Джеффри Линдсей

Последний дубль Декстера

Jeff Lindsay

Dexter’s final cut

© Jeff Lindsay, 2013

© Перевод. Н. К. Кудряшев, 2015

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

* * *

Эпилог

Быть мертвым не так уж плохо. Странно? Подумайте сами. Люди боятся всего такого, и плачут, и охают, и годами спорят насчет того, существует ли загробная жизнь. А ты лежишь себе в мирном покое, в тишине, ничего у тебя не болит, ничего не заботит, и ты просто вспоминаешь свою последнюю трапезу – у меня это оказался превосходный сандвич с бастурмой. Мне его подали всего сорок минут назад, еще теплым, и я, сидя на удобном откидном месте, помнится, подумал: где это они ухитрились достать в Майами такую хорошую бастурму? Соус, кстати, тоже вполне удался. И все это великолепие я запивал крем-содой – довольно давно я ее не пробовал, а зря: чистое наслаждение. Короче, по сравнению с этими гастрономическими ощущениями смерть кажется мелкой неприятностью.

…Хотя, если откровенно, лежать на асфальте тоже вскоре надоедает. Я надеялся, что меня найдут довольно быстро: как выяснилось, быть мертвым скучновато, а все шло к тому, что я пробуду в этом состоянии по меньшей мере некоторое время. Ну да, от смерти, как правило, ожидают каких-то других неудобств, не скуки… но именно это я испытывал: столько времени, а заняться нечем. И мостовая подо мной была неприятно горячей и жесткой. И в довершение всего вокруг расползалась лужа чего-то красного и липкого, что не добавляло комфорта… то есть не добавляло бы, оставайся я в живых. И к тому же меня раздражала мысль о том, как неприглядно я, должно быть, выгляжу со стороны.

Возможно, вы найдете это странным, но уж как есть. Хочешь не хочешь, а мне приходилось мириться с собственным непривлекательным видом. И то подумать, что приятного в теле с дырками от пуль. А уж валяться в луже крови посреди улицы в Майами, ожидая, пока тебя обнаружат, – и вовсе непристойно. А когда мое несчастное окровавленное тело наконец найдут, никто не будет особенно сокрушаться по этому поводу, никто не заплачет и даже не расстроится. Не сказать, что меня это особенно трогает, но ведь положено желать, чтобы за тебя переживали, правда?

Но не сегодня. Не за беднягу Декстера. В конце концов, кто расстроится из-за чудовища вроде меня? То есть, конечно, изобразят скорбь, но исключительно для проформы, даже менее убедительно, чем обычно, а я и возразить ничего не смогу. Всю свою трудовую карьеру – да и значительную часть свободного времени – я провел в обществе мертвых тел. И понимаю, что самой естественной реакцией того, кто наткнется на окровавленный труп, будет «Ох блин!». А потом нашедший вас глотнет из банки с энергетическим напитком и прибавит звук на своем айподе. Впрочем, даже это честнее, чем делать преувеличенно скорбные физиономии при обнаружении моих жалких останков. Хотя вряд ли я смогу рассчитывать на традиционные изъявления скорби и печали вроде «увы, бедняга Декстер!» – тем более что «увы» давно вышло из моды. Сомневаюсь даже, что люди способны теперь на такие чувства.

Нет, Дорогого Давшего Дуба Декстера никто не станет искренне оплакивать – вряд ли кто-то вообще на это способен. Возможно, я один могу честно признать, что не способен. А между тем что-то не замечал подобной способности и в других. Люди слишком черствы и непостоянны, так что и в лучшие времена (к которым текущий момент явно не относился) вряд ли я мог бы надеяться на то, что мое окровавленное тело вызовет у кого-нибудь что-то, кроме отвращения.

Однако же и выбирать мне не приходилось. Все, что я мог, – это по возможности расслабляться (про удовольствия я уж молчу) и лежать бревном в ожидании, пока меня найдут… что могло случиться довольно не скоро. Я пролежал на солнце уже никак не меньше получаса… Интересно, а может труп получить солнечный ожог? Искусственным загаром покойники не балуются, в этом я уверен – даже в фильмах про зомби – но здесь, под полуденным южным солнцем, способна ли мертвая кожа подзагореть? Есть в этом нечто неправильное: все мы привыкли к тому, что кадавры мертвенно-бледны, поэтому, если подумать, тронутый загаром эпидермис наверняка испортит весь эффект.

Наконец где-то рядом послышались шум и суета: громыхнула, захлопнувшись, стальная дверь, кто-то оживленно заговорил, и я услышал долгожданный звук – шум приближающихся шагов. Шаги замерли рядом со мной, и какая-то женщина охнула и воскликнула: «О нет!» Ну наконец-то: мое трагическое положение вызвало-таки чьи-то неподдельные эмоции. Возможно, немного мелодраматичные, но все же трогательные, даже, можно сказать, душещипательные… если бы, конечно, у Декстера имелась душа, за которую можно щипать.

Женщина склонилась надо мной; ее лица я против солнца почти не различал, но кое в чем не сомневался: в правой руке она держала пистолет. Женщина, да еще и с пистолетом – уж не любимая ли это сестрица Декстера, сержант Дебора Морган склонилась над телом брата? И в самом деле, кто еще мог так искренне переживать на мой счет? Ее левая рука прижалась к моей шее в поисках пульса с самой настоящей нежностью – увы, в поисках тщетных… или что там теперь говорят вместо «тщетно»? Ее левая рука соскользнула с моей шеи, она запрокинула голову к небесам и тряхнула волосами.

– Клянусь, – процедила она сквозь зубы, – я найду ублюдка, который это сделал…

Подобного заявления я не мог не одобрить всей душой, и прозвучало оно похоже на Дебору – похоже, да не совсем. Прозвучала в этом голосе этакая чуть нерешительная, мелодичная флуктуация, каких моя сестра никогда себе не позволяет.

Нет, это не Дебора, хотя довольно точная ее имитация. И еще менее похоже на мою свирепую и несдержанную на язык сестру прозвучали ее следующие слова – капризным, чуть гнусавым тоном:

– Черт тебя подери, Виктор, все это чертово время на мое лицо падает тень!

В ответ послышался мужской голос; судя по тону, его обладатель давно уже миновал предел измождения.

– Стоп! Куда, черт подери, запропастился механик?

Виктор?

Механик!

Что, черт подери, происходит? Нет, правда? Что за бредовая реакция на трагическую кончину человека, еще совсем молодого, талантливого, вызывающего столько восхищения… ну по крайней мере лично у меня? Может, эта комическая сценка – порождение причудливого искажения действительности при прохождении той завесы, что отделяет бытие от небытия? Этакое развлечение напоследок, на пути к последнему пристанищу?

Тем временем все становилось, как сказала бы Алиса, страньше и страньше. Вокруг моего тела разыгрывалась какая-то сюрреалистическая сцена с лихорадочной активностью. Дюжина людей, которые только что где-то прятались, разом высыпали на тротуар и занялись каждый своим делом – так, словно суетиться вокруг окровавленного Декстера для них в порядке вещей. Двое мужчин и одна женщина, нависнув прямо над моими бренными останками, начали возиться с установленными на треногах лампами, рефлекторами и мотками электрических проводов. Поневоле задумаешься: неужели так заканчивается жизнь у каждого? Не великой Чернотой, а наладкой освещения?

К сожалению для тех, кто ждал каких-то метафизических открытий, с ответами на эти волнующие вопросы нам придется подождать. Ибо сегодняшний день вовсе не тот внушающий ужас День, когда Декстер Даст Дуба. Нет, сегодняшний день мельче и безобиднее: День Дебюта Декстера. Сегодня Декстер вступает, можно сказать, в безумный водоворот профессионального шоу-бизнеса. Мы славно поработали, а теперь мы славно отдохнем… а точнее, сыграем роль, к которой готовились всю жизнь. Сыграем симпатичный труп, мелкую, безжизненную пешку на шахматной доске Голливуда.

Женщина, похожая на Дебору, приятельски потрепав меня по щеке, отправилась в свой трейлер, бормоча под нос непечатные реплики в адрес тех, кто оставил ее безукоризненно загримированное лицо в тени. Съемочная группа занялась обычными хлопотами, а Виктор сверхчеловечески усталым голосом обратился ко мне из мегафона:

– А тебе пора пойти почиститься для следующего дубля – слышишь, Деррик?

– Я Декстер, – уточнил я, воскреснув из мертвых и приняв сидячее положение. – Через «К» и «С».

Однако Виктор не выказал особого внимания к моему замечанию.

– Ребята, мы уже отстаем от графика на три дня, – выдохнул он в мегафон. – Мы можем шевелиться чуть быстрее?

Насколько я могу судить, шевелиться быстрее от этого заявления никто не стал, что меня более чем устраивает. В конце концов, если Виктору нравится меня игнорировать, вряд ли он обидится, если я тоже не буду обращать на него внимания, верно?

Рядом со мной появился элегантный молодой человек, окутанный ароматом дорогого одеколона.

– Круто, правда? – заметил он, похлопав меня по плечу. – Вы прямо как взаправду мертвый казались, да?

– Спасибо, – кивнул я в ответ.

Он подхватил меня мягкой рукой за локоть и предложил:

– Пойдемте почистим вас? – Почти все его фразы звучат вопросительно – даже реплики вроде «Привет, меня зовут Фред?» Я ничего против него не имею – хотя, кажется, Фред не возражал бы, если бы я кое-что имел. Но даже если бы я и имел подобные намерения – которых совершенно нет, – ничего бы из этого не вышло. Он всего лишь ассистент реквизитора, а Декстер – Звезда (так значится в подписанном мною контракте), поэтому я держусь с подобающим достоинством и без панибратства, направившись вместе с ним в трейлер, служивший костюмерной. По дороге мне в голову пришла мысль, точнее, вопрос – чисто риторический, просто попытка отыскать смысл там, где его нет. И все же, оглядывая всю эту абсурдно дорогостоящую суету, я не могу не задать его себе.

Как я здесь оказался?

Глава 1

Все начиналось очень даже мирно, всего несколько недель назад, славным осенним днем.

Как всегда, я ехал на работу сквозь тот веселый бардак, каким является Майами в час пик. День стоял замечательный: солнце светило, температура поднялась до семидесяти по Фаренгейту, все остальные участники дорожного потока оживленно давили на клаксоны и выкрикивали смертные проклятия друг другу, а я лавировал в этом потоке, ощущая приятное родство с происходящим.

Я зарулил на свой клочок стоянки перед зданием полицейского управления, даже не подозревая о том ужасе, что меня ожидал. Держа под мышкой большую коробку пончиков, я вошел в здание и поднялся к себе на второй этаж. В свой кабинет я вошел точно по графику – как и всегда. И даже садясь за стол с чашкой кофе в одной руке и пончиком с мармеладом в другой, я ни на мгновение не заподозрил, что этот день будет чем-то отличаться от других, мирно проведенных в обществе свежих мертвецов нашего развеселого города.

А потом на столе зазвонил телефон, и, поскольку мне не хватило догадливости не брать трубку, все изменилось – раз и навсегда.

– Морган, – произнес я в трубку. Знай я, что меня ожидает, голос мой прозвучал бы не так жизнерадостно.

Кто-то на другом конце провода издал горлом неопределенный звук, и я, к своему удивлению, узнал говорившего. Такой звук капитан Мэтьюз издает всякий раз, когда хочет привлечь внимание собеседника к последующему важному заявлению. Однако что он мог сообщить мне – мне, не дожевавшему и одного пончика простому криминалисту!

– Гхм, э… Морган, – произнес капитан. После чего в трубке наступила тишина.

– Морган слушает, – попробовал помочь я.

– Тут… э… – произнес он и снова прокашлялся. – У меня есть специальное поручение. Вам. Не подниметесь ли вы ко мне в кабинет? Прямо сейчас, – последовала еще одна неловкая пауза. – Э… Пожалуйста, – добавил он совсем уж неожиданно перед тем, как повесить трубку.

Некоторое время я тупо пялился на трубку, держа ее в руке. Я никак не мог понять, что случилось и что означало это «подняться к нему в кабинет – прямо сейчас». Как правило, капитаны полиции не дают специальных поручений мелким экспертам по анализу крови, а просто так эти мелкие эксперты к ним в кабинет тоже заглядывают редко. Так в чем же дело?

Совесть моя – как и положено объекту в высшей степени мистическому – была чиста, и все же я ощущал легкую неуверенность. Уж не грозит ли мне чего – вдруг всплыла какая-нибудь улика моих извращенных развлечений? Я всегда относился к таким вещам в высшей степени внимательно – ни одной части тела я за собой не оставлял! – да и в любом случае, последний эпизод, заслуживавший мало-мальского упоминания, имел место довольно давно. Мне даже начинало уже казаться, что слишком давно, поэтому несколько последних вечеров я провел, изучая список потенциальных кандидатов и обдумывая дату очередной Игры. Со времени последнего Романтического Свидания прошло несколько месяцев, и я наверняка заслуживал нового – если, конечно, меня каким-то образом не вычислили. Однако возвращаясь в мыслях к тому восхитительному вечеру, я не припоминал ни одной осечки, ни одной оставшейся без внимания детали – ничего, кроме безукоризненного совершенства. Или кто-нибудь как-нибудь что-нибудь все-таки разнюхал?

Но нет: такого просто не может быть. Как всегда, я продумал все до мельчайших деталей. И потом, если бы мои артефакты и обнаружились бы, меня вряд ли приглашали бы вежливо в кабинет к начальнику – тем более, с добавлением слова «пожалуйста»! Вместо этого я оказался бы в окружении стволов группы быстрого реагирования, каждый из членов которой отчаянно желал бы, чтобы я выкинул какой-нибудь фокус, дав им повод нажать на курок.

Должно быть, имелись и другие, куда более простые объяснения тому, с чего это вдруг капитан Мэтьюз приглашает меня на Олимп, однако сколько я ни напрягал свой могучий мозг, на ум не приходило никаких мыслей, кроме того, что стоит все-таки доесть свой пончик, прежде чем предстать перед августейшими очами. Не ответ, конечно, но все же мысль отличалась ясностью и практичностью, а за ней и другая в голову пришла: какая разница, чего ему нужно? Он начальник, я дурак, значит, он отдает приказы, а я их выполняю. Собственно, это единственное, что нужно знать человеку в этом мире. А посему я встал из-за стола и под звуки волынок, исполнявших в моей голове «Зов долга», пошел к двери, на ходу дожевывая многострадальный пончик.

Поскольку Мэтьюз дослужился до капитана и при этом занимал важное место в системе мироздания, ему полагалась настоящая секретарша… сама себя, правда, она предпочитала называть исполнительным ассистентом. Звали ее Гвен, и она обладала тремя неоспоримыми преимуществами перед всеми другими известными мне людьми: она была потрясающе работоспособна, невыносимо серьезна и бескомпромиссно прямолинейна. Совершенно восхитительное сочетание; я, во всяком случае, всегда находил его неотразимым. Поэтому, подходя к ее столу и вытирая жирные от пончика руки о штаны (где остаткам означенного пончика самое и место), я не смог удержаться от того, чтобы не пофлиртовать с ней.

– О благородная Гвендолин, – произнес я. – Лицо, приводящее в движение тысячи патрульных экипажей…

Она смотрела на меня, чуть нахмурившись.

– Он вас ждет, – сообщила она. – В комнате для совещаний. Прямо сейчас.

Не то чтобы это слишком ободряло, но Гвен никогда не отличалась особенным чувством юмора, поэтому я одарил ее лучшей из своих неискренних улыбок и продолжил: – Красота и ум! Разрушительное сочетание!

– Да проходите же! – рявкнула она с лицом, словно высеченным из камня… ну или, по меньшей мере, из зачерствевшего пудинга. Я еще раз ослепил ее улыбкой и проскользнул мимо в комнату для совещаний.

Капитан Мэтьюз восседал во главе стола, и вид при этом имел искренний, мужественный и по меньшей мере наполовину благородный – одним словом, как всегда. По одну сторону от него сидела моя сестра, сержант Дебора Морган, и вид у нее был не самый радостный. Честно говоря, радостным он у нее случается довольно редко; помимо обычного для копа сурового выражения лица и постоянно напряженной осанки, самое жизнерадостное, что она когда-либо могла изобразить в моем присутствии, – это неохотное ворчливое одобрение. Впрочем, в то утро она производила впечатление на редкость недовольной даже по своим меркам. В надежде найти причину такого настроения сестры я обратил взгляд на других сидевших за столом.

Ближе других к капитану сидел мужчина, в котором я сразу же определил альфа-кобеля этой компании. На вид я дал бы ему лет тридцать пять, и костюм его, судя по всему, стоил столько, что даже капитан Мэтьюз поглядывал на него со странной смесью отвращения и почтительности. Когда я подошел к столу, мужчина просканировал меня взглядом так, словно я представлял собой какой-нибудь штрих-код, и нетерпеливо повернулся обратно к Мэтьюзу.

Рядом с этим очаровательным индивидуумом сидела женщина столь красивая, что я на мгновение забыл, что иду, и застыл на полушаге с нелепо поднятой правой ногой, тараща на нее глаза как слюнявый тинейджер. Нет, правда, таращил, не отдавая себе в этом отчета. С волосами цвета старого золота, с приятными, правильными чертами лица… ну, почти. Зато глаза… Глаза у нее были потрясающе фиолетового цвета, такого невероятного и в то же время такого естественного для нее, что я с трудом поборол жгучее желание подойти к ней вплотную, чтобы поближе рассмотреть эти глаза с близкого расстояния. Впрочем, имелось в ней что-то еще помимо простой привлекательности, что-то недоступное взгляду и придающее ей еще большее очарование? Это что-то сделало меня на мгновение слабым и беззащитным. Женщина наблюдала за моей реакцией на нее с легкой иронией, чуть приподняв бровь и изогнув губы в едва заметной улыбке, словно говорившей: «Ну да, разумеется, – и что?» А потом она повернулась к капитану, и я смог наконец завершить прерванный шаг и дотащиться наконец до стола.

В это полное потрясений утро даже моя реакция на простую Женскую Красоту оказалась непропорционально сильной. Я вообще не припомню другого такого случая, чтобы вел себя абсурдно как простой смертный: Декстер слюней не распускает, тем более на женщин. Вкусы у меня куда утонченнее – как правило, меня гораздо больше привлекает тщательно подобранный партнер и моток изоленты. Однако что-то в этой женщине заставляло меня застывать при каждом взгляде на нее, а взгляд невольно возвращался к ней каждую пару секунд. Тем не менее я все же нашел в себе силы плюхнуться на стул рядом с сестрой. Дебс приветствовала меня, пихнув локтем под ребра.

– Ты пустил слюну! – прошипела она мне на ухо.

Ну, не буквально, конечно. Все же я выпрямился и, собрав в кулак остатки воли, огляделся по сторонам. Мне очень хотелось выглядеть как ни в чем не бывало.

За столом сидел еще один человек. Он занимал место через стул от Неодолимой Сирены, но даже там скособочился так, словно боялся подцепить от нее какую-нибудь заразу. Он сидел, подперев голову рукой. Даже очки-консервы не могли скрыть того, что он довольно симпатичен, лет ему около сорока пяти, у него безупречно подстриженные усы, а прическа так и вовсе умопомрачительная. По причине темных очков я не могу утверждать этого наверняка, но у меня сложилось устойчивое впечатление, что с момента, как я вошел в кабинет, он не посмотрел на меня ни разу. Впрочем, каким-то непостижимым образом я сумел-таки скрыть свое разочарование такой его непочтительностью и перевел взгляд на восседавшего во главе стола капитана Мэтьюза – тем более что тот снова откашлялся.

– Хм, – осторожно начал он. – Поскольку все, хм, на месте, ну… – Он мотнул головой в сторону Деборы. – Морган, – представил он ее и посмотрел на меня. – И, хм… Морган. – Он нахмурился так, словно я оскорбил его, выбрав себе такую фамилию. В наступившей тишине было особенно хорошо слышно, как красотка хихикнула. Капитан Мэтьюз буквально залился краской, чего с ним не случалось, думаю, со школьных лет, и еще раз прочистил горло. – Ладно. – Он покосился на женщину и постарался принять по возможности более серьезный тон. Потом кивнул в сторону мужчины в дорогом костюме. – Мистер… э… Эйсен, вот этот, представляет… э… «Би-Ти-Эн». «Биг Тикет Нетуорк». – Мужчина терпеливо кивнул. – И… э… Они сейчас у нас… в Майами, – пояснил он на случай, если мы забыли, в каком городе живем. – Они собираются снимать кино. То есть… э… телесериал.

– Пилотную серию, – подал голос мужчина в темных очках. Губы он при этом раздвинул ровно настолько, чтобы продемонстрировать ровные ослепительно-белые зубы. – Это называется «пилотная серия».

Красотка закатила глаза, потом посмотрела на меня, покачала головой, и я вдруг поймал себя на том, что, сам того не осознавая, с готовностью улыбаюсь ей в ответ.

– Ну да, – согласился Мэтьюз. – Пилотную серию. Ага. Так вот, – он легонько похлопал руками по столу и снова посмотрел на Дебору. – Мистер Эйсен обратился к нам за… э… помощью. Каковую мы ему, разумеется, с радостью окажем. С превеликой радостью, – добавил он, мотнув головой в сторону Эйсена. – Это полезно управлению. Ну там, позитивный образ, и… э… все такое. – Он снова нахмурился, побарабанил пальцами по столу и посмотрел на Дебору в упор. – И… э… Морган. То есть вы оба.

Возможно, по причине того, что мне не дали допить эту чертову чашку утреннего кофе, я никак не мог взять в толк, к чему клонит Мэтьюз. Однако же, поскольку Декстер всегда отличался быстротой реакции, я тоже прокашлялся. Это подействовало: Мэтьюз повернулся ко мне, и на лице его обозначилось неприкрытое удивление.

– Прошу прощения, капитан, – сказал я. – Но что конкретно от меня требуется?

Мэтьюз потрясенно уставился на меня.

– Все, что потребуется, – ответил он. – То есть все, о чем они вас попросят.

– Мнее нууужно, – вновь подал голос мистер Усатый, лениво растягивая слова, – понять: кто. Вы. Такие.

Смысла во всем этом было не больше, чем в том, что сообщил Мэтьюз, и я не смог выдумать более убедительного ответа, чем «А, ну-ну…» Должно быть, это удовлетворило его не больше, чем его слова – меня, поскольку он наконец пошевелился, повернув-таки голову в моем направлении и поправив безукоризненно наманикюренным пальцем очки.

– Мне необходимо понаблюдать за вами, научиться делать то, чем вы занимаетесь, чтобы понять, как лучше стать вами, – ответил он и показал свои ослепительно-белые зубы. – Это вряд ли займет больше нескольких дней.

Сидевшая рядом с ним красотка фыркнула и пробормотала что-то, похожее на «вот жопа…» На лице у мужчины мелькнуло нечто напоминающее легкое раздражение. Впрочем, в остальном он не обращал на нее ровно никакого внимания.

– Но зачем? – по-прежнему не понимал я. Впрочем, я всегда предпочитаю производить хорошее впечатление, поэтому решил на всякий случай пояснить свою мысль: – Разве вам не нравится быть такими, какие вы есть?

Богиня хихикнула; мужчина чуть нахмурил бровь.

– Все ради роли, – терпеливо пояснил он; похоже, мой вопрос слегка застал его врасплох. – Мне нужно понять моего персонажа.

Наверное, вид у меня до сих пор был несколько озадаченный, потому что красотка продемонстрировала ослепительную улыбку, от которой меня словно током пронзило, а на лице скорее всего появилась щенячья ухмылка.

– Боюсь, Боб, он не знает, кто ты такой.

– Не Боб, – буркнул тот. – Роберт.

– Видишь ли, – довольно безмятежным голосом добавила красотка, – есть на свете люди, которые о тебе не слышали.

– Возможно, он и про тебя не знает, – огрызнулся в ответ Роберт. – Если только не читает таблоидов.

Мистер Эйсен, мужчина в восхитительном костюме, постучал по столу костяшками пальцев. Он сделал это совсем негромко, но все в помещении замолчали и сели чуть прямее. Эйсен одарил меня микроскопической улыбкой.

– Роберт, – произнес он, сделав легкое ударение на имени, и сделал легкий кивок в сторону представляемого персонажа. – Роберт Чейз, – добавил он. – Роберт, мистер Морган, – очень известный актер.

– О да, – я приятельски кивнул Роберту. Тот снова поправил очки.

– Большинству актеров требуется ознакомиться с… как бы это сказать… средой персонажа, которого им предстоит сыграть, – продолжал Эйсен. Каким-то образом это прозвучало так, словно он говорил о детях, проходящих неприятный период взросления, при этом он одарил меня еще одной легкой улыбкой. – Жаклин Форрест, – представил он красотку. – Джекки играет твердокаменную женщину-детектива… вроде вас, сержант Морган. – Он улыбнулся Деборе; но ответной улыбки не дождался. – А Роберт исполняет роль волшебника-эксперта. Каковым, как мы слышали, являетесь вы. Поэтому Роберт несколько дней походит за вами, посмотрит, как вы работаете, чем и как занимаетесь.

Я часто слышал, что имитация – самая честная разновидность лести. Однако не припомню, чтобы при этом добавляли фразу насчет того, будто лесть – это хорошо. Должен признать, это не доставило мне особого удовольствия. Не то чтобы мне было что скрывать – все, что можно скрыть, я скрыл капитально, – но я ценю свою приватность. И мысль о том, что кто-то будет неотступно таскаться за мной, наблюдая за всеми моими действиями, слегка действовала на нервы.

– Гм, – произнес я, не без удовлетворения отметив, что это нехитрое замечание заставило всех навострить уши. – Боюсь, с этим могут возникнуть сложности…

– Ничего страшного, – перебил меня капитан Мэтьюз.

– Думаю, я это улажу, – вставил Роберт.

– А я нет, – заявила Дебора, и все разом повернулись в ее сторону. Вид у нее стал еще более угрюмый, чем был вначале, – что можно считать в некотором роде прогрессом.

– В чем проблема? – вежливо поинтересовался Эйсен.

Дебора тряхнула головой.

– Я коп, а не какая-нибудь гребаная нянька, – процедила она сквозь зубы.

– Морган! – возмутился капитан Мэтьюз, снова кашлянул и огляделся по сторонам в надежде на то, что никто не услышал бранного слова.

– Мне некогда заниматься всякой херней, – продолжала Дебора, оскорбив слух присутствующих еще раз. – Вот только сегодня с утра у меня перестрелка в Либерти-Сити, смерть от передоза в Ю и расчлененка в Гроув.

– Ух ты! – восхищенно выдохнула Джекки.

Мэтьюз только отмахнулся:

– Это не важно.

– Черта с два не важно, – возразила моя сестра.

Капитан возмущенно тряхнул головой:

– Передадите дела Андерсену… ну, или еще кому. Это, – назидательно постучал он пальцами по столу, – важнее. – Мэтьюз как мог лучезарно улыбнулся Джекки. Та улыбнулась в ответ, погрузив его в восторженный ступор на целых несколько секунд, – до того, как эти чары бесцеремонно разрушила Дебора.

– Это не моя работа, – уперлась она. – Моя работа ловить ублюдков, а не нянчиться с фигуристыми моделями.

Я не удержался и покосился на Джекки – как та стерпит такое. Джекки же взглянула на Дебору с благоговейным восторгом.

– Класс, – тихо прошептала она, качнув головой.

– Ваша работа, – заявил Мэтьюз, – исполнять приказы. Мои приказы, – добавил он и покосился на Джекки – посмотреть, произвели ли эти слова на нее впечатление. Однако актриса не сводила глаз с моей сестры.

– Черт подери, капитан… – начала Дебора, но тот взмахом руки остановил ее.

– Довольно! – рявкнул он. – Я назначаю вас техническими консультантами этих людей. Временно.

Дебора снова открыла рот, но Мэтьюз не дал ей произнести ни слова.

– Вы сделаете это, и сделаете как надо. Все, разговор закончен. – Он чуть придвинулся к моей сестре. – И, Морган… за языком последите, ладно? – капитан посмотрел на нее в упор, и она ответила таким же пристальным взглядом. Наконец Эйсен нарушил молчание.

– Что ж, значит, договорились, – подытожил он и изобразил на лице вялую улыбку в знак того, что все довольны. – Спасибо за сотрудничество, капитан. Наша компания весьма вам признательна.

Мэтьюз кивнул:

– Ну, значит… хм. Уверен, что все это полезно. – Он пристально посмотрел на меня, потом на Дебору. – Для всех нас, – добавил он, гипнотизируя ее взглядом.

– Не сомневаюсь, – согласился Эйсен.

– Уверена, это будет потрясающе, – промурлыкала Джекки.

Судя по виду моей сестры, у нее возникли на этот счет серьезные сомнения.

Глава 2

– Послушайте, – обратился ко мне Роберт Чейз, когда мы шли по коридору к моей лаборатории, – нам лучше установить кое-какие базовые правила, прямо здесь и сейчас, идет?

Я покосился на него. Видел я его в профиль, потому что смотрел он сквозь темные очки прямо перед собой.

– Правила? – переспросил я. – О чем это вы?

Роберт остановился и повернулся ко мне.

– Вас ведь Деррик зовут, верно? – осведомился он, протягивая руку.

– Декстер, – поправил я. – Декстер Морган. – Я пожал его руку. Она оказалась мягкой, хотя пожатие было довольно сильным.

– Ну да, Декстер, – кивнул он. – А меня зовут Роберт. Идет? Просто Роберт. – Он предостерегающе помахал в воздухе пальцем. – Не Боб.

– Разумеется, нет, – согласился я. Роберт кивнул, словно я изрек некую глубокую мысль, и двинулся дальше по коридору. – Так вот, – продолжал он, сделав рукой неопределенный жест в воздухе, – я самый обычный человек. Люблю все то же, что и вы.

С учетом моих индивидуальных пристрастий это представлялось маловероятным, но я не стал спорить.

– Ладно, – согласился я.

– Я не разъезжаю в «Феррари», не нюхаю кокс с сисек у проституток, ничего такого.

– О, – пробормотал я. – Ну да, очень хорошо.

– То есть, поймите меня правильно, – продолжал Роберт, изобразив на лице хорошую, мужественную такую улыбку. – Я люблю женщин. Еще как люблю. – Он покосился на меня, проверяя, поверил ли я ему, и продолжил: – Но я терпеть не могу всех этих… ну, звездных штучек. Понимаете? Я актер-труженик, а не суперзвезда. Я делаю свою работу так, как делаете это вы, а после работы люблю расслабиться. Ну там, пивка попить или посмотреть футбол по телеку. Все как у людей. Понимаете? Никаких там тусовок, или групповух, или диких пьянок. Это… – Он тряхнул головой, – говно все.

На слух это выходило интереснее некуда, однако по опыту я знал, что, когда кто-то настаивает на своем так рьяно, он или пытается убедить в этом самого себя, или, что гораздо чаще, старается скрыть нечто совершенно противоположное. Вполне возможно, Чейз и впрямь нюхал кокаин с чужих сисек и просто не хотел этим делиться. Впрочем, весь мой опыт общения с голливудскими звездами ограничивался созерцанием их на телеэкране, да и то вполглаза, так что, вполне вероятно, Роберт Чейз просто скармливал мне монолог из какой-нибудь своей прошлой роли. Так ли иначе, все шло к тому, что актер и дальше собирался распространяться по поводу своих «нормальных» пристрастий к женщинам и спорту, предоставив мне самому догадываться, к чему он клонит.

– Ладно, – сказал я. – Так что за правила?

Он чуть склонил голову набок, словно плохо меня расслышал и уточнил:

– О чем это вы?

– Базовые правила, – напомнил я. – Вы хотели договориться о каких-то базовых правилах.

Роберт снова остановился и повернулся ко мне; его лицо оставалось при этом лишенным всякого выражения. Я выдержал его взгляд. В конце концов он улыбнулся и похлопал меня по плечу:

– А знаете, я, наверное, сделался немного… как это называется? Напыщенным, вот.

– Ни капельки, – вежливо соврал я.

– Ну, в общем, – заявил Чейз, – я не хочу ничего такого… ну, понимаете? Особого отношения, всяких там штучек. Вы просто делайте все, что делаете всегда, – так, словно меня нет рядом. Все как всегда, идет?

Мне приходилось верить в то, что он и сам верил в то, что говорит, однако было очевидно, что это его первое правило абсолютно невыполнимо. Во-первых, особое отношение подразумевалось хотя бы потому, что мне приказали его оказывать. А во-вторых, занимайся я тем, чем занимаюсь обычно, Чейз почти наверняка выбежал бы из лаборатории с визгом. Хотя жизнь учит нас тому, что человеческое мышление редко идет рука об руку с логикой, но пытаться объяснять это, как правило, бесполезно. Поэтому я по возможности убедительнее кивнул:

– Заметано. Еще что-нибудь?

Роберт огляделся по сторонам – мне показалось, немного неуверенно. В коридоре, кроме нас, никого не было.

– Я не люблю… ну, крови, – признался он и судорожно сглотнул. – Я… типа… ну, не очень люблю ее видеть.

До сих пор Чейз представлялся мне начисто лишенным чувства юмора, но это его заявление прозвучало настолько невероятно, что я заподозрил насмешку. Однако похоже было, актер говорил искренне: он еще раз осмотрелся по сторонам и опустил взгляд на свои туфли. Что ж, не худший объект для наблюдения. Стоили они, наверно, дороже моей тачки.

– Э… – выдавил я из себя. – Вам что, не говорили, что я занимаюсь анализом крови?

Чейз поежился.

– Да, говорили, но… – Он покрутил головой так, словно воротник давил ему на шею, сжал кулаки и издал не слишком убедительный для актера-труженика смешок. – Я просто… того… ну, не люблю я ее, и все тут. Меня начинает мутить даже от одной мысли о ней, а уж от вида… – Роберт снова поежился и резко повернулся ко мне. В первый раз за все время нашего общения он показался настоящим, живым, не до омерзения совершенным живым существом. – Просто не люблю, – повторил он почти умоляюще.

– Ладно, – сказал я, не найдя других слов. – Но я не знаю, смогу ли демонстрировать вам процесс анализа крови, не показывая при этом самой крови.

Чейз снова уставился себе в ноги и вздохнул:

– Я понимаю.

– О господи! – послышался потрясенный голос у меня за спиной, и я оглянулся. Там стоял Винс Мацуока, прикрывая руками широко открытый рот. Ни дать ни взять двенадцатилетняя девчонка, наткнувшаяся на свою любимую группу.

– Винс, – окликнул я его, – это же я.

Замечание явно не сработало; не обращая на меня никакого внимания, Винс протянул дрожащую руку в направлении Чейза.

– Роберт Чейз… О господи… О ГОСПОДИ! – пролепетал он, подпрыгивая на месте так, словно ему отчаянно не терпелось в сортир. – Это вы… правда вы? – Я так и не понял, хотел ли он своими словами убедить себя в том, что перед ним и правда Чейз. Так или иначе, это начинало меня раздражать. Впрочем, похоже, самому Чейзу не хватало именно такого: он выпрямился и разом приобрел спокойный, уверенный в себе вид, недоступный простому, далекому от совершенства смертному.

– Как дела? – поинтересовался он у Винса, хотя единственно очевидным ответом на этот вопрос стало бы «Абсолютно съехал с катушек».

– О господи, – в очередной раз повторил Вин. А я начал подумывать о том, чтобы привести его в чувство, надавав несколько пощечин. Увы, этот логичный и эффективный способ на рабочем месте не поощряется. Поэтому я сжал зубы и сумел удержаться от совершенно естественной реакции.

– Вижу, ты знаком с Робертом, – сказал я Винсу. – И, Роберт, это Винс Мацуока. До того как утратил рассудок, он работал у нас медицинским экспертом.

– Привет, Винс, – произнес Чейз и шагнул вперед, протянув руку и сохраняя на лице все ту же мужественную улыбку. – Очень приятно познакомиться.

Винс таращился на протянутую ладонь так, словно в жизни ничего подобного не видел.

– О… О… О господи, – пролепетал Винс. – Господи! – Он вцепился в руку Чейза, как утопающий хватается за спасательный круг. Не сводя с актера восторженного взгляда, он продолжал лепетать как безумный: – Это невероятно… Я так… Я никогда… О господибожемой, глазам своим не верю… – Его лицо вдруг залилось румянцем, а голос понизился до хриплого шепота: – Я без ума от вас в «Штурме и Натиске»!

– Ну что ж, спасибо, – кивнул Чейз, пытаясь высвободить руку из стальной хватки Винса. – Хотя фильм-то уже старый, – скромно добавил он.

– У меня диск ди-ви-ди, – не унимался Винс. – Я его миллион раз пересмотрел!

– Здорово, – улыбнулся Чейз. – Рад, что вам нравится.

– Глазам своим не верю, – Винс съехал на прежнюю колею и снова начал подпрыгивать. – Господибожемой…

Чейз продолжал невозмутимо улыбаться. Похоже, ему уже приходилось встречаться с таким поведением; с другой стороны, медвежья хватка фаната явно начинала ему надоедать. Впрочем, держался он вполне мужественно. Высвободив-таки руку, он похлопал Винса по плечу. – Ну ладно, – произнес он. – Нам с Дерриком пора идти. – Он повернулся в мою сторону и легонько подтолкнул меня вперед. – Но я с удовольствием поработаю с вами. До встречи!

Чейз взял меня за локоть и потащил по коридору. Впрочем, меня и подгонять-то особенно не требовалось, поскольку Винс снова погрузился в причитания «господибожемой… господибожемой… господибожемой…», а это всегда досадно – видеть, как тот, кто был тебе другом, превратился в эталонный образец умалишенного. Поэтому мы, оставив Винса в коридоре, нырнули под спасительный кров моего кабинета. Чейз оперся бедром о край моего стола, скрестил руки на груди и тряхнул головой.

– Вот уж не ожидал такого здесь, – признался он. – То есть я хочу сказать, я думал, копы более… ну… – Он пожал плечами. – Круче, что ли? Настоящие мачо. Ну, понимаете.

– Винс не настоящий коп, – уточнил я.

– Да, и все же. Он не гей случайно? То есть, ничего не имею против, мне просто интересно.

Я посмотрел на Чейза и вздрогнул. Надо признаться, по большей части меня поразил не столько его вопрос, сколько я сам. Я проработал с Винсом уже довольно много лет и ни разу не задался этим вопросом. Конечно, мне это было безразлично, да и не касалось меня. В конце концов, в свою-то личную жизнь я его тоже не пускал.

– Не знаю, – признался я. – Однако в прошлый Хеллоуин он нарядился Кармен Мирандой. В очередной раз.

Чейз кивнул.

– Характерный звоночек, – заметил он. – Черт, на самом-то деле мне все равно. То есть я хотел сказать, сейчас пидоры на каждом шагу.

Меня слегка удивило использование слова «пидоры». Мне казалось, в относительно либеральных кругах, к каким я относил Голливуд, им не злоупотребляют. Впрочем, вполне возможно, Роберт просто хотел войти в доверие, а, с его точки зрения, я как мачо и сотрудник органов правопорядка Майами должен сыпать неполиткорректными эпитетами. Всем ведь известно, что мы только так и разговариваем.

И в любом случае меня гораздо больше заинтересовала его реакция на Винса, превратившегося в школьницу-фанатку.

– И что, такое с вами часто приключается? – осведомился я.

– Это вы про заикание и подпрыгивание как на пружинках? – без особого энтузиазма откликнулся Чейз. – Угу. Везде, где появляюсь. – Он подтянул к себе лежавшую у меня на столе папку и раскрыл ее.

– Это, наверное, немного затрудняет поход в магазин за продуктами, – заметил я.

– Ну да, – ответил актер, не отрывая взгляда от папки. – Но продукты для меня покупают. И потом, – пожал он плечами, – в Эл-Эй все по-другому. Там все считают, что они с тобой в одном бизнесе, поэтому никому не хочется выглядеть фриком. – Роберт принялся перелистывать страницы рапорта, что начинало меня раздражать.

– Мне тут поработать немного надо, – сообщил я, и он поднял голову с самым тревожным видом, отчего мое настроение сразу несколько улучшилось.

– Что, э… Убийство? – спросил Чейз. – Будете работать с кровью?

– Боюсь, что так, – подтвердил я. – Надо изучить несколько образцов с места преступления. – Признаться, иногда Декстер умеет быть не очень приятным, поэтому я не удержался от уточнения: – Убийца перерезал сонную артерию, так что крови вытекло предостаточно.

Чейз со свистом втянул воздух сквозь зубы. Потом, выпустил его, не разжимая зубов, снял очки, внимательно посмотрел на них и надел обратно. Возможно, это характеризует меня не с лучшей стороны, но я получил некоторое удовольствие от того, как он слегка побледнел под загаром. В конце концов он сглотнул и сделал еще один долгий вдох.

– Что ж, – пробормотал он. – Мне, наверное, лучше понаблюдать.

– Наверное, да, – согласился я.

Чейз еще раз сглотнул, вздохнул и встал, изо всех сил стараясь сохранить решительный вид.

– Ладно, – сказал он. – Я… я просто у вас через плечо погляжу, да?

– Идет, – кивнул я. – Постараюсь не брызгать слишком.

Он зажмурился на мгновение, но послушно пошел за мной.

Я бы назвал это маленьким триумфом; увы, до конца недели он так и остался единственным. Пока я расправлялся со своими повседневными обязанностями, Роберт неотступно следовал за мной. Он не слишком совался мне под руки, но всякий раз, когда я оборачивался, он маячил у меня за спиной – с серьезным выражением лица, а часто еще и с вопросом, что и зачем я сейчас делаю. Почему это так важно? Часто ли я это проделываю? Много ли убийц поймано благодаря этому? И что, все как один маньяки? А вообще много маньяков у вас тут, в Майами? Довольно часто вопросы не имели никакого отношения к тому, чем я в тот момент занимался, что изрядно меня раздражало. Нет, я понимал, конечно, что такому человеку, как он, трудно сформулировать внятный вопрос о, скажем, хроматографии, но, с другой стороны, зачем он вообще тогда тут ошивался? Почему бы ему не сидеть вместо этого где-нибудь в спортивном баре, посылая мне свои вопросы в эсэмэсках, что не мешало бы ему потягивать пиво и смотреть футбол по телеку?

Глупые вопросы уже доставали. Однако в среду он ухитрился поднять свои издевательства на новый уровень.

Мы были в это время в моей лаборатории. Я смотрел в микроскоп: мне удалось обнаружить любопытное сходство образцов тканей с двух разных мест убийства. Я выпрямился, потянулся, оглянулся и увидел, как Чейз, одной рукой задумчиво массируя себе затылок, другой прикрывает рот. Прежде чем я успел спросить, что означают эти дурацкие жесты, до меня вдруг дошло, что я проделываю абсолютно то же самое.

Я резко опустил руки.

– Зачем вы так? – спросил я как мог спокойно.

Чейз тоже опустил руки и торжествующе ухмыльнулся.

– Но вы ведь именно так и делаете, – заявил он. – Когда обнаруживаете что-то важное. Вас руки выдают. – Актер повторил мой жест, прижав одну руку к затылку, а вторую ко рту. – Вы делаете вот так, – он опустил руки, – а потом встаете с задумчивым видом. – Роберт насупился, что наверняка означало, как много мыслей сейчас в его голове. – Как-то так.

Наверное, я всю свою профессиональную жизнь проделывал это и многое другое, даже не осознавая. Если подумать, в моей лаборатории и зеркал-то особенно нет, чтобы я мог видеть себя за работой, и, если честно, меня это вполне устраивает. У каждого из нас есть свои неосознанные привычки… правда, мне всегда казалось, что я гораздо сдержаннее и логичнее в этом отношении большинства окружающих.

Но вот передо мной Чейз, и он наглядно продемонстрировал, что мои ужимки такие же дурацкие, как у любого другого. И то, что он их копировал, бесило меня просто невероятно. Более того, на самый важный вопрос он так и не ответил.

– Но вы-то зачем это делаете? – повторил я.

Роберт тряхнул головой так, словно это я задаю глупые вопросы.

– Я вас изучаю, – объяснил он. – Для своей роли.

– А не могли бы вы изучать, скажем, Винса? – поинтересовался я, хотя даже мне самому это предложение показалось совсем уже странным.

Чейз мотнул головой.

– Мой персонаж – не гей, – совершенно серьезно возразил он.

К исходу четверга я уже начал подумывать, не податься ли в геи, если это помешает Чейзу передразнивать меня. Он повторял за мной абсолютно все, любое бессознательное движение. За это время я узнал, что пью кофе, хлюпая, мою руки невыносимо долго и пялюсь, прикусив губу, в потолок, когда разговариваю с кем-нибудь по телефону. Я никогда не испытывал проблем с самооценкой: Декстер мне нравится таким, какой он есть. Даже очень нравится. Но по мере того, как Чейз продолжал обезьянничать, я обнаружил, что даже самое крепкое и здоровое самомнение может пошатнуться под огнем непрерывного, серьезного напоминания о твоих недостатках.

Я держался изо всех сил. Я напоминал себе, что выполняю приказ, что это часть моей работы и что у меня все равно нет иного выбора, но это не помогало. Всякий раз, оборачиваясь, я словно в зеркале видел все свои действия – только с добавлением аккуратных усиков и безукоризненной прически. Хуже того, время от времени, оглядываясь, я видел Чейза, молча глядевшего на меня с таким отсутствующим выражением лица, что проникнуть в его мысли не представлялось возможным.

День проходил за днем, и его присутствие все больше действовало на нервы. Меня бесило его наблюдение за мной, копирование моих действий и жестов. Но и без этого чувствовать к Роберту Чейзу симпатию я бы не смог. Признаюсь, я редко испытываю к кому-либо теплые эмоции, обычно связывающие людей друг с другом. Но это больше потому, что человеческие чувства мне вообще не свойственны. Однако мне удается вполне убедительно их имитировать; в конце концов, я ухитрился выжить в человеческом окружении, усвоив свойственные ему ритуалы и социальные повадки. В случае Чейза это не срабатывало, да и у меня не возникало особого желания пытаться. Что-то в нем меня отталкивало, а потому, хотя я так и не смог определить, что именно, я его просто недолюбливал.

Однако же мне приказали буксировать его по бурным водам криминалистического анализа, и я его буксировал. По крайней мере я не мог не признать, что Чейз трудолюбив. Он являлся каждое утро почти одновременно со мной. Утром в пятницу он даже принес коробку пончиков. Видимо, у меня был удивленный вид, потому что он улыбнулся:

– Вы ведь едите это, верно?

– Бывает, – признал я.

Чейз кивнул.

– Я тут порасспрашивал про вас, – сообщил он. – И все говорят: Декстер любит пончики. – И снова улыбнулся так, словно сказал нечто невероятно умное.

Если раньше он меня просто раздражал, то теперь это стало невыносимым. Мало того что Чейз меня передразнивал; он, оказывается, еще и наводил обо мне справки, шпионил, выпытывал у ближайшего окружения все о причудах и странностях Декстера. Я так разозлился, что смог успокоиться, только представив Роберта, примотанного к столу изолентой, тогда как сам я стоял над ним со счастливой улыбкой, держа в руке разделочный нож. Пончики его я тем не менее съел.

Остаток дня принес единственное за всю неделю облегчение. Что символично, случилось это исключительно благодаря убийству.

Мы с Робертом как раз вернулись с обеденного перерыва. Я уступил его просьбе взять его с собой в одно из заведений с настоящей кубинской кухней, и мы отправились в мое любимое кафе «Релампаго». Место, куда ходило уже два поколения Морганов… даже три, если учесть, что я водил сюда свою крошку, Лили-Энн.

Так или иначе, мы с Робертом отобедали по-королевски, запили все «Айрон-биром», кубинским аналогом кока-колы, а завершили трапезу целой горой пирожных и печенек. Роберт настоял на том, что за все заплатит, поэтому, вернувшись на работу, я пребывал в чуть более толерантном настроении. Однако посидеть, спокойно переваривая обед, не получилось: стоило нам войти в лабораторию, как в дверь влетел Винс, сжимавший в руках сумку со своим инвентарем.

– Собирайте манатки, – выпалил он. – Серьезное дело.

Он повернулся и бросился по коридору к выходу. Роберт посмотрел ему вслед, и весь его спокойно-уверенный вид как-то разом вытек, скопившись лужицей у ног.

– Это… то есть… э…

– Возможно, ничего особенного, – утешил я его. – Ну, снесли кому-нибудь башку мачете или что-то еще в этом роде.

Секунду-другую Роберт молча смотрел на меня. Потом побледнел, сглотнул, но покорно кивнул.

– Хорошо, – выдавил он из себя.

Я собрал свое снаряжение. Очевидный раздрай, в котором пребывал Чейз, приятно грел душу. Как уже упоминалось, порой и я могу становиться не самым приятным.

Глава 3

Тело лежало в мусорном контейнере в переулке на краю кампуса, принадлежавшего колледжу Майами-Дейд-Коммьюнити. Даже в полдень в узком переулке царила темнота; я мог только догадываться, как же темно здесь было ночью, когда кто-то нехороший выбрал это место для своих развлечений. Впрочем, скорее всего, потому и выбрал. И судя по состоянию трупа, выбор оказался верным. То, что проделали с совсем еще недавно привлекательной молодой женщиной, не стоило выставлять на обозрение.

Контейнер стоял в дальнем конце переулка. Крышка съехала набок, и даже с расстояния в десять футов я услышал жужжание девяти миллиардов мух, плотной массой клубившихся над этим местом. Анхель Батиста-Не-Родственник-Того обрабатывал поверхность контейнера в поисках отпечатков. Он приближался уже к верхнему краю, одной рукой смахивая кисточкой избыток талька, другой отгоняя мух.

Винс припал на колено с другой стороны, где валялись на мостовой просыпавшиеся из контейнера объедки. Он с отвращением рылся в них одетой в резиновую перчатку рукой. Вид у него при этом был не самый счастливый.

– Боже, – сказал мне Винс, не поднимая взгляда, – тут невозможно дышать.

– Дыхание – роскошь, – утешил я его. – Нашел что-нибудь?

– Да, – отозвался… нет, почти огрызнулся он. – Нашел. Немного мусора. – Он стиснул зубы и с ожесточением стряхнул какую-то гадость, прилипшую к перчатке. – Еще раз получим что-то в этом роде – и я переведусь в отдел нравов.

Темный Пассажир внутри меня зашевелился, выказав некоторый интерес.

– Еще раз? – переспросил я. – А что, есть шанс на продолжение?

Винс прокашлялся и сплюнул.

– На случайное убийство не похоже. Это явно не размолвка с бойфрендом. Господи, как же я ненавижу помойки.

– И что это означает? – подал голос Чейз из-за моей спины. – Вы хотите сказать, это может быть типа маньяк?

Винс на мгновение забыл, что стоит на четвереньках в помоях, и восхищенно улыбнулся Чейзу.

– Привет, Роберт, – произнес он. По прошествии недели ежедневных встреч с Чейзом Винс продолжал впадать в его присутствии в экстаз. Хорошо хоть, перестал бубнить при этом «божемой».

– Так почему вы так решили? – спросил Чейз. – Ну, что это типа не случайное убийство?

– О, – пробормотал Винс. – Это… ну… Чуток слишком барочно, что ли? – Он весело взмахнул рукой, стряхнув на мой ботинок комок какой-то склизкой гадости. – Упс, – виновато добавил он.

– Барочно… – задумчиво повторил Чейз. – Это как? Ну, в смысле почему?

Винс продолжал улыбаться. Похоже, какую бы глупость ни сморозил Чейз, это не смогло бы даже оцарапать брони его восторга.

– Сложно объяснить, – ответил Винс. – Ну, понимаете… Тот, кто это сделал, не просто хотел ее убить. Ему надо было всякое с ней проделать.

Чейз кивнул, и даже в глубокой тени мне показалось, что его лицо побледнело.

– Что… хм… – Он судорожно сглотнул. – Что именно?

– Да вы сами посмотрите, – радушно пригласил Винс. – Словами такое описать трудно.

Чейз переминался с ноги на ногу, явно жалея о том, что попал сюда. А вот лично я не в силах был больше ждать. Я, конечно, с удовольствием сказал бы, что мною двигал долг перед гражданами Майами, платившими за расследование подобных случаев. Однако на деле мои профессиональные обязанности забывались по сравнению с нетерпеливым шепотом, исходившим от сокровенного Темного «Я» Декстера, которое толкало меня скорее заглянуть в контейнер в ожидании наслаждений, которые могли там таиться. Поэтому я обошел Винса и встал рядом с Анхелем-Не-Родственником, старательно фотографировавшим несколько смазанных отпечатков.

– Анхель? Что у нас тут?

Он не оглянулся на меня, только брезгливо сморщил нос и мотнул головой в сторону контейнера.

– Смотри, – только и сказал он.

Я заглянул внутрь. Контейнер был на две трети заполнен восхитительной смесью бумаги, пластика и разлагающихся объедков. И на всем этом месиве распласталось обнаженное, изуродованное тело молодой женщины. Я сделал шаг вперед, чтобы приглядеться, и – прежде чем мелкие подробности зарегистрировались моим сознанием – вся картина происходящего сфокусировалась где-то глубоко внутри меня, а Темный Пассажир окончательно проснулся и, зашелестев кожаными крыльями, восхищенно, пусть и беззвучно прошептал: «Да. О да!» Тем больше было внимание, с которым я рассматривал то, что вывело Пассажира из обычной дремы.

Она лежала вполоборота ко мне, и ее тело сползло вниз по наклонной поверхности помоев, но – судя по тому, что я мог разглядеть с этого ракурса, – смерть ее была не из легких. Здоровенный клок золотых волос у виска просто выдрали с корнями, открыв взгляду наполовину откушенное ухо.

Видимую часть лица изуродовали так жестоко, что ее вряд ли узнала бы даже родная мать. Губы, похоже, отрезали ножом, не заботясь об аккуратности. Нос превратился в кровавое месиво, и та глазница, которую я мог разглядеть, оказалась пустой.

Так же старательно потрудились и над остальным телом. Сосок отгрызли точно так же, как ухо; живот вскрыли от пупка до лобка, я разглядел по меньшей мере три раны, каждая из которых могла ее убить, и с дюжину других, достаточных для того, чтобы мечтать о смерти как об избавлении.

Однако прежде чем я успел приглядеться повнимательнее, я услышал за спиной отвратительный звук, словно кто-то пытался задушить крупное животное. Повернувшись, я увидел, как Чейз пятится, зажав рот руками, причем его лицо приобретало зеленый оттенок с той же скоростью, с какой он от нас отдалялся. Признаюсь, глядя ему вслед, я испытывал неподдельное наслаждение. Вообще-то для человека, впервые увидевшего насильственную смерть с извращениями, такая реакция нормальна, но в этом случае она пришлась более чем кстати. По крайней мере она оставила меня в покое, так что я смог заняться осмотром не спеша.

Я осмотрел тело с головы до пят, восхищаясь проделанной кем-то работой, и Пассажир тоже выказывал шепотом свое одобрение. Кто-то потратил на это уйму времени и сил, и хотя результат не вполне соответствовал моим художественным критериям, я не мог не оценить задора и изобретательности. Конечно, техника исполнения не отличалась качеством, да и эффективность оставляла желать лучшего, но это свидетельствовало о тяге к творческим экспериментам, а такое всегда радует глаз. В конце концов, в наши дни не так уж часто удается увидеть примеры того, как работа доставляет удовольствие. Тот, кто все это проделал, явно такое удовольствие получал. Вдобавок этот «кто-то» явно – по крайней мере для меня – экспериментировал, пытаясь найти нечто доселе неизведанное.

Я бросил еще один долгий взгляд на изуродованные останки молодой женщины, и мне даже не потребовалось подсказок Пассажира, чтобы целиком и полностью согласиться с Винсом. Возможно, наш Экспериментатор проделал такое и в первый раз, но уж никак не в последний. И, если уж на то пошло, с моей стороны было бы очень даже мило отловить его прежде, чем он успеет превратить в наживку для рыб слишком уж много молодых женщин. А значит, самое время для Декстера включить свой могучий интеллект на полную мощность и взяться за дело. Хорошая, стоящая работа, и пока Чейз маячил за лентой ограждения, я мог заниматься ею без помех.

Однако не успел я найти относительно чистый клочок земли, чтобы поставить на него свою сумку, как услышал нечто, похожее на всплеск аплодисментов, доносившихся откуда-то из-за ленты. Мне довелось сотни раз выезжать на места совершения убийства – и по работе, и в связи с моим необычным хобби, – и я повидал и услыхал много удивительного. И все же признаюсь честно: ни разу не слышал, чтобы изуродованный труп вызывал овацию. Я повернулся и с любопытством посмотрел в ту сторону.

Там как раз подныривала под ленту Дебора, и на секунду мне показалось, что она получила наконец причитающуюся ей долю народного признания за все свои заслуги на службе Закона. Но нет: в нескольких шагах за моей сестрой виднелась безукоризненно уложенная золотая шевелюра, и до меня дошло, что весь этот восторг собравшейся толпы зевак предназначался тени моей сестры, Джекки Форрест. Та на мгновение задержалась у ленты, чтобы помахать публике и одарить ее ослепительной улыбкой, и толпа разом подалась вперед. Не то чтобы кто-то пытался схватить актрису за руку или хотя бы дотронуться; казалось, зеваки просто не могли противиться этой неведомой силе, тянувшей их к ней как магнитом.

Я смотрел на то, как Джекки обменивается репликами с возбужденными, бессмысленно улыбающимися людьми – странное дело, это зрелище завораживало. Было в ней нечто такое, что действовало на окружающих как валерьянка на кошек. Ну да, она знаменита, однако это же относилось и к Роберту, а толпа так на него не реагировала. И да, Джекки хороша собой – но я разглядел в толпе минимум трех женщин, еще более привлекательных. И тем не менее все тянулись именно к актрисе, наверняка сами этого не сознавая.

Джекки произнесла еще несколько слов, снова улыбнулась, поднырнула под ленту и направилась к контейнеру. Все продолжали завороженно смотреть ей вслед, и я сообразил, что и сам в этом отношении ничуть не лучше. Стоило мне увидеть, как безмозглая толпа, пуская слюни, глазеет на телезвезду, как и самому захотелось сделать то же самое. Я просто пытаюсь понять, что в ней так завораживает публику, сказал я себе, но и сам в это не слишком поверил.

В конце концов мне удалось-таки оторвать взгляд от Джекки, и я подошел к сестре. Дебз уже заглядывала, стиснув зубы, в контейнер.

– Господи Иисусе, – пробормотала она. – Господи, твою мать, Иисусе. – Она тряхнула головой. – Нарыл чего-нибудь?

– Сам только что приехал.

– Кто ведет дело? – спросила она, продолжая сканировать взглядом тело.

– Андерсен, – ответил я, и Дебора недовольно тряхнула головой и буркнула:

– Блин, он же и задницы своей найти не сможет. Даже обеими руками.

– Что здесь? – произнес хрипловатый голос, и между нами появилась Джекки Форрест.

– Возможно, вам не стоит виде… – начал я, но она уже заглянула в контейнер. С учетом реакции Чейза, я приготовился к неизбежным проявлениям ужаса, отвращения, а возможно, и к рвоте, но Джекки просто смотрела, и все.

– Ух ты! – произнесла она. – Бог ты мой. – Актриса покосилась на Дебз. – Кто это мог сделать?

– Куча людей, – процедила сквозь зубы моя сестра. – И с каждым днем таких все больше.

– Ух ты! – повторила Джекки, не отрывая взгляда от мертвой девушки. Потом нахмурилась. – И что вы теперь будете делать?

– Ничего, – все так же сквозь зубы ответила Дебз. – Это не мое дело.

– Ну да, – Джекки нетерпеливо помахала в воздухе рукой. – Но если бы это было вашим делом, что бы вы сделали?

Дебора отвернулась от трупа и уставилась на актрису. Спустя долгую, очень долгую секунду Джекки оторвала взгляд от кровавого месива в контейнере и повернулась к моей сестре.

– А что? – невинно осведомилась она.

– Это, – качнула Дебз головой в сторону трупа, – разве не действует вам на нервы?

– Ну конечно, действует. – Джекки сморщила нос, даже не пытаясь скрыть раздражения. – Но я просто стараюсь держаться… ну, понимаете? Профессионально. То есть, вам же это на нервы не действует?

– Такова моя работа, – буркнула Дебора.

Актриса кивнула:

– Вот именно. А раз так, значит, теперь это и МОЯ работа. Мне нужно знать об этом все. Ну, то есть… Вы же не хотите, чтобы я вела себя как девачка-девачка… чтобы визжала и падала в обморок?

Долгую секунду моя сестра молча смотрела на нее. Джекки невозмутимо выдержала ее взгляд.

– Нет, – произнесла наконец Дебз. – Думаю, не хочу.

– Вот и хорошо, – заметила Джекки. – Так вот, если бы это дело вели вы, что бы вы делали?

Дебора бросила на нее еще один внимательный взгляд, потом кивнула в мою сторону.

– Обычно я начинаю с разговора с ним, – сказала она, и взгляд фиолетовых глаз Джекки обратился ко мне. Не скажу, чтобы я ощутил слабость в коленках, но мне отчаянно захотелось отвесить низкий поклон, поправить галстук и протянуть ей орхидею.

– А почему именно с ним? – удивилась Джекки.

– Декстер – медицинский эксперт, – объяснила Дебора. – Иногда, если ему везет, он находит нечто такое, что помогает мне. Ну и еще, – пожала она плечами, – он мой брат.

– Ваш брат! – взвизгнула Джекки с неподдельным – так, во всяком случае, мне показалось, – восторгом. Но это же классно! Выходит, вы крутой коп, а он зануда? Мне нравится!

– Вообще-то лучше подходит слово «шарлатан», – поправил я. – На худой конец «ботан» тоже сойдет. Но никак не «зануда».

– Ох, простите. – Она улыбнулась и положила руку мне на плечо. Даже сквозь футболку я почувствовал, какая она теплая. – Я и в мыслях не держала вас обидеть. Извините.

– Э… – промямлил я. Ее рука прямо-таки жгла мое плечо. – Да нет, ничего.

Актриса улыбнулась еще раз и убрала руку.

– Ну, тогда хорошо. И что, нашли вы что-нибудь такое… ну, понимаете? Что могло бы помочь?

Признаться, единственное, что я пока обнаружил, – это то, как мне понравилось ощущение ее руки на моем плече. И осознание этого факта, честно говоря, изрядно действовало на нервы. В конце концов, всю жизнь мне удавалось благополучно избегать даже малейшего дуновения тех ураганных ветров, которые называются обычной людской похотью – и с какой стати начинать это сейчас, да еще из-за недосягаемой золотоволосой богини? Нет, серьезно: у меня имеются дела и посерьезнее, по большей части связанные с изолентой и разделочными ножами. Однако я поборол нарастающее раздражение и, памятуя о приказе капитана Мэтьюза, обязывавшем оказывать всевозможное содействие, дал ей исчерпывающий ответ:

– Во-первых, вам полагалось бы спросить не «нашли ли вы что-нибудь?», а «нарыли чего?»

Джекки снова улыбнулась:

– Идет. Так нарыли чего?

– Не улыбайтесь так счастливо, – заметил я. – Это положено произносить небрежно, даже мрачно. Как-то так. – Я по возможности точно изобразил выражение лица Деборы-Полицейской. – Ну, нарыл чего?

Джекки рассмеялась. Ее смех звучал до ужаса заразительно и жизнерадостно, и на мгновение я забыл о том, что мы стоим у изувеченного трупа, запиханного в полный объедков мусорный контейнер.

– Ладно, – сказала она. – Значит, вы не зануда-эксперт, а играющий судья, так? Хорошо. А как вам это? – Она состроила этакую рыбью физиономию… действительно похожую на выражение лица Деборы. – Ну, нарыл чего? – буркнула она и снова рассмеялась. Я поймал себя на том, что тоже невольно улыбаюсь.

Дебора, однако, не разделила нашего доброго расположения духа. Она насупилась еще больше и поинтересовалась:

– Эй, детки, если вы наигрались, может, займемся этим трупом, а?

– Ой, – Джекки мгновенно посерьезнела. – Извините, сержант. Конечно же, вы правы.

Хотя я не мог отделаться от мысли о том, что Дебора хоть капельку, но ревнует, я признавал ее правоту. И уж в любом случае мне не нравились дурацкие человеческие эмоции, которые пробуждала в моей душе Джекки. Поэтому я коротко, очень профессионально кивнул и вернулся к работе.

Впрочем, занимался я ею не слишком долго, поскольку вскоре услышал, как Винс поперхнулся.

– Ох, божетымой, – произнес он сдавленно. Я рассудил, что это восклицание вызвано не вернувшимся к нашей маленькой компании Робертом, поэтому оглянулся узнать, что именно произвело на в общем-то невозмутимого Винса такое впечатление.

Винс со своим инвентарем к этому времени уже переместился с земли в собственно контейнер, чтобы внимательно осмотреть тело, но сейчас застыл как изваяние и не отрывал взгляда от трупа. Я почувствовал, как Пассажир во мне еще более оживился.

– Что там? – осведомился я, постаравшись не выдать интереса.

– Ох, проклятье! – пробормотал он. – Глазам своим не верю.

– Не веришь? Чему? – спросил я уже несколько раздраженно. Терпеть не могу, когда начинают ломать комедию вместо того, чтобы просто и прямо ответить на поставленный вопрос.

– Сперма, – ответил Винс, поворачиваясь ко мне с выражением предельного отвращения на лице. – У нее в глазнице сперма.

Я зажмурился. Должен признаться, это выходило за всякие рамки. Даже для меня.

– В глазнице? Ты уверен? – уточнил я, и эта произнесенная мною очевидная глупость нагляднее всего продемонстрировала, насколько я был потрясен.

– Совершенно уверен, – подтвердил он, возвращаясь к осмотру. – Именно она и именно в гребаной глазнице, из чего следует… Ох блин, проклятье!

Я обошел его и еще раз пригляделся к изуродованным останкам молодой женщины. Разумеется, она как была мертва, так и осталась. Винс немного повернул ее голову, и я увидел вторую половину ее лица. Хотя над ней потрудились не менее старательно, второй глаз остался цел. Он был широко открыт и смотрел прямо перед собой на ту невероятную смерть, что надвигалась на нее. Интересно, подумал я, что такого она сделала, дабы заслужить столь жуткую гибель? Не то чтобы я примкнул к хору голосов, оправдывающих садистов-насильников: «Это случилось с ней потому, что она вызывающе оделась…» – и так далее. Нет, я точно знал, что эта молодая женщина, кем бы она ни была и как бы ни поступала, не могла спровоцировать такое.

Однако всегда находится то, что жертва совершает совершенно неосознанно; нечто, пробуждающее Пассажира от сна и пересаживающее его из тени на водительское место. У каждого Монстра имеется собственная кнопка, приводящая в действие Жажду, и всякий раз эта кнопка срабатывает от разного.

И каждый Монстр реагирует на это по-своему, следуя программе, приносящей ему наибольшее удовлетворение, – серии ритуалов, имеющих смысл для него одного, и завершающихся тем, чем все обязано завершиться, каким бы безумным ни казалось это стороннему наблюдателю. И когда пресса и разгневанное общество в ужасе вопрошают: «Как кто-то был способен совершить такое?» – те немногие из нас, кто знает, могли бы только ответить с улыбкой: «А так». Этого не понять ни вам, ни кому-либо еще, да не нужно понимать. Достаточно того, что это приносит удовлетворение Мне, исполняет Мои сокровенные фантазии. Это, можно сказать, льготный билет на аттракцион, когда в вагончике всего одно место. Мое. И никому не дано ощутить всего этого возбуждения американских горок, единственного, доставляющего предельное наслаждение Мне и одному Мне, будь то медленное, восхитительно-тщательное расчленение придирчиво выбранного партнера или убийство предварительно изнасилованной в пустую глазницу молодой женщины – это всегда совершается в одиночку, иначе какое же это наслаждение…

И все-таки – такое…

Я прекрасно понимаю, что у каждого из нас имеются сексуальные потребности, те или иные. Даже у тех из нас, кто принадлежит к Темному Братству. Возможно, это основная и неотъемлемая часть движущего человеком часового механизма. Часы тикают, подталкивая нас к сексу. Вот только стрелки у каждого из нас движутся с разной скоростью, а будильник срабатывает от разных пружин. Даже так, это находилось вне моего понимания. Я ни разу не видел ничего столь извращенного.

Сперма в глазнице. Чего в этом было больше, конкретного или метафорического? Что это вообще означало? Ведь определенный смысл имеется во всем. Во всем есть какая-то символика, пусть понятная всего одному – тому, кто это сделал. Сперма, оставленная на мертвом теле, встречается довольно часто, и то, на какой именно части тела ее нашли, всегда имеет очень большое значение. Значит, вполне вероятно, у убийцы особое отношение к зрению или визуальному восприятию – хотя, возможно, ничего серьезного: проблема с цветом глаз, или с контактными линзами, или ему просто не нравится, когда кто-то подмигивает.

И все же для человека, обладающего моими особыми навыками – я имею в виду профессиональными, – это какая-никакая, но зацепка, так что я обдумывал ее со всех сторон, занимаясь работой. К тому же эта история представляла для меня личный интерес. Да, и еще: в случае, если бы этим делом занялась Дебора, она бы наверняка потребовала каких-нибудь соображений от меня – в смысле, меня-извращенца. Поэтому я как следует все обдумал, и, хотя ничего особо толкового не надумал, это, по крайней мере, помогло скоротать время.

В общем, поскольку мы прибыли на место преступления довольно поздно, покинули мы его заметно позже окончания рабочего дня. Я упаковал собранные образцы, закинул сумку на плечо и собрался уходить. Чейз стоял у ленты ограждения и болтал с парой полицейских в штатском. Он явно больше не боролся с тошнотой; напротив, пребывал в обычном для него ореоле поклонения и восторга, так что полицейские внимали ему, разинув рты. Мне вовсе не хотелось нарушать подобную идиллию, поэтому я обошел их стороной.

Однако стоило мне поднырнуть под ленту, как Чейз пристроился рядом.

– Ну как, нашли что-нибудь? – поинтересовался он. – Это правда серийный маньяк?

Если честно, меня понемногу начинал раздражать его интерес к серийным убийцам. С какой, скажите, стати все уверены, что Майами переполнен убийцами? И еще Роберт говорил о них как о каких-то диковинах, уродах, свирепых недочеловеках, тогда как я-то знаю: никакие они не уроды. Это абсолютно нормальные люди. Ну, почти все время нормальные.

Однако хотя и честность – штука хорошая, но не всегда, что бы там ни утверждали бойскауты. Поэтому я только покачал головой:

– Рано еще делать выводы.

Чейз не отставал от меня всю дорогу обратно в управление, задавая вопросы, без которых вполне можно было бы обойтись, наблюдай он за моей работой: чем я занимался на месте убийства, что обнаружил, что это за образцы я тащу с собой, зачем они мне нужны, что я собираюсь с ними делать и что вообще будет дальше. Все это чертовски действовало на нервы, и я не мог отделаться от мысли, что Джекки Форрест почти наверняка задавала бы вопросы поумнее – ну и вид бы при этом имела куда более симпатичный.

Чейз не отставал от меня и по дороге в лабораторию, а потом внимательно следил, как я сортирую образцы, принесенные с места преступления. Я проголодался, а из-за его расспросов работа, само собой, затягивалась дольше обычного, поскольку мне приходилось объяснять каждое свое действие. Хорошо хоть Чейз имел некоторое представление о цепочке улик, что сэкономило нам несколько минут. Однако когда я наконец закончил свои дела и собрался уже идти к машине, он задержал меня в последний раз.

– Значит, так? – спросил Роберт. – То есть я хотел сказать, сейчас вечер пятницы. Дальше выходные. Значит, до утра понедельника со всем этим ничего… хм… не произойдет?

– Именно так, – подтвердил я, поддерживая идеальный баланс между необходимостью отвечать вежливо и попытками сместиться в направлении двери.

– Ну ладно, – пробормотал Чейз. – Что ж, раз так… А вы… ну, вы… – Он отвернулся, а потом повернулся обратно ко мне так резко, что я едва не отшатнулся. – Что вы делаете в выходные?

Мне ужасно хотелось ответить ему, что по выходным я ищу людей вроде него с целью превратить в мясную нарезку, аккуратно упакованную в мешки для строительного мусора. Однако я понимал, что с некоторых точек зрения такой ответ стал бы не самым политкорректным.

– Я женат, – ответил я. – Провожу выходные с женой и детьми.

– Женат? – переспросил он так, словно я признался ему в том, что подрабатываю астронавтом. – И что, водите детей в парк? Чтобы они там играли с другими детишками? А сколько вашим?

Где-то глубоко, в самых темных и сокровенных уголках Форта Декстер, послышался легкий, едва уловимый шелест кожистых крыл – знак того, что Пассажир навострил уши. Не то чтобы это означало для меня опасность, но… что?

Я взглянул на Чейза, надеясь увидеть хоть какой-нибудь намек на то, что вызвало то ли интерес, то ли беспокойство у Пассажира. Однако тот просто смотрел на меня, и я не ощущал никакой исходящей от него угрозы – даже при том, что смотрел он почти так же пристально, как когда расспрашивал о следственных процедурах.

– Это тоже для роли? – спросил я.

Роберт облизнул губы и отвернулся.

– Нет. Я… извините, мне не стоило лезть в вашу личную жизнь. Я… в общем… – Он пожал плечами и сунул руки в карманы. – Я… ни разу не был женат. Чуть не женился раз, но… – Чейз вынул руки из карманов и развел их в беспомощном жесте. – Уж не знаю, почему так. И детей у меня нет, и вот я все думаю… Вот если бы я стал отцом, каково это? – актер посмотрел на меня. – То есть, – поспешно добавил он, – не в физическом… то есть биологическом смысле – с этим-то у меня никаких проблем. – Он улыбнулся, покраснел и со вздохом отвернулся опять. – Я про все остальное. Про самые обычные, повседневные штуки. Например, как учить ее кататься на велосипеде или заклеивать пластырем разбитую коленку. Ну, то, чем вы все время занимаетесь. – Чейз снова посмотрел на меня с таким выражением, будто очень чего-то хотел, но не знал, как это получить.

И опять до меня донесся едва слышный, нерешительный шепот из Подземелий, и снова я не понял, что стало ему причиной. Чейз явно не представлял для меня решительно никакой угрозы, только мешался под ногами. Тогда что?

Поэтому я просто смотрел на Роберта и думал над тем, что он сказал. Ничего темного или угрожающего в его словах не ощущалось, и все же имелось в них нечто немного неправильное – вот только понять, что именно, у меня никак не получалось. Если Чейз и правда любил детей, что мешало ему их завести? А если сомневался в своих родительских способностях, уж он-то мог себе позволить взять напрокат с полдюжины, чтобы проверить, как обстоят дела в реальности.

Однако ответа я так и не получил, тем более от Чейза – тот вообще отвернулся с таким видом, словно забыл о том, что в помещении находится кто-то кроме него. Он смотрел куда-то в пространство, склонив голову чуть набок, как будто прислушиваясь к какой-то слышной одному ему мелодии. Потом вздохнул и повернулся ко мне.

– Ну что ж, – произнес Чейз как ни в чем не бывало. – Желаю вам хорошо провести выходные. С женой и… и детишками. – Он хлопнул меня по плечу, на мгновение сжал его и вышел из лаборатории в теплую флоридскую ночь.

Всю дорогу из лаборатории до машины я размышлял о Чейзе и его странном поведении. Этот тип был явно сложнее, чем казалось на первый взгляд, в его душе таились страсти, которые он тщательно скрывал под маской самовлюбленного болванчика. Точнее, этих масок у него наверняка имелось несколько, по одной на каждую из потаенных страстей. Ну, например, почему он так не выносит Джекки? Возможно, это часть их спора за лидерство. Наверняка ему приходится скрывать все, что не укладывается в образ крутого, но не лишенного человеческих чувств мачо. Поэтому Чейз не может позволить, чтобы кто-нибудь заподозрил его в пристрастии к маленьким пушистым собачкам или чтению сентиментальных романов. Если про это узнает широкая публика – он рискует лишиться карьеры. На него могут прилепить ярлык педика… или, не дай бог, либерала! Нет, ни за что!

Впрочем, по большому счету это не значило ровным счетом ничего. Все закидоны Чейза – лишь крошечная толика из дурацких противоречий, в совокупности составляющих человеческую натуру, и думать о них наверняка не так интересно, чем предвкушать то, что, должно быть, приготовила на ужин Рита.

Я завел машину и направил ее в веселый и беспощадный транспортный поток вечернего Майами.

Глава 4

Поскольку я застрял на месте преступления допоздна, домой я вернулся, когда время ужина давно прошло. Прихожая оказалась загромождена тремя штабелями картонных коробок, которых еще утром там не было, и мне пришлось едва ли не расплющиться о них, чтобы закрыть за собой дверь. Мы с Ритой воспользовались кризисом на рынке недвижимости и прикупили себе дом больше нынешнего и в придачу с бассейном. Правда, ради этих царских хором нам пришлось горбатиться на работе, зато комнат в новом доме было больше, ну и собственный бассейн, и даже кирпичный очаг на лужайке. А что потом? Потом мы стали ждать.

В местном отделении банка нам дали номер телефона. Мы позвонили по нему, и наш звонок переадресовали куда-то в Айову, где робот зачитал нам замысловатое меню, проиграл несколько раз какой-то мотивчик, а потом отключился. Мы перезвонили, перепробовали все позиции меню и в итоге попали-таки на живой человеческий голос. Он сообщил, что ему очень жаль, но он ничем не может помочь, что нам нужно действовать через местное отделение, после чего тоже отключился.

Мы снова позвонили в местное отделение, и нам объяснили, что их банк только что куплен другим, более крупным, и теперь, когда слияние завершено, все станет быстрее и проще.

Мы позвонили в местное отделение нового банка, и нам снова зачитали замысловатое меню, поиграли музыку и отключились.

Те, кто меня знают, подтвердят вам, что я человек тихий и терпеливый, но в истории моего общения с замечательной финансовой системой нашей великой страны не раз и не два случались ситуации, при которых я испытывал серьезное искушение упаковать в сумку несколько рулонов изоленты и разделочный нож, дабы решить наши проблемы быстрым и эффективным способом. Однако, к счастью для всех, после восемнадцати встреч с восемнадцатью разными заместителями председателя совета директоров, повторявшими примерно одну и ту же бесполезную для них фразу, за дело взялась Рита. Свою трудовую биографию она провела в мире бюрократов и Большого Доллара, поэтому знает, как там все устроено. В конце концов она отыскала нужного человека, позвонила по нужному телефону, заполнила нужную анкету, отнесла ее в нужную контору, и бумажная карусель закрутилась как надо.

А потом мы снова принялись ждать.

Прошло еще несколько месяцев, на протяжении которых банк старательно терял бумаги, забывал заполнять бланки, после чего посылал нам угрожающие письма с требованием немыслимых оплат за услуги, которых он нам никогда не оказывал и о которых мы даже не слышали. Однако, как ни удивительно, настойчивость Риты одолела и эти невзгоды, банк в итоге продрался сквозь все свои бюрократические препоны и неохотно оформил бумаги, подтверждающие переход нового дома в нашу собственность.

День переезда надвигался прямо-таки стремительно. До него оставалось только две недели, и Рита использовала все свое свободное время, чтобы упаковывать наши вещи в картонные коробки, заматывать коробки скотчем, нумеровать их разноцветными фломастерами – каждый цвет соответствовал своей комнате в новом доме – и складывать их аккуратными штабелями.

Однако прорвавшись сквозь баррикаду из коробок в гостиную, где мирно посапывала в своем манежике Лили-Энн, я обнаружил, что Рита посвятила этот вечер не только упаковке коробок. Одного неглубокого вдоха хватило, чтобы мой рот переполнился слюной от аромата жареной свинины – одного из фирменных блюд Риты. Наверняка они оставили мне тарелку, и при мысли об этом мое слюноотделение только усилилось. Поэтому я не стал задерживаться в гостиной, а сразу поспешил на кухню.

Рита стояла у раковины и, натянув голубые резиновые перчатки, драила сковородку. Рядом с ней с кислой миной на личике вытирала тарелки Эстор. Рита подняла взгляд и нахмурилась.

– О, Декстер, – сказала она. – Неужели ты наконец приехал?

– Полагаю, что так, – отозвался я. – Моя машина у крыльца.

– Ты не позвонил, – заметила она. – Я не знала, будешь ли… Эстор, бога ради, чуть-чуть быстрее! Я не знала, когда ты приедешь, – договорила она тоном сурового прокурора.

Что ж, все так. Я не позвонил, потому что просто забыл. Ну конечно, мои мысли занимали Чейз, и Джекки, и, само собой, эта восхитительно-жуткая находка в мусорном контейнере, поэтому про звонок я даже не подумал. Пожалуй, я считал само собой разумеющимся то, что Рита будет ждать меня, оставив немного еды.

Однако если судить по ее взгляду, возможно, я и ошибался. Видите ли, человеческие отношения, в особенности все, что касается института брака, для меня неизвестная планета. Ясное дело, я должен был хотя бы позвонить и предупредить, что задержусь, – но кто же знал, что последствия этой моей оплошности могут стать столь катастрофическими? Возможно ли такое, чтобы где-то не стояла тарелка с именем Декстера, полная жареной свинины и чего там еще восхитительного к ней прилагается? Воистину, уготованная мне участь страшнее смерти… ну, по крайней мере, чьей-нибудь другой смерти.

– У нас сегодня день просто жуткий выдался, – объяснил я. – Поздний вызов, после перерыва на ленч.

– Что ж, – вздохнула Рита. – Но мне-то надо знать, когда ты возвращаешься. Довольно, Эстор. Скажи Коди, пусть идет в ванну.

– Я тоже хочу в ванну, – заявила Эстор.

– Ты плещешься до бесконечности, – возразила Рита. – Коди искупается за десять минут, а потом плескайся на здоровье.

– Ага! И чтоб вся ванна была в его прыщах! – возмутилась Эстор.

Рита покачала указательным пальцем и произнесла:

– Ступай.

– Извини, – сказал я Рите. Эстор прошмыгнула мимо меня к двери олицетворением Мисс-Разгневанная-Младшеклассница-2012. – Нет, правда, мы капитально на работе застряли, и… кстати, свинины-то не осталось, а?

– Уже, можно сказать, спать пора, – ответила Рита, с грохотом ставя сковородку на сушилку. – И мы вроде бы собирались посмотреть новые серии про пингвинов, помнишь?

Теперь, когда она об этом упомянула, вспомнил и я: действительно, мы договаривались провести время, как и положено добропорядочной семье, у голубого экрана. В нормальной ситуации я бы относился к этому как к очередной занудной обязанности, одной из тех, что я никак не мог избежать ради поддержания камуфляжа: Папочка Декстер, столп семейной жизни. Однако в сложившихся обстоятельствах мне показалось, что Рита старательно избегает единственной по-настоящему важной темы: осталось немного жареной свинины или нет?

– Мне очень жаль, – пробормотал я. – Ну, если и правда так поздно, может… э… А что, нет больше? В смысле, свинины?

– Свинины? – переспросила Рита. – Я не… Ох, да конечно, осталось. Не могла же я… в холодильнике лежит. Но право же, Декстер, тебе стоило быть чуть… – Она сделала рукой неопределенное движение в воздухе и принялась стаскивать резиновые перчатки. – Сейчас подогрею тебе. Но Коди хотел… наверное, мы могли бы и завтра вечером посмотреть, однако…

Она подошла к холодильнику, принялась доставать из него остатки ужина, и на меня накатило чувство несказанного облегчения. Когда же еда начала разогреваться в микроволновке, от чего восхитительный запах усилился, я оказался, можно сказать, на верху блаженства. В конце концов, я получил замечательный ужин, избежав при этом необходимости смотреть очередной дурацкий мультик про пингвинов. Жизнь прекрасна.

Она стала еще прекраснее, когда я наконец уселся за кухонный стол, поставил перед собой тарелку и принялся орудовать вилкой. К свинине прилагались жареная картошка и тортеллини с чесночным соусом, не какие-нибудь обычные бобы с рисом. Однако же я не возражал против такой замены. Я принялся за еду со всем возможным энтузиазмом, так что по прошествии нескольких полных счастья минут утолил свой голод и начал погружаться в то блаженное полусонное состояние, которым всегда сопровождаются полный желудок в сочетании с чистой совестью. Каким-то образом я сумел подняться на ноги и доковылять до дивана, где опустился на подушки и всецело отдался процессам пищеварения и пятничных размышлений.

То блаженное состояние, в котором я пребывал, позволило мне отмести в сторону приземленные неприятности минувшей недели и сосредоточиться на более приятных моментах. Я подумал о теле в мусорном контейнере, и мне пришло на ум, что помойка – довольно странное место для того, чтобы избавляться от тела, над которым так вдумчиво и старательно потрудились. Особенно эта помойка, на окраине кампуса, всего в нескольких кварталах от оживленного центра Майами. По собственному опыту я знаю, что тело проще простого спрятать так, чтобы его не нашли никогда, – особенно в этой тропической роскоши, которую я называю своей родиной. Можно сказать, прямо у порога находится морское, практически бездонное кладбище. В наличии также болота с прелестными, полными аллигаторов озерками, а также луга с провалами грунта… в общем, Южная Флорида – настоящий рай для тех, кому надо избавиться от трупа.

Даже у совершенно лишенного воображения типа всегда есть несколько таких мест на выбор. И уж если тело помещено туда, где его предстоит найти, это как правило означает осознанную волю художника. Типа, посмотрите-ка, что я сотворил! Видите, зачем я сделал это таким образом?

Скажем честно, пока я этого не видел, однако само это слово – «видеть» – напомнило о самой неуютной подробности: сперме в глазнице. В том, как она туда попала, сомневаться не приходилось, однако зачем так произошло, становилось едва ли не главной деталью головоломки. Насколько я мог судить, все затевалось именно ради этого, и понять, почему это было так важно, означало подобрать ключ к личности хищника.

И пока я покачивался в своей блаженно-свинской полудреме, в голове у меня вдруг пробудился и принялся нашептывать едва слышный голосок той части мозга, которая, похоже, еще не насытилась и не погружалась в сон: а была ли она еще жива, когда он это делал?

Потрясение от этой мысли мгновенно прогнало дрему. Действительно, была ли девушка еще жива в тот момент, когда он вырвал ей глаз? Смотрела ли она на него оставшимся глазом, когда он принялся насиловать ее таким неслыханным образом? Я попытался представить это с ее точки зрения: невыносимая боль, беспощадное осознание того, что свершилось нечто, чего уже не изменить и не исправить, медленное, жестокое приближение этого чудовищного бесстыдства…

Где-то в темных закоулках Замка Декстер рывком распрямился и прошипел нечто нелицеприятное Пассажир. Чем, в конце концов, я занимаюсь? К чему вся эта моя игра воображения? Черт, мне грозила опасность проникнуться сочувствием, обычной человеческой слабостью, о которой я имел чисто теоретическое представление. Да и откуда мне знать, каково быть беспомощной, изувеченной жертвой? Остается лишь верить в то, что это не так и плохо.

Нет, сейчас важно только одно: взглянуть на все с точки зрения хищника. К тому же для меня это куда более естественно. Я беззвучно принес извинения Пассажиру и попытался посмотреть на дело с другой стороны.

Ну да: основы выслеживания, пленения, связывания и других предварительных игр мало отличались от стандартных и не представляли интереса. Зато потом началась настоящая работа, так что я растянулся на диване и попробовал представить себе, как все происходило. В нашем маленьком домике слышались плеск воды в ванной, шелест постельного белья: дети готовились ко сну, а я зажмурился и попытался отключиться от всех этих звуков.

Вдох… выдох… сосредоточься… Я воскресил в памяти все увечья, нанесенные телу, представил себе, как это происходило – каждый укус, каждую рваную рану. Девушка бьется, выпучив в ужасе глаза; она еще не знает, что произойдет, – знает только, что это будет хуже самого кошмарного сна, а я заношу воображаемый нож… Тут до меня дошло, что нож здесь не к месту – вот вам и первое существенное отличие. Я ведь включил свое воображение, отсюда и нож: в конце концов, сам-то я именно ножом и пользуюсь. Восхитительное мгновение: взгляд панически расширен, мускулы напряжены в попытке разорвать изоленту, губы пытаются издать хоть звук, но бессильны справиться с кляпом. Я всегда пользуюсь ножами и прочей домашней утварью и не делаю никаких исключений из этого правила. И дело тут не только в эстетике, не только в гордости за то, что разрезы получаются такими чистыми и ровными. Мне просто отвратительна мысль о том, что какие-то жидкости из умирающего тела могут попасть на мои руки.

Однако по профессиональному опыту я знаю, что многие из тех, кто разделяет мое хобби, предпочитают действовать голыми руками – якобы удовлетворения это приносит больше. Я представил себе прямой контакт с пульсирующей, сочащейся плотью – и испытал чувство глубокого омерзения, но это я мог, по крайней мере, понять и даже принять. В конце концов, все мы стараемся оставаться терпимыми к другим. Кто-то хочет пустить в дело руки, ноги и зубы, а кто-то предпочитает более цивилизованный подход, соблюдая дистанцию с помощью холодной стали. Земля большая, места хватит всем – каждому темпераменту свой инструмент.

Однако на этот раз все обстояло по-другому. Здесь убийца использовал смешанную технику. Жертву нашинковали и разделали каким-то лезвием, но наиболее серьезные повреждения, можно сказать, авторские штрихи нанесли зубами, ногтями и другими, более интимными частями тела. Необычный подход, и наверняка он означал нечто очень важное.

Но что? Вот для чего нужен нож, я знал очень хорошо: это идеальное средство контролировать ситуацию и причинять аккуратный, но непоправимый ущерб. С укусами тоже все ясно: они означают жажду тесного контакта, наиболее интимное из всех возможных взаимодействие с болью. Но то, что проделали с глазницей, куда сложнее простого извращения. Это декларация абсолютной власти, эквивалент слов «ты моя с потрохами, и я могу делать с тобой все, что захочу». А еще недвусмысленный приказ: «Смотри на меня!» Более того, это наказание, способ объяснить, что твои глаза поступили нехорошо, что они должны были смотреть на меня, а главное, видеть меня, но они этого не делали, а значит, я проучу их и сделаю вот это.

Где-то в глубине коридора оглушительно хлопнула дверь ванной, и я, вздрогнув, открыл глаза. С минуту я слушал, как хныканье Эстор сменилось угрозами, а потом и вовсе злобным визгом, перекрывшим невозмутимые реплики Риты, а потом снова понизилось до недовольного бормотания. Опять хлопнула дверь; заплакала Лили-Энн, голос Риты стал утешительно-убаюкивающим, так что спустя еще минуту воцарился мир, и я вернулся к блаженным мыслям о интимных увечьях.

Убийца хотел, чтобы его заметили, – вот почему тело оставили в таком людном месте. Но главное, он хотел, чтобы жертва обратила на него внимание, на него и только на него, чтобы она оценила его значимость. Я поразмыслил над этим еще немного, и все вроде ложилось в строку. Ты должна была заметить меня, но не сделала этого. Ты не обращала на меня внимания, и теперь твой глаз заплатит за то, что твои глаза не сумели сделать.

Я снова закрыл глаза и попробовал увидеть все так, как это произошло: как я заставил ее почувствовать Меня и осознать, как глупо она поступала, не замечая моего присутствия, моих взглядов. Я надеялся, что она меня увидит, а она этого так и не сделала, и поэтому теперь я проучу ее, проучу страхом, и болью, и увечьями, и жаждой новой боли. И она медленно, постепенно достигнет кульминации, когда поймет и примет, и я увижу ее прелестную окровавленную головку в ореоле золотых волос, и это наполнит меня возбуждением, и тут наконец я…

Наверно, виновата была жареная свинина. Она, да еще тяжелый, непривычно долгий рабочий день в сочетании со стрессом от неотступно следующего по пятам Роберта – как тут не утомиться? Так или иначе, я уснул. Но не провалился в ту бесконечную, лишенную видений черноту, которая обыкновенно становится мне наградой за дневные труды. Нет, я продолжал видеть: я стоял над телом, в котором еще теплилась жизнь, я смотрел на дело своих рук, и нарастающая в душе волна возбуждения и восторга заставила меня опуститься на колени, и запустить руку в эти роскошные золотые волосы, и рывком заставить ее повернуться – так, чтобы она смотрела на меня. И лицо ее медленно повернулось ко мне, и я замер при виде ее безупречных черт, и безукоризненно-гладкой кожи, и глаз, полных влечения ко мне, и я заглянул в бездонные фиолетовые глаза, и понял, что это Джекки Форрест, и то, что я собирался сделать, стало вдруг совсем другим.

Я отложил в сторону нож и просто смотрел на нее, на безукоризненный изгиб губ, и на россыпь веснушек на носу и вокруг него, и в эти невероятные, бездонные глаза, и одежда ее вдруг разом куда-то исчезла, и я придвинулся ближе к ее лицу, а она подалась мне навстречу. И вот оно, это мгновение, когда мы почти коснулись друг друга и почти совершили то, что абсолютно немыслимо…

Я открыл глаза. Я лежал на диване, а в доме было темно и тихо, но образ лица Джекки Форрест все еще стоял перед моими глазами.

