего выпада Туризина.

Марк уловил только несколько мгновений их схватки, поскольку сам в этот момент отчаянно отбивался от врагов. Он не видел короткого сражения, которое произошло, когда еще один макуранец бросился на Гавра со спины. Один из императорских гвардейцев-халогаев разбил ударом топора его копье, после чего двумя страшными ударами сбил врага с лошади.

Миг спустя один из макуранцев Норгаза убил северянина, однако вмешаться в поединок между своим командиром и Туризином не посмел.

Удар Туризиновой сабли пришелся по запястью Норгаза, и рука макуранца онемела. Макуранец понял, что теперь подвергается смертельной опасности. Имперцы громко завопили от радости, а макуранцы застонали, когда сабля выпала из его руки. Следующий удар Императора должен был стать смертельным.

Норгаз пригнулся, но недостаточно низко. Удар рассек ему щеку до зубов, и он покачнулся в седле. Макуранские копейщики бросились ему на помощь и оттащили его назад, в свои ряды, прежде чем Гавр успел добить поверженного противника.

— Они вот-вот сломаются! — крикнул Туризин, взмахнув своей окровавленной саблей. Он бросил пехотинцев в очередную атаку.

Но макуранцы, однако, оказались крепки, как железо. Уже пятьдесят их поколений воевали с Видессом. Им не требовался командир, чтобы продолжать сражаться.

Марк прислушался, чтобы узнать, что происходит на другом фланге, напротив потрепанного видессианского центра. Ему совсем не понравилось то, что он услышал. Йезды, несомненно, одолевали левое крыло. Даже до того, как Марзофл со своими бойцами вырвался из боевой линии, левый фланг оставался самым уязвимым местом в имперской армии. У видессиан не было достаточно хаморов и хатришей, чтобы защитить солдат Туризина от лучников. Судя по крикам, левое крыло видессиан было уже изрядно смято. Если оно сломается или если степняки отрежут его от холмов, прикрывающих тыл имперской армии, то йезды легко смогут зайти Туризину в спину и нанести удар сзади. При одной мысли об этом холодок пробежал у Скавра между лопаток. Именно так в свое время Марагха превратилась в катастрофу.

Трибун огляделся по сторонам в поисках Виридовикса. Если бы вместе с Авшаром исчезли все макуранцы, тогда судьба битвы наверняка могла бы переломиться… Но Виридовикса нигде не было видно. Густая цепь макуранских конников и рослых халогаев разделила его и Марка. Римлянин побежал было в ту сторону, где, как он думал, находился Виридовикс. Но в сутолоке боя двигался он так же тяжело и медленно, как в тот момент, когда пробивался к Авшару.

Какой-то всадник сильно хлопнул его по плечу. Трибун извернулся и выбросил вперед руку с мечом, думая, что его атакуют. Туризин Гавр стремительно отбил удар. На лице Императора застыло все то же жесткое, напряженное ожидание.

— Они перемалывают нас на левом крыле, и я ничего не могу поделать — все наши резервы уже использованы. — Гавр сжал рукоять сабли с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. — Фос! Я надеялся, что они рассеются, как дым, после гибели проклятого колдуна. Кстати, если я хорошо тебя знаю, — ведь ты задумывал это все уже давно, а?

Марк изобразил скромное пожатие плеч:

— Получилось лучше, чем я ожидал. Честно сказать, я здорово боялся, что провалюсь в ад следом за ним.

К Туризину пробился гонец на усталой, взмыленной лошади, тяжело поводящей боками. Он подъехал прежде, чем Император успел ответить Марку.

Трибун и халогаи вместе отбили нападение еще одного макуранского всадника. Марк сумел ранить лошадь макуранца, но воин отскочил в сторону и спасся.

Когда римлянин снова повернулся к Императору, у того сделалось такое бледное и неподвижное лицо, словно оно было высечено из мрамора.

— Плохие известия? — спросил трибун. Ему пришлось громко кричать, чтобы его услышали сквозь вопли и лязг оружия; пыхтение, проклятия, боевые выкрики, стук копыт и дикое ржание лошадей, стоны и крики раненььх и умирающих людей и животных — все это сливалось в один бесконечный страшный шум битвы.

— Пожалуй, можно сказать и так, — отозвался Гавр мертвым, пустым голосом. — Наблюдатели на холмах заметили клубы пыли, приближающиеся вон оттуда. Они движутся в нашем направлении. Это не наши солдаты. — Гавр бросил взгляд на солнце, которое уже ушло далеко на запад. — Мы могли бы продержаться до наступления темноты, и это спасло бы нас. Но сейчас…

Он не договорил. Марк легко закончил фразу за Туризина. Если макуранцы и йезды вызвали на помощь свежие подкрепления — все пропало. Туризину не выстоять против их объединенной атаки. Он даже не сможет отступить в полном порядке, не подвергаясь опасности оголить фланги.

— Так пусть заработают право убить нас дорогой ценой, — сказал трибун.

— А что еще нам остается делать? — В глазах Императора горело мрачное мужество. — Всё это, все жертвы — всё впустую, — проговорил он, борясь с отчаянием. Император произнес эти слова так тихо, что Скавр едва их расслышал. — Йезды поглотят наши западные провинции… Гражданская война вспыхнет с новой силой… Даже после того, как ты разделался с Авшаром, римлянин, — даже после этого проклятый колдун, похоже, в конце концов вышел победителем. — И почти неслышно он добавил: — И пусть Фос спасет Алипию и мое дитя, если никто другой не сможет этого сделать…

Он говорил, подумал Марк, как Цинциннат или какой-то другой из героев легендарного прошлого ранней Римской республики. Все они думали сперва об интересах своего отечества и только потом — о безопасности своей семьи. Но гражданская доблесть не спасла от гибели древних героев, и трибун понимал, что нечто подобное может случиться и сейчас.

Жестокая схватка была хорошим лекарством от горьких мыслей. Марк бросился в бой. Он заметил наконец Виридовикса и горько рассмеялся — кельт, похоже, тоже разыскивал его. Марк начал пробиваться к Виридовиксу, но неожиданно всадник преградил ему путь.

— Эй, мы удержимся? — спросил всадник по-гречески.

К удивлению Марка он машинально ответил тоже на греческом языке:

— По-моему, нет.

Горгид шумно, протяжно вздохнул. Он был встрепан, шлем криво сидел на голове, пот, пыль и кровь запачкали бороду; щеки ввалились от усталости. Щит, который дал ему Виридовикс, был изрублен. Грек мотнул головой, указывая влево, и перешел на латынь:

— Все решается там, не так ли?

Шум, доносившийся до них с этого участка битвы, нес недобрые вести. Иезды все сильнее теснили имперцев. Степняки чувствовали приближение победы и дико улюлюкали, точно уже победили.

Но у Скавра был на это только один ответ:

— Все куда хуже.

Марк был на целую голову выше Горгида и мог видеть сражение намного лучше. Трибун знал, какой ужас несет с собой приближающееся облако пыли. И объяснил Горгиду, что оно означает.

Слишком усталый для того, чтобы ругаться, Горгид только печально взглянул на римлянина, и его плечи осели под тяжестью нового груза.

— Что ж, тогда во всем случившемся не было большого смысла, — проговорил он. Мысль об этом была для него очень тоскливой.

Как врач и историк, Горгид постоянно искал причинно-следственные связи. Он стремился изучать природу вещей, он желал осознать смысл всего, что происходит вокруг. События последних нескольких лет теперь сошлись воедино, сложившись, как кусочки мозаики, и создав картину страшной гибели Авшара — неожиданную для всех.

А сейчас сравнительно небольшой отряд с запада исключительно благодаря несвоевременному появлению сотрет в пыль такое важное событие. Чистая случайность — но она принесет Авшару пусть посмертную, но победу.

Крики ужаса и отчаяния сказали греку о том, что имперцы тоже заметили приближение свежих сил противника.

— Держитесь до последнего! — Голос Туризина Гавра был сорван, но в нем не слышалось обреченности, которой Император не счел нужным скрывать перед Скавром. — Бегство не поможет! Вас зарубят со спины! Хотите спастись — бейтесь до последнего!

Это был толковый совет, который младший офицер дал бы своим солдатам. Простые слова Туризина смогли убедить людей лучше самой цветистой риторики.

Марк уже различал сквозь клубы пыли знамена йездов. При виде этого зрелища Марку уже не стало хуже — ведь он заранее знал, чьи это бойцы. Сверкнули наконечники опускающихся копий — свежий отряд перешел в галоп. Макуранцы, тупо подумал трибун. Они пробьют ряды имперской пехоты, как каменная осыпь, разрушающая деревянную изгородь.

Шум столкновения был подобен концу света. Люди против людей, лошади против лошадей; звон оружия и треск ломающихся копий, вопли ужаса и боли, стоны умирающих, крики бьющихся в агонии лошадей…

Но… кричали в отчаянии не имперцы, а их враги! Атака вновь прибывшего отряда обрушилась на незащищенный тыл армии Авшара. Марк замер как вкопанный. Он был совершенно ошеломлен случившимся.

Затем новый боевой клич эхом пронесся по полю, достиг ушей Марка, и трибун тоже завопил от радости, как одержимый:

— Вулгхаш! Вулгхаш! Вулгхаш!

С сумасшедшей улыбкой Горгид прокричал:

— Все сходится! Все сходится! — Грек обнял Скавра проплясал три па безумного танца. Трибун почти машинально отогнал вражеского пехотинца, который бросился было на ополоумевшего от радости грека.

Но если для Горгида логическая цепь была завершена, то для людей, которые следовали за Авшаром, ее финальный вывод был гибелью. Хаос волнами пробежал по рядам йездов и макуранцев, когда они услышали имя кагана. Некоторые сами подхватили его как боевой клич. Но нашлись и другие — кто сохранил верность Авшару до конца. Возможно, они всего лишь боялись мести Вулгхаша. Эти люди атаковали солдат, которые всего лишь за секунду до этого были их товарищами.

Началась сумятица. Братоубийство раздирало йездов и макуранцев. Теперь они не могли даже надеяться одолеть имперцев, какими бы усталыми те ни были. Если сейчас нанести им удар…

Туризин Гавр решил воспользоваться смятением, царящим в рядах противника, и тут же атаковать его. Трубы и дудки видессиан повторили приказ Императора:

— Вперед! На этот раз они сломаются!

И они в конце концов действительно сломались. Как это обычно делают кочевники, йезды рассыпались в разные стороны, растекаясь по равнине, точно капли ртути. Видессиане не стали преследовать бегущего врага; имперские солдаты и так еле держались на ногах.

Туризин же слишком хорошо знал, как легко отступающие кочевники могут вернуться и вновь осыпать стрелами своих врагов. Поэтому Гавр вместо того, чтобы преследовать бегущего врага, бросил все свои силы против макуранцев Норгаза. Тяжеловооруженные копейщики не могли отступать так быстро, как йезды. Им оставалось только сражаться до последнего или сдаться в плен.

На милость Туризина, впрочем, сдались лишь немногие. Большинство с отчаянной отвагой отбивали натиск за натиском. Но воины, выкликавшие имя Вулгхаша, сражались с отчаянной яростью.

Сам каган возглавлял атаку. Вулгхаш был старше, чем большинство его солдат, но все еще оставался могучим воином, и если уступал кому-либо из них в силе, то возмещал этот недостаток опытом. Гнев вел Вулгхаша, когда он прорубил страшную просеку в рядах воинов, которых считал предателями.

Норгаз встретил Вулгхаша в центре своего отряда. Голова макуранца была забинтована, но мысли оставались ясными и рука по-прежнему была сильной и уверенной. Однако теперь ничто не могло его спасти. Вулгхаш обрушил на изменника град ударов тяжелой булавы. Он разбил на куски щит макуранца и выбил обломки из его руки. Еще один сильный удар — и голова Норгаза треснула, как глиняный горшок.

Но лишь когда Норгаз мертвым свалился на землю, его солдаты наконец признали, что игра проиграна. Один за другим макуранские офицеры снимали гордые, украшенные плюмажами шлемы, сдаваясь Вулгхашу.

Осталась всего лишь сотня человек, решивших сражаться до конца.

Макуранцы сдавались охотнее имперцам, нежели Вулгхашу. Принимая шлем признавшего свое поражение знатного макуранца, надменного даже в унижении, Марк подумал, что он тоже, наверное, скорее сдался бы противнику, нежели бывшему повелителю, от которого отрекся.

Трибун, однако, не замечал, чтобы с солдатами, складывающими оружие к ногам Вулгхаша, обращались жестоко. Казалось, у кагана просто не нашлось пока времени казнить их или миловать. Он шел сквозь унылые ряды пленных, бросая острые взгляды направо и налево.

Вулгхаш был так поглощен своими поисками, что достиг видессианского строя, даже не заметив этого. Только столкнувшись с чужими пехотинцами, каган удивленно поднял голову. Халогаи и легионеры не обращали на него особого внимания, за исключением одного солдата, который спросил йезда, не хочет ли тот сдаться. Вулгхаш гневно покачал головой.

Скавр прокричал ему слова приветствия, но голос трибуна звучал хрипло, горло пересохло. Вулгхаш повернулся на крик, раздув широкие ноздри.

— Ты! — воскликнул каган. — Ты появляешься в самых странных и неожиданных местах.

— И да простит меня сиятельный каган — ты тоже. — Марк потянулся за фляжкой. К его огорчению, она оказалась совсем пустой.

Владыка Иезда хмыкнул:

— Мне было совсем нетрудно поднять людей против Авшара. Я шел за ним по пятам. Он оставляет страшные следы! Нам пришлось бегать, как голодным собакам, чтобы наскрести жалкие крохи, оставшиеся от армии… моей армии! — Вулгхаш оскалился. — И ради чего? — проговорил он горько. — Он разбит, но много ли в том проку? Он снова ускользнул от меня! Скоро он вернется к своим подлым делам и вновь начнет сосать кровь из моего народа точно пиявка.

— Это вряд ли. — Стараясь быть кратким, Марк в двух словах рассказал Вулгхашу о гибели князя-колдуна. Ему пришлось употребить все свое красноречие, чтобы убедить кагана в том, что Авшар не просто исчез, применив свою дьявольскую магию. Когда Вулгхаш наконец поверил Скавру, он соскочил с коня и обнял трибуна. Руки кагана были крепкими и мускулистыми, как у борца.

Битва уже практически закончилась. Лишь изредка можно было видеть небольшие группки сражающихся, но их становилось все меньше и меньше. Почти все воины Норгаза уже сдались в плен или были убиты.

Скавр огляделся, поискав глазами своих друзей. Он заметил стоявшего неподалеку Виридовикса. Даже покрытый пылью с головы до ног, кельт был заметен издалека из-за своих огненно-рыжих кудрей. Виридовикс как раз снимал с пленника украшенную золотой насечкой саблю и нож. В ответ на хриплый оклик трибуна он махнул рукой.

— Где ты пропадал? — осведомился Виридовикс, подтолкнув макуранца в ряды пленников. — А я-то думал, что нам опять предстоит поединок на друидских мечах. Клянусь, ты драпал бы от меня, как заяц!

В зеленых глазах Виридовикса прыгал веселый огонек. При виде Вулгхаша кельт удивленно вытаращился:

— А это еще что за тип с каменной рожей?

— Нам довелось встречаться, — холодно произнес каган, смерив Виридовикса уничтожающим взглядом. — Я помню твой длинный язык.

Кельт вспыхнул и схватился за трофейную саблю. Несколько солдат Вулгхаша зарычали, один из них направил на Виридовикса копье. Вулгхаш не сдвинулся с места, но напрягся, готовый к любой неожиданности.

Марк быстро сказал:

— Оставь его в покое. — И растолковал беспечному Виридовиксу, кто такой Вулгхаш и как завязалось знакомство кагана Йезда с римлянами. Вулгхашу же Марк рассказал о том, какую роль сыграл Виридовикс в гибели Авшара.

— Мы сражались с одним и тем же противником — не следует нам сейчас грызться друг с другом.

— Хорошо, — в один голос согласились оба, хотя и неохотно. А затем обменялись улыбками. Вулгхаш протянул руку. Виридовикс сунул за пояс саблю и пожал ладонь кагана. Это было не столько дружеским рукопожатием, сколько испытанием силы.

— Очень трогательно, — сухо произнес Туризин. Он сидел на спине своего серого жеребца с совершенно невозмутимым видом. Муха пролетела перед самым его лицом. Гавр косо взглянул на нее и отмахнулся. — О, наши жрецы с радостью благословят превращение побежденного врага в друга.

Императора невозможно было не узнать. Заходящее солнце ярко сверкало на его кирасе и золотом обруче на голове. Вулгхаш жадно облизал губы. За его спиной стояло много воинов…

— Мне достаточно бросить только одно слово, — пробормотал он, — и побежденным врагом будешь ты…

Брови Императора опустились, как штормовые облака.

— Кто этот наглый ублюдок? — осведомился Туризин у Скавра, сам того не зная, повторив слова Виридовикса.

Трибун ответил не сразу. Вместо этого он сердито сказал:

— Даст ли кто-нибудь мне наконец глоток воды?

