Ловрик Мишель

Венецианский бархат

Мишель Ловрик

Венецианский бархат

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Переведено по изданию:

Lovric M. The Floating Book / Michelle Lovric. – London: Virago Press, 2011. – 490 p.

© Michelle Lovric, 2003

© Depositphotos.com/ Singkam, Adriana Spurio, обложка, 2014

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2014

Предисловие

Мишель Ловрик – автор, популярный не только в Европе, но и хорошо известный отечественному читателю по романам «Книга из человеческой кожи» и «Венецианский эликсир». Необычная, завораживающая, построенная на контрастах манера повествования, чувственные метафоры, яркие характеры, захватывающий сюжет – вот отличительные черты ее произведений, в том числе и того, которое вы держите в руках.

Здесь вы снова встретитесь с любимым персонажем Мишель Ловрик, очарованию которого действительно невозможно сопротивляться, – с удивительной, таинственной, полной неги и роскоши Венецией. Роман «Венецианский бархат» застает ее в пору расцвета, в наивысшей точке ее великолепия.

В пятнадцатом веке Венецианская республика представляла собой могущественную торговую империю, царившую в Средиземном море и сосредоточившую в своих руках все связи с Ближним Востоком. Экзотические товары со всех концов известного мира стекались в нее, наполняя улицы диковинными ароматами, а кошельки ее жителей – золотыми монетами. Венецианцы вели богатую и праздную жизнь, оставаясь при этом тонкими ценителями искусств и ремесел, поэтому неудивительно, что этот город стал одним из центров европейского Возрождения.

Интерес к античным авторам, характерный для той эпохи, приобрел в Венеции особую окраску. Кажется вполне закономерным, что именно здесь в 1472 году были впервые в истории изданы типографским способом произведения Гая Валерия Катулла. Этот древнеримский поэт, живший в I веке до н. э., прославился своей пронзительной любовной лирикой, посвященной жестокой и холодной аристократке Лесбии (Клодии). Поэт, умерший от любви, действительно был достоин стать почетным гражданином Венеции.

Из разных уголков Европы сюда съезжались купцы, художники и ремесленники в надежде разбогатеть. В их числе был и немецкий печатник Венделин фон Шпейер, прибывший в Венецию в 1468 году вместе с братом Иоганном, который вскоре умер. Венделину же пришлось в полной мере испытать на себе капризный и переменчивый нрав венецианцев, столкнуться с их упрямыми тайнами, не поддающимися его прямолинейной германской логике.

Вам предстоит узнать, как Венеция едва не погубила его, а затем превознесла, оставив его имя в вечности; как он, выросший под холодным северным небом, нашел свое мучительное счастье под палящими лучами солнца; а также о том, что заставило его напечатать поэмы Катулла, которые многие его современники считали возмутительными и безнравственными.

С первых же страниц вас захватит и увлечет неповторимая атмосфера, полная ядовитых испарений, легенд о призраках, губительных страстей, но в то же время (поскольку контраст остается излюбленным приемом автора) – и всепоглощающей, самоотверженной любви, красоты и мужества. Здесь, вдоль каналов, среди туманных закоулков, бродит Сосия – «двойная женщина», куртизанка, которая, кажется, сводит мужчин с ума одним своим взглядом и наслаждается их страданиями. Здесь же, нетерпеливо выглядывая в окно, ждет своего милого золотоволосая Люссиета, еще не подозревая о том, сколько испытаний ей придется преодолеть ради своей любви. И обе они, как едва ли не все жители Венеции, повторяют про себя бессмертные строки Катулла: «Дай же тысячу сто мне поцелуев, снова тысячу дай и снова сотню…»

…Поэт похож на перелетных птиц, Что с песней вдалеке летят, но мир Не видит их, а слышит лишь их голоса… Так пел и я, друзья мои, как дышит человек, Как скорбит птица, как вздыхает ветер И как шепот летит над текущей водой.

Ламартин[1]. Умирающий поэт

Часть первая

Пролог

…Ведь не отцовской рукой была введена она в дом мой, Где ассирийских духов брачный стоял аромат. Маленький дар принесла она дивною ночью, украдкой С лона супруга решась тайно похитить его. Я же доволен и тем, что мне одному даровала День обозначить она камнем белее других[2].

Июнь, 63 г. до н. э.

Приветствую тебя, брат мой!

На какой забытой и заброшенной скале Малой Азии найдут тебя эти строки?

Как мало нам теперь известно друг о друге! Читая твое послание, я чувствую, как ностальгия ласково обнимает меня за плечи, жажду услышать твой смех, увидеть твой укоризненный взор и не могу поверить, что твое отсутствие вдребезги разбило нашу детскую дружбу.