С чего это я вдруг начал думать о ней? Я лежал, тешил себя видениями абсолютно нормальной вивисекции, и тут она каким-то образом протиснулась в эти мысли и все испортила своими сексуальными запросами – настолько, что я даже забыл про нож и начал себя вести как простой смертный. На кой мне сдались эти ее штучки – мне, Декстеру-Уничтожителю? Джекки силой заставляла меня стать кем-то другим – каким-то уродом, который поддается обыкновенному женскому соблазнению и испытывает обычные человеческие чувства, желая чего-то такого, что для меня недосягаемо, как планета Марс.

Я понимал, что это совершенно лишено логики, но не мог отделаться от мыслей о Джекки, словно она играла какую-то роль в том, что мне надлежало делать. К огромному своему удивлению я обнаружил, что до сих пор возбужден – по-настоящему, не только во сне. И что это вызвало у меня такую эрекцию, мысли о жертве – или о Джекки Форрест? Я никак не мог понять, что именно, и это раздражало еще больше.

Имелось в ней нечто такое, что меня интриговало, даже привлекало. И вовсе не то, что она телезвезда: сам-то я этого и не узнал бы, если бы не начальство. Звезды меня никогда не интересовали, и я был уверен, что не интересуют и сейчас. И уж наверняка я слишком погряз в своих странных пристрастиях, чтобы интересоваться чем-то другим, связанным почти исключительно с сексом.

И тем не менее вот она, Джекки, красующаяся во весь экран моего личного воображаемого телевизора, встряхивающая гривой своих роскошных волос и улыбающаяся мне одному, и по какой-то безумной причине мне это нравилось, и хотелось…

Чего именно мне хотелось? Дотронуться до нее? Поцеловать ее? Нашептать какую-нибудь приятную ерунду на ушко? Идеальное, похожее на морскую раковину ушко? Вздор какой, прямо картинка из комикса: Обуреваемый Похотью Декстер. Подобное с нашим темным братом не случается. Земные страсти мне не грозят – я их просто не ощущаю, не могу ощущать. Такого со мной никогда не было, такого я никогда не хотел – и, чего бы там со мной ни делали мысли о Джекки Форрест, никогда не захочу. Наверняка это просто преходящее ощущение, последствие идентификации с убийцей, путаница образов, и уж почти наверняка виной всему отток крови от мозга к переполненному свининой желудку.

А впрочем, чем бы это ни вызывалось, не важно. Я устал, и мой бедный обожравшийся мозг изменял мне, направляя на путь, по которому я не хочу и не буду идти. Я, конечно, мог и дальше сидеть, скрежеща зубами от досады на это, а мог пойти спать в расчете на то, что здоровый, крепкий сон прогонит все беспокойные, вздорные мысли прочь, в темные джунгли, где им самое место. Завтра наступит новый день, суббота, день безделья, а безделье, как известно, исцеляет все твои тревоги и печали.

Я встал и пошел в спальню.

Глава 5

На следующее утро я проснулся от доносившихся с кухни лязга кастрюль и ароматов кофе и жареного бекона. Я чуть было не выпрыгнул из кровати, но тут вспомнил, что сегодня суббота, и повалялся еще несколько блаженных минут в постели, наслаждаясь мыслями о том, что мне никуда не нужно идти, ничего не нужно делать, а Рита уже приготовила восхитительный завтрак. И главное, я могу кататься как сыр в масле, не сомневаясь в том, что в мире царят тишина и порядок и мне не нужно подниматься на бой с каким-нибудь драконом. Я мог посвятить весь день ничегонеделанию, и – что еще лучше – никто не будет таскаться за мной по пятам, запоминая каждый мой жест и поступок.

Я лежал в полудреме, наслаждаясь ароматами из кухни, позволяя мыслям лениво ворочаться в голове, и все было прекрасно до того момента, пока в памяти не всплыл давешний сон на диване. И стоило образу Джекки Форрест снова возникнуть перед моими глазами, как я едва не вывалился из кровати. Ну почему, почему она никак не оставит меня в покое?!

Все умиротворение разом испарилось; я встал, доплелся до ванной, принял душ, оделся и отправился на кухню, надеясь, что завтрак вернет мне хорошее настроение. Лили-Энн сидела на своем высоком стульчике, сражаясь с яблочным пюре. При виде меня она лягнула стол и радостно завопила: «Дада-а!» – как называла меня в последнее время.

Я задержался у ее стульчика и пощекотал ей подбородок.

– Лили-Вили, – сказал я, и она радостно захихикала. Я вытер яблочное пюре с пальца и сел на свое место.

Рита с улыбкой повернулась ко мне от плиты.

– А, Декстер, – сказала она. – Кофе готов. Завтракать будешь?

– Помру, если не позавтракаю, – признался я, и спустя пару секунд передо мной оказалась кружка дымящегося кофе и груда тостов собственноручного Ритиного приготовления. Не знаю, что она туда кладет, но других таких я не пробовал. После четырех тостов и дольки идеально спелой дыни с тремя ломтиками хрустящего бекона я отодвинулся от стола и не спеша допил вторую кружку кофе, размышляя о том, что смысл в нашем недолгом и болезненном существовании, возможно, все-таки есть.

Где-то на половине третьей кружки на кухне появились Коди и Эстор. Они вошли вдвоем, ворчливые и помятые со сна. Коди щеголял в пижаме с Трансформерами, Эстор – в безразмерной футболке с изображением чего-то похожего на утконоса, и оба плюхнулись на свои стулья так, словно из них разом вынули все кости. Явно еще не проснувшийся Коди молча впился зубами в тост, а вот Эстор уставилась на свою тарелку так, словно увидела большую груду опарышей.

– Если я съем все это, то растолстею, – заявила она.

– Ну, не хочешь – не ешь, – жизнерадостно отозвалась Рита.

– Но я хочу есть, – заныла Эстор.

– Хочешь, дам вместо тостов йогурт? – предложила Рита.

– Терпеть не могу йогурт, – продолжала ныть Эстор.

– Не любишь йогурт – ешь тосты, – невозмутимо ответила Рита. – Или ходи голодная. Только, пожалуйста, не ной, ладно?

– Я не ною! – заныла Эстор, но Рита, не обращая на нее внимания, вернулась к плите. Эстор метнула в ее спину убийственный взгляд. – Не семья, а уроды какие-то, – буркнула она, но все же откусила кусок тоста, а к моменту, когда я поставил на стол пустую чашку, уже покончила с ним и принялась за второй.

Я едва не соскользнул в то блаженное состояние, в котором пребывал, едва проснувшись, но из него меня выдернула Рита.

– Давайте, доедайте быстрее, – весело объявила она. – У нас сегодня уйма дел.

Каким-то очень уж зловещим предзнаменованием прозвучали эти слова. Уйма дел? Каких? Я попробовал вспомнить, что у нас такого неотложного, ради чего стоило бы жертвовать законным субботним ничегонеделанием. В голову не пришло ровным счетом ничего. Похоже, Рита настолько сосредоточилась на одной ей известных неотложных задач, что решила: мы можем получить весь список с помощью телепатии. А поскольку мою телепатическую антенну, судя по всему, сдуло, я так и не понял, к чему готовиться, а спрашивать постеснялся.

Хорошо еще, Эстор не страдала подобной застенчивостью.

– Я хочу в супермаркет, – заявила она. – Почему это я должна заниматься какой-то фигней с вами?

– Ты еще недостаточно взрослая, чтобы ходить в супермаркет одна, – возразила Рита. – И потом…

– Мне уже почти двенадцать, – шипящим от возмущения голосом перебила ее Эстор. «Двенадцать» прозвучало у нее так, словно этот возраст уже требует регулярного наблюдения у геронтолога.

– Ну, может, тебе это и представляется серьезным возрастом, – рассудительно произнесла Рита. – Но первым признаком взросления являются… Коди, прекрати барабанить по столу. Ступайте, оденьтесь… только во что не жалко.

– А мне ни во что не жалко, – по обыкновению едва слышно объявил Коди.

– Почему, почему мне никогда не дают делать, что я хочу?! – вопросила Эстор, и Лили-Энн радостно подхватила: – Хочу! Хочу! Хочу!

– Потому что мы все одна семья, и нам нужно… Декстер, можешь ты утихомирить дитя?

– А если я не хочу быть этой семьей? – поинтересовалась Эстор.

– Что ж, – Рита подошла к столу и принялась собирать грязную посуду, – если знаешь другой способ обставить свою комнату в новом доме… Декстер, бога ради, сделай что-нибудь с Лили-Энн; у меня голова уже болит от шума.

– Никакой это не новый дом, – буркнула Эстор, но мысль о собственной комнате явно поубавила ей противоречивого духа. По правде говоря, единственный энтузиазм, который я у нее наблюдал, связывался с мыслями о переезде в новый дом, где у нее впервые в жизни появится собственное помещение, – впрочем, просто взять и признаться в этом она, разумеется, не могла.

– Для нас он новый, – возразила Рита. – И станет еще новее, когда мы его покрасим и… Декстер, бога ради, унеси отсюда этого ребенка и одень его. Будь так добр.

Я встал и подошел к стульчику Лили-Энн. Та с энтузиазмом колотила ложкой по жестяному подносику.

– Дада-аа! Кадябодя! – завопила она при моем приближении, радостно вскинув ручки в воздух. Я отстегнул металлический подносик, поднял ее в воздух, и она с истовостью и непосредственностью, свойственной лишь безоблачному детству, врезала мне ложкой по носу. – Дада-ааа! – радостно повторила она, а я так и стоял с перепачканным яблочным пюре носом и слезящимися глазами.

– Ох! – только и нашелся что сказать я.

Я понес Лили-Энн переодеваться, и бубнеж Эстор стих за спиной. Зато я, к своей радости, узнал-таки, что за неотложные задачи меня ожидали. «Одеться во что не жалко» для Коди и «покрасить» для Эстор… Обладая столь острым дедуктивным умом, как у меня, нетрудно догадаться, что мы собираемся на субботник в новом доме скорее всего дабы орудовать кистями, и валиками, и банками краски пастельных расцветок. Не совсем, конечно, то блаженное времяпровождение, на которое я рассчитывал, однако бывает судьба и пострашнее, чем красить свое – по-настоящему свое! – новое жилище.

Я вымыл и переодел Лили-Энн и усадил ее в манеж. Потом смыл яблочное пюре и сопутствующие субстанции с себя самого, переоделся соответственно планам на день и принялся таскать краску, и валики, и тряпки из гаража в багажник машины.

Потом я вернулся в дом и посидел с полчаса, наблюдая за приливами и отливами хаоса, царившего в нем, пока собирались все остальные. Уму непостижимо, как ухитрялись они усложнять все самые простые задачи: Эстор никак не могла найти старых чулок, подходящих по стилю к ее старым шортам, а когда я предположил, что их цвет не имеет значения, если она все равно перепачкает их краской, насупилась как туча. Потом в гостиную вышел Коди в старой футболке с Губкой Бобом, и Эстор завопила, что это ее майка и пусть он немедленно отдаст ее законной владелице. Они ругались на тему, чья эта майка, до тех пор пока Рита не вынесла Коди майку с Аватаром, которую он отказался надевать, потому что еще не разлюбил Аватара и не хотел пачкать его краской. Потом вышла Эстор в таких коротких шортиках, что я бы назвал их скорее джинсовыми стрингами, и еще битых десять минут сражалась с Ритой за право носить то, что ей хочется.

Коди собрался первым и уселся рядом со мной. Еще некоторое время мы сидели рядом, по-мужски молча и наблюдая за тем, как Рита с Эстор на протяжении еще десяти минут пробуют все новые туфли, майки, шорты, заколки и шапки, сражаясь по каждому поводу и без него. Когда они наконец подготовились к выходу, я ощутил такую усталость, что вряд ли смог бы удержать в руке кисть. Однако в итоге мы втиснулись в автомобиль, и я повез всех в новый дом.

День выдался на удивление мирным. Коди с Эстор оставались каждый в своей комнате, покрыв толстым слоем краски почти все, до чего дотянулись, и даже немного стены, которые и предполагалось красить. Рита выкрасила кухню, а потом и столовую, то и дело отвлекаясь, чтобы присмотреть за Коди и Эстор, а Лили-Энн сидела в своем манежике в будущей гостиной и осуществляла общее руководство процессом.

Я нашел себе работу на улице: подрезал кусты, красил изгородь, а еще отыскал два муравейника – правда, сделал это довольно болезненным способом, наступив на них. Нашлось и кое-что похуже: где-то по соседству явно проживала очень большая собака. К счастью, к крану на боковом фасаде оказался прикреплен шланг.

Ближе к обеду я съездил на Дикси-хайвей и купил там две большие пиццы, одну с сыром, вторую с двойной дозой пепперони; мы уселись на огороженном пятачке, где предстояло находиться нашему бассейну (если мы придумаем, конечно, как вычерпать из воды всю ряску), и устроили пир. Зеленая изгородь зияла прорехами, сквозь которые виднелась металлическая сетка, зато это принадлежало нам.

– Господи, – с чувством произнесла Рита, оглядывая наши новые владения. – Все это так… – Она помахала куском пиццы, требуя моего внимания. – Даже не верится, что все это наше… Да, Декстер, помнишь, Карлин говорила, что ее племянник занят обслуживанием бассейнов?

– Племянник Карлин работает юристом, – отозвался я. Я совершенно определенно помнил, как познакомился с ним на Рождество и он вручил мне целых три визитки.

– Что? – удивилась Рита. – Не говори ерунду, с чего это юристу чистить басс… а, так это ты про Дэнни. – Она мотнула головой и откусила кусок пиццы. – М-м… Нет, я про Марка. Младшего брата Дэнни, – уточнила она с набитым ртом, так что разобрал я ее слова не без труда. – Нам так и так придется вычерпать отсюда все это дерьмо, чтобы… Однако мы могли бы сэкономить кучу денег, если… – Она откусила еще пиццы и на этот раз молчала, пока не проглотила все без остатка. – Я хочу сказать, вряд ли это так трудно. Ну, и ограду надо отремонтировать, а это тоже денег стоит… Но мы ведь сможем покупать удобрения в магазине оборудования для бассейнов, верно? И если ты не поленишься… Коди, ты же весь в кетчупе… дай вытру! – Рита придвинулась к Коди и вытерла ему лицо бумажной салфеткой, несмотря на его сопротивление. – В общем, – закончила она, отодвинувшись от Коди, – мы могли бы на этом сэкономить. А эти деньги пустить на зеленую изгородь, потому что она дороже всего.

– Идет, – согласился я, не до конца понимая, во что ввязываюсь.

Рита счастливо вздохнула.

– Ну и отлично, – улыбнулась она, и мне ничего не оставалось, кроме как согласиться с ней.

Ближе к полшестому мы решили, что на сегодня довольно. Мы отмыли кисти, отмылись сами (насколько это возможно, конечно) и снова забрались в машину. По дороге домой я включил кондиционер на всю катушку: весь день нам приходилось обходиться без него, поскольку электричество в новом доме еще не включили, и хотя день выдался не жаркий, осенний, мы все пропотели как свиньи.

Следующий день стал повторением субботы, разве что начали мы на час позже: как-никак, воскресенье. Все прошло в точности как накануне за единственным исключением: за обедом я съездил в «Бургер-Кинг». К своему удивлению, я обнаружил, что работа меня не раздражает. Точнее, я впал в некое подобие нирваны, позволяя краске ложиться на стену, казалось, без малейших усилий со своей стороны. Я даже испытал некоторое потрясение, увидев, сколько успел сделать за день. Я стоял, смотрел на свежеокрашенный дом и впервые за все это время начинал ощущать себя собственником. Я обошел весь дом, представляя, как мы совсем скоро здесь поселимся. Ощущение оказалось вполне даже из приятных.

В общем, утром в понедельник я пришел на работу со слегка ноющими от физического труда мускулами, но, несмотря на это, в хорошем расположении духа. Я смыл с волос и рук почти всю краску, чуть больше ее осталось под ногтями, и ощущение самодовольного удовлетворения не оставляло меня до тех пор, пока я не подошел к своему рабочему месту. И не увидел, что на моем стуле восседает Роберт Чейз, поедая pastelito с гуайявой и прихлебывая кофе из моей личной кружки. На столе перед ним красовалась огромная коробка с ленчем. Рядом с коробкой стояли две большие пластиковые кружки с крышками, и я вдруг не без раздражения сообразил, что из моей кружки он пьет исключительно потому, что она моя – то есть он начинает новую рабочую неделю Мной.

– Привет, Декстер, – произнес он с лучезарной ухмылкой. – Как провели выходные?

– Очень славно, – ответил я, усаживаясь на шаткий складной стул для посетителей.

– Что ж, круто, – сказал Чейз. – Что, с детьми возились? Горки-карусели, да? На качелях качали?

Я смотрел на него, как он сидит за моим столом, на моем стуле, как пьет мой кофе из моей кружки, и вдруг понял, что мне не хочется вести милую беседу с человеком, изо всех сил старающимся стать мной. Однако то, что мне хотелось сделать с ним на самом деле, требовало более интимной обстановки, нежели эта, в самом сердце полицейского управления, требовало некоторого времени без помех, а также нескольких рулонов изоленты. И конечно, рано или поздно Роберта хватились бы на телевидении, а значит, у меня не оставалось иного выбора, кроме как разыграть это по всем правилам. Поэтому я потянулся через стол – мой стол! – и взял из коробки pastelito.

– Труд, только труд и никаких забав, – заявил я, откусывая кусок. – Боюсь, вам это будет неинтересно.

– Вовсе нет, – возразил Роберт. – Я хочу сказать, проводить время с детьми, это… это важно.

– Ну да, – согласился я. Сандвич оказался чертовски хорош. – А вы? – поинтересовался я скорее из вежливости. – Как ваши выходные?

– О, – он пожал плечами. – Ну, я летал в Мексику.

– Правда? – удивился я. – И куда?

Чейз отхлебнул кофе – из моей кружки! – и отвел взгляд.

– Ну… – начал он. – Есть там такое место… я туда все время летаю. Ну, типа… – Актер сделал еще глоток. – Типа частный курорт. Там меня знают, поэтому я могу… расслабиться, что ли. Ничего особенного. Типа, так. – Он похлопал ладонью по столу и снова ослепительно улыбнулся. – А вы? Что вы делали с детками? Вы говорили, у вас трое?

Я смотрел на него, сидевшего за моим столом и старавшегося сделать вид, будто его интересует моя простая жизнь, – и заявлявшего при этом, что в полете в Мексику на выходные нет ничего особенного. И, раз уж я начал питать к нему откровенную антипатию, я решил, что моя жизнь его не касается.

– Ух ты, – сказал я. – Должно быть, это недешево обходится. Взять хотя бы билеты… А вы ведь можете летать только первым классом. Ну, чтобы вас не беспокоили и все такое. Сколько же это выйдет? Пара тысяч? А ведь еще частный курорт? В жизни о таких штуках не слышал. Наверняка тоже недешево.

Чейз снова отвел взгляд, и я, к великому своему удовлетворению, даже сквозь загар увидел, как он покраснел. Актер смущенно кашлянул.

– Ну, вы знаете… – пробормотал он. – Бонусные мили, скидки… – Чейз сделал жест рукой, словно отмахиваясь от всякой ерунды. При этом он, очевидно, забыл, что держит в руке кружку с кофе. И в результате плеснул кофе на мой стол, забрызгав даже дверь. – Ох, черт! – спохватился он. – Извините, – Роберт сорвался с места и устремился к двери. – Пойду салфеток принесу, – бросил он через плечо.

Пару секунд я смотрел ему вслед. Даже странно, как такой самодовольный красавчик может вдруг превратиться в обыкновенного растяпу. Может, стоит сменить тему? Неужели разговоры о его привычках настолько выводят его из равновесия? Или он пытается скрыть что-то еще помимо своего богатства?

Да нет, вздор. Это просто я по своему обыкновению выискиваю во всем темную сторону – даже там, где ее нет. Я отмахнулся от этой мысли и оглядел стол, оценивая ущерб. Кофе пролился точно на промокашку, так что мне повезло. Только одна небольшая капля угодила на верхнюю папку, но наверняка не просочилась внутрь, а маленькое пятнышко на обложке вряд ли кто-то заметит.

Роберт вернулся почти бегом, сжимая в руке ком бумажных полотенец, и я отошел от стола, чтобы не мешать ему с уборкой. Занимался он ею лихорадочно, не переставая бубнить: «Извините. Черт. Извините бога ради». Зрелище вышло довольно жалкое, и мне его стало почти жаль. Однако же, разумеется, жалость не относится к тем чувствам, на которые я способен, а если бы и был, то уж наверняка не стал бы растрачивать его на Роберта. Поэтому я просто стоял, смотрел на него, и у меня даже почти получалось не ухмыляться.

Роберт успел вытереть почти весь кофе, когда зазвонил телефон. Я перегнулся через него и дотянулся до трубки.

– Морган, – буркнул я.

– Ты мне нужен, – произнес знакомый голос ворчливо и при этом властно. – И папку с делом захвати.

– Каким еще делом? – не сразу понял я.

– Девицы на помойке, – прошипела Дебора. – Господи, Декстер. – В трубке послышались короткие гудки, и я несколько секунд стоял, тупо глядя на нее и пытаясь понять, что задумала моя сестра. Дело вела не она – на него назначили Андерсена, а значит, Дебора формально не имела к нему никакого отношения. Разве только в качестве наблюдателя, назначенного в помощь Джекки Форрест, чтобы та познакомилась с расследованием настоящего убийства. Ну да, возможно, она хотела продемонстрировать Джекки, на что похожа жизнь следователя… и эксперта. Отсюда следовало, что Джекки, возможно, сейчас с ней. И при мысли об этом внутри у меня что-то вспыхнуло и принялось разгораться – до тех пор пока я не вспомнил, как зол на нее за то, что она заняла столько места в моих мыслях. Однако же я не мог не обращать внимания на зов сестры, не рискуя огрести один из ее фирменных хуков правой, поэтому приходилось подвергнуть себя угрозе одного из самых бестолковых человеческих чувств, представ перед глазами Джекки.

Я тряхнул головой и повесил трубку. Роберт как раз закончил уборку и стоял с мокрыми салфетками в руке.

– Что-нибудь случилось? – спросил он.

Я взял со стола перепачканную кофе промокашку и кинул ее в мусорную корзину.

– Нас зовут, – объявил я. – И коробку с сандвичами захватите.

Глава 6

Кабинет Деборы располагался на втором этаже, где кучковались все, занимавшиеся убийствами. Подобно мне, она держала для посетителей складной стул, и в момент, когда мы вошли, на нем угнездилась Джекки Форрест. Свои волосы она на этот раз собрала в хвост, что, однако, ничуть не ослабляло сияния, исходившего, казалось, от каждого волоска. Если Джекки и накрасилась, следов этого я не заметил; впрочем, лицо ее оставалось безукоризненно-гладким. Ее глаза светились умом, и весь вид казался столь безупречным, что мог бы послужить идеализированной иллюстрацией возможностей генетики. Когда мы вошли, она подняла глаза, одарила меня ослепительной улыбкой, но, увидев следовавшего позади Роберта, снова отвернулась, нахмурившись.

– Не очень-то ты торопился на работу, – заметила Дебора, прямо-таки обогрев мою душу своим голосом.

– Сплошные пробки, – объяснил я. – А как твои выходные?

Она выдернула папку у меня из рук и шмякнула ею о стол. И буркнула вместо ответа:

– Это гребаное дело.

Видимо, необычная жестокость убийства действовала Деборе на нервы и ей не терпелось что-нибудь с этим сделать, но с формальной точки зрения у нее не имелось полномочий.

– Мне казалось, это дело ведет Андерсен, – заметил я.

– Детектив Андерсен? – оживился Роберт. – На вид вполне так ничего чувак.

Дебз покосилась на Роберта, Джекки закатила глаза. Я избрал мудрый путь: просто оставил его слова без ответа.

– Ну, – рассудительно произнес я, – даже Андерсену порой везет. И это его дело.

Дебз только отмахнулась.

– У него в распоряжении были все выходные, а он даже не опознал тело, – процедила она, и я даже зажмурился от удивления. Определение личности жертвы – первый, далеко не самый сложный шаг расследования, и не сделать его за целых сорок восемь часов… это тянет на рекорд.

– Ничего себе, круто, – восхитился я, но, поскольку хорошо знал свою сестру, не смог удержаться от дальнейшего вопроса: – И что же ты собираешься делать? Если правила не дают тебе этим заниматься?

Дебора покосилась на лежавшую на столе папку, потом на Джекки. Между ними что-то было, чего я никак не мог определить.

– Я никогда не пойду на нарушение правил, – заявила Дебз, что, вообще-то говоря, не всегда соответствовало истине. Впрочем, произнесла она это с самым официальным видом. Потом посмотрела на меня и – чудо из чудес! – улыбнулась. Это было настолько не в ее духе, что на какое-то мгновение я решил, будто сестра одержима демоном, и чуть было не отступил на шаг, дабы не заразиться. Однако Дебора не извергала огня и не говорила чужими голосами. Она просто улыбалась, склонив голову к Джекки.

– Это Джекки придумала, – сообщила Дебз, снова переглянувшись с актрисой. На этот раз улыбки, которыми они обменялись, прямо-таки излучали самодовольство. – Мы устроим вроде как расследование понарошку, чтобы научить Джекки, как все это делается, – продолжала Дебора уже более сухим, официальным тоном. – Так мы сможем действовать параллельно официальному следствию, не мешая ему и не нарушая никаких правил, однако проделывая все необходимое, что поможет миссис Форрест понять тонкости детективной работы, которую ведет отдел полиции города Майами. – Она повернулась ко мне, по-прежнему улыбаясь. – Хитро придумано, а? Так я смогу обойти детектива Головожопа и выследить того ублюдка, и Мэтьюз слова мне сказать не сможет, потому что я в точности выполняю его приказ.

– Плюс, – добавила Джекки, – если мы и впрямь чего-нибудь нароем…

– Когда мы чего-нибудь нароем, – поправила ее Дебора.

– …это могло бы стать хорошей рекламой. И нашему сериалу, и вашему ведомству.

Я посмотрел на Джекки с еще большим уважением.

– Гениально, – сказал я, и она так улыбнулась, что мне захотелось петь.

– Итак, – продолжила Дебора, вернув меня с небес на землю, – я хочу проделать все с начала до конца и посмотреть, что получится. – Она постучала пальцем по папке. – Начиная с патологоанатомии. – Она еще раз улыбнулась Джекки. – Ну ты понял. Чтобы Джекки видела, как это у нас делается.

– В теории, – улыбнулась ей в ответ Джекки.

– Вот именно, – кивнула Дебора.

Я, конечно, обрадовался тому, что моя сестрица нашла наконец Подругу Своей Жизни, но только это их «Смотрите, Какие Мы Хитрые» начинало понемногу раздражать. По счастью, Роберта тоже, и в отличие от меня он не постеснялся это высказать.

– Ну что, – произнес он. – Я тоже хочу участвовать в деле.

Дебора смерила его ничего не выражающим взглядом; Джекки старательно рассматривала свой маникюр.

– Я хочу сказать, – пояснил он, – это ведь и для меня идеальный способ познакомиться с процессом, верно?

Дебора перевела взгляд на меня, потом обратно на Чейза.

– Ну, – невозмутимо согласилась она.

– Клево, – улыбнулся Роберт. Он стоял, прислонившись к подоконнику и скрестив руки на груди, олицетворение мужчины, привыкшего руководить. – И с чего мой персонаж начнет?

– С того, что я ему скажу, – заявила Джекки. Он испепелил ее взглядом, но она лишь пожала плечами.

– Я детектив. То есть мой персонаж. Значит, дело веду я. Ты здесь только затем, чтобы снабжать меня уликами.

Вид у Роберта сразу сделался самый что ни на есть несчастный. Он расцепил руки и сунул их в карманы.

– Ну ладно, пусть так, – сказал он. – Но это не значит… что мне не надо выказывать… то есть моему персонажу… уважения.

Лицо Джекки отвердело. Она стукнула кулачком по столу.

– Уважение нужно заслужить, – отрезала она. – У тебя что-нибудь еще?

Роберт открыл рот и снова закрыл его, с таким видом, словно ему устроили качественную взбучку. До меня наконец дошло, что делала Джекки. Она почти в точности имитировала Дебору, и это впечатляло.

– Ух ты, – произнес я. – Здорово получается. Почти как две капли воды.

Джекки негромко рассмеялась, и ее грудной смех словно пощекотал мои ступни. Она улыбнулась мне своей обычной ослепительной улыбкой.

– Спасибо, – сказала она. – Сержант Морган… то есть ваша сестра – мы с ней поработали в выходные. У «Бенни».

Бар «Бенни» пользовался у копов особой популярностью. Полицейские частенько сидели там после дежурства, а иногда заскакивали пропустить стопку и во время смены. Как следствие, постоянные клиенты не отличались особой дружелюбностью к незнакомцам, не принадлежавшим к полицейской братии. Если Дебора водила Джекки к «Бенни», значит, они сблизились сильнее, чем я полагал.

– Это, правда, отличный фон для действия, – продолжала Джекки. – Надо послать туда сценаристов, пусть увидят своими глазами, – она подмигнула Деборе. – Мы хлопнули текилы. После двух стопок она не такая твердокаменная.

Дебора фыркнула, но возражать не стала.

– Послушать, так вы неплохо провели время, – заметил я – и, странное дело, почти пожалел, что меня не пригласили. – Ну ладно… и теперь, когда вы, можно сказать, моя сестра, чего бы вы от меня хотели?

Какое-то мгновение казалось, что Джекки что-то ответит, но вместо этого она прикусила губу и взяла со стола папку.

– А пойдемте все в лабораторию, – предложила она и покосилась на Дебору. – Я правильно предложила?

– Нет, – буркнула Дебз. – Лабораторная работа – это фигня, остающаяся за кадром.

– Вот спасибо, – не выдержал я.

– Еще что-нибудь важное нашел? – поинтересовалась Дебора.

– Следы от веревок на запястьях, – ответил я. – Нейлоновые волокна могут означать тип одежды.

– Которую легко купить в любом магазине планеты, – хмыкнула она.

– В качестве кляпа использовали ее собственные трусы, – добавил я. – Их обнаружили там же, в контейнере.

– Я сказала – «важного», – напомнила Дебора. – А это все дежурная ерунда.

– Ну, – пробормотал я, – на ней не нашли больше ничего, и ни в контейнере, ни в непосредственной близости от него. Поэтому пока нет ни малейшей зацепки для того, чтобы определить, кто она.

– А это для нас сейчас важнее всего, – нахмурилась Дебора. – Определить имя жертвы.

– Но почему? – удивился Роберт. – Почему это так важно?

Обе женщины разом повернулись и смерили его неодобрительными взглядами. Вид у Чейза стал совсем смущенным.

– Ну, – попробовал объяснить он. – Я хотел сказать, можно ведь найти и другие зацепки. Куча же всякого. – Он мотнул головой в сторону папки. – Мы могли бы найти… ну там… отпечатки пальцев, что ли.

– Мы нашли, – заверила его Дебора. – Точнее, мы обнаружили три с лишним десятка отпечатков. Мы всегда находим уйму отпечатков. Знаете, сколько раз мы поймали кого-то с помощью них?

– Нет, – признался Роберт. – А сколько?

– Округленно? Ноль целых, ноль десятых, – сообщила моя сестра. – Даже если они совпадают с отпечатками преступника, мало-мальски грамотный адвокат найдет им благообразное объяснение. Отпечатки – это для Шерлока Холмса.

– Вот не уверен, что он использовал эту технологию, – заметил я.

– Использовал, использовал, – заверила Джекки. – Был один рассказ… не помню названия. Короче, он там поймал парня по отпечаткам.

– В реальной жизни, – терпеливо объяснила Дебора, – нить к убийце надо тянуть от жертвы. Потому что в девяноста девяти процентах случаев они были знакомы, их видели вместе… в общем, между ними существовала какая-то связь. Поэтому первое, что нам необходимо узнать, – это кем была жертва.

– Ну ладно, – сдался Роберт. – Только как мы это теперь узнаем? То есть, если этого не сделать с помощью отпечатков, а вся лабораторная работа, как вы сказали, фигня – как же теперь быть?

– Угу, – кивнула Дебз. – Отличный вопрос.

Еще до того как она повернулась ко мне, я уже знал, что случится дальше. Хоть она и не признает, но когда моя сестра попадает в затруднительное положение, это каким-то образом становится и моей проблемой. Порой мне кажется, что у нее на теле, в каком-нибудь укромном месте красуется татуировка: «АКБПД» – «А Как Бы Поступил Декстер?» И, конечно же, еще не стихло эхо вопроса, заданного Робертом, а ее голова уже поворачивалась в мою сторону.

– Декс? – спросила Дебз.

Странное дело, но вопрос, который крутился в моей голове, озвучил Роберт.

– А при чем здесь Декстер? – удивился он, и я с трудом удержался от аплодисментов. – Ну, то есть, я понимаю, он проделывает все эти лабораторные штуки, про которые вы сказали, что от них никакого толка. – Чейз покосился на меня. – Я-то не думаю, что от вас никакого толка, ничего подобного, дружище. Но что вы, – актер снова повернулся к Деборе, – от него ждете?

Дебз смерила Роберта долгим взглядом – достаточно долгим, чтобы ему стало не по себе.

– Иногда Декстеру приходят на ум… догадки, – объяснила она. – Насчет убийцы.

Наукой доказано, что большинство житейских ситуаций меняется от просто плохих до совсем поганых – кажется, это называется энтропией. Так вот, любой ученый, которому случилось бы наблюдать нас в ту минуту, получил бы отличный повод порадоваться тому, что этот закон природы наглядно действует. Как сказала Дебора, меня и впрямь посещают догадки насчет психологии несчастных, извращенных порождений тьмы. Но только потому, что я и сам из их числа. Дебора единственная, с кем я разговаривал на эту тему. В конце концов, мне вовсе не хотелось бы, чтобы люди задавались вопросом: «Надо же, Декстер думает как убийца. Почему?» И в дополнение к прочему, поскольку эти мысли исходят из очень потаенного уголка моей души, их обсуждение всегда вызывает у меня ощущение наготы. Я думал, сестра это понимает, и все-таки время от времени – как вот сейчас – она вытаскивает меня нагишом в свет прожекторов.

Роберт и Джекки разом повернулись в мою сторону, от чего я почувствовал себя еще более неуютно.

– А, – подал голос Чейз. – Он что, типа психологически профилирует? – Никогда еще не слышал, чтобы данный термин использовали в виде глагола. Не сказать, чтобы от этого мне стало комфортнее.

– Типа того, – кивнула Дебора.

– Ух ты! – Джекки посмотрела на меня с новым уважением. – И как вы этому научились?

Сами понимаете, это оказался именно тот вопрос, на который мне меньше всего хотелось отвечать. Боюсь, обсуждать с Джекки единственно возможный правдивый ответ на него было бы просто невозможно. Поэтому я сделал все, что в моих силах, дабы увести беседу от моей скромной персоны.

– О, – отозвался я как можно искреннее. – Видите ли, я изучал психологию в колледже. А скажи, сестрица, список пропавших вы, конечно, уже изучили?

Дебора презрительно отмахнулась.

– Первым же делом, – буркнула она. – Ну же, Декс, будь серьезнее. – Она подбоченилась и сделала шаг в мою сторону. – Право же, мне очень нужно надеть наручники на этого ублюдка – и прежде, чем Андерсен затопчет все улики. И до того, как этот парень проделает такое еще раз. Потому что ты ведь знаешь: он собирается повторить.

– Возможно, – осторожно произнес я, отмахиваясь от едва слышного голоска внутри меня, заметившего: «Почти наверняка».

– Тогда давай, – сказала Дебз. – Дай мне что-нибудь, с чего я могла бы начать. – Она пристально на меня взглянула, и – что еще сильнее выбивало из колеи – Джекки придвинулась ко мне и сделала то же самое. Я оказался в окружении Дебор, и обе они с нетерпением ждали, чтобы я совершил для них чудо. Слишком много для одного-единственного дилетанта, пусть даже и извращенца. Спасение пришло со стороны Роберта: он снова скрестил руки на груди, и на его лице появилась скептическая ухмылка.

– Да ну вас, – хмыкнул он. – Профиль – это штука серьезная. В смысле, когда это делают парни из ФБР, у них уходят годы, да и они угадывают хорошо если в половине случаев.

Все повернулись в его сторону, и я смог перевести дух. Чейз пожал плечами и пробормотал:

– Ну, я ведь только свое мнение высказал.

– Декстер справляется с этим немного лучше, – заявила Дебора.

– Круто, – сказала Джекки. Она ободряюще улыбнулась мне, и я так и не смог решить, как поступить: пасть у ее ног, позволив почесать себя за ухом, или выпороть сестрицу за то, что выставила меня на обозрение.

– Ну ладно, если так, – подал голос Роберт – немного обиженно, словно он решил, будто мы все ополчились против него. Он поднял подбородок и повернулся ко мне. – Что ж, давайте посмотрим.

Надо сказать, это вышло очень любезно с его стороны: подкинуть мне повод сделать что-то, а не просто мечтать очутиться где-нибудь в другом месте. Это его «давайте посмотрим» прозвучало так оскорбительно, что я даже забыл о нежелании делиться сокровенными мыслями – сразу же захотелось ткнуть его мордой в грязь.

– Ну… – начал я, воскрешая в памяти тело, каким я видел его: странную смесь травм от рук, зубов и ножа. И, конечно, эту штуку с глазами. Все продолжали смотреть на меня, и я понял, что должен сказать хоть что-нибудь.

– Ну, – повторил я. – Для начала взять ее глаза…

– Ну, – встрепенулась Дебора. – Что с ними?

– Это самое главное, – объяснил я. – Он ведь пытался заострить внимание на том, что она видела. И хм… на том, что она не видела.

– Это я и сама знаю, – фыркнула Дебора. – Ну, вырвал он ей один глаз и спустил свою струхню в глазницу – так неужели можно подумать, что это он случайно? Я знаю, он ослепил ее, так как что-то имел против ее глаз. И что?

– Но в этом все дело, Дебз, – настаивал я.

– И что? – поинтересовалась Джекки, очень похоже на Дебору.

– Он ведь ее не ослепил, – напомнил я. – Один глаз не тронул. Он хотел, чтобы девушка видела происходящее.

– Боже праведный! – пробормотал Роберт.

– И все равно я ни хрена не понимаю, зачем или что это означает, – рявкнула Дебора, снова став более-менее собой.

– Для него все вертится вокруг этого, – сказал я и тут же услышал одобрение Попутчика, словно тот шепнул мне на ухо: «Ага! Ну давай! Давай же!..» – Зрение, способность видеть… Все дело именно в этом. Не часть, а все – именно все.

– Но что все это значит? – настаивала Дебора.

– Пока точно не знаю, – признался я, и Роберт кашлянул, словно демонстрируя, что тут все и без слов ясно.

– А я не понимаю, – сказала Джекки. – Я про штуку с глазницей. О чем это говорит… не считая того, что он больной на голову ублюдок?

– Вам надо попытаться залезть к нему в голову, – посоветовал я и сделал глубокий вдох. – Попытаться представить, о чем он думал.

– Чего-то мне не очень хочется, – тихо произнесла Джекки.

Но я уже услышал далекое шуршание крыльев, заметил сгущавшиеся тени и зажмурился, стараясь увидеть все это глазами того, что хоронился в Темных Подземельях, лаская его до тех пор, пока он не взмыл в черное небо и не начал показывать картины Вечной Ночи…

И я увидел, как она бьется, стонет, отчаянно рвется из веревок, пытается выдавить хоть звук сквозь кляп, не замечая ничего, кроме надвигающейся смерти, и не видя самого главного: почему, зачем я делаю это с ней. Она сама отказывалась видеть это – и даже теперь ее взгляд не отрывается от ножа, не замечая руки, которая его держит, а мне нужно заставить ее посмотреть на МЕНЯ, обратить внимание на МЕНЯ. Я отбрасываю нож в сторону и придвигаюсь к ней – ближе, ближе – и начинаю действовать руками, ногами, ногтями, зубами – и все равно она не видит МЕНЯ. Поэтому я хватаю ее за волосы, за эти восхитительные золотые волосы, и рывком поворачиваю ее лицом к себе, чтобы она наконец увидела МЕНЯ.

И она видит.

В первый раз она смотрит на МЕНЯ, и видит МЕНЯ, и понимает, кто я на самом деле, и наконец я могу показать ей, как она дорога мне, как никому другому, показать, что это могло случиться только так и никак иначе, и наконец я могу открыть ей сокровенного МЕНЯ, истинного МЕНЯ.

Я могу показать ей свою любовь.

И чтобы знать наверняка, что она всегда будет видеть мою любовь, я вырываю ее глаз и оставляю его у себя, чтобы и я всегда помнил это.

И чтобы она по-настоящему видела, как я люблю ее, я наполняю своей любовью то место, где прежде был ее глаз.

А потом все позади. И я снова ощущаю горечь. Потому что ничто не вечно. Но любовь должна быть вечной, и я хочу, чтобы с нашей любовью так и произошло. И чтобы эта любовь осталась вечной и не могла больше ни измениться, ни закончиться, я должен сделать только одно. Так, чтобы ничто не смогло заставить нашу любовь потускнеть, оборвать этот идеальный момент. Это очень важно.

Поэтому я ее убиваю.

Кто-то покашлял; я открыл глаза, и первым, кого увидел, оказалась Джекки. Она смотрела на меня с очень странным выражением – смесью восхищения и ужаса, словно услышав негромкий шелест кожистых крыл, все еще раздававшийся в моем мозгу.

– Что? – спросил я у нее.

Она покачала головой, и ее хвост мотнулся из стороны в сторону.

– Ничего, – ответила она. – Просто я… – Она прикусила губу и нахмурилась. – Где это вы сейчас были?

– О, – пробормотал я, ощущая, как краска заливает щеки. – Я… хм… это трудно объяснить.

Дебора хихикнула, что показалось мне не самым дружеским жестом с ее стороны.

– А ты попробуй, – хмыкнула она. – Мне тоже интересно послушать.

– Ну… э… – начал я, демонстрируя отсутствие обычного моего блестящего мышления. – Я… э… Я, видите ли, пытаюсь представить себе. О чем думал убийца, что он чувствовал.

Джекки продолжала, хмурясь, смотреть на меня.

– Ну-ну, – произнесла она.

– Э… – Моя речь по-прежнему состояла преимущественно из односложных слов. – Поэтому я… Я двигаюсь назад, отталкиваясь от того, что мы все видели. С помощью того, что мне известно. То есть, – поспешно поправился я, – с помощью того, чему меня учили, – ну, учебники и…

– Двигаетесь назад? – переспросила Джекки. – Что это значит?

– Это… э… ну, – осторожно начал я. – В каждом убийстве есть что-то особенное, неповторимое, поэтому вам нужно попытаться представить, что заставило кого-то совершить его.

Джекки наконец-то моргнула.

– Ладно, – сказала она. – Пусть так. Вот он оторвал ей сосок. И о чем это говорит вам?

– Все зависит от того, как это было проделано, – ответил я. – Если сосок отрезан, это означает: я наказываю тебя за то, что у тебя есть сосок. Вот он есть, а вот его у тебя больше нет.

– Нет, этот сосок откусили, – напомнила Дебора. – О чем это говорит?

– Я тебя люблю, – ответил я не раздумывая, однако довольное шипение Попутчика подтвердило, что я прав.

Дебора скептически хмыкнула, а Роберт пробормотал: «Ну и срань». Однако Джекки это, похоже, поставило в тупик.

– Я тебя ЛЮБЛЮ? – переспросила она. – Он откусил ей сосок, чтобы так сказать, что любит ее?

– Это, хм… – объяснил я. – Это не та нормальная любовь, к которой мы привыкли.

– Да ну, – произнесла Дебора.

– Но у этого типа все связано с сексом, – настаивал я. Почему-то я чувствовал себя немного обиженным, хотя не мог понять, чем именно. – Это смесь влечения, секса и любви, такая сильная, такая мучительная, что он не может выразить ее иначе… – Я пожал плечами. – Иначе, чем сделал.

Я оглянулся на маленькую аудиторию. Дебора вновь приняла свое обычное выражение твердокаменного копа, а судя по виду Роберта, он изо всех сил старался не рассмеяться. Вот только Джекки смотрела мимо меня, куда-то вдаль поверх моего плеча, медленно покачивая головой.

– Кажется, я понимаю, – произнесла она наконец.

Дебора недоверчиво тряхнула головой.

– Правда? – удивилась она. – Господи боже, как это?

Джекки повернулась к ней.

– Это немного похоже на актерскую игру, – объяснила она. – Вроде как когда играешь Шекспира. Он ведь ничего не говорит в тексте – ни того, как играть, ни того, как произносить реплики. Поэтому приходится представлять себе то, что он имел в виду, как представлял твою игру, твои реплики, и потом уже отталкиваться от этого. – Она улыбнулась мне. – Как сказал Декстер.

Жар, который я ощущал на щеках, сполз куда-то в грудную клетку. Кто-то меня понимал. Джекки понимала, что я делаю. Казалось невероятным, что эта богиня голубого экрана могла понять кого-то вроде меня, поэтому я просто стоял, глядя на нее, а мои губы сами собой сложились в благодарную улыбку.

Но, конечно же, Роберт не мог позволить мне даже минуты настоящего счастья.

– Ох, бога ради, – сказал он. – Тут тебе не гребаный Шекспир, лапуля. Здесь не твой театр, мать его. Это реальный мир. Тут гребаный псих, жопа со съехавшей крышей, которому нравится откусывать титьки, так что, играя в любительский спектакль, его не поймаешь.

– Равно как и привычка блевать при виде капли крови, – сладким голосом отозвалась Джекки.

Роберт открыл рот, закрыл его и снова открыл. Впрочем, Дебора подала голос прежде, чем он нашелся с остроумным ответом.

– Ладно, отлично, – сказала она. – Рада, что ты это понимаешь, Джекки. Я вот не понимаю, но потому и держу при себе Декстера.

– А что тогда мой чертов профессионализм? – обиделся я. – И мой недооцененный ум? И…

– Но я пока не вижу, – сказала Дебора, оборвав перечень моих недооцененных достоинств, – каким боком это связано с тем, с чего ты начал. Насчет глаз. То есть, – она подняла руку, не дав мне возразить, – все так: он вырвал ей глаз, трахнул ее в глазницу и убил ее.

– И забрал с собой ее глаз, – добавил я.

– Вам это неизвестно, – выпалил Роберт.

– Думаю, известно, – возразил я.

– Большинство таких типов прихватывают с собой сувениры, – подтвердила Дебора, и на короткую секунду я насладился тем, что у меня есть сестра, которая иногда даже встает на мою сторону. – Это факт, об этом во всех учебниках написано.

– Значит, нам теперь нужно искать парня, у которого карманы полны глаз? – брезгливо сморщил нос Роберт. – Срань господня.

Джекки фыркнула.

– Классная мысль, Боб, – заявила она. – Давайте обыскивать всех подряд, и если мы обнаружим кого-нибудь с мешком глаз, это и будет наш парень.

– Заметьте, не я первый это предложил, – вскинулся Роберт и явно собирался продолжать, но ему помешала Дебора.

– Заткнитесь оба, – рявкнула она, и оба актера послушно замолчали. Сестра посмотрела на меня. – Велики ли шансы того, что он проделывал это и раньше?

Я подумал над этим.

– Вполне возможно, – пробормотал я. – Вряд ли часто, но раз или два – почти наверняка.

Джекки нахмурилась и склонила голову набок.

– С чего вы это решили?

– Первый раз не стал бы таким… таким совершенным, – объяснил я. – Даже просто убить человека стоит в первый раз больших усилий, большего напряжения. Он бы сделал все тяп-ляп и поспешно смылся бы с места преступления. А вот если бы после этого его не поймали, он бы начал размышлять о том, как бы все сделал, если бы… – Я кивнул Джекки, запнувшись при мысли о том, что она все поняла. – Ну, вы понимаете.

– Угу, – кивнула она. – Тогда он думает: это все прошло слишком быстро, меня не поймали – значит, в следующий раз я попробую… – Ее взгляд снова стал отсутствующим, словно она это видела. Приятно было смотреть на нее, однако Дебора, разумеется, не дала мне насладиться всласть.

– Ладно, – произнесла моя сестра. – Давайте-ка потянем за эту ниточку, посмотрим, не удастся ли что-нибудь вытянуть.

– А что нам с этого? – не успокаивался Роберт. – Я хочу сказать, если он и проделывал подобное и раньше, его же все равно не поймали.

– Достойное восхищения отрицание очевидного, – ухмыльнулась Джекки.

– Прямо черт знает какая работа детективной мысли! – огрызнулся в ответ Роберт.

Дебора посмотрела на меня и устало тряхнула головой.

– Убери его отсюда, а? – сказала она.

Глава 7

Остаток утра я провел, демонстрируя Роберту, как обнаруживать следы крови с помощью раствора «Блю Стар». Это совсем не трудно: достаточно побрызгать им на любую поверхность, и, если там есть хоть капля крови, она начнет ярко светиться, как бы ни пытались ее оттереть. Хороший состав, и ДНК не разлагает, что в наше время очень и очень важно. Против того мизерного количества крови, с которым мы работали, Роберт ничего не имел, так что время текло достаточно быстро. И меня почти ничего не раздражало, кроме отдельных моментов, когда Роберт начинал особенно сыпать расспросами. По крайней мере, сегодня я вполне мог его терпеть. В отсутствие Джекки он и впрямь бесил меня в разы меньше, и ближе к часу я вдруг подумал, что, если продержусь еще немного, он, возможно, снова заплатит за ленч.

Поэтому я продолжал стоически терпеть его, и даже позволил ему израсходовать почти целую бутылку раствора, и как раз собирался намекнуть на то, что стоит подумать насчет ленча, когда в моем кармане зачирикал телефон.

– Морган, – буркнул я, нажав на кнопку.

– Поднимайся сюда, живо, – скомандовала Дебора. – Мы кое-что получили.

– Что? – потрясенно спросил я. – Ты хочешь сказать, нашла аналогичный случай?

– Угу, – подтвердила она. – Целых два.

– Этого не может быть, – не поверил я. И говорил это совершенно искренне: ну не могли так быстро ответить на разосланные ею запросы. Обычно на это уходит несколько дней, даже недель, ведь ответственные за работу с запросами копы должны прочитать данный конкретный случай, выудив его из груды похожих, свериться со своей картотекой, найти нужные дела и потрудиться написать ответ. У большинства копов имеется личная жизнь, своей работы по горло, так что, хотя помощь братьям по цеху – дело святое, она редко оказывается важнее неотложного рапорта начальству, без которого с тебя голову снимут, а ты еще обещал погонять вечером мяч с сыном…

Однако если Дебора сообщила, что получила не один, а два отзыва, значит, так оно и было, и прежде чем я успел задать еще хоть один вопрос, она буркнула «Живо!» и повесила трубку.

Когда мы с Робертом ввалились в кабинет Деборы, она была одна и сидела, хмуро уставившись в экран компьютера. Оглянувшись на меня, она ткнула пальцем в строчку на почтовой странице.

– Глянь-ка, – сказала она. – Два убийства, в двух разных городах, и это точно наш парень, стопудово. – Сестра взяла со стола распечатку. – Тело в мусорном баке, отсутствует правый сосок, такие же отметины на…

– А глаза? – перебил ее я.

Она кивнула:

– Первый труп больше года назад, в Нью-Йорке, оба глаза вырваны, один найден рядом с телом, второй так и не нашли. Второй… – Дебз сверилась с распечаткой, – ага. Второй в Лас-Вегасе. Около четырех месяцев назад. – Она оторвалась от бумаг и посмотрела на нас с торжествующей улыбкой. – Одного глаза не хватает, следы спермы на лице. Это он, Декс. Точно.

Я качнул головой. Да, похоже, действительно он. Впрочем, одно дело – знать это, и совсем другое – поймать маньяка. К тому же оставался еще один вопрос, возможно, самый важный из всех.

– Нью-Йорк, Вегас, а теперь вот Майами. Почему?

– Может, его труднее поймать, если он перемещается с места на место? – предположил Роберт.

– Большинство серийных убийц вообще не думают, что их могут поймать, – возразила Дебора. – Они орудуют в одном городе – чаще даже в пределах одного района.

Чейз оглянулся на меня.

– Правда? – спросил он.

– Угу, чаще всего, – подтвердил я. – Так что, если наш парень действует по-другому, у него есть на это серьезные причины.

– Ну хорошо, – согласился Роберт. – Тогда какие?

– Он ищет что-то или кого-то особенного, – предположил я. – Или…

Тут у меня возникла одна мысль.

– Во всех трех городах проходит множество всяких съездов и конференций, – сказал я.

– Верно, – кивнула Дебора. – Надо изучить графики проведения, вдруг что-нибудь да совпадет.

– То есть вы предполагаете, – заинтересовался Роберт, – что он мог ездить как делегат? Как масон или кто-то в это роде?

Дебора устало тряхнула головой. Мне стало ее жаль, и я поспешил на помощь.

– Что ж, может, и масон, – терпеливо согласился я с Робертом. – А уехать он мог, скажем, на одном из этих маленьких трайков, на которых они ездят на своих шествиях.

– Сами дела мне пересылают по электронной почте, – сообщила Дебора. – Зато теперь у нас в двух разных городах по детективу, так и жаждущему приехать сюда и кого-нибудь пристрелить.

– Передай им, пусть сидят дома, – посоветовал я. – У нас здесь своих стрелков навалом. – Я огляделся по сторонам, и кабинет показался мне непривычно пустым. – А где Джекки?

Дебз сделала рукой неопределенный жест.

– У нее интервью. Мэтьюз сказал, она может воспользоваться его кабинетом для совещаний.

Прежде чем я успел изобразить на лице потрясение от того, что Мэтьюз пустил в свой кровный кабинет посторонних, в разговор встрял заметно оживившийся Роберт.

– Интервью? С кем?

Возможно, мое воображение слегка разыгралось, но лицо Чейза как будто слегка побледнело, и уж точно вид у него стал не самым счастливым.

– Она не сказала, – ответила Дебора. – Думаю, с одним из этих журналов.

– Журналов? – переспросил Роберт. – Каких-нибудь местных? – добавил он с надеждой в голосе.

– Шеф ни за что не пустил бы к себе в кабинет никого из местных, – заверила его Дебора. По абсолютно бесстрастному звучанию ее голоса я понял, что волнение, охватившее Роберта, не осталось незамеченным, и она не отказала себе в удовольствии уколоть его.

– Черт, – выпалил Роберт. – Они должны бы… она точно не сказала, что за журнал? Я сейчас. – Последние слова он произнес уже от двери. – Позвоню своему агенту.

Некоторое время мы с Деборой смотрели ему вслед, потом я повернулся к сестре.

– Умеешь же ты обрадовать человека.

Она все с тем же каменным лицом кивнула.

– Надо же было время занять, – пояснила Дебз и повернулась обратно к компьютеру. – Материалы пришли, – сообщила она, побарабанив немного по клавишам. Делала она это одним пальцем, время от времени бормоча себе под нос «чтоб тебя»: при многих несомненных талантах моей сестры владение компьютером к ним определенно не относилось. Впрочем, даже так не прошло и минуты, как заурчал принтер, и она с удовлетворенным видом отодвинулась от стола.

– Нью-Йорк первым, – сказала она.

– Разумеется, – согласился я и подался вперед, чтобы всмотреться в страницы, которые выплевывал принтер. Первые несколько страниц тот напечатал быстро: это были стандартные бланки полицейского протокола. Дебора нетерпеливо схватила их и принялась читать. Третья страница выползала медленно – видимо, фотографии жертвы, сделанные на месте, где ее нашли. Я терпеливо ждал, пока лист рывками выползал на приемный лоток. Наконец он выпал целиком, и я его сграбастал.

Сегодняшние цифровые технологии сделали полицейские фотографии ярче и детальнее тех, которыми обходились прошлые поколения копов. Моему приемному отцу, Гарри, приходилось работать с рыхлыми черно-белыми снимками трупов. Какое уж тут удовольствие. Зато благодаря многопиксельным камерам, которыми сейчас пользуется полиция, я смог увидеть всю восхитительную радугу цветов, оставленных ударами, укусами и порезами на теле. Цвет их варьировался от светло-розового до густо-лилового. Изображение было столь четким, что я смог отличить на одном из укусов отметины отдельных зубов и сделал мысленную отметку: сказать Деборе, чтобы она проверила медицинские карты дантистов – вдруг какая совпадет.

Я внимательно изучал фотографию в поисках деталей, которые могли бы сказать мне что-то новое. Сходство почерка потрясало. Жертва – подобно нашей – оказалась молодой женщиной, наверняка привлекательной – разумеется, до цепочки неприятных событий, приведшей к этой фотографии. Изящная, складная фигура, длинные, до плеч волосы того же золотистого цвета, что и у нашей жертвы. Я рассмотрел тело, отметив, что порезы нанесены на те же самые места. Я настолько погрузился в свое занятие, что не сразу заметил появившийся в кабинете цветочный аромат: сюда кто-то вошел. Я быстро поднял взгляд и чуть не вздрогнул, увидев Джекки, остановившуюся совсем рядом со мной и заглядывавшую поверх моего плеча на фотографию.

– Ой, – выпалил я. – А я вас и не слышал.

– В школе я была скаутом, – улыбнулась она. – У меня значок за выживание в лесу. – Джекки не отодвинулась, и на долгую секунду я, забыв о фотографии в своей ладони, только вдыхал аромат ее духов. Актриса протянула руку и ткнула пальцем в снимок.

– Это другая. Не та, по которой мы работаем.

– Так и есть, – подтвердил я.

– Тогда кто это? – она провела пальцем по изображению тела.

– Мы получили ответы на запросы, разосланные Деборой, – объяснил я.

– Ух ты! – восхитилась Джекки. – Я думала, это займет больше времени.

– Обычно так и бывает, – кивнул я. – Если только это не дело, которому придан статус особой важности.

– А в связи с чем его присваивают?

– Ну, здесь много факторов. Возможно, это чья-то там дочь.

– Почти наверняка, – пробормотала Джекки.

– А может, она просто молода, хороша собой и не какая-нибудь шлюха.

Джекки посмотрела на меня, чуть приподняв бровь.

– И белая?

Я кивнул:

– Это само собой. Но в этом вам никто и никогда не признается. А вы откуда знаете?

Актриса перевела взгляд на фотографию и ответила:

– Я снималась в сериале про такое. Там пропала девушка-афроамериканка, и ее семья не могла заставить копов сделать хоть что-нибудь.

– Уверен, на деле они работали бы, – возразил я. – Просто не лезли бы из кожи вон.

– Откуда это прислали? – спросила Джекки.

– Из Нью-Йорка, – сообщил я и сообразил, что это просто замечательная возможность продолжить ее криминалистическое образование. Признаться, я просто не хотел, чтобы она от меня отходила.

– Сколько отличий вы видите? – спросил я.

Актриса покосилась на меня с удивленной полуулыбкой.

– Это как в головоломках для детей? Найдите десять отличий между картинками?

– Ну да, только это детективный вариант, – согласился я. – Для взрослых.

– Ну-ну, – хмыкнула Джекки и принялась изучать фото внимательнее. Она склонила голову так, что ее волосы коснулись моей голой руки. Она машинально отвела их рукой, за ухо, открыв при этом шею, и я заметил, как бьется на ней жилка.

– Вегас, – подала голос Дебора. Она произнесла это негромко, почти шепотом, но я чуть не подпрыгнул: совсем забыл, что в комнате кроме нас кто-то есть. Дебора еще несколько раз раздраженно ткнула клавиши, отправив на печать второй файл. Снова первые несколько страниц оказались протоколом и прошли быстро. Когда на лоток наконец выползла фотография, я обошел Джекки и взял ее. Она мало отличалась от первых двух: молодая женщина с хорошей, спортивной фигурой и золотистыми волосами до плеч. В том, что убийца действовал по одной схеме, не оставалось ни малейших сомнений; теперь настал черед понять, почему он избрал именно ее.

– А я кое-что нашла, – заявила Джекки, ткнув пальцем в фото. Я посмотрел туда, где остановился ее палец: на лицо жертвы. На нем не было ничего, только гладкая кожа.

– Что? – спросил я.

– А вот же, – Джекки еще потыкала пальцем в фото. – У жертвы из Майами на этом месте порез. Покажите-ка Вегас. – Она протянула руку, и я послушно отдал ей вторую фотографию, придвинувшись к ней на шаг. – Вот, видите? У этой тоже есть. Один неглубокий порез поперек лица, – она посмотрела на меня; ее фиолетовые глаза сияли. – И что это значит?

– Злость, – ответил я.

– На что? – удивилась Джекки. – Ведь прямо так, на лице это…

Но прежде чем она успела договорить, в кабинет ворвался Роберт.

– Я сегодня пораньше закругляюсь, – объявил он. – Через полтора часа даю интервью «Экранному времени». – Актер сделал паузу, давая нам возможность поздравить его, но никто этой возможностью не воспользовался, поэтому он, насупившись, кивнул в сторону бумаг, которые держала в руках Дебора. – Появилось что-то новое? Вы думаете, это наш парень?

– Да, я думаю, это он, – подтвердила Дебора. – Почерк практически один и тот же. – И, возможно, поскольку я уже похвалил ее за зловредность, добавила: – Гляньте на фото – увидите сами.

Джекки выжидающе посмотрела на Чейза и протянула ему фото. Роберт уставился на нее, потом стиснул зубы и взял снимки. Он судорожно сглотнул, но сумел собраться и принялся их рассматривать.

– Господи, – произнес он. – Боже мой. – Чейз вернул снимки Джекки. – Ну да, похоже, что это работа одного и того же парня. Я хочу сказать, вряд ли найдутся два разных типа, проделывающих такое, верно?

– Вряд ли, – согласилась Дебора.

– Ну и что мы теперь будем с этим делать? – поинтересовался Роберт.

– Сравним всех трех, – ответил я.

– Хорошо, – согласился Роберт. – И что мы станем искать?

– Не узнаем, пока не увидим, – признался я. – Но он проделал это трижды, и с каждым разом все больше шансы на то, что он совершил ошибку, оставил какую-нибудь улику.

– Ладно, – сказал Роберт и вдруг приподнял брови. – Ба, я же играл такое несколько лет назад. Я играл детектива-алкоголика, и там был маньяк, убивавший молоденьких девушек. А этот парень, мой персонаж, разведен. Но у него есть дочь, и вот этот маньяк начинает охотиться за ней, поэтому мне приходится завязать с бухлом и поймать этого типа, прежде чем тот убьет мою дочь. – Он пожал плечами. – Низкобюджетный, деньги из Израиля. Но получилось жизненно, и отзывы были хорошие. – Дебора кашлянула, и Роберт виновато ей улыбнулся. – Ну да, извините. В общем, – продолжал он, – этот мой герой вычислил, когда маньяк нападет на новую жертву. Построил график, и получилось, что тот тип убивает раз в шесть недель. Потом подстроил убийце ловушку в нужный момент и поймал его. – Чейз взглянул на Дебору и, поскольку та промолчала, повернулся ко мне. – Вот я и подумал: возможно, это ничего не даст, но, может, стоит попробовать?

– Как? – спросила Джекки. – Мы даже не в курсе, в каком городе он совершит это в следующий раз. Так что чем нам поможет знание даты?

– Ну посмотреть-то мы можем, – упрямо возразил Роберт. Прямо по-мальчишески упрямо. – А вы что скажете, Декстер?

Я не представлял, как знание интервалов между убийствами подскажет ему что-нибудь полезное. Но, с другой стороны, Роберт, довольный и занятый, намного лучше Роберта, скучающего и сующего нос куда не надо.

– Ладно, – кивнул я. – Хуже от этого точно не будет.

Дебора пожала плечами и взяла со стола распечатки протоколов.

– Нате, получите, – сказала она мне.

Я взял протоколы, а Роберт подошел и встал рядом со мной, из-за чего Джекки пришлось отступить на шаг. Она вернулась к столу Деборы и присела на его край, пока Чейз склонялся над страницами, которые я держал в руке. Пахло от него, разумеется, похуже, чем от Джекки.

– Ага, – пробормотал он и развернул листки веером, пытаясь увидеть все одновременно.

Я сунул ему бумаги и предложил:

– Возьмите, почитайте нормально. Вегас сверху, Нью-Йорк внизу.

Он схватил бумаги и снова присел на подоконник.

– Так, так… – пробормотал он, читая. Потом нахмурился и тряхнул головой. – Нет, не выходит. Нью-Йорк в сентябре одиннадцатого года, Лас-Вегас – в июне двенадцатого, а теперь вот Майами – в октябре. – Он не пытался скрыть своего разочарования. – Не выходит. Интервалы разные.

– Ну что ж… – неопределенно сказал я.

Он проглядел бумаги еще раз – видимо, надеясь, что в них что-то изменится, но, этого, конечно, не произошло.

– Эх, блин, – произнес Чейз наконец. – Наверное, это был выстрел наугад.

С этим никто не стал спорить. Роберт наклонился, бросил бумаги Деборе на стол и выпрямился.

– Что ж, – сказал он. – Мне… гм… нужно идти готовиться. К интервью. – Он улыбнулся. – Переодеть рубашку, причесаться и прочее. Для фото. Так что… – Актер посмотрел на нас – наверное, в ожидании возражений. Мы ничего не сказали, и он пожал плечами. – Значит, я пошел. До встречи завтра?

– Прямо с утра, – кивнул я.

Он выставил в мою сторону указательный палец пистолетом и большим пальцем спустил воображаемый курок. Пух.

– Прямо с утра, – повторил Чейз, кивнул Деборе, покосился на Джекки и вышел.

Некоторое время мы все молчали. Джекки собрала бумаги, которые он бросил на стол, и просмотрела их.

– Странно, – нахмурилась она.

– Что? – спросил я.

Она тряхнула головой:

– Так, ничего. Просто… я хочу сказать, это выглядит так, словно я изображаю из себя звезду. «Все из-за меня!». А это не так, так что забудем об этом.

– Не забуду, если вы не скажете, в чем дело, – возразил я.

Джекки скрестила руки на груди и с сожалением улыбнулась мне.

– Декстер, это ерунда. – Пока до меня доходило, что она в первый раз назвала меня по имени, она поспешила продолжить: – Я хочу сказать, это просто дурацкое совпадение. Когда Роберт назвал даты убийств, это… Я была там, как раз в то время. Снималась в паре фильмов. В Нью-Йорке в сентябре, в Лас-Вегасе в июне. – Джекки тряхнула головой и помахала в воздухе бумагами. – Я же сказала, забудем. – Она похлопала себя по бедрам. – Что будем делать дальше?

Возможно, Дебора и ответила ей что-то, но я ее не услышал. Глядя на то, как Джекки поворачивает голову к Деборе, от чего ее золотистые волосы взметнулись на мгновение в воздух, я почувствовал, что где-то глубоко в сокровенных темницах Декстера что-то щелкнуло, и опустил взгляд на фотографии, которые до сих пор держал в руках, и…

Свет померк, и я откликнулся на шелест черных крыльев. Я оседлал их, и слился с ними, и позволил им поднять себя к темным ветрам, и мы взмывали вверх, в ночное небо. Мы поднимаемся кругами, ускоряя полет до тех пор, пока вокруг нас не оказывается ничего, кроме холодного, лишенного звезд неба, – и только одна алая тропа на земле внизу ведет нас куда-то, светлая, будто освещенная десятком солнц. И тут я их вижу. И мы пикируем к этой алой светящейся тропе, и я снова с ними, с женщинами с полицейских фотографий, я стою над ними и смотрю на то, как они бьются, пытаясь освободиться от веревок, и все до одного их мускулы, каждый дюйм кожи, каждая кость беззвучно кричат от боли, но это не останавливает меня, а только подстегивает к новым восхитительным штукам, и я начинаю делать их, а она отворачивается от меня, поэтому не видит, что я собираюсь делать, а ведь она ДОЛЖНА видеть это, она должна видеть МЕНЯ, она ДОЛЖНА смотреть, потому что именно за этим я все и делаю, ради одного, ради того, чтобы она меня УВИДЕЛА, и я хватаю ее за волосы, за великолепные золотые волосы, и рывком поворачиваю ее голову, и вижу ее лицо…

…и это НЕ ТО ЛИЦО!

И от этого я прихожу в ярость, и дергаю ее за волосы еще сильнее, за эти прекрасные золотые волосы, прекрасные, но не те, что мне нужны, хоть так похожи, точь-в-точь как у НЕЕ, но все-таки НЕ ЕЕ волосы, и после этого все уже неправильно, и хотя я пытаюсь представить себе ЕЕ лицо на месте этого, и я кончаю, но когда смотрю вниз на то, что сделал, я вижу, что это не то, и вспышка гнева пронзает мой череп, и электрическим разрядом сводит мою руку, и я хватаю свой нож, холодный, безразличный нож, и полосую им ее лицо, совсем не то лицо, потому что это не…

– Ох, – пробормотал я, и в глаза мне ударил свет люминесцентных ламп на потолке кабинета Деборы, и как бы я ни пытался оттолкнуть то, что видел, как бы ни искал способа не верить этому, я не мог ничего изменить. Даже в резком, неприятном свете ламп картина оставалась все той же, и, что еще хуже, я понял, что Дебз и Джекки странно смотрят на меня – так, словно я мочился посреди людной улицы. – Ох, гм… Я тут… понимаете, подумал кое о чем.

– О чем? – спросила Джекки, и ее голос прозвучал неуверенно, словно она боялась задавать этот вопрос. И снова, словно нарочно дразня меня, откинула волосы с лица – свои роскошные золотистые волосы…

– Это вы, – сказал я ей. – Я хочу сказать, все действительно из-за вас.

Джекки покраснела и потеребила кончик хвоста.

– Да нет же. Я сказала…

Но ее смущенное бормотание перебила Дебора:

– Что ты хочешь сказать этим «из-за нее»? А?

– То, для чего он все это делал, – ответил я и тут же сообразил, что кожистые крылья все еще несут нас с Попутчиком, а значит, я могу нести некоторую околесицу. Я сделал глубокий вдох и шлепнул фотографии на стол рядом с Джекки. – Волосы в точности как у вас, – объяснил я. – И сложением все трое похожи. И это происходило в местах, где в тот момент находились вы. – Я поднял голову и встретился взглядом с Джекки, и она, не моргая, смотрела на меня, а в глубине ее фиолетовых глаз вспыхнули искорки страха. – И этот удар ножом поперек лица – потому что лицо не то. Потому что это не вы.

Я смотрел на то, как напряглись мышцы на ее шее, когда она судорожно сглотнула и попыталась мотнуть головой. Но как бы я ни хотел ошибиться, я знал, что не ошибаюсь.

– Это вы, – повторил я. – Он убил их, потому что они были похожи на вас.

Глава 8

На несколько минут в кабинете воцарилась мертвая тишина. Дебора молча смотрела на меня, Джекки сидела, теребя волосы побелевшими на сгибах пальцами, чуть приоткрыв рот. Она сильно побледнела и, казалось, даже не дышала.

– Я… я… но как… – пробормотала она.

– Почему ты, черт подери, так решил? – поинтересовалась моя сестра.

– Ну… э… просто в этом есть логика, – ответил я.

– Не вижу, – заметила Дебора.

– Нет, я так не думаю, – слабым голосом произнесла Джекки. – Я… я не думаю, чтобы…

Дебз резко придвинула кресло к столу, и этот звук показался неожиданно громким.

– Это вздор, Декстер, – заявила она. – Если только у тебя не найдется в подтверждение этому что-то конкретное.

– У тебя есть места и даты, – просто сказал я. – И все жертвы похожи на нее.

Дебора мотнула головой, упрямо надув губы.

– Многие женщины похожи на нее.

– Дебора, в этом я уверен…

– А я нет, – отрезала она. – У тебя нет в доказательство ничего, кроме твоих подозрений. А этого маловато. Я не могу идти к шефу и говорить: эй, посмотрите-ка, что мы обнаружили, когда Декстер закрыл глаза. Тем более, когда это не мое дело. Мне нужны доказательства. И не из области твоих психологических экзерсисов.

Это укололо сильнее, чем я ожидал. В конце концов, это ведь она заставила меня погружаться, причем на людях, чего я предпочел бы не делать вовсе, а теперь еще и гнобит за это. За то, что я делал исключительно ради нее, поскольку семья – это ведь что-то значит, правда? И проделал это к тому же хорошо. А теперь она оттолкнула, унизила меня, да еще и вдобавок обвинила в софистике. Поэтому я порылся в уме в поисках достойного ответа. Но прежде чем успел произнести «Ах так?», подала голос Джекки.

– Ох черт! – сказала она, глядя на меня и покачивая головой из стороны в сторону. – Боже мой, Дебора… – она поморщилась. – Я хотела сказать, сержант. То есть… ох черт.

– Что? – нахмурилась Дебора.

Джекки так и продолжала качать головой.

– Боюсь, он прав, – ответила она очень тихо.

– Это почему? – поинтересовалась Дебора.

Джекки наконец заметила, что качает головой, и прекратила. Потом сделала глубокий вдох, закрыла глаза, открыла их и посмотрела на Дебз.

– Меня преследовал один тип, – призналась она. – Он… он прислал кучу писем.

– Что за писем? – спросила Дебора.

Джекки облизнула пересохшие губы.

– Начиналось все… ну, более-менее. Немного психованные, но среди фанатских писем таких много. – Она передернула плечами. – Я такие пачками получаю. А мои секретари посылают стандартные ответы. Иногда даже с фотографией. А этому такое не понравилось. Он хотел больше… настоящего. – Она подняла руки и помахала ими в воздухе. – Чего-то лично от меня. – Джекки снова опустила руки на колени. – Чего я не делаю никогда… правда. Ну, то есть, если там вдруг какой-нибудь ребенок, умирающий от рака, я даже съездить к нему в больницу могу, но не к обычному мужчине-фанату. Обычно я этих писем даже не вижу сама, не то чтобы на них отвечать. Мой секретарь отсеивает таких, а если кто-то не понимает намеков, мы на них просто не обращаем внимания. Отсылаем письма назад, и все.

Джекки прикусила губу и опустила взгляд на колени.

– Мы так и сделали. Отослали назад несколько его писем, и он… он явно разозлился. И написал снова, только теперь эти письма стали… страшными, что ли. И фотографию мою назад прислал – в мелких кусочках. Всю изрезанную, с нарисованными на кусочках всякими гадостями, и… – Она сглотнула, сделала еще один глубокий вдох и решилась: – И один глаз оказался выцарапанный.

– Блин! – негромко произнесла Дебора.

– И в письмах говорились всякие гадости. Настолько страшные, что Кэти… – она нахмурилась. – Кэти – это мой секретарь, – пояснила она.

– Я поняла, – кивнула Дебора.

– Письма были такие угрожающие и извращенные, что Кэти забеспокоилась. Она показала их мне. А я… ну… не знаю. Я не слишком поверила в то, что все это всерьез, но… – Она пожала плечами, снова подняла руки и опустила их. – Я попросила ее показать эти письма полиции.

– А она? – спросила Дебора.

– Ну, думаю, она так и сделала. Кэти отличный работник, так что я уверена, она все сделала, как я просила.

– Хорошо, – вздохнула Дебора. – А что потом?

Джекки покачала головой.

– А потом ничего, – ответила она. – Я просто выкинула это из головы. Решила, что полиция об этом позаботилась, а у меня и так работы хватает. Ну, вы понимаете.

– Где сейчас эти письма?

Джекки зажмурилась.

– Гм. Не имею ни малейшего представления. Может, у Кэти спросить?

– А где она?

– Здесь, со мной. В смысле, в Майами.

– Позвони ей, – сказала Дебора. – Мне надо видеть эти письма. И мне нужно имя того копа, который их видел, – в Эл-Эй, так ведь?

– Да, – подтвердила Джекки. – Ну, точнее, в Сан-Фернандо, но…

– Хорошо, – кивнула Дебора. – Где сейчас твоя секретарша?

– Не… может, в гостинице?

– Позвони ей.

Джекки кивнула и порылась в сумочке, которая висела на спинке стула. Она вынула из нее мобильник и, нажав пару кнопок, отвернулась от нас. Обменявшись несколькими негромкими фразами со своей секретаршей, актриса дала отбой, бросила телефон в сумку и снова обратилась к нам.

– Я поговорила с Кэти, – объявила она, хотя мы и так это поняли. – Письма до сих пор у копа из Лос-Анджелеса. Она поищет его визитку и позвонит мне. – Джекки тряхнула головой, посмотрела на нас, и только теперь из нее словно пробку вынули, выпустив воздух, и она без сил опустилась на стул. – Ох черт! – тихо пробормотала она, зажмурилась и медленно втянула воздух сквозь зубы. Потом открыла глаза и посмотрела на нас. – Думаете, он… то есть вам кажется, мне грозит опасность?

– Да, – ответили мы с Деборой в унисон.

Джекки несколько раз моргнула. Ее глаза увлажнились, и, кажется, потемнели.

– Ох мама! – пробормотала она. – И что мне теперь делать?

– Попрошу начальство, пусть приставит к тебе охрану, – предложила Дебора.

– Охрану? Ты хочешь сказать, типа телохранителя? Еще одного копа?

Дебора удивленно приподняла бровь.

– А что, что-то не так?

Джекки замялась, прикусила губу, потом стиснула пальцы в замок.

– Ну, просто… – начала она. – Ох, это, должно быть, выглядит… – Она переводила взгляд с меня на Дебору и обратно. – Я могу быть с вами откровенной?

– Надеюсь, так, – кивнула моя сестра; на ее лице, правда, обозначилось некоторое недоверие.

– Дело в том… как бы это сказать… – неуверенно произнесла Джекки. Она тряхнула головой, встала и подошла к окну. Окно выходило в узкий проход между зданиями, так что, кроме противоположной стены, смотреть там было не на что. – Видите ли, моя карьера… ну… закатывается. Не сказать чтобы совсем, но приглашения сниматься приходят не так часто, как прежде. – Она прикусила губу и медленно покачала головой. – Такое бывает. Для женщины в нашем бизнесе все кончается обычно после тридцати, а мне уже тридцать три.

Джекки повернулась к нам и честно постаралась улыбнуться.

– Это, конечно, конфиденциальная информация, – добавила она, и мы с Деборой оживленно закивали. Джекки снова отвернулась к окну.

– Так или иначе, – продолжала она, – мне нужно, чтобы этот сериал снимался и стал успешным, или на моей карьере придется поставить жирный крест, разве что я выйду замуж за какого-нибудь торговца оружием из Греции или еще кого-нибудь в этом роде, – она вздохнула. – Впрочем, от них предложений тоже меньше, чем прежде.

Признаюсь, нелегко было испытывать сочувствие к Джекки из-за того, что ей стало поступать меньше предложений руки и сердца от миллиардеров, а еще труднее – понять, как это влияет на сложившуюся ситуацию.

– Прошу прощения, – вмешался я. – Но… э…

– Ну да, – кивнула Джекки. – Я вся такая бедная и несчастная… – Она резко выдохнула и оттолкнулась наконец от окна. – Суть в том, – продолжала она, – что если в прессе кто-нибудь узнает о том, что моей жизни угрожает серьезная опасность, об этом придется сообщить страховщикам, и страховки на случай покушения взлетят до космических высот – до миллионов, уж поверьте. И тогда вдруг окажется, что продюсерам гораздо дешевле избавиться от меня и взять на эту роль кого-нибудь моложе и, возможно, посимпатичнее.

– Вот уж это невозможно, – не подумав, выпалил я, и Джекки благодарно улыбнулась.

– Дешевле… – задумчиво повторила Дебора. – Ты хочешь сказать, они могут выбросить тебя, чтобы сберечь деньги?

– Звучит как плохая шутка, верно? – невесело улыбнулась Джекки. – Они и Иисуса выкинут, если на этом можно сэкономить полсотни баксов.

– Черт! – буркнула Дебора.

– Съемки начинаются на следующей неделе. Если мне удалось бы продержаться… ну, скажем, неделю съемок, прежде чем об этом станет известно, то все будет в порядке. – Она сделала глубокий вдох и очень серьезно посмотрела на Дебору. – Я понимаю, я прошу о многом. Но… мы могли бы не говорить об этом еще неделю?

Дебора пожала плечами:

– Вот уж прессе я ничего не обязана докладывать. Видала я ее, эту прессу.

– А что делать с Робертом? – поинтересовался я. В конце концов, в последнее время он стал моим почти постоянным спутником.

Джекки буквально передернуло.

– Ох господи! – вздохнула она. – Если он узнает, то всем об этом растрезвонит. Он не упустит случая добиться моего увольнения из сериала.

– Довольно трудно будет сохранить это в тайне от него, – заметил я. – Он со мной весь день напролет.

– Ну пожалуйста, – попросила она. – Это всего-то на пару дней.

– Что ж, – кивнул я. – Постараюсь.

– Спасибо, – улыбнулась Джекки.

Дебора покашляла и сказала:

– Прессе я ничего сообщать не обязана. И Роберту тоже. – Ее лицо застыло в профессиональной маске твердокаменного копа, ничем не выдающего своих чувств. – А вот детективу Андерсену должна. Он ведет это дело.

– Что? Но это же… нет! – испугалась Джекки.

Дебора стиснула зубы.

– Я обязана, – повторила она. – Я – полицейский, давший присягу, и я владею жизненно важной информацией, касающейся дела об убийстве, которое ведет Андерсен. Если я не доложу ему, то останусь без работы. Если не схлопочу тюремный срок.

– Ох, – сокрушенно проговорила Джекки. – Но… как вы думаете, Андерсен ведь никому об этом не расскажет?

Дебора отвела взгляд.

– Этот расскажет, – буркнула она.

– Он не поленится и пресс-конференцию созвать, – добавил я.

– Черт! – выругалась Джекки. – Черт, черт, ЧЕРТ… – Она обмякла на стуле и напомнила сейчас забытую кем-то тряпичную куклу. – Я не могу… я не буду просить тебя рисковать своей карьерой, – произнесла она, и так безнадежно произнесла, что я испытал острое желание убить кого-нибудь ради нее – ну, например, детектива Андерсена. Но стоило в голове промелькнуть этой не лишенной приятности мысли, как на смену ей пришло озарение – одно из тех, что случаются раз в жизни, и то случайно.

– Ох, – выдохнул я, и, должно быть, в моем голосе прозвучало торжество, потому что Джекки подняла на меня глаза, а сестра нахмурилась.

– А? – спросила Джекки.

– Дебора должна рассказать об этом Андерсену, – торжествующе произнес я. – Не кому-то, а Андерсену!

– Я еще не забыла его гребаную фамилию, – буркнула Дебора.

– Ага. И его гребаный характер ты тоже знаешь, – хмыкнул я.

– Черт подери, Декс, какого…

– Дебора, пошевели мозгами, – посоветовал я. – Тебя от этого не убудет.

Она испепелила меня взглядом, но явно заинтересовалась.

– Ну ладно, черт подери. Шевелю. – Ее лицо приобрело выражение страдающего запором морского окуня.

– Вот и отлично, – продолжал я. – А теперь представь себе: ты, сержант Дебора Морган, защитница Закона и Правосудия…

– Давай ближе к делу, а?

– Ты идешь к детективу Андерсену, – терпеливо объяснял я. – Ты, сослуживец, которого он так высоко ценит.

– Да он меня терпеть не может, – огрызнулась она. – И что?

– В этом-то все и дело. – Я добавил в голос еще немного торжества. – Он тебя не переваривает. А ты приносишь ему папку с этими материалами и говоришь, что нашла очень важную улику – ты, Дебора, а не кто-то другой. Не я, не Джекки, не капитан Мэтьюз – именно ты. При свидетелях. – Я выжидающе посмотрел на нее и, должен признать, не удержался от ухмылки. – Как по-твоему, что он сделает?

Дебора открыла рот для какой-то пренебрежительной реплики и тут же захлопнула его, ее глаза широко раскрылись, и она сделала глубокий вдох.

– Черт подери, – она посмотрела на меня почти восхищенно. – Он не сделает ничего. Он потеряет эту гребаную папку. Потому что она от МЕНЯ.

– Бинго, – одобрительно произнес я. Надо сказать, всегда мечтал произнести это. – Он боится, что ты присвоишь себе раскрытие, поэтому ничего и не сделает – но ты-то сделаешь все как положено, строго по уставу и при свидетелях. И в результате ты чиста, тайне Джекки ничего не грозит, и в мире царят покой и порядок.

– Думаете, получится? – выдохнула Джекки.

Дебз нахмурилась, вскинула подбородок и кивнула:

– Может, и получится.

– Ох, да ну же, – не выдержал я. – Более чем вероятно.

– Ну хорошо, возможно, и получится.

– А если ты его чуть подразнишь? – настаивал я. – Ну, сама знаешь: типа как важна эта улика и он все должен бросить ради твоей версии, а?

Дебз фыркнула:

– Угу. Это сработает.

– О, – просветлела Джекки. – Декстер, какой вы… спасибо, огромное спасибо вам обоим.

– Но даже если все получится, – повернулась к обнадеженной Джекки Дебора, – это еще не значит, что ты в безопасности.

– Ох, – повторила Джекки и снова поникла.

– Нам надо найти этого типа прежде, чем он найдет тебя, – объяснила Дебора. – А до того времени нужно поместить тебя куда-нибудь, где он до тебя не доберется.

– Но я… я могла бы днем оставаться здесь, у вас в полиции, – предложила Джекки. – А ночевать в гостинице, крепко заперев дверь.

Всегда приятно иметь дело со святой простотой, но сейчас я решил, что должен разъяснить ситуацию.

– Гостиницы ненадежны, – объявил я. – Слишком просто забраться в любой номер. – Я старался говорить так, будто знаю это не по собственному опыту. Кажется, Джекки мне поверила.

– Ну, если так… – Она вопросительно посмотрела на Дебору. – Куда мне идти?

– Со мной тебе нельзя, – пожала плечами Дебз. – Извини. Я не могу подвергать риску Никласа. – Никласом звали ее сына, родившегося уже после того, как его папаша сделал одолжение и отчалил в неизвестном направлении. Славный малыш, всего на несколько месяцев младше моей дочки, Лили-Энн. Дебора в нем души не чаяла.

– Я могла бы нанять телохранителя… – Джекки снова вздохнула. – Какого-нибудь качка, служившего в «котиках» с пистолетом и угрожающей внешностью. Если бы за мной гонялись талибы, я бы посчитала себя с ним в безопасности. Но в данном случае – я имею в виду маньяка-убийцу – мне нужен кто-то, кто в этом действительно разбирается. – Она взглянула на меня в упор, что, с одной стороны, было приятно, но с другой – слегка действовало на нервы. – Не просто тип, умеющий нажимать на курок. Ну, конечно, умение стрелять тоже полезно, но… – Она перевела взгляд своих больших влажных глаз с меня на Дебору и обратно. – Мне нужен кто-то, кому я по-настоящему доверяю. Как доверяю вам обоим. – Она тряхнула волосами.

Джекки продолжала смотреть на меня, и будь я и впрямь так сообразителен, каким себя считаю, я бы сообразил, куда она клонит, но почему-то мне это удалось не сразу.

– Декстер, – сказала она. – Я понимаю, что прошу о многом, но… у меня не остается выбора, понимаете?

Кажется, по моему виду не было видно, что я понимал, поскольку она встала со стула, подошла ко мне и положила руку на плечо.

– Это всего на несколько дней, – продолжала она. – И я оплачу все, что вы сочтете нужным, но… Вы ведь не против?

Чисто теоретически я не возражал, но до меня все никак не доходило, о чем она просит. Я понимал: она хочет, чтобы я ей помог, но решительно не мог взять в толк, каким образом я смогу помочь ей найти безопасное место. Все, что приходило на ум, – это картина того, как Джекки спит на моей кушетке, а Коди и Эстор ходят вокруг нее на цыпочках, собираясь в школу, и эта картина представлялась мне столь невероятной, что я даже не мог придумать ответа, кроме неопределенного «Э…»

– Ну пожалуйста… – произнесла Джекки неожиданно хрипловатым голосом, куда более интимным и волнующим, чем поцелуй. И хотя я так и не понимал, чего именно она просит, мне ужасно захотелось это сделать.

– Ну… э… – пробормотал я, пытаясь выглядеть как можно согласнее, что довольно трудно, когда ты не знаешь, о чем речь.

– А что, неплохая идея, – жизнерадостно заметила Дебора. – Если что, уговорить Риту я тебе помогу. Кстати, Декс и стрелять умеет. – Она полезла в тумбочку у себя под столом и достала из ящика девятимиллиметровый «глок» в поясной кобуре. – Можешь взять мой резервный.

Я смотрел то на «глок», то на умоляющее лицо Джекки, и в сознании наконец забрезжила догадка.

– Вы хотите сказать… – выдавил из себя я. – То есть вы… это… – И хотя в нормальной ситуации имя Декстеру Красноречие, я так и не смог озвучить ничего мало-мальски внятного.

– Пожалуйста, – повторила Джекки, и брошенный на меня взгляд смог бы разжалобить и мраморную статую.

Разумеется, по сравнению с нормальным смертным Декстер изготовлен из более твердого материала, так что молящие взгляды красивой женщины не властны над нашим Порочным Воителем. И вообще, вся эта идея была совершенно абсурдной, настолько абсурдной, что ее и обсуждать не стоило. Я – в качестве телохранителя? Слышать не хочу.

И все же каким-то образом вечером после работы, когда все добропорядочные офисные рабы чинно расползались по домам, я оказался сидящим на балконе номера гостиницы «Грув-Айл», потягивая мохито и глядя на живописный закат, окрасивший небосвод во все оттенки красного, оранжевого и розового. На столике рядом со мной красовался поднос с сырным ассорти и свежими фруктами, «глок» непривычно оттягивал карман, а я размышлял о превратностях судьбы, лишавших жизнь остатков логики, – особенно когда дела принимают неожиданный оборот, превращая твое окружение в нереальную, не заслуженную тобою роскошь. Я все могу понять: и страх, и боль, и тошноту – но такое? Единственное, что я мог предполагать, – это что меня готовят к чему-то совсем уж ужасному. Мохито, кстати, оказался отменным, да и сыры вполне на уровне.

Интересно, подумал я, способен ли человек к такому привыкнуть? Вряд ли: в конце концов, разве не созданы мы все для лишений и труда в поте лица своего в выгребной яме, которая именуется земной жизнью? Как вписываются в эту картину пикантный сыр, свежая клубника и прочие излишества?

Я посмотрел на Джекки. Судя по ее виду, ноги ее ни разу в жизни не бывало в выгребной яме. Она выглядела свежей, собранной и абсолютно привычной к этой богатой обстановке – ни дать ни взять богиня, решившая прогуляться по окрестностям Олимпа. Это особенно резко контрастировало со сценой, которая ожидала меня дома немного раньше.

Я оставил Джекки с Деборой в полицейском управлении и съездил домой за зубной щеткой и сменой одежды. В конце концов, даже телохранителям нужно заботиться о гигиене, верно? Я зашел в спальню и достал из шкафа синюю нейлоновую спортивную сумку. Я положил туда несколько пар носков и белья. Забавно: в прошлый раз, когда я брал эту сумку, то клал в нее несколько рулонов изоленты и несколько ножей, чтобы провести вечер в приятных развлечениях с новым знакомым, очаровательным мужчиной, заманивавшим девушек покататься на катере и возвращавшимся на берег в одиночку. Работа с ним доставила мне неподдельное удовольствие, так что вечер прошел очень славно. Неужели с тех пор прошло уже три месяца?

Мои приятные воспоминания разрушил грохот у входа, за которым последовало гнусавое завывание – совершенно нечеловеческий звук, источником которого могла быть только раздраженная Эстор. Рита ответила что-то на повышенных тонах, дверь хлопнула еще громче, некоторое время в доме царили крики и топот, а потом хлопнула другая дверь, уже ближе.

В спальню вошла Рита с Лили-Энн под мышкой; на одном плече у нее висела люлька-переноска, на другом – ее собственная сумка. Лицо ее покраснело и блестело от пота, а недовольные складки у рта, казалось, врезались в кожу окончательно и навсегда. И до меня вдруг дошло, что она больше не похожа на тот ее портрет, что я ношу с собой в памяти. Она постарела, только почему-то я этого до сих пор не замечал.

– А, Декстер, ты сегодня рано, – обрадовалась она, вручая мне Лили-Энн. – Будь добр, переодень ее. Эстор совершенно… не знаю, что с ней делать.

– Дада-ааа! – радостно забулькала у меня на руках Лили-Энн. Я уложил ее на пеленальный столик. Рита бросила обе сумки на кровать.

– Ой, – произнесла Рита. Я оглянулся на нее; она держала в руках мою спортивную сумку. – Но это не… ты же не…

– Отличные новости, – сообщил я ей, снимая с Лили-Энн почти насквозь мокрый памперс. – Мне подвернулась возможность срубить хорошие деньги – хватит на ограду бассейна в нашем новом доме.

– Но это… ты хоть знаешь, какие они дорогие? – Рита тряхнула головой, и капля пота, сорвавшись с ее лица, упала на мою синюю сумку.

– А плевать, сколько, – ответил я, выбросил мокрый памперс и полез в ящик за влажной салфеткой. – Может, даже еще денег останется.

– Откуда это?

Я поколебался. Не то чтобы необходимость охранять Джекки была такой секретной, просто мне вдруг показалось не самой удачной идеей сообщать Рите о том, что следующие несколько ночей я проведу в обществе красавицы-кинозвезды.

– Служебная тайна, – ответил я, как следует вытер Лили-Энн и достал новый памперс.

Рита молчала. Я посмотрел на нее. Она стояла, хмурясь, и морщины на ее лбу казались еще глубже. Мокрая прядь волос упала ей на лоб, и она машинально откинула ее.

– Но… Я хочу сказать, это законно? Потому что… – Она снова тряхнула головой.