Туризин моргнул. Виридовикс поспешно протянул трибуну флягу. В ней было вино, а не вода. Марк осушил ее одним глотком.

— Спасибо, — выдохнул Скавр, почувствовав себя намного легче. Теперь он снова был в состоянии разговаривать. Туризин едва сдерживал гнев. — Ваше Величество! Перед нами — благородный Вулгхаш, каган Йезда!

Туризин резко выпрямился в седле. Халогаи позади Императора внезапно насторожились, прекратив устало хлопать друг друга по спине, обмениваясь замечаниями по поводу битвы.

Скавр легко читал сейчас мысли Императора; Гавр думал о том же, о чем думал Вулгхаш за минуту до этого… Та же мысль мелькнула в голове трибуна там, в тронном зале Машиза… один быстрый удар, сейчас…

— Ты не выиграл бы свою битву, если бы не он, — быстро сказал Туризину Марк.

— Ну и что? — отозвался Туризин… но приказа своей гвардии не отдал.

Вулгхаш знал, о чем думает Гавр, не хуже, чем римлянин. Телохранители Вулгхаша были преданы ему, как халогаи — Туризину. Они следовали за каганом, когда тот был изгнанником в собственной стране, они прошли за ним сотни километров…

Вулгхаш приподнял булаву, однако это не было сигналом к атаке — всего лишь предупреждением.

— Один только шаг — и тебе не слишком долго ликовать под небесами. Даже если ты одолеешь меня — смерть будет уделом твоим!

— Оставь архаизмы Авшару, — фыркнул Туризин (каган говорил на старом видессианском диалекте). Император все еще оценивающе глядел на телохранителей кагана, словно прикидывая и взвешивая свои шансы.

— Авшара больше нет, — вмешался Марк. — Теперь некому вечно сталкивать Йезд и Видесс. Сможете ли вы оба найти возможность жить друг с другом в мире?

Вулгхаш и Гавр посмотрели на трибуна с удивлением — эта мысль ни одному из них не приходила в голову. Опасный, напряженный момент прошел.

Туризин усмехнулся:

— От этого белобрысого ублюдка можно услышать порой очень необычные идеи, — заметил Гавр Вулгхашу. — Возможно, в этом что-то есть.

— Возможно, — согласился Вулгхаш и повернулся спиной к Императору, чтобы сменить лошадь. Вскочив в седло, он продолжал: — Мы станем на ночь лагерем здесь. Если к утру нас не атакуют, мы не начнем новой войны.

— Договорились. — Туризин заговорил тоном человека, принявшего внезапное решение. — А утром я пошлю кого-нибудь с щитом парламентера — договориться об условиях перемирия. Если мы не добьемся в этом успеха… — Он оборвал фразу.

И снова трибун легко прочитал его мысли. Для Вулгхаша это также не составило труда. Он кисло усмехнулся.

— Ты попытаешься вырвать мне кишки, — заключил каган.

Туризин засмеялся. По крайней мере, сейчас перед ним стоял человек, который понимал его. Каган указал рукой на Скавра:

— Я хочу, чтобы утром ко мне явился для переговоров он — и больше никто… А, нет! Пусть с ним придет и его друг — тот суровый плотный старик. Если этот скользкий пройдоха начнет лгать, я увижу это по глазам его друга. Похоже, старик лгать не обучен — в отличие от Скавра!

История, сочиненная трибуном в Машизе, оказывается, не забыта. Похоже, Вулгхаш злопамятен.

— Но почему ты выбрал для переговоров именно этих двоих? — спросил Император, отнюдь не обрадованный требованием кагана. — У меня имеются настоящие, опытные дипломаты…

— … которые всосали скуку с молоком своей матери, которая тоже была бюрократом, — прервал его Вулгхаш. — У меня нет времени слушать болтовню твоих придворных чиновников. Кроме того, эти двое спасли меня. Это они дали мне возможность свободно уйти из военного лагеря своих друзей — а между тем они отлично знали, кто я такой. Я доверяю им… гм… до определенной степени. Во всяком случае, я знаю, что они меня не предадут. — Он метнул на Туризина острый взгляд. — А ты что, считаешь иначе?

Это был откровенный вызов, и Туризин сдался:

— Пусть будет так, как ты хочешь. — И не желая быть несправедливым, добавил: — В конце концов, они честно послужили Видессу, как и этот чужеземец. — Гавр кивнул в сторону Виридовикса. — То, что он помог избавить наш мир от Авшара, перевешивает все его тайные делишки… о которых я подозреваю.

Кельт держался на удивление тихо с того мгновения, как Император приблизился к Вулгхашу и его свите. Похоже, Виридовикс не хотел привлекать к себе лишнего внимания. Теперь же он наконец окончательно убедился в том, что Туризин не держит на него зла. Виридовикс засветился своей неотразимой улыбкой и с облегчением сказал:

— Благодарю за доброту, государь. Ты — истинный воин!

— Возможно. Кроме того, я истинный, еле живой от усталости мешок дерьма!

Туризин повернулся к Скавру:

— Утром — ко мне. Получишь инструкции. А сейчас лично я собираюсь спать. Вы — как хотите…

— Слушаюсь, — сказал трибун, отдав честь.

Император кивнул, и Марк с Виридовиксом ушли. По пути они подобрали Горгида, умирающего от усталости — и после битвы, и после применения целительного искусства. Подождав, пока грек закончит лечить последнего из раненых халогаев, друзья помогли ему добраться до лагеря легионеров. Горгид спотыкался от страшного переутомления и бормотал бессвязные слова благодарности.

— Слушай, Скавр, что бы вы делали, если бы Гай Филипп в конце концов погиб? — спросил Виридовикс. — Это навек нарушило бы все твои планы?

— Фос, конечно же! — ответил Марк и сам удивился, поймав себя на клятве именем видессианского Доброго Бога. Но трибун действительно не мог представить себе Гая Филиппа убитым в битве. Ветеран казался вечным и несокрушимым. Но ведь он — человек, и человек смертный… Сердце Марка подпрыгнуло от радости, когда он услышал знакомый хриплый голос:

— В четкую линию, вы, ленивые олухи! Вы что, думаете, что это вам какой-нибудь сраный пикник? Подумаешь — битва закончилась! Стоять прямо! Боги уже блюют, видя ваш корявый строй!

Горгид слегка оживился.

— Некоторые вещи не меняются никогда, — сказал он.

Сумерки уже сгущались. Римлянин, грек и кельт чуть было не опрокинули Гая Филиппа, когда он наконец узнал их. Высвободившись, он тут же закричал солдатам:

— А теперь — приветствуем нашего трибуна! Он побил эту суку Авшара!

Громкие крики вырвались из сотен легионерских глоток.

— Мне это нравится! — возмутился Виридовикс. — А я что, ни при чем?

Марк положил руку ему на плечо:

— Мы оба знаем правду.

Как оказалось, Гай Филипп был того же мнения. Он подошел к кельту и, слегка смущаясь, проговорил:

— Надеюсь, ты понимаешь, это — для наших солдат. Все бы рухнуло, если бы ты не поддержал план Скавра своим мечом.

— Слыхал я эти сказки, — отозвался кельт. Виридовикс пытался говорить ворчливым тоном. Но ему стало немного легче, когда он услышал извинение из уст старшего центуриона — редкий, кстати, случай. Обычно Гай Филипп не считал нужным извиняться за свои поступки.

Казалось, легионеры оставляли лагерь не нынешним утром, а несколько недель назад. Легионеры понесли большие потери, огромные бреши зияли в их рядах. Скавр оплакивал каждое римское лицо, которого он никогда уже больше не увидит.

Пинарий — легионер, который остановил Марка и его друзей в лагере, когда те вернулись в Аморион, — был мертв, как и его брат, лежавший рядом с ним… И много-много других.

Секст Муниций ковылял, опираясь на палку; его правая нога была крепко перевязана, лицо побледнело. Марк видел за свою жизнь больше ранений, чем ему хотелось бы помнить. Трибун не был уверен, что молодой римлянин сможет когда-нибудь ходить, не хромая. Возможно, Горгид сумеет исцелить его своим искусством.

И все же Муницию повезло куда больше, чем многим другим. Тяжелее всего пришлось васпураканам. Они пострадали сильнее, чем римляне, поскольку были менее искусны в пехотной тактике боя.

Скавр почувствовал укол боли, когда проходил мимо лежавшего на носилках Фостия Апокавка; левая рука видессианина была забинтована, он был без сознания. Горгид склонился над ним.

— Несколько дней хорошего ухода, и он встанет на ноги, — сказал врач, и Марк облегченно вздохнул: Апокавк стал его хорошим другом и почти таким же римлянином, как он сам и его италийцы.

Даже суровые черты старшего центуриона смягчились, когда он взглянул на Апокавка.

— Этот парень дрался сегодня, как лев, — сказал он. — Центурион его манипулы был убит, и он фактически взял на себя команду. Кстати, неплохо с этим справлялся. Думаю, — добавил Гай Филипп, — это звание можно будет за ним и оставить. Он его заслужил, и из него выйдет хороший офицер.

Гагик Багратони хромал — его рана была похожа на ту, что получил Муниций. Два «принца» несли на носилках Месропа Анхогхина. К счастью, он был без сознания — липкое красное пятно расплывалось на повязках, которыми был обмотан его живот.

Багратони мрачно кивнул Скавру.

— Мы разбили их, — сказал он; это были единственные слова, сорвавшиеся с губ накхарара. Победа досталась слишком дорогой ценой, чтобы плясать от радости.

Проходя мимо Луция Ворена и Тита Пулиона, Марк улыбнулся — друзья пылко спорили о том, кто сегодня лучше дрался. Голова Ворена была обмотана повязкой — последствие скользнувшей по виску стрелы, но в остальном оба друга были целы и невредимы.

Легионеры возвращались в лагерь. Лаон Пакимер привел остаток своего отряда к римскому палисаду.

— Можно нам стать с вами? — спросил он Марка. Затем Пакимер перевел взгляд со своих солдат на римлян и грустно покачал головой: — Здесь достаточно места для всех нас.

— Увы, это правда, — отозвался Марк. — Конечно, идите к нам.

Он приказал, чтобы крепкий римский отряд проследил за пленниками, и, спотыкаясь, пробрался в палатку. Трибун начал снимать с себя доспехи, но так устал, что заснул, оставив на себе пояс с мечом и поножи.

* * *

Увидев Гая Филиппа с белым щитом парламентера на копье, Пикридий Гуделин иронически приподнял бровь:

— Сначала Скавр отнимает у меня мои обязанности, а теперь еще и ты?

Ветеран хмыкнул:

— Да забери их себе, коли хочешь. Вот уж кем я никогда не был, так это дипломатом. Была бы охота летать с оливковой веткой в клювике…

— Вини свое честное, открытое лицо, — усмехнулся Гуделин.

Физиономия бюрократа приняла изначальный холеный вид. Он подстриг волосы, подровнял бороду и сменил аршаумскую одежду на зеленый шелковый, украшенный серебряным позументом халат с короткими рукавами. Однако теперь Гуделин не без важности носил на поясе саблю и время от времени горделиво косился на рану от стрелы, попавшей в левую руку.

Гуделин был чиновником до мозга костей, что правда, то правда, но весь вчерашний день он провел в гуще сражения и бился наравне со всеми.

— Давайте закончим это дело, — сказал Марк, подняв парламентерский щит. Голова его еще гудела от многочисленных наставлений Туризина. Настойчивее всего Император требовал добиться договоренности о перемирии — и как можно скорее.

Несколько халогаев и видессиан отсалютовали трибуну, когда он выходил из имперского лагеря. Они знали, что он сделал для всех. Однако Провк Марзофл по-прежнему оставался самим собой и потому повернулся к нему спиной.

Марк вздохнул:

— Я знаю, плохо желать гибели тому, кто сражается на твоей стороне, но…

— Почему? — спросил Гай Филипп. — Этот хлыщ — враг похуже целого клана йездов.

Стервятники и воронье, хлопая крыльями, поднимались в воздух, недовольно каркая, пока римляне шли по полю битвы. Волки, дикие собаки и лисицы разбегались с их пути. Мухи роились над грудами трупов. Многие тела уже стали раздуваться под палящим солнцем.

Часовые-макуранцы, явно ожидавшие Скавра и Гая Филиппа, проводили их к Вулгхашу. По пути к шатру кагана они провели римлян по всему лагерю, разбитому еще в большем беспорядке, чем тот, который они покинули незадолго до этого.

Трибун резко задержал дыхание, когда они приблизились наконец к шатру кагана. Перед ним стоял длинный ряд копий с насаженными на них головами. Их насчитывалось около шестидесяти. На некоторых еще оставались позолоченные или серебряные шлемы высших офицеров.

— Что-то не вижу среди них Табари, — сказал Марк.

— А-а, ты тоже искал его? Что ж, будем надеяться, что у него хватило ума и везения оставаться в Машизе.

Одна голова, казалось, пыталась все еще что-то сказать. Скавр со страхом подумал, что, возможно, мысли человека бродили в голове еще две-три секунды после того, как шею перерубил топор палача.

Гай Филипп, однако, думал совершенно об ином:

— Интересно бы узнать, почему нам не показали пленных. Кажется, теперь я знаю почему. Укоротив на голову наиболее опасных солдат и офицеров, Вулгхаш загнал всех прочих в свою армию, чтобы пополнить ее ряды.

Марк с силой ударил себя кулаком по бедру, раздраженный, что сам не смог прийти к такому очевидному выводу. Это полностью совпадало со всем тем, что он знал о Вулгхаше и его жестоком, прямолинейном характере. Следуя той же цепочке логических умозаключений, трибун сказал:

— Тогда он, вероятно, попытается также взять под свою власть разбитые отряды йездов.

Едва он успел произнести эти слова, как около двадцати кочевников подъехали к римлянам на лошадях. Они яростно зарычали, узнав вооружение и доспехи легионеров.

Марк тоже нахмурился:

— Полагаю, этих людей нам показали тоже не случайно.

— А это — как раз то, чего опасается Гавр.

Проводники парламентеров исчезли в шатре Вулгхуша, а затем, улучив момент, снова появились снаружи и поманили римлян войти. Один из макуранцев отогнул войлок в сторону, чтобы гости могли пройти в шатер.

Там не было и следа царской роскоши. Внутреннее убранство шатра состояло из странной смеси макуранской вычурности и неприхотливой простоты йездов. Скорее всего, каган поспешно собрал то, что оказалось у него под рукой, предположил Марк. Единственное исключение составляло большое количество приспособлений для магии — книги заклинаний, разнообразная коллекция ножей, рукоятки которых были обтянуты чьей-то кожей, и другие странные вещи; все это было небрежно свалено в углу палатки.

Вулгхаш заметил взгляд трибуна.

— Бесполезные приготовления, как выяснилось, — заметил он.

— Вроде того представления, которое ты показал нам возле шатра? — вежливо осведомился Марк.

Но каган оставался невозмутимым.

— Вы увидели именно то, что я намеревался вам показать. Я не настолько слаб, как думает Гавр, и с каждым часом становлюсь все сильнее.

— Несомненно, — кивнул Гай Филипп. Они со Скавром решили, что лучше всего будет, если ультиматум Туризина произнесет старший центурион. — Именно поэтому Император дает тебе три дня, чтобы ты начал отходить в Йезд. После истечения трехдневного срока перемирие считается законченным, и Гавр атакует тебя без предупреждения.

Прямота и резкость старшего центуриона заставили Вулгхаша гневно раздуть ноздри.

— Он так говорит? Он осмелился? — закричал каган. — Если у него такое представление о «переговорах», то пусть приходит сюда сегодня же! Я поболтаю с ним на единственном языке, который он понимает. — Каган до половины вынул из ножен саблю.

— Ты проиграешь, — сказал Марк. — Мы выстояли (правда, с трудом, должен признать) против всей армии Авшара, а у тебя осталось лишь ее ядро. Мы опрокинем тебя. Почему бы тебе не уйти домой? Это — не твоя земля. Она никогда тебе не принадлежала. Теперь у тебя снова есть трон. Йезд снова принадлежит тебе. Что еще тебе нужно?

Каган выглядел таким мрачным, что Марк опасался: он не сумеет сдержать ярости. Беда в том, что Вулгхаш так же одержим стремлением завоевать Видесс, как сам Авшар. Вулгхаша, вероятно, сжигает ярость. Вместо того чтобы одолеть князя-колдуна, он сумел спасти видессианскую армию.

Но Вулгхаш был правителем Йезда в течение многих лет. Он хорошо знал, что такое реальное положение дел. Туризин не хвастался, когда говорил, что может устроить его армии настоящую резню, если захочет.

В течение целой минуты Вулгхаш только тяжело дышал, не желая говорить. Но в конце концов выпалил:

— Есть ли у Гавра еще… м-м… какие-нибудь… просьбы ко мне?

И снова ему ответил Гай Филипп:

— Только одна. Так как кочевники много лет пробирались в Видесс без его дозволения, он говорит тебе: прикажи им вернуться в Йезд и впредь оставаться там.