Интересно, каким тебе видится наше детство, Люций? Мне оно представляется сонным и счастливым. Пожалуй, так всегда бывает с младшими братьями.

И еще это особенно справедливо в отношении поэтов.

Не странно ли, что ты помнишь меня во младенчестве и слышал мои первые слова, тогда как для меня все это покрыто мраком?

Откровенно говоря, я завидую тому, что у тебя есть воспоминания; в отличие от меня, в твоей памяти сохраняется образ нашей матери и то, как она с обожанием смотрела на тебя. Недавно я где-то прочел, что страусиха-мать порождает жизнь в своих детенышах, всего лишь устремив любящий взор на яйца. А те из них, что были лишены ее внимания, становятся тухлыми, и из них уже никогда не выводятся цыплята. Я надеюсь избежать подобной участи, хотя наша мать умерла, когда принесла меня в этот мир, оставив твоему заботливому попечению.

Интересно, теперь ты сможешь догадаться, что стало причиной столь трогательного приступа ностальгии? Или где я сижу, когда пишу это письмо?

Да! Отец наконец-то внял моим назойливым мольбам и согласился отправить меня в Рим. На тот случай, если ты забыл, в этом месяце мне исполнилось восемнадцать. Пришло время и мне занять свое место в сердце империи.

Дорога заняла десять дней, и за все это время со мной не случилось ничего примечательного. Отец постарался сделать так, чтобы я путешествовал со всеми возможными удобствами и в самое мягкое время года, дабы ничто не угрожало моей якобы слабой груди (да-да, все тот же злосчастный и неизменный повод, чтобы отказать мне в возможности поиграть на свежем воздухе).

Подобно драгоценному камню, запечатанному в шкатулке, я прибыл в Рим в целости и сохранности. Но стоило мне вступить в город, как мое чувство самоуважения треснуло и раскололось, подобно жуку, раздавленному ногой случайного прохожего.

У городских ворот нас заставили выйти из кареты, и мне пришлось помогать в переноске нелепых и смешных плетеных корзин с моими пожитками, после чего мы смиренно двинулись дальше пешком. И никто даже не обернулся, чтобы поприветствовать меня, маленького владетеля Сирмионе[3], пока я шагал мимо величественных дворцов и замкнутых высокомерных личностей, что уничтожили мою гордость, презрительно раздавив ее большим пальцем.

В один миг лишившись всей своей претенциозности, я превратился в ничто, в жалкое и незаметное создание с постыдными тайнами. Наивность крупными каплями пота стекала с моего чела, а жилы мои вздулись и затрепетали, пока я жадно впитывал зловоние и неумолчный шум улиц под холодными, как мрамор, взглядами женщин, далеких и неприступных, словно балконы и галереи.

Мой новый дом – взятый в аренду у Марка Красса[4] – оказался чудесной виллой, расположенной в двух шагах от синевато-багровых вод Тибра. Первым же делом я отправил обратно к отцу в Верону тех слуг, что сопровождали меня в пути из Сирмионе. Скорее всего, они были его шпионами, но, что гораздо хуже, они лицезрели мое неожиданное низвержение и превращение в полное ничтожество.

Отправив их восвояси, я поднял голову и втянул ноздрями насыщенный ароматами соленый воздух. Близилось лето, в домах состоятельных патрициев пылали костры, на которых готовились всевозможные угощения, и меня уже ждали многочисленные приглашения. Городские друзья нашего отца вознамерились проявить щедрость.

Сам Цезарь снизошел до того, чтобы оказать мне свое покровительство. Его дом я посетил одним из первых (постаравшись не глазеть слишком явно на его роскошное убранство). Он оказал мне (или, точнее, нашему pater[5]) честь, выступив вперед, дабы приветствовать меня, чтобы все могли видеть, что я достоин уважения. Коротко пожав мне руку, он на мгновение задержал ее в своей ладони и пристально взглянул мне в глаза, так что я зарделся и вынужден был отвести взгляд.

– Кто ты есть на самом деле? – задал он мне странный вопрос.

Теперь, узнав его получше, я понимаю, что это было совершенно в его духе. Цезарь всегда стремится проникнуть в самую суть, не обращая внимания на все наносное и эфемерное, включая молодость, приятную внешность или чувство юмора. Он не видит прекрасного в обыденных, мелких событиях, а пишет великую эпическую поэму, строя будущее по своему собственному разумению. Только представь себе его амбиции – избранный претором[6], он стремится еще выше, – и сравни их с моими жалкими стишками!