– Абсолютно законно, – заверил я ее. – И очень хорошо оплачивается. – Я затянул липучки на памперсе и поднял девочку со стола. – Дебора обещала поговорить с тобой об этом.

– Ну хорошо, – вздохнула Рита. – Если Дебора… но ты хоть можешь сказать мне, в чем дело?

– Извини, не могу.

– Просто столько всего сейчас, – объяснила Рита. – Переезд надвигается, а Эстор совершенно… – Она бросила мою сумку и скрестила руки на груди. – Я хочу сказать. Декстер…

– Знаю, знаю, – перебил я ее – и соврал, поскольку она не успела договорить, что имела в виду. – Но это всего на несколько дней, и лишние деньги нам, право же, не помешают.

Долгую минуту Рита молча на меня смотрела. Ее лицо превратилось в неуверенную маску, и она ссутулилась. О чем таком она размышляет, подумал я, что это превращает ее в подобие скомканной тряпки? О своих мыслях Рита не рассказала, но в конце концов чуть распрямилась.

– Что ж… Лишние деньги нам и правда не помешают.

– Вот именно, – подтвердил я. Я вернул ей Лили-Энн и подобрал свою синюю сумку. – Увидимся через несколько дней.

– Ты хоть звонить будешь? – спросила она.

– Разумеется, – заверил я. Рита вытянула шею и чмокнула меня в щеку:

– Хорошо.

Глава 9

В общем, так вышло, что теперь я купался в роскоши – вдали от криков, визгов и нестираных носков моей повседневной домашней жизни. Возможно, сравнивать эти два мира несправедливо – и наверно, оно и к лучшему. По сравнению с этой гостиницей даже мой новый, с плавательным бассейном дом казался убогим, да и вся моя жизнь слегка меркла.

Я посмотрел на Джекки. Она как раз брала с блюда большую красную клубничину и вид при этом имела настолько свежий и безупречный, какой только может быть у человека. Сравнивать ее с Ритой тоже показалось мне решительно несправедливым.

– Здесь у них очень хорошие морепродукты, – сообщила Джекки, откусывая половину клубничины. – Впрочем, – добавила она, проглотив ее и облизнув губы, – с чего им быть плохими? – Она улыбнулась и отпила мохито из своего стакана. – У вас, наверное, круглый год хорошо с морепродуктами.

– Если честно, не знаю, – признался я. – Дети их не едят.

– Дети, – повторила она и бросила на меня странный, полный удивления взгляд.

– А что? – спросил я.

Джекки тряхнула головой.

– Нет, ничего. Просто… вы кажетесь таким… – Она помахала в воздухе рукой и сделала еще глоток. – Ну, не знаю, – она поставила стакан на стол. – Таким… независимым, что ли? Замкнутым? То есть, конечно, я вас знаю совсем плохо, так что, возможно… гм… – Она осторожно коснулась моего плеча и сразу же отняла руку. – Вы мне скажите, если я вдруг слишком уж полезу в вашу жизнь. Хотя у меня такое ощущение, будто я вас знаю. И мне показалось, что… ну, как бы сказать… – Джекки потянулась за ломтиком киви. – Показалось, что вам хорошо самому по себе. Трудно представить вас с детьми.

– А уж мне как трудно, – сказал я, и Джекки рассмеялась. Очень хороший был у нее смех.

– Расскажите мне о жене, – попросила она.

– Что, о Рите? – удивился я. Вопрос застал меня врасплох. – Ну, она… – Джекки смотрела на меня, не моргая, и я понял (наблюдения за драматическими событиями прошедшего дня изрядно продвинули мое понимание человеческих повадок), что от меня ожидаются какие-нибудь добрые слова в адрес Риты – в конце концов, она моя жена. И я принялся думать о ней, вспомнил, какой изможденной она выглядела сегодня днем, и попробовал найти добрые слова в ее адрес, но все, что приходило мне на ум, – это что я привык к ней и что она закрывала глаза на мои безобидные забавы с режущими предметами и всякого рода негодяями, а это вряд ли подходило к текущему моменту. Я думал, Джекки глядела на меня, и молчание затягивалось.

– Она потрясающе готовит, – выпалил я в отчаянии.

Джекки склонила голову набок и продолжала смотреть на меня до тех пор, пока мне не начало казаться, что я сказал не то.

– Любопытно, – произнесла она наконец.

– Что именно?

На ее лице промелькнула и сразу же исчезла легкая улыбка.

– Ну, когда спрашиваешь большинство мужчин об их женах, прежде всего они отвечают, что она красавица – просто сумасшедшая красавица. Ну, что-нибудь в этом роде. А вы сто лет думали над ответом и в итоге заявили только, что она хорошо готовит?

Мне хотелось ответить, что у меня свои приоритеты в жизни и что пока Рита готовит паэлью с манго так, как она это делает, она имеет право выглядеть даже как Шрек. Однако и этот ответ показался мне не слишком уместным, а подходящего я тоже не знал, поэтому избрал путь наименьшего сопротивления.

– Ну, понимаете… Она, конечно, очень даже симпатичная.

– Ну еще бы, – Джекки снова потянулась к своему стакану. – Замужем за таким занудой, как вы.

Признаюсь: я давно и старательно изучаю искусство человеческого общения – тем более, что в 99 процентах случаев оно следует хорошо устоявшимся клише. Поэтому я вызубрил некоторое количество дежурных фраз, достаточных, чтобы поддерживать нормальную, ни к чему не обязывающую беседу, – и пользуюсь ими, дабы не заблудиться в джунглях чувств, эмоций и порывов, которых я на самом деле не разделяю. Нюансы для меня уже слишком сложны. Впрочем, я был бы слеп и глух, если бы не распознал в словах Джекки комплимента моей скромной персоне, поэтому порылся в памяти в поисках подходящего ответа; впрочем, ничего лучше «о, спасибо» я из нее не выудил. Что ж, вполне ничего ответ, даже для меня.

Джекки взяла стакан обеими руками и посмотрела вдаль, на залив.

– Порой я ловлю себя на мысли, – медленно произнесла она, – может, найти себе нормального, хорошего парня… вроде вас. Завести семью. Жить нормальной жизнью. – Она замолчала, продолжая глядеть на горизонт, а я смотрел на нее. Признаюсь, меня удивили прозвучавшие в ее голосе нотки… чего? Зависти? В конце концов, она красива, богата и знаменита – настоящая звезда. Даже самый рассудительный наблюдатель сказал бы, что у нее и так есть все, о чем можно мечтать.

К ее чести, она и сама оказалась вполне рассудительной, поскольку сразу же рассмеялась и поболтала в воздухе пустым стаканом. Звякнули льдинки.

– Ну да, я понимаю, – сказала она. – Звучит неубедительно, даже для меня самой. И потом, я встречала хороших парней, не одного и не двух. – Джекки вздохнула и поставила пустой стакан на стол. – Ну а не очень хороших парней – и того больше, – призналась она. – А правда в том, что я не готова променять свою нынешнюю жизнь ни на что.

– Даже на торговца оружием из Греции? – поинтересовался я.

– Даже на двух, – улыбнулась она. – И потом, эти типы до ужаса жадные. Так что я стала бы всего лишь частью его движимого имущества, не больше. Думаю, для них это в порядке вещей, но… – Джекки пожала плечами. – Мне такого не надо.

Она смотрела на меня, а я смотрел на нее, и молчание слишком затягивалось, и мне на ум не приходило ни одной дельной реплики, но поскольку ее это молчание, похоже, ничуть не беспокоило, я решил, что и мне вполне можно расслабиться. За нашей спиной заходящее солнце уже коснулось горизонта, так что вода перед нами тоже окрасилась золотом, и отражение этого света окрашивало лицо Джекки, а значит, наверное, и мое. В конце концов уголки ее губ изогнулись в улыбке.

– Ладно, – произнесла она. – Нам, возможно, пора уже подумать насчет ужина. Вы голодны?

Я мог бы ответить, что, разумеется, голоден, поскольку могучий механизм, который представляет собой тело Декстера, почти постоянно работает на полной мощности, а это означает повышенный расход топлива. Однако я ограничился вежливым «есть немного», и Джекки кивнула, внезапно посерьезнев:

– Хорошо. Тут у вас есть поблизости какие-нибудь по-настоящему хорошие места? Платит студия, так что не стесняйтесь.

По правде говоря, кулинарные предпочтения у меня грубоваты, однако в сложившейся ситуации имелись и иные соображения, помимо чисто гастрономических.

– Гм… – произнес я. – Может, заказать ужин в номер?

Джекки удивленно повела бровью и открыла рот, чтобы возразить, но спохватилась.

– Ох, – выдохнула она. – Вы хотите сказать… – Она нахмурилась и покачала головой. – Вы думаете, нам опасно выходить?

– Да, – подтвердил я. – Уже темнеет, и я полагаю, он уже вычислил, где вы остановились.

– Ох, – повторила Джекки и немного ссутулилась, уронив подбородок на грудь. – Я как-то все забываю… Только начинаешь получать удовольствие – и вот… – Она тяжело вздохнула, будто действительно очень хотела отужинать по-царски. – Ну что ж, можно и заказать. Раз уж вы беспокоитесь о моей безопасности.

– Ну, затем я и здесь, – согласился я.

Джекки смерила меня долгим – даже чуть слишком долгим – взглядом.

– Постараюсь этого не забывать, – сказала она. И прежде чем я успел задуматься над тем, что значили ее слова, со стороны входной двери послышался какой-то шорох.

– Это… – начала актриса, но я жестом велел ей молчать и прислушался. Сомнения не было: кто-то пытался отпереть дверь ключом.

Мы еще не сделали заказа, и, поскольку Джекки жила здесь уже почти неделю, я сомневался в том, что это администрация гостиницы прислала ей корзину фруктов. Оставалось только одно, и это одно мне не нравилось.

Я осторожно встал со стула и потянул из кобуры «глок».

– Декстер, – попыталась еще раз Джекки. – Я думаю, это…

– Запритесь в ванной, – скомандовал я. – И мобильник захватите, на всякий случай.

– Но я только…

– Живо! – прошипел я и на цыпочках подобрался к двери. Застыв рядом с ней, я проверил, снят ли пистолет с предохранителя, правильно ли я его держу – в точности, как меня учил приемный отец, Гарри. Не люблю пистолеты: от них много шума, а сами они какие-то безликие, не оставляющие практически никакого простора для творческой фантазии. Однако же и в эффективности им не откажешь, и Гарри еще тогда, много лет назад, научил меня пользоваться ими – научил так, как это может сделать только закаленный в боях ветеран и полицейский. В общем, с той игрушкой, какую я держал сейчас в руках, я мог наделать дырок в нужных местах и с хорошего расстояния.

И все же в данном конкретном случае я надеялся обойтись без стрельбы. Поэтому застыл у стены рядом с дверью, приведя и себя, и «глок» в полную боевую готовность.

Стоило мне сделать это, как дверь начала медленно открываться – наш гость явно стремился сохранить свой визит в тайне. К сожалению для него, я его уже засек. Левой рукой я взялся за край двери и резко рванул ее на себя. Потом быстро обогнул дверь, схватил за запястье руку, сжимавшую дверную ручку, и дернув еще раз, сунул «глок» дулом в правое ухо нырнувшей в дверной проем головы с коротко остриженной каштановой шевелюрой.

Стопка бумаг, ключи, сотовый телефон и пластиковая чашка с кофе из «Старбакса» полетели на пол, визитер тихонько пискнул от ужаса, и я увидел, кого держу на прицеле.

Это оказалась невысокая женщина непримечательной наружности и среднего возраста в огромных, как у Элтона Джона, очках и легком летнем платье. Она мало походила на убийцу, каким я его себе представлял, и дрожала как осиновый лист.

– П… пожалуйста, – пропищала она. – П-пожалуйста, не убивайте меня!

В воздухе запахло чем-то неприятным, и я опустил взгляд. Кофе из чашки расплескался по полу и смешался с лужицей мочи, расползавшейся вокруг ее ног и подбиравшейся и к моим кроссовкам – можно сказать, с иголочки новым кроссовкам.

– П… прошу вас! – снова взмолилась женщина. Теперь ее так трясло, что она едва не выбивала пистолет из моей руки.

– Гм… – подала голос Джекки, и я оглянулся. Она стояла позади, глядя на нас с неподдельным сожалением. – Весьма впечатляющее зрелище. То есть приятно видеть, что вы знаете свое дело, но… – Она прикусила губу. – Я честно пыталась объяснить, – она кивнула в сторону моей пленницы. – Позвольте представить вам мою секретаршу, Кэти.

Я посмотрел на женщину, которую держал. Она продолжала дрожать и не сводила с меня перепуганного взгляда.

– Очень приятно познакомиться, – сказал я.

Глава 10

Если вас зовут Джекки Форрест и вы остановились в гостинице «Грув-Айл», обслуживают вас не так, как обычных постояльцев. Даже очень богатых обычных постояльцев. Я останавливался в разных очень даже славных гостиницах, и время реакции на вызов обслуживания в номер варьировало от часа до трех дней. А когда помощь наконец прибывала, это оказывался мужчина с кислой мордой и больной спиной, говорящий исключительно на урду и не понимающий даже самой простой просьбы, если перед его носом не появлялась долларовая бумажка с парой нулей.

Однако ради Джекки гостиница, похоже, наняла команду спринтеров-олимпийцев, патологически жаждущих принести пользу. Спустя тридцать секунд после ее звонка с просьбой прислать в номер уборщика в дверь постучала троица улыбчивых горничных. Судя по бейджикам на гостиничной униформе, их звали НАДЯ, МАРИЯ и ЭМИЛИЯ, и они набросились на лужу с такой энергией, словно страдали от голода, а по полу растеклась не моча, а манна небесная. Кэти, пошатываясь, отошла наконец от двери и рухнула в кресло.

Одна из горничных показалась мне странно знакомой, и я глазел на нее чуть дольше и пристальнее, чем вообще-то положено глазеть на гостиничную горничную, вытирающую мочу с пола. Она встретила мой взгляд, улыбнулась и тряхнула головой, отбрасывая прядь золотых волос с лица.

– Я сделала прическа как у Чеки, – объяснила она с заметным восточноевропейским акцентом. – Очень важный звезда, да? – Она покосилась на Джекки, хлопотавшую над потрясенной Кэти.

А ведь верно: Эмилия сделала себе прическу совершенно как у Джекки, этим и объяснялось то, почему она показалась мне знакомой.

– Очень симпатично, – похвалил я, и Эмилия, зардевшись, вернулась к уборке. Она с коллегами ликвидировали последствия нашего небольшого инцидента практически мгновенно. Продолжая мило улыбаться, горничные положили чашку из-под кофе, ключи и мобильник на столик у дивана, а потом исчезли, оставив за собой лишь приятный лимонный аромат. Кэти и двух раз повторить «о господи» не успела. Только Эмилия задержалась на мгновение в дверях, чтобы бросить на Джекки завистливый взгляд и вздохнуть.

Кэти успела повторить свое «о господи» еще раз двадцать или тридцать, прежде чем Джекки удалось хоть немного ее успокоить. Что ж, не сомневаюсь, дуло пистолета, уткнувшееся вам в ухо, выводит из себя – даже такого красивого пистолета, как «глок». Однако через пять или шесть минут монотонных восклицаний мне начало казаться, что Кэти немного переигрывает. Я ведь вовсе не стрелял, я всего лишь целился в нее, а она вела себя так, будто я вырвал у нее печень и предложил отведать кусочек.

В конце концов Кэти все же успокоилась настолько, чтобы переключиться с «о господи» на «ублюдка», испепеляя при этом меня взглядом.

– Вот ублюдок, – повторяла она. – Чертов ублюдок. Ублюдок, ублюдок.

Джекки покосилась в мою сторону, проверяя, не слишком ли меня ранят бранные слова. Я пожал плечами, и она вернулась к нелегкой задаче приведения Кэти в норму.

– Декстер здесь для того, чтобы охранять меня, – объяснила Джекки. – Прости меня, пожалуйста, это я виновата. Мне стоило предупредить его о том, что ты придешь.

– О господи, ну и ублюдок! – наконец сообразила объединить свои мантры в одну Кэти.

– Это я виновата, – повторила Джекки. – Мне очень жаль.

– Мой телефон! – всполошилась Кэти и выпрыгнула из кресла. – О господи, если вы поломали мой телефон…

– Уверена, он в полном порядке, – уверила ее Джекки.

Кэти подскочила к столику, на котором Эмилия разложила ее вещи.

– Там все ваши поручения! Список контактов! Там вообще все!.. – она схватила мобильный. Джекки подошла к ней и за руку отвела обратно в кресло. Однако Кэти отказывалась сесть до тех пор, пока не удостоверилась в том, что телефон не пострадал от контакта с ее же собственной мочой.

– Работает, – выдохнула она наконец. – Ох, слава богу, работает. – Она бросила на меня особенно уничтожительный взгляд, словно это я помочился на ее чертов девайс. – Ублюдок, – добавила она.

– Ладно, Кэти, все в порядке, все нормально, – шептала Джекки.

Прошло еще несколько минут, прежде чем Кэти успокоилась настолько, что смогла вести себя по-человечески. Я воспользовался этой паузой, чтобы убрать «глок» в кобуру, запереть дверь и усесться на стул подальше от Кэти и сопровождавшего ее теперь аромата. Впрочем, даже самые неприятные вещи рано или поздно заканчиваются, а до Кэти наконец дошло, что она на службе и что она, находясь на службе, обмочилась на глазах у своего босса. Поэтому секретарша снова вскочила и принялась лепетать извинения, перемежая их со свирепыми взглядами в мою сторону. Она сложила поаккуратнее принесенные с собой бумаги, напомнила Джекки о паре телефонных интервью завтра утром и, бросив на меня последний испепеляющий взгляд, ушла.

Я запер за ней дверь и, повернувшись, увидел, что Джекки смотрит на меня с нескрываемой иронией.

– А?

Она покачала головой.

– Да нет, ничего, – сказала она. – Я просто… извините за все это. Бедняжка Кэти очень мне предана. И очень хорошо работает, правда.

– Уж наверное, – кивнул я. – Если вы разрешаете ей писать вам на пол.

Джекки хихикнула – настолько же заразительно, насколько неожиданно, и я невольно улыбнулся в ответ.

– Она ведь и правда описалась…

– А если бы и нет, – ухмыльнулся я, – там и кофе уже хватало.

Джекки снова хихикнула и начала опускаться в кресло, в котором только что сидела Кэти. На полпути она спохватилась и резко выпрямилась.

– Ох! – произнесла она. – Тут же… Пожалуй, я выберу кресло посуше.

– Хорошая мысль, – согласился я. Джекки перебралась на угол дивана и со вздохом откинулась на подушки. Потом ее взгляд упал на стопку бумаг, оставленных Кэти, и она как-то сразу напряглась.

– Письма, – сказала Джекки, и улыбка сбежала с ее лица.

Наверное, по причине многократного обзывания меня ублюдком я не сообразил, что она имеет в виду.

– Какие еще письма? – удивился я.

Джекки кивнула в сторону бумаг на столе.

– От него, – объяснила она. – От психа. Кэти привезла их для вас.

– А, – с умным видом отозвался я, хотя не могу сказать, чтобы так уж хотел их посмотреть.

Джекки продолжала глядеть на письма, и на ее лице читалось что-то среднее между тревогой и отвращением.

Прошла целая минута, а ничего так и не произошло. Я осторожно прокашлялся.

– Гм… – подал голос я. – Может, закажем обед?

Джекки посмотрела на меня с выражением, которого я не понял, потом наконец кивнула:

– Давайте.

Ужин у нас прошел довольно хмуро. Оживленное, легкомысленное настроение, царившее за коктейлями, испарилось, и Джекки почти все время смотрела в свою тарелку, ковыряя еду вилкой, но не съев почти ничего. А зря: ужин нам подали очень даже хороший. Я заказал говяжьи tournedos – мне всегда было интересно, что это такое. И, увидев это название в меню, подумал, что лучшего случая узнать может и не представиться. К тому же это делалось из говядины – значит, я мало чем рисковал. На поверку tournedos оказались двумя ужасно вкусными кусками мяса, тушенного в вине и манговом соусе. Почему-то я не сомневался в том, что в изначальный рецепт манго не входило – в конце концов, разве есть во французском языке такое слово – «манго»? Однако получилось вкусно, поэтому ел я с аппетитом – и эти самые tournedos, и гарнир из картофельного пюре с чесноком, и брокколи на пару.

Джекки ела большого краба – или, по крайней мере, ей это подали. Она вскрыла клешню, потыкала в нее вилкой и положила в рот маленький кусочек, даже не окунув его в расплавленное масло. Еще она съела один стебель жареной спаржи и полвилки дикого риса. В общем, стало совершенно ясно, что с самой концепцией еды у нее проблемы. Я подумал, не предложить ли доесть за нее ужин – в конце концов, каменные крабы на деревьях не растут. Однако поразмыслив трезво, я все-таки от этого воздержался.

Честно говоря, это было последнее трезвое решение этого вечера, поскольку Джекки заказала нам по бутылке вина: красного к моим tournedos и белого к своему крабу. Та застенчивость, которую она выказала по отношению к еде, на вино никак не распространилась, так что, отодвинув от себя почти нетронутую тарелку, Джекки прикончила уже три четверти бутылки. Хорошая порция, если вспомнить мохито, выпитое чуть раньше, – впрочем ее движения оставались отточенными, а язык не заплетался, хотя говорила она немного. Я же не обращал внимания на ее молчаливость до самой середины обеда, поскольку целиком сосредоточился на содержимом своей тарелки. Однако по мере того, как начал стихать счастливый лязг столовых приборов, я все же заметил, что разговора ему на смену никакого не слышно. Взглянув на Джекки, я увидел, что она угрюмо смотрит в свою тарелку.

Настроения ей не поднял даже великолепный десерт. Я заказал себе лава-кейк под названием «Декадент», и он оказался отменным, хотя я так и не понял, что в нем было декадентского. Джекки заказала нечто вроде крем-брюле, но и к нему почти не прикоснулась. Ну, сковырнула корочку из жженого сахара сверху и похрустела кусочком – и все. Я даже заподозрил ее в применении витаминных инъекций, поскольку того, что она съела, явно не хватало для поддержания жизни.

Пришла прислуга и унесла остатки нашего ужина, а я запер за ними дверь. Джекки продолжала сидеть за столом, погруженная в себя. Интересно, подумал я, и сколько это будет продолжаться? И надо ли мне что-нибудь предпринять, дабы вывести ее из задумчивости? Судя по тому, как это делается в телевизионных драмах, у меня имелось две возможности: или заставить ее выговориться, чтобы больной вопрос ее больше не терзал, или же просто заболтать всякой ерундой, лишь бы сменить тему. Однако решить, какой из способов правильнее, я никак не мог, к тому же испытывал сомнения в том, что это входит в мои служебные обязанности.

А и правда: что от меня требовалось здесь? Совсем недавно, меньше часа назад мы болтали как закадычные друзья, хотя и познакомиться-то толком не успели. Наверное, Джекки просто хотела, чтобы я меньше смущался. В конце концов, она богата и знаменита – настоящая звезда, – а я всего лишь скромный и непритязательный полицейский эксперт… ну разве что с любопытным хобби. Кажется, подобные ситуации Эмили Пост в своей энциклопедии не освещала, поэтому я никак не мог решить, как держаться. Вести ли себя строго официально, поскольку я всего лишь эксперт, исполняющий обязанности телохранителя? Или считать себя на службе у Джекки, а если так – что, следовать примеру Кэти и мочиться на пол? После мохито и бутылки красного этот вариант начинал казаться мне вполне возможным, но он наверняка развернул бы ход событий в неопределенном направлении, поэтому, подумав, я отказался и от него.

И теперь я просто стоял, наблюдая за уставившейся в пространство Джекки, и это продолжалось довольно долго. В конце концов она все же подняла голову и встретилась со мной взглядом.

– А? – спросила она.

– Нет, ничего, – пробормотал я. – Я просто не знаю, гм… – Я действительно не знал, что именно хотел бы узнать, поэтому тоже замолчал.

Джекки улыбнулась уголками губ – правда, не слишком весело.

– Ну да, я понимаю. Извините. – Она покачала головой. – Я, наверное, была не самым лучшим собеседником за ужином.

– Да ну, – возразил я. – Все в порядке. В смысле, ужин был просто отличный.

Джекки снова улыбнулась, на этот раз чуть живее, хотя по-прежнему выглядела не особенно счастливой.

– Что ж, хорошо. Я рада, что вам понравилось. Она встала и подошла к стеклянной двери, ведущей на балкон. С минуту она просто стояла, глядя на улицу. Я начал опасаться, что мы снова сползем в угрюмое молчание, и даже пожалел, что не захватил с собой какой-нибудь хорошей книги. Однако Джекки, похоже, разглядела в заливе нечто такое, что вывело ее из этого состояния: она вдруг повернулась в мою сторону.

– Ну ладно, – объявила она с явно наигранной живостью. – Спать еще рано. И что нам делать?

Этот вопрос застал меня врасплох, и я тупо заморгал.

– Э-э… Не знаю, – признался я и осмотрелся в поисках подсказки, которой так и не нашел. – Настольных игр я здесь что-то не вижу.

– Черт, – Джекки недовольно скрестила руки на груди. – С удовольствием прошла бы тур в «Монополию». – Она склонила голову набок. – А что бы вы делали, будь вы сейчас дома? С женой и детьми?

– Ну, наверное, смотрел бы телевизор.

Джекки сморщила нос.

– Фи, – произнесла она, и вид у меня, наверное, был такой удивленный, что она рассмеялась. – Ну да, понимаю. Но то, что я играю в телесериалах, еще не значит, что я их люблю.

– Правда? – удивился я. Такое даже я с трудом мог себе представить. Лично мне моя работа нравится. Обе работы. Иначе разве стал бы я ими заниматься?

– Да, – вздохнула Джекки. – Ну да, случаются иногда удачные работы. Но по большей части мне не хочется их смотреть. Честно говоря, это все равно что в пустую стену глядеть. – Она пожала плечами. – Такой уж бизнес. Ты занимаешься чудовищным количеством ерунды, чтобы получить шанс сделать что-то стоящее. Но к тому времени за тобой крепко держится репутация того, кто очень здорово делает ерунду, поэтому хорошие сценарии так и не подворачиваются, а деньги платят слишком хорошие, чтобы от них отказываться… Эх, – она развела руками. – Да нет, жизнь хороша. Грех жаловаться. – Джекки нахмурилась и некоторое время молчала. Потом тряхнула головой. – Нет, вы только на меня посмотрите. Снова погружаюсь во мрак. – Она хлопнула в ладоши. – В жопу. Как насчет стопки на сон грядущий? – И, не дожидаясь ответа, актриса скрылась в спальне.

Я постоял в нерешительности, не зная, идти за ней или нет. Но прежде чем я принял решение, Джекки вернулась с бутылкой в руках.

– Стаканы принесете? – Она мотнула головой в сторону буфета. – Маленькие, стопки?

Я проследил за ее взглядом – и правда, на столе под зеркалом стоял большой серебряный поднос, а на нем – серебряное ведерко со щипцами для льда, четыре бокала для вина и четыре стопки. Я взял две и вернулся к Джекки на диван. Она почтительно поставила бутылку на столик, и я пригляделся к ней. Красивая бутылка с большой деревянной пробкой и выгравированной спереди пальмой; внутри виднелась темная жидкость.

– Что это? – вежливо поинтересовался я.

Джекки улыбнулась:

– «Панамонте». Лучший темный ром из всех, что я пробовала.

– А, – понимающе кивнул я. – Льда принести?

Джекки посмотрела на меня с наигранным ужасом.

– Ох господи, ни в коем случае. Класть сюда лед – это настоящее преступление.

– Извините, – спохватился я. – Я в роме неважно разбираюсь. Разве что в таком, который с колой смешивают.

Джекки энергично замотала головой:

– Этот не из тех. Мешать его с чем-либо – все равно что пририсовывать Моне Лизе усы. – Она выдернула пробку и плеснула понемногу в каждую из стопок. – Попробуйте, – предложила актриса, протянув одну стопку мне. Свою она подняла на уровень глаз и произнесла: – Ваше здоровье.

– Ваше, – отозвался я и пригубил.

Я ожидал чего угодно, но только не этого. Вообще-то пьющим меня не назовешь, но случаются моменты, когда приходится делать это по нормам общественного поведения, и обычно удовольствия я не получаю. В основном темное крепкое спиртное, которое подают после обеда, отличается резким, дымным вкусом, а мне такое не нравится – вне зависимости от того, насколько это питье редкое или дорогое… В общем, ничем подобным я особенно не увлекаюсь. Но такого рома я в жизни еще не пробовал. Он оказался сладким, но не приторным, темным, насыщенным и, наверное, самым мягким из всего, что мне доводилось пить.

– Ух ты! – воскликнул я. И, думаю, это было самым подходящим, что я мог сказать в этой ситуации.

Джекки отпила из своей стопки и кивнула:

– Угу.

И следующие несколько минут мы молча сидели, потягивая ром.

Похоже, ром отогнал от Джекки хотя бы часть темных мыслей. По мере того как стопка пустела, напряжение явно ее отпускало. К моему удивлению, и меня тоже. Наверно, это вполне естественно; я же не пью, а сегодня уже принял мохито и несколько стаканов вина. Возможно, мне стоило бы побеспокоиться насчет того, как повлияет алкоголь на мою реакцию и, следовательно, на способность исполнять обязанности телохранителя. Но я не ощущал себя пьяным, да и глупо было портить удовольствие от того, что сидишь на диване и пьешь редкий темный ром со звездой. Поэтому я просто сидел и наслаждался каждым глотком.

Джекки допила свою стопку первая и потянулась к бутылке.

– Еще? – предложила она.

– Мне, наверное, хватит, – мотнул головой я. Она пожала плечами и плеснула себе. – Но ром классный, – добавил я. – Надо прикупить бутылку.

Актриса рассмеялась:

– Желаю удачи. В магазинчике на углу вы такой вряд ли найдете.

– Ох, – удивился я. – А вы где его купили?

– Не знаю, мне подарили. – Джекки подняла стопку в вежливом тосте, потом сделала глоток и поставила рюмку обратно на стол. – Эти письма, – пробормотала она. – Они меня до усрачки пугают.

– Мне очень жаль, – сказал я.

– Я все никак не пойму, за что? – призналась она, опустив голову и глядя в стакан. – Что я такого делала, чтобы он меня ненавидел?

– Он вас не ненавидит, – возразил я.

Джекки подняла взгляд.

– Но он пытается меня убить.

– Это не ненависть, – попробовал объяснить я. – По-своему он вас искренне любит.

– Проклятье! – выдохнула она и снова опустила взгляд в стакан. – Тогда лучше бы он меня ненавидел. – Она взяла стопку, сделала еще глоток и снова посмотрела на меня. – Как вам удается так хорошо понимать психологию этого больного на голову ублюдка?

Полагаю, это был справедливый вопрос, но и опасный, конечно. Скажи я правду – я понимаю его потому, что сам больной на голову ублюдок, – это серьезно испортило бы наши отношения, чего я вовсе не хотел. Поэтому просто пожал плечами.

– Ну, знаете… – Я сделал маленький глоток из своей стопки. – Это вроде того, как вы уже говорили. Словно в роль вживаться.

– Ну-ну, – хмыкнула Джекки. Похоже, мои слова ее не слишком убедили. – Смысл этого метода в том, что, играя, вы ищете черты персонажа в себе самом. То есть вы эти черты растягиваете, их немного меняете, но все равно это должны быть ваши черты, иначе работе будет грош цена. – Она сделала еще маленький глоток, продолжая смотреть на меня поверх стопки. – А значит, вы на самом деле говорите, что и внутри вас, – актриса сделала жест стаканом в мою сторону, – есть что-то похожее на этого сбрендившего засранца. – Она выразительно посмотрела на меня, подняв бровь. – Ну? Правда? – Джекки отпила из стакана. – Внутри вас сидит убийца, Декстер?

Я потрясенно глядел на нее. Глубоко-глубоко, в недрах Темницы Декстера неуютно поежился Попутчик. Всю свою взрослую жизнь я провел среди полицейских, людей, которые охотятся на хищников вроде меня. Я работал с ними много лет, на протяжении всей своей профессиональной карьеры, и ни у одного из них не возникло ни тени сомнения в безупречности моей репутации… Хотя нет, был один – дорогой сержант Доукс, заподозривший меня в том, что я тот, кем являюсь на деле. И вот – Джекки, не детектив, а телеактриса! – спрашивает в упор, нет ли во мне, под искусно натренированной улыбкой Декстера кого-то другого, извращенно-опасного.

Я был слишком потрясен, чтобы говорить. И даже попытка растянуть глоток не могла скрыть нависшей, угрожающей тишины. Я лихорадочно искал ответ, но на ум не приходило ничего, кроме того, чтобы подтвердить ее правоту или же, напротив, отрицать все и потребовать встречи с адвокатом.

– Вы что, язык проглотили? – поинтересовалась она.

– О, – ответил я. – Я просто… просто… скорее это ром его связал. – Я помахал в воздухе стаканом. – Ну, не привык я к такому зелью, – добавил я, хотя объяснение даже мне показалось малоубедительным.

– Ну-ну, – повторила Джекки. – Но вы так и не ответили на мой вопрос.

Она вела себя очень настойчиво для того, кому полагалось быть интеллектуальным легковесом, и я даже начал подумывать, не слишком ли поспешил, записав ее в категорию своих симпатий. Ее явно не устраивали мои осторожные отговорки, и это оставляло бедолагу Декстера, можно сказать, в подвешенном состоянии. Впрочем, обыкновенно я славен быстротой реакции, и она редко мне изменяет. В данном случае я решил, что лучшей обороной может стать лишь стремительная кавалерийская атака, поэтому повернулся к Джекки всем телом.

– Закройте-ка глаза, – скомандовал я.

Моя собеседница удивленно заморгала.

– Прошу прощения?

– Упражнение по вхождению в образ. Закройте глаза.

– А… сейчас. – Она поставила стакан на столик, откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. – Вот так.

– А теперь, – продолжал я, – глубокая ночь. Вы одни в темном переулке.

Она сделала глубокий вдох.

– Хорошо.

– Кто-то приближается к вам сзади. Ближе, ближе…

– Ох, – негромко произнесла она; эмоции на ее лице стремительно сменяли друг друга.

– Вы оборачиваетесь, – сказал я. – И это он.

Джекки резко выдохнула.

– У него в руке нож, и он вам улыбается. Жуткой улыбкой. И говорит. – Я придвинулся к ней и продолжил громким шепотом: – Привет, сучка.

Джекки дернулась.

– Но у вас есть пистолет, – добавил я.

Рука ее вскинулась, и она нажала на воображаемый курок.

– Бах, – произнесла она и открыла глаза.

– Вот так? – спросил я.

– Только так, черт подери.

– Вы его убили?

– Блин, еще бы. Надеюсь, что так.

– И как вы себя чувствуете?

Джекки сделала еще один глубокий вдох и ответила:

– Легче.

Я кивнул.

– Че И Тэ Дэ, – сказал я. Она снова заморгала. – Это сокращение такое, – объяснил я. – «Что и требовалось доказать».

– Чего доказать?

– Что убийца в каждом из нас, – ответил я.

Долгую секунду Джекки молча на меня смотрела. Потом взяла со столика стакан и сделала глоток.

– Возможно, – согласилась она. – Но вам, похоже, вполне удобно с тем, что в вас.

И ведь так оно и было, разумеется. Вот только ее предположение вовсе не добавляло мне удобства. Так что я вздохнул с облегчением, когда Джекки, поставив стакан на столик и поднявшись с дивана, закрыла эту тему.

– Пора спать, – объявила она, потянувшись и зевнув. И напомнив при этом какую-то золотую кошку. Она посмотрела на меня и повела бровью. – Где положено спать сторожевым псам? На полу у кровати?

– Здесь, на диване, – ответил я. – Так, чтобы я мог держать под наблюдением и дверь, и балкон.

Она зажмурилась.

– Балкон?

– Спуститься с крыши проще простого, – объяснил я. – Все, что для этого нужно, – это двадцать футов нейлонового шнура и отвертка.

Джекки потрясенно приоткрыла рот.

– Вы хотите сказать, что он может… а отвертка зачем?

– Не знаю, может ли он, – возразил я. – Но не сомневаюсь, что это возможно. Да это под силу почти любому – спуститься по шнуру с крыши. А отвертка нужна, чтобы отжать откатную дверь. Это даже десятилетний школьник проделает без труда.

– Господи… – Джекки смотрела на меня, но, похоже, видела что-то другое. – Как меня это, черт подери, бесит, – призналась она. Потом тряхнула головой и сфокусировала взгляд на мне. – Просто бесит. – Актриса постояла еще, совершенно неподвижно, словно ожидая от меня какого-то знака – какого, я так и не понял. Потом наконец покачала головой, повернулась и медленно ушла в спальню.

Глава 11

Я заснул сразу и крепко, а когда открыл глаза, казалось, прошло всего несколько минут, но в балконную дверь уже сочился оранжевый свет. Видимо, или наступило утро, или на лужайке перед гостиницей появилась летающая тарелка.

Я поморгал, подумал и решил, что это, наверно, все-таки утро. Летающие тарелки не осмелятся приземляться в Майами: кто-нибудь наверняка порежет их на куски и сдаст в металлолом. Я совсем было собрался потянуться и сесть, но вдруг застыл, услышав странный звук, доносившийся из спальни. Звук этот – нечто среднее между шелестом и жужжанием – не казался угрожающим, но я никак не мог его идентифицировать. Долг телохранителя требовал от меня выяснить его источник, поэтому я тихо встал с дивана, взял лежавший на журнальном столике «глок» и на цыпочках подобрался к двери, ведущей в спальню. Потом как мог осторожнее повернул ручку, приоткрыл дверь и заглянул.

Джекки сидела на велотренажере, изо всех сил крутя педали, и на ее лбу поблескивали капельки пота. Обычно вспотевшее лицо не красит людей; ее же лицо от пота словно светилось. На ней было тренировочное трико в обтяжку, и с ее фигурой это смотрелось очень даже; из ушей тянулись проводочки наушников. При виде меня Джекки выдернула один.

– Доброе утро, – окликнула она меня чуть громче, чем нужно, как это бывает с теми, кто разговаривает в наушниках. – Я выйду через полчасика – не хотите заказать завтрак?

Разумеется, я хотел: отлаженный механизм, каким является Декстер, требует регулярной дозаправки. Однако мне удалось скрыть свое оживление при мысли о завтраке, и я просто согласно кивнул.

– Вот и отлично! – крикнула Джекки. – Тосты из пшеничного хлеба, грейпфрутовый сок и греческий йогурт, пожалуйста! – Она снова опустила голову, воткнула в ухо «таблетку» наушника и закрутила педали еще быстрее.

Я оставил ее продолжать свою велопрогулку в никуда и снял трубку, чтобы заказать завтрак в номер. Как я ни старался развить в себе чувство восхищения спартанскими кулинарными запросами Джекки, мне это не удалось. По-моему, еда лишается смысла, если ты не ешь хоть что-нибудь, а тосты и грейпфрутовый сок я бы едой не считал. Подумать, так это фактически хлеб и вода, и, насколько мне известно, на воде и хлебе долго не протянуть.

Однако никто не требовал от меня следовать ее примеру, и я не стал этого делать. Я заказал себе омлет с сыром и ветчиной, ржаные тосты с джемом, апельсиновый сок и фруктовое ассорти. Ну и, само собой, большой кофейник нашего крепкого кофе – самый большой, какой только нашелся на их дорогущей кухне.

Завтрак принесли через десять минут, и я попросил гарсона накрыть его на балконе. Потом проводил его к двери, накинул на нее цепочку и вернулся обратно. Солнце бойко карабкалось вверх по небосклону, но пекло еще не слишком сильно, да еще легкий ветерок дул с моря, поэтому я решил, что балкон – идеальное место. В ожидании Джекки я сидел и потягивал кофе, смотрел на залив и размышлял о своей новой карьере телохранителя. Да, она таила в себе некоторую опасность, а еще время тянулось до обидного медленно. С другой стороны, я жил как миллионер, не платя при этом налогов, общался с настоящей голливудской звездой и ел по-царски. Конечно, и стряпня Риты тоже далеко не из худших, но, должен признать, до уровня настоящего пятизвездочного шефа она все же не совсем дотягивает, а еще она совсем не знаменита, и красоткой-звездой ее тоже не назовешь, так что сравнивать ее с Джекки даже как-то неловко. Не самая добрая мысль, но, поскольку ее все равно никто не слышал, я не стал притворяться, будто ничего такого не думал.

Вместо этого я поразмышлял на эту тему еще немного. Ну, это ведь все равно не больше, чем умственная забава, праздная фантазия, а время занять помогала. Я попытался представить, что занимаюсь ремеслом телохранителя на постоянной основе. Я вообразил себя частью окружения, орлиным взором выглядывающим из-за плеча Джекки, привыкшим ко всем красным ковровым дорожкам мира. Декстер – Живой Щит, проживающий попеременно то в Голливуде, то в Каннах, то в других больших столицах. Завтраки на балконе на Мауи, а может, в Сингапуре или на Бали. Думаю, привыкнуть к этому не составит особого труда. А если я и откажусь от затягивания пояса ради платежей за новый дом и буду жить без визгов, воплей и хлопанья дверями, сопутствующих семейной жизни, чего я лишусь, если не считать больных ушных перепонок и расшатанных нервов? Ну, конечно, есть еще Лили-Энн, живое продолжение меня, мое зашифрованное в ДНК послание будущему. И потом, не я ли обещал проводить Коди и Эстор в безопасный, тщательно спланированный Темный Мир? Нет, мой путь намечен, и меня он вполне устраивает. Я не собираюсь украшать его всякими там личными реактивными самолетами и крем-брюле, да и без златокудрой богини, ведущей меня по украшенному алмазами миру, я тоже обойдусь. Хотя, надо признать, мне в этом мире понравилось.

Стеклянная дверь сдвинулась вбок, и на солнце вышла Джекки.

– Доброе утро, – поздоровалась она и села рядом со мной. От ее влажных волос пахло шампунем и теми очень легкими духами, на которые я обратил внимание еще вчера.

– Доброе утро, – отозвался я. – Кофе?

– О господи, да, конечно, – кивнула она и передала мне чашку. Я налил ее до краев и посмотрел, как она размешивает в ней заменитель сахара. Джекки сделала глоток и удовлетворенно выдохнула – в точности как самый нормальный человек. Потом поставила чашку, покосилась на меня и улыбнулась.

– Надеюсь, я вас не разбудила?

– Ну… – неопределенно протянул я. Вообще-то, конечно, она меня разбудила, но говорить об этом было бы невежливо. – Я хочу сказать, мне вообще полагалось бы не спать…

– Уж извините, – улыбнулась она, потянувшись за чашкой и сделав глоток. – Приходится трудиться каждое утро, иначе начну толстеть.

– Вот уж не поверю, – заметил я.

– Вашими бы устами… – Джекки похлопала меня по плечу. – Но это правда. Вот так пропустишь одно утро, вроде как не страшно, а там и второе, и третье, а потом оглянуться не успеешь, как наберешь сто пятьдесят фунтов – и останется только попрощаться с работой. – Джекки пожала плечами. – Ничего не поделаешь, такая профессия. Я привыкла. – Она сделала еще глоток кофе и вопросительно на меня посмотрела. – А вы?

– Я? – Вопрос застал меня врасплох. – Вы о чем?

– У вас все явно перегорает, – ехидно пояснила Джекки. – Аппетит у вас отменный, сама видела, но вы в хорошей физической форме. – Она иронично мне подмигнула. – Как и положено настоящему телохранителю.

– Ах, вот вы о чем. – Я все еще ощущал неловкость. – Ну, я люблю бегать. И… это… занимаюсь немного тай-чи.

– Я так и подумала, – кивнула она с улыбкой. – По тому, как вы двигались, когда заставили Кэти писать на пол… Да, кстати. – Джекки поставила на стол пустую чашку и потянулась за тостом. – Кэти придет с минуты на минуту, так что вам, возможно, захочется отомкнуть цепочку, и пожалуйста, постарайтесь не застрелить ее на этот раз.

– Постараюсь, – пообещал я.

Только я успел расправиться со своим омлетом, как в дверь постучали.

– Это, должно быть, она, – сказала Джекки и сделала попытку встать.

– Я сам, – возразил я, и она застыла, удивленно моргая.

– О да, конечно, – кивнула она после паузы и опустилась обратно на стул.

Я приотворил дверь, не снимая цепочки, и выглянул. В коридоре стояла Кэти с охапкой бумаг, смартфоном и еще одной чашкой из «Старбакса». При виде меня взгляд у нее сделался как у василиска.

– Про-пу-сти-те-ме-ня, – отчеканила она по слогам, и я не мог не отметить, что мое легендарное обаяние не пробилось еще сквозь последствия нашей предыдущей встречи. Что ж, не все сразу. Я закрыл дверь, снял цепочку, снова открыл дверь, и Кэти вихрем пронеслась мимо меня прямиком в спальню – прежде чем я успел перенаправить ее на балкон. Еще через несколько секунд она вылетела из нее, смерила меня еще более испепеляющим взглядом и устремилась на балкон.

К моменту, когда я вышел к ожидавшим меня остаткам завтрака, Кэти уже оккупировала мой стул, переставила мои тарелки на пол, разложив на их месте бумаги, и пулеметной очередью перечисляла мероприятия, постукивая ручкой по соответствующим страницам.

– …За исключением дополнительных прав, но Мирон уверяет, лучшего мы сейчас все равно не добьемся, так что валяйте, подпишите здесь, здесь и здесь… Ага. Так, и еще насчет Марокко. Валери говорит, что условия просто отличные, лучшей рекламы не найти, вот вам все бумаги. И еще, «Мэджик» просил фотосессию, я включила их в список звонков на сегодня…

Так продолжалось несколько минут. Кэти жонглировала бумагами, Джекки время от времени черкала свою подпись, не переставая при этом жевать тост, запивая его соком и притворяясь, что поспевает за Кэти. Раз или два она поворачивалась в мою сторону, корча при этом занятную физиономию, чего Кэти не видела. Я держался на заднем плане, стараясь при этом выглядеть угрожающе, как и положено телохранителю. В конце концов Кэти выдохлась, собрала бумаги и ушла, метнув в меня на прощание еще один испепеляющий взгляд.

Я выпустил ее, запер за ней дверь и вернулся на балкон. Джекки налила себе еще кофе. Она прожевала один тост, чуть откусила от другого и съела примерно две трети вазочки йогурта. Мне это представлялось недостаточным для поддержания даже нормальной человеческой жизни, не говоря уж о такой необычной, как моя. Впрочем, ее это, похоже, устраивало. Я сел на стул и наполнил свою чашку из кофейника.

– Похоже, вы ей не очень понравились, – заметила Джекки бархатным от кофе и ехидства голосом.

– Не факт, – возразил я.

– Вы действительно так считаете?

Я отхлебнул кофе.

– Не все сразу, – ответил я. – Рано или поздно она не сможет не оценить моих достоинств.

– Боюсь, это произойдет скорее поздно, чем рано, – сообщила Джекки. – Она вас действительно не переваривает.

Я не сомневался в том, что она права, но меня это не особенно волновало. К тому же в вазе лежало еще три идеальных ломтика дыни, а в кофейнике хватало кофе, чтобы их запить. Поэтому я отбросил все ненужные мысли и закончил свой завтрак.

Через несколько минут позвонил телефон, и мы узнали, что у подъезда нас ожидает «линкольн». Мы спустились на лифте вдвоем, причем в кабину я вошел и огляделся по сторонам первым, как и следует телохранителю. Потом я оставил Джекки в вестибюле со швейцаром, который только рад был поглазеть на нее подольше. Сам же я вышел, приблизился к лимузину и заглянул в него: водитель был тот же, что привез нас накануне, и он приветственно кивнул мне. Я кивнул в ответ и наскоро обследовал ближайшие ко входу в гостиницу окрестности.

На сам вход ушло не больше пары секунд, несколько человек стояли у двери в ожидании своих машин. Я пригляделся к ним, но не заметил ничего особенного: нормальные гостиничные постояльцы, явно не бедные, не голодающие, довольные собой и своей жизнью. Я расширил круг осмотра.

Солнце светило уже вовсю, так что я даже немного поморгал, привыкая к яркому свету, и только потом осмотрелся по сторонам. На подъездной дороге от моста, соединявшего островок с сушей, виднелось только две машины; впрочем, они находились слишком далеко, чтобы представлять для нас угрозу: снайперской атаки я не ожидал. Ближе к нам, на стоянке у входа, стояли еще несколько: «феррари», «бентли» и открытый «роллс-ройс корниш». Я сомневался в том, чтобы наш убийца ездил на тачке, по цене превышающей стоимость нового небольшого дома у воды, но на всякий случай заглянул и в них. Все оказались пусты.

Чувак в гостиничной ливрее у стоянки скептически посмотрел на меня, когда я возвращался мимо него от «корниша».

– И как, нравится? – поинтересовался он.

– Очень мило, – отозвался я. – Это ваш?

Он фыркнул:

– Они здесь так стоят. Для рекламы.

Я кивнул, словно он сообщил нечто особенно умное.

– Верно, – заметил я. – Элемент благоустройства.

Он пожал плечами, а я вернулся в вестибюль.

Швейцар оживленно рассказывал Джекки про своего племянника, который, если верить ему, играл и пел как ангел небесный – не как эти нынешние хип-хоповые сопляки, а по-настоящему. Джекки улыбалась и старалась не выдать взглядом, насколько мало ее интересует этот треп. Я сжалился над ней и перебил швейцара на полуслове.

– Мы опаздываем, мисс Форрест, – произнес я как можно официальнее.

Джекки обогрела меня благодарной улыбкой и кивнула швейцару:

– Передайте ему, пусть не опускает рук. Если есть мечта, к ней надо стремиться. Всегда.

Он расцвел так, словно актриса посвящала его в рыцари.

– Да, мэм. Обязательно так и передам. Спасибо, мисс Форрест. – Швейцар бросился вперед и придержал дверь, пропуская нас с Джекки к машине.

Стоило нам выйти на свет, как до нас донесся восторженный ропот стоявших чуть поодаль людей. Я повернулся в ту сторону и увидел, что они все как один смотрят на меня с тупыми, блаженными улыбками. Хотя не совсем на меня: все стало предельно ясно, когда кто-то выкрикнул: «Эй, Джекки!» Она улыбнулась и помахала в ответ, а я провел ее мимо этой маленькой толпы к «линкольну». Все эти несколько шагов я ощущал на себе их взгляды. Странное дело, меня они не тревожили. Я сверился с Темным Попутчиком – тот тоже, кажется, не беспокоился. Более того, – похоже, он довольно мурлыкал. Кто-то в толпе заорал «Ура!», и я невольно ухмыльнулся от удовольствия. Я понимал, что все это предназначалось Джекки, но я-то был с ней, частью ее окружения, и на короткие мгновения мне это действительно понравилось. Понравились идиотские улыбки, провожавшие меня. Разумеется, это было абсолютно немыслимо: Декстеру не положено высовываться, иначе какой же он Декстер? И все равно я чувствовал себя так, словно стал больше, красивее и уж наверняка круче и умнее. Прямо кладезь мудрости. Это пьянило, кружило голову, и я так отвлекся, что не услышал сигнала тревоги со сторожевой башни Замка Дестера до тех пор, пока не отворил дверцы машины.

Но уж тогда-то я их услышал – громкие, настойчивые сигналы. Я охватил Джекки руками, защищая, и оглянулся.

– Что? – спросила она, прижавшись ко мне. Я почувствовал, что ей вдруг сделалось так же тревожно, как мне.

– Не знаю, – признался я, шаря взглядом по окрестностям. Люди у входа продолжали нам улыбаться. С этой стороны никакой опасности не ощущалось. Но я чувствовал чье-то пристальное внимание, и исходило оно откуда-то справа. Я повернулся в ту сторону.

В самом дальнем конце подъездной дороги, у одной из двух машин стоял мужчина. Он поднял что-то, нацеленное в нашу сторону, и я успел-таки сообразить, что это такое, прежде чем толкнуть Джекки на землю, защищая от пули. Камера с длинным объективом-телевиком.

Клац. Клац. Клац.

– Папарацци, – сказала Джекки. – Никуда от них не деться. – Она посмотрела на меня, тревожно нахмурив брови. – Как вы узнали, что он там?

– Э… Ну не то чтобы узнал, – пробормотал я. Не мог же я объяснить ей принципы действия Системы Раннего Предупреждения Попутчика. – Я… просто краем глаза заметил.

Она продолжала пристально смотреть на меня:

– Ну-ну. – Похоже, мой ответ не слишком ее убедил.

Я держал дверцу машины открытой.

– Может, поедем? – предложил я.

Она наконец кивнула, повернулась и села в машину. Я кинул последний взгляд на нашу аудиторию. Фотограф еще несколько раз щелкнул затвором, и, уже отворачиваясь, я услышал треск заводящегося мотоциклетного мотора.

Люди у входа по-прежнему улыбались. Даже швейцар продолжал махать нам рукой, пока я усаживал Джекки на заднее сиденье; по правде говоря, все окружающие смотрели на нас с восторгом и завистью, словно Джекки была чем-то средним между красоткой с постера и папой римским. И у меня сложилось впечатление, что будь эта гостиница менее шикарной и распальцованной, они проводили бы наш лимузин аплодисментами.

Я сел с противоположной стороны, ощущая странное удовольствие от того, что нахожусь в центре внимания. Я попытался прогнать это ощущение, но оно явно не желало уходить, и я продолжал чувствовать свою важность и привлекательность, когда машина тронулась от подъезда, пересекла мост и нырнула в веселое пекло утреннего транспортного потока Майами.

Я сделал попытку расслабиться и наслаждаться поездкой, однако на заднем диване «линкольна таун-кар» сделать это оказалось непросто. Хотя клаксоны гудели, а руки с поднятыми средними пальцами взметались, как и положено, вверх, это происходило как будто в другом месте, в другом времени. Как в кино.

Джекки смотрела в окно, но, почувствовав мой взгляд, оглянулась и одарила меня улыбкой.

– Пробки сегодня жуткие, – заметил я.

Она с наигранным удивлением повела бровью:

– Это? И это вы называете пробками? – Она покачала головой. – Тогда вам лучше даже не пытаться водить в Лос-Анджелесе. По сравнению с тамошним движением это просто тихая аллея в парке.

– Да ну, – не поверил я.

– Честное слово, – заверила меня Джекки. – Ничего, к такому быстро привыкаешь, – добавила она в утешение, улыбаясь.

Я уже не в первый раз замечал: люди из Нью-Йорка или Эл-Эй любят живописать ужасы своих городов. Этакая бравада выживших, намекающая на то, что, дескать, они жили Настоящей Жизнью, а если вы прозябаете в мышкиной заднице, вам этого вообще не понять. Раньше меня это даже забавляло: в конце концов, уроженцы Майами ненамного менее грубы и бесцеремонны, чем ньюйоркцы, и почти так же провялены солнцем и тупы, как калифорнийцы, а сочетание этих качеств вообще уникально и смертоносно, поэтому каждая ваша поездка в некотором роде сопряжена со смертельным риском. Однако что-то в голосе Джекки заставило меня ощутить себя чуток провинциальным и вызвало жгучее желание высказаться в защиту безумных водителей Майами.

К счастью для репутации нашего города, мне не пришлось говорить ни слова. Когда мы наконец вырулили на шоссе Долфин и застыли бампер в бампер с соседями по пробке, по обочине пулей пронесся огромный блестящий «кадиллак-эскалейд». Он делал никак не меньше полусотни миль в час, и от бесконечной цепочки обгоняемых им машин его отделяло от силы дюйма два. Джекки отпрянула от окна и, открыв рот, некоторое время смотрела ему вслед, и в груди у меня потеплело от гордости за свой город и его обитателей.

– Ох, – сказала Джекки. – И часто это у вас?

– Почти постоянно, – ответил я и подумал, что по части снисходительности не слишком уступаю любому калифорнийцу. – Ничего, к такому быстро привыкаешь.

Джекки посмотрела на меня, улыбнулась и покачала головой:

– Очко в пользу местной команды.

Однако прежде чем я успел исполнить танец победителя, у нее в сумочке зачирикал мобильник.

– Черт, – выдохнула она. – Мое первое интервью, а я не помню, кому… – Она выудила-таки из сумочки свою трубку и сунула ее мне. – Будьте так добры. Просто узнайте, кто это, чтобы я не выглядела дурой.

Что ж, просьба выглядела разумной. Я взял телефон и нажал на кнопку.

– Алло?

– Привет, это Сара Тессорро, журнал «Рилл Мэджик». Могу я поговорить с Жаклин Форрест?

– Сара Тессорро, «Рилл Мэджик», – шепнул я Джекки, прикрыв микрофон рукой, и она кивнула. Я вернул ей телефон.

– Сара! – восторженно произнесла Джекки. – Как там у вас? – И обе принялись оживленно болтать. Разговор продолжался минут пять, на протяжении которых Джекки рассказала о новом сериале, о своей героине, о том, какой восхитительный сценарий к нему написан и как здорово играть с восхитительным профессионалом вроде Роберта. Эту часть разговора я выслушал не без удивления, и не только потому, что актриса явно злоупотребляла словом «восхитительный», чего за ней обычно не водилось. Однако я вот уже неделю наблюдал за Джекки и Робертом, и мне не нужно было читать сценарий, чтобы понять, насколько они друг друга не терпят. Впрочем, Джекки произносила свою речь вполне убедительно, и моя оценка ее актерского таланта подпрыгнула еще на несколько баллов.

К моменту, когда «линкольн» затормозил у входа в полицейское управление, она с той же убедительностью повторила это еще двум интервьюерам. Эта работа явно давалась ей непросто, и я решил, что быть звездой немного труднее, чем мне казалось. Уж наверняка дело не ограничивается одними мохито и красивыми закатами; порой звезде приходится повторять чудовищную ложь самым убедительным образом. Ну конечно, в подобном вопросе у меня самого имеется огромный опыт – в конце концов, я занимаюсь этим довольно давно… В общем, я призадумался, не слишком ли я стар для смены работы.

Нас высадили прямо у двери, и я проводил Джекки наверх и сдал с рук на руки Деборе, которая уже сидела за своим столом. Она встретила нас взглядом, который я не смог интерпретировать: отчасти стандартной маской образцового копа, но с иронично-удивленной приподнятой бровью.

– Как все прошло? – поинтересовалась она.

– Без проблем, – ответил я.

– Если не считать того, что он чуть не застрелил мою секретаршу, – с лучезарной улыбкой добавила Джекки. Однако прежде чем я успел произнести хоть слово в защиту своей попранной чести, она вынула из сумки стопку писем своего психа-поклонника и брякнула ее Деборе на стол. – Она привезла вот это, – объяснила актриса. – Письма.

Дебора нетерпеливо схватила письма и углубилась в чтение.

– Класс, – буркнула она, не отрываясь от них.

Джекки оглянулась на меня.

– А… – начала она.

– С Дебз вы можете ни о чем не беспокоиться, – заверил я ее. – Увидимся.

– Идет, – согласилась она. Я повернулся и пошел к двери. Я бы предпочел, конечно, остаться с Джекки и сестрой – особенно с учетом того, что день мне предстояло провести в обществе Роберта. Однако желание желанием, а долг есть долг. Поэтому я оставил их и поплелся по коридору к себе в лабораторию.

Глава 12

Не то чтобы я особенно избегал Роберта, но и на встречу с ним не слишком спешил, вразвалочку следуя по коридору и предаваясь по дороге воспоминаниям о роскошествах прошедшего вечера. Изысканная еда, темный ром, общество… все идеально, по-другому и не скажешь. И ведь меня ожидал еще один подобный вечер, поэтому предстоящий день с его утомительными заботами не казался таким уж беспросветным. Конечно, я немного сомневался в том, что подобное блаженство достается мне по справедливости, но эти сомнения не слишком мешали наслаждаться.

Я задержался выпить чашку кофе и честно попытался получить от него удовольствие, но это оказалось мне не по силам. Пойло отдавало карандашными очистками, смешанными со сгоревшим тостом, – то есть ничего общего не имело с тем нектаром-амброзией, что я пил всего час назад. Но все же каким-то нижним критериям кофе оно соответствовало, а жизнь, как известно, далека от совершенства – по крайней мере, в рабочее время. Я наполнил еще чашку и поплелся дальше исполнять свой трудовой долг.

Роберт снова ждал меня, усевшись на мое рабочее место, но к чести своей принес пончики, в том числе пару с бостонским кремом, а стоит Декстеру получить один такой, и он готов простить многое, очень многое. Мы ели пончики, запивая их кошмарным кофе, и я слушал длинный и без всякого сомнения захватывающий рассказ Роберта о сумасшедшем каскадере-англичанине, с которым они работали много лет назад. Суть рассказа ускользнула от нас обоих, но, возможно, заключалась в том, что Роберт испытывал к этому человеку некое, пусть и своеобразное уважение. Как бы то ни было, Роберт рассказывал эту историю с увлечением, причем таким, что мне удалось стянуть из коробки второй пончик с бостонским кремом и сунуть его в рот прежде, чем он это заметил.

Покончив с пончиками, мы несколько часов забавлялись с микроскопом, упражняясь в правильном приготовлении проб. Странное дело, несмотря на выказанное Робертом отвращение к крови, в микроскопических количествах она вызывала у него интерес.

– Ух ты, – сказал он. – Правда, круто. – Он с улыбкой оглянулся на меня. – Нет, когда она сухая и на стекле, мне даже нравится.

Я мог бы ответить, что отношусь к ней точно так же – более того, я настолько люблю ее в сухом состоянии, что у меня дома хранится шкатулка красного дерева, а в ней пятьдесят семь образцов крови на память о дорогих сердцу друзьях, куда-то пропавших из города. Однако я не привык поддаваться соблазну делиться своими сокровенными мыслями и чувствами, поэтому просто улыбнулся и дал ему еще несколько образцов поиграться. Роберт набросился на них с энтузиазмом юного натуралиста, и время потекло быстро и достаточно приятно.

Как раз когда я начал подумывать, не порыться ли в коробке из-под пончиков – вдруг там еще что-то завалялось, зазвонил телефон, и я снял трубку.

– Морган слушает.

– Мы опознали извращенца Джекки, – сообщила сестра. – Давай поднимайся.

Я оглянулся на Роберта, увлеченно крутившего колесико фокусировки микроскопа. Вряд ли мне стоило брать его с собой, тем более что ему вообще не стоило знать о грозившей Джекки опасности.

– А что мой напарник? – поинтересовался я.

– Придумай что-нибудь, – бросила сестра и повесила трубку.

Я положил на рычаг свою и посмотрел на Роберта. При всей своей надоедливости он был далеко не глуп, так что требовалось выдумать предлог поубедительнее. К счастью, как раз вовремя у меня забурчало в животе. Вот вам и предлог, можно сказать, идеальный.

– Черт, кофе в животе никак не уляжется, – сообщил я.

– Угу, кофе сегодня так себе, – согласился он, не отрываясь от окуляров.

– Пойду пробегусь до удобств, – сказал я, и Чейз жестом показал, что мои проблемы с пищеварением его не касаются и он готов подождать сколько нужно. Я выскользнул из лаборатории и поспешил на зов сестры.

– Патрик Бергман, – произнесла она, стоило мне войти в ее кабинет. Немного странное приветствие, но я все же предположил, что Дебз имела в виду имя нашего преследователя.

– Быстро это вы, – заметил я. – Как тебе удалось?

Дебора сморщила нос и тряхнула головой:

– Письма. Он их подписал. Даже обратный адрес на конверте есть.

– Ну это даже как-то слишком просто, – возмутился я. – Тогда вопрос нужно ставить по-другому: чего вы так долго копались?

– Он живет в какой-то богом забытой дыре в Теннесси, – объяснила Дебора. – Я не могу дозвониться никому из местных, чтобы проверили, на месте ли он.

Джекки одарила меня улыбкой.

– Поэтому я проверила по «Фейсбуку», – сказала она и гордо взглянула на Дебору. – Ваша сестра, похоже, даже не знала, что это такое.

– Я о нем слышала, – парировала Дебора. – Дерьмо дерьмовое этот ваш «Фейсбук». Все туда суют чего ни попадя.

Джекки кивнула.

– Я показала ей, как он действует, и мы его нашли. Патрик Бергман, Ларами, Теннесси. С картинками и сообщениями о местонахождении… – Улыбка медленно сползла с ее лица. – Гм… – Неохотно продолжила она. – Он здесь. В Майами.

– Ну, – кивнул я. – Это мы и так знали.

Джекки пожала плечами и как-то съежилась, от чего стала похожа на маленькую потерявшуюся девочку.

– Я понимаю, – согласилась она. – Наверно, это звучит глупо, но… Когда я увидела это в «Фейсбуке»… Теперь все как-то реальнее, что ли.

Не сомневаюсь, что в словах Джекки имелась своя логика – просто не для меня. «Фейсбук» делает вещи реальнее? Реальнее изувеченного тела девушки в мусорном контейнере? Разумеется, я никогда не был – и не стану – фанатом «Фейсбука». Возможно, эта штука может здорово облегчить выслеживание людей, с которыми мне хотелось бы потолковать в связи с моим хобби, однако мысль о страничке Декстера представляется немного странной. Образование: Университет Майами. Друзья: настоящих нет. Интересы: расчленение людей. Не сомневаюсь, я получил бы кучу запросов на дружбу, особенно от местных, но…

Все же в том, что для Джекки все обстояло теперь более реально, имелась и положительная сторона. Трудно охранять кого-то от устремленного психа-убийцы, но еще труднее делать это, если охраняемый не верит в серьезность угрозы.

Поэтому хотя бы с этой точки зрения «Фейсбук» оказался вполне полезен. Что еще лучше, он подарил фотографию нашего нового друга Патрика. Как я уже сказал, просто даже неловко, до чего просто.

– Покажете портрет? – попросил я.

Дебора скривила губы в намеке на улыбку и протянула мне листок, лежавший перед ней на столе. Это была распечатка фото из «Фейсбука», и на ней красовался парень лет двадцати пяти, присевший на корточки рядом с убитым оленем. Олень выглядел очень мертвым, а парень – очень довольным этим обстоятельством. Я повидал достаточно охотничьих фотографий, и все они смотрелись более-менее одинаково: Благородный Зверь упокоился с миром, а рядом с ним стоит Охотник-Победитель с ружьем в руках, чрезвычайно гордый своей победой.

Так вот, эта фотография отличалась от всех. Начнем с того, что олень на ней был не просто мертв: его выпотрошили, вскрыв брюшную полость, поэтому руки Охотника-Победителя оказались в крови не то что по локоть – по самые плечи. Он держал в руках здоровенный нож-тесак и ухмылялся в объектив, а у его ног валялась груда кишок и прочих потрохов.

Я вгляделся в его лицо, и Попутчик в глубине меня шевельнулся, выказав некоторый одобрительный интерес. Внешность Патрик Бергман имел вовсе не отталкивающую: подтянутый, атлетического сложения, светлые, чуть неряшливо подстриженные волосы, правильные черты лица. И все же что-то в нем казалось не совсем правильным. Помимо наслаждения, которое он, судя по всему, получал от этого кровавого месива, глаза он открыл чуть шире, чем нормальный человек в подобной ситуации, да и ухмылка его оставляла такое впечатление, будто он в первый раз позировал нагишом, и ему это нравилось. Лицо его говорило – без слов, но достаточно ясно: вот портрет настоящего МЕНЯ. Тайного МЕНЯ. Вот для чего он жил: ощутить, как стекает с ножа кровь, покопаться в груде внутренностей у ног. Мне не нужен был возбужденный шепот Попутчика, чтобы понять: это один из нас.

Я повернулся к Деборе, и она вздохнула.

– Значит, – сказала она, – нам придется сказать об этом и Андерсену. То есть мы теперь знаем личность убийцы, и еще чертово фото… – Она развела руками. Ни дать ни взять олицетворение беспомощного детектива. – Не могу же я сидеть на этом как собака на сене.

Джекки, похоже, все это здорово испугало. А потом она начала заламывать руки. Мне всегда казалось, что «заламывать руки» – это такое выражение, преувеличение… ну, еще в старых фильмах актеры изредка заламывали руки. Но Джекки делала это по-настоящему. Она подняла обе руки на уровень груди и покрутила кистями, так что я едва не охнул вслух.

– А это не будет… ну, понимаете… – пробормотала Джекки, – испытанием судьбы?

– Ты уже передала Андерсену материалы? – спросил я у Деборы. Она кивнула.

– Первым же делом с утра.

– И что?

– Все как ты говорил, – поморщившись, ответила сестра ворчливым тоном. – Он сунул их в стол. Даже не дождавшись, пока я выйду.

– Что ж, если так, – сказал я, – с этим проблем не ожидается.

– Да… но я хотела сказать, – продолжала беспокоиться Джекки, – здесь же имя, и фотографии, и вообще все! Такое проигнорировать даже Андерсен не сможет.

Дебора презрительно фыркнула:

– Он даже и задницы своей не найдет.

– Но это ведь ненадолго: сегодня и завтра прилетает остаток съемочной группы, а потом мы начнем съемки… я хочу сказать, от этого зависит моя карьера.

Дебора нерешительно нахмурилась.

– От этого зависит еще и жизнь, – возразила она, – что немаловажно.

– Моя жизнь – это моя карьера, – заявила Джекки. – Я всем пожертвовала ради нее, и если я вылечу из сериала… – Она прерывисто вздохнула и сцепила пальцы в замок. – Наверное, я просто слишком переживаю.

– У меня нет выбора, – настаивала Дебора. – Я должна передать ему информацию.

– А он все проигнорирует, – кивнул я. – А мы тем временем найдем этого Патрика, так что вам нечего будет опасаться.

Джекки благодарно улыбнулась мне, от чего я словно подрос на несколько дюймов.

– Спасибо, – сказала она. – И, Декстер…

Она подняла руку, шагнула в мою сторону, и я решил было, что она сейчас скажет мне что-нибудь особенно приятное, но услышать этого так и не довелось. Кто-то прокашлялся, и я вдруг понял, что это не Джекки, не Дебз и не я сам. Я оглянулся и увидел стоявшего в дверях мужчину. Лет сорока пяти, не слишком высокого, но в пристойной физической форме, если не считать слегка выпирающего за ремень живота. Темные волосы, темные глаза, и одежда, которая почти наверняка считалась костюмом, только пошитым из покрывала с банкетки давно закрытой дискотеки. Я видел его впервые в жизни, но внешность безошибочно выдавала в нем копа.

– Детектив Морган? – повернулся он к Деборе.

Сестра смерила его в точности таким же взглядом.

– Да?

Мужчина помахал в воздухе жетоном, убрал его обратно в карман, шагнул вперед и протянул руку:

– Детектив Эчеверриа, нью-йоркская полиция. – Произношение его в точности соответствовало тому, каким мы представляем себе нью-йоркский акцент.

Дебора всмотрелась в его лицо и ответила на рукопожатие.

– Угу, – кивнула она. – Я получила ваше электронное письмо.

Эчеверриа отступил от нее на шаг и повернулся к Джекки.

– Ого, – сказал он. – Джекки Форрест. Надо же!

Она улыбнулась ему – вполнакала:

– Добрый день, детектив.

Он смотрел на нее чуть дольше, чем полагалось бы, так что Дебора тактично кашлянула. Эчеверриа вздрогнул и снова повернул голову в ее сторону.

– Чем могу вам помочь? – поинтересовалась Дебз с легкой иронией, намекающей на то, что его умение пялить глаза не осталось незамеченным.

– Ах да, – спохватился он. – Помочь мне? Вы можете показать, что нарыли на этого психа, дело которого ведете?

Дебора улыбнулась ему профессионально-вежливо:

– Этого я как раз не могу.

Эчеверриа нахмурился и даже моргнул пару раз.

– Это почему?

– Дело веду не я, – призналась Дебора.

– Какого хрена? – удивился он, тряхнув головой.

– Понимаю ваше недоумение, – кивнула Дебора. – Но я же писала, чтобы вы сюда не прилетали.

Эчеверриа снова тряхнул головой, и уголок его рта чуть дернулся.

– Знали бы вы, сколько костюмов от Брукса протер я на жопе, занимаясь этим делом!

– Угу, – Дебора оставалась неколебимой. – У нас такого тоже хватает.

– С той только разницей, – вмешался я, – что у нас тут костюмы из хорошей, тонкой ткани.

Эчеверриа посмотрел на меня. Странное дело, его взгляд ничуть не отображал тепла и дружеского восхищения моими познаниями в области портновского искусства. Скорее так смотрят на того, кто подкрадывается с целью сделать мелкую пакость. Потом нью-йоркский коп повернулся обратно к Деборе.

– Ну ладно. Так какого хрена? – Он нахмурился и покосился на Джекки. – Извините, мисс Форрест.

Она одарила его легкой улыбкой, и коп снова посмотрел на мою сестру.

– Что за хрень здесь у вас, Морган? – спросил он. Судя по всему, перед ней за всякие «хрены» и «хрени» извиняться не стоило.

С другой стороны, Дебора работает не в отделе сквернословия, так что и себя сдерживать в выражениях не собиралась.

– Самая обычная гребаная хрень, все как всегда, блин, – отвечала она.

– Какая именно? – поинтересовался Эчеверриа.

Лицо Деборы сложилось в очень и очень недобрую улыбку.

– У вас в Нью-Йорке никогда не бывало так, чтобы шеф поручал серьезное дело безмозглой жопе, которая не заметит кучи говна, даже если наденет ее себе вместо шляпы? А всем остальным приходится только стоять и смотреть, как он проваливает очередное дело?

– Ни разу, – ответил Эчеверриа с точно такой же ухмылкой: он даже не притворялся, будто верит в то, что говорит.

– Разумеется, нет, – кивнула Дебора. – Здесь у нас тоже не бывало. В нашем управлении работают исключительно высококвалифицированные профессионалы.

Эчеверриа кивнул:

– Еще бы. Так кто тут безмозглая жопа?

– Если вы хотели узнать, кто из наших детективов ведет дело, – ухмыльнулась Дебз, – то это детектив Андерсен.

– Билли Андерсен? – удивленно переспросил Эчеверриа. Дебз кивнула. – Мне посоветовали поискать его, чтобы выпить. Сказали, он ничего парень.

Дебора сумела удержаться от громкого хохота, но ее губы несколько раз дернулись, что для нее означало то же самое.

– И кто это вам сказал? – поинтересовалась она. – Тот, кому вы доверили бы прикрывать вас со спины?

– Э… – Эчеверриа нахмурился, размышляя. – Возможно, нет.

– Да нет, как раз выпить он, возможно, найдет, – предположил я. – Но не более того.

Эчеверриа посмотрел на меня, подумал и решил, что лучше ему взглянуть на Джекки. Он попробовал, еще больше нахмурился и повернулся обратно к Дебз.

– Ладно, уговорили, – буркнул он. – Но блин… вы-то тут при чем? Зачем занимаетесь делом, которое поручено не вам?

Лицо Деборы застыло в маске, с которой она обычно разговаривает с начальством.

– Я выполняю особое задание в качестве консультанта телесети «Биг Тикет», которая сейчас снимает пилотную серию нового сериала. Главную роль в нем исполняет мисс Форрест.

Эчеверриа снова посмотрел на Джекки.

– Поэтому, – продолжала Дебз, и Эчеверриа с усилием оторвал взгляд от Джекки, – мы с мисс Форрест проводим как бы параллельное расследование, чтобы она лучше ознакомилась с нашими методами и правилами.

Эчеверриа посмотрел на Дебору с нескрываемым уважением:

– Охренеть как гениально!

Дебора только кивнула.

– Значит, – вздохнул коп, – мне что? Сходить, потолковать с этим Андерсеном, попросить глянуть материалы дела?

– Боюсь, что так, – подтвердила Дебз.

– И он действительно головожопый придурок?

– Хуже, – сказала она. – Но я вам этого не говорила.

– Ну и хрень, – покачал головой Эчеверрия.

– Не то слово, – согласилась моя сестра.

Глава 13

Эчеверриа ушел искать Андерсена, бросив на прощание еще один долгий взгляд на Джекки, и я не слишком расстроился из-за его ухода. Конечно, он имел право пялиться на кого угодно, и уж Джекки наверняка стоила того, чтобы на нее глазеть. Но мне это почему-то не нравилось. Возможно, я просто начинал ее ревновать – из-за своей роли телохранителя. А может, и из-за чего-то другого.

Так или иначе, я обрадовался тому, что Эчеверриа ушел; к тому же теперь можно было спокойно поразмышлять о Патрике Бергмане. Знать, как он выглядит, конечно, хорошо, но мне важнее знать, как выглядят его мысли. Собирается ли он преследовать Джекки, как охотник преследует оленя, хоронясь в тени, чтобы выпрыгнуть в момент, когда она меньше всего этого ожидает? Или он из тех уродов, что время от времени нарочно показываются своей жертве, чтобы та жила в напряжении? И как он нападет? Как-нибудь совсем необычно, немыслимо? Или просто набросит лассо?

То, что ему нравится делать после того, как захватит жертву, я знал – уже видел, даже трижды. Но я не знал, как он собирается выслеживать свою жертву, и наверняка было бы полезно это выяснить. К тому же, помимо всего прочего, я испытывал изрядное любопытство к человеку, разделявшему мои интересы.

– Можно почитать письма? – спросил я у Деборы. Она ответила непонимающим взглядом. – Те письма, что Патрик писал Джекки, – как мог терпеливее объяснил я.

Дебора склонила голову набок:

– Патрик? Он для тебя уже «Патрик»?

– Его так зовут, – пояснил я, изо всех сил стараясь скрыть недовольство.

– Его зовут псих, – возразила сестра. – Или гребаный шизик. Или подозреваемый маньяк. Но для тебя он Патрик?

– О господи, он снова делает это! – воскликнула Джекки, взглянув на меня так, словно на моем месте появился вдруг инопланетянин. – Ну, залезает в голову этому типу.

– Не хотите – не надо, – буркнул я со всем возможным в данных обстоятельствах достоинством. – Я вполне могу вернуться к Роберту допивать бурду, которую здесь называют кофе.

– Такого я никому не пожелаю, – фыркнула Дебора и взяла со стола стопку бумажных листков. – На, читай эти гребаные письма. Постарайся нарыть в них хоть что-нибудь, чем я могла бы воспользоваться.

– Спасибо, – кивнул я с гордым, хотя и немного обиженным видом. Джекки с Деборой хихикнули в унисон. Однако я, воздержавшись от комментариев, взял письма и, усевшись на складной стул для посетителей, принялся читать. Все письма оказались напечатаны на компьютере.

Дорогая мисс Форрест, – начиналось первое.

Наверно надо бы начать письмо «Дорогая Джекки», но вначале стоит ведь и вежливость знать, так? Я хочу сказать что за свою жизнь я видал много красивых девушек и не только в интернети хахаха но вы

совсем другая. Я как только впервый раз вас увидел сразу понял что вы особеная совсем и потом смотрел все где вы снимались и понял что нам с вами судба быть вместе просто вот судба и все тут. Но я не буду тут все это вам описывать потомучто вы сами поймете как только меня увидите такчто я просто напишу ну так положено я очень прошу вас пришлите мне чтонибудь из тово что носите только не стирайте ненадо ну понимаете. Я знаю мы с вами скоро увидимся правда.

Ваш преданый друг Патрик Бергман.

Я просмотрел несколько следующих писем, и во всех содержалось примерно то же, что и в первом: с нарастающим раздражением в них сообщалось, что Джекки судьба быть с ним, что это всем будет понятно и что она это сама поймет, как только увидит его своими глазами. В общем, ничего интересного вплоть до пятого письма.

Меня тошнит от этой тупой сучки что на вас работает, – начиналось оно, а дальше становилось еще лучше:

Вы неответили мне сами а ведь я просил. Вы не прислали мне своей одежды а ведь я писал что мне нужно. Вы уж послушайте что говорю ането это плохо кончится очень плохо. Почему вы невидите тово что ясно как день что нам с вами судба быть вместе? Вы знаете что я вас люблю и что вы меня полюбите когда хоть пару секунд на меня посмотрите. Так знайте что это так и будет и вы меня еще увидите!!!

Следующее письмо оказалось еще более злобным. Оно начиналось с последовательности замысловатых ругательств, наличие которых заставило меня усомниться в качестве системы школьного образования нашей некогда великой страны, а продолжилось перечнем почти не завуалированных угроз:

И зарубите на своем носу что так оно и будет и что ежели вы не хочете меня видеть так я сделаю так чтоб вы МЕНЯ видели и я так зделаю чтоб МЕНЯ увидели. И я не боюс и чего нехорошево зделать только чтоб вы раскрыли свои глаза и посмотрели на меня и тогда сами поймете что мы с вами рождены друг для друга и что это стопудово правда.

С учетом предшествующих писем последнее показалось мне довольно стандартным, до обидного предсказуемым переходом к холодному бешенству, угрозам насилия и прочим признакам душевного расстройства. Я перечитал его дважды, время от времени делая паузы, чтобы мысленно порадоваться образованию, полученному мною от Гарри, – и, как бы невероятно это ни звучало, от средней школы района Майами-Дейд, которая по сравнению с той, где учился у себя в Теннесси Патрик, сразу показалась более чем пристойной. Но, конечно же, не стоило клеймить позором все школы штата Теннесси: я знаю нескольких интеллигентных уроженцев этого штата, и, не сомневаюсь, их в принципе немало.

Я еще раз перечитал последнее письмо.

Коли хочеш играть так вот ладно я тоже поиграю. Хочеш остатся ледяной и врединой очень хорошо потомучто я в эти игры лучше твоего играю и ты еще пожалееш что так решила. Я с тобой поиграю и заставлю посмотреть на меня и увидеть что с тобой будет а потом все у тебя заберу кусок за куском. Все безостатка. Я тебе покажу что ты такая же как все другие девки думающие бутта они невесть что и ты у меня увидиш что выйдет и это будет последнее что ты увидиш и я тебя сука найду и ты пожалееш уж поверь.

Последнее письмо осталось без подписи «преданный друг»; любовь – штука хрупкая, не так ли? Опять-таки, открывшийся мне грубый и невежественный ум разочаровывал. Нет, я не требую, чтобы каждый съехавший с катушек убийца выказывал яркий, недюжинный интеллект, но, право же… Что-то в этой деревенщине, согласитесь, определенно унижало наш славный цех.

Так или иначе, мне стало ясно, что мы имеем дело не с изощренным рассудком, ищущим поэзию в расчленении. Письма писал простой как мычание, прямолинейный, пусть и больной на всю голову убийца. Псих, да, способный на практически любое извращенное насилие, но тонкость и изящество в нем отсутствовали начисто, не говоря уж о творческой жилке, а это в нашем ремесле далеко не последняя штука.

Это разочаровывало; с другой стороны, это означало, что его будет не так трудно уж найти. Достаточно только включить мой могучий мозг и выследить его в берлоге, а тогда…

…а тогда ничего, поскольку даже выслеживать его я пока не мог. Мой могучий мозг оставался наглухо заперт в черепе, а череп покорно следовал за телом, а тело исполняло обязанности телохранителя Джекки. Я не мог красться по лунным тропам в поисках Патрика, наверняка хоронившегося в каком-нибудь примитивном убежище, не мог вытащить его из норы, обмотать изолентой и покончить с ним как положено – просто потому, что эти драгоценные часы я должен был охранять покой Джекки, занимаясь болтовней и ничегонеделанием… ну, возможно, еще темным ромом.

Тут до меня дошло, что в кабинете как-то слишком тихо. Я оторвался от писем и увидел, что и Дебора, и Джекки смотрят на меня, словно ожидая чего-то.

– Что? – осведомился я.

Джекки ободряюще улыбнулась.

– Мы ждем, когда же вы наконец закроете глаза и… ну… – Она помахала рукой. – Проделаете эту свою штуку, залезете к нему в голову.

– Боюсь, не получится, – сообщил я, стараясь не выглядеть слишком уж самодовольным. – Не влезу. Ум у него мелкий и очень заурядный.

Дебора фыркнула, а Джекки нахмурилась.

– Заурядный? – переспросила она. – Господи, и после того что он натворил, вы называете его заурядным?!

– Именно так, – подтвердил я. – Заурядный, сермяжный, безмозглый псих-убийца. – Я пожал плечами. – Совершенно предсказуемый.

– Так предскажи его, – буркнула Дебора.

– Легко. Он собирается напасть на Джекки. – Я ободряюще ей улыбнулся.

Однако почему-то моя улыбка не слишком ее утешила.

– Вот черт, приятно слышать, – заметила она с некоторым сарказмом и покачала головой. – В смысле, то, что он собирается напасть на меня, это круто… но разве мы не знали этого и так?

Дебора, однако, такого сарказма не выказала. Что ж, в конце концов Патрик не за ней охотился.

– Каким образом он это сделает? – поинтересовалась она.

– Прямо и откровенно, – ответил я. – Ничего замысловатого, ничего хитроумного. Он молоток, а не скальпель.

– Черт подери! – возмутилась Джекки. – Молотком можно размозжить мне голову ничуть не менее эффективно.

– Но не в моем присутствии, – возразил я, и хотя это прозвучало немного хвастливо, что на меня в общем не похоже, сам я искренне верил в свои слова. – Поверьте, Джекки, этот парень не способен на какие-нибудь особые сюрпризы.

– Тем трем девушкам сюрпризы он, черт его подери, очень даже преподнес, – мрачно заметила актриса.

– Они не знали, кто он и что он. Ну и, – добавил я, изо всех сил стараясь выглядеть уверенным, – у них не было меня.

Джекки смотрела на меня долго и пристально, явно пытаясь отыскать на моем лице следы какой-то тайной сверхсилы. Не уверен, что она разглядела нечто подобное, но, похоже, немного успокоилась.

– Ладно, – обратилась она к Деборе, – и что теперь?

– Ничего не изменилось, – ответила Дебз. – Я охраняю тебя в дневное время, Декстер прикрывает с вечера до утра.

– Ах, прикрывает… – пробормотала Джекки. Она хотела сказать что-то еще, но передумала, перевела взгляд на меня и почему-то покраснела. – Ну, раз так, ладно… – Она кивнула и прокашлялась. – Хорошо, раз вы оба так уверены…

Поскольку сложно было понять, о чем именно она думала, я просто старался производить впечатление невозмутимого и предельно уверенного в себе телохранителя, предоставив остальное сестре.

– Угу, думаю, так, – заявила Дебора. – Декстер редко ошибается в таких делах. – Она склонила голову набок и внимательно посмотрела на Джекки. – Или, может, ты хочешь нанять кого-то еще?

– Ох нет, – поспешно выпалила актриса. – Правда, нет. Декстер такой… Я вам доверяю. Вам обоим.

– Ну, блин, кто бы мог подумать, – негромко произнесла Дебз, но – прежде, чем успела развить свою несомненно интересную мысль, на ее столе заверещал телефон, и она сорвала трубку. – Морган, – буркнула она в микрофон. Взгляд ее переместился на меня. – Да, видела недавно. Если увижу, передам, чтобы он спускался. – Сестра положила трубку и, ехидно мне улыбнувшись, сообщила: – Роберт. Ему там скучно одному. – Она мотнула головой в сторону двери. – Валяй.

Казалось несправедливым, что я обязан нянчиться с капризным актером, в то время как по городу разгуливал убийца, чьи вульгарные и дилетантские манеры бросали тень на все наше ремесло, – но жизнь солдата на переднем крае редко подчиняется логике, а та дурацкая логика, которая все же имела место, требовала от меня находиться рядом с Чейзом. Я послушно свалил.

Роберт был там, где я его оставил, – в лаборатории. Но не один. Рядом с ним стоял пухлый афроамериканец лет тридцати пяти с бритой головой и большими очками в роговой оправе. В левом ухе красовались шесть золотых с бриллиантами сережек, на хорошо поношенной черной футболке еще читалась надпись «МЕТАЛЛИКА» вычурными буквами, линялые, мешковатые шорты свисали почти до колен. Я посмотрел на него, и он равнодушно встретил мой взгляд. От неловкой ситуации нас спас Роберт.

– Эй! – завопил он. – Иисусе, да вы, наверно, бегали в ад и обратно, да?

Вообще-то я славен своим умением поддерживать светскую болтовню, но тут как-то не очень понял, что он имел в виду. А в сочетании с присутствием в моем кабинете совершенно незнакомого человека это совершенно сбило меня с толку.

– Ну, сами понимаете, – пробормотал я, тупо глядя на Роберта, и только тут вспомнил, что бросил его, сославшись на сложности с пищеварением. – Ну да, – поправился я. – Пришлось по дороге забежать еще кое-куда.

– Ага, я так и понял, – кивнул Чейз. – Это я просто шучу. Эй, смотрите-ка, кто у нас тут! – И он подтолкнул незнакомца в мою сторону.

– О, – выдавил я из себя. – И кто это?

Афроамериканец закатил глаза.

– Да он просто так шутит, Ренни, – вставил Роберт. – Декстер Морган, а это Ренни Бодро!

Чейз произнес фамилию с ударением на последнем слоге, а поскольку я гражданин мира, то вполне умею распознавать французские имена.

– Аншанте, месье, – произнес я, кивнув незнакомцу.

Бодро удивленно уставился на меня.

– Это что, по-французски?! Блин, ну ты и шпрехаешь, круто. Мне нравится французский, когда… а скажи, Декстер, тебе приходилось трахаться с чернокожим мужчиной?

Я хотел бы думать, что мне это послышалось, но он произнес это так громко и четко, что ошибки быть не могло. Поэтому я лишь покачал головой:

– Нет, пока нет. Впрочем, еще не вечер.

Роберт расхохотался, а Ренни лишь кивнул, словно мы с ним вели полноценную беседу.

– Угу. Тогда не пытайся начинать с меня, мазафака. И свой гребаный французский можешь засунуть к себе в задницу, где ему и место! – Он качнул головой, не спуская с меня настороженного взгляда. – Французский, – добавил он. – Говно, а не французский.

Я считаю, для нормальной беседы желательно, чтобы все участвующие стороны имели хотя бы общее представление о теме разговора. В данном же случае я был явно не в теме. Мне начинало казаться, что я попал в сцену какой-то сюрреалистической пьесы – одной из тех, что пытаются вызвать у зрителей экстремальную реакцию. Впрочем, Роберт, похоже, получал от этого удовольствие. Он снова расхохотался (смех его прозвучал, правда, немножко безумно) и подтолкнул Ренни еще ближе ко мне.

– Ренни играет Аарона Крафта, моего другана-медэксперта, – объяснил Чейз. – Ну, в сериале. – Он подмигнул. – Вроде как вы и Винс, так?

Я никогда не размышлял на тему, друган мне Винс или нет. Не уверен, что у меня вообще могут быть друганы; в любом случае, Винс под это определение никак не подходил. Впрочем, Роберт не дал мне об этом подумать, потому что продолжил свой треп:

– Ренни прилетел сегодня утром, и я сказал ему рулить прямиком сюда: вы ведь можете наскоро посвятить его в суть медицинской экспертизы, верно? – Должно быть, у меня от неожиданности отвисла челюсть, потому что Роберт вдруг смутился. – Вы ведь не против, Декстер? Потому что… мне показалось, это очень важно. Раз уж мы, так сказать, на одной странице. А раз так, давайте начнем. – Он понизил голос и добавил почти умоляюще: – Ну, всего пару часов?..

– Ну, пожалуй… – согласился я. В конце концов, я обязался душой и телом служить «Биг Тикету» в целом и Роберту в частности, так что от нескольких часов инструктажа для Ренни от меня не убудет, так ведь?

– Спасибо. Это круто – правда, Ренни? – Чейз снова подмигнул. – Вы ведь, наверное, видели Ренни в «Лино»?

– Я не смотрел «Лино», – признался я.

– Ну что ж, никто вас в этом не винит, – заверил Роберт. – А еще Ренни занимается стенд-апом, когда не участвует в съемках.

– Что ты мелешь, мазафака? – возмутился Ренни, испепеляя Роберта взглядом. Я так и не понял, всерьез он это или дурака валяет. – Дважды я тебе говорил, ДВАЖДЫ! Я не стенд-апом занимаюсь, а исполняю Социальную Функцию! – Он покачал головой, посмотрел на меня и сообщил: – Господь создал этого типа красавчиком, чтобы компенсировать его непроходимую тупость.

– Правда? А я-то думал, мне одному так показалось, – сказал я, и Роберт снова загоготал во все горло.

– Что показалось? – переспросил Ренни. – Что он тупой или красавчик?.. Кстати, Декстер, он к тебе еще не подъезжал?

– Нет еще, – ответил я. – А что, он может?

– Я этого не говорил, – хмыкнул Ренни. – Но если он попросит тебя потереть ему спинку в душе…

– Проверить, не текут ли трубы?

– Нет, балда. Постараться не ронять мыло.

– Ха! – вскричал Роберт. – Круто! Я так и знал, что вы найдете общий язык.

Теперь, осознав, что мы с Ренни нашли общий язык, я понял, что делать дальше. Я шагнул вперед и протянул ему руку.

– Очень приятно познакомиться, Ренни.