Скавр ждал, что Вулгхаш снова взорвется гневом. Но вместо этого каган откинул голову назад и громко рассмеялся прямо римлянам в лицо.

— С тем же успехом он мог бы приказать мне посадить ветер в мешок и удержать его в небе. Кочевники в Видессе не подчиняются ни мне, ни любому другому. Они идут туда, куда им вздумается. Я не могу заставить их поступать так или иначе.

Трибун знал, что именно таким и будет ответ кагана. На это у Марка не было заготовлено подходящего возражения. Вулгхаш продолжал:

— Да я и не стал бы им ничего приказывать, даже если бы смог заставить их повиноваться. Хотя по крови мы из одного народа, мне мало до них дела. Мне они нужны лишь как воины — и то нечасто. Ты сам видел, кто поддерживает меня. Макуранцы! Цивилизованные люди! Кочевники порождают усобицы и войны везде, где появляются. Они грабят, убивают мирных жителей, уничтожают поля, наносят ущерб торговле, опустошают города и мою казну. Когда некоторые из клановых вождей откочевали в Империю, я с радостью помог им и послал им вслед еще больше кочевников. И пес с ними, скажу я вам. Если бы они ушли все, это облегчило бы мое правление.

Марку внезапно подумалось о том, как римляне завоевали Грецию. Захватчики переняли от эллинов их высокое искусство, великолепную литературу, обычаи, философию. В этом отношении Вулгхаш был подобен римлянам. Его собственный народ, йезды, принадлежал к варварским племенам, но сам каган быстро перенимал более высокую культуру древней макуранской цивилизации с фанатизмом новообращенного.

У Вулгхаша имелась еще одна причина неприязненно относиться к народу, из которого он вышел. Его пальцы сжались в кулак. Гневно расхаживая взад-вперед по циновкам, в ночное время служившим ему постелью, каган проговорил:

— Йезды предпочли видеть своим господином Авшара, а не меня. Они следовали за ним, как бараны! Они боготворили его!

Мысль об этом все еще жжет кагана, подумал Скавр.

— Дело не только в магии. Авшар и йезды не уступят друг другу в кровожадности. Поскольку вы служите Гавру, то передайте ему: пусть делает с кочевниками на своей земле что пожелает. Мне они не нужны! — После этой вспышки стало ясно, что больше дискутировать особенно не о чем.

— Мы доставим твои слова Его Величеству Императору, — обещал Марк официальным тоном. — И доложим ему о твоей решительности в этом вопросе.

— Если поглядеть на вещи твоими глазами, то и винить-то тебя, оказывается, не в чем, — добавил Гай Филипп.

Вулгхаш хлопнул его по плечу в знак благодарности.

— Я сказал Гавру прямо в лицо, что ты — честный человек.

— Это меня не остановит, если через три дня потребуется тебя зарубить, — твердо сказал ветеран. — Как и твои макуранцы, я хорошо знаю, на чьей я стороне.

— Пусть будет так, — кивнул каган.

* * *

— Он отказался приказать кочевникам покинуть Видесс? — переспросил Туризин.

— Да, — ответил Скавр. — Он делает вид, что знать их не знает. Мне кажется, он ненавидит их даже больше, чем ты. И по справедливости, — добавил Марк.

При этих словах Император возвел глаза к небу.

Марк продолжал:

— Я не вижу, что он может с ними сделать. Явлак и другие вожди кланов подчиняются только сами себе и живут по своим законом. Приказы Вулгхаша нужны им не больше чем твои. Я думаю, у него действительно нет власти заставить их подчиниться.

— Знаю, — спокойно произнес Гавр. Если он и был разгневан отказом Вулгхаша выполнить его требование, то хорошо скрывал свои чувства. Но в действительности он был очень доволен, точно хитрая лисица, которой удалась какая-то уловка. — Мне нужно было, чтобы он своими устами отрекся от этих людей.

Марк легонько дернул себя за ухо, не совсем понимая, что имеет в виду Император. Гай Филипп еле заметно пожал плечами.

— Да так, пустяки, — сказал Туризин. — Зайди ко мне завтра утром, прежде чем отправишься к кагану и вновь начнешь с ним торговаться. Мне нужно переговорить еще кое с кем.

Похоже, Туризин в хорошем настроении, подумал Марк. Римлянин поклонился и вышел. Туризин уже кричал своему слуге:

— Гликий! Живо сюда, черт бы тебя побрал! Приведи Марзофла и Арига. — Небольшая пауза. — Нет, ленивый олух, понятия не имею, где они. Немедленно найди их, иначе тебе придется искать другую работу.

* * *

Часовой-макуранец плюнул под ноги Скавру, когда трибун и Гай Филипп подошли к лагерю Вулгхаша. Трибун подумал, что сейчас на них нападут. Марк уже собирался бросить большой белый щит парламентера и потянуться за мечом.

— Я этого ожидал, — сказал Гай Филипп. Он также встал в боевую позицию. Скавр кивнул.

Но часовой, разрядив свою злость, надменно повернулся к ним спиной и пошел вперед, показывая римлянам дорогу к шатру кагана. На сей раз они направились прямо к шатру. Солдаты Вулгхаша потрясали кулаками, когда римляне проходили мимо. Кто-то бросил в них кусок навоза, который ударился в поднятый щит Гая Филиппа, запачкав белую краску.

Вулгхаш стоял у входа в палатку, разговаривая со своими телохранителями. Один из них указал пальцем на римлян. Каган издал глухой горловой звук, дернул подбородком, указывая на заляпанный навозом щит Гая Филиппа.

— Подходящий символ для нарушенного мира! — прорычал он.

— Насколько известно Туризину, мир еще сохраняется, — ответил Марк. — Или на тебя совершено нападение?

— По крайней мере, избавь меня от протестов невинного ягненка, — фыркнул Вулгхаш. — Скорее я поверю в то, что шлюха осталась девственницей! Тебе известно так же хорошо, как мне, что сделал Гавр в эту ночь. Он послал своих видессианских головорезов и этих отчаянных дикарей из Шаумкиила избивать йездов — тех, что остались в разбросанных лагерях. Несколько сотен погибли, никак не меньше.

— Я повторяю свой вопрос: атаковали ли тебя и твоих воинов здесь?

Монотонный голос Скавра заставил кагана резко поднять голову и взглянуть на него повнимательней.

— Нет. — Голос Вулгхаша внезапно стал очень настороженным.

— Тогда я повторю еще раз, что мир между тобой и Императором не нарушен. Ты же сам сказал нам вчера, что йезды тебе совершенно не нужны, что они тебе не подчиняются и что тебе наплевать на них. В таком случае Туризин имеет полное право поступать с ними так, как ему заблагорассудится. Или ты все же отвечаешь за них… в тех редких случаях, когда тебе выгодно?

Вулгхаш побагровел.

— Я говорил, — сказал он, отчеканивая каждое слово, — о йездах, которые уже находятся в Видессе.

— Так дело не пойдет, — вмешался Гай Филипп. — Именно ты вчера жаловался, что эти псы лизали сапоги Авшара вместо того, чтобы лизать твои. А сегодня ты желаешь заполучить их назад. Хорошо. Я так понимаю, йезды не были частью нашего договора. Что касается вот этого, — он бегло покосился на щит парламентера, — то твой солдат бросил в него куском навоза.

Марк перебил Гая Филиппа:

— Туризин мог атаковать ночью вместо йездов тебя, но он этого не сделал. Он не собирается уничтожать твою армию и тебя…

— … потому что это будет ему слишком дорого стоить!

— Вполне возможно. Но тебе это будет стоить куда дороже. Туризин сейчас сильнее. И так как он сильнее, он собирается прогнать тебя отсюда. Предупреждаю, он более чем серьезен. Если послезавтра он не увидит, как ты покидаешь земли Видесса, он бросит на тебя все, что у него осталось, всю свою армию. Кроме того, к нам идут свежие войска из Гарсавры.

Последнее было чистейшим блефом, но Туризин подготовил для него почву, прошлой ночью соорудив и запалив сотни костров.

Вулгхаш прикусил губу, внимательно глядя на Гая Филиппа. Но лицо старшего центуриона оставалось невозмутимым. Да, каган слегка ошибся, оценивая непогрешимую честность старого римлянина. В обычной жизни Гай Филипп действительно всегда говорил то, что думал, но даже табун из пятидесяти лошадей не смог бы вытоптать из него военную хитрость.

Трибун сказал:

— Я искренне хотел бы, чтобы мы были друзьями. И как друг, должен сказать: сейчас тебе лучше всего уйти. Тебе не одолеть здесь Туризина. Кроме того, ты должен восстановить свою власть в Йезде.

— Не думаю, что мы когда-нибудь станем друзьями. От нашего желания тут ничего не зависит, — твердо проговорил каган. — А, будь все проклято! Боюсь, ты прав. Однако я еще не покончил свои счеты с Видессом. Защищай Видесс, если хочешь, но Империя стара, потрепана и обессилена. Один хороший толчок и…

— Я уже слыхивал такие речи от намдалени, но мы пережили их.

Скавр снова вспомнил об авантюристе Драксе, о горячем, вспыльчивом Сотэрике. Мысль о брате Хелвис принесла и горькую память о ней. Она презирала Марка за то, что он включал в понятие «мы» Империю и видессиан. Но Скавр был уверен в правильности своего выбора.

Однако Вулгхаш был не из тех, кто сдается без боя.

— Империя падет — если не на моем веку, то в правление моего сына.

— Кобин! Как он? — спросил Марк, вспомнив его имя — каган упоминал о своем сыне во дворце, в Машизе.

— Жив и в полном здравии, как я слышал, — ворчливо отозвался Вулгхаш. Но глаза его сузились, и левая бровь едва заметно поднялась. Трибун понял, что задел чувствительную струнку в душе кагана, и знал — это ему в плюс. Улыбка Вулгхаша была мрачноватой.

— Наемные убийцы, которых подослал Авшар, плохо проделали свою работу. Он нашел не самых лучших головорезов. Вероятно, Авшар считал, что Кобин не стоит большого беспокойства.

— Я рад, что он просчитался.

— Я тоже, — заметил каган. — Мой сын — славный парень.

— Все это очень мило, но из болтовни не вырастет ячмень, — вмешался Гай Филипп, возвращая собеседников к основной теме разговора. — Так как насчет отступления?

Вулгхаш хмыкнул. Прямота ветерана пришлась ему по душе, и он ответил сразу же:

— Будь у меня выбор, я бы сразился с Туризином. Но сейчас право выбирать принадлежит не мне. Поэтому… я отступлю. — Он сплюнул, точно эти слова отдавали во рту горечью.

Скавр не мог сдержать тихий вздох облегчения.

— Император поклялся, что не станет досаждать тебе рейдами, если ты отступишь без боя.

— Очень мило с его стороны, — пробормотал Вулгхаш. Неожиданно он посмотрел на римлян так, будто видит их впервые и удивляется: это, мол, кто еще такие? — Вы добились своего? — неприветливо и отчужденно осведомился каган. — В таком случае убирайтесь.

По пути в имперский лагерь Гай Филипп мрачно сказал:

— Не знаю, как тебе, но мне осточертело слушать, как он говорит мне «убирайся». Пусть кто-нибудь еще попробует меня послать — быстро узнает, что такое бегать далеко и надолго.

— Тебе никогда не стать дипломатом, — сказал Марк.

— Чему я очень рад.

Тем же вечером, выслушав подробный доклад римлян о переговорах с Вулгхашем, Пикридий Гуделин не согласился с мнением трибуна.

— Вы добились определенных успехов. Думаю, вам есть, чем гордиться, — сказал он Марку. — Для новичков и дилетантов в дипломатии вы справились почти блестяще. Туризин, конечно, недоволен. Наш воинственный владыка лишился превосходной возможности устроить Вулгхашу бойню. Блистательный наследник Царя Царей недоволен тоже, ибо вынужден отступить и вернуться в Йезд. И в конце концов, что такое дипломатия… — Гуделин выдержал паузу, дабы завершить парадоксальный афоризм с большим эффектом: —… как не искусство оставлять всех неудовлетворенными?

* * *

Вулгхаш угрюмо отступил на запад. Гавр послал ему вслед отряд видессианских конников, желая убедиться в том, что йезды и в самом деле отступают. Император действовал так, как в свое время Шенута, когда аршаумы проходили по его территории.

Через несколько дней, когда наконец стало ясно, что каган не лукавит. Гай Филипп ошеломил Марка, попросив у него разрешения отлучиться ненадолго из легиона. Сколько Марк знал старшего центуриона, это была первая просьба такого рода.

— Ну конечно, о чем разговор, — тут же сказал ему Марк. — Ты не будешь возражать, если я спрошу у тебя о причине отлучки?

Ветеран, обычно такой прямолинейный, на этот раз выглядел растерянно. Он явно не собирался ничего выкладывать.

— Да я тут подумываю одолжить лошадку у хатришей и немного прогуляться. Посмотрю достопримечательности, так сказать.

— Достопримечательности? — Марк ошарашенно уставился на своего друга. Скавр не мог бы представить себе человека, менее подходящего для роли праздного и любопытного зеваки, чем Гай Филипп. — Но что интересного, во имя всех богов, можно увидеть в этой голой степи?

— Ну… например, места, где мы уже побывали раньше, — уклончиво ответил старший центурион. Он переминался с ноги на ногу, как маленький мальчик, которому приспичило в туалет. — Я мог бы побывать, к примеру, в Аптосе…

— Да что ты потерял в этой дыре… — начал было Марк и тут же прикусил язык. Известное дело — что. А вдова Форкия? Если Гай Филипп в конце концов решился ухаживать за Нерсе Форкайной, это его личное дело.

Трибун сказал ему только одно:

— Береги себя. По дорогам еще бродит немало йездов.

— Беглецов я не боюсь, но по этим землям прошла армия Авшара — вот что меня беспокоит.

Ветеран выступил в путь через два часа, неловко сидя в седле одолженной у Пакимера лошади, однако стараясь выглядеть уверенно — как во всем, что он делал.

— Поехал за своей милой, а? — заметил Виридовикс, наблюдая за тем, как римлянин едет мимо могильщиков, занятых своим грустным делом.

— Да. Хотя я сомневаюсь, чтобы он признался в этом даже себе самому.

Вместо того чтобы посмеяться над центурионом, Виридовикс тяжело вздохнул:

— Надеюсь, он найдет ее живой и невредимой и привезет сюда. Даже такой старый чурбан заслужил немного счастья.

Горгид проговорил по-гречески, и Марк перевел его слова Виридовиксу:

— «Никого не зови счастливым прежде его смерти».

Грек добавил не без яда:

— То, что предмет чьего-то обожания находится рядом, еще не гарантирует счастья, смею тебя заверить.

Трибун и кельт сделали вид, что не расслышали. После битвы Ракио заехал в лагерь легионеров лишь на несколько минут — забрать свои пожитки, оружие и доспехи. Ирмидо ушел со своим новым другом-намдалени, не сказав Горгиду даже слова на прощание.

— А, нечего тут стоять с унылым видом и жалеть меня, — резко бросил Горид. — Я ведь с самого начала знал, что он пустой человек. Впрочем, надо отдать ему должное, он другим и не прикидывался. «Верность — это для женщин…» Моя гордость не пострадала, чего не скажешь о сердце, но это-то я как раз переживу. Лучше уж так, чем терзаться долгой печалью по верной, невозвратно погибшей любви…

На несколько мгновений все трое погрузились в свои думы. Горгид вспоминал Квинта Глабрио, Виридовикс — свою Сейрем, а Марк думал о Хелвис.

Именно мысль о том, что он может потерять вторую любовь так же страшно, как потерял первую, сдержала первый порыв Марка — побежать к Туризину и потребовать, чтобы тот выполнил условие их сделки. Раны, полученные в битве, уже заживали. Но когда Скавр случайно коснулся другой раны — той, что нанесла ему Хелвис, — душа заныла так, словно все случилось только вчера. Марк понял, что смертельно боится пережить новую утрату.

И что теперь делать? Зарыться куда-нибудь поглубже в песок, под камень? Закрыться раковиной, как улитка? Так и просидеть, съежившись, из одного только опасения вымокнуть под новым дождем?

Ответ на этот вопрос пришел из глубины его души — тихий, но очень твердый.

Нет.

* * *

Телохранители-халогаи, стоявшие у шатра Императора, уже привыкли к тому, что трибун то и дело испрашивает аудиенции у их повелителя. Они отсалютовали Марку, ударив сжатыми кулаками по груди. Один из них нырнул в шатер, чтобы узнать, как долго придется ждать Скавру.

— Скоро ты увидишь Его Величество, — обещал он, появляясь снова.

Но в действительности прошло почти полчаса. Марк поболтал за это время с халогаями, рассказал им пару-другую историй, выслушал в ответ еще с десяток… Напряженное ожидание стянуло желудок, как скверный обед.

Гликий высунул голову из шатра и огляделся, моргая от яркого солнечного света. Увидев наконец римлянина, он произнес:

— Автократор желает видеть тебя сейчас.