Тем не менее ему хватило такта не рассмеяться мне в лицо, когда я заявил ему, что я – поэт и намерен достичь величия. Вместо этого он склонил голову к плечу и долго и пристально рассматривал меня. Взгляд его больших серых глаз охладил мой пыл, но, когда через несколько мгновений мне было даровано позволение удалиться, я тут же выбросил Цезаря из головы. Я присоединился к гулякам и балагурам, чтобы показать и тем и другим, чего стою.

Меня не одолевает тоска по дому (во всяком случае, такое случается очень редко). Я вошел в городскую жизнь столь же естественно, как розмарин – в поджаристую корочку свинины. Тем не менее иногда я все еще ощущаю себя чужаком. Да, я понимаю, что отныне мы все стали гражданами Рима. И не имеет никакого значения, что наши владения в Вероне убегают за горизонт, что наша родословная уходит в глубину веков, а богатство передается из поколения в поколение. Временами я чувствую себя жалким провинциалом.

Признаюсь тебе, иногда мне по-прежнему случается совершить faux pas[7], как в ту душную ночь в доме Цезаря, когда я опустил кусочек льда в свой кубок с красным вином, и шестеро других гостей, присутствующих за ужином, ушли домой неприлично рано. Ох уж эти римляне! При воспоминании об этом меня до сих пор пробирает дрожь. Имей в виду, к тому времени я уже настолько набрался, что на следующий день ничего не помнил. Когда мне рассказали об этом, я схватился за голову и застонал, потому что из‑за таких вот идиотских поступков в Риме можно на всю оставшуюся жизнь обзавестись унизительным прозвищем. Меня трясло при мысли о том, что в вечности я могу остаться под именем Ледяного Человека или Прохладительного Напитка. Как бы то ни было, думаю, что именно после этого случая я всерьез взялся за рифмоплетство, намереваясь прославиться чем-нибудь куда более значимым.

Да, я все еще мечтаю о том, чтобы написать книгу. Пока, правда, я стал знаменит кое-чем иным. Наши юношеские дурачества на берегу озера Бенакус[8] сослужили мне добрую службу. Лишь недавно прибыв в Рим, я уже стал звездой обществ «Эмилианские шашки» и «Любители плавания», и за мной числятся славные подвиги: я раскачивался на потолочных балках и переплыл Тибр, держа над головой кошку. Тварь исцарапала мне запястье, и кровь моя смешалась с водами реки. Наконец-то я почувствовал, что Рим принял меня и отведал моей плоти, если можно так выразиться. Я рассказал об этом всем, кто согласился меня выслушать, и пикантность моего кощунства привела их в полный восторг; уж они постарались сообщить о ней всем желающим.

Впрочем, далеко не все мои выходки были столь же безобидными.

Вообще-то орава молодых аристократов способна поставить на уши любой город, даже Рим. Только вчера – в одну из таких безумных ночей, когда в воздухе буквально разлито возбуждение и веселье, – после того, как остальные разбрелись по домам, мы с Цинной, помнится, поймали золотаря и окунули его головой в сточную канаву. Впрочем, все мои поступки в последнее время выглядят нарочито: то, как я морщусь, уловив смрадный запах, или изощренно богохульствую, проигрывая в кости, или с преувеличенным тщанием опускаю на стол опустошенный кубок. Я стараюсь привлечь к себе всеобщее внимание, чтобы не обмануть ожиданий тех, кто наблюдает за мной (сейчас я буквально слышу, как ты говоришь: «Ты совсем не изменился, Гай»).

А еще я обзавелся новыми друзьями, Люций.

Люди пишут нашему pater злопыхательские послания, говоря: «Молодой Катулл[9] связался с самой дурной компанией в Риме».

И слухи не лгут (старику я, естественно, заявил, что все это – грязные инсинуации). Я свел близкое знакомство – я намеренно использую это слово – с Клодией Метеллой и ее братом Публием Клодием Пульхром.

Братец с сестричкой способны на такие выходки, от которых содрогается даже Рим. Впрочем, я знал об этом еще до того, как стал дружен с ними: брат – сущий головорез и хулиган (его свита превосходит порочностью и злобой даже эскорт самого Цезаря); а сестра – знаменитая куртизанка. Она состоит в вертикальной и горизонтальной связи (как тебе придуманная мною игра слов, Люций?) с доброй половиной патрициев Рима. Причем Клодия обладает не только красивой внешностью. Она обладает властью.