Секунду-другую Ренни тупо смотрел на мою руку, потом пожал ее. И заглянул мне в глаза…

…И время вдруг замедлило свой бег. На мгновение мне что-то почудилось в его взгляде – нечто темное, зловещее, и оно смотрело на меня, хищно оскалив клыки. Не могу сказать наверняка: все промелькнуло короткой вспышкой, но и этого хватило, чтобы Темный Попутчик зашипел и пошевелился. Я выпустил руку Ренни и отступил на шаг, вглядываясь в его лицо, но больше ничего необычного не заметил. Он продолжал спокойно смотреть на меня, а потом повернулся к Роберту:

– Вашу мать, разве не пора идти на ленч? Твой, – Ренни ткнул толстым пальцем в Роберта, – дружок Декстер знает здесь место, где подают человеческую пищу? Или тут одно сплошное кубинское говно? – Он покосился на меня. – Надеюсь, вы, педики, не потащите меня в какое-нибудь французское заведение?

– Ну, – рассудительно произнес я, надеясь на скорое завершение этой затянувшейся и не самой приятной сцены и одаряя его лучшей из своих фальшивых улыбок, – если вы не перевариваете кубинское говно и недолюбливаете французских педиков, остаются еще китайские рестораны.

Ренни посмотрел на меня и медленно кивнул:

– Первая умная мысль за утро.

Глава 14

Середина дня прошла достаточно приятно – с учетом того, что я провел ее в обществе недалекого самовлюбленного болтуна и очень шумного комика, имеющего, вполне возможно, своего собственного Темного Попутчика. Оказалось, Ренни широко известен – хотя я и слыхом о нем не слыхивал до этого дня. За ленчем нас окружили неизвестно откуда набежавшие поклонники и принялись просить автографы и фотографировать моих знаменитых учеников. Оба принимали знаки внимания достаточно спокойно, хотя Ренни приветствовал своих фанатов громкой и изощренной бранью. Похоже, им это даже нравилось, а Роберт уж точно забавлялся.

И снова, как и в присутствии Джекки, я испытал странное удовольствие от сознания причастности к миру звезд, от пребывания в центре внимания простых смертных и ощущения собственной избранности. Я даже начал беспокоиться, что малость увлекся. Для нашего Темного Брата это неправильно: ни наслаждаться чужим вниманием, ни улыбаться толпе, ни купаться в лучах славы, пусть даже чужой, будто бы это тонизирующий шампунь… Нет, находиться на виду у десятков глаз и, хуже того, получать от этого удовольствие для такого, как я, невозможно. Подобный образ жизни разрушит все, чем я живу, ради чего я живу. Немыслимо. И все же мне это нравилось. Правда, нравилось.

Я размышлял над этим, глядя на Ренни. Ему-то внимание явно льстило – а ведь я видел то, что видел. Или нет? Если да, ему явно удалось найти способ жить в лучах прожекторов и при этом подкармливать живущую в нем тварь. Интересно, а мне такое удастся? Я представил, как сопровождаю Джекки по всему миру, время от времени ускользая для своих тихих развлечений. Интересно, а продается ли у них там, в Каннах, изолента?

Мои размышления прервало трио улыбающихся, глупо хихикающих поклонниц; Ренни оскорблял их, пока Роберт подписывал автографы на каких-то бумажках, потом Ренни тоже подписался, и фанатки ушли, приплясывая от восторга. Я как раз совладал со своими уязвленными чувствами – на меня-то они даже не посмотрели – и только тут осознал, что Чейз предлагает сделать персонажа Ренни по имени Крейт бисексуальным.

– С чего это тебе нужно, чтобы я был геем, мазафака? – осведомился Ренни. – Тебе не с кем встречаться?

– Не геем, – поправил его Роберт. – Бисексуалом.

– Би… чего? – возмутился Ренни. – Это чтобы я совал и тем, и этим? Какого гребаного черта?

– Нет, нет, это… ну типа мы точно не знаем, гей он или нет, – предположил Роберт. – В смысле, может, иногда мы увидим его с какой-нибудь цыпочкой.

– Вот это мне больше нравится, – кивнул Ренни.

– А потом он вдруг заявится на вечеринку, наряженный Кармен Мирандой… Ну или Дианой Росс.

– Да в жопу Диану Росс.

– Нет, но это же так правдиво… разве ты не видишь, насколько это может быть мощно?

Услышав слово «правдиво» применительно к образу Кармен Миранды, я вдруг понял, куда клонит Роберт. Когда он говорил, что они с Ренни будут вроде нас с Винсом Мацуока, это была не простая болтовня. Он обозначал основополагающий эстетический принцип. Точно так же, как он копировал все мои неосознанные привычки, он хотел, чтобы Ренни копировал для сериала Винса. Выходит, Искусство, или как там его назвать, буквально имитирует Жизнь.

Я встряхнулся и выкинул это из головы: тоже мне Акт Творения.

После ленча мы вернулись в лабораторию, и я преподал Ренни краткий курс судебной медицины, а Роберт прыгал вокруг нас, то и дело перебивая меня, чтобы продемонстрировать, как много он знает. Если честно, Ренни показался мне заметно умнее Роберта: он умел концентрироваться, задавал умные вопросы и вскоре набрался достаточно знаний, чтобы не сплоховать перед камерой. Однако я не мог отделаться от неуютного ощущения, оставшегося после того, как разглядел в глазах Ренни Это Нечто. Что с этим делать, я не имел ни малейшего представления.

К концу рабочего дня я приготовился бежать в наше роскошное убежище, поэтому поднимался я к Деборе за Джекки в самых приятных предвкушениях. Подходя к двери, я слышал голоса, но стоило мне приоткрыть дверь, как обе замолчали и с серьезным видом повернулись ко мне.

– Я не хотел мешать вашей болтовне, девушки, – сказал я.

– Какая уж тут болтовня, – буркнула Дебора, а Джекки мотнула головой.

– Тогда в чем дело? – удивился я. – Вы передали Андерсену имя и фото Патрика Бергмана?

– Фигушки! – довольно объявила Джекки.

– Что? Как это?

– Приказ капитана Мэтьюза, – хмуро ответила Дебора.

Я зажмурился. Должен признать, что у меня не нашлось никакой другой реакции на это известие, разве что сказать «здрасте», поэтому на всякий случай я сделал и это.

– Здрасте, – сказал я.

– Видите, как все обернулось! – улыбнулась Джекки, на мой взгляд немного легкомысленно.

– Э… да, – согласился я. – Так что у вас случилось?

– Андерсен буквально выставил Эчеверрию за дверь, – объяснила Дебора. – Поэтому его шеф позвонил Мэтьюзу и потребовал объяснений, так что теперь я по уши в дерьме.

– Ты? – удивился я. – За что?

– За вмешательство в работу Андерсена. Которой он на самом деле не занимается.

– И за приглашение Эчеверрии из Нью-Йорка, – добавила Джекки. – Это, видите ли, нарушает неписаные правила.

– Значит, их стоит переписать, – заметил я.

– В общем, – заключила Дебора, взмахнув рукой, – теперь мы свободны, поэтому давайте отловим этого засранца и покажем всем средний палец. – Она пожала плечами. – Пока я буду отбывать наказание.

– Карцер на воде и хлебе? – спросил я.

– Хуже, – ответила она. – Мне официально предписано держаться подальше от расследования Андерсена…

– Что означает, – ехидно хихикнула Джекки, – что мы просто не имеем права передавать ему улики и вообще все, что могло бы повлиять на его работу.

– Что ж, – произнес я. – Если так, то это просто идеальное наказание.

– А еще, – добавила Дебора, наморщив нос, – я назначена техническим консультантом сериала Джекки на все время съемок. – Она ехидно мне улыбнулась. – И ты тоже.

– Ох, – только и вымолвил я, пытаясь представить, сумею ли выжить в обществе Роберта так долго. Наверное, мои мысли были отчетливо написаны у меня на лице, поскольку Джекки хмыкнула и попыталась утешить:

– Да бросьте, это не так уж и плохо. Я хочу сказать, на съемках очень недурно кормят, причем задаром.

– Вот класс! – восхитилась Дебора. – Значит, я смогу объедаться пончиками, покуда вокруг Андерсена будут громоздиться новые трупы?

– Ну, если у них там есть пончики, – усомнился я.

Дебора тряхнула головой:

– И этого тебе достаточно для счастья?

– Этого, а еще веселья, что царит теперь в моей лаборатории. Нет, правда, там очень оживленно.

– В патологоанатомической лаборатории? – удивилась Джекки, и уголки ее губ изогнулись в легкой улыбке. – Ничего себе.

– Прибыл еще один из актеров, – объяснил я. – Ренни Бодро, кажется?

– Господи, этот шумный, да, – кивнула Джекки. Она покосилась на Дебору, вопросительно поднявшую бровь. – Потрясающий комик. То есть он полнейший засранец, но актер смешной.

– Смешной засранец, – фыркнула Дебора. – Любопытный эпитет, – и обе захихикали, как члены какого-то тайного женского клуба.

«Линкольн» ждал нас у входа в управление. Водитель оказался тот же самый, так что я усадил Джекки на задний диван, а сам устроился рядом с ней с другой стороны. Большую часть пути мы молчали. Джекки смотрела в окно, время от времени переводя взгляд на меня. Я пытался разгадать ее мысли, но она не предлагала ни малейшей подсказки, только иногда улыбалась – очень слабо и устало. Явно ее раздумия были слишком серьезными, чтобы отвлекаться на болтовню, поэтому я не стал мешать ей размышлять, да и сам погрузился в приятную полудрему.

Мы только начали выруливать на магистраль, когда откуда-то сзади послышалось громкое «БАБАХ!» Мы оба подпрыгнули от неожиданности, и я обернулся посмотреть в заднее стекло. Это оказался выхлоп мотоцикла, лавировавшего между медленно ползущими в пробке машинами. Я ободряюще улыбнулся Джекки, и она снова погрузилась в свои размышления.

На пересечении с шоссе Долфин транспортный поток вообще замедлился до скорости пешехода, чтобы все могли полюбоваться на «ягуар» цвета слоновой кости, остановившийся у тротуара. Из полуопущенного окна вылетали клубы сизого дыма. Рядом с машиной стоял массивный господин, который что-то кричал сидевшей в салоне худощавой, элегантно одетой даме. Она курила толстую сигару и со скучающим видом слушала мужчину, а тот продолжал орать так, что на бычьей шее вздувались вены.

– Кажется, мне начинает нравиться Майами, – сообщила Джекки, когда мы миновали эту театральную сцену с «ягуаром».

– Больше, чем Эл-Эй? – спросил я.

Она поморщилась:

– По-настоящему Эл-Эй не нравится никому. Мы там просто живем. Часть сделки с дьяволом. – Джекки снова замолчала и отвернулась к окну, и мы доехали до гостиницы в полной тишине.

Швейцар, дед талантливого внука, распахнул перед нами дверь, и Джекки наградила его улыбкой:

– Спасибо, Бенни. Вы что, сегодня допоздна работаете?

– Я тут двойную смену взял, мисс Форрест, – расцвел Бенни. – С одной стороны, бабки никогда не помешают, а с другой… признаюсь, покуда вы здесь, и домой ступать не хочется.

Джекки похлопала его по руке.

– Что ж, а мне и не хотелось бы никого другого на входе, – сообщила она, и Бенни расплылся в такой широкой улыбке, что я даже забеспокоился, не треснет ли у него лицо. Однако никаких криков боли, пока я вел Джекки через вестибюль к лифту, до нас не донеслось, так что вроде бы все обошлось. Стоило дверям лифта закрыться, как Джекки закрыла глаза и устало тряхнула головой.

– Господи, – пробормотала она. – Это очень глупо выглядело?

– Это вы про кого – про него или себя? – не понял я.

Джекки прислонилась к стене лифтовой кабины.

– Это… как это называется? Положение обязывает. – Она приоткрыла один глаз. – Немного напыщенно, я понимаю.

– Совсем немного, – ободряюще сказал я.

– Угу, спасибо, – Джекки снова закрыла глаза. – Какого черта. Надо же сказать что-то, и не обязательно из Шекспира, чтобы кому-то стало чуть лучше. – Она тяжело вздохнула. – Работа у нас такая. А Бенни, похоже, симпатичный старикан. Так что… все в порядке.

Я промолчал. В конце концов, реплики подают, понимая, о чем речь, а я не понимал. Джекки явно пребывала в философском настроении, но к кому или чему она обратится – к Аристотелю или, например, экзистенциализму – я предсказать не мог. И потом, любой философ скажет вам, что молчание – золото. Вот я и молчал.

Я проводил Джекки в номер, так и не услышав ни одной цитаты Канта. Как только мы развалились в креслах на балконе в ожидании мохито, в дверь постучала Кэти со своими неизменными кипой бумаг, мобильником и чашкой кофе из «Старбакса». Я отворил ей дверь, и она вихрем пронеслась к Джекки, успев на бегу испепелить меня взглядом.

Принесли мохито. Кэти размахивала бумагами и тараторила еще минут десять. Джекки покивала, несколько раз перебила ее вопросами, подписала пару бумаг и снова принялась кивать. Когда Кэти наконец собрала бумаги и свою чашку, Джекки казалась совсем утомленной. Нет, она достойно пережила лавину информации от Кэти, но меня поразило то, какой она вдруг показалась смертной. Актриса взяла свой мохито, а я вывел Кэти и запер за ней дверь, размышляя о цене славы. Каким привлекательным все казалось – и вот на тебе!

Джекки говорила, что отдала ради этого все, но не велика ли цена? В смысле, не только терпеть надоедливую балаболку вроде Кэти, хотя и это уже нелегко. Но отказаться от всего того, чем живут нормальные люди, что – если им, конечно, верить – приносит счастье: от дома, от семьи, от детей… от всего того, что есть и у меня, пусть только для маскировки. Нет, мне это счастья не принесло, само собой, но не факт, что я вообще способен его испытывать. Мгновения удовлетворения – да, но можно ли их приписать на счет Счастливой Нормальной Жизни? Признаюсь, я не слишком задумывался над этим прежде. Вот не бывало такого, чтобы я испытывал экстаз при виде груды нестираного белья. У меня не вызывала счастливой улыбки привычка Эстор орать на свою мать и швыряться ботинками в стенку. Если уж быть совсем честным, я никогда не ощущал себя в раю, держа на руках дочь, Лили-Энн.

Ну, конечно, есть у меня и свои радости. Однако по большей части они связаны с надежно спеленатым изолентой избранным партнером, пытающимся отодвинуться от серебряного сияния моего ножа. А это, согласитесь, совсем не то же, что наслаждаться спокойным вечером в кругу домочадцев. Может, это и не счастье, но мне хватает.

Есть и более законные удовольствия. Мне определенно нравилось проводить время в окружении Джекки. Жить в роскоши, греться в лучах ее славы, ни в чем себе не отказывать – вот это жизнь. Если не считать, конечно, мелочей вроде того, что в твою дверь может в любой момент постучаться безумный убийца. Однако в целом я бы не мог выдумать себе жизнь приятнее.

Но можно ли это назвать настоящим счастьем? Вряд ли, иначе я бы почувствовал.

Ощущала ли это Джекки? Была ли счастлива своей жизнью: безмерной роскошью, поклонением и даже обожествлением со стороны окружающих? Хватало ли ей этого? Разумеется, меня это не касалось, но почему-то вдруг захотелось услышать от нее ответ.

Я вернулся на балкон и застал Джекки все в том же задумчивом состоянии. Она сидела и смотрела на воды залива.

– Все в порядке? – поинтересовался я.

– Лучше не бывает, – кивнула она, и мне оставалось только надеяться, что перед камерами она будет держаться убедительнее.

Я сел и отпил мохито. Возможно, алкоголь развязал мне язык, а может, просто молчание затянулось – во всяком случае, когда мой стакан опустел более чем наполовину, я не выдержал.

– Вы счастливы? – спросил я.

– Я? – удивилась Джекки и глянула так, словно услышала какую-то непристойность. Потом тряхнула головой, отвернулась, взяла со столика свой мохито и допила одним глотком.

– Конечно, я счастлива. У меня есть все, о чем только можно мечтать. – Она покосилась на свой пустой стакан. – Ну, если не считать мохито. Позвоните, закажите еще, ладно? – Джекки поставила стакан на столик и встала. – Сейчас вернусь, – сообщила она и вышла, оставив за собой легкий аромат духов.

Я повел носом и поерзал в кресле, ощущая себя настоящим болваном. С чего мне вообще пришло в голову задавать идиотские вопросы? Я попробовал вспомнить признаки приближающегося Апокалипсиса: вряд ли в их число входили философские беседы с телезвездами, разве что их в незапамятные времена исключил из списка Никейский собор.

Я позвонил и заказал еще мохито. Его принесли одновременно с возвращением Джекки, и официант едва не свалился с балкона, пытаясь не уронить поднос, одновременно подвигая ей кресло. Джекки опустилась на свое место, устало улыбнулась ему, и тот вылетел из номера, сияя так, словно его выбрали президентом пятого класса средней школы.

Я закрыл за ним дверь, накинул цепочку и вернулся на балкон. Джекки сгорбилась в кресле и смотрела на залив, уткнув стакан ободком в нижнюю губу. Я уселся, пытаясь понять, что так испортило ей настроение. Скорее всего, конечно, причиной этому стало напряжение от постоянного преследования. Но что, если все это из-за меня? Может, я сказал или сделал нечто такое, что ее расстроило? Или, еще хуже, я чего-то не сказал или не сделал? Это стало бы катастрофой: это поставило бы крест на моей сказочной жизни в качестве окружения звезды. Я попытался припомнить, чем мог ее обидеть, но на ум ничего не пришло. Я вел себя, можно сказать, образцово.

И все же ее явно что-то угнетало. Возможно, низкий уровень сахара в крови: ее завтрака не хватило бы на поддержание сил даже хомячка, а неугомонные биологические часы внутри Декстера утверждали, что давно уже пора обедать.

Однако прежде чем я успел тактично намекнуть на то, что, возможно, хорошая еда могла бы восстановить ее физические и душевные силы, в моем кармане зачирикал телефон. Я вынул его и посмотрел на экран; это оказалась Рита.

– Ох, – сказал я Джекки. – Простите меня.

Она кивнула, не поворачиваясь, и я нажал на кнопку ответа.

– Привет, – сказал я как мог жизнерадостнее.

– Ты обещал позвонить, – вместо приветствия отозвалась Рита. – И это было еще в понедельник… и Дебора сказала, твое дело немного опасно? Я, правда, не совсем поняла, что она имела в виду, и… у тебя чистые носки еще есть?

– Да, есть носки, – ответил я, покосившись на Джекки и надеясь, что она слишком занята своими мыслями, чтобы слушать.

– Ты вечно теряешь носки, – стояла на своем Рита. – А грязных терпеть не можешь – помнишь, как тогда, в Ки-Уэст? А там они стоят вдвое дороже.

– Ну, я не в Ки-Уэст, – возразил я. – И у меня еще есть чистые носки.

Уголки губ Джекки чуть дернулись, и хотя я предпочел бы думать, что она просто вспомнила какую-нибудь шутку, у меня сложилось неприятное впечатление, будто она изо всех сил старается не засмеяться надо мной.

– Ты хоть можешь сказать, надолго ли ты там? – продолжала Рита. – А у нас тут несколько тяжелых коробок, всякий хлам из гаража, мне не поднять. Но ладно, это подождет… Да, там должны уже вроде электричество включить. И страховая компания говорит, что у нового дома рыночная цена гораздо выше, чем… Эстор, я по телефону разговариваю. Эстор, прошу тебя! Ты слушаешь, Декстер?

– Слушаю, слушаю, – ответил я. – Как дети?

– У Лили-Энн зуб режется, – ответила жена. – Она теперь очень капризная, я не могу даже… Что? Нет, сначала уроки сделай. Нет. Потому что так надо, – заявила она. Снова Эстор? Или уже Коди? Этого я понять не смог, да, скажем честно, не слишком и вникал. Разговор начал меня раздражать, а то, как Джекки пыталась справиться с приступами смеха, ничуть не поднимало настроения. Я отвернулся от нее и понизил голос.

– Извини, что не звонил, – произнес я, стараясь добавить в голос побольше неколебимости. – Но постараюсь перезвонить завтра, ладно?

– Завтра нас вызывают в школу к Коди, – напомнила Рита. – К трем часам, и ты сказал, что, черт подери, Эстор, дай мне минуту поговорить спокойно!

Я совершенно точно знал, что не говорил ничего такого, с «черт подери», но зато вспомнил, что обещал сходить в школу к Коди.

– Постараюсь, – произнес я. – Но вообще-то я здорово занят.

– Ну ты ведь обещал, – настаивала Рита. – И это очень для него важно, так что… ох, господи, ребенок. Мне надо идти.

– Хорошо, – сказал я. – До свидания.

Я убрал телефон и повернулся к Джекки. Она смотрела на меня со странным выражением – наполовину любопытством, а наполовину… с чем? С чем-то таким, что я никак не мог определить.

– Что? – спросил я, но она лишь мотнула головой и снова отпила из стакана.

– Нет, ничего. – Джекки взглянула на меня поверх ободка стакана, и теперь в ее глазах искрилось веселье. – Ваша жена, похоже, очень славная.

– Ну да, – согласился я.

– И отлично готовит…

Я кивнул.

Она с очень серьезным видом склонила голову набок.

– Значит, это стоит того. Ну… – Она сделала неопределенный жест рукой. – Я имею в виду, брак. Вам это нужно?

Вопрос показался мне довольно странным, хотя, с учетом того, как вообще протекал этот вечер, я вполне мог бы его ожидать.

– Думаю, да, – ответил я.

– Думаете, да? – переспросила Джекки. Я кивнул и пожал плечами. – Не слишком уверенное заявление.

– Ну, – я лихорадочно искал подходящий ответ. – В браке есть свои плюсы и свои минусы.

– Ну-ну, – хмыкнула она. – И какие же плюсы?

– Ну, гм… Ну, например, мы сейчас переезжаем в новый дом, – сказал я. – Больше прежнего… с бассейном. – Ответ прозвучал так себе, даже для меня самого, а Джекки помолчала несколько секунд, от чего он показался еще менее убедительным.

– Ну-ну, – повторила она. – Бассейн, которому нужно новое покрытие.

– Ну да, нужно… а еще там кухня гораздо больше, – выпалил я неизвестно зачем.

– Верно, – кивнула Джекки. – Чтобы ваша Рита могла готовить еще больше.

– И это тоже, – согласился я и схватил свой мохито – по большей части потому, что ступил на очень зыбкую почву и мне отчаянно нужно было занять чем-то руки.

– Ну-ну, – повторила она в третий раз, отпила из стакана и посмотрела на меня, приподняв бровь. – Значит, семейная жизнь дарит вам счастье?

– Ну… да, – произнес я со своим обыкновенным красноречием. – Ну, вы понимаете…

– Нет, не понимаю. И никогда не понимала. – Джекки склонила голову набок и пожала плечами. – Но и вас, похоже, это не слишком возбуждает.

Ну да, мне и самому начинало так казаться, однако это не из тех вещей, о которых я предпочел бы говорить вслух.

– Вы до сих пор не рассказали мне, как выглядит ваша Рита, – продолжала Джекки, нахмурив брови.

– А? – спохватился я. – Ну, гм… ну, она была очень симпатичная, когда…

– Была симпатичная? – перебила Джекки. Она сделала большой глоток из стакана, и при этом на ее шее забилась жилка. – Господи, да я бы вам сердце из груди выцарапала, скажи вы такое обо мне.

– Ну, но… – Я все никак не мог взять в толк, когда все пошло вразнос. – Про вас я такого никогда бы не сказал…

Секунду она пристально смотрела на меня.

– Да уж не советую. – Актриса допила остаток мохито и с громким стуком поставила стакан на стол.

После всех этих философских экзерсисов, телефонного звонка Риты и бессердечной вивисекции, которой подвергла меня Джекки, я обрадовался возможности ухватиться за что-то более-менее реальное.

– Да ни за что, – отозвался я с самой добродушной ухмылкой, на которую был способен в сложившихся обстоятельствах. Джекки ответила мне довольно циничной улыбкой и кивнула в сторону телефона.

Я заказал обед.

Глава 15

Рано утром следующего дня я сидел на балконе, наслаждаясь второй чашкой кофе, когда Джекки вышла из спальни и уселась напротив меня.

– Доброе утро, – с улыбкой сказала она, смахивая с глаз прядь влажных волос. Она взяла кофейник и налила себе чашку. – Гм… – Джекки на секунду замялась. – Извините, если вчерашний вечер вышел немного… Ну, не знаю. – Она пожала плечами. – Я честно не знаю, что с вами делать.

Должно быть, выражение моего лица ясно продемонстрировало, насколько странно прозвучали эти ее слова, потому что Джекки покраснела, отвернулась и помахала рукой.

– Я хочу сказать, что у меня никогда еще не было телохранителя.

– Честно говоря, – утешил я ее, – я тоже никогда раньше этим не занимался.

– Ну да, – согласилась она и отпила еще кофе. – Просто когда я все время вижу вас, я забываю, зачем вы здесь, и типа… Ну, понимаете. На свете не так уж много людей, к которым я могла бы… привязаться, что ли, – Джекки задумчиво наморщила нос. – Особенно мужчин, – она слабо улыбнулась. – Но с вами мне как-то… очень спокойно.

Я мог бы, конечно, заметить, что в моем случае чутье ей слегка изменило, но Джекки, сделав еще глоток кофе, продолжала:

– Вы со мною обращаетесь как с человеком. Не как с редкой фарфоровой статуэткой и не как со Вторым Пришествием… Вы хоть представляете, насколько это для меня непривычно? Чтобы со мной обращались как… как с нормальным человеком?

– Не совсем, – признался я. – Но, кажется, начинаю догадываться.

– Это очень необычно. В смысле, это сопутствует нашей профессии, а кому-то даже и нравится.

– Ага, – согласился я, сразу вспомнив Роберта, – я заметил.

Джекки посмотрела на меня и улыбнулась.

– Да, ему это очень нравится, вы тоже заметили?

– Да ну, – хмыкнул я. – Он и не скрывает.

Она пожала плечами и сделала еще глоток из чашки.

– Ну а мне нет. То есть приятно, конечно, когда все считают тебя замечательной, но иногда мне просто хочется, чтобы… ну, понимаете. – Она развела руками и сразу опустила их. – Глупо, да?

– Вовсе нет, – вежливо возразил я, почти не кривя душой.

– В общем, когда со мной вы и мы разговариваем как два простых человека, мне становится… я расслабляюсь и чувствую себя нормальной — и это, право же, приятно.

Джекки отпила еще кофе, глядя перед собой.

– А потом я вспоминаю, зачем вы здесь, и… – Она сделала еще глоток и поставила чашку. – Я вот все думаю, что все могло бы быть по-другому, если бы… – Джекки потеребила нижнюю губу и вздохнула. – Ладно, не берите в голову, – она снова взялась за чашку с кофе. – Глупости это.

– Вовсе нет, – повторил я, и мне действительно так казалось. Что угодно, только не глупости.

– Так или иначе, – продолжала она со странной, натянутой улыбкой, – еще день или два, и вы сможете вернуться к нормальной жизни.

– Ну да, – согласился я. – Хотя, если честно, мне это даже нравится.

Джекки посмотрела на меня, приподняв бровь.

– Правда?

– Ну да, – подтвердил я. – Все это, – я махнул рукой в сторону балкона и вида на залив, – для меня внове. Я не привык жить вот так. – Я улыбнулся самой лучшей своей улыбкой. – В общем, все это не лишено приятности.

Джекки внимательно посмотрела на меня и фыркнула.

– Что ж, хорошо, – заметила она, снова уткнувшись в свою чашку. – Рада, что и я могу доставлять какое-то удовольствие.

Похоже, я снова невольно зацепил в ее душе струны печали. Обычно я предпочитаю не пускаться в разговорное плавание по неведомым мне водам, особенно если это касается человеческих чувств. Однако я не хотел, чтобы Джекки погружалась обратно в свою хандру, тем более по моей вине. Поэтому я пошевелил мозгами и предпринял попытку ее приободрить:

– Нет, правда, Джекки. Мне нравится. Даже доставляет удовольствие находиться рядом с вами.

Джекки подняла голову, и выражения ее лица не изменилось. Я сделал еще одну попытку.

– Вы мне нравитесь, – добавил я.

Она посмотрела на меня поверх чашки. Ее взгляд метнулся влево, вправо и наконец остановился на моем лице. Джекки опустила чашку и улыбнулась.

– Что ж, хорошо, – повторила она. – А то мне уже начало казаться, что вы это только об уровне обслуживания.

– Ну, если быть до конца откровенным, – уточнил я, – оно здесь тоже отличное.

Джекки мелодично рассмеялась, хмурые морщинки на ее лице разгладились, и оно снова стало безупречным:

– Ладно.

Мы разделались с завтраком в легкой болтовне о пустяках с единственной недолгой помехой со стороны Кэти – очередная кипа бумаг и напоминание о необходимых звонках, – и очень скоро мы уже спустились в вестибюль и попытались проскочить мимо Бенни, чтобы не выслушивать новые истории из его жизни.

– Эй, мисс Форрест! – радостно вскричал он, стоило нам выйти из лифта. Меня он просто проигнорировал, и хотя нельзя винить его в том, что он предпочитал смотреть лишь на Джекки, все же это немного задевало…

Джекки, разумеется, не могла не откликнуться:

– Бенни! Вы что, не спите никогда?

– В морге отосплюсь, – ответил тот. – А пока у меня в гостинице самая красивая в мире звезда!

Джекки положила руку ему на локоть.

– Как мило, – произнесла она, и старикан покраснел как мальчишка.

– Нет, слушайте, я серьезно, – пробормотал Бенни.

– Что ж, спасибо, – улыбнулась Джекки, потрепала его по руке и сделала попытку пройти мимо.

– Позвольте, я вам дверь придержу! – Швейцар рванулся вперед и распахнул входную дверь.

Джекки вопросительно посмотрела на меня.

– Подождите, пока я проверю, – сказал я и вышел в дверь: – Спасибо, старина, – кивнул я Бенни, однако тот по-прежнему глазел только на Джекки и вряд ли расслышал мои слова.

Я повторил свой ритуал осмотра. «Корниш» все так же демонстративно стоял перед входом, а наш новенький «линкольн» ожидал за ним. По сравнению с «корнишом» он представлялся алкашом, клянчавшим мелочь.

Однако водитель был прежним, и все остальное тоже казалось в порядке, поэтому я вернулся, выдернул Джекки из жадных лап Бенни и усадил ее на заднее сиденье «линкольна». Как и вчера, у входа в гостиницу толпилась небольшая кучка зевак, принявшаяся громко желать нам хорошего дня. Машина тронулась с места, и я стал застегивать ремень безопасности, когда послышался хлопок выхлопа – в точности как накануне вечером. Ну да, вчера утром кто-то тоже заводил здесь мотоцикл… черт, они что тут, на каждом шагу? Может, в городе проходит слет байкеров? Или цены на бензин заставляют людей пересаживаться со своих джипов и пикапов на два колеса?

Или, может, здесь что-то другое?

Я услышал негромкий шелест кожистых крыльев – это пошевелился во сне Попутчик.

Совпадения случайны только тогда, когда ты не обращаешь на них внимания.

Я пораскинул мозгами.

Что, если это не совпадения? Что, если это не множество мотоциклов, а один настырный мотоцикл, который нас преследует?

Конечно, не исключено, что это всего лишь папарацци, надеющийся сфотографировать Джекки без лифчика, или выдавливающей прыщ на носу, или танцующей в пьяном виде в «Саут-Бич». Подобные люди слетаются на знаменитостей как мотыльки на пламя. Не может быть, чтобы здесь не шатались несколько таких; возможно, в этом все и дело – просто кто-то охотится с фотоаппаратом.

С другой стороны…

У меня отменно развиты естественные параноидальные инстинкты, а Джекки, в конце концов, платит за то, чтобы я их использовал. Наш преследователь запросто мог выбрать в качестве транспортного средства мотоцикл – это идеальная машина для того, чтобы петлять в плотном транспортном потоке и чтобы уходить от погони в случае обнаружения. И три мотоцикла подряд – не слишком ли подозрительно?

Я обернулся, чтобы посмотреть в заднее стекло, но ремень безопасности застрял, едва не задушив меня, и я смог повернуться только наполовину. Я протянул руку к замку, но прежде чем успел нажать на кнопку, заверещал мобильник Джекки.

– Черт, – буркнула она. – Это, наверное, «Таймс». Можете ответить, Декстер?

Я взял трубку – это действительно оказался «Таймс» – лос-анджелесский. Джекки ответила на звонок, и когда я наконец сумел отстегнуться от своего кресла-убийцы и оглянулся, то не заметил ничего, кроме сияющей металлом массы машин. Я повертел головой, но мотоцикла так и не увидел, да и выхлопов больше не услышал. Поэтому решил пока выкинуть это из головы.

Впрочем, времени для размышлений у меня не оказалось и когда мы приехали на работу. Я сдал Джекки с рук на руки Деборе и поплелся в свою лабораторию исполнять долг пастыря при Роберте.

Я ожидал, что там будет и Ренни, но застал Чейза одного; он сидел, закинув ноги на мой стол и внимательно изучая газету. Когда я вошел, он оглянулся с виноватым видом и бросил газету на стол. Я постоял в дверях, а Роберт, словно вспомнив, что положено делать, улыбнулся.

– А! Эй! – сказал он и убрал ноги со стола. – Я хотел сказать, доброе утро!

– А что, разве Ренни не собирался прийти сегодня? – удивился я.

Роберт пожал плечами:

– Он подойдет попозже. Вечно опаздывает.

Для представителя шоу-бизнеса эта привычка показалась мне странной; впрочем, я вырос в Майами, где все живут по кубинскому времени, и «явиться рано» означает, что вы опоздали всего лишь на двадцать минут.

– Почему так? – все же спросил я.

Роберт сдвинул брови.

– Он же комик, – ответил он, словно этим все объяснялось.

– Что ж, – вздохнул я. – Может, отправимся без него на ленч?

– О, ленч он не пропустит, – фыркнул Роберт. – И платить за него тоже не будет.

Ну, меня это вполне устраивало – при условии, конечно, что платить будет Роберт. И то, что Ренни пока не было, меня тоже устраивало, поскольку я пока так и не смог определить, кто он. Поэтому следующие полтора часа мы с Робертом провели, упражняясь в хроматографии, а потом, как и обещалось, объявился Ренни все в той же футболке с «Металликой», но на этот раз в другой паре линялых шорт ниже колен.

– Привет, – объявил он, опершись задом о муфельную печь.

– Привет, – откликнулся Роберт. – А разве тебе не положено говорить «Как сам?» или что-нибудь в этом роде?

Ренни уставился на Роберта, склонив голову набок и приподняв бровь.

– Ты будешь меня учить говорить как нигга, Роберт? – спросил он. – Блин, вот круто. Жду не дождусь поучиться.

– Ха! – вскричал Роберт – даже для него это прозвучало слишком уж наигранно. – Ладно. Моя не права. Эй, посмотри-ка на это, Рен! – Он помахал в воздухе хроматограммой, над которой мы работали. – Это газовая хро-ма-то-грамма.

– Ну-ну, – хмыкнул Ренни. – Если хотите сделать график моих газов, вам придется здорово потрудиться. – Он с чрезвычайно самодовольным видом скрестил руки на груди. Я приписал этот вид его сомнительной шутке, однако он продолжал смотреть на нас все с той же ухмылкой до тех пор, пока мне не захотелось запустить ему в лоб микроскопом. Роберт тоже не выдержал:

– Что такое, Ренни?

Ренни расплылся в улыбке.

– Встречался сейчас с продюсерами, – ответил он. – Будут снимать мой бенефис.

– Чего? – Роберт едва не упал со стула. – Когда это ты урвал бенефис?

Ренни посмотрел на него и сокрушенно покачал головой.

– Бобби, Бобби, ты когда-нибудь читаешь что-то, кроме «Адвоката»?

– Да ну тебя, Рен…

– А ведь даже там не могли не написать, Бобби.

– Э… Гм… Ну… – пробормотал Роберт. – Наверное, пропустил, читая.

– Еще бы, – хмыкнул Ренни. – Ты ведь пропускаешь статью, если твоего имени нет в заголовке.

– Ха. Ха. Ну ладно. А запись когда?

– Вечером в субботу, – с самым довольным видом объявил Ренни.

– В субботу… В эту субботу вечером?

– А то!

– Что? – всполошился Роберт. Вид у него стал такой встревоженный, будто запись бенефиса угрожала ему лично. – То есть это круто, но ведь ты же не можешь уехать – у нас здесь съемки, не забыл?

Ренни посмотрел на него снисходительно, как на неразумное дитя. Но не слишком снисходительно, потому что Роберт буквально задыхался.

– Бобби, – повторил Ренни.

– Роберт, – машинально поправил его Чейз.

– Бобби, ты слишком нанюхался этих ваших анализов пердежа. Ты хоть немножко разбираешься в шоу-бизнесе?

Ренни отнюдь не вырос в моих глазах, обозвав газовую хроматографию анализом пердежа; впрочем, Чейз этого, похоже, даже не заметил.

– То есть для тебя это, конечно, здорово, – произнес он, непроизвольно сжимая и разжимая кулаки, – но нам ведь съемки начинать, и… да, а компания-то знает?

Ренни продемонстрировал ему безукоризненно сияющие зубы.

– Еще бы, – ответил он. – Это их идея.

– Что-о?! – поперхнулся Роберт.

Ренни не отказал себе в удовольствии помучить его несколько мгновений, и лишь потом объяснил:

– Это наша компания и снимает. А ты, Робби, не знал?

– Вот блин, – побледнел Роберт. – Они же нам свинью подкладывают!

Ренни рассмеялся. При том, что шутить он почти не переставал, смех его я услышал в первый раз – и порадовался, что он оттягивал этот момент. Смеялся он пронзительно и не слишком весело; от этого звука мне сделалось немного не по себе, и я ощутил сочувственное шевеление Попутчика.

Ренни смеялся долго, радостно хлопая в ладоши, и только потом сжалился над Робертом.

– Ох, Бобби, чувак. Ты ведь всегда думаешь только о себе, разве нет? – Он рассмеялся еще громче, от чего мои нервы болезненно натянулись. – Но ведь жизнь актера – сплошной отстой, а? Вечно тебя имеют во все дыры.

– Не вижу ничего смешного, – буркнул Роберт. – Этот сериал… Я в эту корзину почти все яйца сложил… – Он нахмурился, тряхнул головой и вдруг посмотрел на Ренни с какой-то робкой надеждой. – То есть… Что ты имел в виду?

– Я имел, – согласился Ренни. – Тут, совсем недавно, у меня наклевывался бенефис в Вегасе. Но я ведь выбрал роль здесь, так? Вот мистер Эйсен и сказал: давайте, мол, снимем его в Майами и используем для раскрутки сериала. – Он посмотрел на Роберта, оскалившись в улыбке. – Ну конечно, моя роль станет от этого чуть побольше. Ты ведь и сам любишь большие роли, а, Боб?

– Роберт, – поправил его Роберт.

Ренни не обратил на это ни малейшего внимания.

– Так вот, мы снимем его здесь, в эту субботу, и вся съемочная группа будет в студии. Я скажу, что я здесь, в Майами, для съемок сериала. Ну там, пошучу насчет всех трупов, с которыми нам здесь придется возиться. Крупным планом Джекки, хохочущая до усера над моими шутками. В общем, все получат по минуте славы и останутся довольны.

– Но почему Джекки? – возмутился Роберт. Я даже порадовался, что предмет его тревоги сменился. – Почему ее крупным планом? Я умею смеяться так, как она сроду не сумеет!

Ренни посмотрел на Чейза, покачал головой и повернулся ко мне:

– Хорошо, что ты здесь, Декстер. Роберт слишком прост.

– Не хотелось бы вас разочаровывать, – произнес я, – но не могли бы вы перевести все, о чем говорили, на английский? – И, поскольку он глянул на меня точно так же, как на Роберта, добавил: – Ну или на испанский, если вам удобнее.

Ренни молитвенно сложил руки с наигранным отчаянием. По крайней мере, я решил, что с наигранным.

– Боже, – произнес он. – Боже, спаси и сохрани от болванов. Молю тебя, Господи, забери меня отсюда. – Он посмотрел на меня и принялся объяснять как ребенку: – Бенефис, Декстер. Это такой комедийный концерт на час экранного времени. Со мной в главной роли, потому что это моя профессия. Комедия. Потому что я комик, поняли? Начинается на букву «К». «Комик» – это тот, кто играет в комедии. И компания снимает его здесь, в эту субботу, для раскрутки сериала Бобби.

– Постой, постой-ка, – спохватился Роберт, просиявший в надежде. – Ты хочешь сказать, твой бенефис – это раскрутка сериала?

– Ну слава тебе, Господи, – с чувством проговорил Ренни.

– Значит, съемки не откладываются?

– Мы в игре, о возлюбленные братья и сестры мои, а Ренни Бодро более других, ибо он крут и заставит вас всех ржать до колик. Я долго готовил это дерьмо, так что теперь уж наверняка и наповал.

Произнося «наповал», он перевел взгляд на меня, и я снова ощутил внезапный трепет темного пламени. А потом подал голос Роберт, и все исчезло, и я даже не понял, было ли что-то или мне привиделось.

– Да, но… – пробормотал Роберт и нахмурился. – А, ну раз так… Нет, тогда это же круто! Если они не… То есть рука руку моет, так?

– Та-а-а-ак! – подтвердил Ренни, по-прежнему глядя на меня.

Как новичок в шоу-бизнесе я не очень знал, что от меня ожидалось, поэтому просто сказал: «Мои поздравления» – и, похоже, сделал все верно. Ренни кивнул мне, нахмурился и повернулся к Роберту.

– Да, – спохватился он, – чуть не забыл. Тебя костюмер хотел видеть. Они в гостинице, номер двадцать четыре семнадцать.

– Костюмер… – повторил Чейз, снова чем-то встревоженный.

Ренни посмотрел на него с нескрываемой жалостью.

– Ну да, костюмер. Вернее, костюмерша – эта злобная тетка и пара ее дружков-пидоров, которые нарядят тебя для всего этого дерьма. Ты хоть помнишь, во что тебе одеваться, а, Роберт?

С полсекунды Роберт молча смотрел на него, потом снова рассмеялся своим наигранным смехом.

– Ха-ха! Ну да, раз так, все в порядке. Съезжу, загляну к ним, да. – Он повернулся и ослепительно улыбнулся мне. – Увидимся, Декстер. – Он вытянул палец пистолетом в моем направлении и щелкнул воображаемым курком, после чего наконец ушел.

Ренни некоторое время смотрел ему вслед, потом покачал головой:

– Вот не пойму, он действительно туп как жопа или просто псих? – Он повернулся ко мне и нахмурился. – С тобой-то все проще. Ты однозначно псих.

– Вот спасибо, – сказал я.

– Это ничего. С психами можно иметь дело. – Комик снова улыбнулся, и от этой улыбки Попутчик проснулся и чуть пошевелил своими свитыми в кольца щупальцами. – Хочешь посмотреть мой бенефис, Декстер?

Должен признать, его предложение застало меня врасплох, поэтому я даже не сразу нашелся с ответом.

– А? Ну… Что, в эту субботу?

– Господи, ты же слышал. Ты не похож на полного идиота.

По правде говоря, мне не было никакого дела до его бенефиса – ни в эту субботу, ни в какую другую. Но конечно, если там предполагалось участие Джекки, то и мне не отвертеться. Поэтому я кивнул:

– Ну да, конечно. Это было бы очень мило.

– Насчет «мило» не обещаю, – хмыкнул Ренни. – Но уж посмеяться я тебя хоть немного, да заставлю, и твою жену тоже. У тебя ведь есть жена, Декстер? Ведь ты, я знаю, хочешь, чтобы тебя считали нормальным и все такое.

И снова я ощутил неуютное шевеление щупалец. Намек Ренни попал слишком близко к цели, чтобы считать его безобидной шуткой, – но, с другой стороны, и уверен я ни в чем не был. Поэтому мне оставалось лишь продолжать разыгрывать из себя нормального психа… по крайней мере, до поры до времени.

– А, жена? Ну да, у меня есть жена, – ответил я.

– Ну-ну, хорошо, – кивнул Ренни. – Мистер Эйсен хочет, чтобы там, на съемках, присутствовали технические консультанты. – Он подмигнул. – А это ты. Ты и та чертовски крутая леди.

– Дебора, – уточнил я. – Сержант Морган.

– Ага. Мистер Эйсен говорит, что, если все увидят, как копы смеются, это пойдет нам на пользу. Ну и добавит сериалу популярности среди полицейских, и заодно покажет всем, что я и с ними могу ладить, если захочу. Что, честно говоря… – Он оборвал фразу и посмотрел на меня так, словно я должен был знать ее окончание. Я его не знал, поэтому просто кивнул.

Ренни пожал плечами.

– Ваш босс тоже там будет, – добавил он. – Хочет лично убедиться в том, что вы не подкачаете. И что жену свою не забудете.

– Что ж, – кивнул я. – Если так, то придем.

– Отлично. Тогда бронирую вам два места.

– Спасибо, – сказал я. И, поскольку простого «спасибо» за два халявных билета показалось мне недостаточно, поинтересовался: – Кофе хотите?

– Да, хочу, – буркнул Ренни. Он выпрямился и оттолкнулся от муфельной печки. – И поэтому пойду в «Старбакс», чтобы не пить ту дрянь, которую вы здесь хлебаете. – Он повернулся и направился к двери. – Увидимся, приятель.

И я вдруг снова остался один.

Глава 16

С минуту я оглядывал свой снова ставший просторным рабочий кабинет. Казалось, я уже сто лет не оставался здесь один, без маячившего над плечом Роберта. Находиться в своей берлоге без него и Ренни было почти как вернуться домой после долгой утомительной поездки. Несколько минут я приходил в себя, раскладывая вещи по местам: Роберт ставил их по принципу «как красивее». Потом я постоял еще немного, не без удовлетворения осматривая плоды своего труда и раздумывая, чем бы заняться. Собственно, из назначенных мне работ осталось только две: наставлять Роберта и охранять Джекки. Однако Роберт с Ренни ушли, а Джекки находилась где-то под опекой Деборы.

Я почувствовал замешательство: что делать, если делать нечего? Я напряг свой могучий интеллект, но на ум не пришло ничего, кроме того, что к трем часам мне нужно на родительское собрание в школу Коди. Время близилось к половине одиннадцатого, до начала собрания было еще долго, а мне хотелось сделать что-нибудь позитивное, толковое, умное и полезное, – и ничего такого, как назло, не подворачивалось. Однако Декстер славен своей изобретательностью, и на выбор правильного курса действий у меня ушло не больше пары минут. Я решительным шагом подошел к рабочему столу, столь же решительно плюхнулся в свое вращающееся кресло, откинулся на спинку, сделал глубокий вдох через нос…

…И поспешно выдохнул через рот. Не без раздражения, поскольку на столе, где не полагалось находиться ничему, кроме чистой промокашки, Роберт оставил свою газету. Терпеть не могу у себя мусора, особенно чужого. Я потянулся выкинуть ее и увидел лежавшую под ней – обычно-то она стояла в дальнем правом углу стола – фотографию Декстера в кругу семьи. На прошлое Рождество Рита настояла на том, чтобы мы сходили к настоящему фотографу и заказали настоящий семейный портрет. Это, конечно, превратилось в целое событие: заставить всех одеться как надо, причесаться, умыть носы и – что труднее всего – сделать перед камерой милые лица. Однако же нам это в конце концов удалось, и вот вам результат: Рита с Эстор слева, сидящий Коди перед ними, и Декстер с Лили-Энн на руках. И хотя Коди не то чтобы улыбался, но, по крайней мере, из выражения его лица не явствовало, что он мечтает воткнуть в фотографа нож.

Я вставил фотографию в рамку и держал у себя на столе, потому что так положено делать всем нормальным людям. И Роберт, выходит, тайком смотрел на нее, ощущая при этом какую-то вину – иначе зачем бы ему прятать ее под газетой? Из всех раздражающих вещей, которые он делал, эта раздражала более других, хотя я не мог бы сказать почему. Однако я не позволил своему настроению испортиться из-за такого пустяка; вместо этого я протер серебряную рамку, смахнул со стекла воображаемые отпечатки пальцев и поставил фото на место. После этого снова откинулся на спинку кресла и задумался.

Вполне естественно, первая моя мысль была о Роберте, и я бы не назвал эту мысль особенно доброй. Я всегда считал, что актеры, писатели, художники и прочие психи от искусства – народ странный, но Роберт занимал отдельную экологическую нишу, и раздражал он меня гораздо сильнее, чем полагалось бы. В принципе люди редко вызывают мое раздражение, поскольку, если подумать, это всего лишь сочетание плоти и крови, а кому как не мне знать, насколько они хрупки и недолговечны. Однако в Роберте ощущалось нечто такое, что пробивалось сквозь мое обычное безразличие к людскому племени, и причина этого вряд ли крылась только в его обезьяньей интерпретации моих непроизвольных привычек. Кстати, я правда морщу нос, читая письменные распоряжения начальства?

И в любом случае, что мне до того, если я так делаю, а Роберт мне подражает? Если все мои ужимки и прочие штуки попадут на голубой экран, разве это не своего рода бессмертие? Точнее, – что для меня даже лучше – бессмертие анонимное? Однако даже эта мысль не заставляла меня относиться к нему лучше; подозреваю, что моя антипатия носила чисто эстетический характер. Меня учили, что самое ценное в искусстве – это оригинальность, а искусство Роберта, если подумать, основывалось преимущественно на имитации. Помнится, в университете мне говорили, что так не годится. Искусство создает что-то новое, а не передразнивает нечто уже существующее. То, чем Роберт занимался с таким усердием, скорее всего, не искусство, а просто ремесло. Он ведь только копировал все мои ужимки и повадки – вплоть до того, что пялился на семейный портрет, глубоко личную составляющую моей маскировки, и все лишь для проникновения в характер персонажа…

…Если не считать того, что это лишено смысла: ведь его герой не женат. Тогда что это, простое любопытство? Но откуда такое смятение? Нет, тут таилось что-то другое…

Может, он искренне переживает из-за отсутствия у него собственной семьи? Ну да, он ведь сам об этом говорил, правда не слишком убедительно. И все же другого объяснения я не нашел, если только, конечно, не допустить, что он, находясь в окружении самых гламурных красоток планеты, не воспылал вдруг страстью к Рите. При всем моем уважении к Рите, верилось в это еще меньше.

И если это не его персонаж, не Рита и не дети, в чем тогда причина его интереса к фотографии? Ведь на ней нет больше ничего, кроме…

Где-то глубоко-глубоко, в недрах Центра Обработки Разведывательных Данных Отдела Исследования Человеческой Натуры Университета Декстера, прозвенел едва слышный звоночек, означавший поступление новой информации в ящик с надписью «ВХОДЯЩИЕ», и я прервал свои размышления, чтобы глянуть, что там. Собственно, в сообщении говорилось, что на фото имеется и еще один объект – я сам. Декстер собственной персоной.

Разумеется, у Роберта не было ни одной убедительной причины смотреть на мою фотографию. Нет, точно нет: он изображал из себя этакого самца-мачо… Правда, он не был женат, судя по всему избегал общества красивых женщин, щеголял безукоризненной стрижкой и еще более безукоризненными ботинками, настаивал на том, чтобы его звали не Боб, но Роберт, и всегда очень за собой следил – очень, очень следил. Порой я ловил его на том, что он смотрит на Декстера с некоторой чуть отстраненной, но все-таки страстью, и это заставляло Попутчика неуютно ежиться. Его боготворил единственный известный мне мужчина, наряжавшийся Кармен Мирандой. И главное, Роберт – актер.

Декстер привык гордиться своими мозгами, и они, как правило, работают вполне неплохо. Поэтому в тех редких случаях, когда они делают это медленнее, чем хотелось бы, мне приходится делать паузу и решать вопрос, не поесть ли рыбы. Потому что, глядя на все эти явные намеки и подсказки, я до сих пор не пришел к совершенно очевидному выводу.

Роберт – гей.

И, похоже, в результате своего интенсивного изучения Декстера с его очарованием и блеском Роберт проникся интересом к объекту. То есть ко мне.

Разумеется, я мог его понять. Узнать меня – значит полюбить меня. В конце концов, себе я тоже нравлюсь. Перечень моих достоинств может занять больше половины писчего листа; другое дело, что последним пунктом будет фраза «хорошо управляется с ножом». Впрочем, все эти детали мало что значат для посредственностей вроде Роберта: для них важна внешность. Ну да, я не раз и не два слышал, что на меня вполне можно смотреть без содрогания, – и слышал даже от тех, кто в таких вещах разбирается. Мне на это, в общем-то, наплевать: симпатичная внешность важна для тех, кому нужен секс, а мне он практически безразличен. А вот Роберту – нет. Значит, имея возможность выбирать из половины Голливуда, он остановился на Декстере.

То есть я ему нравлюсь. По-настоящему нравлюсь.

Право же, это было уже слишком. Впрочем, это подтверждало мое невысокое мнение о его интеллектуальных способностях. Я? Неужели? Приятно, конечно, но это совершенно исключено. Как, скажите на милость, работать с тем, кто смотрит на тебя с вожделением, пускает слюни и с трудом сдерживает признания в любви, которая имя свое назвать боится?[1]

А ведь придется. У меня свои приказы, у него свои, и никуда нам от них не деться. Я швырнул газету в мусорную корзину, смахнул с промокашки несколько воображаемых пылинок и поправил фотографию, чтобы она стояла идеально ровно. Потом откинулся на спинку кресла и попробовал выкинуть Роберта из головы, однако это оказалось не так просто. Даже без своего абсурдного влечения ко мне Чейз изрядно действовал мне на нервы, и по истечении недели, проведенной в его обществе, я чувствовал явный дискомфорт. И, по правде говоря, не только из-за Роберта. Вся эта неделя выдалась чертовски странной, а времени поразмыслить об этом как следует до сих пор не находилось. И вот теперь, когда я наконец слегка расслабился и смог включить свой мощный мозг на положенную мощность, то вдруг сообразил, что думаю о Джекки.

Она ведь тоже странная личность – очень странная, если судить по моему довольно ограниченному опыту и с моей еще более странной точки зрения. Разумеется, Джекки гораздо симпатичнее Роберта, и все же, хотя она звезда – и, насколько я могу судить, более чем успешная, – все равно она несчастлива. Джекки мечтает о простой жизни – и тем не менее рискует своей собственной, чтобы не выпасть из звездной тусовки, она подставляется, можно сказать, под нож маньяка, лишь бы только не лишиться роли в телесериале, даже будущее которого пока довольно туманно. Мне все это представлялось неоправданно сложным: почему бы не расслабиться и просто не наслаждаться поездкой? Я всегда за такое решение.

Впрочем, для меня все это очень скоро завершится, поэтому какая разница? Возможно, происходи все это со мной на постоянной основе, это могло бы надоесть: как кто-то где-то говорил, «смерть рождает красоту». Я всегда придавал этой фразе несколько другой смысл, но она и сюда подходила как нельзя лучше. Возможно, образ жизни Джекки так понравился мне потому, что я прекрасно знаю: даже у самых замечательных американских горок вагончик рано или поздно останавливается, и никто и никогда еще не предложил мне примеров, опровергающих этот основополагающий закон природы. Мои каникулы в Валгалле скоро подойдут к концу, и я вернусь из рая в свою обычную дыру, где мне и место. Не то чтобы это было справедливо или я так хотел, но это неизбежно. Конечно, я мог бы сбежать с Робертом, но почему-то эта перспектива не казалась особенно привлекательной. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как смириться со скорым окончанием своей прекрасной интерлюдии.

Ну да. Кто-то из великих поэтов, не помню кто, оформил эту мысль изящнее, сказав: «Срывайте розы поскорей!» Вот и я несколько следующих дней посрываю розы, постаравшись получить при этом побольше удовольствия. А поскольку компьютер под названием «Декстер» ничего не делает наполовину, какое-то мелкое колесико в нем с щелчком провернулось и напомнило окончание стихотворения: «Назавтра станет тенью»[2]. Ах, смерть… какое приятное напоминание. Впрочем, напоминало оно в первую очередь о том, что я срываю розы прежде всего потому, что мне платят за охрану Джекки от лап тупого, но жестокого психа.

Вот ведь досада: я бы наслаждался этими чертовыми розами куда больше, если бы не необходимость беспокоиться об этом. Вот если бы у меня было хоть несколько свободных часов на то, чтобы переодеться из своих обычных рабочих лохмотьев в кожаную оболочку Декстера-Дьявола, я бы раз и навсегда разобрался бы с этим делом, а потом просто наслаждался бы закатом с балкона номера Джекки. Это не заняло бы много времени: для того чтобы удовлетворять Кодексу Гарри, улик против Патрика более чем достаточно. Мне просто нужно отыскать его, а там пускай за дело берется Темная Природа. А уж найти такого деревенщину, как Патрик Бергман, было бы не слишком трудно. Вот только где взять время…

Где-то далеко-далеко, точнее, за высокими стенами Цитадели Декстер, вышла на башню крошечная фигурка и прозвонила в серебряный колокол, и, заслышав этот едва слышный звон, я вдруг выпрямился в кресле и подумал: ага! Я понимаю, это звучит претенциозно, даже отдает мелодрамой, но так оно и было – я действительно подумал: ага! Потому что вспомнил одну вещь: время-то у меня на самом деле очень даже имелось. Небольшое, не больше трех часов окно, на протяжении которого я вполне мог заниматься своим волшебством, – до самого назначенного на три родительского собрания.

Но хватит ли мне трех часов? Терпеть не могу спешки в таких делах, и к тому же у меня на пути имелось одно ма-аленькое препятствие: я не знал, где находится Патрик. Даже если и удастся его быстро найти, у меня наверняка останется совсем немного времени на то, чтобы разобраться с ним и избавиться от останков. Скорее всего придется просто сунуть в него нож и спрятать тело в какую-нибудь подходящую дыру, отказавшись от самого приятного.

Странное дело, при мысли об этом меня передернуло. До сих пор мне не приходилось совершать ничего столь хладнокровного, и я не был уверен, смогу ли вообще осилить такое. То, что я делаю в нормальной ситуации – если ее, конечно, можно назвать нормальной, – гораздо изысканнее, даже медитативно. Ну, начинается-то более-менее стандартно, но потом следует неспешно, согласно давно устоявшемуся набору правил, так, чтобы были соблюдены абсолютно все положения Кодекса Гарри и все остались довольны: и я сам, и Гарри, и Муза. Делать надо именно так и никак иначе, а то будет неправильно.

Какое мерзкое слово «правильно» – совершенно не в духе Декстера. Я руководствуюсь вовсе не тем, что правильно, а что нет, поскольку по большей части поступаю неправильно. Я хорошо приспособленное к жизни, но неправильное чудовище, и мне это нравится, а вопросом правильности пусть лучше терзаются мои партнеры по играм: они ощущают это куда острее меня. И если я не подарю этих острых ощущений Патрику, это будет неправильно… точнее, не по-декстерски.

Но сейчас было другое дело. Я занимался этим не для себя, если не считать того, что так зарабатывал несколько беззаботных дней в роскоши. Нет, я делал это ради Джекки – и в некотором смысле ради всего человечества. Я собирался стереть с лица земли отвратительное пятно, бросающее тень на весь человеческий род, – а разве это не доброе дело? Возможно, я смог бы даже убедить отряд скаутов Коди выдать мне значок за столь бескорыстное убийство. И если мне ради этого придется провернуть все быстрее, чем положено, – жаль, но ничего не поделаешь. Это вам не игра, а работа, которую нужно выполнить. И никто не мог сделать ее лучше, чем я.

Значит, решено: времени на развлечения с Патриком Бергманом у меня нет. Я просто найду его, покончу с ним и избавлюсь от тела – быстро и решительно. И снова я на мгновение заколебался. Такая спешка при свете дня? Мало того что это безвкусно, даже грязно – это походило бы… страшно сказать на что… на убийство.

Из всех странных мыслей, роившихся в моей голове, эта могла бы показаться самой странной, но я говорю чистую правду. Декстер испытывал колебания в вопросе, в котором вроде бы достиг совершенства, и все потому, что заниматься этим предстояло в спешке. Может, это новая жизнь в роскоши размягчила оболочку такого чудовища, как я? Уж не превратился ли я в старую деву, не способную на самые простые и очевидные поступки? Неужели я оказался на поверку проще и примитивнее, чем сам считал?

Я устроил себе строгую выволочку: приказывал собраться, быть мужчиной и делать то, что обязан делать. И, повторив с дюжину подобных штампов, начал верить в то, что смогу справиться с задачей, хотя мысль об этом по-прежнему причиняла дискомфорт.

Я? Привереда???

Впрочем, плевать: это надо сделать, и значит, я сделаю. А раз единственная возможность совершить это имелась сегодня, значит, мне стоило поспешить. Я посмотрел на часы: 10.28. Чтобы успеть в школу к Коди, мне нужно было разобраться со всем не позже четверти третьего, и в школу я мог явиться только чистеньким, свеженьким и со стопудовым алиби. Вот если я уйду на ленч немножко раньше, скажем в полпервого, это даст мне пару часов времени до собрания – правда, при этом придется пожертвовать настоящим ленчем. Мне это представлялось чудовищной жертвой, однако я убедил себя в том, что цель того стоит. Да и потом, когда все закончится, всегда можно заказать себе в номер какой-нибудь еды.

Что ж, за дело. Я отмахнулся от дурацких сомнений и включил компьютер, чтобы начать поиск.

Исключительно по привычке я проверил свою почту и обнаружил в ней обычный мусор: абсурд, вранье и непристойности. Однако имелось там также и официальное письмо от капитана Мэтьюза, сообщавшее, что я обязан присутствовать вечером в субботу в театре Гусмана, обязан захватить с собой жену, обязан быть одет согласно дресс-коду и смеяться всякий раз, попадая в объектив камеры. Я заметил, что морщу нос, и раздраженно заставил себя прекратить.

Значит, Ренни сказал правду насчет того, что капитан потребовал моего присутствия на этом бенефисе? Вне всякого сомнения, ради позитивного образа управления в глазах телезрителей. Что ж, это всего лишь еще один камешек в ношу, которую приходится влачить по полной боли жизни, и уж как-нибудь я сдюжу и, может быть, даже выживу. Пока же я исполнился решимости сделать так, чтобы не выжил Патрик.

У меня имеются кое-какие навыки поиска с помощью компьютера, к тому же в моем распоряжении есть доступ к источникам, недоступным большинству обычных пользователей, – спасибо моей работе с лучшими людьми Майами. Всего за несколько минут я узнал, что Бергман, Патрик М., место проживания Ларами, штат Теннесси, является гордым обладателем красного «кавасаки-650 ниндзя». Значит, я не ошибался насчет преследовавшего нас мотоцикла. Это вам не откровение вроде «ага». Впрочем, нового в этой информации были только марка и цвет мотоцикла, а ни то ни другое не могло подсказать мне, где он находится сейчас. Впрочем, судя по всему, он не из сложных личностей, так что если я не смогу найти его в течение часа, мне, право же, придется подать заявку на исключение из членов Международного Ордена Скромных гениев. Я не знал, где он находится, – что ж, отлично. Начнем плясать от последнего известного его местонахождения.

Он преследовал нас несколько дней, выжидая, изучая наш повседневный график. Он терпелив, как и положено охотнику на оленей, а ведь для него это должно быть похоже на оленью охоту: изучить повадки зверя, понять логику его действий, а тогда все остальное уже просто.

Значит, на сегодня ему наверняка уже известно наше расписание. Он знает, что с девяти утра и до пяти вечера Джекки находится либо здесь, в управлении, а значит, недоступна, либо на месте преступления, где ее окружает толпа вооруженных полицейских. Даже такой тупица, как Патрик, не может не понимать, насколько малы у него шансы пробиться к Джекки, когда она окружена копами. Значит, он наблюдает, изучает наши ритуалы и выискивает время, когда она уязвима более всего.

И разумеется, найти такое время не трудно. Оба раза, когда я видел его рядом с гостиницей, случались утром. Я не видел, чтобы он подъезжал вечером, но утром он уже ждал на месте. Значит, он занимает позицию в конце подъездной дороги где-то между шестью с копейками вечера, когда мы возвращаемся из управления, и полвосьмого утра, когда мы уезжаем.

И насколько он терпелив? Возможно, терпелив, но не слишком: это для него сейчас важно, важнее всего в жизни. Настолько важно, что ради этого он забросил все остальное. Ведь он преследует Джекки уже довольно давно, а такие дела часто оказывают отрицательный эффект на личные доходы.

Сбережения? В размере, достаточном на год, если не больше, переездов? Вряд ли Ларами, штат Теннесси, плодило миллиардеров, поэтому, скорее всего, ресурсы у Патрика Бергмана ограниченны. Вряд ли он остановился в «Сетаи» на Саут-Бич, и даже не в «Сенесте» в Грув. Более того, я вполне мог предположить, что он не может позволить себе даже обычной недорогой гостиницы – особенно теперь, после долгого преследования Джекки. Но даже так ему нужно спать, есть и тому подобное. Пока Джекки недосягаема в окружении копов, он наверняка отлеживается в какой-нибудь норе, отсыпается, перекусывает куском хлеба с арахисовым маслом… Наверняка так, только где это обходится ему дешевле всего?

Судя по странице в Фейсбуке, Патрик не из тех, кто любит сидеть в четырех стенах. Может, он живет в палатке? В таком случае он наверняка навел справки и узнал, что разбивать лагерь в Майами можно далеко не везде. Собственно, делать это нельзя нигде, кроме нескольких кемпингов. Может, он просто ночует в парке на скамейке? Вряд ли: в городе, настолько зависящем от туризма, такие вещи стараются пресекать. Однако идея насчет кемпинга показалась мне неплохой: там можно переночевать дешево и анонимно, и это вполне укладывалось в тот его портрет, каким я его себе представлял. Тогда как он это делает?

В надежде найти еще хоть одну зацепку я зашел в Сеть и открыл его страницу на Фейсбуке. И там… держите меня десять рук!

Как я уже говорил, я не фанат Фейсбука. Он представляется мне этаким тихим, изощренным вирусом, потихоньку заползающим во все аспекты вашего повседневного существования до тех пор, пока вы не сможете даже подумать о готовом завтраке без того, чтобы не найти у себя в почте рекламы отрубей с изюмом. Не сомневаюсь, некоторые способны находить в этом удовольствие, но к Декстеру это никак не относится.

Вполне возможно, что это никак не относилось бы и к Патрику, но где-то ведь он сейчас проживал, поэтому я прокрутил его страницу и почти сразу наткнулся на фотографию, заставившую меня с полминуты сидеть с раскрытым ртом, не веря своим глазам.

Как уже говорилось выше, люди ухитряются выкладывать на свои страницы в Фейсбуке самые удивительные вещи; можно подумать, они специально стараются помогать этой хитрой тварюге контролировать их жизнь. И все же должны быть какие-то пределы, правда? Особенно если ты задумал убийство – разве не надо при этом хранить хоть какую-то скрытность? Нет, я серьезно: нельзя же быть таким глупым!

Судя по тому, что я увидел, некоторым это удается, в первую очередь Патрику Бергману. В общем, некоторое время я тупо пялился на фотографию, подозревая, что это галлюцинация, поскольку в существующей реальности ничего так просто не получается. Однако сколько я на нее ни пялился, страница не менялась. На ней все еще виднелась фотография Патрика, стоявшего у какой-то бетонной колонны на фоне залива Бискейн. За ним, на противоположном берегу тянулись к небу небоскребы центра Майами, а подпись под фото гласила: «Кемпинг в Майами».

Я-то искал каких-то едва заметных подсказок, но это… мне даже пришлось подавить иррациональное чувство благодарности старому доброму Фейсбуку и напомнить себе, что, если подумать, я сам придумал поискать здесь. И здесь оно и оказалось – там, где я надеялся его найти.

Если я и испытывал какое-то капризное нежелание ликвидировать Патрика с отклонениями от заведенного Декстером распорядка, теперь эти нежные чувства исчезли, словно их и не было. Любой, кого отличает такая непроходимая тупость, не заслуживает лишнего дня потребления кислорода, который и мне самому может пригодиться. Нет, это просто мой гражданский долг стереть подобного идиота с лица земли, и чем скорее, тем лучше – прежде чем ему представится шанс испортить генофонд человечества.

Я вгляделся в фотографию; почему-то мне казалось, что я знаю это место и что городской силуэт здесь ни при чем. Полагаю, я мог бы вычислить это место с помощью триангуляции, или по взаимному расположению небоскребов, или по положению солнца, траекторию которого нужно умножить на число «пи»… или разделить? Нет, я совершенно не сомневался в том, что уже видел это место и наверняка вспомню, где оно, если посмотрю на фото достаточно долго. И правда, спустя всего несколько минут буддистской концентрации я вспомнил.

Как я уже говорил, в Майами не так много мест, где разрешено ставить палатки. Но только в одном из них это требуется в обязательном порядке. И это фото снималось именно там – в этом я теперь не сомневался.

Городские законы Майами отличает особая логика – или ее отсутствие. И Патрик пал жертвой одного из самых крайних ее проявлений. Согласно одному из законов хоть раз обвинявшимся в сексуальных преступлениях запрещено обитать ближе двух с половиной тысяч футов от любого места, где могут находиться дети. Однако другой закон предписывает этим несчастным потенциальным педофилам обитать исключительно в городских пределах. А поскольку две с половиной тысячи футов, если подумать, расстояние немалое, в городе есть только одно место, удовлетворяющее обоим этим требованиям: под дамбой Джулии Таттл, на насыпном островке на полпути между Майами и Майами-Бич.

Патрик находился там и только там. Однако же Осмотрительность – второе имя Декстеру, поэтому я залез в Google Earth и сверился с фотографиями оттуда: все они идеально совпадали. Патрик и впрямь проживал в палаточном лагере под мостом на дамбе Джулии Таттл. Кожаные щупальца внутри меня нетерпеливо пошевелились.

Теперь он мой.

Глава 17

Полуденное солнце уже палило, хотя и не так сильно, как несколько месяцев назад, летом. Впрочем, даже так обилие номерных знаков северных штатов наглядно говорило о том, что погода здесь в это время года куда приятнее, чем в Нью-Джерси или Мичигане. Странное это было ощущение: вести машину в окружении праздных туристов, держа свои намерения при себе и приговаривая шепотом, что да, конечно, мы и впрямь едем делать то, что по-настоящему хорошо умеем делать, и плевать нам на то, что сейчас день, а не ночь, и плевать, что нас не сопровождает своим саундтреком серебряно-красная луна, с одобрением наблюдающая за нами с темно-синего ночного неба. Нет, роль звукового сопровождения исполняет сейчас оживленный шум полуденного транспортного потока, даже не полного убийственных угроз часа пик, а это неправильная музыка, слишком расслабляющая по темпу и гармонии; все это слишком отличается от того, к чему мы привыкли, и поэтому действует на нервы.

Безлунный полдень, с одной стороны семьи из Огайо, с другой – чета пенсионеров из Айовы и бразильский бизнесмен… это вам не хищное скольжение во мраке ночи, и все кажется до ужаса неправильным. Ну, как если бы мы вошли в церковь, а там все нагишом.

Однако что есть, то есть, придется обходиться и этим, каким бы неудобным, неестественным и неправильным оно ни представлялось. И как мне выполнить работу? Вот прямо сейчас, при свете дня – как вообще такое возможно? Как делать в сиянии южного солнца то, в чем мы сильны ночью? Не бывало еще Декстера Дневного, и те малютки-тени, что вырываются на свободу во мраке ночи, вряд ли горят желанием играть в свои игры на свету. Им это вообще не нравится, и Темному Попутчику это не нравится, а значит, и Декстер тоже не в восторге от создавшегося положения.

Однако делать нечего, приходится мириться с тем, что есть. Так что постараемся уж сделать все возможное. Времени мало, и мы должны подготовиться. Поэтому мы продираемся сквозь пробки на Восьмой улице. Вот и Калле Очо с его кафешками, и как бы нас ни манили ароматы из их дверей и окон, на этот раз мы минуем их, не задерживаясь, и сворачиваем на стоянку у магазина принадлежностей для бассейнов. Мы еще раз щуримся на нежеланное солнце, заходим в магазин и покупаем там маленький набор для определения качества воды. Расплачиваемся наличными, возвращаемся на стоянку и открываем багажник.

Из багажника мы достаем белую рубаху с короткими рукавами и переодеваемся в нее прямо здесь, за машиной. В грудном кармане лежит узкий галстук на липучке; его мы тоже надеваем. И наконец, самое главное: мы достаем из багажника планшет с блокнотом, завершающий наш камуфляж. Теперь мы готовы. Мы больше не Декстер – Дневной Хищник, мы волшебным образом превратились в Безымянное Официальное Лицо.

Это старый и очень эффективный камуфляж. Люди видят планшет с галстуком – и не замечают больше ничего. На этот раз они увидят Безымянного Официального Контролера Качества Воды, тогда как на самом деле мы будем расхаживать по кемпингу в поисках красного «ниндзя» или других признаков нашей жертвы. Время от времени мы будем задерживаться, чтобы брать пробы воды и чиркать что-то в блокноте, уверенные в том, что планшет сообщает больше невидимости, чем плащ Гарри Поттера.

Вернувшись в машину, мы расстегиваем сумку с пробирками для проб, кладем ее вместе с планшетом на правое переднее сиденье, а потом уезжаем – через Очо и Норт на Тридцать шестую Северо-Восточную, а с нее – на дамбу Джулии Таттл.

Движение по меркам Майами никакое, так что мы без помех едем по дамбе. Мы проезжаем мимо Колонии хищников, как бы невзначай выискивая взглядом какие-нибудь признаки Патрика, и, ничего не увидев, сворачиваем на следующий же съезд с шоссе, ярдах в пятидесяти за кемпингом. Потом собираем реквизит для нашей маленькой костюмированной драмы, открываем дверцу и выходим на это в корне неправильное полуденное солнце. На мгновение мы даже останавливаемся и зажмуриваемся в надежде на то, что вот мы откроем глаза, а оно вдруг каким-то образом хоть немного померкнет ради наших целей или, может, мы сами чуть свыкнемся с этим слепящим светом.

Но не происходит ни того ни другого. Солнце продолжает немилосердно жечь, и нам все еще неуютно, а ведь времени у нас не так много. Поэтому мы, собравшись с духом, зажимаем под мышкой свой планшет и двигаемся к мосту, под которым разбит лагерь.

Солнце, кажется, делается на пути к мосту еще горячее, и к моменту, когда мы наконец ныряем в благословенную тень под мостом, мы уже совершенно вспотели – и это в то время, когда нам полагалось бы сохранять ледяное самообладание. Не знаю, от чего мы потеем больше – от жары или непривычности ситуации. Так или иначе, капли пота стекают по лбу и, срываясь с кончика носа, шлепаются на бетон. Мы потеем, светит солнце, вокруг нас люди, и так не должно быть, поэтому шаги наши чуть шире, и подошвы шлепают по бетону громче, чем положено. Но мы идем вперед, потому что так надо, мимо первой палатки, перед которой бритый наголо чернокожий мужчина средних лет делает силовую гимнастику, используя вместо гирь две наполненные водой канистры из-под молока. Руки у него тонкие, худые, и на них вздуваются вены, когда он сгибает и распрямляет руки. Он косится на нас, и мы киваем ему; он поспешно отворачивается, а мы подходим, обогнув его, к воде, и набираем первую пробирку. Потом смотрим сквозь нее на солнце, и щуримся, выплескиваем воду обратно, пишем что-то в блокноте и идем дальше.

Дальше, мимо второй, пустующей палатки, и еще дальше, где тень от моста становится гуще, что позволяет нам дышать чуть свободнее. Конечно, это даже отдаленно не напоминает ночь, но все лучше, чем ничего, и мы скользим в этой тени, вдоль кромки воды, задерживаясь еще пару раз для фокусов с пробиркой и планшетом.

Теперь мы уже в самом центре лагеря, поэтому останавливаемся, чтобы оглядеться по сторонам. Здесь есть навесы из картона, а некоторые хибары построены даже из дерева с жестяными крышами. Кто-то спит под куском пленки на растяжках, есть и несколько настоящих палаток, и все это громоздится без намека на упорядоченность, словно кто-то собрал их, хорошенько потряс и высыпал на бетон под мостом.

Справа высится бетонный откос, и с самого верха, от дороги, на меня равнодушно глядит женщина, завернувшаяся в спальный мешок. Мы двигаемся дальше, высматривая все, что могло бы намекнуть на нашу цель, – на Патрика, и наконец в дальнем конце лагеря, у самой воды мы находим то.

Это очень даже симпатичная на вид палатка-купол, немного выцветшая и заляпанная, но вполне еще крепкая и надежная. Красного мотоцикла рядом с ней нет, как не видно и признаков самого Патрика, но мы абсолютно уверены в том, что эта палатка его, – благодаря специфическому украшению.

По обе стороны от застегнутого на молнию входного клапана стоит по пластиковой канистре из-под молока – в точности такой, как у лысого физкультурника. Эти тоже наполнены водой, чтобы не опрокинуться под весом груза.

В горловину каждой канистры вбито по палке, а на палку насажено по кошачьей голове.

Головы аккуратно отрезаны от тел, и, судя по их состоянию, сделано это совсем недавно. Они смотрят на нас с одинаковым выражением кошачьего ужаса.

Между головами на клапан пришпилена картонка с корявой надписью от руки: «ХОЧЕШ ЧТОБ И ТИБЯ ТАК?» Пониже буквами поменьше приписано: «Не лезь!»

Сочетание орфографии и кошачьей расчлененки не позволяет ошибиться: это палатка Патрика. И вот тут мы наконец ощущаем нетерпеливое предвкушение, а свет вокруг нас стремительно меняет оттенок, проходя последовательно части спектра: желтый, оранжевый, красный, потом…

Нет, только красный. Но постойте-ка: а где красный мотоцикл? Мы его не видим, а ведь понятно, что Патрик не может держать его где-то вдалеке от себя: даже такая деревенщина не оставит мотоцикл на дороге.

Мы оглядываемся по сторонам: здесь нет ничего такого, где можно было бы спрятать мотоцикл, и благословенная тень снова отступает от нас, сменяясь слепящим дневным светом. Никаких признаков мотоцикла… если он, конечно, не в палатке. Но палатка слишком мала; к тому же предупреждающая табличка на клапане явно была пришпилена снаружи, скорее всего, когда он уходил. Мы не видим ни малейшего шевеления ткани, намекающего на то, что там, внутри, кто-то есть, кто-то двигается или хотя бы дышит, и день снова обрушивается на нас всем своим жаром, и мы бессильно смотрим, как еще одна капля пота катится по носу и падает вниз.

Патрика здесь нет.

Это дневное «окно» – наша единственная возможность. Патрик куда-то отчалил, когда не должен был этого делать. Все испортил, гад.

Мы боремся с острым желанием пнуть палатку ногой и – для полной уверенности – проходим мимо нее к воде, напрягая слух. Из палатки не доносится ни храпа, ни сопения – вообще ни звука, поэтому, наклоняясь, чтобы в последний раз исполнить свою бутафорскую пантомиму с анализом, мы думаем о самых грустных и неприятных вещах.

Однако для окончательной уверенности мы встаем и слишком быстро поворачиваемся, притворяемся, что теряем равновесие и от души, якобы случайно, врезаемся в палатку плечом. Изнутри не слышно никакой реакции.

– Извините! – говорим мы толстым официальным голосом и прислушиваемся. – Эй! Есть кто-нибудь?

И снова никакого ответа.

Что ж, теперь уже точно. Патрика здесь нет.

Мы шатаемся по лагерю еще минут двадцать, карябая лишенные содержания записи в блокнот, но он не возвращается, и нам в конце концов приходится признать: задерживаться здесь и дальше будет подозрительно, и нам пора собирать свои игрушки и смириться с очевидной истиной.

Мы облажались.

Мы бредем к выходу из лагеря, задержавшись еще дважды, чтобы накарябать в блокноте несколько нехороших слов, потом выбираемся обратно на дамбу и, немилосердно потея, возвращаемся к машине. Мы изо всех сил стараемся мыслить позитивно и отыскать хоть какой-нибудь пустяк, который позволит считать эту безнадежную поездку не совсем уж пустой тратой времени. И наконец, когда машина вливается в поток городского движения, крошечный лучик оптимизма прорывается-таки сквозь обложившие наш небосклон тучи отчаяния, и мы со вздохом цепляемся за эту лучшую из оставшихся нам надежд.

По крайней мере, осталось еще время поесть.

Я наскоро перекусил в ресторане на Калле Очо, открывшемся буквально на днях, поэтому официантки там еще вежливо держались с клиентами. Кормили здесь вкусно. Я залил ленч кофе и не спеша порулил обратно в управление, по дороге пытаясь понять, куда делся Патрик. Он знал, что в дневное время ему до Джекки не добраться. Если он следовал графику, каким его представлял себе я, сейчас ему полагалось мирно спать в своей палатке. Ну, конечно, не исключено, что у него закончилось бухло и он отчалил в магазин за новой бутылкой. И все-таки было отчаянно жаль, что после всех моих приготовлений и терзаний по поводу того, смогу ли я проделать это при свете дня, я не добился ничего, кроме жирного пятна от подливки на рубашке.

Придется мне вытерпеть еще час в обществе Роберта и Ренни, притворяясь милым и терпеливым, а потом поехать на родительское собрание в школу к Коди. В качестве повода смыться с работы, не говоря уж об алиби, меня это собрание вполне устраивало; теперь же оно стало казаться еще одной бестолковой тратой времени, утомительными препирательствами с учителем, которому никогда не понять, почему Коди не может адаптироваться к общепринятым нормам. Он будет давать мне советы, как легче подготовить Коди к счастливой жизни с одноклассниками, но моих односложных ответов даже не услышит, а если и услышит, то вряд ли примет их к сведению. Ну не найдется такого учителя в системе начального школьного образования округа Дейд, который смог бы понять и принять очевидную истину.

Коди никогда не адаптируется и никогда не будет счастлив в системе.

Потому что Коди – не нормальный, здоровый мальчик, который любит гонять мяч и дразнить девчонок. И никогда не будет таким. Коди нужны совсем другие вещи, которых школа не даст никогда, и его единственная возможность существовать в обществе – это получить их, а потом жить, притворяясь обычным человеком, то есть по Кодексу Гарри. И научиться этому он сможет только у другого монстра – у меня.

То, что Коди хотел, без чего он просто не мог жить, не одобряется далеким от толерантности обществом, в котором мы живем, и мы не можем объяснить этого никому, даже отчасти. Поэтому нам придется сидеть, и ерзать на месте, и обмениваться делаными улыбками, и говорить избитыми штампами – в общем, притворяться, будто мы верим в счастливое, светлое будущее мальчика, реальная судьба которого – Темное наследие, чьи правила пишутся не мелом, а кровью. Одной мысли о неизбежности, с которой я должен буду избегать этой истины, хватило, чтобы мне захотелось изо всей силы впечатать капот своей тачки в багажник «бьюика», набитого синеволосыми леди из Миннесоты, который плелся впереди.

Однако же это часть моего грима Гордого Папаши Декстера, и избежать этого я не мог. По крайней мере, по завершении этой пытки мне предстоял приятный вечер – праздная болтовня с Джекки и спелая клубника на закате. Да, такая перспектива стоила пары часов досады и раздражения.

И я снова задумался о том, как было бы, веди я образ жизни Джекки: никаких тебе родительских собраний, никакой покраски дома рядом с растревоженным муравейником, никаких визгов, и плача, и грязных памперсов. Ничего – только сверкающая в бриллиантовом блеске жизнь под светом софитов. Праздная фантазия, конечно, не более чем попытка подсластить пилюлю под конец полного разочарований дня. Но фантазия славная, и даже мысли об этом хватило, чтобы на моих губах заиграла легкая улыбка.

Впрочем, даже эта легкая улыбка продержалась лишь до двери моей лаборатории, у которой я столкнулся с Винсом Мацуокой, вылетавшим из нее с той же скоростью, с какой я стремился внутрь. Столкновение вышло впечатляющим, а поскольку веса во мне больше, чем в Винсе, он отлетел и врезался в дверной косяк.

– Ох, – выпалил он. – Осторожнее, ты мне локоть разбил! – Винс выпрямился, потирая ушибленное место. – Еще один!

– Да? – удивился я. – Ну и что, у всех по два локтя.

– Новый труп! – бросил он на ходу, устремляясь прочь по коридору. – Глазафака! Убил еще одну!

И он исчез, а я остался стоять в дверях, глядя ему след. Теперь я узнал, чем занимался Патрик сегодня днем вместо положенного ему сна. И странное дело, мне искренне захотелось посмотреть, что он натворил.

Я вошел в лабораторию. Роберт с Ренни стояли, в замешательстве переглядываясь, – словно не знали, что полагается делать их персонажам при новом нападении Глазафаки, да и получать от кого-нибудь инструкции тоже не особо хотели.

Тем не менее им пришлось их получить.

– Пошли, – скомандовал я.

Актеры заморгали и выпучили на меня глаза – ни дать ни взять две разбуженные совы.

– Куда? – спросил Роберт. Ренни только облизнул губы.

– На место преступления, – сказал я. – Прекрасный способ научиться тому, что делать на месте преступления.

Оба переглянулись, будто надеясь на то, что второй предложит лучше сходить выпить кофе, но ни тот ни другой этого не сделали, поэтому мы следом за Винсом спустились и вышли на улицу.

Глава 18

На этот раз тело нашли в мусорном контейнере на пристани в Коконат-Грув, рядом с Сити-Холлом, в месте, которое отделяется от гостиницы Джекки всего полумилей воды. Выйдя из машины, я увидел силуэт гостиницы совсем рядом, и только отраженный от воды болезненно-яркий свет мешал разглядеть детали.

Место убийства уже огородили по периметру желтыми лентами, а перед ними стояли два копа с самым неприступным видом: наверное, он возникает автоматически, рефлекторно, стоит им облачиться в форму. Даже Дебора напускала его на себя в те времена, когда еще носила синий мундир. Их взгляды уперлись в меня, и я помахал в воздухе своим удостоверением.

– Эй, Декстер! – окинул меня из-за спины Ренни, и я обернулся к нему. Роберт пулей пролетел мимо нас и устремился к дежурившим у желтой ленты полицейским. Похоже он, как и в прошлый раз, собирался торчать у ограждения, болтая с копами, только бы не смотреть на восхитительный кошмар в контейнере. Но для Ренни этот труп, насколько я знал, был первым, поэтому он стоял, неуверенно облизывая губы и с завистью глядя на удаляющуюся спину Чейза.

– Роберт говорил, – пробормотал он, – в прошлый раз все было охренительно тошно.

– Ну, – рассудительно заметил я, – Роберт вообще-то не очень и смотрел.

– Удрал с визгом и блевал на ходу? – предположил Ренни, честно делая попытку улыбнуться.

– Если быть точным, он не визжал.

– Ну что ж, – пробормотал Ренни, бросив еще один взгляд вслед Роберту и дальше, на контейнер. – Нет, серьезно. Это очень погано?

Возможно, это характеризует меня не с лучшей стороны, но мне ужасно не терпелось посмотреть, правда ли новый труп – дело рук Тупоголового Патрика и отличает ли его что-нибудь от предыдущих, поэтому болтовня с Ренни начинала меня раздражать. Так что я не стал слишком уж его обнадеживать:

– Думаю, редко бывает поганее. Пошли, покажу.

Он не двинулся с места.

– А мне правда надо смотреть на это дерьмо?

– Ну… – произнес я, разрываясь между долгом опекать Ренни и желанием увидеть наконец ожидавшие меня чудеса. – Вам, право же, стоит посмотреть на то, что делает на месте преступления Винс. То есть что должен делать ваш персонаж, так ведь?

Ренни покосился на контейнер и сглотнул.

– Ну… да. – Он пристально посмотрел на меня, и я снова увидел в его глазах проблески чего-то темного. – Но если меня стошнит, убирать будете сами. – Он сделал глубокий вдох и с решительным видом двинулся к контейнеру. Я понадеялся, что поел он не слишком плотно, и пошел следом.

Подойдя к контейнеру футов на десять, Ренни остановился.

– Что делает Винс, мне и отсюда видно, – заявил он.

Я не стал спорить и, обогнув его, остановился за спиной у Винса Мацуоки, перегнувшегося через край контейнера.

– Ты как раз вовремя, – сообщил Винс.

– Это почему? – не понял я.

– Сейчас как раз все веселье и начнется, – ответил он и мотнул головой вбок. Я посмотрел в том направлении и увидел в сорока футах от нас детектива Андерсена; он стоял и разговаривал с худым седоволосым мужчиной в армейских штанах, голубой рубашке-поло и полукедах. Даже с такого расстояния я видел, насколько седоволосый мужчина потрясен.

– У Андерсена есть свидетель, – объяснил Винс. – Старикан с одной из этих больших яхт. Он видел, как кто-то выбросил в этот контейнер скатанный ковер и уплыл в каяке.

Каяк заставил меня задуматься: неужели Патрик нашел себе новый, сугубо местный способ перемещения? Или сейчас это дело рук кого-то другого? С новыми сомнениями и все возрастающим любопытством я обошел Винса и заглянул в контейнер.

Тело девушки лежало на скатанном в рулон темно-коричневом ковре – такие легко найти на помойке вблизи от места, где делают ремонт. Рулон слегка раскатался – достаточно для того, чтобы разглядеть полустертый рисунок, но недостаточно, чтобы скрыть остальное содержимое контейнера.

В отличие от прошлого раза большую часть мусора составляла не бумага и не пластик. Контейнером пользовались команды больших яхт, стоявших у причала, а еще кухня расположенного вблизи рыбного ресторана, поэтому запах, поднимавшийся от мусора, мог бы убить любую мелкую живность в радиусе десяти шагов. Это не относилось, правда, к рою мух, темной тучей жужжавших над объедками. И, само собой, запах никак уже не беспокоил мертвую девушку, обнаженное тело которой распласталось поверх всей этой гадости.

Похоже, ей пришлось очень нелегко. Как и предыдущую жертву, ее резали, кромсали, били, рвали зубами и ногтями – без системы, но с ожесточением, диким нетерпением, в результате которого на теле почти не осталось неповрежденного клочка кожи.

Судя по обилию запекшейся вокруг ран крови, большую часть этих порезов, царапин и укусов – всего арсенала увечий, в результате которых ее труп выглядел так, будто она провела неделю в Академии безумного насилия, – ей нанесли живой.

И снова, как и в прошлый раз, убийца вырвал с корнем здоровенный клок золотых волос, обнажив покрасневший от крови скальп. Кроме этих волос, так похожих по цвету и модели стрижки на локоны Джекки, на голове жертвы не осталось практически ничего, что помогло бы зрительно опознать ее: над лицом потрудились ногтями, зубами и ножом. И все же что-то в ее профиле на мгновение показалось мне знакомым; впрочем, я тут же отмахнулся от этой мысли. Еще бы ей не казаться знакомой, если она, подобно всем остальным жертвам, напоминала Джекки. Собственно, в этом сходстве и заключался весь смысл того, что делал Патрик.

Я вглядывался в нее еще минуту, но не увидел больше ничего, что могло бы помочь. Поэтому я отошел на шаг от контейнера и посмотрел на Винса.

– Нашел что-нибудь? – осведомился я, не слишком надеясь на положительный ответ и потому без особого интереса. В общем-то я уже знал, кто это сделал – так же наверняка, как если бы Патрик Бергман подписался под своей работой.

– Только это, – ответил Винс, показав маленький пластиковый контейнер для вещественных доказательств. Я разглядел внутри нечто, напоминающее маленькие кусочки мыла, какие кладут в гостиничных ванных для посетителей. – Тебе вряд ли захочется узнать, где я его нашел, – добавил Винс жизнерадостно. Я придвинулся носом почти к самому пластику и разобрал надпись на обертке: «Грув-Айл. Отель и спа».

Винс игриво потряс контейнером.

– Может, это поможет Андерсену на этот раз опознать жертву, – сказал он.

Я хотел было сказать, что это вряд ли, ведь Андерсен не опознает никого, даже если ему под нос сунут заверенные нотариусом показания жертвы и убийцы, но ничего не сказал и отступил на шаг.

Потому что я вдруг понял, кто это. Я догадался, почему она показалась мне знакомой – вовсе не потому, что была похожа на Джекки. Просто я уже видел ее прежде – стоявшую в коридоре, заливавшуюся румянцем, улыбающуюся, гордую тем, что находится так близко к своей героине, Джекки Форрест.

Я порылся в памяти и вспомнил имя: ее звали Эмилия. Она работала горничной в гостинице «Грув-Айл» и приходила в наш номер вытирать пол после той истории с Кэти. Эмилия сама сказала мне, что поменяла прическу, лишь бы походить на Джекки Форрест. И это ее погубило…

Что-то почти неуловимое, неосязаемое коснулось моей спины – этакий легкий ветерок беспокойства. Кто-то смотрел на меня со спины, и я отвернулся от контейнера и глянул в ту сторону – поверх пирса с двумя рядами катеров и яхт, вглубь залива с ослепительно сиявшей на солнце водой.

Менее чем в пятидесяти ярдах от нас, у самого выхода из гавани покачивалась на легкой ряби маленькая желтая лодочка. Я заметил, как поднялось весло – байдарочное весло с лопастями на обоих концах. Сидевший в лодке человек сделал два легких гребка с одной стороны, подправляя нос так, чтобы он оставался направлен в нашу сторону.

За каяком возвышался, словно подтверждая мою догадку, силуэт «Грув-Айл» – гостиницы, где остановились мы с Джекки. Гостиницы, где работала Эмилия до того, как Патрик оборвал ее карьеру.