Скавр двинулся вперед на ватных ногах. Туризин поднял голову. Он сидел над грудой пергаментов — ненавистная для Гавра работа. Теперь, когда враги Видесса были усмирены (по крайней мере, на время), Туризину пришлось снова вернуться к административным и финансовым делам.

Император сдвинул стопку документов на край стола и вздохнул с явным облегчением.

— Ну, что тебе нужно? — спросил он ровным тоном.

— Вероятно… — начал было Марк и ужаснулся сам себе.

Первое же слово прозвучало нервным кашлем, сухим и коротким. Марк собрался с духом и попытался снова начать разговор:

— Вероятно, будет лучше, если мы поговорим, как говорится, под розой.

Гавр нахмурился. Трибун покраснел, сообразив, что буквально перевел незнакомое видессианину латинское выражение. Он разъяснил смысл этих слов.

— Под розой, говоришь? Мне это, пожалуй, нравится, — произнес Император. Он отослал Гликия и снова повернулся к Скавру; на этот раз выражение его лица было выжидательным. — Итак? — быстро сказал он, скрестив руки на груди.

Даже в простой льняной тунике и широких шерстяных штанах Император излучал властность. Он сидел на троне Видесса уже три года и многому научился за это время. Марк ощущал его силу, хотя на республиканца-римлянина она давила и вполовину не так тяжко, как на любого видессианина.

Скавр глубоко вздохнул и вдруг, словно желая одолеть свою неуверенность, сломя голову бросился вперед:

— Мы договаривались в Видессе о том, что после уничтожения Земарка ты будешь считать меня женихом своей племянницы — если, конечно, Алипия не против.

— Разве у нас был такой договор? — лениво переспросил Туризин, скрестив пальцы и щурясь. — Насколько я помню, при этом разговоре не было никаких свидетелей.

— Ты хорошо знаешь, что сделка была заключена! — выкрикнул трибун. Он был сбит с толку и почти не владел собой. Вот уж чего он не ожидал от Гавра — так это того, что тот вздумает отказаться от собственных слов. — Фос слышал твои слова, если их не слышал никто другой.

— Ты не многого добьешься у меня, упоминая имя Доброго Бога. Я отлично знаю, что ты язычник, — усмехнулся Туризин и добавил задумчиво: — Если быть справедливым, то следует признать: ты никогда и не пользовался этой уловкой. Или ты сейчас скажешь мне, упрямец, что все-таки решил принять истинную веру Фоса?

Непримиримые разногласия между различными ответвлениями веры Фоса, не говоря уж о многочисленных сектах, все еще представлялись Марку безумием. Он не имел ни малейшего понятия о том, как выбрать истинную веру (если таковая вообще существовала) из клубка этой грызущейся стаи. Но он не мог не признать: полностью игнорировать веру Видесса больше нельзя.

— Возможно, и так, — сказал в конце концов Марк. Это был наиболее честный ответ, какой он мог сейчас дать Туризину.

— Хм. Насколько я знаю, любой на твоем месте сейчас принялся бы размахивать иконами и распевать церковные гимны.

Трибун пожал плечами.

— Хм, — повторил Император и подергал себя за бороду. — Ты не стараешься облегчить мне задачу? — Он коротко рассмеялся. — Интересно, в который раз я говорю тебе это, римлянин? — Туризин усмехнулся и хитро прищурился, как будто они с Марком были заговорщиками.

Скавр снова пожал плечами. Император погружался в странное угрожающе-игривое настроение, которое Марк так часто у него видел.

Трибун знал, что сейчас любой ответ будет неправильным. Он отчаянно искал доводы, чтобы доказать: его женитьба на Алипии не несет в себе угрозы императорской власти. Но нужные слова не приходили на ум. Поэтому Марк просто стоял, не шевелясь и не произнося ни слова.

Гавр с силой ударил кулаком по столу. Бумаги подскочили. Один из пергаментов упал на пол. Туризин наклонился, подбирая документ, и проговорил из-под стола приглушенным голосом:

— Ладно, хрен с тобой. Иди спроси мою племянницу, хочет ли она выйти за тебя замуж.

Как раз в этот миг Марк сломался. Он торопливо и глупо забормотал:

— Ты должен знать, что, как чужеземец, я никогда не буду представлять угрозу твоему трону, поскольку видессиане никогда не примут… — Скавр почти закончил фразу, прежде чем осознал только что сказанное Туризином. — Спросить… ее… о чем? — прошептал Марк.

Хотя Автократор и не давал ему позволения сесть, трибун обессиленно опустился на стул. Ему было все равно, он мог бы сесть и на пол. Ноги больше не держали его.

Положив свиток на стол, Туризин рявкнул:

— Я ведь только что сказал, не так ли? После Земарка!.. После Авшара… Авшара!!! После заключенного благодаря тебе перемирия с Иездом!.. Как я могу отказать тебе? Кроме того… — Туризин снова стал серьезным. — Ты ведь немного меня знаешь. Я всегда держу свое слово.

Трибун слабо закричал:

— Так ты притворялся? Ты нарочно меня мучил? Все это время ты собирался сказать мне «да»?

Хитрая усмешка появилась на лице Туризина:

— Ну а если это и так?

— Ах ты, ублюдок!..

— Это кто тут ублюдок?! Ты, косоглазая ошибка повитухи?! — заорал в ответ Туризин.

Оба расхохотались; Марк в основном от облегчения. Император нашел глиняный кувшин вина и встряхнул его, чтобы узнать, много ли осталось. Туризин снял пробку, хлебнул и передал кувшин Скавру.

Пока трибун жадно глотал вино, Туризин лукаво спросил:

— Признайся, ты ведь умер бы на месте, если бы я сразу сказал тебе правду?

Марк попытался было что-то ответить, но поперхнулся и отчаянно закашлялся, расплескивая и разбрызгивая вино во все стороны. Туризин от души хлопнул его по спине.

— Спасибо, — просипел трибун. Он встал и горячо пожал руку Туризина, которая была такой же крепкой и мозолистой, как и его собственная. — Умер на месте, говоришь? — переспросил он. — Да уж, это был первый случай, когда ты не пожалел бы и фальшивого медяка за мое здоровье.

— В таком случае, вот тебе на здоровье правда, — сказал Гавр, ничуть не смущенный тем, что его поймали на коварстве. — По правде говоря, я наслаждался каждым мгновением нашего разговора. Ну как, лучше тебе от такого признания?

Марк отпил еще глоток вина, на этот раз удачно.

— Ничто, — сказал он, — не может заставить меня чувствовать себя лучше.

* * *

Видессианская армия сворачивала лагерь, готовясь к возвращению в столицу, а Гай Филипп еще не появлялся.

— Спокойно отправляйся себе в Видесс, — сказал Ариг Скавру. — Мои парни отыщут его, не беспокойся.

— Я сам его найду! Можешь поставить на нас, — проговорил Лаон Пакимер. Отряд хатришей уже выстроился позади своего командира. — Старый упрямец выйдет на нас, даже если мы будем стараться изо всех сил его не найти.

Хатриш ни за что не признался бы прямо, что старший центурион был ему дорог.

Марк седлал своего коня и подтягивал подпругу. Это занятие полностью поглощало трибуна, поэтому дружеский раздор между аршаумами и хаморами прошел почти мимо его сознания. Наконец Скавр прыгнул в седло и взглянул на Арига и Пакимера.

— Пора в путь, — просто сказал он.

Они поскакали по полю битвы. Разлагающиеся трупы коней и павших йездов больше не источали зловония — стервятники успели обглодать их до костей. Тут и там были видны свежие холмики — свидетельства братских могил погибших в битве имперских солдат. Сломанное оружие, разбитые щиты, доспехи и уздечки валялись по всему полю. Они начинали покрываться ржавчиной. Все, что представляло хоть какую-то ценность, было уже растащено.

Позади поискового отряда кто-то громко крикнул. Скавр обернулся и увидел, что к ним галопом скачет Виридовикс.

— Почему ты не сказал мне, что отправляешься на поиски старого пердуна? — возмутился кельт, нагнав трибуна. Озорство искрилось в его глазах. — Как забавно! Гай Филипп влюбился! Вот мы и увидим волка на капустной грядке.

— Может, и так. Но лично я бы поостерегся дразнить его, — посоветовал Марк.

Там, где располагались лагеря Авшара и Вулгхаша, остались явственные следы — отпечатки сапог и подков, кострища, места, где стояли шатры. Едва поравнявшись с брошенными бивуаками, разведчик хатришей вдруг гикнул и указал рукой.

Марк начал пристально вглядываться вперед, но глаза его были не настолько зоркими, чтобы заметить всадника, которого разглядел разведчик.

Этот всадник спешился и соскочил на землю. Поисковый отряд поспешил вперед, однако человек как сквозь землю провалился.

Только услышав, как аршаумы и хатриши наперебой выкликают его имя, Гай Филипп осторожно вышел из укрытия. Узнав Скавра, Виридовикса, Пакимера, старший центурион наконец опустил гладий.

— Что это вы тут все переполошились? — зарычал он. — Там, где я родился и вырос, не принято посылать целую армию, даже чтобы изловить братоубийцу.

— Я же не знал, что ты братоубийца, — невозмутимо отозвался Лаон Пакимер, вызвав гневный взор центуриона. — Тебе придется заплатить за эту лошадь, если с ней что-нибудь случится, — добавил хатриш; трое его солдат и двое аршаумов ловили коня Гая Филиппа.

Марк остановил поток грязных ругательств, хлынувший из уст старшего центуриона, и объяснил ему, почему они отправились на его поиски.

— Это, конечно, очень мило с вашей стороны. Да только рано или поздно я бы все равно появился здесь.

— Недурно хвастаешь, — заметил Ариг, чем вызвал у центуриона новую вспышку злости.

Скавр, однако, не думал, чтобы тот хвастался впустую. Если кто-нибудь вообще мог отправиться путешествовать в такое время в одиночку по западным территориям, так это Гай Филипп.

Исчерпав проклятия в адрес своих незваных спасителей, старший центурион уселся на лошадь и отправился в имперский лагерь. По дороге он тихонько ворчал об «идиотах, которым, похоже, нечем заняться».

Прерывая ворчание своего старшего офицера, Марк спросил:

— Ну что, сумел добраться до Аптоса?

— Я ведь говорил тебе, что собираюсь в Аптос!

— Ну, так и что там — в Аптосе?

— От города осталось совсем немного, — ответил Гай Филипп, нахмурившись. — Авшар прошелся по этим местам и разрушил город до основания. По правде сказать, там камня на камне не осталось. Однако крепость устояла, и Нерсе сумела спасти горожан, которые нашли там убежище. Многие успели уйти из города и укрыться на холмах… Если у этих людей будет мирная передышка, думаю, они отстроят свой Аптос заново.

— Нерсе, говоришь? Вот мы и подобрались к самому главному! — воскликнул Виридовикс.

Гай Филипп напрягся, на его окаменевшем лице проступила подозрительность. Марку хотелось дать кельту пинка. Вместо этого он беспомощно ждал, что сейчас Виридовикс выдаст какую-нибудь ядовитую шуточку. Нерсе! Единственная тема, где Гай Филипп был уязвим. Но Виридовикс, переживший боль утраты любимой, не собирался ранить центуриона. Он только и спросил:

— Теперь тебе, наверное, понадобятся свидетели на свадьбе, как Скавру?

Даже этот простой, дружеский вопрос угодил в больное место души Гая Филиппа.

— Нет, — глухо отозвался старший центурион и повернулся к Марку: — А тебе, говоришь, нужны свидетели? В конце концов добился своего! Надеюсь, позовешь меня на свадьбу.

— Я смертельно обижусь, если не придешь.

Улыбка Гая Филиппа была настолько искусственной, что трибун решился и мягко спросил:

— Она что — отказала тебе?

— Отказала? — Ветеран с удивлением воззрился на Марка. — Да нет же. Я же ей ничего не сказал.

Для Виридовикса это было уж слишком.

— Ты ей не сказал?! — взвыл он, хлопнув себя ладонью по лбу. — Ты что, с ума сошел? Ты мчался туда два сумасшедших дня, чуть было не угробился… — Кельт выдержал паузу, но мрачное выражение, застывшее на лице Гая Филиппа, не подтверждало и не опровергало его предположений. — И все ради того, чтобы выпить кружку-другую вина в ее доме и поинтересоваться, как она поживает? Какая потеря, парень, какая потеря! Будь я на твоем месте…

— Заткнись, — проговорил старший центурион. В его голосе звучал такой ледяной гнев, что болтливый кельт действительно замолчал. — Будь на моем месте ты, то, уж конечно, задурил бы ей голову и непрерывно занимался бы с ней любовью, пока не уехал. Что ж, у меня не настолько длинный язык. А что я могу ей предложить? Она — знатного рода, у нее есть земля и поместье. А я кто такой? Наемник! Все мое имущество — меч, кольчуга да щит. — Гай Филипп бросил взгляд на Пакимера. — Мне пришлось просить Лаона, чтобы он одолжил мне лошадь.

Виридовикс молча указал рукой на Скавра. Гай Филипп стал красным, как кирпич, но упрямо повторил:

— Он — это он, а я — это я.

Только угроза в глазах Гая Филиппа остановила Виридовикса от продолжения речи.

Самое печальное во всем этом, подумал Марк, заключается в том, что ветеран прав. Гай Филипп настолько врос корнями в свои привычки, что не знал, как изменить их, даже если бы и захотел.

— Ты добрался туда и вернулся обратно живым — это самое главное. — Марк кивнул Аригу. — Нам пора возвращаться.

— Тебе потребовалось довольно много времени, чтобы сообразить это, — фыркнул аршаум.

Как и Пакимер, Ариг ожидал окончания этого сентиментального разговора, скучая и раздражаясь, поскольку римляне и Виридовикс все еще предпочитали говорить между собой по-латыни.

Некоторое время все ехали молча. Они были уже у самого лагеря, когда Гай Филипп произнес:

— А знаешь, рыжая образина, ты мне еще можешь понадобиться в этом деле. Возможно, когда-нибудь я снова заеду в Аптос и уж тогда поговорю с ней серьезно.

— Конечно, — утешительно сказал Виридовикс, но Марк уловил в его голосе грустные нотки.

Гаю Филиппу легко было строить планы насчет Аптоса, когда он двигался в противоположном направлении. Приступать к осуществлению этих замыслов — дело совершенно иное.

Туризин Гавр не знал о поисковом отряде. В лагере оставался теперь только маленький арьергард — гарнизон, призванный защищать брешь между холмами от налетов летучих отрядов йездов. Но основные силы имперской армии успели отойти совсем недалеко. Скавр видел отряды солдат сквозь облако пыли, вздымаемое их ногами.

— Догоним их! — крикнул Пакимер, пришпорив коня. — Первый, кто окажется у телег с провиантом, получит от каждого из нас по серебряной монете!

Он быстро ушел вперед, но аршаум опередил его прежде, чем тот успел договорить.

Несясь галопом среди смеющихся, кричащих во все горло людей, Марк знал, что проиграет. Но ему это было безразлично. Впереди лежал Аморион, а дальше — Видесс. Он возвращался домой.

ЭПИЛОГ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Прошлой ночью лил дождь. Вода все еще капала с тяжелых листьев, стекала потоками по дренажным трубам, но гроза уже миновала, и наутро в столице снова весело светило солнце. День обещал быть чистым и ясным — хотя стояла уже осень.

— Давно пора, — проговорил Марк, с облегчением глядя на яркое солнце и чистые, резкие тени. — Если бы нам снова пришлось все отложить, думаю, я взбесился бы.

Тасо Ван с размаху хлопнул его по плечу.

— Ну, ничего, ничего, — успокаивающе произнес он. — Люди имеют право на зрелище. Кому доставит удовольствие свадебная процессия, если, глазея, вымокнешь до нитки.

Жрец Нейп покачал пальцем под носом у дипломата-хатриша:

— Тасо, друг мой! У тебя довольно циничный взгляд на вещи. — Неип изо всех сил пытался говорить укоризненно, но его пухлое лицо, казалось, было создано для веселья, и жрец не смог удержаться от улыбки.

— Циничный взгляд на вещи? У меня? Отнюдь! Реалистичный — не более того. — Ван принял вид человека, достоинство которого глубоко уязвлено. — Ежели хочешь увидеть цинизм, то погляди хотя бы на этого прожженного циника. — Маленький хатриш указал на Скавра. — Интересно, почему он выбрал в свидетели тебя? Не для того ли, чтоб заполучить в свою причудливую компанию хотя бы одного видессианина?

— Чума на тебя, Тасо, — возмутился Марк, задетый. — Я выбрал Нейпа потому, что он — мой друг. Кроме того, вот там стоят Гуделин и Леймокер. И Скилицез тоже будет здесь, если сможет прийти. Они тоже имперцы!

В последней битве Скилицез получил несколько ран, но больше всего страдал от перелома колена — убитая лошадь рухнула прямо на него прежде, чем он успел соскочить с нее. Он едва ковылял, да и то опираясь на две трости.

И все же в лукавых насмешках Вана крылось зерно истины. Почти все собравшиеся сегодня в маленькой комнатке Большой Тронной палаты видессианами не являлись. Пестрая одежда придавала компании Скавра довольно любопытный вид.