В своем доме на роскошном и надменном Палатинском холме она развлекает знать Рима такими способами, которые считаются неподобающими даже для высокородной римской матроны, чей супруг вот уже двадцать лет очень кстати прозябает в провинции. Где-то еще имеется и хилая дочь-наследница, но она не в счет. Именно мать привлекает к себе толпы поклонников, воспламеняя их сердца. Ее пиры, на которых она возлежит в прозрачном муслине и танцует с непристойной откровенностью, славятся своими похотливыми ночными забавами и тем, что начинается после них.

Посему, когда я впервые выказал к ней интерес в обществе, присутствующие, что вполне естественно, разразились избитыми и ставшими уже банальными шуточками. «Она – настоящая бесстрастная развратница, – наперебой закричали они. – Но это может случиться с кем угодно. Даже с нею…»

– Разве она – не талантлива? – отважился поинтересоваться я, неотесанный и неуклюжий, как теленок. Лицо у меня горело. – Я слышал, что она пишет пьесы.

– Самая ее остроумная пьеса находится у нее между ног, – с хохотом выкрикнул кто-то, и я рассмеялся вместе с остальными.

В конце концов я встретил ее на пиру у Аллия.

Целий соблазнил меня танцовщицами, не говоря уже о язычках фламинго и мозгах павлина, приготовленных в вине. И обществом поэтов. Себя Целий тоже полагает таковым, невзирая на то, что его вирши скучны, как пьяная проститутка. Правда, он уже снискал себе некоторую известность на шумных пирушках, флиртуя со стариками и в нужный момент пуская в ход свою обаятельную улыбку.

Эта попойка была как раз из таких.

И там была она.

Он познакомил нас у ворот, залитых трепещущим светом факелов.

– Гай Валерий Катулл… Клодия, дочь Аппия, супруга Квинта Метелла.

Я поклонился, спрашивая себя, слышала ли она уже обо мне.

Помню, как она искоса взглянула на меня, помню красно-коричневую радужку с быстрым черным зрачком, помню взмах густых тяжелых ресниц. Звякнув изумрудными серьгами, она низким, глубоким голосом лениво протянула нечто неразборчивое, отчего мне пришлось наклониться к ней.

Сердце замерло у меня в груди, а потом жарко затрепетало, колотясь о ребра. Я вдруг ощутил в неподвижном воздухе запах молнии (и она действительно разорвала свинцовые небеса часом позже, так что гости брели домой по залитым лужами улицам).

Но гроза пока что таилась лишь в моем воображении, и на мгновение мое дыхание смешалось с дыханием Клодии. Уже поворачиваясь, чтобы уйти, она медленно оглядела меня с ног до головы и быстро зашагала прочь, так что груди ее тяжко заколыхались под туникой, искусно заколотой роскошной агатовой брошью. И только тогда я заметил, что подол ее уже перепачкан соками сточной канавы.

Она оглянулась лишь один раз и исчезла, растворившись в толпе важных мужчин в самом сердце сборища. Я заметил, как ее брат – сходство было поразительным – притянул ее к себе и что-то прошептал ей на ухо. В молочно-белом лунном свете я стоял как вкопанный, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце, а по коже бегают мурашки, пока начавшийся ливень не загнал меня под журчание струй на крытую галерею. Там уже раздавались голоса моих собратьев-поэтов, но они доносились до меня, как сквозь стену. Возвращаясь домой, я без конца повторял ее имя. Проливной дождь хлестал меня плетью, а тонущее небо над головой хаотично расчерчивали зигзаги молний.

С самого начала я сказал себе, что любовь стоит столько, сколько ты готов заплатить за нее. Подобно всем прочим, я предпочел не сидеть в присутственном месте, изливая свои чувства в расчете на справедливое вознаграждение. Когда через два дня после ужина у Аллия она прислала гонца, я понесся по все еще исходящему паром холму к ее дому в привилегированном районе Кливус Викториа на западном склоне Палатинского холма, задыхаясь от крутого подъема и предвкушения, как и многие до меня. Я бежал так, словно ступал по раскаленным угольям, стремясь к ослепительно-белому свету. Волосы мои были умащены праздничными благовониями, а запястья вновь покрылись гусиной кожей.

По пути наверх я миновал храм Кибелы[10], стены которого по обыкновению содрогались от пронзительных завываний и лихорадочного боя барабанов. Нет, Люций, я не расслышал грозного предостережения в этой какофонии! Это ты наверняка проникся духом ее величия, поскольку живешь в Малой Азии, где Великая Мать пользуется уважением и почитанием. Но здесь, в утонченном и развращенном Риме, культ Кибелы вызывает одни лишь насмешки. Тот факт, что по-прежнему находятся мужчины, готовые подражать ее ученику и последователю Аттису[11], отрезая себе достоинство каменным ножом, вызывает у нас одно лишь отвращение. Как бы там ни было, уверяю, что мысль о том, чтобы изуродовать себя, даже не пришла мне в голову, когда я промчался мимо шумного храма к дому Клодии.