Весло еще раз лениво зачерпнуло воду, повернув лодочку в три четверти к нам. Теперь не оставалось сомнений в том, что это каяк. Идеальная лодка для привыкшего к лесной жизни Патрика. Легкая как перышко, а значит, украсть такую проще простого, и перевозить труп на такой в разы легче, чем на мотоцикле. Быстро переплыть полосу воды шириной в полмили, выбросить тело, а потом отгрести на безопасное расстояние, чтобы насладиться зрелищем.

Еще бы он не наслаждался. Не только для того, чтобы забавляться поднявшейся шумихой, – нет, еще и для того, чтобы посмотреть, кто приедет. Джекки ведь выезжала на прошлое убийство, вот Патрик и хотел посмотреть, не появится ли она снова. В том, что это для него так важно, я не сомневался: видеть Джекки и понимать, что на месте Эмили вполне могла быть и она, и что так и выйдет, и скоро – очень скоро это произойдет и с ней…

Надо же, какая наглость: Патрик сильно рисковал, выбрасывая тело у всех на виду из маленькой лодки. Хотя нет, это не от того, что он стал наглее. Новое убийство произошло слишком скоро, всего через несколько дней после предыдущего, ломая сложившуюся матрицу и, следовательно, обнажая первую брешь в броне Патрика. По мере того как он подбирался к Джекки все ближе, наблюдая за гостиницей по ночам, выжидая шанса, хотя бы взгляда на нее издали, его раздражение не могло не нарастать, сжигая его изнутри с такой силой, что даже удовлетворения от предыдущей жертвы хватило всего на несколько жалких дней. Скоро Патрику вообще перестанет хватать этих суррогатов. Ему нужна будет только Джекки, но он не сможет подобраться к ней вплотную, поэтому станет смотреть издалека, и каждый новый день будет повторением предыдущего без всякого просвета…

Патрик терял терпение. Он начинал утрачивать способность выжидать нужный момент, время неумолимо поджимало, а результатов никаких, если не считать тающего банковского счета. Убийством горничной Патрик попытался приблизить развязку, провоцируя нас на ответные шаги, на попытку помешать ему сделать то, что он собирался.

Что ж, Патрик. Я принимаю твой вызов.

Несколько секунд я еще не знал наверняка, что хотел сказать этими невысказанными словами. Щурясь, я отвернулся от воды и посмотрел в сторону ограждения, где стоял, болтая с полицейскими, Роберт. Дебора с Джекки еще не приехали – что ж, оно и к лучшему. Я огляделся по сторонам: толпа зевак росла на глазах, а за ней виднелись оживленные улицы Коконат-Грув, счастливой Мекки преуспевающего населения Майами с ее дорогими бутиками и такими же дорогими ресторанами. Грув, где Декстер прожил много лет до женитьбы и где Декстер до сих пор держит свой рыболовный катер – всего в миле с небольшим от этого самого места…

Да. Катер. Вот что я имел в виду.

Я посмотрел на часы: без четверти два, всего чуть больше часа до родительского собрания. Я оглянулся на Патрика, продолжавшего покачиваться на своем краденом каяке, и услышал шепот Попутчика:

Времени еще достаточно.

Что ж, так тому и быть.

Глава 19

Свой катер я держу за одним частным домом на канале, чуть южнее делового центра Коконат-Грув. Дом стоит на тихой улочке, и владеющая им пожилая чета проводит большую часть года в Нью-Джерси, возвращаясь сюда только в самые холодные зимние месяцы. Их вполне устраивает небольшая сумма, которую я плачу им за причал, и меня эта сумма, заметно меньше средней, тоже вполне устраивает. А главное, меня очень даже устраивает то, что мой катер стоит в относительно тихом месте. Это очень даже кстати, особенно если учесть, что иногда я гружу в него не совсем обычный груз, дабы доставить его к последнему пристанищу на дне моря, и лучше, чтобы меня за этим занятием никто не видел.

А уж в сегодняшний неожиданно полный событиями день это было кстати вдвойне, поскольку причал находился всего в десяти минутах хода от контейнера, в котором покоилось тело несчастной Эмилии.

Не помню, какой повод я выдумал, спеша с места преступления к своей машине. Наверное, оправдал это тем, что боюсь опоздать из-за пробок на родительское собрание к сыну, – не лучший предлог, но я спешил, да и никто, похоже, не обратил на мой уход особенного внимания.

Так или иначе, всего через десять минут я уже вел катер к выходу из канала – немного быстрее, чем этого требовали правила для маломерных судов. Что поделать, едва я решил, что разберусь с этим делом здесь и сейчас, как меня охватило дикое нетерпение. Стиснув зубы, я волновался, что опоздаю и Патрик уплывет прочь, а я снова прохлопаю, возможно, последний шанс уладить все так, как положено по моим неповторимым правилам.

Поэтому я гнал катер к выходу из канала, заслужив недобрый взгляд голого по пояс мужчины на берегу, мимо которого я пронесся со скоростью не меньше десяти узлов. Он даже крикнул мне что-то вслед, но я уже вырвался из устья канала и открутил газ до предела.

Плыть к дальней стороне бухты Диннер-Кей, где, как я надеялся, еще ждет занятый наблюдением Патрик, можно по прямой, и я потратил на это расстояние вдвое меньше времени, чем заняла поездка на автомобиле. По дороге случилось две или три отмели, но я правил напрямик, наплевав на опасность сесть на песок или остаться без винта. Будь у меня возможность, я гнал бы еще быстрее. Меня мучила мысль, что Патрик может уплыть прочь, и я стискивал зубы в бессильной тревоге.

Прошло не больше двадцати минут с того момента, как я удрал от контейнера с трупом, а я уже обогнул первый насыпной волнолом, входя в гавань. Очень даже неплохой результат. Однако вовсе не рекордное время заставило меня расплыться в довольной улыбке, а вид маленького желтого каяка, покачивавшегося на том же самом месте, где я видел его в последний раз. Я убавил скорость: теперь, когда стало ясно, что он никуда не делся, я вовсе не хотел привлекать к себе внимание кого-либо на берегу – в первую очередь морской полиции, известной у нашего брата, хоть раз имевшего с ними дело, под названием аква-нацисты.

И стоило мне увидеть Патрика, мирно сидевшего в своем каяке и пристально наблюдавшего за шумихой, поднятой на берегу благодаря его стараниям, я вдруг сообразил, что до сих пор не знаю, как все проделаю. Сначала я спешил отсюда, потом сюда, но времени обдумать то, что я буду делать, оказавшись на месте, у меня не нашлось. И вот я, можно сказать, на месте, а что делать, не в курсе. Поэтому я глубоко вдохнул, сосредотачиваясь, и попытался проанализировать ситуацию. День стоял ясный, солнечный, солнце светило в равной степени на правых и виноватых, и я не знал наверняка, к какой категории причислить себя – в любом случае, я оставался освещен слишком хорошо.

Любой на берегу, разглядевший, как я вонзаю в Патрика нож, наверняка не будет испытывать ни малейших сомнений в моей виновности – а уж потенциальных зрителей там собралась целая толпа: те, кто глазел на происходящее с борта своих яхт, зеваки, столпившиеся у ленты ограждения, и, что хуже всего, целая стая сотрудников правоохранительных органов. И любой из них мог в самый неудачный момент бросить взгляд в самом неудачном направлении и увидеть применение силы в отношении Патрика, который этого более чем заслужил.

Я огляделся по сторонам. Прямо передо мной, с противоположной от Патрика стороны, виднелся насыпной островок-волнолом, отмечавший границу гавани Диннер-Ки. На берегу за ним находился невидимый мне сейчас парк – уж не там ли Патрик оставил свой мотоцикл? Должно быть, там сейчас совсем мало народа – особенно с учетом оживления, царящего в гавани рядом.

Справа от меня тянулся залив Бискейн – от Торки-Пойнт, с одной стороны, до Эллиот-Ки – с другой. Там на воде виднелось несколько лодок, но ни одной достаточно близко для того, чтобы разглядеть, что я собираюсь сделать.

А что, кстати, я собираюсь сделать? Я потихоньку приближался к Патрику, а плана действий так и не придумал, тем более того, что мне полагалось бы делать по правилам. Я снова огляделся по сторонам, на этот раз в поисках вдохновения, и снова увидел Патрика, самодовольно покачивавшегося на волнах, и испытал приступ острого раздражения: это он во всем виноват. Это он, тупое ничтожество, заставил меня носиться очертя голову. Безмозглый, неотесанный, тупоголовый дилетант, беззаботно плавающий здесь, пока более достойным людям приходится метаться в поисках способа расчистить то, что он заварил. Это уже слишком, это прямо-таки бесило, и я со свистом втянул воздух сквозь зубы…

И, выдыхая, почувствовал, как ослепительный солнечный свет меркнет, сменяясь прохладным, смертоносным фиолетовым, как все мои тревоги и сомнения куда-то уплывают и тонут в тенях, а на их место всплывает из глубин Декстера ледяное спокойствие Попутчика, берущего на себя управление этим темным солнечным днем…

И мы готовы.

Мы знаем, что делать и как это делать, и даже откуда-то знаем, что все получится как надо.

И поэтому мы беремся за дело.

Медленно, не спеша плывем в направлении безмозглого идиота в каяке, держа руку на рычаге газа и ощущая вибрации мощного мотора, ожидающего одной только команды, и вибрации еще более могучей энергии, которая прячется под маской беззаботного лодочника, которую мы на себя натянули. Ближе…

Но не совсем еще вплотную, еще рано. Патрик еще не заметил нас, не оглядывается, продолжает смотреть на берег. Он не делает ничего, только сидит в своей желтой пластмассовой лодчонке, чуть откинувшись назад, и всматривается в толпу на пристани так, словно в мире нет ничего важнее этого, словно ничего такого не крадется к нему со спины.

Патрик так и не подозревает ничего, он смотрит на пристань, откуда доносится до нас восторженное жужжание – вряд ли такое может быть вызвано тем кошмаром, что лежит до сих пор в мусорном контейнере, – нет, он наверняка вызван единственной наградой, которую ожидает он в эту залитую солнцем полночь, и один короткий взгляд, брошенный на берег, подтверждает: да, это приехала Джекки, и толпа зевак разом забыла, ради чего она здесь собралась, и в состоянии думать только об этой златовласой богине, и мой ничего еще не подозревающий партнер по игре тоже. Он подозревает о нашем присутствии не больше, чем его каяк, а ведь мы находимся всего в полудюжине ударов сердца и уже готовы развить свои кольца, и вторгнуться в его бездумное восхищение, и выдернуть его из-под этого горячего солнца в холодную, бездонную вечность…

Ближе…

И тут он наконец оглядывается. Негромкий всплеск воды или рокот работающего на низких оборотах мотора дает ему знать о том, что мы близко, и Патрик поворачивается в нашу сторону. И да, вот оно, лицо из Фейсбука с самодовольной ухмылочкой, типа «а ты и не знаешь, что я сделал!» Он смотрит на нас всего секунду, но, похоже, толком не видит и снова поворачивается к златовласой женщине на пристани, и в его голове нет ничего, кроме голодных мыслей, и ни малейшей жалкой мыслишки о том, что кто-то еще более голодный готовится его сцапать.

Ближе…

И он снова смотрит на нас, и теперь мы слишком близко, чтобы это было случайностью. Его брови удивленно хмурятся, а недовольство на лице медленно, но верно сменяется тревогой… узнает ли он наше лицо, нашу маску? Узнает ли он нас, понимает ли наконец, что мы пришли за ним, пришли помешать его неуклюжим развлечениям, положить конец его кровавым забавам и разобраться с ним раз и навсегда?

Возможно, да: Патрик резко выпрямляется, сжимая в руках весло так, словно оно способно спасти его от того, что произойдет очень скоро, что обязано произойти с ним, и изо всех сил загребает лопастями воду: левой, левой, левой и правой, и каяк разворачивается и устремляется прочь. Паника, с которой он гребет, прямо-таки ласкает взгляд. От чего он пытается уплыть? От ареста? От тюрьмы? От неумолимой Руки закона! От стальных наручниках и зачитываемых вслух правах, а затем долгого ожидания в дурно пахнущих помещениях с решетками на окнах и дверях?

И пытался бы Патрик грести еще быстрее, знай он, что не будет никаких решеток, никаких наручников, никакого ареста и что единственное правосудие, ожидающее его, будет окончательным, что вынесет его не суд присяжных, а Верховная коллегия боли, и что все его права сводятся теперь к одному: праву освободиться от бренной оболочки и погрузиться в Темную Вечность – и никаких апелляций, никаких обжалований, ничего.

Потому что мы у него на хвосте, как бы быстро он ни греб. Мы следуем за ним по пятам, спокойно, не торопясь, глядя на то, как он изо всех сил молотит веслом. Левое, правое, левое, правое – все быстрее и быстрее. Для него этот спринт – бегство от опасности, и скорость у него неплохая. Нет, правда, весьма неплохая. Для каяка.

Но не для нашего катера.

Для нас, держащих руку на рычаге газа, это развлечение, игра с мышью перед тем, как выпустить когти, и мы не отстаем от него, а напротив, подбираемся все ближе…

Теперь Патрик гребет совсем уж как чемпион, и лопасти его весла ныряют в воду и выныривают в хорошем, быстром, но ровном ритме, и, оглядываясь, он видит нашу довольную, спокойную улыбку, и еще более ускоряется, разгоняя свою желтую лодчонку до прямо-таки потрясающей скорости. Стиснутые зубы, вздувшиеся на лице и руках вены – он так старается, словно его усилия способны преодолеть законы природы. Мы настолько впечатлены этим зрелищем, что едва удерживаемся от того, чтобы не поаплодировать.

Но Патрик уже обогнул островок-волнолом и правит в направлении парка на берегу, где его ждет возможное спасение, и он почти надеется улизнуть на свободу. Он трудом и потом заработал себе избавление от этого странного преследователя, который не отстает от него, а только улыбается, и, возможно, в его полной паники и надежды голове все-таки зарождается ма-аленькая мысль: почему?

Почему мы догоняем его так медленно? Почему не нападаем, не кричим или не стреляем? Почему только улыбаемся – и нагоняем его так медленно, дюйм за дюймом?

Нет, правда, почему? Патрик еще не понимает этого, даже не надеется понять, а ведь это так просто. Слишком просто даже для этого бесчувственного простофили.

Мы улыбаемся потому, что счастливы.

А счастливы мы потому, что ждали от него именно такого поведения, и теперь он делает все для нас – в точности как надо, словно заранее выучил свою роль в Темных скрижалях, и он играет точно как по нотам, в нужный момент, и нужный момент настал.

Теперь, когда он обогнул наконец маленький островок; теперь, когда он покинул наконец воды гавани – его больше не видно ни с яхт, ни с берега, где до сих пор толпятся копы и зеваки. От вожделенного берега с парком его все еще отделяет полмили водной поверхности. Теперь, когда все в точности Так, Как Должно Быть, и все пружины взведены, и готовы прийти в движение…

Сейчас.

И наша рука на рукоятке газа дергается вперед, и наш довольный рык сливается с довольным ревом мотора, и катер устремляется вперед – не на полной скорости, но достаточно быстро – быстрее каяка, как бы ни махал в панике веслами его гребец.

И отведенного ему времени хватает лишь на один короткий, сдавленный крик – протестующий вопль, полный недоумения, как подобное могло произойти с таким замечательным ним, а потом это уже произошло. Наш катер ударяет в бок его каяка – сильно, со всей силой нашей массы, помноженной на большую скорость, а еще на нашу волю, что держит штурвал и продолжает улыбаться, еще шире улыбаться, такое удовольствие нам доставляет то, что происходит с невежественным недоноском в каяке.

Впрочем, он уже не в каяке. Больше не в каяке. Теперь он в воде и лихорадочно загребает руками в надежде зацепиться за что угодно, только бы оно держалось на воде, и как назло, ничего такого в пределах досягаемости не обнаруживается. Каяк отшвырнуло далеко в сторону, и из воды торчит только его желтое днище, а поблизости нет ничего, кроме небольшого рыболовного катера с улыбающимся капитаном за штурвалом. И он продолжает барахтаться в воде, и отплевывается.

– Какого… – вопит он, и мы медленно описываем вокруг него дугу так, чтобы оказаться между ним и берегом.

– Извините! – кричим мы в ответ, даже не пытаясь изобразить раскаяние. – Не заметил вас!

И он бултыхается и отплевывается еще немного, но потом немного убавляет свои героические усилия, потому что с чего бы такому случиться по злому умыслу, и солнце продолжает сиять, да и мы только улыбаемся и просим прощения, а деваться ему все равно больше некуда.

– Клизма гребаная! – орет он с характерным для уроженцев Теннесси выговором. – Как это не заметил?

– Извините, – повторяем мы, и наклоняемся, и снимаем с крепления багор, и протягиваем в его сторону. – Цепляйтесь за это! Сейчас мы вас вытащим!

Он зажмуривается, потом открывает глаза и таращится на багор, мотающийся у него перед самым носом.

– Кто это «мы»?

Само собой, речь идет о Нас, о Темных Нас, невидимых глазу, но сильных и изобретательных, прячущихся за этой счастливой, немного ехидной улыбкой, – но мы ему этого не объясняем, не сообщаем, что он в численном меньшинстве, мы вообще не говорим ему ничего, кроме «Держитесь за багор!», добавив довольное: «Упс!», когда багор как бы ненароком врезает ему по кумполу. Всего раз, и очень дозированно – так, чтобы это выглядело абсолютной случайностью, но с достаточной силой для того, чтобы на мгновение у Патрика потемнело в глазах и он хлебнул морской водицы.

– Ох, простите! – кричим мы, глядя на то, как он с выпученными глазами пускает пузыри. – Да держитесь же за багор! – повторяем мы, на этот раз настойчивее. Катер медленно относит от того места, где Патрик трепыхается над пучиной, которая скоро станет его домом.

И он делает панический рывок к багру, едва не выпрыгивая от усилия из воды, и отчаянно хватается обеими руками за деревянное древко багра.

– Отлично! – кричим мы с облегчением, потому что теперь он наш с потрохами. Мы подсекли нашу рыбку, насадили ее на крючок и теперь тянем к себе, к борту катера. И мы выдергиваем его вверх, туда, где Патрик может зацепиться за планшир и отпустить багор, и опускаем багор на палубу и становимся на колени, протягивая ему левую руку, чтобы помочь забраться на борт.

Только нашу левую руку – но он хватается за нее, и мы подтягиваем его чуть выше. И он, не подозревая о том, что его ждет, оглушенный, мокрый до нитки, лежит грудью на планшире – наполовину в воздухе, наполовину в воде, между жизнью и смертью. Идеальное положение, замечательное, я на такое даже не рассчитывал.

Патрик цепляется за нашу левую руку, балансируя между бытием и небытием, и мы держим его вот так, приблизившись лицом к его лицу. Он осматривается в поисках нашей правой руки, чтобы мы выдернули его из воды окончательно, но не видит ее, и снова поднимает взгляд на нас в смятении, смешивающемся со злостью, тревогой и отчаянием.

– Какого хрена? – спрашивает он.

И вот оно, это мгновение – мгновение, которого мы ждали так долго, пусть и готовились к нему в спешке, и мы колеблемся, потому что все не совсем так, как положено. Мы не доказали еще его вины, а это положено по Кодексу Гарри, и состряпано-то все на бегу, и на короткую секунду мы колеблемся, покачиваясь в ненадежной лодке на волнах моря сомнений.

И Патрик тоже видит это и понимает, что происходит не то, что, по его мнению, должно происходить, и, глядя в его лицо, мы видим, что он готовится к какому-то шагу – к нападению или бегству. И тут, как всегда, к нам приходит верное решение, и мы больше не колеблемся.

– Джекки Форрест, – произносим мы.

И это срабатывает. Как всегда. Патрик застывает. На мгновение он даже забывает дышать, и это зря, потому что его вдохи отмерены и их ему осталось совсем немного. И он смотрит нам в лицо, а мы следим за его глазами – и даже испытываем благодарность к этому неотесанному болвану. Потому что такие мгновения даются лишь в награду за стопроцентные доказательства вины, которых у нас не было, – и на помощь нам приходит Патрик.

Мы следим за ним, и того, что мы видим в его глазах, более чем достаточно. Всего четыре слога этого имени, Джекки Форрест, и в его взгляде мы видим все, что он уже совершил и что собирался совершить, череду картин, каждая из которых красноречивее письменного признания. Взгляд не может лгать: это он сделал все это. Это стопроцентно он, поэтому, не дожидаясь оправданий или отрицаний, мы поднимаем правую руку, которую так терпеливо прятали до этой секунды, и зажатый в ней нож вонзается точно в нужное место, и Патрик застывает, охает, и в его глазах появляется полное ужаса осознание того, что происходит. И мы наслаждаемся хрупкой красотой этого мгновения, отображенной в двух крошечных экранах его светло-голубых глаз: короткое отрицание того, что такое может произойти с таким замечательным Мной, потом полное боли понимание того, что нет, все-таки может, а потом его биологические часы тикают еще раз, другой – и останавливаются…

И самое прекрасное: мы видим, как все его мысли уплывают из взгляда, забирая с собой все, что раньше было им, уплывают и погружаются в водоворот темной воды, прочь от бренного тела, прочь – в бесконечную ночь, от крошечного берега, который был его жизнью, и в бесконечный водоворот Небытия.

И мы смотрим, как эти последние мерцания исчезают вдали, а опустевшие глаза подергиваются пеленой. И тело, которое мы держим в руках и которое только что было Патриком, убийцей женщин, полным горячей, кипящей энергии, – это тело теперь похоже на пустую коробку, неприглядную емкость, которая истлеет и расползется быстрее, чем картонка под дождем. И глядя на то, как гаснут его глаза, мы, как всегда, испытываем подлинное наслаждение, близкое к счастью настолько, насколько это вообще возможно.

Все сделано. Мы сделали это, и теперь все позади.

И краски дня снова возвращаются на небосклон, и наслаждение от того, что мы сделали, сменяется усталым удовлетворением от хорошо выполненной работы, и я вытягиваю наконец обмякшее, опустевшее тело из воды и, перевалив через планшир, укладываю на палубу. Оставив его лежать так, я вновь берусь за штурвал и медленно веду катер прочь от берега навстречу ставшему вдруг снова обжигающе-ярким полуденному солнцу.

Глава 20

Прошло еще полчаса, прежде чем я надежно упрятал Патрика в ближайшую из известных мне ям с тяжелым якорем, надежно примотанным проволокой к его ногам. Я всегда держу в катере запасной якорь, они часто могут оказаться кстати в самых разных ситуациях, с которыми доводится сталкиваться владельцу лодки. Я покупаю их на распродажах, потому что запасной якорь может понадобиться в любой момент – ну там, чтобы помочь попавшему в беду брату-моряку или чтобы спрятать свежий труп. Это был отличный штормовой якорь «Денфорт», и я знал наверняка, что он удержит тело на дне до тех пор, пока крабы не обглодают его до костей. А если оно и выскочит каким-то образом на поверхность, то случится это очень и очень нескоро, когда Декстер будет далеко от этого места и чист как стеклышко, а проследить происхождение якоря невозможно, равно как и связать меня с объеденным до неузнаваемости трупом, с которым я, собственно, и знаком-то никогда не был.

Может, мне и не стоило слишком уж радоваться этой странной интерлюдии при свете солнца. Все было проделано слишком поспешно, до ужаса примитивным орудием. Хуже того, все было выполнено без важных для меня ритуалов – и все же сделано, а значит, опасность Джекки больше не грозит и я могу пожинать плоды своего труда. Я могу беззаботно нежиться в роскоши, наслаждаться мохито, турнедо и закатами, ничего не опасаясь. Патрик не вернется никогда.

И я не боялся, что кто-нибудь найдет его тело. Спрятано оно надежно. Меня никак с ним не связать, так что в Декстервилле все тип-топ, в полном ажуре. Я настолько уверовал в собственную непогрешимость, что ни о чем не беспокоился до тех пор, пока не поставил катер на место – на этот раз очень медленно, поэтому даже голый по пояс старикан на берегу неохотно, но кивнул мне. Только когда я ошвартовал катер у причала и двинулся через лужайку к машине, я случайно бросил взгляд на часы – и вот тут уже забеспокоился.

Короткая стрелка показывала на три, а длинная – на одиннадцать, и мне хватило всего одной секунды аналитических размышлений, чтобы понять: времени без пяти три, а значит, я опаздываю на свое алиби.

Я бегом бросился к машине и поехал прочь по тихой улочке со скоростью, которой старикан без рубашки наверняка не одобрил бы. К счастью, никто меня на улице не видел, и уже через несколько минут я вырулил на главную улицу, вихрем пронесся через Дуглас и свернул налево, на Дикси.

Движение в этот час не отличалось особой интенсивностью, но даже так прошло еще двадцать минут, прежде чем я остановил машину на стоянке перед школой. Я шел как мог быстрее, разве что на бег не срывался. В кабинет руководства, где я отметился в книге посетителей, прилепил на рубашку соответствующий стикер и поспешил по коридору в класс к Коди.

Обязанности классного руководителя в этом году исполняла миссис Хорнбергер, неукротимо жизнерадостная особа средних лет. Когда я вошел, она сидела за своим учительским столом, а прямо перед ней как пара нашкодивших учеников восседали Коди и Рита. Все трое посмотрели на меня; Коди почти улыбался, миссис Хорнбергер вопросительно приподняла бровь, а Рита, даже не переведя дух, открыла беглый огонь:

– Ох, Декстер, ради бога… двадцать минут уже прошло, а ты даже не позвонил! Нет, право же, это…

– Извините за опоздание, – произнес я. Сиденья мне никто не предложил, поэтому я сам позаимствовал стул с соседней парты и сел рядом с Коди.

– Очень плохо? – шепотом поинтересовался я у Коди.

– Нормально, – отозвался он тоже шепотом, пожав плечами. Ну конечно, он ответил бы так же, даже если бы училка приговорила их с матерью к сожжению на костре. Надо признать, у Коди имеются проблемы с общением. Это все последствия психологической травмы, нанесенной ему биологическим папашей, – злобным ублюдком, который поколачивал их с Эстор до тех пор, пока не загремел за решетку. Коди исключительно немногословен. Менее очевиден ущерб, который папаша причинил Эстор, хотя некоторую ее истеричность тоже можно списать на травму.

Однако в дополнение к замкнутости папашины побои навсегда изгнали Коди из мира солнечного света – в тот сумеречный мир, где обитают хищники. Это превратило его в законного наследного принца королевства Декстера, с нетерпением ожидавшего моих наставлений, дабы со временем занять трон. Почему-то я нисколько не сомневался в том, что сегодняшний разговор с учительницей не добавит к этому образованию ровным счетом ничего.

– Мистер Морган, – строгим голосом произнесла миссис Хорнбергер. Все взгляды немедленно обратились на нее, а Рита даже перестала говорить. Миссис Хорнбергер серьезно посмотрела на каждого из нас по очереди и удостоверилась, что мы слушаем ее с надлежащим вниманием. Только после этого улыбка снова вернулась на ее лицо, и все перевели дух. – Мы обсуждали… как бы это сказать… принципиальные сложности, возникающие у Коди с социализацией.

– А, – отозвался я. Миссис Хорнбергер явно ждала продолжения, так что я сделал попытку ответить более развернуто: – Ну да, конечно.

Миссис Хорнбергер одобрительно кивнула, и вслед за этим мы начали обсуждение. Это оказалось ничуть не менее мучительно, чем я опасался, а уж Коди приходилось стократ хуже. Он понимал хорошо если каждое четвертое слово, и морщился, и сжимал кулаки, и елозил ногами, и уже через пять минут поднял искусство гримасничанья на новую, ранее недосягаемую высоту.

Рита же напряженно ловила каждый звук, срывавшийся с губ миссис Хорнбергер. Время от времени она перебивала учительницу, произнося одно из своих недоговоренных предложений и завершая его вопросительным знаком. Миссис Хорнбергер кивала, будто понимала вопрос, и добавляла очередное клише из своего арсенала, на что Рита хмурила брови еще сильнее.

Я посмотрел на ее сморщившееся от умственного напряжения лицо, и меня вдруг пронзила мысль: какой постаревшей она выглядит. Морщины на ее лбу, казалось, врезались уже навсегда, и в уголках рта тоже поселились тревожные складки. Даже кожа на лице будто выцвела и стала напоминать выжженную солнцем рельефную карту какой-то пустыни. Что, она так переживала за Коди или действительно постарела у меня на глазах, а я и не заметил? А ведь мы с ней ровесники… уж не значит ли это, что и я постарел? Да нет, вроде, глядясь в зеркало, я этого не видел. А может, я просто слеп к собственной внешности, а на деле тоже весь пошел морщинами и пигментными пятнами? Надеюсь, это все-таки не так: мне еще предстоит совершить много дел, а совершать их, будучи похожим на сморщенную изюмину, мне вовсе не улыбается.

Странные вещи приходят на ум, когда тот подвергается усиленным, но лишенным смысла нагрузкам. Не сомневаюсь: мне стоило бы чувствовать больше симпатии к Рите, больше сочувствия к Коди и больше восхищения к замечательным способностям миссис Хорнбергер изрекать прописные общеобразовательные истины. Стоило бы, но я их не испытывал. Я вообще не испытывал ничего, кроме растущего раздражения заумным жаргоном и легкого отвращения к столь внезапному Ритиному старению, а еще небольшую тревогу за то, что и сам могу вдруг сползти в эту возрастную категорию.

К исходу получаса я перестал видеть малейшие проблески contentment, хоть изредка освещавших мою жизнь, и гримасничал, наверное, почти так же, как Коди. Однако прошло еще не меньше пятнадцати минут, прежде чем миссис Хорнбергер подошла к торжественному финалу: Задачи Социализации Должны Быть Интегрированы В Индивидуально Скорректированный План Совместного Обучения, Чему Должна Способствовать Личная Устремленность К Достижению Поставленных Задач В Школе И Дома, Как На Личном, Так И На Семейном, А Также Общественных Уровнях – и я наконец выбрался на подкашивающихся ногах из класса, лелея лишь одну, представлявшуюся мне почти несбыточной мечту о запотевшем стакане мохито в номере у Джекки.

Я проводил Риту и Коди до их машины, где мы постояли, дав возможность Рите закончить предложение. Она подняла ко мне все то же изборожденное морщинками лицо.

– Декстер, ты правда..? Потому что… ну, я не знаю.

– Абсолютно, – подтвердил я. Странное дело, я ее понял – ну или по крайней мере мне так показалось. – И я, правда, вернусь домой через несколько дней, и денег у нас тогда хватит на новую изгородь для бассейна. – Я сам вдруг удивился тому, что это меня так огорчило. Неужели и правда осталось всего несколько дней?

– Ну… – неуверенно начала Рита. – Я просто… ну, только… – Она беспомощно всплеснула руками. – Просто хорошо бы… ты что, даже сказать мне не можешь, чем занимаешься?

Я хотел было ответить, что нет, не могу – и тут вспомнил, что в некотором роде даже должен сделать это: начальство приказало.

– Э… – пробормотал я, не зная, с чего начать. Я вдруг ощутил себя ребенком, испрашивающим разрешения съесть печеньку после того, как сам съел все, кроме одной, последней – уж и не знаю, почему. У меня не было ни малейшего основания испытывать чувство вины или неловкости – я делал ровно то, что от меня требовалось, да еще ради благороднейшего из благороднейших мотивов: изгороди для бассейна. Поэтому я отмахнулся от этого ощущения, как от похмелья после словоизлияний миссис Хорнбергер, и ринулся в омут с головой:

– Видишь ли, у нас в городе снимают телесериал…

Рита сразу же засветилась и застрочила как из пулемета:

– О! Ага, про это ведь в газете писали? И там говорилось, что Джекки Форрест… кстати, ты знаешь, что ей уже тридцать три? Ну, не думаю, чтобы она выглядела на свой возраст, но уж она наверняка сильно… И Роберт Чейз! Он ведь такой красавчик, но он не снимался уже… Уж не об этом ли ты… О господи, Декстер, неужели с Робертом Чейзом что-то случилось?

– Пока нет, – ответил я, честно стараясь не выдать своего огорчения на этот счет. – Но тут дело вот в чем: капитан Мэтьюз назначил меня техническим консультантом сериала, и теперь я должен учить Роберта Чейза премудростям своей работы.

– Ох, БОЖЕ МОЙ! – выдохнула Рита. – Ты что, правда познакомился с… Декстер, ушам своим не верю – это же просто потрясающе!

– Это просто моя работа, – буркнул я. Должен признаться, меня немного задело то, что Рита так разволновалась при одной мысли о Роберте Чейзе. – На самом-то деле там еще один парень снимается. Комик, Ренни Бодро.

– Да, он очень неплох, – с серьезным видом кивнула Рита. – Только злоупотребляет словами вроде… Ты что, и с ним тоже познакомился?

– Ага, – подтвердил я. – И в субботу вечером он устраивает здесь бенефис. И капитан хочет, чтобы я там был.

– Хочет, чтобы ты там был? – переспросила Рита. – Что за… и почему бы тебе и правда не пойти? Потому что…

– Он считает, что это положительно скажется на образе управления, – объяснил я. – Вроде как копы и звезды работают рука об руку. Поэтому у меня два билета…

– Ох, божемой, божемой, БОЖЕМОЙ! – восхитилась Рита. – Нет, правда? О, Декстер, божетымой! Это потрясающе! Только я ведь могу и не найти до субботы, кому посидеть с детьми…

Потребовалось еще пять минут, чтобы успокоить Риту и добиться от нее осознанного согласия встретиться со мной в полвосьмого вечера в субботу в фойе театра Гусмана, и за это время я все больше мечтал о мохито. Странно: я ведь никогда не питал особенного интереса к спиртному и вряд ли стал алкоголиком за один-единственный вечер – во всяком случае таким, которого трясет, если до пяти вечера он не получит положенной дозы. Но я почти ощущал во рту вкус прохладного напитка, почти воочию видел Джекки, глядящую на меня поверх ободка запотевшего стакана с насмешкой в огромных фиолетовых глазах… В общем, затянувшийся речитатив Риты все больше меня раздражал.

А затягивался он все дольше. Она спрашивала – как я вообще могу вообразить, что она появится в одном помещении с кем-то вроде Джекки Форрест, заходилась в восхищении перед Робертом, отпускала не до конца связные комплименты Ренни (типа того, каким умным он кажется, хотя и злоупотребляет словами, которые не положено произносить). Потом Рита едва не впала в паралич, вспомнив, что ей нечего надеть ради такого случая – хотя я-то отлично знал: ее гардероб с трудом закрывается от обилия одежды…

Я и не догадывался, что Рите вообще известно про жизнь телезвезд, что ее как сопливую школьницу взволнует перспектива познакомиться с Робертом Чейзом и увидеть Джекки Форрест в вечернем платье. Конечно, я почти каждый вечер сижу на диване рядом с Ритой, и мы вместе смотрим телек – но странно видеть, как она едва не задыхается от счастья из-за перспективы побывать на концерте Ренни и подышать одним воздухом с Робертом Чейзом! С этой стороны я ее еще не знал и не был уверен, что хотел бы узнать.

Однако, к счастью, даже Рите иногда нужно дышать, поэтому когда она наконец сделала перерыв для вдоха, я решительно встрял в ее монолог:

– Рита, мне нужно ехать на работу. Так ты придешь в субботу?

– Ну конечно, приду… хотя мне нужно найти что надеть, и… может, дочка Нэнси, Терри? Только она же репетирует для карнавала, и я не знаю…

– Тебе вовсе не обязательно разряжаться в пух и прах, – заметил я. – Я вот, например, даже без галстука приду.

– Декстер, я побываю на телесъемках! С Джекки Форрест! Конечно, мне нужно надеть нечто особенное… Ох, право же, ты ведь в этом ничего не понимаешь… Может, я еще влезу в то платье из Ки-Уэст? Ну, помнишь, ты еще говорил, что оно похоже на ночную сорочку?

– Отлично, – сказал я. – Значит, встречаемся в вестибюле в полвосьмого.

– Да, конечно, – кивнула жена. – Но я ведь еще не знаю…

Я нагнулся и чмокнул ее в щеку:

– Пока. Увидимся в субботу.

Она поцеловала меня в ответ, и я повернулся, чтобы наконец уйти.

– Декстер, – окликнула меня Рита, и я со вздохом обернулся.

Она открыла рот, но почему-то ничего не сказала. Долгую секунду она молчала, только смотрела на меня, и я даже удивился, что это так быстро вывело ее из восторженного состояния. Я уже собрался было заговорить первым, но тут она подала голос:

– Я только… у тебя чистая одежда-то есть?

– И носки, и белье, – ответил я.

– А приличная рубашка ради такого случая?

– Есть, – кивнул я, озадаченный такой переменой темы. – Хорошая, гуаябера.

– Ну, я просто… – Рита взмахнула рукой, словно птица с подбитым крылом, посмотрела на Коди и снова на меня. – Я по тебе соскучилась. Мы все соскучились.

– Я тоже, – добавил Коди, по обыкновению чуть слышно.

Я уставился на них с удивлением, граничащим с потрясением. И не только от того, что моя не расточительная на комплименты Рита открытым текстом сказала, что скучает по мне. Меня потрясло то, что она вообще может по мне скучать. А еще и Коди? Почему? Я очень хорошо знаю, кто я такой – хотя, надеюсь, никому другому это не известно – и то, что я не подарок, если только кто-то не испытывает восхищения моими способностями к вивисекции. Но чтобы по мне соскучились? Что бы это значило? Ведь я ничего не делал, только возвращался домой, ел, сидел пару часов на диване и ложился спать? Как по такому можно соскучиться?

В общем, вышла замечательная головоломка на тему человеческого поведения из разряда тех, над которыми я ломаю голову всю жизнь, и в обычной ситуации я бы даже получил удовольствие, обмозговывая это. Но Рита смотрела выжидающе, а годы изучения человеческих повадок, по большей части бытовых драм, научили меня распознавать намеки. Поэтому я одарил ее теплой синтетической улыбкой:

– Я тоже по вам скучаю, но осталось-то всего несколько дней. Ну и… – добавил я, поскольку выражение ее лица оставалось все таким же встревоженным, – нам ведь правда нужны деньги.

Прошло еще несколько секунд, и в конце концов Рита кивнула:

– Ну да. Но я только… Ну, ты понимаешь. – Я не понимал, а она не объяснила. – Что ж, тогда хорошо, – Рита подошла ко мне, и я снова чмокнул ее в щеку. Я покосился на Коди, который наблюдал за нами со своим обычным стоицизмом.

– Не бойся, – заверил я его. – Тебя я целовать не буду.

– Спасибо, – ответил он.

– Увидимся через пару дней. И не забывай визуализировать свои процедурные шаблоны.

Коди скорчил рожу и мотнул головой.

– Ой, фу! – сказал он, и я не мог не отметить, что мы с ним прекрасно понимаем друг друга.

Я вновь повернулся идти, и Рита опять меня окликнула:

– Декстер… ты хоть звони иногда… если это не слишком сложно?

– Идет, – отозвался я, представляя запотевший стакан мохито. – Позвоню.

Времени было начало пятого. Движение на улицах стало уже замедляться в преддверии часа пик, и стройные цепочки машин завязывались злобными узлами, затыкая шоссе пробками. У меня ушел почти час на то, чтобы, прорвавшись через них, вернуться в управление, и по дороге я успел поразмыслить над событиями этого, скажем так, не самого легкого дня. Но хотя и разговор с училкой напрочь смыл послевкусие от нашего с Патриком небольшого приключения, я не испытывал ни досады, ни сожаления. Никто о нем не хватится, жаль только, все произошло гораздо быстрее, чем он заслуживал.

«Линкольн» Джекки уже ждал у входа в управление с заведенным мотором, когда я наконец вернулся. Водитель курил, облокотившись на капот, и приветливо помахал мне. Я подошел к машине, и заднее стекло опустилось.

Джекки посмотрела на меня с улыбкой – легкой и оставлявшей впечатление, что все будет хорошо.

– Эй, матросик! – окликнула она меня. – Подбросить не надо? – Тут ее улыбка стала немного шире. – Кажется, самое время тяпнуть мохито.

Мне тоже так казалось. Я сел в машину.

Глава 21

В субботу Джекки долго не поднималась. Сам я из жаворонков, и в любом случае на диванчике в дорогой гостинице не залежишься. Поэтому в семь утра я был уже на ногах, а в четверть восьмого сидел за завтраком на балконе. Солнце встало строго по расписанию, как оно делает и в рабочие будни, но по причине выходного я ел немного медленнее.

Далеко в море двигались стайки лодок – на юг в Киз, или на запад в Бимини, к Гольфстриму, а то и дальше. Большой спортивный катер с ревом прошел, оставив за собой шикарный расходящийся хвост, прямо над тем местом, где я попрощался с Патриком. Я подумал: если бы завихрений от винта хватило бы, чтобы освободить тело от якоря, – наверняка оно бы пробкой выскочило на поверхность и подпрыгивало на волнах следом за катером аж до самых Багам.

Хотя, может, и нет. А если и всплыло бы, не думаю, чтобы эта белая махина сбавила ход, тем более если ее ждет рыбешка.

Я отхлебнул апельсинового сока. Отличного, свежевыжатого. Бельгийские вафли тоже не уступали ему качеством, да и бекон поджарили идеально: хрустящим, но не пересушенным. Да и фрукты отличные – наверное, лучших я в жизни не ел… если не считать, конечно, вчерашнего завтрака. И позавчерашнего. У обычных фруктов из супермаркета совсем другой вкус, словно их накачали водой, чтобы они казались больше и ярче. От этих даже пахло по-другому… по-настоящему. А вкус… Такой, какого и ожидаешь от фруктов по их внешности, – ожидаешь, но не получаешь.

Я отхлебнул еще. Нет, право же, здорово быть мной, по крайней мере в такие моменты. Вот интересно, можно ли к этому привыкнуть – например, чтобы вызвать метрдотеля и отослать все обратно, если у персика чуть мятый бок? У меня, наверное, не получилось бы, хотя как знать… Подобный образ жизни меняет человека, поэтому, возможно, рано или поздно и я превратился бы в эгоцентричного идиота, как, скажем, Роберт. Ну не мог же он с самого начала быть таким, как сейчас, – иначе родители придушили бы его еще в колыбели.

Так что, может, и я изменился бы после пары лет жизни в пентхаусе. Разумеется, доподлинно мы не узнаем: все это закончится скоро, даже слишком скоро, и я снова вернусь в мир мятых персиков и водянистых яблок. Грустно, но неизбежно – впрочем, зачем позволять будущему отравлять настоящее? По крайней мере на какое-то время жизнь прекрасна. Я жив, а Патрик нет, и у меня еще остались две полоски бекона и почти все фрукты.

Без двадцати восемь я доел последний кусок идеально спелой дыни, отодвинул тарелку и долил в чашку кофе. Как я ни пытался, у меня не получилось растянуть завтрак дольше, не двигаясь при этом как в замедленном кино. Поэтому я просто наполнил чашку и лениво сидел на солнышке в ожидании Джекки. Несмотря на кофе, солнце в сочетании с обильным завтраком клонили меня в сон, и я ощущал себя ленивой обожравшейся ящерицей на разогретом камне.

К половине девятого я залился кофе до отказа и начал ерзать от нетерпения. Вообще-то для этого не имелось ни малейшего повода; в конце концов, суббота – она и в Африке суббота, и я не знал никаких неотложных дел, требовавших моего присутствия. Но все равно мне становилось неуютно сидеть вот так и ничего не делать. Нет, я понимаю: грех жаловаться на отсутствие дел, если не считать сидения на балконе пентхауса с чашкой кофе. Бывает удел гораздо хуже – кому, как не мне это знать, ведь я лично поучаствовал в нескольких таких судьбах. И тем не менее я ощущал себя покинутым, даже брошенным, и мне хотелось, чтобы Джекки выпрыгнула уже из своей постели и прибежала ко мне и я мог ее защищать. Это было глупо вдвойне, поскольку я-то знал, что ее жизни больше ничто не угрожает.

Однако вышла она лишь без четверти девять, и выход ее ничуть не соответствовал моим ожиданиям. Никакой пружинистой походки; Джекки выползла из спальни, едва переставляя ноги, рухнула в кресло напротив так тяжело, словно ее уронили с крыши, и смотрела на меня несколько секунд, мучительно припоминая, как это вообще – говорить.

– Бобрутро, – произнесла она голосом, напоминавшим карканье охрипшей вороны. Она прокашлялась, закрыла глаза и слегка покачнулась. – Кофе, – добавила она, и если рычание способно звучать одновременно требовательно и жалобно-просительно, то ей это удалось. Я уставился на нее; ее лицо отекло и казалось изрядно помятым, нечесаные волосы сбились. Джекки приоткрыла налитый кровью глаз и прохрипела:

– Пжалста.

Я потянулся к кофейнику, и она снова закрыла глаз. Я наполнил чашку и поставил перед ней. Джекки не пошевелилась. Тогда я потянулся вперед, взял ее руку и подвел пальцы к ручке чашки. Так и не открывая глаз, она выпила чашку, протянула ее в моем направлении и прорычала:

– Еще.

Я наполнил чашку еще раз. Эту она выпила медленнее; примерно на середине чашки ее лицо стало принимать нормальное выражение. Допив чашку, Джекки открыла глаза, и они снова оказались лавандового цвета – большая часть красных прожилок исчезла. Она допила чашку, налила себе третью уже сама и принялась пить не спеша.

– Простите, – сказала Джекки через несколько минут и снова прокашлялась. – Вчера я никак не могла заснуть, – объяснила она, и на этот раз голос ее звучал почти по-человечески. – Поэтому я пропустила несколько стопок рома. – Она передернула плечами. – Ну, «несколько» – это мягко сказано. Все равно не помогло. Поэтому я приняла пару таблеток снотворного. – Джекки закрыла глаза и медленно покачала головой. – Мамочка моя родная, уж это-то помогло. – Она покачала головой и охнула. – Я, наверное, почти повторила Мэрилин.

– Чего? – не понял я.

– Монро, – она слабо улыбнулась. – Ну, знаете, была такая богиня киноэкрана, которая приняла смертельную дозу. Ох, голова моя…

– Может, вам дать аспирина?

– Я приняла. Таблетки четыре… или пять. Сейчас должны подействовать. – Джекки прикусила губу, потом тяжело вздохнула. – Это все из-за этого типа. Охотника. Патрика как там его.

– Бергмана, – с готовностью подсказал я.

– Угу, – согласилась она. – Я все думала о том, что он где-то там, возможно, следит за мной прямо сейчас, а может, уже пробрался в гостиницу и отпирает дверь моего номера…

На короткое мгновение я задумался, не сказать ли ей, что Патрику не совершить больше ничего, если не считать разложения. И в нормальном, рациональном мире я бы так и сделал. Нет, правда, какой разумный человек будет возражать против ликвидации жестокого убийцы, проделывавшего отвратительные вещи с живыми людьми и получавшего от этого удовольствие? Однако, поразмыслив еще пару секунд, я сообразил, что Джекки может расценить мой поступок как не самую лестную характеристику меня самого, так что, возможно, идея не самая удачная. Поэтому я прибег к утешениям попроще:

– Дверь закрыта на цепочку, а на диване ждет хорошо вооруженный Декстер.

Джекки еще раз кашлянула.

– Я понимаю. Но ночью, в темноте… В темноте все кажется больше и страшнее.

Разумеется, в этом она была права, но я не стал этого говорить, а просто кивнул.

– А потом, – продолжала Джекки, – я начала думать о том, что вы говорили, – как он может спуститься по веревке на балкон, и – честное слово! – услышала, как он скребется в окно. Я вскочила, и выглянула, и… – Она покачала головой и невесело улыбнулась, словно досадуя на саму себя ночную. – Глупо, правда?

– Ну… – сказал я.

– Да нет, спасибо, вам вовсе незачем со мной соглашаться. – Она вздохнула и уставилась на большое блюдо под серебряной крышкой на столе. – Это что, завтрак?

– Ваш обычный, – кивнул я.

Джекки подняла серебряную крышку и некоторое время смотрела на жалкие ломтики грейпфрута на тарелке. Потом закрыла глаза и отодвинулась от стола. – Думаю, сегодня мне нужно что-то более материальное. – Она встала. – Пойду закажу себе яиц.

– Бекон у них тут тоже хорош, – посоветовал я.

Завтрак для Джекки принесли так быстро, словно приготовили прямо тут, в коридоре за дверью, и она набросилась на него так, будто не ела неделю, – что, насколько я могу судить, более-менее соответствовало истине. Те жалкие крохи, которыми она обычно довольствовалась, на мой взгляд, вообще не считаются, и я испытывал странное облегчение, глядя, как Джекки поглощает настоящую еду. Что еще лучше, она оставила на тарелке пару ломтиков бекона. Они выглядели такими одинокими, что я быстро препроводил их в надежное место.

А поскольку нам принесли новый кофейник, мы налили себе по чашке и, отпив почти в унисон, откинулись на спинки кресел.

– Так лучше, – заметила Джекки. – Гораздо, гораздо лучше.

И правда, она снова выглядела почти сверхчеловеком. На ее лицо вернулись краски, а глаза сделались ясными и ярко-фиолетовыми.

Минуту или две мы попивали кофе в блаженном молчании. Я не испытывал побуждения говорить что-то умное или интересное, да и Джекки, похоже, тоже. Увы, покой был нарушен самым жестоким образом – звонком гостиничного телефона.

– Черт, – буркнула Джекки, вскакивая и выходя с балкона в номер, чтобы снять трубку.

Вернувшись, она нахмурилась.

– Это Кэти. Они хотят, чтобы я подъехала в костюмерную. Кэти встретится с нами у них.

– Но ведь сегодня суббота, – удивился я. – Я хочу сказать, разве сегодня не выходной?

Джекки покачала головой со снисходительной улыбкой:

– Мы начинаем съемки в понедельник с утра, Декстер. Костюмерам и гримерам приходится делать уйму всего в самую последнюю минуту, поэтому им нужна наша помощь – хоть что-то подготовить заранее.

– А, – кивнул я и не без усилия нацепил свои доспехи телохранителя. – Но нас хоть на лимузине отвезут?

Она кивнула и, сев обратно, потянулась за кофе.

– Будет ждать у подъезда через десять минут, – ответила она, допила чашку, поставила ее на стол и вздохнула. – Пойду-ка я собираться. – Однако прежде чем Джекки успела встать, заверещал ее мобильник. Она с досадой тряхнула головой. – Когда же это наконец закончится? – буркнула она, но, посмотрев на экран, удивленно подняла брови. – Ого. Это ваша сестра. – Джекки коснулась пальцем экрана и поднесла телефон к уху.

– Доброе утро, сержант, – поздоровалась она. – Нет, уже позавтракала. – Она не без ехидства покосилась в мою сторону. – Разумеется. Он даже доел мой… Ну да, у него, видимо, такой обмен веществ, потому что…

Приятно знать, что кто-то о тебе разговаривает, но, судя по ухмылкам Джекки, эта беседа, возможно, не слишком мне льстила. Однако поскольку я все равно ничего не мог на этот счет предпринять, разве что вырвать телефон из руки у Джекки, я решил потерпеть, и разговор вскоре сменил тему.

– Правда, – говорила Джекки. – Как, в твой выходной?.. Знаю, потому и пыталась этого избежать… Нет… Нет, мне сейчас на подгонку ехать… Подгонку нарядов. Для съемок… Ты что, забыла, что съемки начинаются в понедельник?.. Ну, хорошо, потому что…

Она снова покосилась на меня, и на этот раз в ее взгляде мелькнуло что-то еще. Вызов? Подозрительность? Не знаю. Но, судя по тому, как она облизнула губы, как дернулись уголки ее рта, Джекки пыталась сдержать улыбку. – Конечно, почему нет? Нормальная идея, им это понравится… Нет. Я вовсе не против… Нет, она, конечно, немного ведьма, но, думаю, все будет хорошо… Да нет, конечно, все будет хорошо. Пока. – Она снова ткнула в экран пальцем и опустила телефон. – Это ваша сестра, – пояснила она еще раз, хотя в этом не было ровно никакой нужды.

– Я понял, – сказал я. – Так что там про меня?

Но Джекки уже вскочила и поспешила в спальню.

– Мне надо собраться, – бросила она через плечо и исчезла, нырнув в загадочную пучину накрашивания, и припудривания, и причесывания, и что там еще делают женщины, когда собираются куда-то.

Спустя десять минут в номер позвонил швейцар сообщить, что машина прибыла и ждет, и всего через две или три минуты после этого звонка мы уже спускались на лифте. Бенни взял наконец выходной, и сменивший его швейцар распахивал перед нами дверь, глядя на Джекки с восторгом, граничащим с ужасом.

Даже зная, что в этом больше нет необходимости, я проделал всю положенную процедуру с осмотром окрестностей. Все казалось в порядке. Никаких признаков насквозь промокшего, покрытого ракушками маньяка нигде не наблюдалось. «Корниш» до сих пор производил впечатление безумно дорогого.

Водитель «таун кара» оказался все тем же, что меня немного удивило. Я отворил переднюю дверь и сунул голову внутрь.

– У вас что, выходных не бывает?

– Пока вожу Джекки Форрест – не бывает, – ответил тот и подмигнул мне. – И потом, в выходные оклад двойной.

Как трудящийся я искренне за него порадовался, закрыл дверь и вернулся забрать Джекки. Интересно, подумал я, а мне не положен двойной оклад? Я вдруг понял, что мы ни разу не обсуждали стоимость моих услуг. Как бы завести разговор на эту тему, не выглядя при этом наемником? Нет, конечно, на самом-то деле я именно наемником и был – более того, теперь, когда Патрик упокоился в своей водной могиле, я фактически сделался наемным убийцей. Да, пока я еще не смотрел на это с такого ракурса… Мне показалось немыслимым, чтобы я убивал за деньги. Я убил Патрика с единственной целью – чтобы иметь возможность расслабиться хоть на несколько дней и наслаждаться жизнью компаньона звезды.

Разумеется, теперь это выглядело еще хуже: я прикончил кого-то ради гостиничного комфорта. Какая я ужасная, низменная тварь! Я задумался, ощущаю ли себя дешевкой или просто очерствевшим. И как низко я еще могу скатиться? Я и так безразличен к страданиям своих жертв, так что дальше вроде и падать некуда – если, конечно, считать это падением.

Не думаю, чтобы я изменился… но, с другой стороны, если ты меняешься к худшему, ты всегда узнаешь об этом последним. Возможно, я уже становлюсь монстром эгоизма и безразличия? И что дальше? Я отучусь пользоваться столовыми приборами? Или перестану ходить по ресторанам? Однако же за короткую дорогу от машины до дверей я так и не смог предсказать, как буду вести себя в новых обстоятельствах, поэтому решил вообще на этом не заморачиваться, а сосредоточиться на проблеме привлечения внимания Джекки к вопросу о материальном вознаграждении Декстера.

Впрочем, к моменту, когда я препроводил Джекки на задний диван «Линкольна», я так и не придумал ничего дельного. Поэтому отложил до лучших времен и этот вопрос и просто наслаждался поездкой.

Мы ехали по городу в легком, субботнем транспортном потоке, думая каждый о своем. Несколько раз я ловил на себе взгляд Джекки с какой-то потаенной ухмылкой. Приятно, конечно, когда твой вид внушает людям веселье, но сам я особого удовольствия от этого не испытывал – тем более что не имел ни малейшего представления о причине веселья.

Съемочная группа и большая часть актеров рангом пониже проживали в центре, в «Хайатт-Ридженси». В это субботнее утро мы доехали туда быстро, всего за пятнадцать минут. Я снова вышел из машины первым и изобразил пантомиму бдительного стража, тщательно осмотрев ближайшие окрестности на предмет скрывающегося Патрика. И снова не заметил никаких его признаков, что, наверно, могло бы огорчить любителей зомби, вернулся к машине и подал Джекки руку.

Костюмерная расположилась в номере на двадцать четвертом этаже, и мы поднимались в кабине лифта с троицей бизнесменов в полной деловой выкладке: в серых костюмных парах и при кейсах-дипломатах, что казалось в это субботнее утро некоторым перебором. Ну, возможно, они возвращались с делового собрания в церкви. Двери кабины закрылись, и один из них с важным видом покосился в нашу сторону. Отвел было взгляд, но тут же снова на нам посмотрел.

– Ух ты, Джекки Форрест?! – восхитился он.

Остальные двое вздрогнули как от удара и тоже уставились на нас.

Джекки благосклонно улыбалась, исполняя то, что сама называла noblesse oblige. Я почти пожалел о том, что она не позволяет себе резкостей с поклонниками, поскольку мне пришлось долгую минуту удерживать дверь лифта, пока она ставила автограф на крышку кейса несмываемым маркером. Где-то вдалеке звенели сигналы, означавшие, что кому-то очень нужен наш лифт, и дверь толкала меня в бок так, словно ей самой не терпится ответить на эти звонки.

Однако рано или поздно все заканчивается. Джекки оторвалась от восторженной публики и вышла в коридор двадцать четвертого этажа, и пока двери закрывались, я услышал, как охотник за автографами возбужденно говорил другим: «Черт подери, что за потрясающая…» – тут дверь, к счастью, закрылась, оборвав его на середине фразы, и мы зашагали по коридору к номеру, в котором размещалась костюмерная.

Едва ступив в номер, я ощутил себя попавшим в разворошенный пчелиный улей. В центре этого улья рядом с примерочным манекеном стояла высокая дама неопределенного возраста. Перед ней неподвижным истуканом застыл Роберт в чудовищной гавайке, которую она как раз начала, одернув, застегивать. Вид Роберт при этом имел такой, будто боялся пошевелиться даже на долю дюйма, и я пригляделся к даме, желая понять, почему она внушает подобный ужас.

Волосы у нее были черные с прожилками седины (хотя, возможно, она сама их так выкрасила), а на лице красовались очки в массивной черной оправе со стразами. Еще на ее лице застыла гримаса вечного недовольства: губы плотно сжаты, глаза недобро сощурены, словно она по определению недовольна абсолютно всем, но твердо знает, как это исправить, так что ты об этом еще пожалеешь.

На ее шее висел сантиметр, и она кричала на кого-то по имени Фредди, чтобы тот, говнюк этакий, достал гребаный пистолет для склейки, пока тот, мать его разэтак, не остыл. И эфемерного вида молодой человек, вероятно, тот самый Фредди, в ужасе бежал от нее, предположительно за этим гребаным пистолетом для склейки.

Прямо перед здоровенным, от пола до потолка окном на низком диванчике и приставленных к нему мягких креслах сидели, болтая, около десяти мужчин и женщин. На столике перед ними стоял большой кофейник из нержавейки и несколько коробок с закусками.

Еще один эфемерного вида молодой человек пробежал в противоположном направлении, с трудом удерживая обеими руками стопку синих полицейских мундиров. На свисавшем вниз рукаве белела нашивка «ПОЛИЦИЯ МАЙАМИ». Интересно, где они нашли эти нашивки: я всю жизнь, можно сказать, связан с полицией Майами, но такие видел в первый раз.

– Закройте рот, – посоветовала мне Джекки, и я сообразил, что смотрю на всю эту катавасию, разинув рот как простая деревенщина. – Стоит Сильвии заметить хоть малейшее проявление слабости, и пиши пропало.

Я послушно закрыл рот, и Джекки, взяв меня за локоть, повела прочь из-под обстрела. Однако прежде чем я успел сделать хоть пару шагов, дверь номера резко распахнулась, я повернулся посмотреть, и – к великому ущербу для моего престижа – рот у меня снова открылся сам собой.

Потому что в дверном проеме стояли Коди и Эстор. За ними виднелась детская коляска на двоих, и нижняя челюсть у меня отвалилась еще ниже, когда я разглядел, что в ней сидят моя дочь, Лили-Энн, и сын Деборы, Николас.

– Дада-ааа! – радостно возопила Лили-Энн и протянула ручки, чтобы я забрал ее из коляски, а Николас запрыгал на месте, разделяя ее восторг.

И, разумеется, за ними с ухмылкой стояла, держась за ручку коляски, сержант Дебора Морган.

– Привет, Декстер, – сказала Эстор. – Ну и сумасшедшее место. У них тут есть пончики или что-то вроде?

– Тетя Дебора говорила, будут, – добавил Коди.

– Что? Что-что-что? – произнес я, и это показалось репликой умалишенного даже мне самому.

– Да возьми же ты коляску, Декс, – сказала Дебора. – И закрой рот.

Глава 22

Вам никогда не казалось, что весь мир время от времени вступает в заговор, имеющий целью выставить вас круглым идиотом? Конечно, если вы существо разумное, имеющее хоть какое-то представление о логике, вы решите, что это просто паранойя, и твердо прикажете себе не брать в голову. Однако иногда и после этого происходит нечто такое, что заставляет вас усомниться в своем решении.

Боюсь, нынешняя сцена явно была из таких. Стоявшая передо мной Дебора ухмылялась. Коди и Эстор, обогнувшие меня с двух сторон, чтобы заглянуть в помещение, подняли глаза и тоже начали ухмыляться. А когда я повернулся к Джекки, на ее губах играла самая бессовестная ухмылка из всех, что мне доводилось видеть.

– Что, гм… – начал я и даже возгордился тем, что сумел произнести это, не заикаясь. – Что здесь происходит?

– Декстер, ты работаешь в кино, – заявила Эстор не без яда в голосе, хотя и не в таком количестве, какое она позволяла себе в последнее время в общении с Ритой. – Со звездами! – Она посмотрела на Джекки, потом на Роберта. – И ни разу не сказал об этом, не привел нас сюда, вообще ничего! – Она перевела взгляд на меня, и этот взгляд не обещал ничего хорошего. – Ты знаешь, что я хочу стать актрисой и тебе положено о нас заботиться, учить всему нужному и так далее – и ты нам ни слова не сказал!

– Мог бы сказать, – добавил Коди тихим голосом, и это ранило сильнее громкого возмущения Эстор.

– Да, но у вас школа и все такое, – возразил я. Увы, это я произнес, заикаясь.

– Сегодня суббота, – напомнил Коди.

– Ты ведешь себя как поц, – сообщила мне Эстор. И прежде чем я успел удивиться тому, что она вообще знает такое слово, Дебора наконец протолкнула коляску в дверь и вошла сама.

– Рита позвонила и спросила, не могу ли я присмотреть за детьми, – объяснила Дебз. – Какой-то жуткий кризис с евро и ценами на недвижимость в Германии. Ты бы и сам об этом знал, если бы звонил ей хоть изредка.

– Да, но… – пробормотал я. – Я хочу сказать, неужели в субботу?..

– Нет, ты самый настоящий поц, – сказала Дебз, качая головой.

Я покосился на Джекки. Она улыбнулась и кивнула.

– Самый настоящий, – весело подтвердила она.

Все посмотрели на меня с легким осуждением и иронией; казалось – даже младенцы, – и я уже приготовился к тому, что Лили-Энн сейчас завопит из коляски: «Да-дааа – поц!» К счастью, она не стала этого делать, и я предпринял отчаянную попытку собрать воедино осколки своего достоинства.

– Что ж, – сказал я. – Я очень рад всех вас видеть.

Я мог бы продолжать в таком духе и дальше, но взгляд Эстор уперся в Джекки.

– Вы актриса? – поинтересовалась она почти застенчиво, чего от Эстор ожидать трудно.

Джекки посмотрела на нее сверху вниз и приподняла бровь.

– Да, актриса, – согласилась она.

– Вы знамениты? – спросила Эстор.

Джекки вежливо ей улыбнулась:

– Полагаю, это зависит от точки зрения.

Эстор смотрела на нее еще секунду, потом нахмурилась и взглянула на меня.

– Почему вы с Декстером? – осведомилась она у Джекки.

Джекки покосилась на меня, словно ожидая поддержки, но я не знал, что подсказать. Она облизнула губы и сделала глубокий вдох.

– Декстер… помогает мне с одной… проблемой.

Эстор тряхнула головой:

– С какой проблемой он может вам помочь? – Сейчас в ее голосе не осталось уже ни капли застенчивости. Она даже хихикнула. – У вас проблемы с анализами образцов крови?

– Нет, разумеется, нет, – ответила Джекки.

– Это все, что Декстер умеет делать, – заметила Эстор. – Кроме… Ох, блин, – выдохнула она. – У вас с ним связь! – Она снова посмотрела на меня. – Декстер занимается сексом со знаменитой актрисой! Вот круто!

Джекки даже покраснела, а моя сестра Дебора, как всегда готовая прийти на помощь, не удержалась и фыркнула.

– Чего? Нет! – запротестовал я. – Эстор, это же глупо.

– Тогда что? – продолжала она. – Почему ты ошиваешься рядом с ней?

Я замялся с ответом, а Джекки тоже явно не нашлась, что сказать. Дебора только приподняла бровь и пожала плечами. Значит, отвечать все-таки придется мне. Я сделал попытку спустить все на тормозах:

– Это типа тайна.

– Связь всегда держат в тайне, – заметила Эстор. Я прикинул, заметит ли кто-нибудь, если я выброшу ее в окно.

– Эстор, это не связь, – сказал я и, сделав глубокий вдох, ринулся в омут. – Джекки получала письма с угрозами. Я… ну, слежу, чтобы с ней не произошло ничего плохого.

Эстор просияла и улыбнулась Джекки.

– Вас преследует маньяк? Видать, вы и правда знамениты!

Джекки бросила на меня полный ужаса взгляд, и я поспешил залатать брешь:

– Эстор, прошу тебя, это правда тайна.

– Но почему? – удивилась Эстор. – Если бы меня преследовал маньяк, уж я бы об этом всем рассказала.

– Джекки может потерять работу, – объяснила Дебора.

Эстор нахмурилась и тряхнула головой.

– За что? Это же не ее вина.

– Тут все очень сложно, – сказал я. – Так что, пожалуйста, не говори об этом никому.

Эстор посмотрела на меня так, словно прикидывала, что можно получить в обмен на ее молчание, и я уже приготовился пообещать ей нового пони, когда судьба наконец-то улыбнулась и мне. В дальнем углу комнаты послышались злобные крики, и все повернулись в ту сторону.

Ренни удерживал Кэти, секретаршу Джекки, за руки, а она пыталась вырваться и злобно на него кричала, угрожая рассказать всем, если он не отпустит. Ренни произнес что-то тихо, но настойчиво, а Кэти все-таки вырвала руки и закатила ему пощечину.

– В последний раз тебе говорю! – выпалила она. – Господом Богом клянусь, Ренни, ты… – Тут между ними возник один из эфемерных молодых людей Сильвии, принявшийся отважно их успокаивать. И это ему удалось: Кэти отступила на шаг, испепелив Ренни взглядом.

– И запомни, что я тебе сказала, засранец! – Она развернулась на каблуках и поспешила к Джекки. В первый раз за всю историю наших встреч она не держала в руках ни одной бумажки, не говоря уж о фирменном телефоне и пластиковой чашке из «Старбакса». Она просвистела мимо меня, удостоив лишь короткого недовольного взгляда, и остановилась перед Джекки.

– Сильвия сказала, что не может дольше ждать тебя и займется сначала Робертом…

– Все в порядке, Кэти, – попыталась успокоить ее Джекки. – Все хорошо. Ты сама-то в порядке?

Кэти поправила пальцем очки.

– Да, – буркнула она. – Но этот говнюк Ренни…

– Ладно, это все позади, – Джекки взяла Кэти за руку и отвела к дивану в дальнем конце комнаты, подальше от Ренни. Тот стоял, глядя ей вслед, и на его лице злость странным образом перемешивалась с иронией. А потом он повернулся, поймал мой взгляд, и я снова услышал негромкое шипение Попутчика и шелест кожистых крыл, почти готовых взмыть в воздух и дать отпор той твари, что с шипением смотрела на нас глазами Ренни…

А потом комик отвернулся, и Попутчик, зевнув, повернулся и задремал дальше, а я остался стоять, пытаясь понять, правда ли увидел в глазах Ренни угрозу. И что может заставить его действовать? И что, кстати, такого он сделал Кэти? Кажется, она злилась на него не меньше, чем тогда на меня… уж не заставил ли ее Ренни тоже обмочиться?

Но не успел я даже сформулировать для себя эти вопросы, как Эстор снова подала голос.

– Ого, – произнесла она благоговейно. – Это же тот самый парень, которого мама любит смотреть по телеку! Его фильмы часто повторяют. Как там его…

Я повернулся узнать, о ком это она. К сожалению, она глядела прямо на Роберта.

– Ты про Роберта? – спросил я. – Мама что, смотрит старые фильмы с Робертом?

– Роберт Чейз! – возбужденно выдохнула Эстор. Она посмотрела на Чейза голодным взглядом и облизнула губы. – Я его сотню раз, наверное, по телеку видела. – В ее голосе послышались страстные нотки, каких я раньше не слышал, и до меня вдруг дошло, что, каким бы глупым это ни казалось, Эстор фанатка – и фанатеет не от кого-то, а от Роберта.

Тем не менее как ее отчим я имел перед ней определенные обязательства, о чем она сама мне только что напомнила, к тому же хотел во что бы то ни стало отвлечь ее от маленького секрета Джекки. Поэтому, подавив готовый уже сорваться с губ усталый вздох, я изобразил на лице радостную родительскую улыбку и предложил:

– Хочешь, познакомлю с ним?

Эстор бросила на меня взгляд, подаривший слабую надежду на то, что когда-нибудь, не очень скоро, я смогу рассчитывать на ее одобрение.

– Блин, еще бы! – отозвалась она.

– Эстор! – строго произнесла Дебз.

– Я хотела сказать, да, пожалуйста, Декстер, – поправилась Эстор с искусственным выражением святой невинности на лице. – Мне и правда хотелось бы с ним познакомиться.

– Мне тоже, – буркнул Коди, которому упрямство не позволяло остаться в стороне.

– Что ж, – вздохнул я, – надеюсь, вы не будете слишком разочарованы.

Эстор фыркнула и тряхнула головой.

– Декстер, он же звезда, – сказала она так, словно стыдилась за мою непроходимую тупость. – Как он может нас разочаровать?

Мне навскидку пришло в голову с дюжину вариантов – и наверняка их было гораздо больше, однако я решил, что будет лучше, если он разрушит все иллюзии сам.

– Ладно, – буркнул я. – Пошли.

– Ты что, с ним знаком? – спросила Эстор. – Правда знаком?

– Еще как знаком, – подтвердил я. – Идем.

Я подошел к Роберту, продолжавшему сражаться со своей отвратительной гавайкой; похоже, она была на несколько размеров меньше, и он просто не мог застегнуть ее на все пуговицы.

– Я не набрал ни унции, – говорил он грозной женщине по имени Сильвия. – Ни унции за пятнадцать лет. Это размер неправильный. Или она села после стирки.

– Я ее не сажала, – прорычала костюмерша.

– Значит, это сделал кто-то другой – вот, смотрите! – Роберт распахнул рубаху и продемонстрировал свою голую грудь – гладкую и лишенную волос, словно он ее полировал. Впрочем, должен признать, что грудь была подтянутая и с вполне пристойной мускулатурой. – Ни капли жира!

Костюмерша – Сильвия, кажется? – подошла к Роберту и потянула рубаху. Та все равно не сошлась. Она громко зашипела и сорвала рубаху.

– Тедди! – рявкнула она, и к ней мгновенно подскочил молодой человек, таскавший мундиры.

– Сильвия, у нас заканчиваются нашивки, и клея не хватит на…

Сильвия швырнула рубаху и попала ему в лицо.

– Забери это! – велела она. – И принеси другую. Такую же, понял? Только на два размера больше.

– Я не знаю, есть ли еще с этим же рисунком, – жалобно взмолился бедолага, снимая рубашку с головы. – Тот тип сказал, что…

Сильвия закрыла глаза.

– Пшел, – произнесла она тихо, но угрожающе, и Тедди вместе с рубахой исчез.

– Привет, Декстер, – окликнул меня Роберт, и взгляд его немедленно скользнул на Коди и Эстор. – Кто это тут у вас, а?

Эстор посмотрела на меня с совершенно новым, невиданным уважением. И выдохнула:

– Так ты с ним правда знаком! Ты знаком с Робертом Чейзом!

– Еще бы он со мной не знаком, – весело сказал Роберт. – Он всю неделю учил меня криминалистике. Для нового сериала. – Он шагнул к детям и протянул руку Коди. – Как дела, коллега?

– Привет, – серьезно отозвался Коди и медленно пожал его руку.

Роберт повернулся к Эстор и протянул ладонь ей.

– А как тебя зовут, красотка?

Эстор зарделась. Зрелище вышло потрясающее, я такого не видывал за все годы нашего с ней знакомства. Она покраснела и протянула руку так, словно собиралась дотронуться до бриллиантов из королевской короны.

– Эстор, – ответила она так тихо, как обычно говорит Коди.

– Эстор, – повторил Роберт, улыбнувшись. – Красивое имя для красивой девочки. – Он подержал ее ладонь на пару секунд дольше, чем полагалось бы, и повернулся ко мне. – Декстер, во имя всего святого. Вы говорили, что у вас есть дети, но не сказали, что ваша дочь – супермодель!

Эстор покраснела еще больше, а Коди нахмурился. Ему явно не понравилось оказаться за бортом беседы.

– Ну что там у нас еще? – послышался грозный голос Сильвии – ведьмы-костюмерши. Я повернулся, готовый выхватить меч и зарубить ее прежде, чем она съест моих детей, и увидел, что она улыбается.

– Это дети Декстера, – объяснил ей Роберт. – Ну, моего технического консультанта.

– Ой, какие хорошенькие! – заворковала Сильвия. Лицо ее расплылось в том, что, наверное, считалось у нее ласковой улыбкой. Трудно сказать: лицо у Сильвии явно создавалось без расчета на такие вещи. Однако она улыбалась, глядя на Коди и Эстор с почти материнской нежностью. Думаю, я вряд ли бы оказался потрясен больше, попадись мне на глаза сбалансированный федеральный бюджет.

Сильвия опустилась на колени между Коди и Эстор.

– Привет, малыш, – проворковала она и положила руку ему на плечо. – Ого, да ты крепыш! Что, в футбол играешь?

Коди изо всех сил старался не показать, как ему приятно.

– В соккер, – ответил он по обыкновению тихо.

– Замечательная игра! – восхитилась Сильвия. – Как тебя зовут?

– Коди, – ответил он. Он явно разрывался на части между обидой на то, что с ним обращаются как с идиотом, и радостью от того, что ему уделяют так много внимания, и, похоже, радость все-таки побеждала.

– А меня зовут Сильвия, – представилась она. – Я отвечаю за всю одежду, в которой снимаются актеры.

Коди кивнул:

– Костюмер.

Сильвия радостно всплеснула руками:

– Верно! Так ты все знаешь!

Эстор, само собой, не могла позволить, чтобы разговор проходил без ее участия.

– Ох, братец, – закатила она глаза. Сильвия повернулась к ней и поинтересовалась:

– А тебя как зовут, дорогая?

– Эстор. Я собираюсь стать актрисой.

– Что ж, – улыбнулась Сильвия, – все маленькие девочки мечтают об этом.

– Мне уже почти двенадцать! – очень эмоционально заявила Эстор.

– Эй, а у нее может получиться, – вмешался Роберт. – Я хочу сказать, внешность у нее для этого что надо.

Эстор посмотрела на него еще более восторженно.

– Что ж, Декс, – ухмыльнулся Роберт. – Замечательные дети, и здорово, что вы их привели… но что вы делаете здесь в субботу? Гм… и с ней? – Он кивнул в сторону Джекки, и этот простой кивок выразил бездну презрения. – Хм, – добавил он и поднял бровь, явно в ожидании разумного объяснения.

– Ну, это… – начал я, надеясь, что удачный ответ сам придет мне в голову.

– Скажите, а Декстер правда с вами всю неделю работал, мистер Чейз? – поинтересовалась Эстор.

– Роберт, – поправил он ее с улыбкой, демонстрирующей больше белоснежных зубов, чем положено иметь нормальному человеку. Нет, троим нормальным людям, вместе взятым. – Можешь звать меня просто Роберт.

– Роберт, – согласилась Эстор. Ей это явно понравилось.

– Значит, ты желаешь стать актрисой? – Он кивнул в дальний конец номера. – Мне нужно сходить за своей рубашкой – не хочешь посмотреть, на что похожа артистическая уборная?

– А то… Роберт, – отозвалась Эстор, и прозвучало это далеко не так по-взрослому, как она надеялась. – Я сейчас, – холодно бросила она мне.

– Мы на минуточку, Декс, – пообещал Чейз, продолжая демонстрировать избыток зубов. – Вы не против?

– Э… – произнес я. У меня зародилось подозрение, что все пошло как-то не так. Однако прежде чем я успел сформулировать возражения, Эстор закатила глаза.

– Да все в порядке. Идемте, Роберт. Мы с Робертом сейчас вернемся, Декстер. – Она изобразила для меня по возможности взрослый взгляд, взяла его за руку, и они вышли в короткий коридор в дальнем конце номера, в который открывались три двери: предположительно спальни и ванные.

Роберт оглянулся с сияющим видом, и я вспомнил, что он типа запал на меня. Возможно, он решил, что доставит мне удовольствие, уделяя внимание моей тихой, невинной девочке. Что ж, мне он удовольствия не доставил, а скоро и сам узнает, насколько Эстор тиха и невинна. Стоит ей только прозреть и увидеть, чего стоит ее кумир, и она начнет вести себя как обычно, и тогда мы еще посмотрим, как ему это понравится. Я помахал Роберту, он помахал в ответ, и они исчезли за дальней дверью. Отвернувшись, я увидел, что ко мне спешит Джекки.

– Что он сказал? – настойчивым шепотом поинтересовалась она. – Он спросил, почему вы здесь со мной?

– Ну, вообще-то… – начал я.

– Черт вас подери, – прошипела Джекки. – Что вы ему сказали?

– Нас перебили, – ответил я. – Я ничего не сказал.

– Что ж, наверняка он спросит еще. Нам нужно что-то придумать. Ему ни в коем случае нельзя знать про… про Патрика! – Джекки встревоженно прикусила губу. – Роберт с удовольствием растрезвонит всем и каждому, что за мной гоняется маньяк, чтобы добиться моего увольнения. – Она поморщилась и огляделась по сторонам. Никто ее не слышал, все занимались своими делами. Коди стоял с Сильвией в нескольких футах от нас и втыкал булавки в манекен. Все остальные находились от нас еще дальше. – Черт подери… не знаю. Мы могли бы сказать… – Джекки задумалась, нахмурившись. – Придумала! – вдруг выпалила она, и лицо ее просветлело. – Где Кэти?

Хлопнула дверь, и из коридора, в котором скрылись Эстор с Робертом, вылетела Кэти. Джекки подняла руку, подзывая ее к себе, но секретарша ее даже не заметила; она пулей подлетела к выходу из номера и исчезла.

– Какого черта?.. – пробормотала Джекки.

– Может, у нее кофе закончился? – предположил я, но Джекки ничего не сказала, только переводила взгляд с меня на дверь, за которой скрылась Кэти. А потом к нам трусцой выбежали Роберт и Эстор. Роберт застегивал рубашку и имел вид довольно возбужденный. Интересно, подумал я, что такого сказала ему Эстор? Как мне хорошо известно, она способна выдавать порой очень даже неожиданные словечки. Судя по выражению лица у Роберта, по силе воздействия это напоминало хорошую дубинку.

Как и Коди, Эстор навсегда выдернута из Нормального мира. Коди любит убивать живые существа и при надлежащем воспитании станет кем-то вроде меня – хорошо приспособившимся к жизни в этом мире монстром. Но с Эстор все гораздо менее очевидно. Девочки вообще другие, хотя я и затрудняюсь сказать, чем именно они так от нас отличаются. Впрочем, насколько я могу судить, она достигла такого возраста, когда скоро все выяснится само собой.

Подобно мне и брату, Эстор не испытывает симпатии и сочувствия к другим. Она вообще почти лишена эмоций, если не считать зашкаливающей раздражительности. Я попробовал прикинуть – так, чтобы быть наготове, – и пришел к выводу, что Эстор, скорее всего, выберет себе род деятельности, позволяющий манипулировать людьми, и будет пробиваться к вершине любой ценой, без оглядки на остальных. Она научится заставлять людей поступать именно так, как ей хочется – из чистой любви к искусству, а еще из желания понаблюдать, как они станут извиваться на крючке.

Однако за исключением этого предположения я и представления не имею, что Эстор может выкинуть; до сих пор она не интересовалась ничем, кроме шмоток и издевательств над сверстниками мужского пола, а это для девочки ее возраста более-менее нормально. Большую часть времени она злится на всех и вся, и в основном эта злость проявляется вербально; порой Эстор говорит или делает такое, что неподготовленные люди могут впасть в ступор. Судя по выражению лица Роберта, именно это она сейчас с ним и проделала.

– Это… видите, мы всего на минуту, и… э… а куда делась ваша секретарша? – спросил Роберт, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Эстор стояла рядом с ним с надменной улыбочкой.

– А разве у тебя, Боб, своего секретаря нет? – медовым голоском поинтересовалась Джекки.

Роберт насупился.

– Ну, видишь ли, нам ведь работать вместе, так что…

– Роберт хочет показать мне комнату гримеров, но сказал, чтобы я сначала у тебя спросила, – сообщила Эстор. – Можно сходить? Ну пожалуйста, Декстер?

– Она на этом же этаже, – поспешно добавил Роберт. Я помедлил с ответом, и тогда он продолжил: – И кстати! Вы же мне так и не сказали, зачем вообще пришли сюда сегодня? С детьми и… – Он покосился на Джекки. – Ну, понимаете. В субботу?

– Декстер подписывает форму пять, – объяснила Джекки. – Поэтому я предложила показать ему костюмерную. – Она улыбнулась Роберту, правда, не слишком доброжелательно. – Тебя это устраивает, Роберт?

– Что такое «форма пять»? – осведомилась Эстор.

– Ну, – сказал Роберт, глядя на Джекки и сверкая своей тройной порцией зубов, – он наверняка лучше… некоторых актеров, скажем так.

– Совершенно с тобой согласна, – кивнула Джекки, демонстрируя собственные зубы. – Не может он играть хуже, чем кое-кто из тех, кто зарабатывает этим на жизнь.

– Мяу! – встряла в их разговор Сильвия. – Вы двое снова за свое? До сих пор, спустя столько лет?

– Некоторые вещи не проходят, – угрюмо отозвался Роберт. – Как герпес.

– Роберт никак не может от него отделаться, – безмятежно объяснила Джекки. – При таком-то маленьком приборе…

Роберт побагровел как закат и стиснул кулаки.

– Тебе виднее, ты у нас эксперт.

– Ну, – все тем же убийственно-медовым голоском ответила Джекки, – ты-то по этой части определенно не эксперт.

Роберт открыл было рот для убийственной реплики, но подать ее так и не успел: Сильвия взяла его за руку.

– Довольно, оба! Пошли, примерим тебе штаны.

– Он хотел показать мне гримерную, – напомнила Эстор.

– Сначала работа, – возразила Сильвия. – Идем, Боб.

– Роберт, – механически поправил тот. И улыбнулся Эстор: – Это всего на пару минут. – Сильвия дернула его за руку, и Чейз, бросив на Джекки еще один полный ненависти взгляд, позволил Сильвии увести себя с поля битвы.

Эстор глянула ему вслед, обиженно надув губы, а потом, покосившись на меня – не собираюсь ли я вмешиваться, – пошла следом за ними.

Я посмотрел на Джекки в надежде хоть на какую-то подсказку, поскольку решительно не понимал, что происходит. Все это вышло за рамки обычного пикирования. По их колким ядовитым репликам я заключил, что между ними в прошлом что-то было и это что-то оказалось неприятным. Я ждал, пока Джекки хоть как-то просветит меня, но она лишь смотрела вслед Роберту. Только когда он ушел в одну из примерочных, она наконец повернулась ко мне.

– Что ж, а теперь нам надо достать вам форму пять.

– Это что, нечто вроде галстука? – спросил я.

Джекки улыбнулась и потрепала меня по щеке. И хотя это было достаточно красноречивой демонстрацией того, что я восхитительный тупица, ее прикосновение мне понравилось, поэтому я сосредоточился на прилагательном «восхитительный», а от остального отмахнулся.

– Столько всего нужно узнать, – сказала она. – И так мало времени… – Джекки на мгновение задержала руку на моей щеке, и я ощутил легкий аромат духов, исходивший от ее запястья. А потом она опустила руку.

– Раз Кэти ушла, придется делать это самой, – продолжала она. – Но за режиссером числится небольшой должок. Так что…

Она улыбнулась и – примерно так, как Эстор увела Роберта – взяла меня за руку и вывела из комнаты.

Глава 23

Моя приемная мать, Дорис, любила повторять, что каждый божий день ты чему-нибудь новому да учишься. Я всегда воспринимал это как завуалированную угрозу, но в данном конкретном случае то, что я узнал от Джекки, показалось мне безобидным и восхитительно бесполезным. Оказалось, то, о чем я думал, называется «Плюс четыре», и это не галстук, а нечто вроде костюма для гольфа. А «Форма пять», как выяснилось, означает роль, называемую так потому, что занятый в ней актер – в моем случае этот термин надо понимать довольно относительно – произносит не больше пяти реплик. Я не совсем понял, почему так важна именно цифра «пять» – вроде бы что-то связанное с профсоюзами. Чем больше я узнавал о шоу-бизнесе, тем больше начинал думать, что все в нем определяется профсоюзом.

Так или иначе, режиссер по имени Виктор Торрано не увидел ничего странного в том, чтобы дать небольшую роль зануде-медэксперту, не обладавшему особенными актерскими навыками – по крайней мере, в кино. Он только вздохнул.

– Ладно, – устало сказал он. – Какого черта. И нечего трепетать своими ресницами.

К изрядному своему облегчению, я понял, что последние слова относились к Джекки.

Виктор повернулся и осмотрел меня с ног до головы.

– Та-ак… Что ж, есть у меня несколько ролей, на которые я все равно собирался взять местных. Так… Да, для копа жидковат. А для наркодилера недостаточно отрицательный типаж… – Он заглянул мне в лицо и поморщился. – Да, извините, как вас зовут?

– Декстер Морган, – ответил я. Хорошо бы все и дальше шло с такой же легкостью.

– Декстер, да. Вы имеете какое-нибудь представление о медицинской экспертизе?

Как я ни старался, мне не удалось удержаться от улыбки:

– Если уж на то пошло…

В общем, вскоре он позвонил куда надо, и Декстер стал актером.

Джекки отвела меня обратно в логово Сильвии. В руке я сжимал записку от Виктора, согласно которой я отныне и присно, во веки веков… ну или по меньшей мере на один эпизод зовусь Беном Уэбстером, сцена номер сорок девять, и меня надлежит одеть соответствующим образом.

– Бен Уэбстер, – сказал я Джекки, стоило нам выйти от Виктора. – Разве не так звали драматурга елизаветинских времен?

Джекки похлопала меня по плечу:

– Не думаю. Вас это нервирует, признайтесь?

– Да нет, – признался я. – То есть ни капельки.

Она чуть кривовато улыбнулась и пообещала:

– Вы справитесь. Не переживайте на этот счет.

Если честно, я совершенно не переживал по поводу игры. В конце концов, я играл всю свою жизнь, исполняя роль нормального человека и славного парня – кем на деле не являлся. И – если уж меня до сих пор не засадили за решетку и не застрелили – роль свою я исполняю отменно.

Мы вернулись в гардеробную как раз вовремя, чтобы увидеть, как Коди помогает Сильвии снимать мерку с руки Ренни. Ренни стоял перед ними, голый по пояс, и должен сказать, зрелище это было не особенно устрашающее. Жирным я бы его, конечно, не назвал, но и той физической формы, для сохранения которой Роберт прилагал столько усилий, у него тоже не было. Судя по его мускулатуре, Ренни уделял больше внимания не столько физическим упражнениям, сколько еде.

– Мисс Форрест? – произнес мелодичный голос рядом со мной. Я повернулся и увидел одного из ассистентов Сильвии.

– Да? – отозвалась Джекки.

Ассистент улыбнулся:

– Привет, меня зовут Фредди. Должен признаться, мне нравится, как вы работаете. Сильвия хочет примерить на вас платье для сцены похорон.

Джекки кивнула:

– А если Сильвия чего-то хочет…

– …то так оно и будет, – договорил Фредди. – Поверьте, уж я-то знаю. Я проработал с ней… сколько? Впрочем, – он снова улыбнулся и махнул рукой в сторону примерочных. – Не угодно ли пройти со мной?

Джекки взглянула на меня.

– Это может занять какое-то время. Кофе там, рядом с диваном. – Она улыбнулась и ушла с Фредди.

Я пошел посмотреть, как там Коди. Он оглянулся на меня и кивнул, что для него было равноценно улыбке до ушей.

– А, Декстер, – оживился Ренни. – Я так и знал, что ты вернешься, стоит мне снять рубаху. – Он напряг мышцы, вернее, сделал попытку: напрягать-то особо было нечего. – Что скажешь?

– Стой смирно! – рявкнула на него Сильвия, шлепком вернув его руки в надлежащее положение.

– Думаю, вам лучше надеть рубаху, – посоветовал я.

– Ну да, слишком много соблазна, да? Мне все об этом говорят.

Я не стал его разубеждать.

– Как тут дела у Коди? – поинтересовался я у Сильвии. – Он вам уши еще не оборвал?

Она покосилась на меня и тут же снова рыкнула на Ренни.

– Руку подними? Да левую же! – Не прекращая орудовать сантиметром, карандашом и блокнотом, она принялась рассказывать: – Коди замечательный мальчик и помощник отличный. – Сильвия одарила Коди своей жуткой улыбкой. – Только очень молчаливый. За все время не больше трех слов произнес.

– Если произнес хотя бы три, это уже круто, – заверил я ее. – Должно быть, вы ему понравились.

Коди посмотрел на меня лишенным всякого выражения взглядом.

– Где твоя сестра? – спросил я.

Он мотнул головой в сторону входной двери.

– Роберт, – коротко ответил он, сумев вложить в это имя максимум неодобрения.

Признаюсь, с моей стороны это было глупо, но я машинально посмотрел на дверь. Она ничего не сказала и даже не отворилась. Я провел с Джекки и Виктором никак не меньше десяти минут; ума не приложу, что можно смотреть в гримерной так долго. Впрочем, я же не одиннадцатилетняя девочка и не стареющий актер-гей. И да, я вспомнил, что держу в руке листок бумаги, подтверждающий, что сам я теперь тоже актер. Интересно, не прорежется ли у меня теперь тоже интерес к гримерной? Пока этого еще не произошло.

Так или иначе, если Эстор может провести столько времени, изучая румяна и тени для глаз, значит, ее фантазии насчет карьеры актрисы дошли до крайней точки. Я не видел в этом ничего опасного: стоит съемкам закончиться, и ей не предоставится нового шанса заглянуть в гламурный мир шоу-бизнеса – если, конечно, я не окажусь столь сокрушительно трогателен в своей роли камео, что это побудит меня начать собственную артистическую карьеру. Я не мог совершенно исключить такой перспективы, но все же она казалась маловероятной.

А пока Эстор могла еще предаваться своим мечтам, я решил воспользоваться мелкими привилегиями актерского ремесла. Поэтому подошел к кофейнику, налил себе чашку и взял из коробки пончик.

Каким-то образом мне удалось пережить этот день, и в конце концов мы сумели загнать и окружить Эстор и Коди и отослали домой с тетей Деборой. Это стоило нервов, что усугублялось тем, как ухмылялась Джекки при виде меня в роли Доброго Папочки Декстера. Лично я не считал это таким уж забавным и с облегчением вздохнул, когда Дебз наконец увела их прочь, а мы с Джекки отправились к себе в гостиницу перекусить и подготовиться к вечернему концерту Ренни.

От Джекки ожидалось больше, чем просто сидеть с остальной публикой и смеяться на камеру. Компания запланировала несколько интервью со звездами за кулисами шоу, в том числе и с Джекки. Из-за этого ей пришлось приехать пораньше, так что в театре Гусмана мы оказались в самом начале восьмого. Настоящее название театра – Центр сценических искусств Гусмана, и собственно театр занимает только часть его, а именно реконструированный кинотеатр времен немого кино двадцатых годов прошлого века. Здоровенная афиша над входом, прямо под сохранившимся с тех пор названием «ОЛИМПИЯ», гласила: «Только один вечер! РЕННИ БОДРО!»

У входа толпилось довольно много народа. Когда наш «линкольн» затормозил у тротуара, в его сторону повернулось целое море лиц. Я потянулся к дверной ручке, но Джекки взяла меня за запястье.

– Мне страшно, – призналась она. – В газетах написали, что я буду здесь сегодня, и он может… может стоять здесь в толпе и ждать меня.

– Не думаю, – уверенно возразил я, хотя и не мог озвучить причины своей уверенности. – Но если он и здесь, я не подпущу его к вам.

Джекки посмотрела на меня в поисках утешения, и я почувствовал, что стоит сказать нечто ободряющее. На ум пришла фраза из какого-то старого фильма:

– Прежде ему придется справиться со мной.

Джекки глядела на меня еще несколько секунд, а потом неожиданно подалась вперед и поцеловала в губы.

– Я вам верю, – сказала она.

Во рту у меня остался вкус ее помады, а в голове – оглушенная пустота. Довольно долго я не мог собраться с мыслями, а когда сумел с грехом пополам склепать хотя бы одну, у меня вышло что-то вроде: – Я… это… выйду, проверю…

Как неуклюжий робот-подросток, я нашарил ручку, открыл дверь и выбрался на тротуар.