Гай Филипп явился в полной боевой форме — от подбитых гвоздями римских солдатских сапог до украшенного жестким конским волосом центурионского шлема. Красный офицерский плащ ниспадал с его плеч. Марку оставалось только завидовать, припоминая все те ругательства, которыми ветеран осыпал какого-то незадачливого дворецкого, когда тот попытался было уговорить римлянина надеть церемониальную видессианскую одежду.

Виридовикс облачился в горящую на солнце кирасу. На нем красовались широкие видессианские штаны — неплохая замена более плотным брюкам, которые предпочитали кельты. Никакого головного убора он не носил, открывая на обозрение копну длинных, пышных рыжих волос. Виридовикс намывал их лимонной водой, пока они не встопорщились, как львиная грива.

— Пусть девочкам будет на что полюбоваться, — не без гордости пояснил он Горгиду.

В честь торжества грек облачился в традиционную одежду своего народа — хитон из белоснежной шерсти до колен. Скавр серьезно подозревал, что этот нехитрый наряд когда-то был одеялом.

— В таком тряпье ты и дня в степи не протянешь, — сказал греку Ариг. — У тебя все отмерзнет в первой же сильной метели, и ты запоешь сопрано не хуже любого евнуха.

Вождь аршаумов облачился в кожаные штаны, рубаху из тонкой замши и куртку из волчьей шкуры. На ногах у него были сапоги из сыромятной кожи. Марк радовался присутствию Арига на свадебной церемонии куда больше, чем сам вождь. Ариг рвался отплыть в Присту, чтобы как можно скорее вернуться в Шаумкиил, но шторма оборвали эти планы. Навигация по Видесскому морю прекратилась до весны.

Сенпат Свиодо перешучивался с Багратони на своем языке. Накхарар откинул голову назад и громко, раскатисто захохотал. Его шапка, сплетенная из прутьев — традиционный головной убор васпуракан, — свалилась на пол. Гагик наклонился, чтобы поднять ее. Это было не слишком разумно — рана на ноге накхарара еще не вполне зажила.

Красавец Сенпат, как всегда, нахлобучил свою треуголку с цветными лентами.

Нейп, разумеется, был одет в голубой плащ видессианских священнослужителей. Лаон Пакимер выбрал для себя на этот раз видессианскую одежду, но вряд ли такую, которая привела бы в восторг дворцовых евнухов — строгих блюстителей протокола. По причинам, известным только одному Пакимеру, он облачился в одеяния члена уличной шайки: тесные брюки ужасного, кричащего зеленого цвета и льняную рубашку попугайной расцветки с рукавами необъятных размеров, связанных тесемкой у запястьев.

Только Гуделин и Тасо Ван оделись соответственно церемонии. Их халаты доходили им почти до пят. Однако внешность Вана несколько портила необъятная бородища.

И, наконец, Леймокер. Суровое обветренное лицо и белые волосы делали его заметной фигурой. В городе адмирала хорошо знали.

Слуга-евнух заглянул в комнату:

— Прошу занять места, господа, если вас это не затруднит. Церемония начинается.

Марк отправился на свое место в первом ряду и чуть не споткнулся. Его церемониальный халат был ничуть не легче доспехов Гая Филиппа и к тому же был намного менее удобным. Бархат вишневого цвета весь топорщился золотым и серебряным шитьем, которое делало одежды просто неподъемными. Не облегчали жизнь Скавра и жемчуг с драгоценными камнями, в изобилии красовавшиеся на груди, воротнике и по рукавам. А широкий золотой пояс, усыпанный рубинами, сапфирами, аметистами, инкрустированный искусной эмалью, весил куда больше, чем солдатский пояс с мечом, ножнами и кинжалом.

При виде столь вопиющей неловкости жениха евнух возмущенно фыркнул. Затем он огляделся, желая убедиться, что вся разношерстая компания заняла надлежащие места. Повернувшись к церемониальному свадебному кортежу спиной, он произнес:

— Сюда, пожалуйста. Вы не раз репетировали это, так что все должно получиться как по маслу, — добавил он ободряюще.

Ни один видессианский придворный, пока он в здравом уме, ни одной мелочи не доверил бы слепому случаю. Под руководством евнухов трибун изучал план процессии тщательнее римских строевых упражнений.

Плотный, расшитый золотом бархат халата противно шуршал и поскрипывал, когда Марк медленно двинулся за евнухом. Но едва только процессия вышла из здания, Марк порадовался тяжести своего одеяния. Их встретил холодный осенний ветер.

За спиной плотно упакованного в халат жениха отчетливо слышалось клацанье зубов. Ариг не выдержал — усмехнулся. Горгид злобно прошипел:

— Ну, ну, забавляйся. Надеюсь, в Соборе тебя хватит сердечный приступ.

При этих словах Ариг засмеялся еще громче.

— Я помню это место, — пробормотал Виридовикс. — Здесь мы сражались, чтобы посадить Гавра на трон и сбросить этого… молодого Сфранцеза.

И спасти Алипию из лап дяди Ортайяса, Вардана Сфранцеза, вспомнил Марк, и прогнать Авшара из города. Неужели прошло уже два года? Казалось, это случилось только вчера.

Бронзовые двери Большой Тронной палаты бесшумно отворились. Великолепные барельефы этих ворот были изувечены в тот день, когда легионеры выбили створки тараном, но видессианские мастера залечили раны так умело, что заплат почти не было видно.

Первым в открытые двери вошел евнух, задача которого состояла в том, чтобы указывать — кому и куда идти. За ним вплыли двенадцать зонтоносцев, что означало присутствие Императора.

Туризин Гавр был облачен в халат, еще более великолепный, чем у Скавра; только острые носки пурпурных сапог выглядывали из-под покрытой драгоценностями оторочки. Императорская корона, низкая круглая шапка из чистого золота, украшенная крупными драгоценными камнями и эмалью, сверкала на голове Туризина. Только на поясе Императора, несколько нарушая великолепие, висела та самая старая сабля, что всегда была при нем.

Целый батальон видессианской знати сопровождал Гавра — бюрократы и офицеры (наконец-то они объединились, пусть даже на очень короткое время). Марк заметил Провка Марзофла — кавалерист выглядел так, будто проглотил какую-то кислятину. Халат на нем был зеленого цвета, такого ужасного, что побил даже ядовитую расцветочку штанов Пакимера. Все машинально смотрели на этот кошмарный халат. Глаза просто приковывались к нему в каком-то жутком восхищении. Марк услышал бормотание Гая Филиппа:

— Теперь я знаю, как выглядит то, что приходит после похмелья.

Возможно, Марзофл таким образом пытается выразить свой молчаливый протест против этой свадьбы. Ну что ж, если наш аристократ дошел до таких жалких выпадов, то его неприязнь стала достаточно безопасной и ее можно игнорировать.

Под суровым взором дворецкого «батальон Туризина» занял свое место в десятке метров перед «взводом Скавра».

Но вот еще один придворный привел Алипию Гавру и ее подруг — и Марзофл вылетел у Марка из головы. Невеста заняла место между Императором и Скавром. Платье Алипии, сшитое из мягкого белого шелка, пронизанное серебряными нитями, украшенное белоснежными кружевами у запястий, казалось, было соткано из лунного, света. Серебряный обруч на голове подчеркивал красивые каштановые волосы.

Направляясь к Марку, Алипия улыбнулась и коснулась своей шеи. Изумрудное ожерелье — то самое, что он ей подарил, — не совсем подходило к ее наряду, но принцесса не променяла бы его на все сокровища мира.

Марк улыбнулся ей в ответ. С самого своего возвращения в столицу Скавр видел ее только один или два раза, да и то при самых формальных обстоятельствах. Им было куда проще встречаться в те времена, когда они были тайными любовниками, чем сейчас, когда их обручили по всем правилам. Но Туризин велел: «Чтоб больше никаких скандалов!» И они решили повиноваться. Ждать оставалось совсем недолго.

— Поправь воротничок, Пикридий! — пронзительным тоном произнесла жена Гуделина, госпожа Трибония. Это была высокая полная женщина с болезненно-желтым цветом лица. Темно-синее платье облегало ее грузную фигуру и совсем не шло ей. Пока Гуделин исправлял несуществующую погрешность в одежде, его супруга охотно жаловалась:

— Видите, он ничего не может сделать сам! Это самый ленивый, неповоротливый и неопрятный мужчина, какие только…

Трибун знал Гуделина как человека опрятного и сведущего. Интересно, как это его угораздило жениться на этой горластой бабе? Ради чего он это сделал — ради денег, карьеры? Едва ли по большой любви…

Неистощимый на выдумки Сенпат был не в состоянии усидеть на месте больше минуты. Он комически пожал плечами, глядя в спину Трибонии, и торжествующе улыбнулся Марку. Подруга Сенпата Неврат была единственной не-видессианкой в свите невесты.

Сенпат хмыкнул:

— Некоторые высокородные курицы чуть коньки не отбросили, когда принцесса Алипия выбрала в подруги «принцессу» Васпуракана.

— Я что-то не заметил, чтобы кто-нибудь из-за этого не явился на свадьбу, — ответил Скавр.

Почетный эскорт халогаев и римлян выступал впереди колонны; еще один отряд занял место сзади. Дворцовые слуги выстроились в два ряда слева и справа.

Увидев, что все наконец готово, дворецкий Туризина протрубил в дудку и величаво и торжественно поплыл вперед, задавая скорость остальным.

На широких дорожках в парке дворца уже стояли несколько зевак: садовник, повар, каменщик с женой и детьми, взвод солдат.

Но как только процессия вышла на площадь Паламы, все изменилось, будто по волшебству. Если бы не двойной ряд белых флагов, отгораживающий дорогу для процессии, по площади было бы просто невозможно пройти. Вокруг бурлило людское море.

Глашатай Туризина, обладавший могучими легкими, громко закричал:

— Радуйтесь! Празднуйте свадьбу принцессы Алипии Гавры и Ипосеваста Скавра! Радуйтесь! Радуйтесь!

Титул, пожалованный Скавру Императором, более или менее соответствовал должности «второго министра». Почти видессианское имя — Скавр — и этот титул делали трибуна не слишком чужим для имперцев.

Один из слуг вложил ему в руки маленький, но тяжелый мешочек. Заранее наученный дворецкими, Скавр начал бросать в толпу золотые монеты. Император, шедший впереди Марка, делал то же самое. Так же поступали и слуги, но в их мешочках было серебро, а не золото.

Тротуары Срединной улицы были забиты народом. Процессия двигалась медленно. Вокруг выкрикивали приветствия и поздравления. Марк не слишкем обольщался при виде радостных лиц. Столичные жители, непостоянные и капризные, аплодировали любому зрелищу. Свадьба принцессы была грандиозным спектаклем, на котором к тому же зрители могут получить золотую или серебряную монету.

— Радуйтесь! Радуйтесь! Радуйтесь!

Неспешным шагом процессия миновала трехэтажное здание из красного гранита, в котором размещались правительственные учреждения. Марк с теплым чувством взглянул на него, хотя, по правде говоря, это здание было большим и уродливым. Если бы Марк не встретил здесь Алипию, он не был бы сейчас рядом с ней.

— Радуйтесь!

Когда процессия свернула со Срединной улицы, толпа стала редеть. С каждым шагом Собор Фоса вырастал на фоне неба, и вскоре храм уже сам словно превратился в небо. Золотые шары, увенчивающие его шпили, ярко сияли под лучами солнца, которое символизировали.

Обнесенный стеной внутренний двор Собора кишел людьми, как и площадь Паламы. Дворцовые слуги щедро разбрасывали горсти монет — традиция требовала, чтобы они опустошили денежные мешочки. Хитрые видессиане хорошо знали это и толпились там, где легче всего собрать хороший урожай монет.

Почетная стража разместилась у основания большой, широкой лестницы, ведущей в Собор. На ступенях храма стояли все уцелевшие в битвах римляне. Они громко кричали, приветствуя своего трибуна и его избранницу. Их руки взметнулись в римском салюте, когда Марк поравнялся с ними.

Знать и официальные лица отошли от Автократора, чтобы занять места на ступенях, образуя проход, по которому должны будут пройти Туризин, жених, невеста и их свидетели.

— Ступайте торжественно и мягко! — наставлял дворецкий, опекавший Скавра и его свидетелей.

Трибун пошел вперед. Алипия, сопровождающие ее дамы и Туризин ожидали, пока жених со своими друзьями поравняются с ними. Туризин встал между женихом и невестой, и они начали восхождение по ступеням. Позади них парами рука об руку шли друзья Марка и подруги невесты.

На вершине лестницы, окруженный жрецами, стоял новый Патриарх Видесса. Его руки были подняты в благословляющем жесте. Увидев высокого сорокалетнего мужчину в патриаршем одеянии — голубом халате, расшитом золотыми нитями, — Скавр ощутил легкий укол печали.

— Кажется неправильным, что здесь нет Бальзамона, — сказал он.

Алипия кивнула:

— Бальзамон казался такой же неотъемлемой частью города, как Серебряные Ворота.

— Этот Себеос будет мудрым и толковым Патриархом, — отозвался Туризин с легким раздражением. Выбор преемника Бальзамона принадлежал в основном ему. Как того требовала традиция. Император представил в Синод три имени избранных им жрецов высокого звания, после чего они назвали Патриархом прелата Кипаса, портового города в западных провинциях.

— Конечно, Себеос — умный человек. Он в состоянии справиться с обязанностями, которые налагает на него звание Патриарха, — тут же ответила Алипия. — Но ему, однако, будет нелегко сделать, чтобы его полюбили так, как любили Бальзамона. Бальзамон был точно дедушка для всего Видесса…

Она замолчала. Говорить о том, что значил Бальзамон лично для нее, означало напоминать Туризину об уже исчезнувших осложнениях. У Алипии хватило ума не делать этого.

Теперь они переговаривались очень тихими голосами, так как приближались к входу в Собор. Марк видел, что Себеос горд и взволнован. Ну что ж, подумал трибун, он вполне имеет право на это. Ведь он стал Патриархом всего лишь месяц назад. А сейчас ему предстоит отслужить большую торжественную литургию для самого Императора. Не всем Патриархам удавалось продержаться на посту так долго, как Бальзамону.

Когда Себеос задержался на несколько секунд дольше, чем полагалось, один из его помощников-жрецов наклонился и что-то прошептал ему на ухо.

— Саборий хорошо знает свое дело, — прошептал Скавр Туризину. Тот улыбнулся при этих словах. Его ищейка-жрец гладко вошел в свою старую роль.

Себсос шагнул вперед, приветствуя свадебную процессию:

— Да благословит этот союз наш Добрый Бог, подобно тому как Солнце благословляет теплом и светом весь мир, — сказал он. У нового Патриарха был мягкий баритон, гораздо более красивый, чем царапающий тенорок Бальзамона, — и гораздо менее интересный.

Вместе с Алипией и Туризином Марк следом за Патриархом очертил знак Солнца-Фоса у сердца. Ритуал был все еще необычен для римлянина, но он выполнил его безукоризненно — сказались упорные тренировки.

Себеос поклонился, повернулся и повел свадебную процессию внутрь Собора.

Громадное здание Собора производило весьма внушительное впечатление своими толстыми стенами, маленькими окнами и массивными колоннами, которые поддерживании центральный купол. Что же касается внутреннего убранства Собора — не так давно Скавр посещал святыню в Гарсавре и мог сравнить впечатления. Провинция старательно подражала столичному образцу, но Марк лишний раз убедился в том, насколько ничтожны попытки провинциалов, едва только сошел внутрь Храма.

Роскошные сиденья расходились амфитеатром вокруг алтаря, расположенного прямо под куполом. Их полированные спинки из мореного дуба и черного дерева были усыпаны крупными жемчужинами. Ряды кресел были заполнены знатью, не имевшей важных ролей в церемонии.

Колонны, облицованные чудесным моховым агатом, были просто изумительны по своей красоте. Стены храма воссоздавали небеса, подражая краскам восхода и заката на востоке и западе. Иллюзия эта достигалась использованием красного камня разных оттенков, который постепенно сливался с белым мрамором и бирюзой, покрывавшими северную и южную стены до самого основания.

Да, стены Собора сами по себе были великолепны, однако вся эта роскошь служила одной цели — подвести взор к центральному куполу, после чего все остальное теряло смысл. Мягкий поток солнечного света струился сквозь арочные окна, делавшие сам купол почти невесомым. Казалось, он парит в воздухе над Собором. Свет отражался от золотой и серебряной фольги, сверкал на бесчисленных золотых плитках мозаики.

Искрящийся свет сопровождал Скавра при каждом шаге. И это подвижное, переливающееся золотое поле окружало громадное изображение Фоса, который смотрел с высоты на своих прихожан. Удлиненное бородатое лицо было суровым, взгляд точно пронзал собравшихся внизу. Эти всевидящие глаза, казалось, заглядывали прямо в глубину души.

Стоя под этим божественным взором, трибун не мог не ощущать силы видессианской веры. В этот миг он от всего сердца надеялся на то, что и его деяния записаны в «книзе животней» — в той закрытой на замок книге, которую Фос держал в левой руке. Добрый Бог, изображенный на вершине купола, был справедливым судией. Был ли он милосерден?