Толпа, затаив дыхание, смотрела на машину. Когда из салона показался я, среди людей пронесся вздох разочарования. Обидно, конечно, но их нельзя в этом винить: они ведь еще не видели моего камео. Интересно, заметили ли они, как Джекки меня целует? Я оглянулся на автомобиль и ничего не смог разглядеть в салоне сквозь тонированные стекла. Что ж, тогда понятно: увидь они поцелуй, и толпа наверняка разразилась бы одобрительным воплем.

Я проделал всю дурацкую процедуру по поискам Патрика и, разумеется, не обнаружил его: ни водорослей, ни крабов, ни следов от якорной цепи на газоне – ничего. Поэтому я вернулся к машине и отворил дверь.

– Чисто, – доложил я, и Джекки, протянув мне ладонь, скользнула по дивану к выходу.

– У вас губы в помаде, – вполголоса сообщила она и улыбнулась. Я вытер рот рукавом и подал ей руку, помогая выбраться из машины. Последовала двухсекундная пауза, на протяжении которой мы успели сделать целый шаг по тротуару в направлении входа, а потом кто-то заорал: «Джекки Форрест!» – и тут началось такое, от чего ее действительно стоило бы спасать. Толпа ринулась на нас, гудя, как перекачанный стероидами пчелиный рой. Десятки вспышек ослепили меня, и некоторое время я не видел ничего, кроме пляшущих в глазах багровых пятен. Я поморгал, и зрение вернулось – как раз вовремя, чтобы я успел втянуть голову в плечи, когда из толпы выметнулась и протянулась к нам сотня рук с программками для автографа или просто машущих, как стая обезумевших птиц. Уши заложило от воплей «Джекки! Джекки!», выкрикиваемых со всеми возможными акцентами, начиная с кубинского или гаитянского и заканчивая выговором манхэттенских реднеков.

Джекки блестяще исполнила свою роль, улыбаясь толпе и в то же время игнорируя ее. Она шла, чуть опустив голову и цепляясь за мою руку как за последний клочок травы, удерживающий ее от падения в водопад. Я как мог пытался прикрыть ее своим телом, не прекращая при этом поступательного движения, но защитить ее одновременно со всех сторон не мог и надеялся лишь, что никто не заденет ее рукой слишком уж сильно.

Каким-то образом мне удалось довести ее до дверей сквозь эту чащу рук, и, когда толпа наконец поредела и сомкнулась у нас за спиной, первое, что я увидел, – это троицу билетеров, с ухмылкой распахнувших перед нами дверь.

– Спасибо за помощь, – сказал я им. Меня они, однако, даже не заметили; все их внимание было сосредоточено на том, чтобы Джекки миновала двери, не поранившись о косяк.

Удостоверившись в том, что мы благополучно оказались внутри, все трое выпрямились с гордыми улыбками, будто спасли Джекки от неминуемой смерти. Мне ужасно захотелось столкнуть их лбами: собственно, они просто стояли и смотрели на то, как толпа пытается растерзать нас на части, в результате чего моя рубашка оказалась порвана. Однако Джекки просто кивнула им, коротко поблагодарила и подала мне руку. Я повел ее в театр.

За то время, что мы шли по богато декорированному вестибюлю в собственно «Олимпию», мы немного оправились от беспощадной народной любви, а я еще и успел оценить ущерб. Я обнаружил вторую дыру в рубашке, три царапины на руках и по меньшей мере три пятна на ребрах, обещавших к утру превратиться в полноценные синяки. И все же, каким бы невероятным это ни казалось, это возбуждало. Второй раз за последние дни я обнаружил, что мне нравится восторг кучи совершенно незнакомых людей. Я понимал, конечно, что меня они почти не замечали, что все их внимание приковано к Джекки, и все равно мне это нравилось. И еще больше возбуждало то, что их кумир шел рядом со мной, что Джекки даже поцеловала меня, чего толпа от нее никогда не дождется. И вместе с этим удовольствием я обнаружил, что мне приходится отмахиваться от нарастающей горечи: ведь все это закончится, и очень скоро.

Я покосился на Джекки в профиль. Каким-то образом даже после всех этих телячьих нежностей толпы ее прическа осталась в безупречном порядке, и она вся до последнего штриха была той самой богиней, которую хотела видеть публика, – богиней, которая меня поцеловала, а я так и не мог сказать почему.

Джекки повернулась, и взгляд ее лавандовых глаз обратился ко мне.

– Что? – спросила она.

– А… – я вдруг отчего-то смутился. – Ничего. Ну, сами знаете.

– Нет, не знаю, – улыбнулась она. – Скажите сами.

– Да нет, ничего, – замялся я. – Просто… толпа. И вы… – Я хотел сказать: «Вы меня поцеловали», но почему-то с губ моих сорвалось: – Вы выглядели такой… безупречной.

– Спасибо, что хоть заметили, – хмыкнула она, но тут мы вступили в зал, и она подняла взгляд. – Ох, вы только посмотрите! Красота какая! – Джекки застыла на месте, запрокинув голову, и я с трудом оторвал взгляд от изгиба ее шеи и тоже посмотрел на потолок.

Наверное, он и правда очень красив. Но я видел его прежде и много раз читал в газетах, что он роскошен, прекрасен, что это сокровище золотой эры и так далее и тому подобное. Если честно, такого рода штуки меня мало трогают. Но Джекки потребовалось не меньше десятка секунд на то, чтобы приглядеться ко всем этим позолоченным завиткам и намалеванному ночному небосводу, и все это время я стоял в почтительном молчании.

– Ух ты! – выдохнула она наконец. – По сравнению с этим Китайский театр в Эл-Эй просто фигня.

Где-то далеко от входа, в третьем ряду, Дебора, оглянувшись, увидела нас и поднялась с места. Однако прежде чем она успела подойти к нам, ее опередил хорошо одетый молодой человек, вышедший вслед за нами из фойе. Я внимательно пригляделся к нему на случай, если это снайпер или зомби, но он только улыбнулся.

– Мисс Форрест? – спросил он.

Джекки оторвала взгляд от вычурного потолка, и молодой человек одарил ее белозубой улыбкой.

– Привет, меня зовут Редайм Рэйтман, – представился он. – Мистер Эйсен просит вас зайти в гримерную к Ренни – они там снимают фрагмент за кулисами.

– Конечно, – кивнула она, и тут к нам подошла Дебора.

– Что, черт подери, с тобой случилось? – поинтересовалась она, разглядывая мою порванную рубашку.

– Изъявления народного восторга, – ответил я. – Думаю, кто-то меня узнал.

Дебора фыркнула и повернулась к Джекки.

– А на тебе ни следа, – заметила она.

– Богатый опыт, – коротко ответила Джекки.

– Мне надо встретить Риту в вестибюле, – сказал я Деборе. – Побудешь пока с Джекки?

– Давай, иди, – буркнула Дебз. Рэйтман кашлянул, собираясь что-то сказать, но Дебора одарила его качественной полицейской улыбкой, и он промолчал, ограничившись недовольной гримасой.

– О, – сказала Джекки. – Мне нужно ненадолго за кулисы, пошли?

– Сейчас пойдем, – кивнула Дебз. – Но я взяла нам с тобой по пивку. – Она мотнула головой в сторону своего места в третьем ряду. – Захватим их и пойдем.

– Ох, вот спасибо, – просияла Джекки и, потрепав меня на прощание по руке, ушла с Деборой и Рэйтманом в направлении сцены.

Я смотрел, как они забирают свое пиво, а потом следом за Рэйтманом идут к боковому выходу. Когда они скрылись из вида, я взглянул на сцену. На ней пока ничего не было, только задник с панорамой ночного города. Откуда-то сверху свешивалась огромная надпись восьмифутовыми буквами: «РЕННИ». Перед всем этим, у самого края сцены стояли стул с бутылкой воды и штатив с радиомикрофоном. И больше никаких декораций – все остальное предстояло сделать самому Ренни.

Я посмотрел на часы. Как это ни странно, их не сорвали с моей руки, не раздавили, и они еще даже шли. Стрелки показывали 19.28. Мы с Ритой договорились встретиться в вестибюле в полвосьмого, так что я поднялся по проходу и вышел из зала.

Я хорошо знал Риту и поэтому думал, что мне придется прождать минут пятнадцать или двадцать: при чистокровной англосаксонской родословной жила она по кубинскому времени, так что никуда еще не приходила, не опоздав минимум на четверть часа.

Однако я не принял в расчет ее детского преклонения перед всем, что связано с Голливудом, и, едва выйдя в вестибюль, застыл от потрясения при виде открывшегося мне зрелища. Это была Рита – она в беспокойном ожидании ходила из угла в угол. Она как раз дошла до дальней стены вестибюля и повернулась, взметнув подол своего почти прозрачного платья. Даже на таком расстоянии я разглядел тревожные морщины на ее лице, а она нервным движением потерла левую руку правой. И тут увидела меня; ее лицо просияло, и Рита почти бегом бросилась ко мне через весь вестибюль.

– Боже мой, Декстер! – выпалила она. – Мне кажется, я видела Энди Гарсиа? И, говорят, сам мэр… Это что, и есть твоя рубашка? – Она провела по рубашке ладонью, словно от ее прикосновения та могла превратиться во что-то пристойное. – Ох, Декстер, тут же дырка прямо на груди… ты что, в этом пришел? – Рита прикусила губу, и вид у нее стал огорченный.

Я поборол соблазн сказать ей, что нет, это рубашка не моя, а Энди Гарсиа, и я как раз собирался поменяться с ним одеждой прямо здесь, в вестибюле.

– Все в полном порядке, – заверил я. – Это же не официальный прием, а всего лишь комедийный концерт.

– Да, но дырка?.. – возразила она. – И еще одна на спине, и… что это такое у тебя на рукаве? – Рита нахмурилась, потерла рукой что-то у меня на рукаве, и я осознал, что это помада от поцелуя Джекки.

– А, это? Ну, понимаешь… – произнес я как мог небрежнее. – Это мы сквозь толпу прорывались.

Рита покачала головой, но, к счастью для меня, не заметила, похоже, насколько невразумительно прозвучал мой ответ.

– Вся рубашка… У тебя ужасный вид, Декстер… и она совершенно не подходит к тому, что я… я хочу сказать, я теперь выгляжу как… Сколько времени до… если так, я могла бы переодеться в…

– Ты очень хорошо смотришься, – сказал я, хотя, признаться, по сравнению с нарядом Джекки она выглядела даже избыточно одетой.

Рита провела руками по платью, разглаживая несуществующие складки.

– Ну… да… ладно, – пробормотала она, в сомнении качая головой. – Я хочу сказать, это… ты мог бы и предупредить меня, что… а как одеты все остальные?

Я неплохо разбираюсь во многих вопросах, но с готовностью признаю, что мода в их число никак не входит, и к тому же вряд ли фойе театра Гусмана очень подходит для ее изучения. Поэтому я принял командный вид и осторожно потянул ее за руку.

– Пошли в зал, – предложил я. – Там сама увидишь.

Рита не двинулась с места и тревожно нахмурилась.

– Все? Боже мой, я же не…

Я потянул сильнее:

– Идем, я познакомлю тебя с Робертом Чейзом.

Если мне казалось, что Эстор как-то слишком эмоционально реагирует на Роберта, то это только потому, что я еще не видел реакции ее матери. Рита покраснела как мак, вся затрепетала и впервые за всю историю наших отношений не смогла с первой попытки выговорить одно-единственное слово.

– Ро… Ро… нет, правда? – пробормотала она. – Что… ты… Ро… Роберт Чейз тоже здесь? И ты?..

Я наблюдал за всем этим спектаклем с изрядной долей раздражения. За все время общения с Чейзом я не нашел в нем ничего заслуживающего хоть малейшего уважения – и тут Рита начинает трепетать при одной мысли о том, что он тоже здесь. А еще я совершенно точно помнил, что говорил ей о списке всех приглашенных на концерт, поэтому у нее не имелось ни малейшего повода впадать в ступор, грозя испортить парадный ковер своими восторженными слюнями. Интересно, волновалась бы она так, скажи я, что Роберт – гей?

С другой стороны, в таком нервическом состоянии Рита утратила способность к сопротивлению; я еще раз потянул ее за руку, и она послушно потащилась следом.

– Идем, – повторил я. – Настоящие чудеса ожидают внутри.

Места мне дали совсем близко от сцены, во втором ряду, почти по центру зала. Не знаю, кому принадлежала эта идея, телекомпании или капитану Мэтьюзу, но сидеть мне выпало рядом с Робертом. Подозреваю, для того, чтобы камеры запечатлели трогательное единение звезд с бравыми полицейскими. Как бы то ни было, как следствие этого знакомство Риты с Робертом становилось практически неизбежным, однако когда мы вошли в зал, Чейза нигде не было видно. Впрочем, стоило нам добраться до своего ряда, как он вышел из той самой двери, куда выходили Джекки с Дебз, и направился в нашу сторону, улыбаясь и приветствуя толпу взмахом руки.

Я наивно рассчитывал быстро представить их друг другу и спокойно жить дальше – однако снова не учел затруднений, связанных с восторженным отношением Риты к Роберту. Стоило ей увидеть его, как она застыла на месте, побледнела и снова затрепетала.

– О нет, – выпалила она, что показалось мне довольно странным, учитывая ее мечту познакомиться с ним. – Боже мой, это он, это он… – Словно в трансе, Рита принялась раскачиваться с носков на пятки и обратно. – Ох, божемой, божемойбожемойбожемой… – повторяла она, хотя по личному опыту я твердо знал, что между Богом и Робертом нет решительно ничего общего.

Люди на соседних рядах начали на нас коситься, одни с усмешкой, другие с любопытством. Конечно, мне нравилось купаться в лучах той славы и того внимания, с которым толпа провожала Джекки. Но тут внимание было совсем другим: я видел в обращенных на нас взглядах иронию, осуждение и даже сочувствие, и мне это не особо нравилось. Я потянул Риту за руку, и она крошечными неверными шажками двинулась дальше. Мне удалось-таки довести ее до наших мест, но садиться она решительно отказалась и стояла, глядя на Роберта, пока я не сообразил, что мы так и простоим весь вечер, если ничего не предпринять.

Поэтому я помахал Роберту, и он с улыбкой подошел к нам.

– Роберт, – сказал я. – Это моя жена, Рита.

Роберт протянул ей руку:

– Круто! Чертовски круто познакомиться с вами!

Рита так и стояла с лицом, застывшим в неестественной маске. Я надеялся только, что она не пустит слюни.

Последовало несколько неловких секунд, а потом Роберт сделал еще шаг вперед и взял Риту за руку.

– Ого, – заметил он, пожимая ее вялую ладонь. – Теперь ясно, в кого Эстор унаследовала внешность. У вас потрясающие дети, Рита.

– Ох, ахаха… – подала наконец голос Рита. – Обожемой, глазам своим не верю… я так люблю ваше… обожемой, это действительно вы!..

– Думаю, так оно и есть, – улыбнулся Роберт. Он попытался было отнять руку, но теперь Рита вцепилась в него уже мертвой, потной хваткой. – Э… – произнес он, посмотрев на меня.

– Рита, – встряхнул я ее. – Мне кажется, Роберт хотел бы получить свою руку обратно.

– Обожемой, – повторила она, отдернула ладонь и отпрыгнула назад, приземлившись точно на мои туфли. – Ради бога, простите, простите, я только…

– Да ничего страшного, – заверил ее Роберт. – Очень рад познакомиться с вами, Рита. – Он улыбнулся ей еще раз и, протиснувшись мимо нас, с облегчением опустился на свое место.

Рита продолжала зачарованно смотреть на него, как я ни подталкивал ее легонько в спину. В конце концов я не выдержал и предложил:

– Может, мы все-таки сядем?

– Ох, – спохватилась она и даже подпрыгнула, словно очнувшись. – Но я не… разве что если ты сядешь рядом с… обожемой, как я могу?..

– Ладно, – кивнул я и устроился на соседнем с Робертом месте. Спустя секунду или две Рита все-таки вспомнила, как надо садиться, и мешком осела рядом со мной.

Рита не могла успокоиться еще несколько минут; только она начинала приходить в себя, как косилась на Роберта и снова заливалась краской и принималась дрожать. Я пытался не обращать на это внимания, но ее восторженный трепет сотрясал и мое кресло. Я посмотрел налево – туда, где полагалось сидеть Джекки и Деборе. Они еще не вернулись; должно быть, допивали свое пиво и трепались с другими звездами в гримерке у Ренни. Я надеялся только, что рубашки он при этом не снимал.

Мое кресло снова содрогнулось, и я покосился на Риту. Ее левая нога дергалась как от тика. Интересно, подумал я, придет ли она в себя, когда начнется представление? Ренни придется постараться вовсю, чтобы отвлечь ее от сидящего рядом Роберта-божества. Я искренне надеялся, что Ренни сможет всех развеселить. Но что он там говорил Роберту? Что он типа не комик, а социальный комментатор? Окажется ли это достаточно смешным, чтобы прекратить конвульсии Риты? Способен ли вообще кто-то с живущим внутри Попутчиком быть смешным? Ну, то есть я-то известен своей сообразительностью, но собирать целые залы, боюсь, не смог бы.

Тем не менее в Ренни верила настоящая, серьезная телекомпания – достаточно верила, чтобы устроить ему бенефис. Хотя, если подумать, они и Роберта на главную роль взяли… а с другой стороны, взяли и Джекки. В общем, я расценил шансы как пятьдесят на пятьдесят. И как знать? Все может быть. Возможно, он сумеет рассмешить даже меня. Я, конечно, сильно сомневаюсь в этом, но случались вещи и куда как более странные – и со мной в том числе. Например, то, что я женат, имею детей и все считают меня классным.

Из динамиков грянула бравурная музыка, на сцену вышел какой-то жизнерадостный молодой человек и снял микрофон со штатива.

– Эге-е-еей, МАЙАМИ! – проревел он голосом счастливой пароходной сирены, и по какой-то непонятной мне причине зал отозвался радостными воплями.

Некоторое время он рассказывал нам, что именно сегодня будут снимать, то есть то, что я знал и так, потом попросил нас вырубить свои мобильники, не снимать со вспышкой и не забывать смеяться. Он сказал еще одну или две шутки, которым, наверное, полагалось быть смешными, и наконец, проорав «Оооо-КЕЙ! Наслаждайтесь концертом!», повесил микрофон обратно на штатив и под общие аплодисменты ушел за кулисы.

Секундой спустя погас свет, шум зрительного зала понизился до приглушенного шепота, и конферансье объявил:

– Леди и джентльмены, мистер РЕННИ… БОДРО!

Глава 24

Ренни позволил аплодисментам стать громче, и еще громче, и еще немножко – до тех пор, пока зрители не повскакивали на ноги, заревели и затопали ногами так, что старый театр весь затрясся. Дождавшись этого, он сделал три шага по сцене и снова остановился, глядя на публику с нескрываемым отвращением. Крики сделались громче; Ренни покачал головой и подошел к микрофону. В зале засмеялись, и смех постепенно сделался таким же громким, как и приветственные вопли. Ренни снял микрофон со штатива, но молчал, глядя на зрителей.

Смех и крики сделались громче; Ренни продолжал хмуриться. В то самое мгновение, когда шум в зале начал стихать, Ренни наконец заговорил.

– Что это, мать вашу, с вами не так, ребята?

Зал опять разразился счастливым шумом.

Ренни снова выждал абсолютно нужного мгновения.

– А я вам скажу, что не так. Вы все болваны.

Странное дело, вместо того чтобы обидеться, зал радостно заржал. Похоже, это здорово разозлило Ренни.

– Я это серьезно! – заорал он, и смех сделался даже громче и звучал до тех пор, пока комик не поднял руку, призывая всех к тишине. Даже так ему пришлось ждать, когда шум немного утихнет. – Сядьте же, мать вашу!

Я испытал небольшое потрясение, обнаружив, что стою вместе со всеми остальными, и сел обратно. Все остальные тоже. Ренни подождал, когда в зале установится тишина, а потом заговорил. Он упомянул пилотную серию, которую мы снимали, представил Роберта, а потом Джекки, и когда она поднялась, чтобы раскланяться в ответ на аплодисменты, я увидел, как Дебора шарит по залу настороженным взглядом профессионального телохранителя. Тут я вспомнил, что и мне положено охранять Джекки, поэтому оглянулся и сделал вид, что тоже высматриваю потенциальную угрозу. Ничего такого я, разумеется, не увидел. Джекки благополучно села обратно, а Ренни достал из кармана мятый листок бумаги, хмуро уставился в него и снова поднял взгляд.

– Мне тут написали, что я должен сказать спасибо копам города Майами. – Он покачал головой. – Нет, представляете? Чтобы Я – говорил спасибо копам? Но компания сказала – надо, а она платит за все это дерьмо, так что – спасибо, копы. – Он снова заглянул в свою мятую бумажку. – Эй, капитан Мэтьюз, вы здесь?

Капитан встал с мужественной улыбкой на лице и помахал рукой. Ему вежливо поаплодировали.

– Эй, капитан, я только спросил, здесь ли вы. Я не просил вас вставать и красть у меня гребаную славу! – Тут Ренни в первый раз улыбнулся. – Надо же, а ведь правда: в первый раз я могу сказать фак полицейскому, к тому же целому капитану. Эй, капитан Мэтьюз! Фак, фак, фак, фак, факфакфакфак!

Ренни дождался, пока смех стихнет, и заговорил о Майами, уличном движении в Майами, еде в Майами, разных здешних людях – и каждый раз, когда в ответ на его циничные наблюдения зал разражался хохотом, он выжидал паузу, злобно смотрел на публику и кричал: «Я это серьезно!» Судя по всему, это была его фирменная фишка, словечко, которым он прославился, – ну вроде как «Извините!» у Стива Мартина, и каждый раз, когда он повторял это, половина зала нараспев повторяла: «Я это серьезно!» вместе с ним.

И ведь он действительно говорил серьезно; просто выходило это у него довольно забавно. Ренни говорил о серьезных вещах и заставлял всех посмотреть на них под новым углом, причем делал это вызывающе и одновременно смешно.

Он набросился на политику, как изголодавшийся волк, увидевший кусок мяса, а потом перешел к образованию.

– Вот вы урезали финансирование общих школ. Потырили, можно сказать, эти деньги, чтобы дать образование вашим собственным чертовым деткам, – и еще жалуетесь потом, что все врачи из Индии? Или посмотрите на американского врача, который окончил вашу среднюю школу: этот гребаный тупица, поди, уверен, что Моби Дик – это такое инфекционное заболевание!

А потом вы говорите: эй! Ладно, мы все исправим со школами – с помощью лотереи! Чтоб все деньги от нее пошли на общие школы! Тут, конечно, за дело берутся лоббисты, и кое-какие деньги вроде бы идут на школы. Но нет, тут в дело вмешиваются политики, и – вот те на! – теперь на школы идет только часть прибыли. А теперь подумайте, что вы сделали: это уже не просто вопрос финансирования – вы всю нашу систему начального образования превратили в лотерею. А знаете, как устроена лотерея, а? Кто-то один на миллион выигрывает, и он весь такой в белом, а все остальные как были в дерьме, так и остались.

Я это серьезно!

А кто, скажите на милость, все эти обладатели проигравших билетов? Ага, вот именно, это черные. Все то же дерьмо. Вот вы все думаете: ах, все теперь поменялось, потому как мы выбрали черного президента. И я вам скажу – все равно жить черным в Америке ненамного лучше, чем в аду. Особенно мне, потому как я терпеть не могу этот гребаный баскетбол!

Но все могло быть еще хуже, – продолжал Ренни, дождавшись, пока стихнет смех. – Я мог оказаться геем, – он уставился в зал. – Поднимите руки – много ли пидоров собралось здесь сегодня?

Хотите верьте, хотите нет, но несколько поднятых рук в зале я увидел. Ренни, однако, покачал головой.

– Ну же, ребята, я точно знаю, что вас здесь гораздо больше: я видел ваши ботинки. – Он тряхнул головой и снова подождал, пока в зале перестанут смеяться. – Ну да, жизнь сейчас у геев – отстой… Я хочу сказать, вы все, остальные, дайте им передышку, ладно? Вам это кажется противным, и ладно: никто же вас не заставляет смотреть. Нет, правда, какое вам на хрен дело, кто кого трахает? А если кто-то с кем-то трахается достаточно долго, они, само собой, хотят пожениться, и какое вам до этого гребаное дело? – Он изобразил серьезное лицо и произнес елейным голосом: «Но, Ренни, как же Библия?» – Ренни фыркнул и тряхнул головой. – Да, есть в Библии и это дерьмо. Сам читал. Вы все, мазафаки, внимательно читали Библию? Сильно сомневаюсь. Ну а я читал. Да, говорится об этом в Библии. Черным по белому, там же, где сказано, что нельзя носить круглую прическу и есть креветки. Вот я смотрю сейчас в зал и вижу там, у вас, несколько гребаных круглых причесок. И скажите, кто из вас, тех, кто не любит пидоров, ест креветки? Короче, если вы считаете, что Господь Бог велел вам чморить геев, отказывайтесь уж тогда и от коктейлей с креветками… Я это серьезно!

– Пидор! – проревел громкий голос всего в паре рядов от нас. Ренни посмотрел на кричавшего и улыбнулся.

– Ну не прелесть? Видите, что бывает, когда пиво наливают человеку с маленьким стручком?

Публика заржала, но кричавшего это не успокоило.

– Это ты – ПИДОР! – заорал он еще громче.

Ренни улыбнулся еще шире.

– А если ты и правда считаешь, что я пидор, отсоси-ка у меня. Если мне понравится – блин, значит, ты прав. А если нет – ну, утешься, что хоть чем-то полезным занимался.

Зал наградил комика овацией, кричавший как-то съежился у себя на месте, а Ренни продолжал. И кажется, в этом обмене репликами не было ничего особенного: наверное, такие штуки случаются каждый раз, когда комик выступает перед большой аудиторией. Однако мне он запомнился, хотя и по совсем другой причине.

Потому что когда Ренни искал кричавшего и взгляд его скользнул по мне, волосы у меня на загривке стали дыбом, и глубоко в подземельях Цитадели Декстера зазвенел тревожный колокол, а проснувшийся Попутчик предостерегающе зашипел.

А когда Ренни высмотрел-таки обидчика и сокрушил его, я увидел-таки в его глазах Тварь – ту, которую, мне казалось, я видел уже раньше, но не был в этом уверен. Теперь же у меня не осталось ни малейших сомнений. И, перекрывая шум толпы, до меня донесся рев огромной Темной Твари, реявшей торжествующе в глубоких тенях за улыбкой Ренни. И на моих глазах она распрямилась во всю свою призрачную длину и потянулась длинными острыми когтями к обидчику, больше не прячась от мира. И хотя никто другой ее, похоже, не заметил, я-то увидел и понял, кто она такая.

Попутчик. Совершенно точно он.

Уж не знаю как, но я всегда узнаю такое, когда вижу. Не было случая, чтобы я ошибся. Как не ошибался и сейчас: Ренни жил с Попутчиком, как и я.

Комик тем временем продолжал выступление, и наверняка остальная его часть прошла так же весело и с обилием жестоких шуточек, но я не обращал на них внимания. Я глубоко ушел в свои мысли, и, наверное, даже если бы Ренни поджег себя на сцене, я вряд ли бы это заметил.

Сначала я думал только о том, что Ренни – монстр, как и я. Но эта мысль навела меня на другую, гораздо глубже и, главное, гораздо важнее. У Ренни есть Попутчик. Не знаю, как ему удается за ним ухаживать и кормить, но он есть. И уж если у Ренни получается жить и, более того, процветать в Голливуде… почему этого не смогу сделать я?

Я попытался представить, как бы это могло быть: Декстер, нежащийся у бассейна в Бел-Эйр, пока тени удлиняются и становятся глубже, а солнце опускается в воды Тихого океана, и на небосклон начинает карабкаться больная, ленивая луна. И Декстер ощущает в себе старое доброе ночное возбуждение, и встает со своего шезлонга у бассейна, и хищными, осторожными, крадущимися шагами идет в свой просторный дом, и достает из укромного места сумку со своими игрушками, и скользит с ней куда-то в ночь, и ничего, что солнце здесь не встает из моря, а садится в него…

А что, может и получиться. Почему бы нет? И я никак не мог отделаться от мысли, что там, на Западном побережье, я заживу куда счастливее. Там, в краю новых возможностей, неизведанной тьмы…

Хотя, конечно, никто меня туда не звал. И вряд ли бы позвал. У Джекки в Калифорнии наверняка своя жизнь, друзья и привычки, своя охрана, и, если не считать одного-единственного поцелуя, ничто не намекало на то, что я когда-нибудь смогу стать частью ее жизни. Поэтому, если мыслить логически, придется признать, что скорее всего, когда съемки закончатся, она поблагодарит меня, обнимет и улетит домой. И Декстер останется для нее всего лишь приятным воспоминанием. И, увы, я ничего не мог бы с этим поделать, даже если бы захотел. Более того – я пока толком сам не знал, чего именно хочу…

В общем, когда выступление Ренни подошло к своему без сомнения блестящему завершению, я пребывал в расстроенных чувствах, и до меня даже не сразу дошло, что все вскочили со своих мест и аплодируют как безумные. Однако поскольку первый пункт Кодекса Гарри предписывает не выделяться, я тоже поднялся и захлопал в ладоши.

Рита стояла рядом со мной, аплодируя с какой-то маниакальной энергией. Ее щеки разрумянились, а губы расплылись в неестественно широкой улыбке, какой я прежде ни разу у нее не замечал. Радость и возбуждение на ее лице смешивались с благоговейным страхом. Судя по всему, охвативший ее экстаз был вызван тем, что ей посчастливилось заглянуть в волшебный мир неземной красоты. Не сомневаюсь, представление вышло вполне занятным, но Рита отнеслась к нему как-то слишком серьезно. Я вот уже несколько лет проводил с ней каждый вечер на диване за просмотром телевизора, но даже не подозревал, как важен для нее этот иллюзорный мир развлечений и его обитатели. Совершенно не понимаю, как это может зачаровывать человека с трехзначным коэффициентом IQ – впрочем, Рита ведь не знала Ренни и Роберта так хорошо, как я.

Когда же аплодисменты наконец стихли, она продолжала стоять, глядя на опустевшую сцену так, словно там только что произошло чудо. В конце концов Роберт похлопал меня по плечу и сказал: «Эй, Декс, мне пора». Только тогда Рита оторвала наконец взгляд от сцены – и снова впала в ступор.

– Ох, – произнесла она. – О бо… Декстер, мистер Чейз такой… – И замолчала, заливаясь краской и хлопая ресницами.

– Просто Роберт, – предсказуемо поправил он и улыбнулся. – А я могу называть вас… э…

– Рита, – подсказал я.

– Точно, Рита! Что ж, Рита, ваш муж – классный парень. – Чейз хлопнул меня по плечу, демонстрируя степень своей симпатии. – Берегите его хорошенько! – Чейз подмигнул и положил руку на ее запястье. – Только пустите его общаться с этими личностями из Голливуда, и они точно попытаются украсть его.

Рита покраснела еще сильнее.

– Спасибо, мистер… Ох, я хотела сказать, Роберт. Я… ох… – Она прижала к губам костяшки пальцев, словно хотела наказать их за сказанное.

Роберт, казалось, этого не заметил. Он легонько сжал ее руку.

– Всегда пожалуйста. Очень приятно было познакомиться, Рита. – Чейз еще раз пожал ей руку, посмотрел на меня, опять-таки до обидного предсказуемо, нацелил на меня палец-пистолет и спустил воображаемый курок. – До встречи в понедельник, коллега, – бросил он и пошел к выходу из зала. Рита смотрела ему вслед, так и не отнимая пальцев от рта.

– Обожемой, – повторила она.

Я оглянулся. Джекки стояла у своего места рядом с Деборой, но глядела на меня. Мне как-то вдруг разом надоело выслушивать восхищенные междометия Риты.

– Пошли, – сказал я. – Провожу тебя до машины.

И тут она вдруг обвила меня руками и запечатлела на моей щеке с дюжину влажных поцелуев.

– Ох, Декстер, спасибо тебе огромное, – выпалила она. – Это было просто потрясающе… Увидеть Роберта Чейза… и даже поговорить с ним! – Она еще раз чмокнула меня в ухо. – И Ренни Бодро такой чудесный… ну, в смысле, речь у него грубоватая… Но серьезно… Спасибо тебе. Спасибо огромное за все это.

Честно говоря, это не стоило мне ничего – билеты же достались даром. Более того, пригласить на концерт Риту мне приказали. Однако я воздержался от уточнений.

– Всегда пожалуйста, – сказал я, высвобождаясь из ее объятий. – Где ты оставила машину?

– А? – очнулась она. – В паре кварталов отсюда. У гостиницы.

– Отлично, – кивнул я и попытался направить ее к выходу. Однако, как оказалось, Рита еще не закончила:

– Нет, я… правда, Декстер. Спасибо тебе, это было… ну, как во сне…

И так далее и тому подобное, а я только кивал и улыбался, но в конце концов моя жена все-таки выговорилась, и я по проходу вывел ее в фойе, из фойе к дверям и наконец в ярко освещенную городскими огнями ночь.

Я проводил ее до стоянки, выслушав по дороге пересказ избранных реплик Ренни, которые, разумеется, слышал и сам. Однако ей, видимо, нравилось повторять эту ерунду, так что я просто пропускал все мимо ушей, пока мы не подошли к ее машине.

– Спокойной ночи, – сказал я и отворил ей дверцу. Рита подалась вперед и снова поцеловала меня в щеку.

– Спасибо тебе еще раз, Декстер, – повторила она. – Это, правда, было замечательно… и когда ты вернешься домой?

– Всего несколько дней осталось, – ответил я, и сейчас мне вполне удалось произнести это без малейшего огорчения.

– Что ж, хорошо, – кивнула она. – Ну…

Мне уже начало казаться, что Рита так и будет стоять у открытого автомобиля, пока ее не поразит молния, поэтому я тоже чмокнул ее в щеку.

– Спокойной ночи. Скоро увидимся. – Я отступил на шаг, чтобы она могла закрыть дверцу, когда сядет на водительское сиденье. Секунду-другую жена смотрела на меня, моргая, потом улыбнулась.

– Спокойной ночи, Декстер, – сказала она, села в машину, завела мотор и уехала. А я пошел обратно искать Джекки, размышляя о том, что уж теперь-то имею право немного насладиться жизнью.

Все равно это скоро закончится.

Глава 25

Среди ночи меня разбудило завывание полицейских сирен. Они звучали где-то в нескольких милях от нас, но приближались, становясь все громче и настойчивее, и я, даже особо не раздумывая, понял, что они означают. Полицейские направляются сюда, в эту гостиницу, потому что нашли еще одно тело, а значит…

Патрик, подумал я. Снова его рук дело. В полусне передо мной предстало его искаженное нетерпением лицо. Вот он выскальзывает из цепей, которыми я так старательно его обматывал, и медленно, лениво плывет к гостинице, ко мне, исказив в улыбке свое тронутое разложением лицо…

Образ был настолько яркий, настолько реальный, что я открыл глаза. Этого не может быть, сказал я себе. Но в темном номере, под вой сирен, мой еще не проснувшийся мозг вовсе не считал это невозможным. Я спросил у себя: он мертв? И ответил: абсолютно, стопроцентно мертв. Это я знал наверняка, и с такой же уверенностью знал, что полицейские машины направляются сюда.

Я огляделся по сторонам и попытался сосредоточиться на реальных предметах: кресле, столе, окне. Призраки начали таять, возвращаясь обратно в мир снов. Я перевел дух – и тут меня пронзила новая мысль, едва ли не более ужасная, чем недавний кошмар.

Что, если я убил не того человека?

Что, если мне подвернулся какой-нибудь энтузиаст гребли на каяке, которому не посчастливилось оказаться похожим на фотографию из Фейсбука? И я сунул нож ему под ребро, и задушил его, и отправил кормить крабов, считая, что это Патрик – а настоящий Патрик теперь здесь, сейчас, в этой гостинице, и убил кого-то, и, возможно, уже поднимается в наш номер…

Вот теперь я окончательно проснулся, скатился с дивана и несколько секунд стоял, тупо моргая. А потом схватил «глок» и на цыпочках подошел к двери в спальню Джекки. Перед дверью я задержался, прислушиваясь, и стоило мне приложиться к двери ухом, как та рывком открылась, и я чуть не упал.

За дверью стояла, широко раскрыв глаза, Джекки; одной рукой она держалась за дверную ручку, вторую положила на горло. Всю ее одежду составляла простая бумажная ночная рубашка выше колен, и почему-то на ней она смотрелась круче, чем платье от какого-нибудь голливудского кутюрье. Некоторое время я глазел на нее, пока ее голос не вернул меня в реальный мир.

– Я слышала сирены, – сказала она. – Я подумала… – Она опустила взгляд, увидела пистолет в моей руке и выдохнула: – Ох.

– Я тоже об этом подумал, – сказал я, и Джекки кивнула.

С полминуты мы стояли, прислушиваясь к приближающимся сиренам. Я уже ничуть не сомневался в том, что они направляются сюда, и все равно мы оба затаили дыхание, когда пронзительное завывание стихло где-то прямо под нами, у входа в гостиницу. Я вышел на балкон и, перегнувшись через парапет, посмотрел вниз. Две патрульных машины стояли под произвольными углами к тротуару: так их останавливают, когда полицейским надо быстро выпрыгнуть из машины. Дверцы остались распахнутыми, и огни мигалок отражались в стеклянном фасаде здания. Пока я смотрел, к ним подъехало еще несколько машин – это по вызову дежурных прибыли детективы. Я вернулся в номер, остановился рядом с Джекки, и мы постояли еще несколько секунд, глядя на отблески мигалок – до тех пор пока Джекки наконец не вспомнила, что надо дышать.

– Ох, – пробормотала она. – Ох, черт.

– Угу, – согласился я.

Джекки прерывисто вздохнула и тряхнула головой.

– Это ведь не… то есть мы еще не знаем… черт. – Даже то, что она не договорила ни одного из предложений, не помешало мне понять ее мысль. И хотя мне очень хотелось утешить ее, заверить, что этого не может быть, явившийся ко мне в полусне образ Патрика никак не шел из головы, и я просто стоял, сжимая ребристую рукоять «глока».

Джекки тряхнула головой, быстрыми шагами подошла к дивану и опустилась, сжав колени и положив руки на подушки по обе стороны от ног. Я подошел и сел рядом с ней. Что говорить в такой ситуации, я не знал. Я вспомнил, что все еще держу в руке «глок», и поставил его обратно на предохранитель.

Мы все еще сидели вот так, когда через пять минут в номере зазвонил телефон. Я снял трубку.

– Да? – произнес я.

– Кой черт происходит? – рявкнул голос в трубке. Я узнал голос Деборы, только звучал он очень напряженно. – Вы там в порядке?

– Мы нормально, Дебз, – ответил я как мог успокаивающе. – Ты здесь, в гостинице?

Дебора выдохнула – так выдыхает курильщик, выпускающий большой клуб дыма.

– Я внизу, в вестибюле.

– Что случилось? – спросил я, хотя уже знал ответ. Я очень хорошо знал, что там случилось. Я просто хотел знать, с кем.

– Убита женщина, этажом ниже вас. – Голос у Дебз звучал теперь хрипловато. – Лицо здорово изуродовано, но при ней нашли водительское удостоверение на имя Кэтрин Подровски. Это тебе что-нибудь говорит?

– Подровски? – переспросил я и тут же услышал, как Джекки у меня за спиной охнула.

– Кэти? – прошептала она.

– Коридорный заметил кровь, вытекавшую из-под двери. Он открыл дверь служебным ключом, посмотрел только раз и хнычет до сих пор, – сообщила Дебз. – Похоже, это снова наш парень.

– Но… – начал я и, к счастью, спохватился, прежде чем успел сказать что-то еще.

– Это Кэти? – спросила Джекки хриплым, испуганным шепотом.

– Ее изрезали, выпотрошили, и у нее не хватает одного глаза, – беспощадно продолжала Дебора. Ее голос стал еще более хриплым.

– Какой глаз? – уточнил я.

Дебора только зашипела, громко и протяжно.

– Я поднимаюсь, – бросила она наконец и положила трубку.

Я тоже опустил трубку на рычаг и вернулся к Джекки.

– Это Кэти, – подтвердил я.

– Боже милосердный, – выдохнула Джекки. Она забко охватила себя руками, потом ее начало трясти, потом она заплакала. – Боже мой, – повторяла она. Некоторое время она плакала, охватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Потом сделала долгий прерывистый вздох и села, опустив голову на колени. – Ох, Иисусе, ох, дерьмо какое… Это все я виновата, одна я… – Она закрыла лицо руками, и через пару секунд плечи ее снова затряслись.

Как я уже говорил, наверное, большая часть проявлений человеческих переживаний остается для меня загадкой, но некоторые стандартные реакции на них я все-таки выучил. Например, я знаю, что, когда женщина плачет, закрыв лицо руками, сидящему рядом с ней мужчине положено утешать ее. Поэтому я так и сделал: обнял ее и легонько похлопал по спине.

– Вовсе вы ни в чем не виноваты, – сказал я, в общем-то, не слишком греша против истины. – Вы не звали этого психа-убийцу.

Джекки громко шмыгнула носом – не слишком привлекательно, но это первое, что я увидел в ней непривлекательного.

– Мне нужно было рассказать всем, – всхлипнула она. – Надо было! Я думала только о себе, и вот Кэти мертва…

– Вы не могли предугадать, что он пойдет на такое, – заверил я ее. – Нет, правда, вы не виноваты. – Возможно, это выставляет меня не в самом лучшем свете, но я действительно испытывал гордость за то, что нашел правильные слова для этого случая. В конце концов, большая часть энергии моего интеллекта работала на то, чтобы понять, кто убил Кэти, поскольку я совершенно точно знал, что это не Патрик.

– Виновата, – настаивала она. – Еще как виновата! Если бы меня не волновала эта чертова карьера… А теперь Кэти мертва из-за дурацкого сериала, который мне даже не нравится! – Ее плечи затряслись еще сильнее, а потом Джекки заревела во весь голос, повернулась ко мне и уткнулась мокрым от слез лицом в мою грудь. При этом я не смог не обратить внимания на то, что ее ночная рубашка довольно-таки тонкая, а я все еще одет по-ночному – то есть практически голый, если не считать пары поношенных трусов. Вторая моя рука чисто рефлекторно прижала ее ко мне, и я держал ее так, ощущая, как стекают по моему животу ее слезы, и удивляясь, почему я не возражаю против этого.

А ведь я не возражал; более того, мне это даже нравилось. Я перестал похлопывать ее по спине, а взамен начал гладить по плечу, надеясь, что ее это утешает не в меньшей степени, чем меня самого. Ее кожа была теплой, и сухой, и очень мягкой, и от нее слабо пахло духами, и мне в голову полезли мысли о всяких немыслимых штуках, которые никак не способствовали настроению, какое должно владеть человеком после недавнего убийства.

К счастью для нас обоих, в дверь номера властно постучали. Я оторвался от Джекки и подошел к двери.

– Кто там? – спросил я, хотя мог бы и не спрашивать.

– А кого ты, черт подери, ждал? – прорычал кто-то, кто мог быть только Деборой. – Да открой же эту гребаную дверь!

Я открыл гребаную дверь, и Дебора с самым свирепым видом ворвалась в номер. Она застыла, увидев зареванную Джекки, съежившуюся на диване, – должен признать, вид она имела не самый лучший. Дебз повернулась ко мне и только сейчас заметила, что я тоже одет не совсем по форме. Она тряхнула головой, переваривая увиденное, а потом поискала, кого бы за такое испепелить. Как обычно, моя кандидатура оказалась единственной.

– Славные труселя, – заметила она, глядя на мой наряд. – И ты собираешься преследовать этого типа в таком виде?

Мне очень хотелось сказать Деборе, что я вообще не собираюсь преследовать этого типа – разве что с аквалангом. Но я не мог. Дебз знает, кто я есть на самом деле, и даже по-своему почти одобрительно к этому относится, но Джекки-то не знала и не могла знать, так что касаться этой темы в разговоре было бы очень рискованно. И я тем более держал рот на замке, поскольку в душу мне снова начало закрадываться крошечное, дурацкое, лишенное логики, но очень неприятное сомнение в том, что я убил того, кого нужно. Поэтому спросил я совсем о другом:

– Это правда похоже на дело рук того же убийцы?

Дебора метнула на меня убийственный взгляд.

– Как по-твоему, много здесь таких уродов может разгуливать? – И тут мне стало довольно неуютно, пока она не добавила: – Я сама тела еще не видела, но описание похоже.

– О, – произнес я, и в моей душе снова затеплился огонек надежды. Джекки громко всхлипнула, и я вспомнил почему. – Тело точно опознали?

– Фото на водительском удостоверении совпадает, – ответила Дебора. – Это, несомненно, Кэти Подровски. – И без всякой необходимости уточнила: – Твоя секретарша.

Джекки издала звук, будто ее тошнит, и Дебора внимательно посмотрела на нее, прежде чем повернуться обратно ко мне.

– Мы оба знаем, что это значит, – сказала она. – И знаем, что с этим делать.

– Да, – согласился я. – Тебе придется рассказать ведущему это дело все, что нам известно.

– Точно сказано, – прорычала она.

– Э… – Мне не понравился ее тон. – Кто ведет дело?

Лицо Деборы стало еще более злобным, что не могло не впечатлять.

– Андерсен, – прорычала она.

Я зажмурился.

– Но это…

– Два налета за неделю, плюс ритуальное обезглавливание, и дело о каннибализме в Грув, – с горечью сказала Дебз. – И Андерсен автоматически, просто по ротации попадает на это дело, поскольку я изо всех сил скрываю все это дерьмо, а когда капитан Мэтьюз узнает обо всем, мне повезет, если я отделаюсь дисциплинарным взысканием, и… черт подери, Декстер!

Со стороны дивана донеслось осторожное покашливание, и мы повернулись к Джекки. Она сидела очень прямо, сжав колени и положив руку на горло. Глаза ее покраснели, но шмыгать носом она перестала и явно прикладывала все силы, чтобы справиться с эмоциями.

– Если это вредит твоей карьере… – начала она.

– Даже говорить об этом не смей, – огрызнулась Дебора.

Ответ, похоже, удивил Джекки, даже поразил.

– Ох, нет, – мотнув головой, торопливо произнесла она. – Я… я просто хотела сказать, я же могу объяснить, что это моя вина. Ведь это так и есть, вы же выполняли то, о чем я просила, и… – Ее рука поднялась и снова бессильно упала на диван. – Я просто… не хочу, чтобы из-за меня кто-то еще пострадал, – слабым голосом договорила Джекки. Она не моргая выдержала свирепый взгляд Деборы, но потом все-таки отвернулась. – Это я виновата, – снова повторила она – и показалась в это мгновение такой маленькой и беззащитной, что мне захотелось горы сдвинуть, лишь бы ей стало лучше.

– Если и скажешь, это ровным счетом ничего не изменит, – буркнула Дебора. – Я коп, я приносила присягу, и мне положено самой принимать решения. – Она посмотрела на Джекки, но та не поднимала взгляда, и спустя несколько секунд взгляд Деборы немного смягчился. – Ты не виновата. Я должна была поступать согласно правилам, а я этого не сделала, – Дебора расправила плечи, словно готовясь предстать перед расстрельной командой – что, в общем-то, не слишком отличалось от истины. – Я просрала это дело. Я ответственная, мне и отвечать. – Она сделала глубокий вдох, повернулась и пошла к двери, чеканя шаг так четко, что я почти наяву услышал оркестр, исполняющий «Колонел-Буги».

– Дебора, – окликнул я ее. Она с каменным лицом оглянулась, взявшись за дверную ручку, но мне на ум не пришло ни единого слова, которое могло бы хоть как-то ей помочь. – Э… Спокойной ночи?..

Дебз смерила меня долгим, лишенным всякого выражения взглядом, тряхнула головой и вышла.

Я пошел к двери и задвинул щеколду и цепочку. Потом постоял, размышляя, что означает смерть Кэти. Может, это разговор с Деборой послал в мой мозг дополнительную порцию адреналина, а может, я просто окончательно проснулся, но теперь я видел во всей этой истории мелкие, но не дававшие мне покоя нестыковки. Если кто-то сумел проникнуть в номер к Кэти, ему не составило бы труда залезть и к нам, верно? И, что еще важнее: почему Кэти? Она не блондинка, немолода, ни капельки не привлекательна. Ее тело не выкинули на улицу, а еще, по словам Дебз, кровь затекла под дверь, и это ничуть не походило на то, как убивали предыдущих жертв. Конечно, Патрик мог спешить, мог делать все не так методично, как любил, и все равно…

Да нет. Я решительно отогнал от себя эту мысль как невозможно. Это никак не Патрик. Кто угодно, но не Патрик. Я убил именно его, не кого-то другого, а значит, Патрика уже нет, и голодное море наполовину его уже съело. И как бы ни любили уверять нас по телевизору в обратном, я решительно отказывался верить в то, что он восстал из мертвых. Это абсолютно точно не Патрик.

Тогда кто это?

Кто убил Кэти и за что?

И какое мне, собственно говоря, до этого дело? В конце концов, это не моя проблема. Мы с Кэти не особо ладили, и у меня не имелось повода переживать из-за ее смерти. Ее гибель, пусть и такая неприятная, меня практически не касалась, а значит, я не должен был и ломать из-за нее голову.

Ну, конечно, это расстроило Джекки, но нового секретаря она найдет себе без труда. Ей стоило бы больше переживать за роль, ради которой она приехала в Майами. Потому что теперь Деборе уж точно придется сообщить начальству о преследованиях. Ведь даже если бы я рассказал сестре, что преследователя больше нет, она все равно не смогла бы поделиться этим с другим детективом.

Так что Дебз, возможно, права: ей грозят большие неприятности. Насколько большие, зависело от многих факторов, в первую очередь от того, под каким соусом она собиралась подать все это Мэтьюзу. В принципе, Дебора могла бы выкрутиться: осторожно подчеркнуть, что она следовала приказу, консультируя съемки сериала, что детектив Андерсен без труда получил бы всю эту информацию, если бы не запутал расследование к чертовой матери… в общем, все было вполне реально. Дебора могла бы выйти из этой истории без ущерба для себя. Разумеется, это надо проворачивать очень тактично, но…

Стоило мне произнести в уме слово «тактично», как я не удержался от вздоха. Такта у Деборы не больше, чем у парового экскаватора. Она не имеет о нем ни малейшего представления. Я мог бы расписать ей все по пунктам, но исполнить в точности так она бы не смогла. Я хорошо знаю свою сестру, и хотя с работой полицейского она справляется отлично, политик из нее – как из дерьма пуля. Она никогда не умела играть в такие игры, и наверняка не станет делать этого теперь. И потом, Дебз дошла уже до той стадии мазохистского самоотречения, когда почти не терпится подставить голову под топор, – потому что Так Будет Правильно. Словно от этого всем станет лучше.

В общем, пока создавалось впечатление, что песенка Дебз спета. А когда это произойдет, дойдут руки и до Декстера – на десерт. Мне, как и ей, полагалось бы знать, где проходит черта невозврата, – но в любом случае я почти наверняка ее уже пересек. Я не знал, каким образом меня покарают: дисциплинарные правила на медицинскую экспертизу не распространяются. Но я не сомневался в том, что это будет нечто неприятное. Отстранение от дел, возможно, понижение зарплаты – как раз тогда, когда мне больше всего нужны деньги.

– Декстер, – мягко произнесла Джекки, и я, вздрогнув, повернулся в ее сторону. На какое-то мгновение из-за всех этих неприятностей я даже позабыл о ее присутствии. – Что будет? С Деборой? И с вами?

Я покачал головой:

– Слишком рано говорить.

– Но это может обернуться плохо?

– Может, – согласился я, и она опустила взгляд на свои коленки. Красивые колени, ничего не могу сказать, но и особого смысла для нее рассматривать их я все равно не видел. Я взглянул на нее, но Джекки ничего интересного больше не делала, и я, зевнув, вдруг понял, что ужасно устал. В конце концов, была глубокая ночь, а даже притворяться, что ты всегда начеку, отнимает уйму сил. Мне вдруг захотелось только одного: лечь куда угодно и заснуть. Вот только на моем диване сидела Джекки, а значит, растянуться на нем представлялось теперь слегка затруднительным. Я как раз почти придумал вежливый способ попросить ее пересесть с дивана, когда она сама подала голос, так и не отрывая взгляда от своих коленей:

– Он ведь вернется, да?

Сначала я не понял, о ком это она, а потому не знал, что ответить. Джекки подождала несколько секунд, а потом посмотрела на меня.

– Убийца. Патрик. Он вернется и попытается снова.

– Ну, не знаю, – усомнился я.

– Вернется, – настаивала она. – Я знаю, что вернется. И на следующий раз…

Джекки поежилась, но больше ничего не добавила, поэтому я все же решил обратиться к теме насчет поспать.

– Так или иначе, завтра нас ждет трудный день. – Я подошел к дивану и остановился, с вожделением глядя на свое место для сна. – Нам надо хоть немного выспаться.

Джекки резко встала, и в попытке пропустить ее я едва не упал на журнальный столик. Она схватила меня за руку, не дав упасть, но когда я выпрямился, не отпустила ее. Даже, наоборот, шагнула ближе и подняла на меня взгляд своих огромных фиолетовых глаз.

– Он вернется, – повторила Джекки. – Я точно знаю. – Она сделала прерывистый вдох. – Может быть, он сейчас уже здесь, в гостинице.

Она стояла ближе ко мне, чем требовалось для разговора, но я не возражал. Я попробовал ей ответить, но во рту почему-то вдруг пересохло.

– Ну, не исключено, – согласился я, и Джекки каким-то образом придвинулась ко мне еще ближе.

– Не хочу оставаться одна, – сказала она. – Не сегодня. Я… мне страшно. – Она снова подняла на меня свои широко открытые глаза, и я почувствовал, что проваливаюсь в это бездонное лавандовое море.

Я так и не выспался той ночью, но не особенно из-за этого расстроился. Оказалось, я устал вовсе не так сильно, как мне казалось.

Глава 26

Я проснулся в темноте и еще минуту лежал в полудреме, закрыв глаза и совершенно не представляя, где нахожусь. Почему-то это меня совершенно не тревожило. Мягкая, ароматная простыня накрывала до пояса, и тело нежилось в блаженной истоме. Находясь между сном и пробуждением, я пытался понять, как оказался здесь и почему мне так хорошо.

Потом рядом кто-то пошевелился, и я открыл глаза. Повернув голову налево, я увидел источник звука.

Джекки Форрест, телезвезда, объект восхищения миллионов зрителей и объект преследования греческих торговцев оружием, лежала, обнаженная, рядом со мной. Ее золотые волосы спутались и разметались по подушке. Простыня наполовину сползла вниз, и я увидел россыпь веснушек, разбежавшихся по ее плечам и груди – по идеальной, восхитительной груди.

До сих пор я не понимал мужского интереса к этой части женского тела: в конце концов, грудь всего лишь функциональное, даже утилитарное приспособление. Изначально она предназначалась для кормления потомства, хотя в последнее время ее в этом плане частенько заменяют бутылочки с современными питательными смесями, поэтому впадать при виде ее в подобие транса всегда казалось мне верхом человеческой глупости.

Но при взгляде на грудь Джекки Форрест я наконец понял истоки этого безумия. Ее грудь не имела ничего общего с человеческой физиологией. Это был объект чистой, безупречной, божественной красоты, само воплощение того, как должна выглядеть идеальная женская грудь, настолько не похожее на все, что я видел прежде, что мне оставалось лишь восхищенно на нее пялиться. Так вот, оказывается, из-за чего весь шум…

Я ничего не мог с собой поделать: я осторожно протянул руку и коснулся ее груди. Кожа была мягкой, неописуемо гладкой и будто приглашала к более детальному изучению. Я накрыл грудь ладонью и был награжден ощущением удовлетворения, какого не испытывал еще никогда в жизни. Идеальный розовый сосок от прикосновения моей ладони отвердел – и это тоже показалось мне потрясающим, невообразимым.

Джекки шевельнулась, и одно ее веко затрепетало. Я убрал руку с ее груди, а потом, не очень еще понимая, что делаю и зачем, приблизил лицо к ее соску и коснулся его губами.

Джекки снова пошевелилась, а потом ее рука мягко скользнула по моей щеке, по шее, и я сел, чтобы заглянуть ей в лицо.

Ее глаза наполовину открылись, а губы тронула сонная улыбка.

– Еще, – произнесла она хрипловато, почти шепотом. Подняла руку, потянула мое лицо к своему, и мы сделали это снова.

Где-то далеко-далеко, в тумане абсолютного блаженства, в облаке эйфории, на котором покачивался Декстер, зародился и начал пробиваться к его сознанию какой-то раздражающий звон. Я попытался оттолкнуть его и снова забраться на свое облако, но звук становился все громче и настойчивее, и облако счастья начало таять, распадаться на клочья унылой, серой действительности. Я услышал рядом с собой шорох и приоткрыл один глаз. Джекки хлопнула по кнопке будильника, выпрыгнула из постели и нырнула в ванную.

Я посмотрел ей вслед с тяжелой от недосыпа головой, но все же не мог не восхититься произошедшим. Я оказался в постели Звезды Первой Величины и провел ночь, предаваясь самым невероятным утехам. Я никогда даже не думал о них, но с Джекки занимался этим более чем естественно. И еще я подумал о толпе, преследовавшей ее с маниакальным восторгом. Наверняка многие мужчины отдали бы все, только бы стать сейчас мной – ну, может, не сейчас, а пару часов назад. Но в мире только один я, и это я провел ночь в постели с Джекки Форрест.

Я услышал, как в ванной зашумела вода, и Джекки принялась плескаться под душем. Я потянулся и полежал еще минуту, крайне довольный собой. Я сделал нечто запоминающееся, и мне было хорошо. Однако помимо этого я осознал еще, что голоден, и это в общем неудивительно. В конце концов, за ночь я сжег кучу калорий, а мое тело никогда не стеснялось требовать заправки.

Я выбрался из кровати и некоторое время оглядывался по сторонам в поисках трусов. Я совершенно точно помнил, что в спальню заходил в них, но в памяти не запечатлелось, далеко ли я в них ушел. В конце концов я нашел их на полу в ногах кровати, под скомканным одеялом. Я натянул их и вышел в гостиную, где стояло мое предыдущее ложе, элегантный кожаный диванчик. Приятный для взгляда, удобный для сидения, но, скажем честно, не лучшая поверхность для сна, и одного этого было бы достаточно, чтобы поменять его на что-то другое. Однако поменял я его не на что-то там, а на кровать прекрасной Джекки Форрест.

И все же, мысленно поздравляя себя с такой удачей, я никак не мог отделаться от мелких, но назойливых сомнений. С чего это я взял, что смена ложа что-то значит? Ночью Джекки была расстроена и напугана, ей отчаянно не хватало утешения и человеческого внимания. Не имелось ровным счетом никакой гарантии того, что это повторится и сегодня или вообще когда-нибудь. Я плохой специалист по части людских эмоций и сексуальных повадок, но все же разбираюсь в них достаточно, чтобы знать: ничто в этой области не является постоянным. Тут у всех разные вкусы, каждый надеется на свое, и вам не найти двух людей с одинаковым сексуальным опытом, даже если они занимались этим вместе. Насколько я могу судить, это похоже на то, как два человека разговаривают на разных языках с одинаковыми словами: на слух все звучит одинаково, но смысл совершенно разный. Для одного человека «любовь» означает секс, для другого – вечность. Согласитесь, секс и вечность совсем не одно и то же, но произносится слово «любовь» в обоих случаях одинаково до последнего мягкого знака.

Тогда что же на самом деле означала последняя ночь?

Для меня? Я провел время гораздо приятнее, чем за всю свою жизнь – за исключением случаев, когда пользовался изолентой. Я совершенно не возражал против того, чтобы это стало для меня новым правилом Нормальной Жизни. Правда, я не имел ни малейшего представления о том, что думает на этот счет Джекки. Она вела себя так, словно получала удовольствие, – но ведь она запросто могла это и изобразить: в конце концов, на то она и актриса. Вполне возможно, она решила доставить мне удовольствие ради лучшей защиты на случай, если вдруг заявится Патрик. По крайней мере, это казалось куда вероятнее и разумнее того, чем если бы она решила, что именно меня ждала и искала всю жизнь. Ведь Джекки – знаменитая на весь мир красавица, а я кто такой? Практически никто; не более чем простой медицинский эксперт, увлекающийся по ночам вивисекцией отдельных человеческих экземпляров. У меня не было ни малейшего права полагать, что подобное повторится и в последующие ночи, и тем более я не имел никаких логических оснований надеяться, что одна ночь потных объятий станет первой ступенью к новому, светлому будущему.

Я стоял у дивана в теплых лучах утреннего солнца и чувствовал какое-то опустошение. Все это закончится слишком скоро, и я успею еще посокрушаться вволю – и о несостоявшемся будущем, и о превосходном гостиничном меню…

Кстати о меню – опустошенный или нет, а я здорово проголодался. Поэтому снял трубку и заказал завтрак в номер.

Когда Джекки наконец вышла на балкон, я уже разделался со своим завтраком и наполовину опорожнил вторую чашку кофе. Поколебавшись всего полсекунды, она наклонилась, поцеловала меня и только потом села.

– Доброе утро, – сказала она.

– Надеюсь, – осторожно отозвался я. – Как… гм… – Я запнулся и замолчал в самом нелегком месте.

– Что? – не поняла Джекки.

– Ну, – неуверенно произнес я. – Я хотел спросить, как спалось, – но это вдруг показалось ужасно глупым, потому что…

– Да, – согласилась она.

– Так что… гм… хотите кофе?

– Очень.

Я налил ей чашку, она взяла ее, поднесла ко рту и подула, прежде чем пить. Когда чашка опустела наполовину, Джекки поставила ее на столик и сделала глубокий вдох. Потом медленно, шумно выдохнула и снова посмотрела на свои коленки.

– Я не… – начала она, осеклась, прикусила губу и подняла глаза. – Я себя ужасно чувствую.

Я не видел повода воспринимать эту реплику как комплимент. Должно быть, это явственно отразилось на моем лице, потому что взгляд у Джекки стал вдруг виноватым, и она поспешно продолжила: – Я про Кэти. Ну, что она… мертва…

– Угу, – произнес я не без облегчения. Я как-то настолько погряз в собственных тревожных мыслях, что даже забыл об убийстве Кэти. Не слишком красиво с моей стороны, да; впрочем, я никогда не отличался особым сочувствием к ближним.

– Это все я виновата, – продолжала Джекки. – Это мой эгоизм ее убил. А потом мы… Я так погано себя чувствую из-за того, что сделала…

Мне захотелось ответить, что ей вовсе не стоит переживать из-за этого, поскольку она делала все очень даже неплохо, но вовремя сообразил, что она имеет в виду Кэти. И все равно, Джекки явно нуждалась в словах утешения, а я – вот ведь удивительно! – почувствовал, что искренне хочу ее утешить.

– Джекки, – сказал я. – Это вовсе не вы виноваты. Если уж на то пошло, виноват я.

Это ее, похоже, удивило.

– Вы? – переспросила она, и я кивнул.

– Ведь из нас двоих профессионал все-таки я, – объяснил я. – А я сам до сих пор не понимаю, почему он напал на Кэти. Как же можно требовать такого понимания от вас?

Джекки отхлебнула кофе и нахмурилась.

– Ну, возможно, – кивнула она. – Но…

– Более того, – продолжал я, – это настолько не похоже на манеру Патрика, что не удивлюсь, если это окажется совсем не его рук дело. – Я не стал добавлять, что изумился бы до глубины души, если бы это вдруг оказался все-таки он.

– Вы хотите сказать, что Кэти убил кто-то другой? – удивилась она. – Но почему?

– Не знаю, – признался я.

Джекки опустила взгляд и покачала головой.

– Нет, – произнесла она наконец. – Кто еще мог?.. Нет. Это безумие.

– Именно это я хотел сказать, – кивнул я. – Нормальные, психически здоровые люди такого не делают. – Должен признать, это я говорил весьма авторитетно.

Она обдумала это, потягивая кофе, и вздохнула.

– Нет, – повторила она. – Я понимаю, вы хотите, чтобы мне стало полегче, но… нет, не верю.

Я посмотрел на Джекки, без всякой необходимости погружающуюся в пучину самоуничижения, и – вот уж никогда со мной такого не случалось! – понял, что хочу видеть ее улыбающейся, смеющейся, наслаждающейся солнцем – в общем, радующейся жизни по полной… ну или, по крайней мере, допивающей свой кофе без сдерживаемых слез.

– Что, если я докажу, что это был кто-то другой? – спросил я, и она удивленно подняла на меня глаза:

– Как?

Я улыбнулся – и моя улыбка вышла почти настоящей.

– Работа у меня такая, – ответил я. – При всей своей скромности должен признать, что в вопросах медицинской экспертизы я разбираюсь очень неплохо.

– И еще кое в чем, – добавила Джекки, но тут же устыдилась своего легкомысленного тона и виновато отвернулась, нахмурившись.

– Все, о чем я прошу, – это посмотреть протоколы и поговорить с Винсом – а потом сами решайте, достойны ли вы существования, ладно? – предложил я.

Последовала долгая пауза, а потом она посмотрела на меня, и хотя особых проблесков надежды на ее лице я не увидел, вид у нее по крайней мере стал не таким несчастным, как прежде.

– Ладно. Хорошо, – сказала Джекки, сделала еще глоток кофе и глубоко вздохнула. Потом поставила чашку, протянула руку к двум накрытым серебряными крышками подносам и засомневалась: – Какой из них мой?

– Оба, – ответил я, и она удивленно подняла бровь. – Ну, я не знал точно… в смысле, я, конечно, заказал ваш обычный завтрак церковной мыши, – объяснил я, постучав по одной из крышек. – Но мне показалось… В общем, вот здесь, – я постучал по второй, – омлет и немного бекона. На случай, если вы захотите чего-то еще, потому что… гм… – Я не договорил, абсолютно в стиле Риты.

– Потому что ночью я заработала хороший аппетит? – предположила Джекки.

– Ну… Да, можно сказать и так.

– Заработала, – с улыбкой согласилась она. – Но завтра мы начнем сниматься, так что… – Она пожала плечами и подняла крышку с подноса, на котором находилась пара тостов и стакан грейпфрутового сока. Джекки отложила крышку в сторону и захрустела тостом.

Я покосился на второй поднос – тот, что с омлетом. Уж не знаю, проголодался ли я вдруг или просто испытывал необходимость сделать хоть что-нибудь, но я снял крышку.

– Вы уверены? – спросил я. – Я хочу сказать, это правда очень вкусно.

Джекки сделала глоток сока и подтвердила:

– Совершенно уверена.

Я съел омлет.

Покончив с ним, я налил еще кофе Джекки, потом себе. Мы пили кофе, молчание затягивалось, и я уже начал думать, не завести ли какой-нибудь разговор ни о чем – просто чтобы заполнить тишину.

– Послушайте, – подала голос Джекки. Я внимательно посмотрел на нее. – Этой ночью… – Она отпила еще кофе и отвернулась. – Это было приятно…

– Очень приятно, – поправил я ее. – Если только слово «приятно» вообще подходит.

Джекки посмотрела на меня, и ее лицо на мгновение осветилось улыбкой.

– Мне приятно, что вы так думаете, но… – Она покачала головой и снова уставилась на свои ноги. – Обязательно всегда найдется какое-нибудь «но», правда?

– Ну… я не… Разве правда? В смысле, всегда?

Джекки невесело улыбнулась:

– Угу, всегда. В смысле, сейчас это просто ух как здорово, еще раз, пожалуйста, но при дневном свете все выглядит совсем по-другому…

Возможно, она и была права, поэтому на краткий миг мне захотелось попробовать повторить все при свете дня, чтобы проверить, сильно ли будет отличаться. Однако Джекки явно не разделяла моего настроения: она тяжело вздохнула и продолжила:

– Сегодня ночью мне было очень страшно. Я боялась, что он в гостинице, что он сейчас придет и… – она осеклась и посмотрела на меня. – Нет, я… То есть… мне действительно этого хотелось. С… вами. У вас… Не знаю, как сказать. Есть в вас что-то такое, что… – Она прикусила губу и покачала головой. – Ну, не знаю… Вы вроде… Нормальный мужчина, положительный и… надежный, что ли? Или уютный? И в то же время я почему-то боюсь, что вы можете оказаться одним из тех плохих парней, которые мне всегда нравились… С опасной бритвой в кармане или чем-то таким…

Джекки подняла наконец на меня взгляд и облизнула губы. Потом вздохнула и снова опустила глаза.

– Право же, вы мне нравитесь, Декстер. Очень нравитесь. Но… Мы с вами принадлежим к разным мирам, вы это и сами прекрасно понимаете. Я вернусь домой в Эл-Эй, а вы – к жене.

– Вовсе не обязательно, – выпалил я прежде, чем успел сообразить, что говорю.

Она очень серьезно на меня посмотрела, и я не отвел взгляда. Она покачала головой:

– У вас дети, и… Давайте не будем запутывать все еще больше, ладно?

– Не так уж все и сложно, – возразил я.

Джекки грустно улыбнулась:

– Сложно, сложно. Не бывает не сложно.

– Я понимаю, я не торговец оружием из Греции, – сказал я. – Но…

Джекки удивленно подняла брови.

– О… Ох нет, дело вовсе не в этом. – Она перегнулась через столик и взяла меня за руку. – Денег у меня и так больше, чем я успеваю тратить. А если сериал протянет достаточно долго, чтобы закрепиться в сетке вещания, то я заработаю на ПВХ.

– На что?

– Деньги ПВХ. В смысле, достаточно денег, чтобы Послать Всех на Хрен – всех, кто мне не нравится, и все, что мне не нравится. И не думать при этом о последствиях. – Она легонько сжала мою руку и отпустила ее. – Но дело вовсе не в этом.

– Тогда в чем? – спросил я.

Джекки снова глубоко вздохнула и повернулась к морю. Я смотрел на ее профиль. Очень красивый профиль, даже при том, что она немного портила его, хмурясь своим невеселым мыслям. О чем? Наверняка уж не обо мне.

– Я думала только о себе, – произнесла она наконец. – И из-за этого погибла Кэти.

– Джекки, это не…

– Нет, дайте уж я скажу. – Она нахмурилась еще сильнее. – Многие люди… ну, как бы сказать, полностью замкнулись на своих проблемах и желаниях и даже не задумываются о том, как это скажется на других. Особенно в моем бизнесе.

– Ну, не только в вашем бизнесе, – возразил я: мне показалось, ее слова подходят и к нормальной жизни.

– Я этого всегда терпеть не могла, – призналась Джекки. – Я пыталась… – Она неопределенно махнула рукой. – Когда ты знаменит, возникает ощущение… вседозволенности, что ли? И я не раз видела, как это превращает людей в… в…

– В засранцев? – подсказал я, вспомнив Роберта.

– Можно и так сказать, – согласилась она. – Мне этого не хотелось. – Она снова повернулась ко мне, и вид у нее стал очень серьезный. – Я не хотела превратиться в такую.

– Вы и не такая, – сказал я.

– Стану такой, если уведу вас из семьи.

Я смотрел на Джекки, в ее бездонные фиолетовые глаза, на ее гладкое лицо в мелких веснушках, и вдруг осознал в полной мере, о чем мы говорим: о том, что Джекки может увести меня из семьи. Декстер, бросающий Риту и детей, чтобы поскакать навстречу мохитовым закатам и жизни сыра, катающегося в масле. Джекки и Декстер, бесконечное счастье… Ну, или если небесконечное, то хотя бы на несколько ближайших недель.

Мне этого хотелось. Я уже вкусил капельку мира Джекки, и самой Джекки, и мне это понравилось. Мне понравилось все: восторженный прием толпы, где бы мы ни оказались, едва ли не обожествление в глазах встречных, обслуживание в гостинице, и лимузины, и телефонные интервью, и ощущение собственной значимости, когда важен едва ли не каждый твой чих, – все это пришлось мне по вкусу. Мне понравилось быть с Джекки, находиться в ее мире – и в ее постели тоже. И мне понравилась она сама. И мне этого хотелось.

И я подумал о том, что это означает. Уйти прочь от ежедневного продирания сквозь пробки на своей старенькой маленькой машине, от приевшейся плоскими шутками и рутинными процедурами работы по колено в грязи и жестокости. От более чем скромной зарплаты, почти мгновенно растворяющейся в ненасытном вакууме семейной жизни с ее квартплатой и выплатами по кредитам, и новой обувью, и продуктовыми закупками. И бесконечной череды детских проблем, ссор и нытья, и утомительных ежедневных сборов в школу: поисков носков и кроссовок, и крика, и хлопанья дверьми – а потом примерно таких же процедур перед сном; памперсов, и новых джинсов, и родительских собраний, и постоянных ссор. И я подумал о Рите, не договаривающей до конца почти ни одной фразы, о ее ворчании по поводу и без повода, и о морщинах на лице, число которых множится по мере старения, которое не должно было наступать еще лет десять, и об ощущении того, что она постоянно хочет от меня того, чего я не могу ей дать, и даже не совсем понимаю, чего именно она от меня хочет. Мог бы я бросить все это ради другой, лучшей жизни?

Я решил, что мог бы.

Я взглянул на Джекки. В ее глазах набухли слезы.

– Я не могу, Декстер, – прошептала она. – Просто не могу.

Я встал и подсел к ней на шезлонг.

– А я могу, – сказал я и поцеловал ее. Секунду-другую она сдерживалась, а потом поцеловала меня в ответ.

Как оказалось, днем все не так уж и отличается. Даже на балконе.

Глава 27

Наша незапланированная сиеста на шезлонге как-то сама собой переросла в неожиданную дрему, которая сменилась не менее неожиданным пробуждением, за которым последовало совместное принятие душа, на которое ушло заметно больше времени, чем полагалось, и завершилось все это снова в постели у Джекки. В общем, весь день прошел в череде ленивых шуточек и уютного сна, и не успел я опомниться, как наступил вечер.

Утро следующего дня, понедельника, наступило слишком быстро, застав нас в состоянии, близком к коматозному. Мы оба спали так крепко, что услышали телефон, лишь когда он прозвонил в третий раз. Шатаясь, я выбрался из постели, сорвал трубку и услышал, что водитель «линкольна» давно уже заждался и требует нашей немедленной материализации в салоне его лимузина, если мы не хотим опоздать на съемки, чтобы силы тьмы поглотили его чертову непомерно длинную тачку.

Я наскоро пошваркал зубы щеткой, пригладил волосы, Джекки так же наскоро накрасилась, и спустя всего десять минут мы уже переводили дух на заднем диване лимузина, направляясь на работу.

Мы не говорили о будущем, но это не значит, что я о нем не думал. Казалось верхом иронии, что, хотя я никогда не жаждал грузить себя отношениями с женщиной – ну разве что в качестве элемента маскировки, – теперь вот оказался повязан сразу с двумя. Странная ситуация; для меня граничащая с сюрреализмом. Вот уж никогда бы не подумал, что ко всем прочим своим недостаткам я еще и бабник; донжуан Декстер, идущий по жизни с этакой блудливой ухмылочкой, оставляя за собой разбитые женские сердца. Ну я и гад – и ведь мне самому это понравилось! Моя жизнь превращалась в воспаленную фантазию прыщавого подростка: прыгать из постели богини-звезды в лимузин, обедать с агентом, делая перерыв на интервью или два, раздавать автографы обезумевшим поклонницам… Этакий Декстер-Дионис, удивительный бог любви.

Мое игривое настроение, сопровождаемое задумчивым молчанием Джекки, продолжалось всю дорогу до съемочного павильона, взятого в аренду на первые дни съемок. Он располагался в нескольких кварталах от реки, на северном конце Маленькой Гаваны, и несмотря на все усилия нашего водителя, мы опоздали на десять минут.

– Черт, – выругалась Джекки, когда лимузин въехал на территорию павильона. – Терпеть не могу опаздывать. Как в худших традициях капризных звезд.

– Но у нас хорошая уважительная причина, – возразил я.

Она улыбнулась и сжала мою руку:

– Да. Но не из тех, которые можно предъявить режиссеру.

– Хочешь, чтобы я ему сказал? – предложил я.

– Давай не сейчас, – отозвалась она. Я удивленно посмотрел на нее, и она рассмеялась: – Я имела в виду слово «хочешь».

Машина остановилась перед большим закрытым рольставнями въездом. Я поднял взгляд и увидел, что водитель не без любопытства наблюдает за нами в зеркало заднего вида. Наши глаза встретились, и он подмигнул.

– Мы приехали, мисс Форрест, – сообщил он.

– Спасибо, – кивнула Джекки. Она потянулась к дверной ручке, но водитель уже вышел из автомобиля и отворил ей дверцу.

– Меня попросили передать, что все собираются в комнате для совещаний, – добавил он, когда я следом за Джекки выбрался из машины. Он кивнул в сторону маленькой стальной двери рядом с рольставнями: – В конце коридора, справа.

– Все? – переспросила Джекки. – Или только актерский состав?

Водитель пожал плечами:

– Не знаю, мисс. Мне сказали «все», а кого имели в виду – не объяснили.

Джекки прикусила губу и нахмурилась, потом тряхнула головой и наградила водителя легкой улыбкой:

– Спасибо.

Он ответил таким же легким кивком и хмыкнул:

– Работа такая.

Мы вошли в указанную дверь и оказались в длинном коридоре со стенами казенного зеленого цвета. Две двери справа открывались в сам павильон, левую стену покрывали отметины краски, жира и того, что, я надеялся, было арахисовым маслом. Где-то на полпути мы миновали большую доску объявлений, увешанную записками, рекламными флаерами, предостережениями управления охраны труда и правилами пожарной безопасности. Примерно с этого места до нас начал доноситься гул голосов из-за двери в конце коридора. Джекки замедлила шаг и покосилась на меня.

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – вполголоса спросила она.

– Что все пончики с мармеладом уже съели? – предположил я.

Она улыбнулась, но как-то машинально, и вздохнула:

– Вот оно и наступило. Сейчас всем расскажут про Патрика. И объявят о том, что мне ищут замену… – Она прикусила нижнюю губу – Ох черт. Не могу. Не при Ро… не на глазах у всех, чтобы все злорадствовали про себя.

Я догадался, что Джекки начала произносить «Роберт», но осеклась. Мне стало ее жаль. Одно из редких проявлений человеческой психики, которое я могу понять, заключается в естественном нежелании позволять врагам видеть твое унижение. А поскольку Джекки была сейчас со мной, а враг представлял собой надоедливого пидора вроде Роберта, я вполне разделял ее чувства. Однако и способа избежать этого я тоже не знал. Поэтому просто обнял Джекки за плечи и, чуть прижав к себе, заверил:

– Тебя невозможно заменить.

Она покачала головой:

– Не представляю, как им теперь поступить иначе. Страховка…

– Я сделаю им предложение, от которого они не смогут отказаться, – заявил я, надув щеки. Не уверен, что это вышло очень похоже, и Джекки улыбнулась не слишком весело – но все-таки улыбнулась.

– Спасибо, дон Вито, – сказала она, отстранилась от меня, расправила плечи и изобразила на лице легкую, но уверенную улыбку. – Что ж, покончим с этим раз и навсегда. – И она решительным шагом двинулась дальше. Я потащился следом, думая о том, что выйдет, если права она. Неужели ее действительно уволят? Я мог бы убедить Джекки в том, что ей все равно нужна моя защита – но что, если она решит сразу уехать? Улететь к себе в Эл-Эй или еще куда дальше, где бы ее не смог отыскать гипотетический Патрик? Пригласят ли меня на Суматру, или в Дубай, или в Брисбен – или куда там она решит бежать? Я надеялся, что да, но как узнать это наверняка?

Прежде чем я успел что-нибудь надумать, Джекки уже подошла к двери комнаты для совещаний. Она задержалась на мгновение собраться с духом – и шагнула через порог, а Декстер потащился за ней, как шлейф за кометой.

Роберт, Ренни и еще несколько незнакомых мне людей сидели за большим дубовым столом. Еще несколько человек стояли в дальнем углу комнаты у столика с кофейником и несколькими многообещающего вида коробками со снедью.

Каким-то неведомым образом Джекки избежала призывного гласа пончиков и прошла прямо к столу, поэтому мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

– Привет, Декстер! – окликнул меня Роберт с противоположного конца стола. Сидевший рядом с ним Ренни кивнул. Я помахал им и занял место рядом с Джекки, севшей так, чтобы находиться как можно дальше от Роберта, не выходя при этом из помещения. К счастью, стул рядом с ней оказался свободен, так что я опустился на него.

Джекки немедленно защебетала с сидевшей справа от нее женщиной, явно стараясь произвести впечатление уверенной, беззаботной и абсолютно контролирующей окружающую ее часть Вселенной. Я огляделся по сторонам, присматриваясь к собравшимся. Группу у кофейника составлял, видимо, в основном технический персонал. По крайней мере, одеты они были во всякое старье, но удобное и функциональное, и из их карманов торчали разные пассатижи, отвертки и прочие причиндалы.

За столом сидели, должно быть, актеры. Одеты они были похуже, чем техники, но их обноски явно подбирались со знанием дела и выглядели весьма недешевыми. Их редкие улыбки сияли белоснежными зубами, и каждый из них с легкой опаской косился на соседа, словно надеясь удостовериться в том, что тот не подбирается к нему со спины с обнаженным мачете. Деборы я в комнате не увидел, но так и не решил, хорошо это или плохо.

Впрочем, через минуту вошла и она в сопровождении мистера Эйсена и капитана Мэтьюза – и вот тогда я понял, что дело плохо. Ее лицо застыло в самой жесткой, каменной маске неколебимого копа, демонстрирующей то, что ею правят долг и дисциплина и что никаких собственных чувств у нее никогда не имелось и в помине. Однако я-то знал ее всю жизнь, поэтому прекрасно понимал: глубоко под этой маской она корчится от боли. А когда следом за ней в дверь вошел, ухмыляясь, детектив Андерсен, я понял и почему. Это была расстрельная команда, и единственное, что оставалось еще неясным, – это сколько пуль они выпустят и какого калибра.

Эйсен проследовал прямиком во главу стола, а капитан Мэтьюз не отставал от него ни на шаг, бросив только полный тоски взгляд на пончики и таким образом наглядно продемонстрировав, что он все-таки настоящий полицейский. Дебора шла в шаге от него, а Андерсен замыкал процессию, не сводя с Джекки полного сознания собственной значимости взгляда.

Эйсен сел на последний оставшийся незанятым стул; Мэтьюз огляделся по сторонам в поисках другого, не нашел, поэтому с видом, будто ему не очень-то и хотелось сидеть, остался стоять рядом с Эйсеном, буравя Дебору угрюмым взглядом.

– Спасибо за то, что пришли без опозданий, – негромко произнес Эйсен, и в комнате воцарилась такая тишина, что я даже испугался, не оглох ли вдруг. – Я понимаю, вам всем не терпится приняться за работу. – Он изобразил на лице очень бледную улыбку, показывая всем, что его последние слова можно воспринимать и как шутку, но никто не засмеялся. – Поэтому я постараюсь покороче. – Он покосился на Мэтьюза, а потом посмотрел через весь стол прямо на Джекки, и я почувствовал, как она напряглась, хотя постаралась не подать виду. – До моего сведения довели, что у нас налицо… проблема, – продолжал он и помолчал, чтобы, оторвав взгляд от Джекки, обвести им по очереди всех присутствующих. – Мисс Форрест получила ряд весьма серьезных угроз в свой адрес.

Даже ледяной взгляд Эйсена не смог погасить потрясенного ропота, пробежавшего по помещению в ответ на это заявление. А сама Джекки продолжала сидеть, беззаботно улыбаясь, и моя оценка ее актерских способностей поднялась еще на пару баллов.

– В обычных обстоятельствах, – продолжал Эйсен, и в комнате снова восстановилась полная тишина, – мы отложили бы начало съемок и подобрали бы новую исполнительницу роли мисс Форрест. – Он улыбнулся еще бледнее, чем в прошлый раз, и при виде этой улыбки я почему-то пожалел, что не вооружен. – Ради ее безопасности, разумеется, равно как и ради безопасности тех значительных инвестиций, которые «Биг Тикет» уже вложила в производство сериала. – Он кивнул Джекки, и та кивнула в ответ; при этом ее напускная улыбка оказалась в разы лучше, чем у Эйсена.

– Тем не менее, – продолжал он, и рука Джекки под столом крепко-крепко стиснула мою, – в данном случае мы, как представляется, нашли… дееспособную альтернативу. – Эйсен чуть нахмурился, словно данная альтернатива ему не нравилась. – Разумеется, это решение не исключает некоторого риска, однако после консультаций с капитаном Мэтьюзом… – Эйсен чуть наклонил голову вбок, и капитан с готовностью кашлянул и кивнул, – и ведущим это дело детективом… – Андерсен чуть пошевелился, словно собирался выйти вперед и доложиться по форме, но Эйсен продолжал говорить, поэтому Андерсен остался стоять на месте, время от времени бросая на Джекки исподтишка жадный взгляд. – …Я посчитал, что риск можно свести к минимуму, – сообщил Эйсен. – Вся съемочная группа находится здесь, на месте, что обходится нам весьма недешево. Если мы отложим съемки, эти деньги можно считать потерянными. Поэтому я принял решение… – Эйсен закрыл глаза, и на его губах снова заиграла слабая улыбка. – Проконсультировавшись, само собой, с руководством. – Он снова открыл глаза. – В общем, мы продолжаем съемки, как и предполагалось, по графику. С… мисс Форрест.

Джекки стиснула мою руку с такой силой, что я испугался за сохранность своих пальцев, а по комнате снова прокатился удивленный шепот. Эйсен дал ему стихнуть и продолжил:

– Не скрою, на это решение повлияла точка зрения наших рекламщиков, которых… возбудили слухи, которые может возбудить подобная ситуация. – Он покивал каким-то своим мыслям. – Сериал про женщину-полицейского, преследующую убийц, снимающийся в то время, как ее преследует реальный убийца. Его губы снова тронула эта бледная улыбка. – Говоря «снимающийся», я имел в виду реальные съемки, а не снятие с производства, мисс Форрест.

Смеха не последовало: похоже, его остроумия никто не оценил. А может, он на смех и не рассчитывал.

– Так или иначе, – продолжал Эйсен, – это почти гарантированно добавит сериалу хорошей рекламы.

– А если меня убьют, – заметила Джекки, – реклама выйдет еще лучше.

Эйсен устремил на нее свой убийственный взгляд, но короткий взрыв смеха помешал ему испепелить ее на месте. Поэтому он просто усмехнулся:

– Возможно, и так. Но конечно, мы все надеемся, что до этого не дойдет…

– Конечно-конечно, – пробормотал кто-то со стороны кофейника. Эйсен не обратил на это ни малейшего внимания.

– Вы все подписали обязательства о неразглашении, – продолжал он. – Наши юристы заверили меня в том… – Он сделал паузу, позволяя всем должным образом проникнуться значением слова «заверили», – что оно в полной мере относится и к данной ситуации. И если кто-то из вас проболтается об этом кому-либо… поверьте мне, лучше бы вам этого не пробовать.

Я огляделся по сторонам; похоже, никто не воспринял слова Эйсена как шутку.

– Капитан Мэтьюз уверил меня в том, что его подчиненные в состоянии обеспечить съемкам надлежащую безопасность. Всем нам. И я прошу вас всех быть предельно бдительными. Это закрытая площадка. Если вы увидите кого-нибудь, кому не положено здесь находиться, или заметите что-нибудь необычное, сообщите об этом полицейскому. Их здесь будет предостаточно. – Он покосился на Мэтьюза, и капитан кивнул.

– Ладно, – закончил Эйсен и вяло помахал рукой. – Давайте займемся делом. – Капитан?

Капитан Мэтьюз кашлянул и выступил вперед, глядя на нас с серьезным, я бы даже сказал, торжественным видом.

– Я хочу заверить вас всех, – начал он, – в том, что мы полностью и целиком контролируем ситуацию, и расследование продвигается вперед самым… гм… удовлетворительным образом. – Выражение его лица стало еще более хмурым. – То есть мы совершенно уверены в том, что вам не угрожает никакой серьезной опасности и что… – капитан покосился на Андерсена, который продолжал стоять, не слишком успешно пытаясь выглядеть серьезным и профессиональным. – Расследующий это дело сотрудник заверил меня в том… – Услышав магическое слово «заверил», Андерсен чуть распрямил спину, – что арест виновного ожидается в самое ближайшее время.

Андерсен слегка поежился, и Мэтьюз издал некий звук, который Андерсен, судя по всему, должен был воспринять как угрозу в свой адрес, – а также, возможно, имевший целью скрыть его, Мэтьюза, досаду на свою неспособность изображать неприступного копа так же эффективно, как Дебора. Вообще-то слова «арест ожидается в ближайшее время» – фраза, древняя как мир, и в вольном переводе означает «улик пока не найдено», поэтому Мэтьюз использовал ее для того, чтобы все поняли: если арест не состоится, виноват будет лично детектив Андерсен.

– Поэтому, гм, – продолжал Мэтьюз, – я прошу вас всех хм… быть начеку, как просил мистер Эйсен. – Он улыбнулся сверху вниз Эйсену, который, похоже, этого не заметил. – Вам совершенно не о чем беспокоиться. При условии соблюдения мер предосторожности, конечно. Поэтому, пожалуйста, сообщайте полицейским, если увидите что-то… э… опасное. – Он насупился, словно сам услышал в своих словах противоречие, хотя, на мой взгляд, это было бы для него слишком сложно. Затем Мэтьюз повернулся и пару секунд угрюмо смотрел на Дебору, прежде чем еще раз прокашляться. – Сержанту Морган, – угрожающе произнес он и снова повернулся к аудитории, – известна внешность… гм… подозреваемого, – он удостоил Дебз еще одного долгого взгляда. – Хм. И она будет находиться на съемочной площадке до окончания процесса. В смысле, всех съемок.

Дебора не пошевелилась, даже не моргнула, но излучала столько недовольства, что я ощущал его задом через стул, находясь на другом конце стола. Мэтьюз смотрел на нее еще одну долгую секунду, прежде чем повернуться и одарить аудиторию слабой, неубедительной улыбкой.

– В общем, – заключил он, – хочу заверить вас, что мы уделяем этому делу максимум внимания. И еще хочу сказать, как мы рады, что вы здесь, в Майами. И я надеюсь, вам тут у нас понравится… Ну… э… Саут-Бич, ночная жизнь, пляжи… – Он кивнул собравшимся и изобразил наконец мужественную и уверенную улыбку. – Развлекайтесь.

Пока капитан рылся в памяти, вспоминая, не забыл ли еще что сказать, Эйсен тихо опустил ладони на полированную поверхность стола и произнес:

– Отлично. Благодарю вас, капитан. И детективы. – Он оглядел комнату. – Мы приехали сюда работать. Так давайте начнем. – Эйсен еще раз окинул взглядом собравшихся в поисках тех, кто не согласен с этим и собирается бастовать. Не обнаружив таковых, он кивнул, встал из-за стола и быстрым шагом вышел.

Со своего места поднялся Виктор Террано, режиссер.

– Ладно, ребята, – объявил он, перекрикивая поднявшийся шум, – мы уже на два часа отстаем от графика, а мы ведь не сняли еще ни одного кадра. Все по местам, и начнем.

– Бебебе, – прокомментировал это кто-то из техников. Виктор только покачал головой.

– Давай, давай, Харви. Ты только не забывай, плачу-то тебе я.

Все рассмеялись и по одному, по два потянулись к двери.

Виктор тоже пошел к выходу, открыв взгляду происходившее за спинкой стула, на котором только что сидел Эйсен. Капитан Мэтьюз стоял к нам спиной и что-то тихо, но настойчиво говорил Деборе, а той это явно не слишком нравилось. За ними стоял Андерсен, и его голова поворачивалась из стороны в сторону так, словно он наблюдал за теннисным матчем. Мне не требовалось умения читать по губам, чтобы понять: Дебз получает разнос, а Андерсен этим наслаждается.

– Слава богу, – прошептала Джекки у меня над самым ухом. – Ох, слава богу.

Я повернулся к ней. Она все еще демонстрировала окружающим свою беззаботную улыбку, но голос ее чуть дрогнул, а рука снова нашла под столом мою и сжала. Она прерывисто выдохнула, отпустила мою руку и сказала:

– Жива.

– А я рад, что ты жива, – отозвался я.

Джекки еще раз сжала мою руку, снова отпустила и встала.

– Пойдем поищем мою гримерку.

Я вышел за ней из комнаты, и мы свернули в боковой коридор. Первая дверь, мимо которой мы проходили, была открыта, и я заглянул внутрь. С обеих сторон вдоль стен тянулись хорошо освещенные зеркала, а под ними, на уровне пояса – длинные столы, вдоль которых стояло десять или двенадцать кресел на колесиках. В дальнем конце виднелся большой гардероб, под завязку набитый полицейскими мундирами и прочими шмотками; перед гардеробом аккуратно выстроились в ряд ботинки и туфли. К двери прилепили на уровне глаз кусок бумажного скотча с надписью: «МУЖЧИНЫ».

– Ты будешь переодеваться здесь, – сообщила Джекки. – С остальными занятыми в мелких ролях.

– Мелких? – переспросил я.

Она улыбнулась и похлопала меня по плечу:

– Занятых не больше одной серии.

Следующая дверь открывалась в практически такую же комнату, только надпись на двери гласила: «ЖЕНЩИНЫ».

– Держись отсюда подальше, – Джекки состроила угрожающую физиономию. – Здесь одни потаскухи.

– Слушаюсь и повинуюсь! – гаркнул я.