Марк, должно быть, пропустил ступень, даже не заметив этого, потому что Алипия прошептала:

— Этот храм всегда так поражает людей!

Она была права. Даже имперцы, молившиеся в Соборе каждый день, то и дело бросали беглые взгляды на купол, как бы желая заверить себя, что Фос еще не собирается покарать их за грехи. Хор у северной стороны амфитеатра начал исполнять гимн Фосу. Хористы пели на архаическом языке литургии, понятном Марку лишь наполовину. Насколько же отличаются видессианские свадебные обычаи от римских! В Риме свадьбы, разумеется, тоже сопровождались празднествами. Однако смысл свадьбе придавало желание партнеров пожениться; церемонии сами по себе не были необходимостью. Для видессиан же религиозные обряды и были самой свадьбой.

Когда Скавр, Алипия и Туризин проходили мимо последнего ряда кресел. Императрица Алания встала и присоединилась к своему супругу. Поскольку она была беременна, то не передвигалась пешком, а сидела в небольшом портшезе. Автократор решил не рисковать ее здоровьем, хотя просторные церемониальные одеяния еще скрадывали ее состояние. У нее была смуглая кожа и черные, как смоль, волосы, напоминавшие буйные кудри Комитты Рангаве. Однако круглое лицо Императрицы сохраняло доброе выражение. Красивые темно-синие глаза Алании излучали покой. Туризин мудро выбрал жену, подумал Марк.

Но в этот момент трибуну уже стало не до таких тривиальных мыслей, поскольку процессия достигла алтаря, воздвигнутого перед троном из слоновой кости, на котором восседал Патриарх. Император и Императрица отступили на шаг.

Как было отрепетировано заранее, Марк взял правую руку Алипии в свою левую ладонь, и они коснулись руками алтаря; полированное серебро под пальцами было холодным. Улыбнувшись, Алипия сжала руку Марка, и он ответил ей нежным пожатием.

Себеос негромко проговорил:

— Взгляните на меня.

Патриарх глубоко вздохнул.

До этого мгновения Марк неплохо владел собой, но сейчас вдруг почувствовал, что все звуки доходят до него сквозь громкие удары отчаянно колотящегося сердца. Хор замолк. Себеос произнес молитву, с которой видессиане начинали каждую службу:

— Фос, владыка благой и премудрый, милостью твоей заступник наш, пекущийся во благовремении, да разрешится великое искушение жизни нам во благодать.

Марк и Алипия вместе прочитали молитву. Трибун произнес ее без запинок. Решив наконец признать веру Фоса, он собирался делать это как полагается.

Несколько высших офицеров-намдалени добавили к тексту свою обычную фразу: «И на это мы ставим свои души». Многие недовольно покосились на еретиков. Себеос также нахмурился, однако быстрый взгляд Императора велел ему не заострять на этом внимания.

И слова литургии зазвучали на архаическом видессианском языке. Скавр заранее тщательно вызубрил все, что положено. Он знал, в общих чертах, что в этой молитве просит Фоса благословить его, его будущую жену и семью, которую они создают. Марк дал правильные ответы на все вопросы, хотя иногда говорил так тихо, что только люди, стоявшие рядом, могли его услышать.

Алипия вновь сжала его пальцы, желая подбодрить любимого. Ответы принцессы звучали твердо и уверенно.

Закончив молитвы, Себеос вновь заговорил на обычном видессианском языке. Он стал долго и нудно разглагольствовать о семейных и брачных узах. Его проповедь была настолько скучной, что Марк вдруг поймал себя на том, что заранее знает, какую фразу сейчас произнесет Патриарх. Уважение, доверие, нежность, терпение… Все было как полагается, все правильно и по порядку… и ничто не запоминалось.

Виридовикс громко прошептал по-латыни:

— Этот парень даже в постель к девчонке затащит скуку.

Марк держался из последних сил. Как же ему хотелось, чтобы перед ними сейчас стоял Бальзамон! В конце концов Себеос заметил, что Император нетерпеливо постукивает носком сапога по мраморному полу. Он быстро заключил:

— Если вы будете спокойно и уверенно следовать моим добрым советам, очаг ваш будет счастливым. — Затем уже другим тоном спросил Алипию и Скавра: — Готовы ли вы идти рука об руку, покуда смерть не разлучит вас?

— Да! — твердо сказал Марк.

Голос Алипии прозвучал мягко:

— О да…

Пока они произносили связывающие их слова, Туризин сделал шаг вперед, возложив венок из миртовых листьев на голову трибуна, в то время как Алания сделала то же для Алипии.

— Смотрите же! Эта пара увенчана свадебными венцами! — крикнул Себеос. — Обряд свершен и закончен!

Собор взорвался бурей аплодисментов. Скавр надел кольцо на безымянный палец левой руки Алипии. Это также был видессианский обычай; римляне надевали кольцо на средний палец той же руки, полагая, что нерв, соединенный с этим пальцем, идет прямо к сердцу. Однако само кольцо выбирал Скавр — это было золотое кольцо с большим изумрудом, окруженное, как цветок, веночком круглых жемчужин. Алипия еще не видела раньше этого кольца — это был сюрприз. Невеста обхватила Марка руками за шею.

— Целуй ее, дурень! — радостно гикнул Виридовикс.

Это не входило в тщательно отрепетированную церемонию. Трибун бросил взгляд на Туризина, желая узнать, допустима ли подобная шероховатость. Император ободряюще улыбнулся. Марк понял эту улыбку как разрешение и нежно поцеловал жену.

Радостные клики стали еще громче. Со всех сторон неслись грубовато-непристойные возгласы и советы, подобные тем, что раздавались на свадьбах в Медиолане. Человеческая натура везде одна и та же, подумал он, и это к лучшему.

Он почувствовал, как Алипия слегка напряглась; некоторые выкрики, должно быть, случайно растревожили печальные воспоминания, которые она предпочла бы похоронить. Качнув головой, она вымученно улыбнулась.

— Нет, все правильно, — сказала она, когда он попытался ее утешить. — Все в порядке.

Толпа снова стала редеть. Свадебная процессия вышла из Собора и направилась к месту свадебного пира, который должен был начаться в Палате Девятнадцати лож.

Теперь дворцовые слуги таскались с новыми мешками, куда большими по размерам, чем те, из которых швыряли в толпу монеты. Горожане не очень интересовались ими — мешки были наполнены орехами и фигами, символами плодородия.

Круг завершен, подумал Марк, входя в отполированные до блеска бронзовые двери Палаты Девятнадцати лож. Здесь он впервые встретил Алипию. Ему повезло, что Авшар не убил его в ту ночь.

Как требовал обычай, они с Алипией должны были пить из одного бокала; служанка, стоящая рядом, подливала вино и следила за тем, чтобы их серебряный бокал не пустовал.

Гавтруз, толстый лысый посол Татагуша, налил себе полный бокал вина из кувшина.

— Ха! Поздравления даю я на это тебе! — крикнул он на ломаном видессианском. Гавтруз считал полезным играть при дворе Туризина роль пьяного варвара, однако в действительности был отнюдь не глуп и мог говорить на языке Империи без малейшего акцента, если хотел.

Держа в одной руке жареную креветку, Туризин Гавр оглушительно хлопнул другой по столу, желая привлечь внимание присутствующих. Он указал на стол, стоявший в углу. Стол был завален грудой свадебных подарков.

— Теперь моя очередь добавить подарок к тем, что лежат там! — сказал Император.

Раздались вежливые хлопки в ладоши и несколько буйных выкриков гостей, которые были уже изрядно навеселе. Гавр дождался тишины.

— Я уже пожаловал Скавру должность Ипосеваста! Но звание не кормит и не поит, хотя порой мне кажется, что в этом городе мы даже дышим нашими должностями. — Шутка Императора неизбежно вызывала веселый смех. Туризин продолжал: — Чтобы муж нашей племянницы мог нормально жить и растить детей, мы жалуем ему поместья и земли в западных провинциях, конфискованные у предателя и мятежника Баана Ономагула, и разрешаем ему расселить на этих землях солдат, находящихся под его командой. Мы верим, что Скавр и его легионеры будут надежно защищать Видесс в будущем, как делали это в прошлом.

В самом ближайшем будущем, подумал Марк. Земли Ономагула находились рядом с Гарсаврой. Йезды подступали почти к самому городу. Это был богатый дар, но и очень опасный — Туризин оставался верен себе.

И все же Император пожаловал Марку то, о чем мечтал каждый римский военачальник: землю для его солдат. Преисполненный гордости, Марк низко поклонился и прошептал Алипии:

— Ведь это ты помогла ему выбрать подарок, не так ли?

Принцесса тщательно изучала прошлое Видесса и видела, что все беды Империи начинались, когда крестьяне местной самообороны превращались в крепостных.

Алипия отрицательно покачала головой.

— Мой дядя всегда принимает решения сам. Он не спрашивает советов. — Глаза Алипии сверкнули. — Он принял хорошее решение.

Судя по всему, того же мнения держалось большинство видессиан, которые окружили Скавра, поздравляя его. Возможно, кое-кто желал заранее подольститься к человеку, столь быстро поднявшемуся в фаворе у Императора. Если среди гостей и были такие, кто считал чужеземца ниже себя, то они предусмотрительно держали свое мнение при себе.

Но Провк Марзофл оказался достаточно дерзок, чтобы выкрикнуть:

— Этот проклятый чужеземец не заслуживает милостей, которыми ты его осыпал!

Голос Туризина стал ледяным:

— Когда твоя заслуги сравняются с его заслугами, Провк, ты можешь поспорить со мной. Но до той поры изволь прикусить язык.

Разъяренный, вспыльчивый аристократ выбежал прочь. Но этот инцидент был единственным темным пятном в торжестве сегодняшнего дня.

Марку, правда, пришлось пережить еще один напряженный момент, когда Туризин подвел его к столу с подарками и осведомился:

— Полагаю, ты сумеешь объяснить вот это.

«Это» — мастерской работы небольшая резная статуэтка из слоновой кости — изображала стоящего воина. Она была выполнена в изысканном макуранском стиле. Меч, который воин держал в правой руке, был из золота, а глаза — из громадных сапфиров.

— От Вулгхаша, — вяло сказал трибун.

— Знаю. Первый подарок, доставленный после заключения мира, держу пари. Ох, чума на вас всех!

Император, казалось, забавлялся.

— Чудесный шелк, — заметил Гавр, потрогав опытной рукой знатока гладкую мягкую ткань, выкрашенную в пурпурный цвет. — Дорогой подарок. Да будет мне также дозволено узнать, откуда это взялось?

— Тамасп, — сказал Марк.

Туризин поднял бровь при этом экзотическом имени.

— А, этот караванщик!.. Но как он узнал, что ты женишься?

— Понятия не имею, — ответил трибун. Однако ничто из всего, что делал Тамасп, не могло поразить Марка сильнее. Казалось, караванщик действительно был провидцем… или же получал информацию из самых необычных источников.

Сюрпризом был и метательный нож хорошей закалки, лежавший рядом со свертком шелка. Нож был подарком Камицеза, и Марк немного этому удивился — он думал, что его бывший командир начисто лишен сентиментальности.

В зале играли арфа, несколько флейт и виолончелей. Музыка звучала мягко и спокойно. Трибун, который вообще плохо разбирался в музыке и почти не имел слуха, едва замечал ее.

Но Сенпата Свиодо она чрезвычайно раздражала. Он бросил слуге несколько медяков и передал ему пароль, чтобы тот мог сходить в казарму легионеров и его там не приняли бы за вора. Слуга убежал и вскоре вернулся с любимой лютней васпураканина.

— Ха! Молодец парень, быстро обернулся, — сказал Сенпат и дал ему еще две монетки. С этими словами молодой васпураканин одним прыжком забрался на возвышение, где пиликал оркестр. Ошеломленные музыканты остановились.

— Довольно ерунды! — крикнул Сенпат. — Сейчас вы послушаете песню, которая гораздо больше подходит к нашему празднеству!

Он ударил пальцами по струнам, заиграв быструю, звонкую и веселую мелодию. Все невольно повернулись к Сенпату, будто притянутые магнитом. Он запел сильным, чистым тенором, ударяя в такт сапогом об пол.

Не многие из присутствующих понимали слова васпурканской песни, но никто не мог усидеть на месте. Буйно-веселая мелодия понеслась по залу, и вскоре все пирующие кружились в безудержной пляске — круг налево, круг направо. Они поднимали руки, хлопали в ладоши, отбивая такт вместе с Сенпатом.

Сапожок Алипии нетерпеливо притоптывал под столом.

— Пошли, — сказала она, коснувшись рукава Марка. Он отодвинулся, поскольку танцевать по-настоящему не умел, но сдался, заметив разочарованный взгляд жены. В конце концов Марк позволил втянуть себя во внешний круг танцующих.

— Так легко ты не отделаешься! — сказал Гай Филипп. Предатель-центурион затащил Скавра с Алипией в самый центр. Остальные, смеясь и хлопая, подталкивали их все дальше и дальше, покуда молодые не очутились на открытом пространстве, где в полном одиночестве отплясывал неистовый рыжеволосый Виридовикс — неподражаемый танцор.

— Сейчас я посторонюсь, чтобы вам было где поплясать на славу, — сказал кельт, отступая.

Вот когда Скавр понял, что такое произносить проповедь после Бальзамона. Трибун брыкался и ударял ногами, иногда в такт музыке, но чаще — нет. Даже рядом с худенькой и грациозной Алипией, которая помогала ему как могла, он знал, что являл собой весьма жалкое зрелище. Но очень скоро понял, что это, в общем, не имеет значения. Жених обязан быть в центре. А до остального никому не было дела.

Сенпат Свиодо закончил песню виртуозным перебором струн, после чего выкрикнул «Хей!» и прыгнул с возвышения, держа лютню над головой. Его наградили штормом аплодисментов.

Задыхаясь и пыхтя, Марк стремительно выскочил из круга.

Таланты Сенпата и его красивое, точеное лицо привлекало к нему множество восхищенных поклонниц. Сенпат безудержно флиртовал со всеми подряд, но не делал ни одного лишнего шага. Скавр видел, как он заговорщически подмигнул жене. Неврат невозмутимо наблюдала за ним; она знала, что ее чести ничто не угрожает, и давала ему возможность забавляться.

Виридовикс, подумал Марк, после своего великолепного танца тоже, небось, купается во внимании дам. Однако Марк нигде не мог найти кельта, несмотря на то что высокий рост и огненная грива делали его заметным даже в большой толпе людей. Впрочем, Виридовикс вскоре вернулся, сопровождаемый молодой знатной дамой, которая (не очень даже скрываясь) оправляла на ходу измятое платье.

Трибун нахмурился; ему только сейчас пришло в голову, что Виридовикс исчезает не в первый раз… Кельт, должно быть, уловил выражение лица Скавра, глядящего на него через весь зал.

— Да, ты прав, — сказал Виридовикс по-латыни, когда оказался рядом с Марком. — Я свинья, это уж точно.

Только сейчас Марк заметил, как он пьян.

Глаза Виридовикса наполнились слезами.

— Моя милая Сейрем мертва. Она лежит, холодная, в могиле, а я, как кобель, забавляюсь с Идоксией и с этой… Позор мне, я так и не узнал имя второй девки!

— Ничего, ничего. — Марк положил руку ему на плечо.

— Тебе-то легко говорить, когда рядом с тобой чудесная жена и все такое прочее. А я… Я могу только позавидовать, как тебе повезло. Эти любовные шашни — жестокая насмешка, но как еще обрести то, что я потерял?

— Что его терзает? — спросила Алипия. Она не понимала разговора, но без всяких слов видела, что Виридовикс страдает. Скавр кратко рассказал Алипии о его горе.

Принцесса отнеслась к беде Виридовикса очень серьезно, как будто разбирая историческую коллизию.

— Думаю, неправильно смешивать то, что называется «заниматься любовью», и настоящую любовь. Нет более быстрого пути к сердцу женщины, чем тот, что начинается у нее между ног. Но есть куда более надежные и верные.

— О, она мудра, — сказал Виридовикс, обдумав слова Алипии. Он повернулся к Марку и внезапно обрел пьяно-торжественный вид. — Она настоящее сокровище. Береги ее.

— Хочешь, чтоб я уложил его в постель, Скавр? — Горгид появился рядом с трибуном, как всегда в тот момент, когда был нужен.

— Ладно, так и быть, пойду с тобой. — Некоторое время Виридовикс беседовал сам с собой, потом с большим уважением поклонился Алипии. — Госпожа, я, пожалуй, удалюсь! Позор мне, что я был болваном и бросил темное пятно на ваш свадебный день.

— Глупости, — ответила Алипия твердо. — Печаль нужно разделять с друзьями, как и радость. К сожалению, это не всегда получается. Я помню… — Ее голос стал мягким и тихим, а глаза затуманились. Марк обнял ее за талию. Она вздрогнула и снова пришла в себя. — Не бойся, милый. Со мной все в порядке, правда.