Следующая дверь оказалась закрыта, и надпись на ней гласила: «РЕННИ БОДРО». Следующая за ней – «РОБЕРТ ЧЕЙЗ». Когда мы проходили мимо, эта дверь отворилась, и из нее выглянул, нелепо моргая, Роберт. Взгляд его метнулся к Джекки, потом ко мне, и Чейз застыл, так и продолжая таращиться на меня.

– О! – произнес он, и на его лице появилось странное выражение. Потрясения? Вины? Он быстро нырнул обратно и закрыл дверь.

– Извращенец гребаный, – пробормотала Джекки, тряхнув головой, но мы уже остановились перед дверью, на которой значилось: «ДЖЕККИ ФОРЕСТ». Она помолчала, вглядываясь в фамилию, и покачала головой. – Спасибо, хоть произносят правильно, – заметила она и оглянулась на коридор. – Но вечно дают самую дальнюю. – Джекки наморщила нос. – И рядом с Бобом.

– Робертом, – механически поправил я ее, и она фыркнула.

– Заходи, – пригласила она.

В целом гримерная Джекки представляла собой уменьшенную копию мужской и женской. Но кресло в ней было только одно, да и зеркало уступало размером. На столе перед зеркалом стояли большой букет свежих цветов, корзинка с фруктами и большая нарядная коробка дорогих шоколадных конфет. Под столом находился маленький холодильник, а противоположную стену занимал мягкий на вид диван. В полуоткрытую дверь в дальнем конце комнаты виднелся туалет с душевой кабиной.

– Что ж, – кивнул я. – Вот, значит, как живет один процент.

– Убого, – усмехнулась она. – Но к такому привыкаешь.

Прежде чем я успел устроиться на диване с конфетами, в дверь громко постучали. Секундой спустя она отворилась, и в нее неуверенно вошел детектив Андерсен. В руках он держал большую картонную коробку, а на его губах играла довольно-таки гаденькая ухмылка.

– Привет, мисс Форрест, – произнес он.

Джекки подняла бровь и холодно, очень холодно ему улыбнулась.

– Да?

Андерсен поставил коробку на стол и протянул ей руку.

– Детектив Андерсен, – представился он, улыбаясь Джекки, как умирающий от голода медведь – горшку меда.

Джекки поколебалась, но все же пожала руку.

– Ах да, – кивнула она. – Кажется, я уже слышала ваше имя.

– Угу, – буркнул Андерсен, не отпуская ее руки. – Слышьте, я тут всякое барахло принес… гм… вашей секретарши. Мисс Подровски…

Даже эта холодная улыбка исчезла с лица Джекки, и она выдернула руку из его лапищи.

– Да, – повторила она.

Андерсен неловко переступил с ноги на ногу и мотнул головой в сторону картонной коробки.

– Я, это… Это ее имущество. Из ее номера. – Он ткнул в коробку пальцем. – Чемодан, сумочка, ноут. Мы все это просмотрели и описали, и это… я надеялся, может, вы глянете. Может, заметите чего, что мы вдруг да пропустили?

Я промолчал, решив не высказывать свою мысль о том, что список всего пропущенного Андерсеном не уместился бы на одной странице. Джекки нахмурилась и посмотрела на меня.

– Это может оказаться полезным, – подтвердил я.

– Хорошо, – кивнула она. – Я посмотрю.

– Спасибо, мисс Форрест, – сказал Андерсен. – Я знаю, вы заняты, но я был бы вам благодарен, если бы вы… По возможности быстрее.

– Я посмотрю, – повторила Джекки.

Андерсен облизнул губы и снова переступил с ноги на ногу.

– И это… – сказал он, и странная улыбка на его лице включалась и выключалась, как полицейская мигалка. – Я хочу вас лично заверить. Я найду этого парня, и вам не о чем беспокоиться.

– Спасибо, детектив, – еще раз холодно улыбнулась Джекки. Она начала отворачиваться от него, откровенно намекая, что ему пора, но Андерсен коснулся ее плеча и залился соловьем:

– И, это… знаете ли. Ну, если вы почувствуете себя… типа, беспокойно, мне хотелось бы, чтобы вы обратились ко мне. И вообще чтобы считали меня типа спасительным одеялом, да? Всегда к вашим услугам, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. – Он протянул ей свою визитную карточку, кивнул и расплылся в ухмылке, словно сказал нечто потрясающее.

Джекки очень серьезным и задумчивым взглядом окинула его с ног до головы и только потом посмотрела ему в глаза. Несколько долгих секунд она молчала, пока Андерсен не начал снова неловко переминаться с ноги на ногу и заливаться краской.

– Одеялом? Спасибо, – ехидно улыбнулась она. – Однако у меня уже есть славное, теплое одеяло. – Джекки положила руку мне на плечо, скользнув ею и по затылку. – Мне нужно в костюмерную, проводите меня, Декстер? – И она одарила меня улыбкой, достаточно теплой, чтобы опалить Андерсену брови.

– С удовольствием, – согласился я. Джекки коснулась моей щеки и повернулась к двери. Я покосился на Андерсена. Его лицо пошло пятнами, и он застыл, разинув рот и глядя вслед Джекки, пока я легонько не подтолкнул его к выходу.

– Прошу прощения, – сказал я. – Мне нужно сопроводить мисс Форрест. – Он уставился на меня, и я улыбнулся: – Я – ее одеяло.

Во взгляде Андерсена полыхнула такая ненависть, что мне ужасно захотелось задержаться и насладиться ею как следует, но, как ни крути, работе одеяла не видно конца.

– Пока, – попрощался я и поспешил за Джекки по коридору.

Глава 28

Я догнал Джекки на полпути по коридору – не так легко, как мне полагалось бы, поскольку она торопилась прочь от Андерсена почти бегом.

– Черт, – буркнула она, когда я наконец приблизился к ней. – Не могу лезть в вещи Кэти. Не так скоро… – Она тряхнула головой. – И еще этот душный мудозвон Андерсен.

– Душный мудозвон, – восхищенно повторил я: ее яркое и абсолютно точное определение не могло не произвести на меня впечатления. – Ну и словарь у тебя!

Однако по какой-то причине мое восхищение не улучшило ее настроения. Джекки прикусила губу и снова тряхнула волосами. – Я не могу. Если я сейчас увижу вещи Кэти, я расклеюсь, а я не могу выходить на камеру, если будет видно, что я только что ревела. – Она поколебалась и покосилась на меня. – А что… там и впрямь может оказаться что-то важное?

– Когда дело ведет Андерсен? – удивился я. – Да в чемодане у Кэти может сидеть убийца, а он и не заметит.

Джекки вдруг остановилась. Мы стояли на пересечении коридоров, один из которых вел на съемочную площадку.

– Декстер, я хочу попросить тебя кое о чем… Ты не мог бы посмотреть ее вещи?

– Но я же ее почти не знал, – возразил я.

– Я понимаю, – вздохнула Джекки. – Но я… мне так трудно удержаться от слез всякий раз, как я думаю о Кэти, и я… – Она положила руку мне на локоть и сморгнула пару слезинок. – Ну пожалуйста… Посмотришь?

Она так смотрела на меня этими своими потрясающими фиолетовыми глазами, в уголках которых набухали слезы, что я готов был жонглировать горящими бензопилами, лишь бы ей стало легче.

– Конечно, – ответил я. – Посмотрю.

– Спасибо, – улыбнулась Джекки. Потом сделала глубокий вдох, шмыгнула носом и выпрямилась. – А сейчас мне срочно нужно отыскать Сильвию. – Она придвинулась и легонько стукнулась со мной лбом. – Спасибо, – повторила она. – Увидимся. – И пошла прочь по коридору.

Я постоял немного, глядя ей вслед. До сих пор я даже не догадывался, как приятно может быть просто смотреть на то, как кто-то идет. Джекки шла классно – не в том смысле, что не спотыкалась или не натыкалась на стены, хотя и этого она тоже не делала. Просто что-то в том, как она ставила одну ногу перед другой, напомнило мне о том, как я чувствовал себя, просыпаясь рядом с ее обнаженным телом. Я понимаю, это кажется бессмыслицей, но это так. Поэтому я смотрел вслед Джекки до тех пор, пока она не скрылась за дверью костюмерной.

Тогда я повернулся и пошел обратно к ее гримерке. Я не видел Андерсена, и это показалось мне странным: ему полагалось бы пройти мимо нас. Он мог, конечно, выйти в дверь в дальнем конце коридора, но висевшая на ней табличка недвусмысленно сообщала о том, что при ее открывании включится сигнал тревоги, а никакой сирены я не слышал. Отсюда следовало, что он до сих пор в гримерке, и это тоже показалось мне странным.

Дверь была не закрыта, и я заглянул внутрь. Андерсен все еще оставался там. Он стоял у дальней стены, перед гардеробом с нарядами Джекки, и прижимал к носу рукав одного из ее платьев. Уж не знаю, зачем он к нему принюхивался, но при виде этого у меня зачесались руки разбить стул о его физиономию. Впрочем, немного старой доброй иронии всегда лучше грубого физического насилия, поэтому я подавил этот импульс и вошел в комнату.

– Улики ищешь? – жизнерадостно поинтересовался я, и он подпрыгнул, едва не оторвав рукав. – Я слышал, что ты до сих пор не нарыл ни одной.

– Как это ни… я просто… о чем это ты? – выпалил Андерсен.

– О том, что до сих пор у тебя нет ни одной улики, – ответил я. – Впрочем, это и так всем известно.

На его лбу обозначились складки, и я, возможно, мог бы досчитать до пяти или шести, пока до него дошло, что я над ним издеваюсь.

– Слушай, умник, – буркнул он. – Я занят расследованием убийства…

– Нюхая платья Джекки? – удивился я. – Что, подозреваешь ее подмышку?

Андерсен покраснел как помидор и попытался что-то сказать, но заикался до тех пор, пока нам обоим не стало ясно, что ничего членораздельного из его рта все равно не вырвется. Он покрутил головой в поисках пути к бегству, но не нашел ни одного, если не считать туалета. Поэтому он прокашлялся, пробормотал что-то неразборчивое и, обогнув меня, устремился к двери. У порога Андерсен в последний раз оглянулся, испепелив меня взглядом, и исчез.

Я закрыл за ним дверь и вернулся к столу посмотреть, что там лежит в коробке. Первым делом я достал из нее чемодан и поставил его на пол. Я сильно сомневался, что Кэти прятала что-либо заслуживающее внимания в носках и нижнем белье, и даже если она отстирала следы мочи, мне все равно очень не хотелось глядеть на ее белье. Сумочка представлялась более вероятным местом для находок, поэтому я вытряхнул ее содержимое на гримировальный стол и как следует в нем порылся. Я обнаружил обычную мешанину из монет, оберток из-под жвачки, кассовых чеков, скидочных карт, большой связки ключей, пачки бумажных носовых платков, помады, зеркальца, трех ручек и полудюжины скрепок. Несколько долларовых бумажек, скатанных в трубочку вместе с парковочными квитанциями. Два тампона в ярко-розовой пластиковой коробочке. Большую упаковку жвачки без сахара с ароматом корицы. Кошелек с несколькими кредитными картами, водительским удостоверением, визитками, наличными в сумме сорока трех долларов и кассовыми чеками.

Я хмуро уставился на эту груду бесполезного хлама. Чего-то здесь не хватало. Я не большой специалист по части того, что носят в своих сумочках женщины, но какая-то отсутствующая деталь упрямо действовала мне на нервы – вот только я не мог вспомнить, какая именно.

Я заглянул в коробку, достал из нее черную нейлоновую сумку с ноутбуком и расстегнул ее. Внутри не оказалось ничего, кроме ноута с полустертым яблоком-эмблемой на крышке. Я пошарил по закрывающимся на липучки кармашкам: зарядный блок с проводами, флешка – и больше ничего. И все равно какая-то заноза в мозгу побуждала меня к новым поискам, напоминая о том, что чего-то все равно не хватает. Поэтому я расстегнул чемодан. Как я и опасался, в нем не обнаружилось ничего, кроме белья, носков, одежды, мешковатого купальника и пары сандалий.

Я застегнул чемодан, поставил его обратно на пол и, уже выпрямляясь, понял, чего именно не хватало: телефона. Ее неизменного спутника, куда бы Кэти ни пошла, в котором хранились все ее контакты и расписания. Самый святой для нее аксессуар, без которого я ее не видел ни разу. Телефону полагалось быть здесь, или в сумочке, или в свободном полете, но его не было.

Разумеется, сохранялась вероятность того, что телефон оставался еще в лаборатории, – вдруг на нем, скажем, сохранились следы крови. Или, возможно, кто-то из экспертов – может, в мое отсутствие этим занимался Винс – проверял содержимое его памяти в надежде выйти с его помощью на убийцу.

А еще не исключалось, что его забрал убийца. Не в качестве сувенира, пусть даже лично я мог бы понять и такое, – нет, просто потому, что убийца спешил покинуть место преступления, но хотел убедиться в том, что его не выдаст какая-нибудь случайная запись в телефоне. Времени проверить спокойно у него не было: только схватить эту штуковину и раствориться в ночи. Нет, право же, сам я именно так бы и поступил. Убрать ноги как можно дальше от этого места, а от телефона избавиться позже, бросив его с моста в залив или какой-нибудь подходящий канал.

Что ж, логично. Тут я, похоже, угадал. Если с телефоном еще не работают наши эксперты, значит, его унес убийца.

Впрочем, это довольно легко проверить. Достаточно лишь спросить – ну, только не ведущего это дело детектива, конечно. Почему-то я сомневался, что Андерсен захочет сказать мне что-нибудь, кроме «ты арестован». Зато всего один звонок Винсу – и все станет на свои места.

Я выудил из кармана собственный мобильник и уселся в кресло перед зеркалом. Ждать пришлось шесть гудков, а потом Винс прогудел в трубку голосом Чарли Чена: «Фабрика лапши Хунг Фат, чем могу помочь?»

– Мне, пожалуйста, пирогов с котятами на вынос, если не сложно.

– Это как получится, – ответил он. – Тебе чего?

– Один короткий вопрос. Подровски. Ну, та, которую убили вчера ночью на Грув-Айленд. Ее телефон у тебя?

– Один короткий ответ. Шиш.

– Его вообще находили в номере?

– Это уже будет два вопроса, – заметил Винс. – Но ответ тот же самый: ничего.

– Охохо, – сказал я. – Если ты понимаешь, о чем я.

– Что еще за «охохо»?

– Кэти – в смысле, жертва – никогда и нигде не расставалась со своим телефоном. Так что если ты не знаешь, где он…

– Можешь не продолжать, – перебил он. – Значит, его взял убийца.

– Ты тоже так думаешь?

– Стопудово. Раз уж ты говоришь «охохо»… Ты, конечно, рассказал об этом Андерсену?

– Это ты так шутишь?

– Ха! – откликнулся Винс. Надо признать, смех он изображает даже хуже, чем я. Гораздо, гораздо хуже.

– Это похоже на того же убийцу?

– Ну, – осторожно ответил Винс. – Я, конечно, не детектив Андерсен…

– И слава богу, что не он.

– Но нет, не похоже. Глаз исчез, и Андерсен, само собой, вцепился в это и произнес Quod Erat Demonstrandum.

– Так прямо и сказал?

– Ну, примерно. Попроще, конечно. В общем, он уверен в том, что почерк тот же. Но если честно, тело попросту изувечили. Одиннадцать колото-резаных ран, две из которых перерезали сонную артерию.

– Мама родная, – пробормотал я, пытаясь представить себе, сколько крови при этом вытекло.

– Вот именно, – согласился он. – Но это еще цветочки. Там весь номер был заблеван. Такое впечатление, будто он посмотрел на дело своих рук и не удержал в себе обед. А может, и ленч тоже. Терпеть не могу работать с блевотиной.

– Не переживай, – посоветовал я. – Скажи спасибо, что тебе не пришлось работать с отрезанными головами и фекальными массами.

– С фекальными массами… – мечтательно повторил Винс. – Любопытнейшая это штука – фекальные массы. А главное, они в каждом из нас.

– В некоторых больше, чем в других, – заметил я. – Спасибо, Винс.

– Эй! – сказал он прежде, чем я успел отключиться. – Ты все еще тусуешься с телевизионщиками? С Робертом?

– Ага, он где-то здесь, – подтвердил я. – Мне велено консультировать их по техническим вопросам. И еще, – я постарался говорить как можно небрежнее, – мне дали роль. Маленькую, но с репликами.

– Господи, – поперхнулся Винс. – Ты что, будешь на экране?

Я прикрыл телефон рукой.

– Пять минут, мистер Морган, – произнес я чужим голосом и убрал руку с телефона. – Мой выход. Мне пора, Винс. Передай привет нашим.

– Декстер, постой! – заторопился он. – Скажи, Роберт…

Я нажал на кнопку, отключающую связь, и встал.

По коридору я вернулся в костюмерную. Джекки все еще не освободилась от Сильвии; она стояла, вытянув перед собой руки, костюмерша делала мелом пометки на рукаве, а двое ее помощников носились на всех парах: один тащил утюг, второй спешил куда-то с охапкой резиновых сапог.

Я закрыл дверь и огляделся по сторонам. У меня оставалось по меньшей мере пятнадцать или двадцать свободных минут, поэтому я решил удовлетворить свое любопытство и посмотреть на съемочную площадку. До сих пор мне не приходилось видеть ни одной, а раз уж это вроде как станет частью моей жизни – великий актер Декстер! – то стоит хотя бы иметь представление о том, на что это похоже.

Приоткрыв тяжеленную стальную дверь, я вошел внутрь. Размерами и очертаниями помещение напоминало самолетный ангар с высоким потолком и бетонным полом. За исключением отдельных залитых электрическим светом пятен оно оставалось темным. Наверное, потому, что естественный свет сюда не проникал: я не увидел ни одного окна или чего-то в этом роде. Стены были занавешены тяжелыми черными портьерами.

В освещенных частях павильона кипела бурная деятельность: сновавшие во всех направлениях люди напоминали обитателей встревоженного муравейника. Одни лепили на пол полосы клейкой ленты, причем получавшийся в результате рисунок явно имел какой-то смысл, но не говорил мне ни о чем. Другие таскали детали сборных металлических конструкций, раскатывали катушки проводов или несли куда-то самые неожиданные детали пейзажа или интерьера: окно, красную пожарную дверь, кресло-качалку…

Я сделал несколько осторожных шагов в темноту и едва не остался без головы, столкнувшись с троицей рабочих, тащивших нечто, напоминавшее заднюю стену кабинета капитана Мэтьюза.

– Эй, поберегись! – весело крикнула мне одна из них, мускулистая молодая женщина с коротко стриженой светлой шевелюрой и висевшим на поясе молотком. Все трое скрылись в темноте и почти сразу же вынырнули в освещенном месте, но смешались с бурлившей там толпой.

Я постоял немного, давая глазам привыкнуть к темноте, а потом двинулся дальше еще осторожнее: очень уж смертоносной казалась вся эта суета. В центре павильона возвышалась в окружении прожекторов, камер и прочей машинерии какая-то сценическая выгородка. Я подходил к ней сбоку и свернул чуть в сторону – посмотреть, что она изображает. Обойдя двух рабочих, прилаживавших к прожектору большой кусок прозрачного цветного пластика, я остановился и пригляделся.

Моим глазам открылось нечто, напоминавшее интерьер дорогой квартиры на Майами-Бич. Откатная стеклянная дверь вела из комнаты на балкон, из-за парапета которого виднелась верхушка пальмы, а за ней – сияющая в солнечных лучах гладь Бискейн-Бей. На пару секунд это даже сбило меня с толку, и я шагнул назад, чтобы посмотреть на обратную сторону щита. К счастью, вся эта красота оказалась двухмерной.

Я подошел на несколько шагов и посмотрел еще. Картина продолжала казаться мне чертовски реальной, если не считать того, что пока я стоял, коренастый тип с пышной рыжей шевелюрой вышел из комнаты на балкон и сошел с бутафорского балкона, остановившись, казалось, прямо в воздухе перед пальмой. Странное вышло зрелище: будь эта пальма настоящей, он и впрямь висел бы на уровне не знаю какого этажа, поправляя что-то в ее листьях.

Я восхищался этой сюрреалистической картиной до тех пор, пока меня не похлопали по плечу. Я обернулся и увидел бородатого мужчину лет сорока-пятидесяти, на поясе которого болталось три рулона изоленты.

– Нам надо настраивать свет, – сообщил он. – Вам не трудно отойти вон туда? – Он ткнул пальцем в дальний конец павильона и тут же поспешил мимо меня, на ходу отматывая кусок ленты.

– Конечно, – сказал я ему в спину и сделал зарубку на памяти насчет изоленты на поясе. А что, практично – и руки свободны.

Я осторожно пробрался в угол, предложенный мистером Изолентой, и, как оказалось, он дал мне мудрый совет. Там, в уютной темноте, я обнаружил длинный стол, буквально прогибавшийся под тяжестью самой разнообразной еды. Там были багеты с разнообразными намазками, помидорами и луком – и даже настоящей семгой! А еще большая ваза разноцветных «эм-энд-эмс», тарелки с сырным ассорти, большой поднос с йогуртами, фруктами и ореховыми смесями. Ну а в дальнем конце стола, рядом с большим кофейником, возвышался целый штабель коробок со всяко-разной выпечкой от «Мунекуита-Бейкери», самой моей любимой.

Я схватил одной рукой пастилу, а другой – пончик с мармеладом и как раз устраивался в тени на краю съемочной площадки, когда ощутил спиной чье-то враждебное присутствие. Держа наготове пончик, я повернулся, готовый встретить врага во всеоружии, но воздержался от стрельбы, увидев, что это моя сестра Дебора. Она стояла, стиснув зубы с силой, достаточной, чтобы колоть грецкие орехи.

– Утро доброе, дражайшая сестрица, – сказал я. – Что, счастлива находиться здесь, в самом сердце Голливуда?

– Иди в жопу, – отозвалась она.

– Давай чуть попозже, – возразил я. – Доем вот сейчас свой пончик – и куда угодно.

Дебз промолчала. Она просто стояла, глядя на съемочную площадку и стискивая зубы; мне показалось, я даже слышу хруст крошащихся коренных зубов.

– Хочешь пончик? – предложил я, надеясь хоть немного поднять ей настроение.

Это не помогло. Я и моргнуть не успел, как она стукнула мне по руке чуть выше локтя – я едва пончик не выронил.

– Ой, – не выдержал я. – Или, может, ты хотела багет?

– Я хотела бы врезать Андерсену по яйцам и вернуться к нормальной работе, – процедила она сквозь зубы.

– А, – сообразил я. – Значит, капитану не понравилось, когда ты рассказала ему про Патрика?

– Он мне новую дырку в заднице провертел, – буркнула она и стиснула зубы еще крепче. – На глазах у Андерсена. Можешь себе представить, как этот гребаный ублюдок лыбился, пока капитан объяснял мне, какая я гребаная идиотка?

– Ох, – посочувствовал я ей. – Но он тебя не отстранил?

– Почти созрел для этого, – ответила она. – Но сообразил, что, если меня отстранят, я займусь убийцей самостоятельно.

Я кивнул и откусил кусок пастилы. Насколько я знал Дебору, она именно так бы и поступила. Похоже, капитан проявил не свойственную ему проницательность, слегка поднявшись тем самым в моих глазах.

– Короче, он назначил меня торчать здесь, – продолжала Дебора. – Чтобы я не могла делать ничего, кроме как мешаться у всех под ногами и нянчиться с этими голливудскими недоносками. А Андерсен тем временем окончательно просрет все дело, но смеяться надо мной не перестанет.

– Кстати, он не только просирает это дело, – сообщил я. – Он сказал Джекки, что хочет стать ее спасительным одеялом. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

Она фыркнула.

– Что, так и сказал? Джекки?

– Ну! – подтвердил я.

– А она ему что?

Я улыбнулся при воспоминании об этом. Надо сказать, улыбку мне даже не пришлось имитировать.

– Она сказала ему, что у нее уже есть одеяло, – ответил я и сунул в рот остаток пастилы.

Дебора как-то странно на меня посмотрела. Пристально, изучающе. Я уж подумал было, не жую ли с открытым ртом. Я даже проверил рукой. Нет, все в порядке. Я дожевал, проглотил и посмотрел на нее.

– Чего? – спросил я.

– Сукин ты сын, – произнесла Дебора, и весь ее гнев почему-то обратился на меня.

– Что я такого сделал? – не понял я.

– Ты с ней трахался! – прошипела она. – Ты трахался с гребаной Джекки, мать ее, Форрест!

Я потрясенно смотрел на Дебору, пытаясь понять, не проговорился ли случайно. Нет, у меня и шанса-то такого не было, но она явно откуда-то знала. Может, правду все-таки говорят о женском чутье? Потому что Дебора знала наверняка, и это ей почему-то совсем не нравилось.

– Дебора, – пробормотал я, отчаянно пытаясь подобрать слова, способные все объяснить, успокоить ее, может, даже сменить тему разговора. Но в голову как назло ничего не лезло; я стоял как дурак с разинутым ртом, а сестра смотрела на меня взглядом, столь твердым, что им можно было пробуравить новые дырочки в крыле «бьюика»[3].

– Ты сраный дебил! – прорычала она. – Ты хоть понимаешь, что сделал?

На мой взгляд, она не слишком продумала свой вопрос: я очень хорошо представлял себе, что сделал. Более того, я сделал это не один раз, а еще полагал, что не против и дальше продолжать в том же духе. Впрочем, боюсь, Дебз понимала это совсем по-другому.

– Жена, трое детей! – продолжала она. – А ты туда же. Вприпрыжку в постель гребаной Джекки Форрест!

– Да, но, Дебора… – промямлил я. Что говорить дальше, я не придумал; впрочем, это не меняло ровным счетом ничего, потому что она не стала дожидаться моей реплики.

– Господом Богом клянусь, – продолжала моя сестра. – Нет, я знала, что все мужики думают только причинным местом, но думала, что хоть ты отличаешься! – Она ткнула мне в грудь твердым как камень пальцем. – И тут появляется Джекки – и выходит, ты ничем не отличаешься от остальных полоумных мудаков. Только бы потрахаться с ней…

– Ну, это она… – вставил я и тут же пожалел, настолько жалким это показалось даже мне самому.

– Господи, ТВОЮ МАТЬ, Декстер! – выпалила Дебз так громко, что несколько техников повернулись в нашу сторону, оторвавшись от своей работы.

– Дебора, нам здесь положено соблюдать тишину, – напомнил я. – Можем мы обсудить это позже?

– Не будет никакого «позже», – огрызнулась она. – Не думаю, что мне вообще захочется еще с тобой говорить. – Она обеими руками толкнула мою грудь с силой, заставившей меня отступить на пару шагов, повернулась и пошла в другой конец павильона, расталкивая телевизионщиков и едва не опрокинув пару прожекторов.

Я смотрел ей вслед, пытаясь понять, насколько она это серьезно. Никогда больше со мной не разговаривать? Возможно ли такое? Я никогда не задумывался о подобной возможности – то есть даже долю секунды не думал о том, что то, чем мы занимались с Джекки, может как-то повлиять на наши с Дебз отношения. Она ведь моя сестра – разве это не данность, не имеющая срока давности? Она осталась моей сестрой даже тогда, когда узнала мое истинное, извращенное лицо. И, насколько я понимаю, то, чем я занимаюсь в отдельно взятые ночи, считается куда менее приемлемым, чем то, что делали мы с Джекки.

И тут Дебора устраивает мне полную, возможно, даже вечную обструкцию – и всего-то из-за того, что я нарушил условные брачные обещания, несколько ритуальных слов, которые обычно бубнят во время лишенного всякого смысла обряда перед лицом гипотетического божества… И из-за этого она больше не будет со мной общаться?

Я много раз говорил, что не понимаю человеческого поведения – но к Деборе я относился не так, как к остальному человечеству. Она всегда была выше обычного людского идиотизма, стоя одной ногой на занимаемой мною вершине Олимпа. И все же на этот раз она повела себя так же по-дурацки и уязвимо, как какая-нибудь кухарка из реалити-шоу. Не разговаривать со мной из-за того, что я раз в жизни поступил по-человечески? Быть такого не может.

Я посмотрел в ее сторону. Дебора стояла, повернувшись ко мне спиной. Даже на таком расстоянии я видел, как сердито напряглись ее плечи. В мою сторону она не посмотрела ни разу. Похоже, она и впрямь разозлилась настолько, что ее угроза казалась вполне реальной. Но почему? Почему какая-то мелочь вызвала у нее такую непропорционально жесткую реакцию? Каким образом наши с Джекки отношения касались Деборы?

И почему, скажите на милость, мысль о жизни без Дебз заставляет меня чувствовать такую пустоту?

Глава 29

Увы, признаков смягчения Дебора не подавала. Следующие два дня она избегала меня, что требовало немалых усилий с ее стороны, поскольку двенадцать из двадцати четырех часов мы проводили в одном и том же павильоне. Каким бы большим он ни казался, пространство в нем было все же ограничено, а зоны, куда нам позволялось заходить, вообще составляли небольшую его часть, однако каким-то образом она все же находила способ избежать того, чтобы моя нечестивая тень не касалась благородной ее. Я надеялся, несколько часов размышлений успокоят ее и напомнят о том, что, кроме меня, у нее нет ни одной родственной души, но этого так и не произошло. Когда я пытался заговорить с ней, она уходила, не бросив даже взгляда в мою сторону. Даже если я, стоя в другом конце павильона, делал шаг в ее направлении, она отодвигалась еще дальше – так далеко, как могла, не покидая здания.

В конце концов такое поведение моей бывшей сестры довело меня до точки кипения. Кто она такая, чтобы судить меня? А если и судит, какое до этого дело мне? Она хочет исключить меня из своей жизни? Что ж, отлично: считайте меня исключенным. Если подумать, невелика потеря: кровного родства между нами не было, а другое и не считается вовсе. Мы выросли в одном доме, но я не знал такого закона, чтобы родство определялось недвижимостью. Что из того, что мы никогда больше не заговорим друг с другом? Разговоры вообще пустая трата времени и энергии, тогда как имеются вещи и поважнее – например, пончики на столе с закусками.

И в любом случае я, можно сказать, покинул уже маленький, скованный цепями морали и приличий мирок и вступил в новый, яркий и манящий. Теперь я обращался по орбите Джекки, полной свежих цветов и шоколадок на подушке, и мне это нравилось гораздо больше, чем исполнять для Деборы роль боксерской груши.

Дебз не хочет больше иметь со мной дела? Что ж, хорошо. Тем меньше всякого будет связывать меня с той жизнью, которую мне не терпелось оставить за спиной.

И потом, у меня появилась работа. Целых три сцены со мной в роли Бена Уэбстера, чародея-криминалиста, и в двух из них у меня даже имелись реплики. Не то чтобы много, конечно, но достаточно важные, чтобы их вставили в сценарий, и я понимал, что должен выложиться на все сто. Поэтому я с головой погрузился в нелегкую работу заучивания двадцати двух слов, которые мне предстояло произнести перед камерой. А ведь мало просто запомнить их – они должны были прозвучать строго в нужный момент и в правильном порядке, притом так, чтобы это прозвучало убедительно и даже интригующе. Актерское ремесло гораздо труднее, чем кажется со стороны, и я потратил не один час на поиски того, как лучше всего произнести «пришли результаты анализов». Я перебрал одиннадцать вариантов, прежде чем нашел единственно верный.

Два долгих дня на съемках и еще две ночи с Джекки – ночи, которые показались слишком короткими. Те блаженные часы с мохито и живописными закатами казались теперь воспоминаниями давно минувших дней: после двенадцати часов в павильоне Джекки возвращалась в гостиницу такой усталой, что ее хватало только на быстрый обед, короткое, но напряженное изучение сценария на следующий день – и на душ. Душ мы, разумеется, принимали вместе, и он занимал чуть больше времени, чем обычно. Из душа мы отправлялись прямиком в постель ради нескольких часов вожделенного сна, лишь изредка прерываемого для других занятий.

Не бывает жизни без загадок, и моя новая жизнь не стала тому исключением. Первую подкинул Роберт, также начавший старательно меня избегать. Может, я разбил его бедное маленькое сердечко, а может, он заразился от Деборы, но в этом не оставалось ни малейших сомнений. Подобно сержанту Морган, он бежал даже моей тени. Он больше не приглашал меня на ленч и не задавал дурацких вопросов насчет отпечатков пальцев. Чейз стал недоступным и неприступным, проводя почти все время в своей гримерке («надо реплики повторить») или вообще уходя из павильона неизвестно куда.

Даже Ренни заговаривал со мной время от времени, искусно вытянув несколько комплиментов насчет субботнего бенефиса. Но Роберт от меня ускользал. Если мы вдруг встречались с ним в узком коридоре, он торопливо здоровался и прошмыгивал вдоль стенки дальше – прежде чем я успевал заговорить. Если я заставал его, наливающим себе кофе, он радостно кивал мне и сразу же срывался с места, размешивая сахар на ходу. Вообще-то я и сам не слишком рвался говорить с ним, но немного напрягало то, что отношения прекратились по его решению. Я даже начал подумывать, не сменить ли лосьон для бритья. Но Джекки не жаловалась, а уж она наверняка лучше Роберта разбиралась, хорошо ли от меня пахнет.

Я вдруг понял, что Роберт, возможно, избегает меня по причине враждебных отношений с Джекки – тем более что теперь мы с ней появлялись вместе довольно-таки часто. Если подумать, последний раз он заговаривал со мной в костюмерной в гостинице, и туда мы тоже пришли вместе с Джекки. А потом появились мои дети, и все разошлись в разные стороны, и он, само собой, не стал устраивать сцену, тыкать в меня гневным перстом и обвинять в традиционной ориентации. Как бы то ни было, я не жалел о том, как все повернулось, даже если это и произошло по инициативе Роберта.

Короче, в силу известных одному ему причин Чейз меня избегал, а это делало оказание ему консультативной помощи довольно затруднительным. Однако я сумел справиться с огорчением по этому поводу, тем более что пончиков мне теперь хватало и без него.

Еще эти два дня прошли без какого-либо прогресса в раскрытии убийства Кэти. Должно быть, самому Андерсену это показалось бы невозможным, но к поимке своего маньяка он приблизился не больше, чем в день, когда появился на свет. Он все еще свято верил в то, что убийство Кэти – дело рук того же маньяка, а найти какие-либо улики, исходя из этого допущения, непросто, если вообще возможно. Я с удовольствием показал бы ему Патрика, особенно если мог бы и Андерсена оставить там же, на дне – но это было бы нарушением правил: то, что Андерсен – душный мудозвон, еще не делает его стоящим моего Особого Внимания. И потом, Кэти убил не Патрик. И, поскольку особого интереса в поисках ее убийцы я не имел, то не мешал Андерсену блуждать в тумане собственного невежества. Кэти мне никогда особенно не нравилась, вот и пускай ее убийцу ищет кто-то другой. В любом случае мне хватало работы и так: я старательно разучивал свои реплики, а потом снялся в двух первых сценах.

Мою игру приняли вполне неплохо. Во всяком случае, никто не жаловался, а по завершении съемок первой – той, в которой я объявлял Джекки, что пришли результаты анализов, она меня обняла.

– Как насчет «Эмми»? – спросила она.

– А что, разве за роли третьего плана их дают? – удивился я.

– Теперь придется, – рассмеялась она.

Даже ожидание награды не помешало этим двум дням пролететь очень быстро. А потом настал третий съемочный день.

В среду мы впервые снимались не в павильоне, а на раскаленных улицах Майами. Съемки проходили в центре, в нескольких кварталах от бульвара Бискейн, на улице, огибающей большую стоянку. В этой сцене я исполнял свою главную роль – ту, в которой я, то есть Бен Уэбстер, стряхивал с себя бренные оковы бытия, а Джекки, то есть закаленный детектив Эмбер Уэйн, над моим остывающим телом клялась отомстить презренным убийцам.

Улицы перекрыли на несколько кварталов в каждом направлении, и полицейские в форме оцепили место съемок плотнее, чем место убийства. На стоянке выстроили в шеренгу с десяток больших, с воздушным кондиционированием прицепов-трейлеров. Один предназначался для занятых в эпизоде актеров мужского пола, другой – для женщин, а третий, к моему удивлению и удовольствию – лично для мисс Джекки Форрест, для ее персонального удобства и благополучия. А значит, и для удобства Декстера. Очень славная деталь – и, если верить Джекки, это общепринятая практика, одно из приятных преимуществ жизни звезды первой величины. Понятное дело, настоящие артисты нуждаются в уединении, и тем сильнее, чем выше их гонорар. Однако мне как новому развлечению Джекки позволялось разделить это уединение с ней, и я не собирался позволять каким-то дурацким рецидивам солидарности с рабочим классом помешать мне насладиться прохладой и комфортом трейлера Джекки или содержимым ее холодильника. Вовсе нет; я облачился в наряд Бена Уэбстера в ее спальне, а потом устроился на диване с чашкой кофе и постарался не терзаться муками совести при мысли об остальных актерах второго плана, набившихся в свой трейлер как сельди в бочку. Это мне вполне удалось, а ближе к половине одиннадцатого пришел и мой черед.

Очень темнокожий и очень возбужденный молодой человек с гаитянским акцентом проводил меня к тому месту на тротуаре, где я должен был умереть. Я бы и сам нашел его без труда, поскольку его плотным кольцом окружали люди, фургоны и пикапы – с дизель-генератором, камерами, софитами – и еще один с полосатым навесом, под которым восседали на складных стульях и вглядывались в мониторы Виктор и еще несколько человек. Когда мы проходили мимо, Виктор даже не поднял на нас взгляда. Впрочем, он был занят, отдавая распоряжения ассистентам. Я поискал взглядом мегафон и шейкер для коктейля – непременные атрибуты режиссерского ремесла, если верить голливудским мифам. Однако ни того ни другого не увидел, только компактные рации и картонные чашки с кофе из ближайшего ресторана в руках почти всех и каждого.

Мой юный провожатый провел меня мимо этого командного пункта, на ходу рассказывая (не совсем внятно, потому что быстрая ходьба сказывалась на его дыхании), что он учится у нас тут, в колледже Майами-Дейд, что его дядя Эркюль водит один из обслуживающих пикапов и он же устроил своего племянника Фабиана, то есть его, на эту фантастическую должность ассистента режиссера, за которую платят немного, зато опыт фантастический, и не подвинусь ли я вот сюда… чуть левее… вот.

Я подвинулся чуть левее, пропуская какого-то типа с проводами. Фабиан проводил меня к фургону со сдвинутой боковой дверью. На бампере у него восседал здоровяк с бритой головой и пышными усами. При виде нас он встал.

– Это он, Фабиан? – взревел он. – Клево!

Даже без этого «клево» произношение выдавало в нем британца. Стоя, он возвышался над нами на несколько дюймов.

– Привет, чувак, – сказал он, протягивая мне руку. – Звать Дикки Ларкин. Я тя щаз всего окровавлю.

Я пожал ему руку, и Фабиан почти бегом скрылся в толпе. Занятно, подумал я: гаитянин Фабиан сдал меня с рук на руки англичанину Дикки. Уж не вижу ли я пример того, как иностранцы захватывают наши исконно американские рабочие места?

Впрочем, Дикки не дал мне времени поразмышлять над социоэкономическими парадигмами. Он крепко взял меня за локоть и проводил к сдвинутой двери.

– Рубаху долой, – скомандовал он.

– Я только-только ее надел, – возмутился я.

– А таперича лучше бы тебе ее снять, – невозмутимо отозвался Дикки. – Я ж тя зарядить должен или как?

– О, – только и сказал я. – Правда?

Он достал из фургона проволочную сбрую, с которой свисали четыре маленьких красных трубочки.

– А то, – ответил он. – Как ты помрешь без хлопушек, а?

– Мне казалось, хлопушки – это такие маленькие цыплята, – заметил я.

– Не хлопушки, а несушки, чувак, и не такие уж они маленькие. – Дикки встряхнул своей сбруей. – А это – это хлопушки. Четыре классных маленьких хреновины. – Он сунул их мне под нос. – Которых я, блин, не могу на тя напялить, покуда ты не снимешь свою гребаную рубаху.

– Ну, если так… – протянул я и стащил с себя рубашку Бена Уэбстера. Немного странно, конечно, было стоять на улице в полуголом виде. Однако мне, наверное, стоило привыкать к таким штукам: я же теперь актер, а значит, мое тело – холст, полуодето оно или нет. Так или иначе, Дикки на этот счет не испытывал ни малейших сомнений. Насвистывая что-то себе под нос, он принялся за работу, разместив хлопушки на нужных местах моего тела.

– Считай, это просто пистоны, – объяснял Дикки. – С детонаторами. – Он мотнул головой куда-то в глубь фургона. Я попробовал посмотреть в указанном направлении, но все равно за его тушей ничего не увидел. – А у мя там маленькая черная коробочка с кнопкой. Бабах! Руки подыми, а?

Я послушно поднял руки, и Дикки закрепил сбрую на моей спине, а потом достал из фургона четыре небольших пластиковых пакета, наполненных тем, что подозрительно напоминало кровь. Должно быть, на моем лице отразилось нечто вроде легкого отвращения, потому что Дикки мотнул головой.

– Кровь не настоящая, чувак. СПИДа стопудово не подцепишь.

– Ладно, – согласился я. – А оно… грязно не будет?

– Не дрейфь, чувак, – успокоил он меня. – Вытирать все одно не тебе.

Разумеется, Дикки говорил дело, и это меня немного утешило. И все-таки я не слишком люблю кровь у себя на коже… ну, неприятно мне это. Но я с жесткостью бывалого профессионала подавил свои чувства в зародыше и позволил Дикки делать свое дело. Он разместил пакеты над каждой из маленьких красных трубочек.

– Хлопушка срабатывает, – объяснил он. – От этого пакет лопается, а снаружи видно, будто тя подстрелили. Дешево и сердито. Во, – удовлетворенно выдохнул он и отступил на шаг. – Шевелиться можешь?

Я поднял и опустил руки, подергался туда-сюда, согнулся и разогнулся.

– Вроде ничего. А как… гм… на что это будет похоже?

– Тя вроде как током чуток ударит, – сообщил Дикки. – И это те сигнал, чтоб падал замертво, ясно?

– А сильно ударит? – не успокаивался я.

Он подмигнул:

– Не боись, не убьет. Меня и похуже хлопало.

Не могу сказать, чтобы это меня сильно утешило, но ничего более конкретного я от Дикки не добился. Он поправил все еще один, последний раз, отступил от меня на шаг и окинул удовлетворенным взглядом.

– В наилучшем виде, – сказал он. – Рубаху взад, и ты готов.

Я натянул рубашку обратно. Конечно, со всеми этими фейерверками она сидела чуть в обтяжку, но он заверил, что этого не видно, и не успел я опомниться, как уже шагал через улицу к своей отметке. Не к школьной отметке, не пятерке или там четверке, а к налепленному на асфальт куску изоленты, обозначавшему, где я должен стоять, чтобы объектив поймал меня в фокус. Насчет отметок я все знал еще со времени съемок своей первой сцены, поэтому ощущал себя закоренелым профессионалом, когда спрашивал Марту, помощника режиссера, где моя. Она отвела меня к месту на тротуаре – всего в нескольких футах от нависавшего над дорогой надземного перехода.

– Машина выедет вот отсюда, – объяснила она. – Они выстрелят, и вы упадете вот сюда. – Она показала на еще одну отметку, наполовину на асфальте, а наполовину на решетке ливневой канализации. – Головой вон туда. – Марта кивнула в направлении перехода. – Постарайтесь не шевелиться после того, как упадете. Так в сценарии, – добавила она, похлопав меня по руке, и поспешила прочь, громко что-то говоря в свою рацию.

Производство кино куда сложнее, чем кажется большинству из нас. Вы, возможно, думаете, что уж такую простую сцену, как смерть Декстера от рук плохих парней, снять проще простого? Ну да, посмотрите только на все эти крутые ролики, которые мы каждый день снимаем своими мобильниками! Но настоящее кино вроде того, какое мы создавали теперь, куда сложнее. Столько всего нужно скоординировать – свет, и звук, и обязательные режиссерские истерики. И когда наконец все готово и работает как надо, над головой пролетает реактивный самолет и заглушает все звуки, так что приходится начинать сначала.

По замыслу авторов сериала, моя смерть – лишь одна из вводных сцен, маленький и незначительный эпизод жизни прекрасной, но закаленной испытаниями Эмбер Уэйн, детектива полиции Майами. Но даже так потребовалось несколько попыток, прежде чем результат удовлетворил режиссера, Виктора. Это довольно скучно, и трудно казаться потрясенным от внезапного нападения, когда оно происходит седьмой раз подряд. Однако это часть моего нового ремесла, и если я хочу пробиться наверх, к более сложным ролям, семь дублей покажутся детской игрой по сравнению с тем, что мне предстоит, – особенно если это будет вдруг полноценная роль, а не эпизодическая в сериале. Джекки говорила, что в художественных фильмах с солидным бюджетом и полторы сотни дублей не редкость.

Поэтому я терпеливо изображал удивление при виде проезжающей мимо машины до тех пор, пока Виктор не остался доволен – а потом мне пришлось перенести еще целых три расстрела. Уверен, мне пришлось бы страдать и больше, если бы не тот факт, что всякий раз, когда хлопушки взрывались, разбрызгивая кровь, моя рубашка приходила в полную негодность, а у костюмеров таких имелось только три. Поэтому после того, как я в третий раз вышел из умелых рук Дикки, увешанный взрывчаткой, а потом изобразил Декстера – Умирающего Лебедя, грациозно рухнув на канализационную решетку, Виктор махнул рукой.

– Ладно, сойдет. Давайте сюда Джекки. Не двигайся с места, Деррик.

– Декстер, – поправил я. Ощущал я себя при этом неловко; должно быть, примерно как Роберт, которому не нравится, когда его называют «Боб». Виктор не ответил – вне всякого сомнения, он был занят, отдавая жизненно важные распоряжения.

Я не двинулся с места. Никто не спросил, удобно ли мне лежать, но было неудобно. Солнце по меркам осеннего дня жгло просто немилосердно, а мостовую, наверное, специально отбирали по принципу повышенной жесткости. Однако мне показалось, что просить подушку или зонтик будет слишком уж непрофессионально, поэтому я просто лежал, погружаясь в мрачные раздумья. Я пытался представить себе, когда наконец придет Джекки и сколько еще дублей нам предстоит. Я думал, увидит ли будущий зритель в этой нашей главной совместной сцене нечто особенное, что связывает нас с Джекки. Я слышал, что такая «химия», возникающая между актерами, придает их работе особое звучание, а уж чего-чего, но химии между нами хватало. Как знать, может, это перенесется и на экран? Но, конечно, я же по сценарию умер, а это несколько ограничивало мою химическую активность. Возможно, не время и не место думать о будущей «Эмми».

И еще я размышлял, ждут ли нас в будущем другие совместные сцены. И вообще, есть ли у Джекки и Декстера будущее? Мы как-то не очень разговаривали об этом с тех пор, как я удачно сменил тему разговора в шезлонге на балконе номера Джекки. Было ли это просто небольшим служебным романом, каких в Голливуде полным-полно, если верить таблоидам? Или это что-то всерьез и надолго, вступление в новую жизнь?

По тому, как обстояли дела до сих пор, вряд ли я буду слишком скучать по своему прежнему миру: сестра Дебора, очевидно, навсегда порвала со мной, моя семейная жизнь превратилась в жернов на шее, а работа давно уже свелась к занудной рутине. Настоящих друзей у меня, можно считать, нет – следовательно, с Майами меня не связывает ничего, кроме катера. Ну конечно, оставался еще Ночной Я, Декстер-Дьявол, кормивший нашего извращенного брата его же собственными десертами с помощью острого лезвия и широкой улыбки. Впрочем, этот другой я вполне мобилен, а из того, что рассказывали про шоу-бизнес, следовало, что я без труда разыщу себе партнеров по играм и в Эл-Эй. Ну или куда там закинет меня новая профессия. Человеческая природа везде одинакова, так что я, скорее всего, найду себе развлечения повсюду на этом старом усталом глобусе.

Оставалась всего одна маленькая, но, возможно, существенная деталь: Джекки до сих пор не пригласила меня уехать с собой, когда закончатся съемки, поэтому я не знал, вхожу ли в ее планы на будущее дальше следующей ночи в гостинице. Я никогда не умел понимать людей, особенно женского пола. Стоит мне поверить в то, что я точно знаю, о чем они думают, как они говорят или делают что-нибудь такое, от чего мне остается только чесать в затылке и размышлять о том, что, оказывается, не я один хожу в лживой маске.

Мне казалось, что я нравлюсь Джекки. Возможно, даже больше, чем просто нравлюсь. Если нет, она потрясающе мастерски изображала свою привязанность. Но наверняка я этого не знал, и не представлял, как это узнать, если, конечно, не спросить в лоб. А если она ответит «нет» – что тогда? Смогу ли я просто пожать ей руку на прощание и вернуться к обычной постылой жизни?

Где-то недалеко хлопнула дверь трейлера, и ко мне подошла Марта.

– Она идет, – сообщила мне Марта и нахмурилась, приглядываясь ко мне. – Вы пошевелились, – укоризненным тоном заметила она и поправила мне руки, сначала левую, потом правую. – Вроде так, – сказала она и подвинула мне голову на дюйм правее. – Вот так. – Она исчезла, а мгновение спустя надо мной уже стояла Джекки.

– Вид у тебя очень натуральный, – заметила она с легкой улыбкой.

– Это тяжелее, чем кажется, – отозвался я. – И мостовая очень жесткая.

– Что ж, посмотрим, не удастся ли отснять все с одного дубля, – сказала она.

А потом Виктор начал сыпать командами, осветители засуетились у своих прожекторов, а звукорежиссер протянул в нашу сторону длинный шест с микрофоном на конце.

Джекки отвернулась от меня, а я наблюдал за теми странными превращениями, которые всегда происходили с ней перед включением камеры. Ее лицо сделалось холоднее, жестче, и черты его изменились, будто это было больше не ее лицо.

Начали снимать первый дубль – и почти сразу же прервали по неизвестной мне причине. Прервали прежде, чем Джекки успела заговорить. Вот вам и уложиться в один дубль.

Второй дубль прошел немного лучше. Джекки дошла до того момента, когда она видит мой окровавленный труп и кричит: «Бен! Боже мой, Бен!» И сразу же по какой-то из соседних улиц прогрохотал мотоцикл, а Виктор заорал: «Стоп!»

В третьем дубле Джекки дошла до места, где ей положено опуститься на колени рядом с моим телом и сквозь зубы поклясться найти тех ублюдков, что сделали это со мной. Однако вместо того чтобы мстительно смотреть куда-то вдаль, она повернулась к режиссеру.

– Черт тебя подери, Виктор, мне все это чертово время на лицо падает тень!

Так все и продолжалось. Забыв о том, что надеялись отснять все за один дубль, мы дошли до одиннадцатого. Вся сцена состояла из нескольких слов и пары нехитрых действий, но и то и другое требовало десятка небольших поправок, а на каждую поправку уходило несколько минут, а время не замедляло бег – даже для режиссера. Нервы начинали сдавать у всех, даже у Джекки. Я уже знал, что на съемках она становится другим человеком – требовательным, нетерпеливым, а иногда – как, например, теперь – и раздражительным. Ни в коем случае не капризная примадонна, по крайней мере на мой взгляд. Но она точно знала, чего хотела, и не стеснялась этого требовать.

Осветители злобно шипели, меняя настройки света, звукооператоры появлялись и исчезали, изредка выкрикивая Виктору какие-то зашифрованные фразы, Джекки раздражалась все больше, и все это время бедный Мертвый Декстер лежал, не шевелясь, на неудобной мостовой, гадая, когда же придет конец его мучениям и долго ли еще ждать перерыва на ленч. И наконец, словно в доказательство того, что солнце светит и маньякам, я услышал, как Виктор орет: «Ну же, чтоб вас!..»

Толпа техников возмущенно загудела, а Виктор снова нажал на кнопку рации:

– Черт. Ладно, ребята. Перерыв!

Глава 30

Вместе с Джекки я вернулся в ее трейлер. Она шла быстрым шагом, опустив голову, явно занятая своими мыслями, и я не делал ничего, что могло бы нарушить ее сосредоточенность. Она не произнесла ни слова до тех пор, пока мы не уселись на диван в тишине и прохладе трейлера. Кто-то предусмотрительно поставил на столик ленч, и я посмотрел, что там.

Наверно, это покажется парадоксальным, но даже когда все на съемках происходит медленнее, чем хотелось бы, слухи продолжают распространяться со сногсшибательной скоростью. Уже на второй день я заметил, что люди, до сих пор начисто меня игнорировавшие, стали вежливыми и даже дружелюбными. Всякий раз, когда я подходил к столу за чашкой кофе или пончиком, кто-нибудь из стоящих поблизости обязательно произносил нечто доброе в адрес Джекки, причем так, чтобы я это слышал. В сочетании с любопытными взглядами и подслушанными мной шуточками это означало, что насчет отношений Джекки и Декстера известно уже всем. Поэтому, вполне естественно, на столик в трейлер к Джекки поставили не одну, а две симпатичных коробки с ленчем.

Я открыл одну коробку: добротный, толстенький такой сандвич с холодной нарезкой, сыром, латуком и помидором. Пакет чипсов, маслинка и пластиковая упаковка шоколадных печенек.

Я посмотрел на Джекки. Она сидела на диване с отсутствующим видом, положив рядом с собой сценарий и скрестив руки на груди.

– Есть хочешь? – спросил я.

Она посмотрела на меня так, будто видела в первый раз.

– Что? Ах да, почему бы и нет… – Она нахмурилась и снова уставилась в какую-то точку на стене трейлера. Ее губы чуть заметно шевелились.

Я взял со стола вторую коробку и поставил на диван рядом с ней.

– Что будешь пить? – спросил я. – Тут крем-сода, холодный чай, перье…

– Все равно, – ответила Джекки. Как мне показалось, немного недовольно.

Я достал из маленького холодильника бутылочку перье, открутил крышку и протянул ей. Она не замечала ни ее, ни меня.

– Джекки?

– Бога ради, какого… а, спасибо, – пробормотала она и взяла у меня бутылку, но делать с ней ничего не стала.

Тут зазвонил мой мобильник. Я оставил его в маленькой спальне, на тумбочке, и пошел туда посмотреть. В спешке я едва не споткнулся о то, что мог бы и заметить: о большую коробку с пожитками Кэтти. Она переехала в трейлер вместе с нами и теперь занимала узкое пространство между кроватью и тумбочкой. Джекки так и не нашла пока в себе сил просмотреть это барахло, но держала его при себе на случай, если угрызения совести все-таки подвигнут ее на это. Я перешагнул коробку и посмотрел на дисплей телефона.

На экранчике высветилось имя звонившего: это была Рита. Я заколебался, пытаясь понять, есть ли у меня ей что сказать прямо сейчас. Я оглянулся на Джекки – она все еще хмурилась, глядя прямо перед собой и беззвучно шевеля губами, словно разговаривая с невидимым другом. Я снова посмотрел на телефон, так и не решившись, что делать, и тут он перестал звонить. Секундой спустя он бибикнул, сообщая, что Рита оставила голосовое сообщение.

Я взял телефон с тумбочки и увидел, что он принял двенадцать неотвеченных звонков от Риты, каждый с голосовым сообщением.

Наверное, мне стоило позвонить ей или хотя бы прослушать сообщения, но мне не хотелось: я боялся, что меня засосет водоворот, завихрившийся от спускаемой в толчок старой жизни. У меня не хватало ни сил, ни терпения спорить насчет того, в какой цвет красить доску по периметру бассейна или почему у Эстор слишком короткая юбка. Все эти вещи больше не являлись частью того меня, каким я стал, и я не имел ни малейшего намерения возвращаться к ним – тем более из чувства долга. Я вообще не ощущаю себя обязанным кому-либо – не считая себя самого, конечно. В прежние времена я перезвонил бы Рите, поскольку знал, что такие мелочи делают ее жизнь чуть счастливее, а она была нужна мне в качестве предмета, позволяющего вписываться в окружение. Она работала частью моего камуфляжа: люди видели женатого мужчину, отца троих детей – и даже не пытались разглядеть под этой оболочкой того монстра, каким я являюсь на самом деле.

Но теперь? Меня мало интересовали оценки, которые Коди получил за очередную контрольную, или точка зрения Риты на мое белье. Да, конечно, я испытывал некий укол совести при мысли о Лили-Энн – единственной моей связи с будущим, моей ДНК, выстреленной в бесконечность. Но, в конце концов, что бы ни случилось, мне ведь позволят время от времени видеться с ней? И вообще, маленькой девочке мать нужна гораздо больше, чем отец, к тому же привыкший резать и кромсать все, что попадет ему под нож.

Поэтому я положил телефон обратно на тумбочку и оглянулся на Джекки. Она все так же смотрела прямо перед собой, слегка нахмурив брови, но по крайней мере ее губы больше не шевелились.

Я вернулся на диван и снова посмотрел на нее. Она явно не замечала меня и не шевелилась. Я подсел к ней и спросил:

– Что-нибудь не так?

Джекки подняла на меня взгляд, но хмуриться не перестала.

– Что? А нет, это просто… Слушай, вот если бы я сказала тебе, что ты мелкий мусор, что бы ты мне ответил?

– Я не… Я… – замялся я. – А что, ты хочешь мне это сказать?

Джекки удивленно посмотрела на меня, потом рассмеялась.

– Ох, да нет же. Не тебе. Это просто… Это реплика, ее говорит мне Тонио в следующей сцене.

Тонио звали одного из нехороших парней – того самого, кого Джекки, то есть Эмбер Уэйн, подозревала в моем убийстве.

– А-а, – понял наконец я. Не скрою, я испытал некоторое облегчение. – Так значит, ты не считаешь меня мелким мусором? – Понятное дело, я прощупывал ее и довольно топорно, но почему бы и нет?

– Декстер, не говори ерунду, – сказала она, притягивая меня к себе. – Ты можешь быть чем угодно, только не мусором.

– Но все-таки мелким? – настаивал я. Несмотря на то что все утро она проработала на площадке, от нее все равно очень приятно пахло.

Джекки потерлась носом о мою шею.

– Крупным, крупным, – возразила она. – Крупнокалиберным. – И укусила меня.

Я даже подпрыгнул:

– Ой!

Я смотрел на нее, а она смотрела на меня, и вид у нее был серьезнее некуда.

– Вопрос только в том, – сказала Джекки, – что нам с этим делать.

Вот оно наконец.

– Ну, – осторожно начал я, – а что бы хотела с этим делать ты?

Что-то промелькнуло на ее лице – тревога? Раздражение? Я так и не понял. Потом она негромко фыркнула и тряхнула головой.

– Одна из вещей, которые мне в тебе по-настоящему нравятся, – это то, что ты ни капельки не похож на любого парня из всех, кого я знала. Но у этого есть и обратная сторона.

– Что ты имеешь в виду? – удивился я.

– Декстер, сейчас полагалось быть твоей реплике. Тебе следовало сказать, что ты хочешь сбежать со мной, что жить без меня не можешь, что я нужна тебе как воздух…

– Все это вместе взятое, – выпалил я, ощущая себя предельно неловко. – Но я не… то есть я хочу знать. Ну, что ты думаешь на этот счет.

Джекки снова покачала головой.

– Я девочка, ты мальчик. – Она ткнула в меня пальцем, чтобы было понятнее, кто из двоих я. – Это тебе положено говорить мне, что я думаю, балбес ты этакий. Убедить меня… ты вообще что-нибудь о женщинах знаешь?

– Полагаю, нет, – ответил я. – А что, есть учебники?..

Она хлопнула меня по руке – ну, не так сильно, как Дебора, конечно. Можно сказать, как Дебора хлопала раньше. Я все равно потер ушибленное место.

– Задница, – произнесла Джекки. – И ты так ничего еще не сказал.

– Ну… – пробормотал я, ощущая себя на редкость неуютно. – Я… э… Я, пожалуй… – Она продолжала не моргая смотреть на меня своими фиолетовыми глазами. Я набрал в грудь побольше воздуха. – Я… Ну… Ты нужна мне как воздух. И… это… я хочу сбежать… с тобой, да?

Долгую секунду Джекки продолжала пристально глядеть на меня. Наконец она улыбнулась и обвила руками мою шею.

– Лучше, – промурлыкала она. – Гораздо лучше.

И притянула мое лицо к своему.

На работу нас позвали через сорок минут. Правда, сандвич мне пришлось доедать уже на ходу.

Прошло еще два часа, прежде чем я умер достаточно хорошо, чтобы это удовлетворило Виктора. Мы восемь раз передвигали прожекторы, три раза – камеры, а еще поменяли одну из реплик Джекки, чтобы она больше походила на Дебору. Ко времени, когда мне разрешили восстать из мертвых, моя левая нога затекла, моя голова разболелась, да и шея разнылась от долгого лежания на асфальте в неудобной позе. Это не говоря уж о том, что меня почти тошнило от прилипшей к телу рубашки, насквозь пропитанной кровью, настоящей или нет. Всего этого вполне хватало, чтобы я всерьез задумался, стоит ли мне становиться оскароносной звездой экрана. Однако же искусство требует жертв, и сегодня очередь приносить их явно выпала Декстеру.

В общем, я не сразу покинул свою отметку перед камерой вовсе не из упрямства. Я стоял, и потягивался, и пытался хоть немного разработать затекшую ногу. Джекки все это время о чем-то советовалась с Виктором. Когда я снова смог ходить, не слишком напоминая при этом Одноногого Джона Сильвера, они принялись снимать крупным планом то, как Джекки реагирует на вещи, которые никогда в жизни не происходили. Как бы интересно ни было наблюдать за тем, как она на ровном месте впадает в исступление, пяти минут мне вполне хватило, поэтому я распрощался с гипнотически манящими к себе камерами и отправился в трейлер переодеться и отдохнуть.

Звон своего мобильника я услышал еще от двери, и не требовалось быть великим мыслителем, чтобы догадаться – это снова Рита. Я пересек гостиную-столовую-гримировальную. Вошел в спальню, осторожно перешагнул коробку с барахлом Кэти и посмотрел на экран: разумеется, Рита, и пока я валялся мертвым на мостовой, она звонила еще семь раз. Право же, женщина сходит по мне с ума, а ведь я еще не звезда.

Я положил телефон обратно, пошел было к холодильнику за крем-содой – и остановился. Девятнадцать телефонных звонков – много, даже по меркам Риты. Значит, она звонила по какому-то очень важному поводу. Единственным важным вопросом было – для кого важным? Сначала я заподозрил, что Дебора в приступе ненависти к Декстеру Презренному рассказала все Рите и жена звонит, чтобы обрушить на меня десять тонн стандартных клише. Впрочем, такую беседу она вполне могла бы провести и без меня, и я предпочел бы, чтобы так оно и было.

Или, может, Рита выиграла в лотерею – что ж, чудесно. Это смягчило бы ей удар в начале нового, свободного от Декстера существования.

А с другой стороны, если она вдруг пыталась сообщить мне о какой-то беде…

Разумеется, это не могло быть настолько ужасным, чтобы требовалось вмешательство «Скорой» или полиции: в противном случае я бы уже узнал об этом от дежуривших на съемках копов, или от Винса, а может, даже от Деборы. Значит…

Что?

Это правда, я не совсем человек, поэтому я свободен от настырных, лишенных логики эмоций этой дикой, ветреной расы. И все же я, к сожалению, разделяю с человечеством одну или две его слабости, и самая опасная из них – это любопытство. Девятнадцать телефонных звонков, сделанных, чтобы рассказать о чем-то очень важном, но не слишком хорошем и не слишком плохом: настоящий ребус, а я не люблю ребусы. Они уязвляют мое с таким трудом заработанное, можно сказать, выстраданное чувство собственного достоинства, и чем они сложнее, тем больше я их ненавижу. И все равно не могу противостоять желанию найти ответ.

Так что в конце концов, после пяти минут бесплодного гадания, достигнув стадии зубовного скрежета, я сдался, взял телефон и позвонил Рите.

– Ох, Декстер, слава богу! – выпалила она вместо обычного «привет», и по ее голосу я сразу понял, что версию со счастливым выигрышем в лотерею можно исключить. – Я тебе звонила, звонила, и… Боже мой, где ты был? Я не знаю, что делать… почему ты не отвечал?

Вообще-то на первый вопрос я не ответил, потому что не смог бы вставить между ее словами и короткого междометия. Но теперь это был, можно сказать, и не вопрос даже.

– Извини, – сказал я. – Просто на этой неделе я работаю с киношниками.

– Телевизионщиками, – раздраженно поправила она меня. – Декстер, это ведь всего лишь пилотная… а ты не звонил, ты не отвечал… а я тут совсем с ума схожу!

Я подумал, что идти ей осталось совсем недалеко, но мне хотелось все-таки узнать, что не так.

– Ну извини, но мы долго работали на площадке – у меня ведь теперь роль, Рита. В смысле, я теперь актер.

– Да, знаю, Эстор говорила, что ты… но в этом-то и дело!

– В чем?

– В Эстор! – всхлипнула она. – Я не знаю, где она… она даже не… Боже мой, мне надо было позволить ей завести телефон!

Я достаточно хорошо знал Риту и ее привычку говорить, чтобы понимать: мы приближаемся к разгадке. Наша проблема каким-то боком была связана с Эстор – но неужели с тем, что мы до сих пор не купили ей мобильника, который она просила?

– Рита, успокойся, – сказал я. – Что там с Эстор?

– Успокоиться? – взвилась она. – Когда я везде обыскалась и тебе сто раз звонила… Декстер, я не знаю, куда она делась!

– Она пропала? – догадался я. – Эстор пропала?

– Да, конечно, я это тебе и… Декстер, что нам делать?

– Может, ее в школе после уроков оставили? – с надеждой в голосе предположил я.

– Да не была она в школе! – возмутилась Рита так, словно устала повторять мне одно и то же. – Она туда сегодня даже не дошла! И тогда мне позвонили из школы сообщить, что ее нет, а потом еще то жуткое сообщение в записи, и я никому не дозвонилась в учительской, и ее нигде не было, куда я смогла позвонить, ох, Декстер, она ушла! – Замечательное у нее вышло предложение, изложенное с высокой скоростью на максимальной громкости и без передышки, и пару секунд я просто восхищался этим фактом, пока до меня не дошел смысл этих слов.

– Рита, ты хочешь сказать, ее нигде нет сегодня с утра?

– И вчера вечером она поздно пришла, убегала куда-то! И не возвращалась до… я услышала, как дверь хлопнула, а то бы и не знала… а теперь совсем ушла!

– Вчера вечером? – переспросил я, пытаясь выудить из этого потока хоть каплю логики. – Она уходила вчера вечером, но вернулась и ушла в школу утром?

– Я высадила ее у школы как обычно, ее и Коди, а потом повезла Лили-Энн в детский сад. А когда пришла на работу, мне уже звонили из школы, и… Декстер, я с ума схожу, я не знаю, что делать! – Рита всхлипнула, что я посчитал утвердительным ответом. – Пожалуйста, ты должен… я не знаю, что делать!

– Хорошо, – ответил я, поскольку ничего другого мне просто не оставалось. – Уже еду.

– Быстрее, – попросила она, и я отключился.

И сказав, что еду, я сообразил, что мне и правда не остается ничего другого. Даже при том, что в мыслях я уже оторвался от Риты и ее родни, несмотря на то что не считаю себя обязанным демонстрировать обычные для людей проявления отцовства, я и впрямь не представлял себе, что еще я мог бы сделать. Если Эстор пропала, велики шансы того, что ее захватил какой-то хищник, а если это так, значит, он отобрал ее у меня – не просто у коллеги-хищника, стоящего выше его в трофической цепочке, а у меня. Одна мысль о том, что кто-то охотится в моих угодьях и похищает одно из принадлежащих мне созданий, казалась уже невыносимой, и меня охватили нарастающая холодная ярость и желание сказать этой наглой твари пару теплых слов. Охота на детей – моих детей – не просто нарушение правил игры, это еще и личное оскорбление. У меня забрали принадлежащее мне – что ж, я верну это и помогу тому, кто это сделал, осознать свою ошибку.

Поэтому я больше не размышлял на эту тему. Я сунул телефон в карман и отправился на улицу – туда, где Джекки позировала для плакатов.

К счастью, когда я приблизился к месту съемок, Джекки как раз закончила и шла мне навстречу, к трейлеру.

– Эй, – окликнула она меня. – Я думала, ты занят кофе и пирожными.

– Что-то происходит, – сообщил я. – Эстор пропала.

– Эстор? – переспросила Джекки. – Твоя дочка?

– Дочка Риты, – уточнил я. Почему-то это обстоятельство показалось мне важным. – Мне надо ехать ее искать.

– Господи, конечно, надо, – согласилась она.

– Уверен, ничего серьезного, – сказал я, хотя сам вовсе не был в этом уверен.

– Поезжай, – кивнула Джекки, но вдруг нахмурилась и дернула меня за подол рубашки. – Только, может, сначала все-таки переоденешься?

Я опустил взгляд и увидел, что до сих пор одет в окровавленную рубаху Бена Уэбстера. Вряд ли стоило отправляться на спасательную операцию, выглядя при этом как жертва.

– Ох, – спохватился я. – Пожалуй, ты права.

Я вернулся в трейлер с Джекки и принялся переодеваться в собственную одежду. Джекки сидела на диване, глядя на меня.

– Тебе сегодня еще сниматься? – спросил я.

– Сейчас небольшой перерыв, – отозвалась она. – А потом длинная сцена. Форменный кошмар.

– Что ты такое говоришь? – удивился я, натягивая штаны. – Я уже умер – что может быть хуже?

Джекки скривила брезгливую гримасу – и ее буквально передернуло.

– Любовная сцена с Робертом, – ответила она.

– Ох, – посочувствовал я и присел рядом с ней, чтобы зашнуровать ботинки. – А ты осилишь?

– Придется, – вздохнула она и снова поежилась. – Но он хотел со мной порепетировать, и… Наверное, мне стоило бы, сцена сложная. – Джекки вздохнула и мотнула головой. – Или я могла бы разобрать вещи Кэти, я ведь обещала детективу Андерсену. Я все откладывала это, и мне, правда, не хочется думать о том, что Кэти… – она отвернулась от меня и посмотрела в открытую дверь спальни, где рядом с кроватью стояла коробка. – Почему-то мысль о том, что придется целоваться с Робертом, делает это почти терпимым.

– Ну что ж, – сказал я, вставая. – Тогда лучше этим и займись.

– Угу, – вздохнула Джекки, продолжая глядеть на коробку. Потом встряхнулась и встала. – Только посмотри на меня: такая актриса, а думает только о себе. Твоя девочка пропала… – Она прижалась лицом к моей груди, а потом подняла на меня свои потрясающие фиолетовые, вдруг увлажнившиеся глаза. – Ступай, найди ее, Декстер, – прошептала она. – И быстрее. И… – Она внимательно посмотрела на меня, словно хотела еще что-то добавить, но после секундной паузы просто зарылась лицом мне в грудь. – А потом возвращайся ко мне.

Я хотел было ответить, что обязательно вернусь, но Джекки прижалась губами к моим губам, поэтому что-либо говорить сразу показалось совершенно не нужным. Потом – слишком скоро – она оторвалась от меня.

– Ступай, – повторила Джекки, – пока я не затащила тебя в ту комнату, – она подалась ко мне и погладила по щеке, потом повернулась и вышла в спальню. Я смотрел на то, как она достает из коробки ноутбук Кэти и включает его в розетку в изголовье кровати. – Черт, – донесся до меня ее шепот. – Терпеть не могу этих…

Мне в эту минуту тоже многое не нравилось, но я также повернулся и направился к двери. Когда я отошел от трейлера на пару десятков ярдов, то услышал, как дверь его скрипнула, отворяясь, и Джекки воскликнула: «Роберт!» – а потом: «Сукин сын…» Она явно решила все-таки не рыться в барахле Кэти, а порепетировать с Робертом. Что ж, одно ненамного легче другого, но и мне предстояло нелегкое занятие.

Я направился к оцеплению.

Я оставил машину на стоянке у работы, ведь сам все это время разъезжал с Джекки в лимузине. Но я нашел копа, который ехал в ту сторону, и тот меня подбросил. Радио у него в машине транслировало консервативное ток-шоу. Гость программы сделал несколько любопытных заявлений насчет президента. Обычно я почти не обращаю внимания на политику, но, судя по тому, что говорил этот тип, я предположил, что совсем недавно законы, касающиеся подстрекательства, смягчили, а я и не заметил.

Коп за рулем, впрочем, согласно кивал и даже бормотал нечто одобрительное, поэтому я просто ехал, радуясь, что мне не надо поддерживать разговор, а через десять или пятнадцать минут я уже сидел в своей машине и направлялся домой.

Глава 31

Дорога до нашего квартала в Южном Майами в это время суток и к тому же в будний день несложная. Поток машин еще не достиг своего пика, и я довольно быстро доехал до Девяносто пятой магистрали, а потом по Дикси-хайвей, так что минут через двадцать уже тормозил перед своим домом – бывшим своим домом. С полминуты я глядел на него, не выходя из машины. Я прожил здесь несколько лет, и до сих пор в нем находилось несколько вещей, мне небезразличных. Шкатулка красного дерева, например, – старательно спрятанное хранилище моей растущей коллекции памятных сувениров. Все до одного партнеры по моим странным играм хранились здесь, представленные капелькой засохшей крови на предметном стекле. Правда, здесь недоставало Патрика. Жаль, конечно, но с ним пришлось разбираться на скорую руку. Зато остальные пятьдесят семь его коллег надежно хранились в этой шкатулке. Возьму ли я ее с собой? Придется, конечно: я даже подумать не мог о том, чтобы оставить ее здесь, равно как и избавиться от нее. Однако как эта прекрасная, совершенно уникальная коллекция впишется в мою новую, полную переездов жизнь? Смогу ли я найти там для нее безопасное место?

Шкатулка и стекла представляли для меня огромную ценность, однако и беспокоиться за них в сложившихся обстоятельствах было глупо. Мне нужно отыскать Эстор, где бы она ни была, а если ее действительно похитил какой-то хищник – что ж, значит, в шкатулке скоро появится еще одно стеклышко.

Входная дверь дома с грохотом распахнулась, и Рита бегом бросилась мне навстречу.

– Ох, Декстер, слава богу, ты здесь, едем скорее! – выпалила она, хватаясь за ручку дверцы с пассажирской стороны.

– Едем? Куда? – спросил я.

Рита отдернула руку так, словно обожглась о ручку.

– Ох! – повторила она. – Я не… Я не знаю, просто мне кажется… то есть мне казалось, мы могли бы… Ох нет… – Она обошла машину и, всхлипывая, уткнулась лбом мне в грудь – точно в то же самое место, что и Джекки совсем недавно.

Я осторожно отстранил Риту и легонько встряхнул ее.

– Рита, – строго произнес я, – ты знаешь, куда нам ехать? Ты узнала об Эстор что-нибудь новое?

– Нет, конечно, нет… но, Декстер… Что нам делать?

– Прежде всего, – наставительно сообщил я, – успокоиться. – Я не надеялся, что Рита воспримет это предложение с энтузиазмом, и оказался прав. Она снова зашмыгала носом, и застонала, и начала возмущенно подпрыгивать на месте, как ребенок, которого заставляют идти мыться. – Ладно, – продолжил я, взяв ее за локоть, – давай пойдем в дом. – И, несмотря на все нечленораздельные протесты, завел ее внутрь и усадил на диван.

– А теперь скажи, – произнес я, – когда ты от нее что-то слышала в последний раз?

– Боже мой, Декстер, ты говоришь как… Это же Эстор. Бога ради, не начинай…

– Придется начать, – возразил я. – Пока бьемся в истерике, мы ее не найдем.

– Ох, – проговорила Рита. – Наверное, ты прав, но…

– Когда, – медленно и внятно повторил я, – ты ее в последний раз видела или слышала?

– Я не… – начала Рита. – Ну… Я же говорила: утром, когда отвезла ее в школу. На то же место, что и всегда, а потом мне позвонили и сказали, что…

– Хорошо, – перебил ее я. – Но ты высадила ее прямо перед входом в школу?

– Да, – кивнула она. – А потом… Я хочу сказать, Коди так капризничал, а у Лили-Энн надо было поменять памперс, поэтому я… ну, я уехала.

Мне хватило секунды, чтобы понять, что это означало. Странное дело, это меня даже разочаровало. Я-то ставил Другого Себя на боевой взвод, я приготовился найти и уничтожить того извращенца, что сцапал Эстор, – и вот вам, все как обычно. Я позволил переполнявшей меня ледяной ярости вытечь прочь, и в результате словно уменьшился в размерах – так всегда случается.

– Ее не похитили, – сказал я. – Она ушла сама.

– Чего? – потрясенно спросила Рита. – Декстер, но это глупо! Она бы никогда…

– Сама, – твердо повторил я. – По утрам у школы дежурит коп, и сотня родителей, и водители школьных автобусов, и учителя – и все смотрят в оба. Никто не смог бы сцапать ее незамеченным. Никто и не цапал. Эстор ушла сама.

Рита смотрела на меня большими круглыми глазами, и рот ее приобрел почти такую же форму.

– Но… зачем? – поинтересовалась она. – Куда ей идти?

– Да почти куда угодно, – ответил я. – Дойти до станции монорельса, она совсем недалеко оттуда, а там… У нее деньги с собой были?

– Обычная сумма на ленч, – подтвердила Рита. – И… – Она прикусила губу. – Мне кажется, Эстор взяла деньги из моего кошелька. Сорок долларов.

– Что ж, Сингапур можно исключить, – заметил я. Сорок долларов и пятерка на ленч… ну, возможно, еще десятка-другая, если она копила заранее. На них далеко не уедешь. – Она тебе ничего такого не говорила? Про какого-нибудь нового знакомого? Никаких намеков?

– Ох нет, – покачала головой Рита. – Я бы ей никогда не… Ты ведь знаешь, какая она. Она нелегко заводит знакомства, и… Ничего она мне не говорила.

– Ладно, – буркнул я, вставая. – Пойду посмотрю у нее в комнате.

– Что? – удивилась Рита. – Декстер, ее там нет, я уверена, тебе лучше… О! Ты хочешь сказать, ты там поищешь?..

– Вот именно, – кивнул я, обогнул ее ноги и пошел по коридору в комнату, которую Эстор делила с братом. Комната была маленькая, слишком маленькая для двух подрастающих детей разного пола – собственно, в основном по этой причине мы и покупали новый дом, больше этого, с отдельными комнатами для каждого. У одной стены стояла двухъярусная кровать – Коди спал наверху; остальное пространство они тщательно поделили между собой.

По всей комнате валялся хлам, обычный для нормальных детей такого возраста; впрочем, не совсем обычный, поскольку и разбрасывали его не обычные дети. Насилие со стороны их биологического отца, а также, возможно, его гены, направили их на Темный Путь, так что нормальными, счастливыми детьми им уже не бывать.

Поэтому наблюдательный зритель – тем более монстр вроде меня – наверняка заметил бы несколько странных деталей. Например, на стороне Коди валялось несколько фигурок мультяшных супергероев – он бы смертельно обиделся, назови вы их куклами – как у любого нормального мальчишки его возраста. Однако каждую из них старательно, со знанием дела обезглавили. Маленькие пластмассовые головы красовались в ряд на верхней полке шкафчика для игрушек, расставленные на ней с идеальными интервалами.

В целом вся половина комнаты Коди отличалась пугающей аккуратностью. Ботинки и тапки стояли в ряд, носок к носку, книжки располагались правильными стопками, даже грязная одежда лежала в корзине для белья так, словно ее предварительно сложили. У мальчиков лет восьми-десяти так не бывает; впрочем, поскольку я и сам был точно таким же, меня это не беспокоило. Наверное, живущие в нас монстры любят порядок. К тому же Коди разделял и другие пристрастия моего Темного Я. Наверное, это просто часть стандартного набора.

Половина Эстор, напротив, пребывала в таком беспорядке, какой только возможен в столь стесненном пространстве. Уроки она делала на маленьком столе с тумбочкой; кресло на колесиках наполовину выдвинулось из-под стола. Вся одежда – от шортов и джинсов до носок безумного цвета и нижнего белья с яркими узорами, чистая и грязная вперемешку, валялась на стуле и тумбочке. При этом беспорядка сегодня было больше обычного – похоже, Эстор вывернула все, что у нее имелось, и отобрала нужное, разбросав по сторонам все остальное.

Но если она что-то выбирала, значит, это что-то могло иметь значение. Я плохой специалист по гардеробу Эстор, но самые заметные предметы, конечно, узнаю, поскольку неоднократно выслушивал ее визгливое возмущение насчет того, что они не поглажены, или что они слишком глупые, или что цвет не подходит для пятницы… ну и так далее. Я переворошил груды шортов и юбок, джемперов и курток с капюшонами, не зная точно, что ищу – и все-таки нашел.

Несколько недель назад в школе состоялось нечто вроде Осеннего бала, и – к моему удивлению – Эстор выказала желание пойти на него. Более того, она целую неделю донимала нас истериками по поводу того, что ей нечего надеть, хотя разбросанных по полу шмоток хватило бы для открытия целого небольшого бутика.

Однако Рита с энтузиазмом поддержала ее, заявив, что первый танец для девочки важен почти так же, как конфирмация, и само собой для этого нужно новое платье, и оно должно быть совершенно потрясающим. Поэтому они потратили целых два выходных дня, мотаясь по всем торговым центрам Майами, пока не нашли идеальное платье. Оно было серебристым и мерцающим и переливалось при ходьбе, и такой довольной я еще Эстор не видел. Судя по всему, оно оказалось достаточно эффектным, потому что домой она вернулась, источая самонадеянное презрение к сверстникам мужского пола.

Но теперь я не нашел его в комнате. Я снова порылся в груде одежды: ни намека на переливающееся серебро. Я подошел к платяному шкафу и заглянул в него, поворошив платья на вешалках, но ничего подобного не отыскал и там.

Куда бы ни пошла Эстор, свое Особое Платье она взяла с собой.

Я вернулся к ней за стол и поразмыслил. Собирайся она куда-нибудь покорять горные вершины в Южной Америке или бежать в пароходном трюме в Австралию, она бы не стала брать именно его. Эстор просто побоялась бы его испачкать. Тогда куда она собралась?

Я огляделся по сторонам. На стене за грудой тряпок висело два или три десятка фотографий, пришпиленных к ней как попало и налезавших друг на друга. Я подошел к ним и пригляделся к верхнему слою в надежде найти хоть что-нибудь, способное намекнуть на ее местонахождение. Большую часть фотографий составляли портреты самой Эстор, многие из которых явно снимала она же, повернув камеру объектива к себе или щелкая свое отражение в зеркале. Три фото были пришпилены поверх остальных, в самом центре. На них Эстор дурачилась с Робертом; их явно сняли в тот день, когда она со всей родней нагрянула к нам в костюмерную. На одной Эстор красовалась в бледном гриме зомби. Из уголков ее рта стекала кровь, и она нападала на Роберта, отшатывающегося от нее в наигранном ужасе.

На второй Эстор в преувеличенно-гламурном макияже смотрела на свое отражение в большом подсвеченном со всех сторон зеркале настоящей, профессиональной гримерной – этакий портрет актрисы в роли юной дивы-вамп.

На последнем фото Эстор все в том же чудовищном гриме стояла перед Робертом. Ее лицо изображало пламенную страсть в духе «Унесенных ветром»; Роберт же гордо, с благородным видом смотрел в сторону.

Чуть в стороне обнаружилась и четвертая фотография – стандартный фотопортрет Роберта, на котором черным маркером, предположительно им самим было написано: «Красавице Эстор с наилучшими пожеланиями», а ниже красовалась нечитабельная закорючка – видимо, его подпись.

И ничего больше, только четыре этих дурацких фото, в которых не было ничего, кроме мечты девицы-тинейджера о карьере актрисы и надежды осуществить это с помощью настоящего грима и настоящей звезды экрана. Ничего другого, чего я не видел раньше, я на стене не нашел – ни туристических брошюр с видами Рио, ни накарябанных шариковой ручкой номеров авиарейсов. Ничего. На всякий случай я поискал еще минуту, заглянул в шкаф, под кровать и даже под матрас, но не обнаружил там ровным счетом ничего полезного для подсказки.

Я присел на краешек нижней кровати и задумался. Теперь я больше не сомневался в том, что Эстор убежала из дома – скорее всего просто ушла, – а не похищена каким-нибудь тупым идиотом, на имущество которого наложен арест. Разумеется, это ненадолго. Несовершеннолетняя девица одна на улице долго не протянет – это элементарный закон природы. Она очень скоро найдет себе компанию. Точнее, это компания ее найдет. Новые друзья ей почти гарантированно не понравятся, равно как и то, что они заставят ее делать. Кто-нибудь, ищущий кого-нибудь, похожего на нее, найдет ее и уведет, и тогда Эстор уже навсегда исчезнет в мире, полном болезненных сюрпризов.

Однако пока этого не произошло, у меня имелось еще немного времени, чтобы ее отыскать, – прежде чем это сделает кто-то другой. И это должно быть не так сложно, потому что я знаю ее привычки даже лучше, чем родная мать, а еще потому, что я чертовски умен и почти всегда разгадываю эти маленькие головоломки.

Так куда она могла пойти? И, что почти так же важно, почему она ушла именно сейчас? Эстор всегда ворчала, что терпеть не может свою семью и хочет уйти из нее, но это делают все дети, и я никогда не относился к этому всерьез. Эстор слишком умна для того, чтобы удрать наугад, очертя голову, или полагать, что она сразу же найдет место, где ее красоту и гениальность оценят и вознаградят по достоинству. И да, она ведь забрала свое любимое платье. Значит, если она ушла, то в какое-то совершенно особенное место, в место, где ей наверняка – с ее точки зрения, конечно, – будет лучше.

Но что может быть лучше, чем три полноценных приема пищи в день, не считая мелких вкусностей и новой обуви несколько раз в год? И семьи, которая непонятно почему все-таки любит ее, платит за нее, терпеливо сносит все ее капризы и истерики – и более того, отчима, почти отца, который понимает, на что она действительно похожа в глубине своей извращенной души?

А главное, ей ведь вот-вот предстоял переезд в новый дом с собственной комнатой и бассейном. Мысль о новом доме волновала ее; Эстор старательно красила свою комнату и с удовольствием планировала, куда поставит стол и кровать и что наденет, когда позовет знакомых на торжественное открытие бассейна. Разве можно найти что-то лучше этого, что где-то совсем рядом, до чего можно дотянуться и потрогать рукой?

Со стороны двери послышалось шмыгание.

– Декстер?.. – окликнул меня плаксивый голос Риты, и я очнулся. Бывает, когда я сосредотачиваюсь на какой-то проблеме, то вдруг обнаруживаю, что смотрю куда-то перед собой, ничего при этом не видя. Однако теперь, когда голос Риты вывел меня из этого забытья, я обнаружил, что пялюсь в фотографии Эстор на стене.

– Декстер? – снова всхлипнула она. – Ты… ты что-нибудь нашел?

Я открыл рот, чтобы ответить, но с моих губ сорвались слова, которые удивили и меня самого.

– Да, – произнес я. – Я знаю, куда она пошла. – И, что еще удивительнее, я действительно это знал.

– Ох, – выдохнула Рита. – Ох, слава богу!

Я едва успел встать, как она налетела на меня, уткнувшись в мою рубашку. Я осторожно отстранил ее, и она подняла ко мне мокрое, красное, опухшее от слез лицо.

– Где она? – спросила она, шмыгая носом. – Куда она пошла? Нам надо… Бога ради, Декстер, нам надо сейчас же… Ох, да что же ты стоишь просто так, Декстер, идем же!

– Я съезжу за ней, – сообщил я. – Я хочу, чтобы ты оставалась здесь.

– Здесь? Но это… Нет, Декстер, я не… о чем ты говоришь – остаться здесь? Это совершенно… зачем мне оставаться здесь?

Если бы я ответил на это «зачем» честно, мне пришлось бы сказать, что я не хочу, чтобы она ехала со мной, особенно туда, куда я собирался ехать. Однако поскольку я не мог бы сказать этого без риска развязать полномасштабную ядерную войну, я выложил ей первое, что пришло на ум.

– Она может вернуться, – объяснил я. – Кому-то нужно оставаться здесь – на этот случай. – Я положил руку ей на плечо и с серьезным видом нахмурился. – И этим человеком должна быть ее мать.

Я обнаружил, что слова вроде «нужно» или «должен» почему-то оказывают на людей прямо-таки магическое воздействие. Есть в них нечто такое, что проникает в самые мягкие и уязвимые точки человеческого сердца, которого я, хвала небесам, лишен. В общем, если адресовать подобные слова людям, у которых оно есть – вроде Риты, – это заставит их сделать глубокий вдох, расправить плечи и сделать то, что делать очень не хочется.

И Рита меня не разочаровала: словно следуя печатной инструкции, она открыла рот возразить – и тут же закрыла его, сделала глубокий вдох и расправила плечи.

– Ладно, – вздохнула она. – Возможно, это… то есть я, конечно, хочу поехать, но… если она и правда вернется? Я не смогла бы… Ладно, остаюсь.

– Отлично, – кивнул я и похлопал ее по плечу, словно она только что согласилась десантироваться в тыл врага, чтобы взорвать мост. – Позвоню, как только найду ее.

– Да, это… А если она придет сюда, я тебе… но, Декстер, где она?

Я изобразил на лице отважную улыбку.

– В одном хорошем месте, – ответил я и, не дожидаясь потока новых вопросов и возражений, вышел в коридор, из него в прихожую, потом на улицу – и уехал.

За прошедшие сорок минут движение стало плотнее, но двигалось в основном во встречном направлении – с работы в спальные пригороды. Поэтому всю дорогу по Дикси-хайвей и Девяносто пятой я одолел почти без задержек.

Я показал свой пропуск очень бдительному дежурному копу, и он взмахом руки направил меня в дальний конец стоянки. Я оставил машину на указанном месте и огляделся по сторонам. Помимо полицейских, расставленных по периметру съемочной площадки, я увидел и других, перемещавшихся вокруг нее в обоих направлениях, и вид они имели более чем боевой. Похоже, к охране съемок подошли очень и очень серьезно – уж не знаю, потому ли, что так приказал капитан Мэтьюз, или им просто нравилось удерживать обычных штатских подальше от интересного съемочного процесса. Однако я не представлял, как Эстор могла бы проникнуть на площадку незамеченной, поэтому пешком вернулся к копу, пропустившему меня на стоянку.

– Я ищу девочку, – сказал я ему.

– А кто их не ищет? – философски отозвался он, глядя куда-то в пространство.

– Одиннадцатилетнюю, – уточнил я. – Светлые волосы, возможно, школьный рюкзак?

Коп посмотрел на меня:

– Беглянка?

Я успокаивающе улыбнулся ему: мне не хотелось официальной шумихи вокруг этого. По крайней мере, пока.

– Не совсем, – ответил я. – Она хочет стать кинозвездой, так что…

Он кивнул:

– Угу. Моему вон десять. Хочет стать запасным подающим. Поэтому намылился в Форт-Майерс, на весеннюю тренировку «Ред Сокс». – Он презрительно фыркнул. – Нет, надо же: гребаных «Ред Сокс»?!

– Могло быть и хуже, – заметил я. – Могли быть и «Метс».

– Тоже верно, – кивнул коп. – Постой, сейчас наших по периметру обзвоню.

Он повернулся ко мне спиной и отошел на пару шагов, говоря по своей рации. Уже через несколько секунд он обернулся и сообщил.

– Видели такую. Несколько часов назад. Альварес говорит, она подошла прямо к нему и спросила Роберта Чейза. Это такой ихний парень, актер.

Я кивнул. Я очень хорошо знал, кто такой Роберт Чейз.

– Ну, Альварес, ясен пень, ответил, что дудки, не может он ее пропустить, и вообще, чегой-то она не в школе? А девчонка и говорит, мол, она его племянница, а Чейз ее типа ждет. – Коп пожал плечами. – Ну это же Майами. Тут и почище вещи каждый день случаются, верно? В общем, Альварес и передал. И не прошло двух секунд, как выбегает этот Чейз собственной персоной. И уводит ее за ручку.

Что ж, в этом имелся некоторый смысл: при всей ангельской внешности Эстор по-своему тоже хищница. Вполне естественно, она проложила прямую линию к осуществлению своей мечты, и эта линия пролегала через Роберта. Он наверняка попался в ее сети – и, хотя его первым побуждением, конечно, было позвонить мне или Деборе, Эстор не дала ему этого сделать. Я почти слышал, как она лестью, ложью и угрозами управляется с ним. Бедный Роберт, считавший, что любит детей, но ни разу не имевший с ними дела – особенно с такими… Куда уж ему устоять. Наверняка он уверял себя, что позвонит чуть позже, и к тому же что может угрожать Эстор здесь, на площадке – поэтому ничего страшного, если еще…

– Куда они пошли? – спросил я у копа.

Он кивнул в сторону ряда актерских трейлеров:

– К нему в трейлер.

Я поблагодарил его и сам направился в ту сторону.

Трейлер Роберта стоял дальним в ряду. Чейз сам настоял на таком расположении – вероятно, хотел большего уединения для того, чтобы перевоплощаться в своего персонажа. Поскольку этот персонаж обладал огорчительно большим количеством повадок, позаимствованных не у кого-нибудь, а у меня, я подумал, что хорошо бы его трейлер поставили еще дальше – например в тропиках, где его мог бы слопать какой-нибудь голодный питон.

Однако конец ряда находился там, где находился. Я шагал мимо шеренги обтекаемых алюминиевых трейлеров: этот для Ренни, этот для актрис, этот для актеров, этот для Виктора, режиссера. Шум работающих кондиционеров заглушал любые звуки, которые могли бы исходить изнутри. Дверь женского трейлера приоткрылась, когда я проходил мимо, и до меня донеслись смех и уханье хип-хопа. Дверь закрылась, и все снова стихло.

К двери трейлера Роберта вело три ступеньки. Я поднялся по ним и постучал. Изнутри не ответили. Изнутри вообще не доносилось никаких звуков, кроме шума кондиционера. Я подождал и постучал еще. Ничего.

Я нажал на ручку, и, к моему удивлению, она легко повернулась, и дверь открылась. Я выждал момент: долгий и непростой жизненный опыт научил меня тому, что за дверью слишком часто могут подстерегать неприятные неожиданности. Скажем честно, чаще всего подобной неожиданностью оказывался я сам, но предосторожность никогда не бывает излишней.

Я сунул голову внутрь: ничего. В трейлере царил полумрак. Все шторы были опущены, свет погашен, ничего не шевелилось и не издавало звуков. Я шагнул внутрь и огляделся по сторонам. Трейлер почти не отличался от Джеккиного: такая же гостиная с диваном и кухонным блоком, из которой дверь вела в спальню с санузлом. Я прошел по помещениям и, заглянув во все шкафы и тумбочки, не нашел никаких следов того, что Эстор вообще сюда заходила.

Если на то пошло, следов пребывания Роберта здесь тоже было совсем немного. На паре вешалок в шкафу что-то висело, под ними стояла пара ботинок, но все это казалось каким-то неживым, заброшенным. Я не видел ничего личного: ни айпода, ни кейса, ни книг, ни домашних туфель, бейсболок или темных очков. Ни тубы с витаминами, ни средства для отбеливания зубов, ни дезодоранта – ничего такого, что полагалось бы держать при себе актеру на съемочной площадке.

Это показалось странным, но все же не стоило умственных усилий. Гораздо важнее было другое: если они с Эстор куда-то ушли, то куда? На пять минут с площадки за мороженым? Или они все еще где-то на площадке? Чейз ведь мог повести Эстор смотреть всякие интересности: Дикки с его хлопушками, гримеров или, возможно, еще раз зайти к Сильвии в костюмерную. На съемочной площадке много интересного, и если Эстор захотела увидеть это все – а она не могла бы не захотеть, – Роберту просто некуда деться.

Значит, они могут находиться в этом дремучем лесу трейлеров, фургонов и генераторов, так что на поиски их может уйти больше времени, чем я хотел потратить. Однако, с другой стороны, возможно, Роберт занят в эпизоде, а Эстор смотрит со стороны, что было бы быстро и просто – и проверить это тоже проще простого. На столе у Джекки в трейлере лежал пятнадцатистраничный график съемок, в котором черным по белому расписано кто, где и когда. Я в последний раз для верности огляделся по сторонам и вышел, закрыв за собой дверь.

Трейлер Джекки стоял в другом конце ряда. Я быстрым шагом миновал весь ряд и поднялся по ступенькам. Дверь оказалась не заперта, и я понадеялся, что Джекки внутри. Я быстро вошел в дверь…

…замер на месте. По моему загривку вдруг побежали мурашки.

Ничего не выдавало того, что что-то не так, но я все стоял, застыв в напряженном ожидании. Где-то глубоко внутри, в подземельях Замка Декстера что-то зашипело и принялось нашептывать мне зловещие предупреждения о том, что все совсем не так, как надо. Поэтому я не шевелился. Я прислушивался. Я вглядывался и ждал, но не слышал ничего, кроме нарастающего шелеста кожистых крыл.

Я сделал еще полшага в глубь трейлера. Волна холодного воздуха изнутри ударила мне в лицо – воздуха, достаточно холодного для того, чтобы остудить пиво, и вместе с ним ноздрей коснулся слабый запах чего-то такого, от чего я вдруг провалился назад во времени, далеко назад, в то крошечное, жуткое, холодное пространство, где давным-давно родился Настоящий Декстер. Родился в липкой луже крови…

И я сижу, не шевелясь, в этой жуткой, липкой, густеющей красной жиже, и меня окружает запах ржавеющей меди, и Мама не шевелится, а я барахтаюсь, потерянный и беспомощный, в этом темном мире крови, и отсюда нет ни выхода, ни помощи…

Я зажмуриваюсь, открываю глаза и снова оказываюсь здесь и сейчас, в трейлере у Джекки, а не в том ужасном липком аду – то было давным-давно и далеко отсюда, и нет причины вспоминать эти кошмарные трехдневные роды. Никакой причины…

Вот только пахнет здесь так же. Холодным, настырным запахом ржавой меди. Запахом крови.

Я встряхиваю головой и говорю себе, что это не так. Невозможно. Наверное, это запах жареного мяса, и ледяной воздух из кондиционера, и дурные воспоминания из-за напряжения и душевного раздрая, и все это пройдет, но снова будет хорошо, если я буду контролировать дыхание и напомню Декстеру, что он уже взрослый и никогда больше не окажется в жуткой холодной камере с липким красным полом.

Я говорю себе, что все именно так, как и должно быть, и что не может все быть Так Неправильно, и делаю еще один шаг внутрь – и запах не исчезает, а даже усиливается, и моя память воет и бьется о стены моей телесной оболочки, уговаривая лететь, бежать прочь, пока я жив и в своем рассудке. Но я отталкиваю эти призраки и делаю еще шаг, и еще, до тех пор, пока не вижу, что на диване ничего такого нет, и обхожу диван и холодильник и заглядываю в спальню, и…

Она лежит у ножки кровати, закинув одну руку за голову и неестественно вывернув другую. Золотистые волосы разметались вокруг головы так, словно она упала с большой высоты, и та половина этих волос, что ближе ко мне, насквозь пропиталась темной густеющей жижей, и я, борясь с желанием бежать прочь от этого жуткого красного, пахнущего медью месива, делаю еще шаг вперед и смотрю вниз, уже ни на что не надеясь.

Она не шевелится. Она никогда уже больше не пошевелится. Ее лицо бледно и чуть искажено выражением усталого страха, и она смотрит на меня подернутыми пеленой, неморгающими глазами. Смотрит, но не видит, и она больше никогда не моргнет, и не заплачет, и ничего не увидит.

Ничего не увидит своими прекрасными фиолетовыми глазами.

Глава 32

Не знаю, как долго я стоял, глядя на безжизненное тело Джекки. Казалось, целую вечность. Разумеется, смысла в этом не было никакого: глядя на то, во что она превратилась, я не мог вернуть ее, не мог даже убрать обратно в ее тело эту отвратительную лужу липкой крови. Да и не могу сказать, чтобы мертвой она мне нравилась.

Смерть для меня не в новинку. Она присутствовала в моей жизни много лет, поэтому я знаю, как она выглядит, пахнет, какие звуки издает, – но впервые в жизни я понял, как она ощущается, поскольку на этот раз смерть была ее, Джекки. И Смерть вдруг сделалась чем-то новым, неправильным, гадким и непонятным. Она не имела права накатывать на Джекки, и высасывать из нее жизнь, и оставлять меня жить без нее. Смерть была ей не к лицу, она ей не шла – Джекки, такой живой, и красивой, и полной чудесных планов на мой счет. Все это казалось мне неправильным. Несправедливым. Невозможным.

Но это случилось. Она умерла, умерла безвозвратно. Смерть заволокла серой пеленой ее глаза цвета лаванды, и эта бесповоротность, эта окончательность причиняли мне такую боль, какой я еще никогда не испытывал.

Не подумайте, что я сентиментален, вовсе нет. Сентиментальность, я думаю, требует наличия в душе хоть чего-то человеческого. И все же переполнявшие меня чувства казались невозможными для меня обычного. Они теснились как безумные, сменяя друг друга: скорбь, гнев, даже вина, горечь утраченных возможностей и снова гнев. Чувства рвались из подвалов Замка Декстера, возносились по холодным каменным лестницам и вихрем проносились по залам, задувая свечи и срывая со стен гобелены.

А потом чувства исчезли, оставив за собой лишь одно, последнее и самое мучительное.

Пустоту.

Все свершилось. Все кончено. Мечта умерла и лежала, холодная и обескровленная, у моих ног. Джекки больше нет, а Декстер… что ж, Декстеру придется как-то двигаться дальше, прочь от волшебного будущего, которое поманило его своим блеском и вышвырнуло обратно, в полную мук и лишений прежнюю жизнь. А мечты… мечты оказались не реальнее телевизионных декораций.

Я отвернулся от тела Джекки и вернулся к двери. Я знал, что делать. Это доставит мне мало радости, но к такому придется привыкать. Радости в мире Декстера не будет больше никогда.

Я достал телефон и позвонил Деборе. Она не ответила, и гудки сменились сигналом переключения на голосовое сообщение. Я отключился и позвонил еще раз. С тем же результатом. Я позвонил в третий раз, и она наконец ответила.

– Что нужно? – произнесла Дебора голосом, таким холодным и мертвым, что он мог бы принадлежать и Джекки.

– Знаешь, где трейлер Джекки? – спросил я.

Молчание.

– Да, – ответила она наконец.

– Иди в него. Быстро. – И я отключился.

Я не сомневался: что бы между нами ни случилось, это не помешает Деборе прийти. Она не дура и поймет, что я звоню не просто так.

И разумеется, не прошло и четырех минут, и я услышал, как она поднимается по ступенькам, а потом дверь трейлера отворилась, и она остановилась в проеме, щурясь в полумраке.

– Что у тебя? – спросила Дебора все тем же ровным, лишенным выражения голосом.

Я отступил от двери и махнул рукой в сторону спальни.

– Там, – сказал я. Она тряхнула головой, продолжая хмуриться, потом вошла и заглянула мне за спину – туда, где лежало на полу тело Джекки.

На секунду Дебора застыла.

– Блин, – прошипела она, быстро подошла к телу, присела рядом с ним на корточки, потянулась было рукой к шее Джекки, но опустила руку еще с полпути, поняв, что щупать пульс нет необходимости. Она посидела так еще несколько секунд, потом наконец встала, еще раз посмотрела на тело и вернулась ко мне.

– Что случилось? – спросила она, и на этот раз в ее голосе послышался холодный гнев. – Она что, пыталась порвать с тобой?

Секунду я, тупо моргая, смотрел на нее, потом до меня дошло, о чем речь.

– Я не делал этого, Дебз, – произнес я.

– Я не собираюсь покрывать это, Декстер, – продолжала Дебора, словно не слыша. – Я не могу помочь тебе, да и не стала бы, даже если бы могла.

– Дебора, это не я. Я этого не делал.

Думаю, сейчас она меня услышала, но не поверила. Она склонила голову набок и принялась буравить меня взглядом, как хищная птица, прикидывающая, стоит ли нападать.

– Тогда кто?

Я покачал головой:

– Не знаю.

– Ну-ну. Где ты был?

– Не здесь. Мне позвонила Рита. Эстор сбежала, и я ездил домой искать ее.

Дебора поджала губы.

– Домой, – повторила она с невеселой иронией.

Я оставил это без внимания.

– Эстор пришла сюда, на съемки, и я пошел к Джекки спросить, не видела ли она ее, и… – Я невольно оглянулся на лежавшее в соседней комнате тело Джекки. – И увидел вот это, – неуклюже договорил я.

Дебора молчала, и я поднял на нее взгляд. Она продолжала смотреть на меня все тем же ледяным взглядом, но, по крайней мере, не тянулась за наручниками.

– Где она сейчас? – спросила она наконец.

Я посмотрел на нее как на умалишенную.

– Дебора, да вот же она. – Я мотнул головой в сторону тела. – Она никуда не делась.

– Эстор, – процедила Дебз сквозь зубы. – Где Эстор?

– Ох, – с облегчением выдохнул я. – Не знаю. Где-то с Робертом.

Дебора снова взглянула на мертвую Джекки и тряхнула головой.

– Ты оставил ее здесь одну, – сказала она. – И он до нее добрался.

– Чего? – возмутился я. Мне даже обидно стало: я-то знал наверняка. – Это не Патрик. Не маньяк – это невозможно!

Она продолжала смотреть на меня.

– Почему не он?

Тут она меня, конечно, поймала. Поддерживай мы прежние отношения, я мог бы ей сказать. Почему бы и нет? Объяснил бы, почему Патрик больше не может никого преследовать. Однако при нынешнем положении вещей не думаю, чтобы я мог объяснить одно убийство признанием в другом. Поэтому я поступил так, как Декстер поступает в большинстве случаев.

– Это не похоже на его стиль, – осторожно объяснил я. – Ну и, сама понимаешь: оба глаза на месте.

– Ну-ну, – повторила она. Как правило, она произносит это, когда хочет заставить подозреваемого говорить дальше. По непонятной мне причине на меня это тоже действует.

– И потом, – пробормотал я, – как он вообще мог сюда попасть? Здесь все крепко-накрепко оцеплено копами. Комар не пролетит.

– Никто из тех, кто здесь не работает, – заметила она.

– Да, конечно.

– Уж не дополнительный ли персонал? Особенно такой, кто был еще и ее любовником? – В последнее слово она вложила особенно много яда.

– Ладно, Дебора, – потерял терпение я. – Если ты так взбесилась, что готова укатать меня за решетку вместо того, чтобы искать того, кто это сделал на самом деле, отлично. Доставай свои наручники. Веди меня. Будешь национальным героем-полицейским: как же, посадила родного брата за преступление, которого он не совершал. – Я протянул ей руки запястьями вместе, чтобы их удобнее было пристегнуть. – Валяй.

Дебора бросила на меня еще один долгий взгляд, и на мгновение мне показалось, что она так и сделает. Однако она тряхнула головой и со свистом выпустила воздух сквозь зубы.

– Ладно, – буркнула она. – Так или иначе, это не моя проблема.

– Дебора…

– Не старайся, – бросила она. – Мне насрать. – И она, отвернувшись, достала свой мобильник.

Мне приходилось бывать на месте множества убийств, как по профессиональным, так и по личным интересам, но еще ни разу – в качестве того, кто обнаружил тело. Да и подозреваемым мне еще ни разу не случалось оказываться, даже в тех случаях, когда я был виновен. Как оказалось, ощущения при этом заметно отличаются от прежних, и мне они не понравились – особенно с того момента, когда на место убийства прибыл детектив Андерсен.

Первое, что сделал Андерсен, – это вытолкал Дебору за дверь, после чего принялся топтаться по трейлеру, и шипеть себе под нос, и рычать на Анхеля-Не-Родственника, который приехал искать улики. Когда же он наконец занялся мной, то делал это не так, как полагалось бы в отношении коллеги, оказавшегося в сложной ситуации. Нет, он взял меня за локоть и прислонил спиной к холодильнику. Мы стояли так, а он злобно буравил меня глазами. Я вежливо ждал, но он продолжал играть в гляделки, словно надеялся размягчить меня настолько, что я сознаюсь в чем угодно.

У меня в кармане зачирикал телефон. Я потянулся за ним, но Андерсен перехватил мою руку. Я взглянул на него, подняв бровь; он мотнул головой. Я не видел повода сцепляться с ним, поэтому плюнул на звонок и стал смотреть на него в надежде услышать нечто дельное. Напрасная надежда – но в конце концов он тряхнул головой и осклабился.

– Одеяло, говоришь? – произнес он.

До меня не сразу дошло, что Андерсен имеет в виду. Должно быть, это отразилось на моем лице, потому что он продолжил:

– Ты говорил, что защищаешь ее. – Он снова оскалился. – Как одеяло.

Вообще-то, когда тебя допрашивает детектив, всегда разумнее сохранять вежливость и кротость, но смерть Джекки лишила меня кротости, да и его дешевые подначки взбесили уже достаточно, чтобы терпеть их и дальше.

– Кажется, ты говорил, что найдешь убийцу, – отозвался я.

Он чуть покраснел и покачал головой.

– Может, уже и нашел, – сказал он, и на этот раз сомнений в смысле его слов не оставалось.

– Не нашел, – заверил я его.

– Да-да, – кивнул он. – Если не считать того, что это всегда делают любовники, а?

– Конечно, – хмыкнул я. – Даже когда жертву преследовал маньяк, убивавший прежде и поклявшийся убить ее. Разумеется, проще подозревать любовника, а не маньяка. По крайней мере, – добавил я, – тебе проще.

Андерсен испепелил меня взглядом и явно решил, что ему необходимо произнести что-то в ответ – что-нибудь особенно остроумное и сногсшибательное. Однако, как мы уже знаем, остроумие и детектив Андерсен – две вещи несовместимые, поэтому он просто продолжал злобно пялиться на меня, пока не сообразил наконец, что никаких свежих мыслей в его голову так и не придет. – Я тебя еще не отпустил, – огрызнулся он и отошел порычать еще немного на Анхеля.

И он меня не отпустил. Еще долго не отпускал. Почти час я стоял там, глядя на его бестолковое топтание. Иногда он ловил на себе мой взгляд и отвечал своим, злобным, но ничего другого не происходило.

Я не возражал. Если честно, я даже обрадовался тому, что расследовать убийство Джекки назначили Андерсена, а не кого-нибудь вроде Деборы, кто мог бы действительно раскрыть это дело. Я не хотел, чтобы его раскрыли слишком быстро. Кто бы ни совершил это, он совершил это не только с Джекки, но и со мной. Вместе с ней убили и мое прекрасное будущее, отбросив меня обратно в жалкую, лишенную смысла жизнь, которую я уже перерос, и кто бы это со мной ни сделал, я знал, что разыщу его и заставлю заплатить. Нет, я не хотел, чтобы кто-то нашел этого убийцу. Кто-то, кроме Меня.

Поэтому я стоял, прислоняясь спиной к холодильнику, смотрел на топчущегося Андерсена – живое воплощение Имитации Бурной Деятельности – и обдумывал то немногое, что знал об убийце.

Во-первых, я знал, что это не Патрик. Однако кроме меня этого не знал никто, поэтому кто-то другой вполне мог использовать эту историю с маньяком в качестве прикрытия. И ведь уже использовал, если исходить из того, что Джекки убил тот же, кто лишил жизни и Кэти. Я поразмыслил над этим и почти сразу решил, что так оно и есть: глаз у Кэти вырвали, а смысл это имело делать только в качестве отвлекающего маневра. Нет, обеих убил один и тот же человек.

Значит, улики я мог искать не в одном, а в двух убийствах. Будь я оптимистом, это ободрило бы меня, потому что в двух убийствах и улик вдвое больше. Однако судя по тому, что я знал о своем оптимизме, его во мне не осталось и следа – только горький осадок.

Кэти – ничтожество, можно сказать, ее практически не существовало. Я вовсе не хочу показаться бестактным по отношению к мертвым, даже при том что они не смогли бы мне помешать, относись я к ним по-другому. Однако то недолгое счастливое время, что я провел в сияющем мире шоу-бизнеса, научило меня тому, что личный секретарь занимает в тамошней иерархии место ниже сторожа парковки, который, возможно, и сам начинающий актер.

Однако Кэти работала порученцем на профессиональной основе – а значит, у нее вряд ли имелись высокооктановые враги, способные пойти на убийство, – особенно такое холодное, хорошо просчитанное и исключительно жестокое. Но кто-то все же убил ее – и забрал ее телефон. Тот, в котором хранились все контакты Джекки, графики и все такое. Из этого следовало – по крайней мере, для меня – то, что смерть Кэти связана с чем-то, содержавшемся в этом телефоне.

Даже в Голливуде вряд ли найдется много людей, способных пойти на убийство из-за адреса или телефонного номера, – если речь, конечно, не идет о телефоне какого-нибудь суперимпрессарио. Но в данном случае это представлялось маловероятным: я был уверен, что телефон забрали не ради контактной информации. Значит, оставались назначенные встречи, и мысль об этом пробудила некоторый интерес у Темного Детектива, пошевелившегося в своем подземном логове.

Ладно, пусть так: телефон забрали из-за занесенной в него встречи. Это означало или то, что одна из намеченных встреч Джекки стоила того, чтобы из-за нее убить… или что встречаться предстояло вовсе не Джекки. Телефон, в конце концов, принадлежал Кэти. Почему бы ей не использовать его и для собственной информации? И ЕСЛИ кто-то назначил ей свидание в ее номере и явился на него исключительно для того, чтобы ее убить, – да, разумеется, в таком случае совершенно логично с его стороны забрать телефон, чтобы спрятать запись об этой встрече.

Но постойте-ка, это логично только в том случае, если убийца знал о том, что Кэти все это хранит в своем телефоне. И это означает, что данный человек хорошо ее знал, знал, как именно она делает свою работу, а это значит, что это кто-то из ее прошлого, прилетевший из Эл-Эй только затем, чтобы убить ее… Или, что гораздо вероятнее, это кто-то из тех, кто и так находился здесь, участвуя в съемках. Кто-то с весомой причиной удержать Кэти – от чего? От того, чтобы она куда-то пошла, что-то сделала, что-то сказала…

На экране в личной просмотровой Декстера прокрутился коротенький клип: несколько дней назад в костюмерной Кэти отвешивает пощечину Ренни и вихрем несется от него к двери, крича на ходу что-то вроде: «В следующий раз я все расскажу!»

Еще клип: Ренни смотрит на меня, и в его глазах я вижу темную, кожистую тень.

И еще один: Ренни смотрит в зал во время бенефиса, и взгляд у него тот же самый, хорошо мне знакомый, ведь я и сам ежедневно упражняюсь, чтобы скрыть такой взгляд под правдоподобными улыбками.

И Ренни, агрессивно набрасывающийся на крикуна из зала, уже не скрывая при этом своих убийственных замашек у всех на виду.

Ренни.

Все сходилось: у него имелся повод, пока мне неизвестный, и я знал, что прячущаяся в нем тварь делает убийство простейшим разумным решением. И ради того, чтобы скрыть это что-то, он убил Кэти – а потом, если верить Винсу, его стошнило при виде того, что он натворил? Но ведь он убил и Джекки, убил, несмотря на свое отвращение, которого ему не полагалось бы испытывать, будь он действительно обладателем Темного Попутчика?

Грохочущий товарняк Декстерской Дедукции со скрежетом тормозов остановился. Чушь какая-то. Никого, способного на убийство в рутинном порядке, не вывернет при виде дела его рук. И потом, как это увязывается с самым существенным фактом – смертью Джекки?

Ладно, возможно, это не Ренни. Однако у меня на руках оставалось два трупа, и я не сомневался, что эти убийства связаны между собой. Поэтому я на некоторое время отложил Ренни в сторону и попытался поставить поезд обратно на рельсы.

Кто-то, возможно, не Ренни, убил Кэти и забрал ее телефон, чтобы что-то скрыть. А потом, не удовлетворившись этим (как такое вообще возможно?), убил и Джекки. По той же причине? Но телефон-то уже у него, чего тогда беспокоиться?

Андерсен протопал мимо меня и вышел из трейлера. Я заглянул в спальню, где Анхель спокойно, методично прочесывал пол вокруг тела Джекки – прямо перед большой коробкой с имуществом Кэти. Где-то упала, негромко звякнув, в приемник медная монетка, и я зажмурился.

Я подошел к Анхелю. Он на мгновение оторвался от клочка ковра, который упаковывал в пакет для вещественных доказательств, и оглянулся на меня:

– Уйди, постылый. У тебя плохая карма.

– Мне нужно посмотреть кое-что, – сообщил я.

– Нет, – мотнул головой он. – Андерсен меня застрелит.

– Это быстро, – заверил я его. – Очень важно.

Анхель покачался взад-вперед на пятках и посмотрел на меня, явно прикидывая, стою ли я риска.

– Чего? – спросил он наконец.

Я мотнул головой в сторону картонной коробки за его спиной.

– Компьютер, – ответил я. – Он там, в коробке?

Он внимательно посмотрел на меня еще раз и тяжело вздохнул. Потом склонился над коробкой – там, поверх побросанного абы как тряпья лежала черная нейлоновая сумка для ноутбука. Рукой в резиновой перчатке он расстегнул сумку.

– Нет, – сказал Анхель. – Никакого компьютера. – Он убрал руку, отпустив сумку. – А что, должен быть?

– Утром лежал там, – ответил я.

– Черт, – поморщился он. – Ну, я его оттуда не брал.

– Я знаю, – кивнул я. – Но кто-то взял.

Анхель тяжело вздохнул, явно расстроенный тем фактом, что компьютер пропал именно в том деле, которое он вел как эксперт.

– А это важно? – поинтересовался он.

– Думаю, да, – подтвердил я.

– Почему?

– Потому, что это «Эппл».

Анхель тряхнул головой.

– Декстер, ну тебя.

– Спасибо, Анхель.

Он снова вздохнул и опять опустился на четвереньки.

– Думаю, я тебя больше не люблю, – заметил он.

Я вернулся на свое место у холодильника, вполне довольный самим собой. Теперь я знал, почему убили Джекки. Потому что если у тебя есть айфон и компьютер «Эппл», они синхронизируются, и вся информация с телефона хранится и на компьютере. Джекки включила ноутбук, увидела запись о встрече – и за это ее убили.

Но… если Кэти вовремя обновляла систему, вся эта информация должна скопироваться и в «облако» – а это значит, что она должна до сих пор храниться и там, и обличительная встреча, и все остальное. Впрочем, «облачный» аккаунт Кэти без пароля не доступен больше никому. А забрав ноутбук, убийца исключил такую возможность.

Я не погладил себя по спине, но был очень доволен. Я вычислил почти все – кроме, конечно, одной маленькой, можно сказать, незначительной детали: кто убийца.

Я еще раз попробовал подставить на это место Ренни, и он почти вписался. И все равно я не мог поверить в то, что кто-то, обладающий Попутчиком, способен облеваться после простого, успокаивающего нервы, а порой и просто приятного акта убийства.

С другой стороны, если я исключу Ренни, что останется? Может, Ренни стошнило, потому что он наелся несвежих устриц? Да нет, это просто обязан быть Ренни – никто другой не вписывался в эту историю. В любом случае, мне обязательно нужно порыться в его ближайшем прошлом и посмотреть, что выйдет. Может, Дебора могла бы проверить это, и…

Дебора. Она ведь так и не разговаривала со мной – ну, почти не разговаривала, – и подлезть к ней с этой просьбой теперь, когда парадом командует клоун Андерсен, выставивший ее за дверь, вряд ли стало легче. Я сомневался в том, что ее удаление с места преступления смягчило ее настолько, чтобы она смогла все простить и забыть.

С другой стороны, у меня появилась улика, которую она могла бы раскрутить, а она все-таки до мозга костей коп. Она хотела раскрыть это дело – не в последнюю очередь потому, что на него назначили Андерсена. Поэтому, вероятно, сунуть Андерсена мордой в грязь ей хочется еще больше, чем не иметь дела со мной. В общем, попробовать стоило.

Разумеется, я не мог этого сделать, стоя у холодильника в ожидании Андерсена. Мне нужна была свобода перемещения, и я снова подумал о своем новом, любопытном положении подозреваемого. Никто вообще-то не приказывал мне стоять на месте, или не покидать город, или связываться с адвокатом. Я оставался на месте преступления лишь из чисто рефлекторного желания быть полезным. Пользы от меня больше не ожидалось – если не считать полезным дарить Андерсену возможность испепелять кого-то взглядом. Поэтому я огляделся по сторонам, не следит ли кто за мной. Никто не следил, и я спокойно, словно так и полагается, вышел из трейлера.

Дебора расхаживала взад-вперед перед дверью. Увидев меня, спускающегося по ступенькам, она остановилась. На какое-то мгновение мне показалось, что она собирается что-то сказать; возможно, она действительно собиралась. Но промолчала. Только тряхнула головой и зашагала дальше.

– Дебора, – окликнул я ее со спины.

Она остановилась, чуть ссутулившись. Потом повернулась и посмотрела на меня взглядом, по степени враждебности заметно превосходившим то, как смотрел на меня Андерсен.

– Чего тебе?

– Мне кажется, я знаю, кто убил Джекки, – сообщил я.

Секунду она молчала. Потом тряхнула головой.

– Иди расскажи Андерсену, – буркнула она.

– Лучше тебе, – возразил я. – Так из этого хоть что-то путное может выйти.

Она посмотрела на меня, склонив голову набок.

– Тебе меня не заболтать, Декстер. Ты просрал все на свете, а теперь из-за тебя Джекки мертва, а Рита – что? – Она говорила, распаляясь с каждым словом. – Ты ее еще не убил, а, Декстер? Потому что это было бы для тебя вполне логичным, разве нет?

– Бога ради, Дебора…

– Ведь так логичнее, чем оставлять ее живой, чтобы она могла потом превратить твою жизнь в дерьмо, правда?

– Да не убивал я…

– А если и не убивал, то что? Бросишь Риту и троих детей ради сраной новой постели? Или приползешь назад, притворяясь, будто ничего не было? Потому что она, может, и пустит тебя обратно… а вот я не знаю.

– Что ж, отлично, – сказал я. – Пойду расскажу Андерсену. – Я ведь тоже умею играть в эти игры. – И он просрет это дело, и убийца уйдет целый и невредимый, потому что ты слишком занята своими переживаниями, чтобы поделать с этим хоть что-нибудь.

Хорошо, что я стоял на расстоянии десяти футов от нее, потому что, судя по выражению ее лица, Дебора могла бы и мне нанести серьезные физические повреждения. Даже на таком расстоянии я отчетливо слышал, как скрипнули ее зубы.

– Выкладывай, – процедила она в конце концов.

Я рассказал все про телефон, и про компьютер, и почему это означает, что Джекки и Кэти убил один и тот же человек. Она слушала. Дебора не расцвела улыбками, не бросилась меня обнимать, но слушала. Когда я закончил, она долго смотрела на меня.

– Ладно, – сказала она. – Так кто это сделал?

– Ренни Бодро, – ответил я. – У него вышла какая-то размолвка с Кэти, и она кричала, что в следующий раз всем все расскажет.

Дебора вдруг улыбнулась. Презрительно – так улыбаются кому-то совсем жалкому, который не стоит даже вашего презрения, но которого вы все равно презираете.

– Ренни Бодро в Нью-Йорке, – сообщила она. – Участвует в утренней программе для раскрутки своего концерта. Улетел вчера вечером.

– Что? – спросил я. Признаюсь, эта новость по крайней мере отчасти меня оглушила.

– В Нью-Йорке, – повторила Дебора. – Об этом известно всем на площадке – и тебе тоже было бы известно, если бы ты почитал график съемок, а не проводил все время за потрахиванием Джекки.

Это был удар ниже пояса, но она еще не окончательно со мной разделалась:

– И кстати, пока ты шатаешься здесь и пудришь мне мозги своими сраными глупостями, ты ведь так и не нашел Эстор.

Я не пошатнулся от потрясения, но ноги у меня сделались ватными.

– Ну… – жалко пробормотал я. – Но…

– Найди девочку, говнюк, – сказала она. – Не трогай это дело. Ты и так достаточно всего наворотил. – Дебора повернулась и зашагала к дальнему концу трейлера. Я стоял и смотрел на нее, но она прошла мимо, не посмотрев на меня, словно я был каким-то повсеместно растущим и довольно некрасивым растением.

Мне захотелось схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть, и сказать, что все это не моя вина, что Патрик мертв, и это кто-то другой убил Джекки и угробил мой единственный шанс выбраться из болота на настоящий солнечный свет! А потом мне сразу же захотелось найти убийцу Джекки, и как следует запеленать его в изоленту, и взять нож, и дать ему достаточно времени пожалеть о том, что он сделал. И я знал, что так и поступлю: я не оставлю это так, я ничего не забуду и не подарю это дело головожопому Андерсену или упертой Деборе.

Но точно так же я знал, что в одном Дебора права. Мне необходимо найти Эстор, и эта проблема неотложнее моей мести.

Так, хорошо, с чего начать? Самым очевидным местом казался трейлер Роберта, но ведь там я уже искал. Правда, все это происходило больше часа назад. Они могли уже вернуться, и мне стоило проверить это еще раз – хотя бы для собственного спокойствия.

Дебора, так и не глядя на меня, прошла в обратную сторону, и пока она завершала новый виток своего бесконечного марша, я пересек ей путь и направился к трейлеру Роберта.

Глава 33

Трейлер Роберта так и стоял незапертый, и, распахнув дверь, я увидел, что и света внутри не прибавилось. Я снова помедлил перед дверью, заглянул в нее, повертел головой и опять ничего не увидел, не услышал и не унюхал. Я шагнул через порог и вновь огляделся: снова никого дома. Насколько я мог судить, ничего не изменилось. Тем не менее я еще раз осмотрел все углы и закоулки: дотошность – свойство ничуть не менее важное, чем опрятность. Впрочем, нашел я ровно то же, что и при предыдущем осмотре, – ничего.

И что дальше? Эстор все еще не нашлась, Дебора все еще со мной не разговаривала, а Джекки все еще лежала мертвая. Мир перестал быть тем счастливым местом, каким был совсем недавно, и на мгновение мне расхотелось даже притворяться. Все цели, вся злость, решительность и необходимость что-то делать – все это разом вытекло из меня, и я рухнул на угол дивана в гостиной Роберта. Все это еще утром казалось таким ярким и красивым, но теперь мир снова вернулся в свое истинное состояние – серое, бессмысленное и враждебное, и хотя Декстеру Угрюмому он подходил гораздо больше, мне он не нравился. Я хотел, чтобы все снова стало таким, как было. Как маленький мальчик, заблудившийся в темном, жутком приключении, я хотел домой.

Но я давно уже не маленький мальчик; хуже того, я дома. Да, правда: вот это унылое, полное боли, лишенное смысла продирание через грязь – это и есть моя жизнь в старой уродливой реальности. И я ничего не мог с этим поделать, совсем ничего, разве что найти Эстор, и приволочь ее домой, и затеять все тот же старый театр теней.

Домой: назад, к грязным носкам на полу, круглосуточному визгу и бесконечным, бессмысленным и несвязным монологам Риты. К Рите, единственной, кто со мной еще разговаривал, хотя сам я вовсе не стремился разговаривать с ней, да и не понимал, что она хочет сказать. И, подумав о Рите, я вспомнил про звонок, ответить на который мне не дал Андерсен. Наверно, это звонила она: никого другого у меня не осталось.

Поэтому с тяжелым вздохом и чувством исполнения болезненного долга я достал из кармана телефон и посмотрел на экран. Ага, Рита. Разумеется, она оставила голосовое сообщение: как можно упустить возможность потрепать языком? Я выбрал в меню сообщение и нажал на кнопку.

– Декстер, – начала она, – я знаю, ты, наверное, ищешь ее. Эстор. Потому что уже много времени прошло, а ты не… и вообще, я тут вспомнила кое-что и хочу… Я знаю, ты говорил, она может вернуться домой, и я тогда подумала, это верно, она может, а может, и нет… В общем, я тут отъеду минут на двадцать. О да, и позвоню тебе, когда вернусь, а то… – Я услышал, как она вздохнула, словно собираясь продолжить, но вместо этого отключилась.

Я посмотрел на часы. Она звонила пятьдесят восемь минут назад. Я учился в колледже, поэтому знаю: пятьдесят восемь минут больше, чем двадцать, но с тех пор Рита не перезвонила.

Я набрал ее номер, но не услышал ничего, кроме гудков; они продолжались до тех пор, пока не включилась запись голосового сообщения. Я отключился. Я не мог поверить в то, что Рита вышла из дома, – и еще меньше в то, что она могла пойти куда-то без телефона. Но, судя по всему, именно это она и сделала, и мне достаточно лишь подождать ее возвращения.

Пока суд да дело, Эстор ничего страшного не угрожало: она с Робертом и, значит, скорее всего, где-то рядом, осваивает уроки грима. Она наверняка не захочет, чтобы ее нашли, и это немного осложнит поиски, но найти Роберта будет гораздо проще. И если он не фланирует где-то поблизости, на площадке, кто-нибудь наверняка знает, где он – и начать лучше всего с Виктора, режиссера.

Я нашел Виктора в его трейлере. Я твердо знал, что он внутри, потому что еще на подходе к нему чуть не столкнулся с Мартой, его главной помощницей: она вылетела из трейлера так, словно за ней гнался рой пчел-убийц. Прежде чем я успел раскрыть рот, чтобы задать вопрос, она пролетела мимо, бормоча: «Черт черт черт черт черт», – и исчезла, свернув за угол.

Я поднялся по ступенькам и постучал. Мне не ответили, но изнутри донесся полный благородного гнева голос, поэтому я отворил дверь и вошел.

Виктор сидел за столом, говоря по мобильнику, который стискивал побелевшими пальцами. Перед ним стоял большой стакан воды. Режиссер слушал кого-то, кивая и вставляя время от времени: «Нет. Нет. Нет, это невозможно. Проклятье, нет!» Пока я стоял и смотрел, он взял стакан и выпил до дна.

Потом Виктор потянулся куда-то за спину и достал большую синюю бутылку, в которой я узнал водку популярной марки, наполнил из нее стакан и снова сделал хороший глоток. Не думаю, чтобы в водочной бутылке находилась вода. Режиссер посмотрел на меня невидящим взглядом и вдруг взорвался гневной репликой в адрес того, с кем разговаривал по телефону:

– Да черт все подери, а что бы ты сделал? У нас тут половина пилотной серии в мусорной корзине, и мертвая звезда, и компания вцепилась мне в мой гребаный зад, чтобы я, мать их, СДЕЛАЛ что-то, а я ни хрена не могу без нее и воскрешать гребаных мертвецов тоже, мать их, не умею! – Виктор послушал еще немного – совсем немного! – и зарычал в трубку: – Так позвони мне, когда будешь что-то знать! – Он шлепнул по экрану, выключая связь, и грохнул телефон о стол.

– Переписать! – злобно бормотал он. – Переписать, мать их, сюжет вокруг мертвой женщины… Вот жопа… – Виктор снова потянулся к своему стакану «воды» и тут, похоже, впервые заметил меня. – Чего? – прорычал он и, судя по тону, вряд ли собирался пригласить меня разделить с ним выпивку.

– Я ищу Роберта.

Он смотрел на меня, не отвечая.

– Роберта Чейза, – подсказал я.

Виктор почесал щетину и начал наливаться краской, словно готовился излить мне порцию того же, чем только что делился по телефону, а у меня не было настроения это слушать. Поэтому, возможно, я поступил не самым красивым образом, но я наплевал на церемонии.

– Он похитил мою дочь, – сказал я. – Ей одиннадцать лет.

Лицо у Виктора побелело как мел. Право же, на это стоило посмотреть: только что оно не уступало интенсивностью цвета красному воздушному шару, а секундой спустя стало белым, даже с прозеленью, и как-то сдулось, из-за чего на нем рельефно обозначились острые скулы.

– Срань господня, – прошептал он. – Мне пипец.

Он двумя руками схватил стакан, припал к нему и залпом выпил.

Когда в стакане не осталось ни капли, Виктор поставил его обратно на стол. Его руки тряслись, и стакан выбил короткую звонкую дробь по столешнице, прежде чем замереть. Режиссер посмотрел на стакан и наконец поднял на меня глаза, почти такие же мертвые, как у Джекки.

– Говорили, это просто слухи, – произнес он слегка заплетающимся языком. – Я не… Ну, сам понимаешь, типа Ричард Гир и хомяк… Том Круз – педик… Вся эта фигня. Обычный завистливый голливудский треп. – Виктор поднял стакан, увидел, что тот пуст, и поставил обратно. – Богом клянусь, я не знал… даже в голову не брал…

Он закрыл глаза и начал клониться вперед до тех пор, пока его лицо не коснулось стола.

– Фак, – выдохнул он. – За что? Почему все на меня? – Он начал медленно и ритмично мотать головой из стороны в сторону. – Мне пипец. Все дерьмо повесят на меня, а я… а я… гребаный труп. – Виктор перестал мотать головой, да и дышать почти перестал и просто осел на диване бесформенной бело-зеленой кучей.

Я бы не поверил, что такое возможно, но его лицо позеленело еще сильнее. Некоторое время он сидел, не шевелясь. Потом вдруг рывком поднял голову, открыл глаза и сделал глубокий вдох.

– Нет, пойми, Чейз – не моя идея. Я хотел кого помоложе, но компания хотела звезду. У них список, там все КВК…

– Чего? – не понял я.

Виктор бросил на меня недовольный, даже раздраженный взгляд.

– КВК. Коэффициент визуального качества. Индекс популярности актера. Сколько зрителей он может собрать на что-то с его участием. – Он поднял руку и тут же бессильно уронил ее. – У Роберта он высокий.

– Верно, – заметил я. – Он популярен.

Виктор кивнул:

– Он популярен. Звезда. А люди всегда готовы звезд с дерьмом смешать. Это… Такое, видишь ли, всегда говорят – обо всех, кто в этом занят. Сучий бизнес, поверь мне, но если бы я верил тому, что говорят про Чейза и девочек…

Он осекся и снова уставился в стол.

– Фак. Мне бы его все равно пришлось взять. У него чертовски высокий КВК. – Пару секунд он тупо смотрел на свои руки, потом потянулся за синей бутылкой и принялся лить водку в стакан.

Я глядел на него, и по моему загривку бегали чьи-то ледяные пальцы.

– Что вы имели в виду, – спросил я, – говоря о Чейзе и девочках?

– Это только слухи, – отозвался Виктор, не глядя на меня и вряд ли сам себе веря. Он завинтил крышку, и когда подался вбок, чтобы поставить бутылку на пол, я подсел к нему и взял со стола полный стакан. – Какого черта? – удивился он, и я медленно, аккуратно вылил стакан на его колени.

Виктор не пытался мне помешать. Он только смотрел на лужу, просочившуюся ему сквозь штаны, и рот его слегка приоткрылся. Он перевел взгляд на меня, и я улыбнулся.

– И что же это за слухи, Виктор? – спросил я. – Про Роберта Чейза и маленьких девочек?

Он смотрел на меня, и его кадык двигался вверх-вниз, а потом он, наконец закрыл рот и снова опустил взгляд.

– Он их любит, – хрипло произнес он. – По-настоящему любит. – Режиссер бросил на меня короткий взгляд и снова сглотнул. – Он любит маленьких девочек.

Я подсел к нему поближе и обнял его рукой за плечи, ощущая, как напряглись они при моем прикосновении.

– А когда вы произносите слово «любит», Виктор, – уточнил я, – как вы его понимаете?

– Он занимается с ними сексом, – прошептал он. – Роберт Чейз – педофил.

Я вспомнил те дни, когда Роберт сидел в моей лаборатории и вел мечтательные разговоры о детях. Тогда они показались мне неубедительными, и так оно и было – но не потому, что он не любил детей; оказалось, он любил их по-настоящему. И семейный портрет, который он оставил спрятанным на моем столе. Его мгновенный интерес к Эстор при их встрече – он даже сразу потащил ее в свою гримерную. Я вспомнил даже его уикенд в Мексике, на «особом частном курорте», что, видимо, означало место, где собирались люди с похожими пристрастиями. Все сходилось. Все сходилось так безупречно, что, если оглядываться назад, казалось, только идиот мог не заметить всех очевидных улик. И этим идиотом был я. Абсолютным, беспросветным болваном. Я подумал, что он гей, а поскольку я болван самовлюбленный, то решил, что он запал на меня. А на самом деле все крутилось только вокруг детей.

В этом не оставалось ни малейших сомнений. Волна за волной на меня накатывало презрение к себе за непроходимую тупость, и я долго сидел, не мешая этим волнам подхватывать меня и снова швырять о скалы.

Разумеется, Роберт любил маленьких девочек – таких, как Эстор. А она, будучи Дитем Тьмы, только подыгрывала ему. Конечно же, ей нравилась власть над взрослым мужчиной, звездой, обратившей на нее свое лестное внимание. Тогда, в субботу, в костюмерной, спустя считаные минуты после знакомства с Чейзом, она удрала с ним в его маленькую гримерную…

И еще один коротенький видеоклип прокрутился на экране в голове у Декстера: Кэти, заходящая в комнату, в которой только что исчезли Эстор с Робертом, а потом вылетающая из нее так, словно увидела привидение. Она застала их за тем, что называется Неподобающим Поведением, – и никому ничего не сказала? Потому, что Роберт умолял ее дать ему шанс все объяснить? Ну да, даже в случае Кэти его звездный статус что-то да значил. Поэтому она согласилась встретиться с ним той ночью, возможно, даже собиралась шантажировать его, а он вместо этого убил ее и забрал ее телефон, чтобы никто не узнал об их встрече. Его даже стошнило, что опять-таки сходится со всем, что я о нем знал, – настолько сходится, что мне стоило бы подумать о нем в ту самую минуту, когда Винс об этом рассказал. И снова на меня накатила волна презрения и швырнула на береговой утес. Уже тогда я мог бы увидеть это, а если бы увидел, то моя новая, красивая жизнь шла бы по рельсам и дальше, и Джекки осталась бы жива. Тупица, тупица, тупица Декстер.

Я сидел, и скрежетал зубами, и проклинал себя до тех пор, пока до моего сознания не дошел какой-то раздражающий звук. Я повернулся и увидел, что моя рука до сих пор удерживает Виктора за плечи, а он, вяло трепыхаясь в тщетных попытках высвободиться, кашляет, чтобы привлечь мое внимание.

– Эй, – пробормотал он. – Слушай, я, правда же, не… Что ты?..

– Я еще не решил, – ответил я и посмотрел на него. Он дернулся, и по звуку своего голоса и ощущению леденящего холода на лице я понял, что Виктор видит Истинного Декстера так, как мало кто его видел, оставшись при этом в живых. – Куда они пошли?

При звуках моего голоса он затрясся, но все же мотнул головой.

– Не знаю, – пролепетал он. – Чейз был здесь утром, а потом… черт, я правда не знаю! Пожалуйста, ты мне делаешь больно.

Еще несколько секунд я внимательно глядел на него. Он был слишком перепуган, пьян и опустошен, чтобы лгать, поэтому я убрал руку и встал.

– Фак, – сказал Виктор, потирая плечи. – Ты меня до усрачки напугал.

У двери я на него оглянулся.

– Фак, – повторил он. Когда я отворачивался, он снова потянулся к своему стакану.

Я вышел из его трейлера и навсегда оставил волшебный мир шоу-бизнеса за спиной. Прощайте, прожектора, камеры, хлопушки и отметки на асфальте. Прощайте, восхищенные зрители, и мохито на закате, и лимузины с шоферами в униформе. Прощайте, декорации, и посыльные, и все, что этому сопутствует. И адью кастингу педофилов, пусть они и популярны, и попыткам убедить себя в том, что все в порядке, что это поднимает рейтинг, а ты же ничего такого сам не видел, верно?

И навеки прощай новый я в веселом антураже из ярких красок и счастливой лжи на поверхности, под которым, если приглядеться, нет ничего, кроме боли и смерти, – как и везде в этом насквозь прогнившем мире. Прощайте, моя попытка к бегству, моя надежда на счастье, моя новая карьера.

Дебют Декстера пошел под откос.

Я направился к своей машине. Я еще не знал, куда поеду. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Глава 34

Сев в машину, я все еще не представлял, куда ехать. Что ж, вполне естественно для полного тупицы, каким я оказался: безмозглого, лишенного цели и надежды. Вот, смотрите все: Воплощение Идиотизма. Куда ехать, не знает, но хочет ехать, и ехать быстро. В результате я сидел в машине, уронив голову на руль. Не достижение, конечно, но, по крайней мере, это не убивало всех, кто оказывался поблизости.

Неужели это я? Как вышло, что такая спокойная, полная холодного ума уверенность сменилась жалким набором поношенных, лишенных разума частей тела? Декстер-Простофиля, собственноручно, можно сказать, вручивший Эстор в руки педофилу и поощрявший их совместные игры, а потом оставивший ее наедине с убийцей – убийцей, больше недели разгуливавшим перед моим носом, а я и не догадался. Декстер-Разрушитель, оставляющий за собой боль и страдания и с дурацкой ухмылкой идущий дальше, не замечая того, что творится за его спиной… да и перед ним тоже. Странно, что я еще не повесился, пытаясь завязать шнурки на ботинках.

Я сам с невероятной легкостью и естественностью профукал все, что находилось в поле зрения. Более того: я преисполнился уверенности в том, что Истинному Мне все сойдет с рук. И довольно долго мне везло, я даже не замечал, что я за бездарь. Однако ничто не вечно, и вот отмеренная мне удача исчерпана, и вот он я, застигнутый в наихудшей форме и в момент, когда мне так нужно превратиться в умную, безотказную машину уничтожения, какой я был всегда… пусть даже лишь в собственном воображении.

Вот так. Весь мир вокруг меня горел ясным пламенем, а я сидел сиднем в своей машине, массируя виски и пытаясь понять, куда делись все мысли. Эстор могла оказаться где угодно. Роберт мог увезти ее на свой особый курорт в Мексике, а мог – в Эл-Эй или куда-нибудь еще. Возможно, сейчас, в эту самую минуту он проделывал с ней всякие гадости, а она плакала, молила о пощаде и не понимала, почему не приходит помощь. А помощь в лице Декстера не могла прийти, потому что не знала, куда ей спешить, – и, возможно, для Эстор это было и к лучшему с учетом моих предыдущих достижений. И с учетом того, во что я превратился сейчас, поскольку, сидя на месте и ругая себя тупицей, я вряд ли мог хоть кому-нибудь помочь, пусть даже эта ругань и справедлива.

Думай, Декстер, думай: постарайся как следует – вдруг в твоем набитом опилками черепе что-нибудь да прорежется. Постарайся думать, пока Эстор еще можно помочь, – если, конечно, еще не поздно. Или стоит все же позвонить Рите? По крайней мере, у нее есть эти, как их, мозги…

Возможно, эти мозги что-нибудь да придумают. Возможно, Рите повезет больше, чем мне. Вряд ли все может стать хуже, чем есть, если только она не подожжет себя ненароком. Поэтому я достал телефон и позвонил Рите – в основном потому, что как непроходимый тупица не смог придумать ничего другого.

Но телефон Риты все звонил и звонил, пока снова не переключился на голосовое сообщение. Куда бы она ни уехала, она все еще оставалась там. Уж не значило ли это, что она их нашла? Или просто застряла в пробке? И куда она вообще поехала?

Я выбрал последнее присланное мне сообщение и прослушал его еще раз. В нем ничего не изменилось. Единственное, что могло хоть как-то намекать на то, куда она собралась, это слова: «Я знаю, ты говорил, она может вернуться домой, и я тогда подумала, это верно, она может, а может, и нет… В общем, я тут отъеду минут на двадцать…»

«Она может домой, а может, и нет…» Сказано в стиле Риты, так обрывочно и несвязно, что могло бы означать что угодно. Но я столько лет бился, пытаясь понять смысл ее слов, что мне казалось, я мог бы и перевести это. Конечно, мыслительный процесс, как оказалось, мне враждебен и даже опасен, но я все равно сделал попытку. Я взял «домой, но нет», приплюсовал к этому «отъеду минут на двадцать», и получил в результате единственное, что это могло бы означать. Возможно, я ошибался, но в результате у меня выходил наш Новый Дом. Дом, но не дом, в десяти минутах езды от старого, и гарантированно одно из мест, куда Эстор могла хотеть пойти.

Конечно, мне пришлось исходить из того, что у Эстор вообще спрашивали, куда пойти. Но я-то знал, какой настырной она может быть, а если ей и не удавалось настоять на своем, – весьма упрямой. И Роберт наверняка отчаянно ищет место, где он мог бы залечь. Все это для него внове – кроме педофилии, конечно, – и он не может не понимать, что весь мир сейчас идет по его следу. Поэтому ему нужно место, тихое и неожиданное для остальных, место, где его никто не догадается искать. А всегда готовая прийти на помощь Эстор запросто могла бы подсказать ему такое место, где сама ощущала себя в безопасности, – незанятое, заросшее кустами, тихое, и с ее собственной комнатой. Очень тихий Новый Дом.

И еще одна маленькая песчинка, которая могла бы считаться мыслью, упала на пыльный пол пустой комнаты, где полагалось бы находиться мозгам Декстера: если Роберт и Эстор действительно пошли прятаться туда и если Рита отправилась туда и нашла их, Роберт наверняка не будет улыбаться и подписывать свое фото на память. Нет, он сделает все, чтобы не дать ей уйти и выдать их местонахождение. Скорее всего, он свяжет ее. А если он не полный идиот, то и заткнет ей рот кляпом. А потом запрет ее в шкаф или в ванную, а сам выйдет посмотреть, кто еще может прийти по следу.

И с учетом всего изложенного оставался лишь один человек, который мог бы прийти за ним: Я. Не самая удачная новость для хороших парней, особенно с учетом моих последних достижений, но больше некому. А если и нашелся бы кто еще, я бы все равно не хотел этого.

Роберт похитил Эстор, а она принадлежала мне. Она принадлежала мне как газель принадлежит льву, а он похитил ее, забрал нечто мое, и я не собирался спускать ему это с рук.

И Роберт убил Джекки и оставил меня одного на пустынном, очень пустынном песчаном берегу. Он лишил меня единственного в моей жизни, что хоть как-то напоминало чувства, моей единственной попытки стать счастливым, и нет такого страдания, которое могло бы хотя бы отчасти отплатить ему за это, даже если бы я баловался с ним при помощи своего ножа каждую ночь в течение года, с каждым разом выполняя свои упражнения дольше и изобретательнее. Нет ничего такого, чем он мог бы ответить за все, что отнял у меня, но все, чем он может заплатить, я у него возьму. И не прекращу делать этого до тех пор, пока он дышит, отниму у него все без остатка: и все отвратительно белоснежные зубы, и отвратительно сияющую улыбку, и все отработанные жесты, и выражения лица – все-все. Я отниму все, что у него было, все, кем он был или мог бы стать, и я навеки отправлю его в страну, где нет ничего, кроме боли, бесконечной, разъедающей душу боли. И когда все это завершится, я не буду прятать этого, чтобы копы могли найти меня, и это тоже правильно. В мире не осталось ничего, кроме тупой ноющей боли, а ее все равно где испытывать – на диване с Ритой или в тюрьме.

Возможно, это будет самое последнее, что я совершу, но я это сделаю. Я выдерну Роберта из его уютного, ухоженного гламурного мира и суну прямиком в мой мир Темных Развлечений Декстера. Он даже не представлял, что выпускает на свободу, потянув за мою ниточку. Я спешил к нему, и даже если он и догадывался об этом, то наверняка ждал вялого и неуклюжего Декстера Дневного, мягкотелого мямлю из лаборатории, пугающего не больше, чем кресло на колесиках. Но этот Декстер исчез, возможно, навсегда, а к Роберту сейчас спешило нечто совсем другое, и эта разница ему не понравится. Совсем не понравится.

Я завел машину и вывел ее со стоянки, мимо дежурившего на въезде копа, в вечерний поток машин, и этот хмурый, лишенный звезд вечер впитывался в меня, наполняя уверенностью. Я был готов ко встрече с Робертом.

Я ехал в самый час пик, так что дороги были забиты под самую завязку. Я плелся в общем потоке, стискивая зубы и придумывая для Роберта всякие новые, особые штуки. Он хорош собой и хорошо это знает: это очень кстати, это я смогу использовать. Я мог бы растянуть развлечения с одним его лицом на много-много часов, медленно и аккуратно удаляя его по кусочку, делая это перед зеркалом, чтобы он видел – каждый кусочек, отрезанный от него раз и навсегда, каждый этап этого затяжного, замысловатого процесса, который невозможно ни остановить, ни пустить вспять. И это будет происходить не с кем-нибудь, а с ним, и для него не останется больше ничего, и он будет осознавать то, что ему еще предстоит, и то, что избежать этого он не сможет. Вот оно, последнее шоу в Декстерленде, и билет на него всего один и выдается в один конец.

Я так углубился в эти приятные мечты, что даже не заметил, как выехал на магистраль номер один и направился по ней на юг, к Новому Дому. Машины фыркали, и сигналили, и еле плелись, но я покорно плелся вместе со всеми, думая только о том, что очень скоро произойдет с тем, кто заслужил это более любого другого.

Я свернул с магистрали налево и через несколько минут оказался на месте. Сначала я проехал мимо и проверил, на месте ли кто. Перед воротами гаража стоял маленький кабриолет с поднятым верхом; за ним виднелся поставленный кое-как минивэн Риты. Фул-хаус, полный дом, только козырная карта на стол еще не выложена.

Я проехал дальше, продолжая всматриваться в окрестности на предмет наблюдателей, но не увидел никого, ничего необычного. Обычный спальный район среднего класса, каким ему и положено быть. Вдоль улицы выстроились скромные порядочные дома, излучавшие сытое удовлетворение хорошо проведенным днем. Велосипеды, прислоненные к деревьям, скейты и ролики на дорожках, спорящие друг с другом за первенство ароматы с полудюжины кухонь. Но на улице не было никого и ничего. Никто не смотрел с крыльца или даже из окна, и все оказалось ровно таким мирным и безмятежным, как я и надеялся.

Я оставил машину в квартале от дома, под кроной большого баньянового дерева, достал из-под сиденья любимый нож для разделки мяса и вышел из машины. К этому времени стемнело окончательно, и я набрал полные легкие этой темноты, позволив ей разбежаться по всему телу, вдоль по позвоночнику, по коже лица до самых кончиков ушей, и вместе с этим я ощутил, как холодное, скользкое спокойствие берет управление на себя и медленно, осторожно подталкивает вперед, навстречу решительным действиям.

Поверх крыши автомобиля мы смотрим вдоль улицы в сторону нашего дома. На крыльце, над входной дверью горит свет. Нам плевать на это: его лучи нас не коснутся. Мы будем заходить с заднего двора, держась в тени за оградой. Мы просочимся сквозь разбитую клетку над бассейном и подберемся к черному ходу. Ключ с нами уже не одну неделю, и с его помощью мы проникнем в дом, и навалимся на Роберта, а потом начнем и не остановимся до тех пор, пока не останется ничего.

Глубокий вдох, возвращающий голове уверенность и ясность, и холодная вечерняя темнота окутывает нас теплом и освещает путь, и ночные ароматы бьют в ноздри, и все ночные шорохи и шепоты сливаются в барабанный бой охоты, и мы идем под этот бой вперед, вперед…

Медленно, осторожно, шаг за шагом подбираемся мы к Дому. В гостиных у соседей мерцают телевизоры, и все вокруг нормальненько, все так, как должно быть, все тип-топ, все чики-пики – все, кроме дерзкого Монстра, медленно спешащего навстречу приятному вечеру с милыми развлечениями, не совсем обычными для этого сонного пригорода.

Мы уже добрались до ограды, и все до сих пор так, как выглядит обычно, как этому положено, и мы делаем остановку для верности, а когда все и дальше выглядит как обычно, мы бесшумно ныряем в темноту палисадника и медленно, плавно скользим вдоль ограды в сторону заднего двора.

Все так же, беззвучно, мы рывком пересекаем единственную освещенную полоску газона и останавливаемся за стволом лайма в десяти футах от клетки бассейна, там, где с каркаса свисает большой кусок оторванного пластика, и мы стоим там и не делаем ничего, только переводим дух, и ждем, и прислушиваемся, и присматриваемся.

Проходит несколько минут, а мы не двигаемся с места и не издаем ни звука; мы терпеливы, как и положено хищнику. Ничего не происходит. Ни звука, ни вида, ни запаха, но мы все равно не шевелимся, только ждем и наблюдаем. Отсюда хорошо видно боковую стену дома; в одном окне что-то неярко мерцает – скорее всего, источник света находится не в этой комнате. Так, смотрим на задний фасад. Вот она, наша дверь, а рядом другая – откатная, стеклянная, и еще окно. В этом последнем окне горит яркий свет, а сквозь стеклянную дверь видно еще один, неяркий, от поставленной на пол лампы.

Но ближе к нам, в нашей двери, нет ничего, кроме лишенной света тени, и ничто не шевелится, и нас охватывает радость за то, что все верно, все готово, все снова так, как нам хотелось, как всегда, когда мы выходим на охоту. И наконец, когда довольно долго уже в доме нет никакого движения, мы трогаемся с места, из теней у бассейна, по желтеющей траве газона под козырек над дверью.

Мы останавливаемся, взявшись за дверную ручку и прижавшись ухом к дверному полотну: ничего. Ничего, кроме негромкого шелеста кондиционера. Все тихо, все готово и ждет, и вот теперь мы достаем из кармана ключ от Нашего Нового Дома – что новее, больше, светлее и ярче нашего старого, дома, готового к замечательной семейной жизни, которой в нем никогда больше не будет, потому что эта мечта строилась в клубах кальянного дыма, на призрачных картинах галлюцинаций, полных надежды, и это заблуждение развеялось как мираж… да оно и было миражом. И все, что от него осталось, – холодная зола. Но это не важно. Важно только одно: эта ночь, и этот нож, и Нужное Мгновение.

Вот оно: Декстер с ножом в руке и его цель. Всего остального больше нет, только это скольжение сквозь тень, внезапный удар, холодный отблеск лезвия в темной комнате, а потом сдавленные стоны по мере того, как Истина медленно, злорадно прорывается сквозь завесы и принимается за дело. Вот что важно, что было и что будет, и в мире нет ничего, кроме этого Темного Предназначения, и нет другого времени, кроме сейчас, и мы вставляем ключ в скважину, и после одного оборота дверь медленно открывается.

Дюйм, другой, третий… дверь медленно, осторожно приоткрывается на шесть дюймов, и мы снова делаем паузу. Ни движения, ни звука, никаких признаков ничего, только темные стены с исходящим от них слабым запахом краски.

Все так же медленно и осторожно мы открываем дверь шире, достаточно широко, чтобы боком проскользнуть внутрь, и мы так и делаем, и в мгновение, когда мы пытаемся бесшумно закрыть ее за собой, мы слышим хруст падающего на пол арбуза: БАМЦ, и темная комната вокруг нас вдруг вспыхивает сверхновой звездой, а затылок пронзает ослепительная боль, и падая лицом вперед из тупого удивления в полную боли черноту, мы успеваем еще исполниться ужасным осознанием нашей совершенной безмозглости, а гаденький голосок самосознания шепчет на ухо: А я ведь предупреждал!

И в последнее мгновение перед тем, как чернота окончательно захлестывает все, кроме жалости к себе, я слышу другой тонкий голосок – знакомый, капризный и полный яда голос одиннадцатилетней девочки, и голос этот звучит непривычно властно:

– И вовсе не обязательно было бить его так сильно…

А потом – к счастью для меня или для тех беспомощных ошметков, которые от меня остались, за руль садится черная пустота, правящая в бесконечный, лишенный жизни туннель.

Глава 35

Довольно долго не было ничего, кроме темноты. Ничего не шевелилось, а если и шевелилось, то я все равно не мог это увидеть в темноте. Только лишенная времени, дна и мыслей, формы и цели чернота – и мне это нравилось.

Потом где-то вдали, на горизонте забрезжила, пробиваясь сквозь эту черноту, замаячила боль. Она назойливо гнала прочь покой, становясь сильнее с каждым ударом своего пульса, делаясь ярче, разбегаясь побегами, которые рвали темноту на части, гнали ее прочь. И в конце концов боль выросла в большое раскидистое дерево, с корнями глубоко в скале, и ветви его растянулись во все стороны, освещая темноту, и вот – нате! – оно заговорило.

Это я, Декстер.

И – надо же! – темнота тоже отозвалась ему.

Привет, тупица.

Я очнулся. Не уверен, что это было к лучшему: очень уж сильно болело, так что лежать без сознания нравилось мне гораздо больше. Но как бы мне ни хотелось свернуться калачиком и вернуться в забытье, пульсировавшая в затылке боль назойливо намекала, что надо очнуться и жить со своей безбрежной тупостью.

Поэтому я очнулся. В голове путалось, меня мутило, и я не очень хорошо понимал, что и как, но я очнулся. Я совершенно точно знал, что не спал, а лежал без сознания, и мне показалось, что этому должно найтись какое-то очень важное объяснение. Однако в моем оглушенном, полном боли состоянии я не мог думать об этом, да и ни о чем другом, поэтому не стал и пытаться выбраться из той тупости, которая привела меня сюда. Вместо этого я сделал попытку встать.

Это получилось так себе. Говоря точнее, ни одна из частей моего тела не действовала так, как ей полагалось. Я попробовал поднять руку; она по какой-то причине оказалась у меня за спиной. Она сдвинулась на пару дюймов, потащив за собой другую руку, а дальше застопорилась и вернулась на прежнее место за моей спиной. Я попробовал пошевелить ногами: они чуть подались, но отказывались делать это порознь – похоже, их тоже что-то удерживало вместе.

Я сделал глубокий вдох. Это оказалось больно. Я попытался думать, и это оказалось еще больнее. Все причиняло боль, и я не мог двигаться; это показалось неправильным. Может, со мной что-то случилось? Возможно, – но как это узнать, если я не могу двигаться и ничего не вижу? Моя голова, борясь с болью, выдала-таки на-гора одну или две мысли, из которых кое-как склепала ответ: ты ничего не можешь узнать, потому что не способен двигаться и ничего не видишь.

Правильный ответ, в этом я не сомневался. Я подумал и нашел правильный ответ. Черт, это даже наполнило меня гордостью. И на гребне этой гордости и немного утвердившейся самоуверенности я ухватил еще одну пролетавшую мимо мысль: с этим надо что-то делать.

Опять-таки хорошо, просто здорово. Я прямо светился от гордости. Целых две идеи, и я пришел к ним сам. Может, попробовать еще? Я сделал вдох, от чего мой затылок словно залило морем раскаленной лавы, но третья мысль ко мне все-таки пришла. Двигаться я не могу, а значит, надо открыть глаза.

Отлично: теперь зажигание работало во всех цилиндрах. Мне нужно открыть глаза. Еще бы вспомнить как…

Я попробовал. Все, чего я достиг, – это жалкого трепетания ресницами. Голова раскалывалась от боли. Возможно, два глаза многовато; попробую-ка я для начала один.

Медленно, очень осторожно, ценой уймы болезненных усилий я все же поднял одно веко.

Несколько секунд я никак не мог понять, что вижу. В глазу все расплывалось, но, судя по всему, я смотрел на что-то кремового цвета… возможно, немного пушистое? Я не мог определить ни что это, ни на каком расстоянии от меня оно находится. Я прищурился, и это сразу же отозвалось в голове резкой болью. Однако через некоторое, полное болезненных ощущений время предметы начали обретать резкость.

Пушистое нечто там, где должен находиться пол? Ага, подумал я. Ковер. Ковер кремового цвета. Я смутно помнил, что должен знать что-то, имеющее отношение к ковру кремового цвета. Я довольно долго думал на этот счет и наконец вспомнил: в родительской спальне в Новом Доме на полу постелен ковер кремового цвета. Значит, я, должно быть, в Новом Доме. Ковер расплывался в глазах потому, что мой глаз находился слишком близко к нему.

Но из этого следовало, что я лежу лицом вниз. А это неправильно: обычно я так не лежу. Тогда почему делаю это сейчас? И почему я не могу пошевелиться?

Что-то было неправильно. Однако теперь я имел в распоряжении несколько подсказок, а что-то в моей затуманенной памяти подсказывало, что мне нравилось что-то делать с подсказками. Я любил их складывать. Поэтому я закрыл глаз и занялся арифметикой. Мое лицо лежит близко к ковру. Мои руки и ноги соединены чем-то, что мешает им двигаться. Моя голова болит так, что от боли хочется визжать, – если не считать того, что даже от мысли про любой громкий звук она начинает болеть еще сильнее.

Я не сомневался в том, что сам я себе этого не делал. Со мной приключилось что-то необычное. Отсюда, судя по всему, следовало, что это со мной сделал кто-то другой. Голова, руки, ноги, Новый Дом – все было каким-то образом связано. Это что-то означало, и, если бы мне удалось хотя бы на минуту отделаться от боли, я бы наверняка все вспомнил.

Я услышал доносившийся из соседней комнаты голос – голос Эстор, разговаривавшей на повышенных тонах. И вспомнил.

Я уже слышал этот голос и этот тон – в тот самый момент, когда начали происходить необычные вещи.

Довольно долго я просто покачивался на волнах боли, припоминая разные мелочи. Я вспомнил БАМЦ по голове, после которого оказался здесь, и голос Эстор, когда валился вперед, и очень медленно начал вспоминать, зачем я здесь.

Я приехал сюда, чтобы связать Роберта. Не вышло. Вместо этого он связал меня.

И поначалу медленно, а потом все быстрее и быстрее, нарастающим вихрем горьких воспоминаний и злости на свои куриные мозги, я вспомнил все.

Роберт убил Джекки, а сделав это, убил и мою новую, волшебную жизнь. И он похитил Эстор, забрал ее у меня, и все это он сделал прямо перед моим носом, выставив меня раззявой, болваном, потешным дурачком: Декстер-Рыжий, Королевский Шут во Дворце Теней. Нарядите его в пестрый костюмчик с бубенцами и пусть себе играется со своим смешным ножичком. Посмотрите, как он путается в собственных башмаках. Декстер-Простофиля, смотревший на Роберта и ухмылявшийся, потому что видел в нем всего лишь безобидного, безмозглого, эгоцентричного болвана. И продолжавшего ухмыляться, пока этот безмозглый болван обводил его вокруг пальца, обыгрывал и в конце концов отловил.

На несколько долгих, но запоминающихся секунд меня захлестнул гнев, и я затрясся от злости. Я попытался, стискивая зубы, разорвать связывавшие меня путы. Я несколько раз перекатился по ковру, подергал руками и ногами, но, разумеется, ничего не произошло, не считая того, что теперь я лежал в трех футах от прежнего места, а голова разболелась еще сильнее.

Что ж, ладно. Грубая сила не помогла. И, судя по всему, думать у меня получалось не слишком хорошо. Оставалось молиться, а молитва по сути есть разговор с самим собой; от меня же в последнее время тоже не слишком много прока. Тогда что?

И странное дело – к счастью, вскоре выяснилось, что осталось одно, последнее – чистое, глупое и незаслуженное. Удача.

И Удача, крадучись, вошла в комнату, где я лежал.

– Декстер! – прошептал знакомый голос, и я, морщась от боли, повернул голову в сторону двери.

Эстор стояла в проеме темным силуэтом на фоне яркого света из соседней комнаты. На ней было что-то вроде пеньюара из белого шелка со светло-синей завязкой почти у шеи. На цыпочках она подошла и присела на корточки рядом со мной.

– Ты зашевелился, – прошептала она. – Ты в порядке?

– Нет, – прохрипел я. – Голова болит, и я связан.

Эстор не обратила на это внимания.

– Он тебя здорово ударил, – сообщила она все так же тихо, спокойно. – Бейсбольной битой. И маму ударил, тоже сильно. Она до сих пор еще не шевелилась. – Она положила руку мне на лоб, потом отняла ее и кивнула. – Я не знала, что он это сделает. Я думала уже, что ты умер.

– Умру, – заверил я. – И ты тоже, если меня не развяжешь.

– Меня он не убьет, – возразила она, и в ее голосе зазвучала странная, незнакомая, самодовольная уверенность. – Роберт меня любит.

– Эстор, Роберт не любит никого, кроме самого себя. И он уже убил двоих людей.

– Он сделал это ради меня, – заявила Эстор. – Чтобы мы могли быть вместе. – Она гордо улыбнулась, явно довольная собой, и в моей раскалывающейся голове возникла странная, неожиданная мысль: она ведь прикидывает, не оставить ли меня связанным ради ее Роберта. Немыслимо – но она явно об этом думала.

– Эстор, – начал я. Увы, это вышло у меня в лучшем стиле Недовольного Папочки. Для разговора с Эстор эта интонация подходит хуже всего, и она тряхнула головой и снова насупилась.

– Это правда, – сказала она. – Он убил их потому, что любит меня. По-настоящему любит.

– Он убил Джекки, – напомнил я.

– Я знаю. Извини. – Она погладила меня по руке. – Ему типа пришлось. Она ворвалась к нему в трейлер, когда мы… были вдвоем. – Эстор немного покраснела. – Она кричала что-то насчет компьютера, что там сказано, что он убил Кэти или как ее там. Ну, которая увидела нас там, когда мы… ну, сам знаешь. Я позволила ему… целовать меня и… Ну, в общем, она туда вошла. А Роберт как вскочит, и все «нет, нет, постой, я все объясню». А она посмотрела на него и сказала что-то типа «Вот и хорошо, объясняй это сержанту Морган». – На лице у Эстор мелькнула улыбка. – Тете Деборе, – пояснила она.

– Да, я понимаю, – устало произнес я.

– Ну, в общем, Роберт вскочил и сказал, чтобы я оставалась там, а сам выскочил за дверь, за Джекки. – Она пожала плечами. – Ну а я не хотела ничего пропустить. Я отправилась за ними и увидела, как они вошли к Джекки в трейлер, и прежде чем я дошла туда, он выбежал обратно с хорошим таким макбуком. Роберт говорит, что отдаст его мне, – добавила она. – Когда будем в безопасном месте.

– Эстор, не будет безопасных мест, – сказал я. – Он убил двоих людей. Его найдут и посадят в тюрьму. Надолго.

Эстор прикусила губу.

– Ну, не знаю, – пробормотала она.

– А я знаю, – настаивал я. – Нет такого места, где бы его не нашли.

Это ее, похоже, не убедило.

– Но ведь не всех убийц находят, – заявила она и посмотрела на меня с торжествующей ухмылкой.

– Но Роберт убил не кого-то, а знаменитость, Эстор. Копы не могут не найти его, иначе будут выглядеть растяпами на весь мир. Они бросят на это дело все свои силы, и его поймают.

– Возможно, – сказала Эстор.

– Не «возможно», а точно, – заверил я. – Они будут из кожи вон лезть – вообще-то единственное, что может заставить копов стараться еще сильнее, это если бы Роберт к тому же похитил кого-то. Например, одиннадцатилетнюю девочку со светлыми волосами.

– Он не похищал меня, Декстер, – возразила Эстор. – Я сама с ним пошла. Он меня любит.

– А ты его любишь?

– Конечно, нет, – фыркнула она. – Но он сделает меня актрисой.

– Он не сможет сделать этого, сидя в тюрьме. Или мертвый.

– Но он сказал, мы сможем убежать! – не сдавалась она. – Мы можем скрываться от копов!

– И как он сделает тебя актрисой, скрываясь от копов?

Эстор прикусила губу и нахмурилась.

– Не знаю, – призналась она, и у меня появилась надежда, что ее все-таки удастся убедить.

– Эстор, – продолжал я, – карьере Роберта конец. Его жизни конец. И твоей тоже, если ты останешься с ним, – извиваясь, я подполз к ней и насколько смог поднял и протянул в ее сторону связанные за спиной запястья. – А теперь развяжи.

Эстор посмотрела на меня, потом отвернулась и взглянула на дверь. Затем снова обернулась ко мне и мотнула головой:

– Я лучше не буду. А то Роберт может с ума сойти.

– Эстор, ради всего святого!

Она приложила палец к моим губам:

– Ш-ш. А то он услышит.

– Уже услышал, – послышался голос из-за двери, и в комнату вошел Роберт. Он щелкнул выключателем у двери, и комната осветилась. Верхний свет оказался гораздо ярче, чем я помнил, и мне пришлось даже зажмуриться. Поэтому я ничего не видел, пока Роберт не опустился на колени рядом со мной, заслонив свет головой. Теперь я мог смотреть, но лучше бы этого не делал. В руке Роберт держал большой мясницкий нож, и мне показалось, он точно знал, что хочет с ним делать.

С минуту Чейз молча смотрел на меня, склонив голову набок. Даже в этом слепящем свете его загар казался идеально ровным, кожа – гладкой и мягкой, а зубы, когда он раздвинул губы в короткой, механической улыбке, – идеально белыми. Роберт взвешивал нож в руке, и у меня не имелось ни малейших сомнений в том, о чем он думал, и все равно менее правдоподобного палача я вряд ли мог вообразить.

– Вам не стоило приезжать сюда, Декстер, – произнес он довольно печально, словно все это произошло по моей вине.

– Вам не стоило убивать Джекки, – ответил я.

– Да, мне это самому противно, – поморщившись, признался он. – У меня на такие штуки духу не хватает. Но пришлось. – Чейз пожал плечами. – И знаете, с каждым разом это все легче. – Он посмотрел на меня, словно желая удостовериться, что со мной это пройдет еще легче. Я отчетливо понимал, что мое время на исходе. – И потом, – добавил Роберт, – у меня имелся хороший повод. Я делал это ради Эстор.

Он повернулся и посмотрел на нее. К его чести, если это слово вообще применимо в данном случае, его взгляд был полон самых неподдельных привязанности и восхищения. Или, возможно, он играл гораздо лучше, чем я ожидал от него как от актера. Эстор бросила на него ответный взгляд, но вид при этом имела не слишком восхищенный, и мне показалось, я вижу крошечный, но все-таки шанс спасти бедному Декстеру шкуру.

– Если вы так любите Эстор, – заметил я, – вам бы не стоило ей лгать.

Роберт как ужаленный повернулся ко мне и нахмурился.

– Я ей не лгу, – заявил он. – Я бы ни за что не пошел на это. Я ее правда люблю. И она это знает. – Он положил нож на пол, чтобы взять ее за руку.

– Вы ей уже солгали, – возразил я, и поскольку это была единственная карта у меня на руках, я постарался разыграть ее по полной. – Вы сказали ей, что сделаете ее актрисой, а это ложь.

– Нет, – обиделся он. – У меня много знакомых, и…

– Ваши знакомые будут бежать вас как чумы, – заверил я его. – Как только узнают, что вы лжец, убийца и педофил.

Роберт покраснел как мак.

– Вы не понимаете, – пробормотал он. – Никто не понимает.

– Вот это верно, – согласился я с ним. – И в том числе копы. И уж они приложат все силы к тому, чтобы вы отправились в тюрьму до конца своих дней. Если вам повезет, конечно: у нас во Флориде, видите ли, еще не отменена исключительная мера.

Чейз замотал головой – быстрее и быстрее:

– Нет, не выйдет! Им меня не поймать. Я смогу ускользнуть.

– Как, Роберт? – поинтересовался я. – Они уже наверняка взяли под наблюдение аэропорты, причалы, даже автобусные остановки.

– У меня есть машина, – сказал он таким тоном, словно сам верил в то, что это еще хоть что-то значит.

– Ну да. Стоит вам расплатиться за бензин кредиткой, и об этом узнают. Вас поймают, Роберт. Вы похитили несовершеннолетнюю девочку, и за вами охотятся и не успокоятся, пока не поймают.

Роберт прикусил губу. На лбу его выступили капельки пота.

– Я могу… я могу торговаться.

– Вам нечего предлагать, – заметил я.

– Есть, – возразил он. – У меня… у меня есть… есть заложник.

– Чего? – удивился я.

– Нет, правда, – вдохновился Чейз. – Я могу потребовать катер и доплыть до Кубы. Мне нужно только немного форы. И мне ее дадут, если я выдам им Эстор.

Лицо стоявшей рядом с Робертом Эстор изменилось на глазах. Она смотрела на нас, как наблюдают за матчем по настольному теннису – чуть поворачивая голову от Роберта ко мне и обратно, и хмурилась все сильнее. Но когда Роберт произнес «выдам им Эстор», ее лицо застыло в маске холодного, беспощадного гнева, нацеленного исключительно на Роберта.

– Выдадите им Эстор? – переспросил я. – Мне казалось, вы ее любите.

Он покачал головой:

– Мне нельзя в тюрьму. Я знаю, что там делают с такими, как я. Мне нельзя в тюрьму, – резко выдохнув, повторил он. – Никак нельзя. Я сделаю все, чтобы остаться на свободе. – Чейз пригнулся ко мне, полностью заслонив обзор, поэтому теперь я не видел ничего, кроме его идеально загоревшего, до отвращения красивого лица. Вид он имел сочувственный. – Поэтому мне очень жаль. Но это означает, что мне придется… э… ну, сами понимаете. – Он тяжело вздохнул. – Убить вас. Правда, мне очень жаль, Декстер. Честно. Вы мне нравитесь. Но я не могу допустить, чтобы ыкхххх, – произнес он, и его глаза вдруг округлились. Долгую секунду он не шевелился и не дышал, только стоял надо мной на коленях с выражением легкого удивления на лице. Потом нахмурился и открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов изо рта его хлынула толстая струя горячей красной крови. Она брызнула на пол, и на меня, и хотя я отдернул голову в сторону, немного ее попало и мне на лицо…

А потом Роберт повалился набок и больше не шевелился, а за ним, торжествующе глядя на него сверху вниз, держа в руках большой, очень острый окровавленный нож – за ним стояла в своем коротком пеньюаре из белого шелка со светло-голубой завязкой и свежим узором в ярко-красный горошек Эстор.

– Тупое мудило, – сказала она ему.

Глава 36

Все тем же ножом Эстор разрезала веревки у меня на руках. Это был простой нейлоновый бельевой шнур, и он подался очень быстро, так что уже через несколько секунд я сидел и пытался стереть с лица липкую кровь. Я ощущал себя нечистым, оскверненным и близким к панике – до тех пор, пока не развязал себе ноги и не проковылял до ванной, чтобы смыть с себя эту гадость. Я посмотрел в зеркало проверить, не осталось ли на лице крови – и увидел в нем странное, почти незнакомое лицо.

Кто ты теперь? Хороший вопрос, и ответа на него я не знал. Я пытался стать новым, другим Декстером – пытался и потерпел неудачу. Я видел то, что мне казалось замечательной, светлой новой жизнью, местом, где роскошь – разменная монета, где все красиво и доступно. Я видел это, и мне хотелось этого, и меня даже туда пригласили, и мне казалось, что в этом сияющем месте возможно все, даже любовь – любовь для такого, как я, не испытывавшего в жизни эмоций сильнее раздражения.

И я оглянулся на свой шесток – испытанное, проверенное место гарантированной безопасности, освященное годами опыта и пунктами Кодекса Гарри, и мне вдруг показалось мало этого. Поэтому я очертя голову соскочил с этого шестка и приземлился в сияющем, залитом светом Новом Мире – только для того, чтобы обнаружить: это яркое, сияющее место, которое казалось мне таким теплым и надежным – не более чем тонкий, хрупкий лед, не способный выдержать моего веса. И он треснул и оставил меня барахтаться в холодном соленом море.

А когда мне больше, чем когда-либо, потребовалось сделаться подлинным собой, Декстером – Рыцарем Острого Ножа, я исполнил только одно па Темного Танца и облажался на первом же плие. Меня обвел вокруг пальца и заманил в западню человек, настолько тупой и пустоголовый, что напоминал не настоящего человека, а голограмму, и он прикончил бы меня, если бы меня не спасла одиннадцатилетняя девочка.

Просто идеально: до такого способны докатиться только те, у кого нет иллюзий. Я лишился всех своих иллюзий, старых и новых. А теперь мне предстояло катиться еще дальше, назад, в серые будни плоского мира в деревянном обрамлении за красивыми, но плоскими декорациями.

Леди и джентльмены, вот он, в зеркале: чемпион-тяжеловес – Декстер-Лишенный-Иллюзий!

И мое отражение хитро, издевательски кивнуло мне. Вот что случается с теми, кто пытается стать не тем, кто он есть, говорило оно, и я кивнул ему в ответ. Потому что куда бы тебя ни занесло, ты только тот, кто ты есть, и даже если ты вдруг воспарил в неведомые выси, к самому солнцу, полагая, что место тебе в круге идеального золотого света, это вовсе не так. Воск всегда тает, крылья рассыпаются, и ты кувырком падаешь вниз, в прежнего себя.

Маленькое, смазливое личико возникло в зеркале у меня за спиной.

– Декстер? – спросила Эстор. – Что нам делать?

Я зажмурился, и все мое наркотическое самобичевание исчезло. Я повернулся к Эстор и за ней, за дверью, на залитом кровью ковре кремового цвета увидел мертвую телезвезду. А прямо передо мной стояла одиннадцатилетняя девочка в пеньюаре, а где-то в доме лежала без сознания моя связанная жена.

Словно параноидальное озарение сошло на меня, и я вдруг сообразил, что ситуация не из тех, в которые стоит попадать, особенно если ты далеко не в лучшей спортивной форме. Вся эта история вдруг показалась задуманной как нарочно для того, чтобы указать на меня, – начиная со смерти Джекки и до смерти Роберта… и даже Эстор в своем невероятном секс-наряде, ведь я, в конце концов, приходился ей всего лишь отчимом, а в полицейских кругах «отчим» служит кодовым обозначением сексуального преступника.

Я мог бы составить сценарий из этих событий даже во сне, и почти наверняка главная, звездная роль в нем досталась бы Декстеру.

Десятиминутный допрос любого, занятого в производстве пилотной серии, откроет то, что я сделался новым бойфрендом Джекки. Это автоматически поставит меня в положение главного подозреваемого в ее смерти – в конце концов, выбор претендента на роль убийцы между мной и всемирно известным Робертом Чейзом настолько прост, что даже такое безмозглое ничтожество, как Андерсен, не колеблясь, укажет на меня.

И, конечно же, это не может не быть Андерсен, у которого в достатке свежих, неодолимых поводов меня ненавидеть. Моей обычной козырной карты, сестры-сержанта, в колоде больше нет. Судя по последней моей попытке заговорить с ней, я не сомневался в том, что ей не терпится видеть меня полощущимся на ветру. Может, сама она и не будет затягивать на моей шее петлю, но уж наверняка даже пальцем не пошевелит, чтобы развязать ее. Нет, она отступит на пару шагов назад и будет, скрестив руки на груди, наблюдать за тем, как Андерсен впихивает Декстера в свой идеально скроенный сценарий. Еще бы ему не стараться: он начал свою карьеру, ненароком уничтожив улики, из-за чего в тюрьму чуть не сел невиновный человек. Насколько больше удовольствия он получит от того, что повторит этот свой подвиг, только намеренно?

Есть, конечно, еще Эстор – но все, что она скажет, подвергнут сомнению. Она несовершеннолетняя, и потом, всем известно, как отчимы с помощью страха и унижений заставляют своих жертв хранить в тайне их извращенные развлечения, поэтому бедная крошка говорит на допросе только то, что наказал ей говорить он.

Просто замечательное сочетание стандартных ситуаций – а ведь копы любят стандартные ситуации, потому что по большей части они соответствуют истине. На то они и стандартные.

Чем больше я об этом думал, тем больше подозревал, что мне грозят серьезные неприятности.

И я не мог списать это исключительно на паранойю. Джекки была очень знаменита. Давление на полицию, чтобы та арестовала по обвинению в ее убийстве хоть кого-нибудь, будет просто чудовищным. Добавьте в эту смесь еще и смерть Роберта – и это давление удесятерится. И в качестве изюминки на торте будет то, что Джекки убили в то время, когда она находилась под защитой стражей порядка Майами. Если выяснится, что убийца просочился сквозь все защитные кордоны, вид у копов станет еще бледнее. Но если убийца – кто-то из своих, кто запросто может проходить все посты, но сам при этом не коп, это немного ослабит критику. Они уцепятся за такую возможность обеими руками.

Готовы ли копы арестовать кого-либо, зная, что он невиновен? Не факт. Но откажется ли управление разбираться по всей форме, если свой брат-детектив арестовывает кого-то, вполне вписывающегося в портрет убийцы, и при этом говорит, что тот виновен? Закроет ли на это глаза капитан Мэтьюз – хотя бы защищая честь мундира?

Что, вода правда мокрая?

И Дебора… что бы она ни говорила раньше, наверняка она будет наполовину уверена в моей невиновности. Но какая половина победит? В прошлом она безоглядно становилась на сторону правды, отстаивая ее любой ценой, не задумываясь о возможных последствиях. Старина Дебз рискнула бы всем ради освобождения невиновного – а уж если этот невиновный ее родной брат, ее не остановило бы ничего. Она бы с готовностью выступила одна против всего управления.

Но теперь?

Теперь, когда ее отстранили от дела, можно сказать, вытолкнули коленкой под зад? Теперь, когда ее драгоценная карьера полицейского висит на волоске? Ее публично высекли и приказали держаться от этого подальше. И малейшее раскачивание лодки может выбросить ее в воду и поставить крест на всем, что для нее было важнее всего… рискнет ли она этим ради меня сейчас? Сейчас, когда она ясно дала понять, что считает меня таким законченным подонком, который способен убить даже Риту, и что она порывает со мной раз и навсегда?

Я не знал. Но в любом случае ставить мою жизнь на кон в зависимости от этого я бы не стал.

Но, конечно, у меня оставался еще один путь к спасению, простой и эффективный ключ к выходу из тюрьмы: Рита. Ее-то я не убивал. Она подтвердит, что это Роберт похитил Эстор, что это он одел ее в непристойный пеньюар, а потом напал на Риту. А это в свою очередь поведет дальше – к тому, почему он убил Джекки и даже Кэти – все сложится, и смерть Роберта вдруг покажется всем заслуженной – классическим примером самозащиты. Андерсен, возможно, будет продолжать свои попытки повесить все на меня, и на какое-то время это может сделать мою жизнь довольно неприятной, но рано или поздно даже болвану его эпического масштаба придется увидеть правду и смириться с ней.

Рита – ключ ко всему. Она спасет меня из цепких лап Правосудия, и в этом тоже есть своя ирония. При том, как старательно пытался я сбежать от нее и серой повседневной жизни, спасти меня не может никто, кроме нее. Отлично. Добро пожаловать домой, Декстер.

– Декстер? – трясла меня за руку Эстор. – Эй, Декстер?

Я почти забыл о том, что она здесь, и от неожиданности даже зажмурился. Я увидел на ее лице смятение и даже что-то, напоминающее вину.

– Что нам делать? – повторила она. В первый раз за несколько последних недель она выглядела именно так, как выглядят одиннадцатилетние девочки: напуганной, неуверенной, потерявшейся во внезапно навалившейся реальности.

– Первым делом, – сказал я ей, – пойдем, освободим твою маму.

Мы нашли Риту в дальнем конце дома, около стиральной машины и сушилки. Ее связали так же, как и меня, и она не шевелилась, и когда я опустился около нее на колени, я нащупал только очень слабый, неровный пульс. Я осторожно перевернул ее на спину и принялся возиться с узлами, стягивающими ее запястья, и в какой-то момент, когда я потянул за веревку, ее пульс оборвался.

Я вспомнил, чему меня учили на занятиях по оказанию первой помощи. Я делал ей искусственное дыхание рот в рот. Я делал все, чему меня учили, и все, что подсказало мое воображение, но после пяти минут отчаянных усилий она так и не дышала, а тело начало остывать и коченеть.

Рита была мертва.

А вместе с ней, возможно, и Декстер.

Я смотрел на ее тело. Качая головой, я вспоминал те годы, что мы прожили вместе, и те потрясающие обеды, которые она готовила, и много всяких других вещей, которые она делала для меня. Я знал, что должен чувствовать что-то – злость, жалость, сострадание… да что угодно. Но единственная мысль, которая пришла мне в голову – это что смерть разгладила большую часть морщин, появившихся в последнее время на ее лице.

И я думал о Джекки – на ней смерть смотрелась гораздо хуже. Не то чтобы это что-то значило теперь, но все-таки. Обе были одинаково мертвы. Я медленно покачал головой и наконец почувствовал что-то. Я невольно восхитился той иронией, с которой жизнь обращалась со Сполна Заслужившим Это Декстером. Я, никогда в жизни не интересовавшийся женщинами, ходил гордым павлином, потому что вдруг получил целых двоих.

А теперь потерял обеих.

Я отвернулся от тела Риты. Эстор стояла у меня за спиной, кусая губы.

– Она… мама… умерла? – спросила она.

Я кивнул.

– Но разве… ты не можешь… сделать что-нибудь?

– Я пытался, – сказал я. – Не получилось. – Я мог бы добавить: «Как все, что пытался делать в последнее время».

Эстор смотрела на тело матери и качала головой. На какое-то мгновение мне показалось, что она вот-вот заплачет – но, разумеется, чувств в нее было заложено не больше, чем в меня. Вместо этого она опустилась на колени и дотронулась до щеки Риты. Долгую минуту она смотрела на нее сверху вниз, и эмоций на ее лице отображалось не больше, чем на лице матери. Потом она повернулась и подняла взгляд на меня.

– Что будем делать теперь? – спросила она.

Я вздохнул. Я мог бы сделать довольно много всякого – но все это рано или поздно привело бы в одну и ту же камеру городской тюрьмы. И даже я не мог не признать, что я это заслужил. Вся моя карьера, если подумать, являлась не более чем прелюдией к тюрьме. Довольно долго мне удавалось увиливать от нее с помощью мозгов – но последние события показали, что их больше нет, что они высохли и улетели по ветру, как осенние листья. Все кончено – неоспоримо, бесповоротно кончено, и, признавшись себе в этом, я даже испытал некоторое облегчение.

Не было смысла оттягивать неизбежное.

Я помог Эстор встать.

– Мы позвоним в полицию, – сказал я. – А потом… потом ответим за все, что сделали.

Она, похоже, удивилась, но это уже ничего не меняло.

Я достал телефон и позвонил в управление. А потом сел рядом с Эстор и принялся ждать, когда заиграет музыка и пойдут финальные титры.

Примечания

1

«Две Любви». Сэр Альфред Дуглас. – Здесь и далее примеч. пер.

2

«Девственницам: стремитесь наверстать упущенное». Роберт Деррик (пер. А. Лукьянова).

3

Характерной деталью некоторых моделей «бьюика» являлись так называемые мышиные норки – вентиляционные отверстия в верхней части переднего крыла.

Content

Джеффри Линдсей
Последний дубль Декстера

Эпилог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Примечания