Она говорила тихо, но с той же решительностью, с которой разговаривала с Виридовиксом. Увидев, что Скавр все еще тревожится, она добавила:

— Мы в самом деле подходим друг другу. Вот ты и доказал это. Ведь ты сразу замечаешь, когда я становлюсь печальной. А вот тебе доказательство от меня. — Она поцеловала его, что вызвало громкие одобрительные крики у пирующих. — Ну вот. Теперь ты веришь мне?

Самым лучшим ответом, который у него нашелся, был ответный поцелуй. Кажется, это был самый правильный ответ.

* * *

Гости еще распевали пьяные песни в темноте за стенами уединенного дворца — личных апартаментов императорской семьи. Но никто не следовал за Марком и Алипией в само здание, за исключением Туризина и Алании. Однако императорская чета тут же направилась в свои покои.

Трибун широко раскрыл дверь в комнату, отведенную им с Алипией, — здесь молодоженам предстояло жить до отъезда в поместья, пожалованные Императором, запотевший кувшинчик вина покоился в чаше колотого льда, рядом лежал один-единственный бокал (общий для жениха и невесты). Шелковые одеяла и мягкие меха устилали постель. Масляный светильник горел на ночном столике у кровати.

Вдруг Алипия взвизгнула:

— Что ты делаешь? Отпусти!

Марк поставил ее на ноги, но уже в самой комнате. Улыбаясь, он сказал:

— Всю свадьбу я честно следовал видессианским обычаям. И не жаловался, делал все, как положено. Но уж от этого римского обычая я отступать не собираюсь. Невесту нужно перенести через порог на руках.

— О… Ну ладно. Но ты мог бы предупредить меня заранее.

— Прости. — Он выглядел таким сокрушенным и виноватым, что Алипия прыснула. Марк вздохнул с облегчением и закрыл дверь на замок и засов, после чего тоже рассмеялся.

— Что это, муж мой? — спросила Алипия. Она произнесла эти слова с гордостью обладания. — Или, что будет более правильным, дважды доказанный муж мой?

— Знаешь, — сказал Марк, — я только что подумал, что в первый раз закрываю за нами дверь и не боюсь, что кто-нибудь в нее вломится.

— Благодарение Фосу, — тут же отозвалась Алипия. Ее смешок прозвучал немного нервно. — Но эта дверь, заметь, еще и более крепкая.

— Ты права. Можно, я не буду обсуждать достоинства нашей двери всю ночь?

— Можно. — Она бросила беглый взгляд на кувшин. — Хочешь немного вина? Оно очень неплохое, но еще один бокал — и я засну.

— Нет, — сурово ответил Марк. — Я и так выпил изрядно.

Он снял с головы душистый свадебный венок и хотел уже отбросить его в сторону.

— Не делай этого! — воскликнула Алипия. — Венки нужно повесить на края кровати на счастье.

Она сама повесила венки на угловые шишечки кровати. Трибун шагнул вперед и нежно коснулся ее лица. Она обняла его, прошептав:

— О Марк, мы прошли через все испытания. Я так люблю тебя.

У него было еще мгновение ответить: «И я тебя», прежде чем их губы встретились. Толстые церемониальные халаты мешали объятию почти так же, как в прошлом доспехи.

— Скорее, — сказала Алипия, когда он начал снимать халат.

— Здесь довольно холодно. Если ты лежишь в постели один, конечно.

Когда он сбросил одежду с плеч, Алипия вдруг нахмурилась.

— Этот шрам новый. — Она провела пальцем по длинному шраму на его груди.

— Это та рана, которую я получил в Машизе. Могло быть хуже, но Горгид исцелил меня.

— Помню, ты рассказывал об этом. Ты был ранен в грудь — честная рана. Но похоже, мне нужно снова привыкать к твоему телу, милый.

— У тебя будет для этого много лет.

Она еще крепче прижала его к себе.

— Да. О да.

Он потушил светильник.

* * *

Гай Филипп шагал по площади Паламы, шлепая по лужам.

— Дело к весне. Снега, похоже, больше не будет.

Марк купил у лоточника маленького жареного спрута, съел его и теперь облизывал пальцы.

— Как бы мне хотелось убедить тебя поехать с нами на запад!

— Мы с тобой сто раз обсуждали это, — терпеливо ответил старший центурион. — Ты хочешь жить в своем поместье, отлично. Это твое дело. Что касается меня, то я вырос в селе — и удрал оттуда так быстро, как только смог.

— Все будет совсем иначе, — запротестовал Скавр. — Ты получишь большой кусок собственной хорошей земли, где сможешь делать все, что угодно. Это тебе не тот крошечный клочок, где можно помереть с голоду, как было в Риме.

— Ну что ж, в таком случае я помру там от скуки. Ну уж нет. Я предпочитаю заниматься своим делом. Гавр предоставил мне неплохой дом в столице. Обучать пехотинцев — это работа, которую я действительно хорошо выполняю. И не бойся, латынь я не забуду. Со мной в городе остается немало римлян.

Это было правдой. Хотя большинство легионеров с радостью согласились получить от Марка наделы земли, примерно пятьдесят солдат и офицеров предпочли служить Императору и дальше. Туризин был рад оставить их у себя. Он желал создать в видессианской армии легион по римскому образцу, и ему необходимы были для этого римляне старой выучки.

— Кроме того, мы нужны Империи, — добавил Гай Филипп. — Вы там быстро утратите боевые качества, поглощенные сбором урожая, скотиной и пацаньем, которое будет отвлекать вас от тренировок. Вы станете крестьянами и не сможете передать свое искусство сыновьям. Римская боевая наука будет потеряна для вас навсегда. Пусть же это учение переймут имперцы. И хорошенько запомнят его — а под моим руководством они запомнят его навеки, можешь не сомневаться. Я не писака, как Горгид. Какую еще память я могу оставить по себе? Какой памятник старшее центуриону лучше, чем хорошо обученная армия?

— Любой, кто останется в живых после твоих тренировок, запомнит их на всю жизнь, — заверил его Марк.

Гай Филипп крякнул, в основном от удовольствия. Трибун продолжал:

— Ну хорошо, ты убедил меня. Хотя, имея таких добрых соседей, как йезды, вряд ли мы разжиреем и станем обычными крестьянами. Не думаю, чтобы мы там, в западных провинциях, перестали быть солдатами. Но знаешь — я просто эгоист! На самом деле мне будет не хватать тебя, как не хватало бы правой руки…

— Ну, клянусь богами… — Ветеран все еще не признавал веры Фоса. — Можно подумать, будто мы никогда больше друг друга не увидим. Не навеки же расстаемся! Грянет беда — и первое, что сделает Туризин, это призовет на помощь нас, римлян. А если йезды будут досаждать тебе в Гарсавре, мы придем на выручку из столицы и отгоним Явлака. И кроме того, если я не хочу пахать землю, это вовсе не означает, что я не стану навещать тебя. Вот увидишь, я еще буду наезжать к вам в гости время от времени, попивать твое винцо и пощипывать твоих девок. И кто знает? Может быть, в один прекрасный день я снова отправлюсь в Аптос, и твое поместье станет хорошим перевалочным пунктом по дороге туда…

В течение всей зимы Гай Филипп вел настойчивые разговоры о том, что решится и начнет ухаживать за Нерсе Форкайной. Скавр не думал, что старший центурион сумеет даже выговорить эти слова. Судя по тому, что прошлой осенью Нерсе встретила ветерана тепло, почти дружески, возможно, она действительно питает к нему какие-то чувства… Возможно, подумал Марк, если подсказать ей сделать первой осторожный ход в этом направлении, это поможет делу. Кроме того, ведь жена Скавра — племянница Императора. Это тоже придаст вес его совету. Марк решил начать действовать, когда наступит нужный момент.

На деревьях в саду дворцового комплекса уже лопнули почки. Первая зеленая травка показалась на газонах, скрадывая грязь и пожухлые листья, оставшиеся от прошлого года.

Гай Филипп покинул трибуна, чтобы ввязаться в яростный спор с оружейником по поводу балансировки кинжала. Марк вернулся в императорскую резиденцию.

Вишневые деревья, окружающие кирпичное здание, стояли с голыми ветвями, но скоро уже они покроются душистыми розовыми цветами. Довольно рассеянно Скавр ответил салютом на приветствие часовых у входа. Глаза его остановились на коробках, ящиках и тюках, сваленных в кучу перед зданием: мебель, одежда, домашняя утварь были готовы к отправке в его новый дом. Скоро уже дороги просохнут — и тогда…

Годы, проведенные в армии, приучили его довольствоваться только самым необходимым. Мысль о том, что теперь он владеет таким огромным количеством скарба, показалась ему немного страшной.

В резиденции застоялся легкий запах кислого молока. Месяц назад повитухи помогли появиться на свет Фаросу Гавру. Мальчишка родился сильным и здоровым, хотя на вид походил на маленькую розовощекую голую обезьянку. Марк поморщился, вспомнив, как трещала с похмелья голова после того, как Туризин бурно отпраздновал рождение наследника.

До Марка донесся раздраженный голос Алипии — она с кем-то спорила:

— Ну — и что означает эта кислая мина, господин мой?

Мужской голос, раздавшийся в ответ, был таким же колючим:

— Совсем не то, что тебе бы хотелось, госпожа моя!

Трибун заглянул в рабочий кабинет жены. Как и другие их апартаменты, комната была почти пуста, если не считать дивана и письменного стола. Все остальное было уже упаковано.

— Потише, господа, умоляю вас. Вы оба до смерти перепугаете евнухов. Или, что еще вероятнее, сюда набегут часовые, чтобы растащить вас, пока вы не вцепились друг другу в горло. — Это вмешался секретарь.

Алипия и Горгид выглядели вызывающе и смущенно. Секретарь, сидевший между ними, казался встревоженным. Скавр видел, что он записал всего несколько строк и из этого десятка треть была зачеркнута.

Горгид сказал:

— Теперь я понимаю Сизифа. Камень, который ему предстояло вкатить на холм, был переводом с греческого на видессианский, и я удивляюсь, как он не раздавил беднягу, когда скатился вниз.

После чего грек рассказал Алипии историю Сизифа; принцесса тут же черкнула несколько строчек, которые когда-нибудь появятся в ее собственной исторической книге.

— Хотя кто может сказать мне, когда это будет закончено? — сказала она Марку. — Вот и еще одна причина для частых возвращений в столицу. Как мне писать историю, не имея под рукой документов?

Прежде чем он успел ей ответить, она вновь повернулась к Горгиду. Скавр уже привык к этому. Долгая работа над историческим трудом Горгида сделала принцессу и грека хитроватыми, как заговорщики. Оба хотели превратить заметки грека в книгу, которую с интересом приняла бы видессианская аудитория.

Алипия вздохнула:

— Мы ходим по очень тонкой ниточке. Передавать слова буквально? На моем языке это теряет всякий смысл. Пересказывать? Но не теряем ли мы, в таком случае, то основное, что ты хотел сказать? К воронам все это! — добавила она по-гречески.

Последнее восклицание Алипии заставило удивленно рассмеяться и трибуна, и Горгида.

— В конце концов, на что я жалуюсь? — сказал Горгид. — Когда я начал писать свою «Историю», я думал, что единственным, кому придется потом читать эту неразбериху, буду я сам — за исключением, пожалуй, Марка. Разве я рассчитывал на то, что мои записи будут переведены на видессианский язык?

— Они заслуживают этого, — твердо ответила Алипия. — Прежде всего — как документ участника описываемых событий. Кроме того, ты — настоящий историк. Ты стараешься заглянуть за внешний фасад событий и вскрыть причины происходящего.

— Во всяком случае, пытаюсь, — кивнул Горгид. — Ту часть, над которой мы сейчас бьемся, ты понимаешь куда лучше меня. Я лишь пересказываю то, что услышал от Виридовикса. Вот здесь, Скавр. Может, ты сумеешь нам помочь. — Он сунул пергамент в руки римлянина. — Как бы ты перевел этот кусочек на видессианский язык?

— Я? — встревожился Марк; большинство его попыток в этом направлении встречались в штыки. — Какая часть?

Горгид показал ему спорное место в тексте. Уповая на то, что он еще не забыл греческие глаголы, Марк нерешительно сказал:

— Как насчет такого: «… некоторые кланы поддерживали Варатеша потому, что больше ненавидели Таргитая, нежели боялись Авшара»?

— Неплохо, — сказал Горгид. — Это придает больше контраста.

Алипия плотно сжала губы и рассудительно кивнула.

— Будь любезен, повтори этот текст, пожалуйста, — попросил секретарь, записывая услышанное.

Объединенными усилиями Горгид и Алипия разнесли следующее предложение Скавра в клочки. Через десять минут бурного обсуждения Горгид сказал:

— Слушайте, хватит на сегодня. Возможно, на свежую голову дело пойдет лучше. — Он слегка поклонился Алипии. — Я сочту за честь разыскивать в архивах нужные тебе записи, делать с них копии и отправлять их в твое поместье. Это, конечно, не заменит тебе самостоятельных исследований, но все же поможет немного.

— По рукам, — сказала она с той же быстрой решимостью, что отличала и Туризина.

Грек поднялся, чтобы уйти.

— Похоже, ты решил загрузить себя работой по горло. Исторические исследования, подбор документов для книг Алипии да еще твоя медицина… И целительское искусство… — заметил Марк, провожая Горгида к выходу.

— Врач и должен быть занятым. А что касается архивов… Это самое малое, что я могу сделать для твоей жены. Она тепло и с пониманием отнеслась к моей книге. Родственная душа, что называется. Кроме того, Алипия сумела многому меня научить.

В устах грека это, пожалуй, была самая большая похвала. Горгид удивил Марка, прошептав:

— Какая жалость, что у нее нет сестры. — Он засмеялся, увидев ошеломленное выражение на лице трибуна. — Не все из того, что случилось в степи, записано на пергаменте. Я тут как-то раз потренировался… Думаю, у меня стало неплохо получаться. Хотел бы я тоже когда-нибудь иметь сына.

Как будто в ответ из детской донесся оглушительный рев маленького Гавра.

Один из часовых у входа, видимо, отпустил сальную шутку. Скавр услышал приглушенный смех и затем голос Виридовикса:

— Ну, хватит болтовни, приятель. Ты мне напоминаешь блоху, которая прыгала по спине волчицы и говорила ей: «Надеюсь, не сделала тебе больно, моя милая».

Раздался еще более громкий смех. Горгид приглушенно фыркнул. Часовой сказал:

— Ты пришел оскорблять меня или у тебя есть более важная причина?

— Мне это нравится! — воскликнул кельт, как бы желая быстрее закончить разговор. — Я пришел навестить Скавра, если он дома.

— Я здесь. — Марк вышел на ослепительное дневное солнце.

— Это он, это он собственной персоной! — воскликнул Виридовикс и махнул в сторону ящиков и сундуков. — Ты наверняка опустошил здесь все дворцы и Собор в придачу. Ах, грабитель! А я, я ношу с собой только то, что могу взвалить себе на спину.

— Однако не забывай, что «мулы» могут взвалить на себя изрядный вес, — сказал Горгид, намекая на старое армейское прозвище легионеров. — И если бы Туризин не пожаловал тебе во владение поместье, то половина столичных аристократов с радостью подарили бы его тебе, лишь бы убрать подальше от своих жен.

Виридовикс пожал плечами:

— А другая половина — это те, кто сдуру переженились на уродливых девках. О, бедные олухи!

Часовые смеялись так, что им пришлось держаться друг за друга, чтобы не упасть. Похоже, Виридовикс был не в состоянии принять дружеский совет Алипии; его любовные похождения пользовались во всем городе скандальной известностью. Но натура кельта была настолько добродушной, что он каким-то образом умудрялся не наживать себе смертельных врагов — как среди женщин, так и среди мужчин.

Марк спросил:

— Ты пришел оскорблять меня или у тебя есть более важная причина для визита?

— Какой ты все-таки гад, Скавр. Стоишь за спиной и подслушиваешь. Но ты прав, я действительно пришел по делу. — К великому разочарованию часовых, он перешел на латынь: — Теперь, когда все утряслось и мы отправляемся в западные провинции, я хочу поблагодарить тебя за то, что ты уговорил Гавра дать мне землю лично от себя. Было бы нехорошо, если бы я принял участок земли из твоих рук.

— А, вот ты о чем, — отозвался Марк тоже по-латыни. — Выбрось из головы. Случись иначе, мне было бы неловко. Для Туризина мы все единоплеменники. Он привык считать нас единым отрядом. Поскольку он в основном имел дело со мной как с командиром этого отряда, ему даже в голову не пришло, что ты не легионер. Не то чтобы ты, — добавил трибун, — когда-либо подчинялся моим приказам…

— Ты мне их никогда и не отдавал, за что, честно говоря, я тебе тоже благодарен. — Виридовикс расправил плечи, печальный, гордый и одинокий. — И все же я не жалею о том, что я — не легионер. Не хотелось бы мне вечно торчать у Гая Филиппа, который твердил бы мне, что он все время прав.

— Неужели вы с ним еще не прекратили эту дурацкую войну? — с отвращением спросил Горгид. — Неужели ты не нашел достаточно новых способов удовлетворять свою варварскую кровожадность?

— Оставь его таким, каков он есть, — сказал Марк. — Каждый из нас бережет в памяти то, что ему дорого. Это помогает нам держаться вместе.

— Да, — сказал Виридовикс. — Вы, римляне, даже не знаете, как вам повезло. Вас тут так много… Возможно, даже ваши внуки будут знать два-три слова по-латыни. А у грека есть его «История», чтобы обо всем помнить. Но я тоже все запомню, и чума на любого, кто велит мне позабыть. — Он бросил острый взгляд прямо в лицо Горгиду.

— Ну хорошо, согласен, согласен! — Горгид гневно пыхтел несколько секунд и вдруг криво улыбнулся. — Меня всегда раздражало, когда ты побеждал меня в спорах. Эти длинные рыжие волосы вечно заставляют забывать, что под ними скрывается цепкий ум. — Покачав головой, он направился к двери.

— Эй, подожди! — крикнул ему вдогонку Виридовикс. — Мы должны обмыть это дело кувшином доброго винца.

Он побежал следом за Горгидом. Стражники не могли понять разговора, но они уловили интонацию.

— Как собака и кошка, — сказал один из них.

— Это точно, — отозвался трибун. Он вернулся в здание, прошел мимо портрета давно усопшего Императора Ласкаря, чье грубое, крестьянское лицо больше напоминало Марку лицо младшего центуриона, нежели властелина Империи. Кровавое пятно в нижней части картины было одним из немногих напоминаний о том отчаянном сражении, что кипело здесь два года назад.

Из рабочего кабинета Алипии вышел секретарь. Алипия бросила ему вслед:

— Мне хотелось бы получить эту копию завтра, Артан. Пожалуйста, постарайся это сделать.

Артан печально вздохнул.

— Я сделаю все, что смогу. Ваше Высочество. — Он поклонился трибуну и поспешил уйти, положив свой набор карандашей и перьев в карман.

— Я не должна так перегружать его работой, — призналась Алипия Марку. — Но хочется успеть как можно больше до того дня, как мы покинем столицу. — Она рассмеялась. — Хотя о чем я говорю! Почти все мои вещи запакованы, и я не могу до них добраться.

Трибун давно уже знал, что Алипия жаловалась только на мелочи; она терпеть не могла, когда несущественные проблемы и неприятности мешали ей встречать лицом к лицу настоящие тревоги.

Он решил сменить тему разговора. Однако заговорил он осторожно, поскольку все еще приспосабливался к ее характеру и привычкам:

— Надеюсь, жизнь на новом месте, так далеко от столицы, не покажется тебе странной и необычной.

— Странной? — удивилась она. — Это будет, скорее, возвращение домой. Разве ты забыл, что я родилась и выросла в провинциальном поместье. Кстати, оно было расположено не так далеко от того места, где нам предстоит жить. Я никогда не думала, что вообще увижу большой город, пока мой отец не возглавил восстание, сбросившее с трона Стробила Сфранцеза…

Марк окончательно растерялся. Он действительно забыл об этом. Поэтому он пробормотал, стараясь скрыть смущение:

— Ну конечно, конечно…

Но это прозвучало так неубедительно, что Алипия рассмеялась:

— Да нет же, любимый, все прекрасно! Это тот самый счастливый конец, о котором пишется во всех романтических историях. Кстати, в реальной жизни так никогда не бывает. Странно даже, что с нами случилось именно так… Злодей пал от твоей руки, ты получил заслуженную награду, и вот мы с тобой вместе — навеки. Или я ошибаюсь?

Марк тоже засмеялся.

— Нет, ты совершенно права, — сказал он. — Особенно в последнем.

И поцеловал ее.

В жизни Марка с Алипией совершенно не было тех страшных ссор, что пронизывали его отношения с Хелвис. Но это был лишь явный признак куда более полного внутреннего душевного покоя. Не самой последней причиной этому было то, что он учился на своих прошлых ошибках.

И в то же время нельзя было отрицать той большой роли, которую играла в их браке Алипия. Она не пыталась подавить Марка и тем самым давала ему полную свободу меняться. У него просто не осталось повода отгораживаться от нее, спрятавшись за щитом упрямства. Ему казалось, что с каждым днем они любили друг друга все больше и больше. А в жизни с Хелвис счастье, наоборот, постепенно иссякало.

Нельзя сказать, конечно, что у них Алипией совершенно не было расхождений. Ее рассуждения о «счастливом конце» только подчеркивали одно из них. Марк подумал, что, несомненно, к этому имела отношение видессианская религия с ее пристальным вниманием к битвам между Добром и Злом. Скавр постепенно приближался к пониманию веры Фоса, но все еще чувствовал сильное влияние стоиков.

Счастливые концовки возможны только в любовных романах, где героев совершенно не тревожит, что ждет их за пределами книги. А в обычной жизни беда следует за бедой — и так без остановки. В реальном мире существовал лишь один конец, и он был предопределен заранее. Но к нему ведет множество путей.

— Давай лучше назовем это хорошим началом, — сказал Марк, и Алипия не стала возражать ему.

ГЛОССАРИЙ латинских и видессианских слов, встречающихся в книге

АГДЕР — королевство, расположенное к северо-востоку от Видесса. На территории Агдера бытует архаический видессианский язык, «законсервировавшийся» в таком состоянии с древних времен.

АКВИЛА — римский боевой штандарт с виде орла с распростертыми крыльями в венке из дубовых листьев, открепленный на длинном древке.

АМОРИОН — город, расположенный на западе Империи Видесс. Вокруг этого города поселились беженцы-васпуракане, согнанные со своих земель йездами. Аморион стал оплотом религиозной диктатуры жреца-фанатика Земарка.

АРАНД — большая равнинная река, главная водная магистраль засушливых западных плато Империи.

АРШАУМЫ — кочевой народ, живущий в степях Шаумкиила, за рекой Шаум.

АСТРИС — пограничная река, отделяющая Империю Видесс от Хатриша и земель хаморов.

АЯКС — герой Троянской войны, уступающий в доблести только Ахиллу. Горгид вспоминает титанический поединок Аякса Теламонида с Гектором, сыном Приама.

Мощный Аякс, размахнувши, послал длиннотенную пику

И вогнал Приамиду оружие в щит кругловидный:

Щит светозарный насквозь пролетела могучая пика,

Броню насквозь, украшеньем изящную, быстро пронзила

И на чреве, под ребрами, самый хитон растерзала…

Сшиблися вновь, как свирепые львы, пожиратели крови,

Или как звери лесов, нелегко одолимые вепри…

ВАСПУР — «первое и самое знатное порождение Фоса», легендарный предок народа васпуракан. Поэтому все васпуракане называют себя «принцами» и «принцессами».

ВЕСОВЩИКИ, ересь весовщиков, ересь Равновесия. — Согласно религиозному учению хатришей, борьба Добра и Зла находится в постоянном равновесии, и исход ее неизвестен. Учение хатришей насквозь фаталистично.

ВИА ПРИНЦИПАЛИС, via principalis — «главная дорога» в римском легионном лагере. Посередине ее отводилось место для палатки командующего (в данном случае — трибуна).

ГАРСАВРА — «маленькая столица» западных территорий Видесса, ключ к этим землям.

ГЛАДИЙ — короткий римский меч, предназначенный для нанесения колющего удара в ходе сражения плотно сомкнутыми рядами на очень близком расстоянии от противника.

ДРУНГАРИЙ — адмирал флота.

ЙЕЗД — государство, основанное на месте древнего царства Макуран. Столица Йезда — Машиз. Подпав под влияние «дьяволопоклонника» Авшара, йезды избрали своим божеством темного Скотоса. Они широко применяли черную магию, прибегали к кровавым ритуалам и человеческим жертвоприношениям. Исконная религия Макурана — поклонение Четырем Пророкам — была в Йезде гонима так же, как и религия Фоса.

КАГАН, хаган — «не король или император, а выбранный пожизненно военный вождь, по совместительству выполняющий обряды почитания предков» (Л. Н. Гумилев). В эпопее о Пропавшем Легионе это слово служит, скорее, своего рода «степным синонимом» понятию «царь», что не совсем точно.

ЛАСКАРЬ — легендарный император Видесса, знаменитый тем, что взял штурмом Машиз — столицу Макурана — и обратил в веру Фоса весь Макуран. Нечто вроде национального героя.

ЛЕКСОВИИ — галльское приморское племя в Нормандии. Возможно, читателю будет любопытно узнать о прототипе одного из главных персонажей романа, вожде лексовиев: «Титурий Сабин прибыл с теми войсками, которые он получил от Цезаря, в страну венеллов. Во главе их стоял Виридовик; он же был главнокомандующим всех вообще отпавших племен, у которых он набрал войско… за последние дни аулерки, эбуровики и лексовии перебили свой сенат за его нежелание согласиться на эту войну, заперли ворота и соединились с Виридовиком. Кроме того, сюда сошлись во множестве со всей Галлии люди отчаянные и разбойники, которых отвлекала от земледелия и повседневного труда надежда на добычу и страсть к войне. Сабин спокойно стоял в лагере на позиции, во всех отношениях выгодной, несмотря на то что Виридовик, утвердившийся против него в двух милях, ежедневно выводил против него свои войска и готов был дать сражение…» (Юлий Цезарь, «Записки о Галльской войне»). Спровоцировав Виридовика, Сабин воспользовался легкомыслием галлов и разбил их. Об этом, впрочем, Виридовикс «Пропавшего легиона» не знает.

ЛЯГУШКИ — В эпизоде дождя из лягушек Горгид цитирует комедию Аристофана «Лягушки»:

Брекекекс, коакс, коакс!

Брекекекс, коакс, коакс!

Болотных вод дети мы,

Затянем гимн, дружный хор,

Протяжный стон, звонкую нашу песню.

Одна из наиболее популярных комедий Аристофана, поставленная в Афинах в 405 году до н. э. дважды.

МАКУРАН — древний соперник Видесса, страна со своеобразной культурой, завоеванная йездами.

МАНИПУЛА — «рота» в римском легионе. Обычно состояла из 120 человек. Манипула распадалась на две центурии, каждую из которых возглавлял центурион. Старшим центурионом легиона был командир первой центурии первой манипулы.

МАРАГХА — город в Васпуракане, возле которого произошло генеральное сражение между видессианской армией и воинством Иезда. Закончилось сокрушительным разгромом Видесса и гибелью Императора Маврикия Гавра. Большую роль в этом сыграла черная магия Авшара, уничтожившая лучшего полководца Гавра — Нефона Комнина. Сражение при Марагхе на несколько лет определило судьбу Видесса.

НАКХАРАР — «принц-воин», васпураканский военачальник.

НАМДАЛЕН — островное княжество, расположенное к востоку от Видесса. Многие годы находилось под властью северян-халогаев, с которыми местные жители смешали свою кровь и от которых переняли многие обычаи. Характерная черта религии намдалени — перенесение правил и эмоций азартной игры на извечную борьбу Добра и Зла. Доброго Бога Фоса они именуют «Игроком» (отсюда их презрительное прозвище — «игроки»). Можно предположить, что в реальном мире аналогом намдалени являются готы (ср. роль готских наемников в истории Византии).

ОПТИО — помощник, избираемый самим военачальником (а не назначаемый «сверху»); лицо, ведавшее, в частности, доставкой провианта в отряд; младший офицерский чин.

ПОД РОЗОЙ, sub rosa (dictum), лат. — «Сказано под розой», т. е. доверительно. В римских домах часто вешали над столом ветку розы как символ того, что произнесенное «под розой» должно остаться тайной.

ПРОСКИНЕЗА — обычай простираться ниц перед владыкой.

СВЯЩЕННАЯ ДРУЖИНА — Об этой военной организации вспоминал Скавр, когда впервые столкнулся с гомосексуализмом у себя в легионе (роман «Император для легиона»). Плутарх в жизнеописании основателя «священной дружины», носившего имя Горгид, сообщает: «… в него (отряд) входили триста отборных мужей, получавших от города (Фив) все необходимое для их обучения и содержания и стоявших лагерем в Кадмее (Фиванский „кремль“)… Некоторые утверждают, что отряд был составлен из любовников и возлюбленных… Строй, сплоченный взаимной любовью, нерасторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою трусость, в случае опасности всегда остаются друг подле друга… Говорят, что Иолай, возлюбленный Геракла, помогал ему в трудах и битвах. Аристотель сообщает, что даже в его время влюбленные перед могилой Иолая приносили друг другу клятвы в верности. Вполне возможно, что отряд получил наименование „священного“ по той же причине, по какой Платон зовет любовника „боговдохновенным другом“». Существует рассказ, что вплоть до битвы при Херонее он оставался непобедимым; когда же после битвы Филипп Македонский, осматривая трупы, оказался на том месте, где в полном вооружении, грудью встретив удары македонских копий, лежали все триста мужей, и на его вопрос ему ответили, что это отряд любовников и возлюбленных, он заплакал и промолвил: «Да погибнут злой смертью подозревающие их в том, что они были виновниками или соучастниками чего бы то ни было позорного».

СКОТОС — персонифицированное Зло, главный антатонист Доброго Бога видессиан Фоса. Повелитель царства мертвых. Его владения находятся глубоко под землей, в вечном льду, отсюда выражение — «убирайся под лед». Ад Скотоса принял Авшара в момент гибели князя-колдуна. Символы Скотоса — черная пантера, черный всадник, три параллельные молнии.

СПАФАРИЙ — римский чиновник.

СТОИЦИЗМ — греческая философская школа. Основу ее этики составляет представление о том, что для счастья довольно одной добродетели. Стоицизм учит пренебрегать болью, удовольствием, печалью, страданием. Спокойствие в тяжелых испытаниях, умение принимать людей и обстоятельства, не пытаясь их изменить, были отличительными чертами стоиков. Стоиков иногда именовали «христианами до Христа», поскольку их этика во многом была близка христианской. Неудивительно, что стоику Скавру нетрудно было в конце концов принять веру Фоса.

СФРАНЦЕЗЫ — старая династия видессианских императоров. Последний ее представитель. Стробил, был свергнут военачальником Маврикием Гавром. Во время правления Туризина Гавра Сфранцезы попытались вернуть себе престол, но были уничтожены.

ТИФОН — божество света («свет, но уже погасший»), брат последнего троянского царя Приама, возлюбленный богини зари Авроры (Эос):

Эос, покинувши рано Тифона прекрасного ложе,

На небо вышла сиять для блаженных богов и для смертных

(Гомер, «Одиссея»).

Полюбив Тифона, Аврора унесла его к себе, испросив у Юпитера для него бессмертие, но забыла о вечной молодости. Хотя Аврора давала Тифону пищу богов — нектар и амбросию, он состарился и сделался сверчком. Отсюда поговорка «пережить Тифона».

ФОС — Добрый Бог видессиан, повелитель Добра и Мудрости. Солнце — самое яркое, хотя и не единственное его воплощение.

ХАЛОГАЛАНД — северная провинция Видесса. Из северян-халогаев, известных своим мужеством, мрачным фатализмом, верностью и неустрашимостью, формировалась императорская гвардия.

ХАМОРЫ — кочевники-варвары из Пардрайских степей. Аршаумы-монголоиды презрительно называют хаморов «косматыми» — за их густые бороды.

ХАТРИШ — восточная провинция Видесса, некогда завоеванная хаморами и впитавшая немало традиций этого кочевого народа. Основу верований хатришей составляет ересь Равновесия.

ЦИНЦИННАТ Луций Квинктий — символ гражданской добродетели. Когда война угрожала самому существованию Рима, этот скромный земледелец был избран народом и получил неограниченные полномочия. «Он управлял плугом, запряженным волами, и, по обычаю земледельцев, был одет только в короткую тунику, когда к нему подошло торжественное посольство от сената», — пишет историк. Переодевшись в тогу, гражданин Цинциннат с достоинством принял из рук сената диктатуру. Затем, когда была одержана решающая победа над врагами, «в шестнадцать дней Цинциннат разрешил свою задачу и сложил диктаторскую власть, чтобы вновь взяться за возделывание своей скромной пашни».

ЧЕТЫРЕ ПРОРОКА МАКУРАНА — Об исконной религии Макурана известно очень мало. Во времена Пропавшего Легиона она претерпевала гонения. Божество, по мнению макуранцев, непознаваемо, невидимо и неназываемо. Учение истины исходит от Четырех Пророков. Их знак — четыре вертикальные линии, параллельные друг другу.

ШАУМ — великая река западных степей, естественная граница между землями хаморов и ашраумов.

ЭНАРИ — шаман, ясновидящий.

Content

Тёртлдав Гарри Мечи легиона

Гарри Тёртлдав Мечи легиона

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ МИЛОСТЬ ТУРИЗИНА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ НА ПУТИ В МАШИЗ

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ДВЕРЬ В ГОРАХ И ДВА МЕЧА

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

ЭПИЛОГ ВОЗВРАЩЕНИЕ

ГЛОССАРИЙ латинских и видессианских слов, встречающихся в книге