Достигнув ее залитого дождем сада, я заставил себя перейти на шаг и медленно пошел мимо курящихся паром цветов. У ворот меня встретил еще один слуга. Не поднимая глаз, он приветствовал меня и молча провел в комнату, где меня ждала его госпожа. Поначалу, ошеломленный представшим мне зрелищем, я даже не заметил, что она вольно раскинулась на оттоманке. Подо мною в миниатюре лежали вся власть и могущество Рима. Дом Клодии возвышался над форумом[12], где, без сомнения, замышлял и претворял в жизнь свои интриги ее брат Клодий, пока я стоял и смотрел на него. Это здание возносилось над палатами и храмами, и до его террасы не долетало ни звука их шумной жизнедеятельности. Я слышал лишь треск цикад и тихий шорох шагов слуг. Отсюда Рим казался игрушечным, построенным только для того, чтобы им управляла Клодия.

– А вот и поэт.

Звук ее холодного голоса, в котором сквозило ленивое изумление, заставил меня обернуться. Я вздрогнул от неожиданности: наряд ее был весьма скудным. Взгляд мой упал на терракотовую масляную лампу, стоявшую на столике рядом с нею. Лампа была искусно изготовлена в форме крылатого пениса.

– Против черного сглаза? – набравшись смелости, осведомился я.

– Таково ее обычное предназначение, – уклончиво протянула в ответ она.

Она не сочла нужным встать, дабы приветствовать меня, а лишь приглашающим жестом погладила подушечку рядом с собой и улыбнулась. Подойдя ближе, я разглядел, что подголовник ее оттоманки украшают резные изображения гиен.

Последовал обмен ничего не значащими любезностями, а потом она поразила меня тем, что отдалась мне без всяких церемоний, словно акт этот не имел для нее никакого значения.

Но я никогда не забуду оттоманку на крытой галерее ее дома, то, как под стрекот цикад я в первый раз поцеловал ее и распустил пояс ее широкой накидки, и легкий трепет воздуха, поднятый крылышками ее ручного воробья. Птичка без устали кружила над нами, намереваясь опуститься на нас всякий раз, когда мы замирали в неподвижности. Я помню, как в ушах у меня отдавался шорох крылышек, а крошечные коготки царапали мою спину. Царапины, которые я обнаружил там впоследствии, вполне могли остаться после этого.

Мне кажется, что все происходило очень медленно, потому что я не спешу, мысленно представляя себе первый день, который обнаженная Клодия провела в моих объятиях. Все происходящее походило на долгий и неторопливый пир с девятью или десятью переменами блюд. Одни насыщали меня до отвала; другие лишь разжигали аппетит в предвкушении того, что должно было последовать за ними. Спустя некоторое время я перестал тревожиться о том, что нам могут помешать. По тому, как сосредоточенно Клодия занималась со мной любовью, я понял, что она устроила все таким образом, дабы насладиться мною сполна, испытать мою силу и свести предварительное знакомство. Оттоманка то представлялась мне бассейном, в котором она вознамерилась утопить меня, то парила над землей. Я оставался у нее до тех пор, пока над нами не взошла тусклая ущербная луна. Слепая ночь таращилась мне в спину, пока я, едва переставляя ноги, брел домой.

Объятия ее были страстными и горячими; ростом она почти не уступала мне, сытая и полная сил. Сладость ее дыхания смешивалась с изысканным запахом благовоний, которыми она умаслила волосы и брови. Я задыхался в этих ароматах и тонул в объятиях ее рук, которые скорее исследовали мое тело, нежели ласкали его. Груди ее оказались тяжелыми и куда менее отзывчивыми, нежели я себе представлял, но ощутить в своих ладонях то, о чем я лихорадочно мечтал последние сорок восемь часов, было для меня достаточной наградой. Я вполне отдавал себе отчет в том, что она старше меня по меньшей мере на пятнадцать лет. Но вместо того, чтобы внушить мне отвращение, факт сей лишь заставил меня почувствовать себя взрослым, словно я не просто вступил в пору зрелости, но и Рим, а с ним и весь мир раскрылись передо мной. Как-то вдруг все мои подростковые желания и увлечения воплотились в грубую и приземленную мужскую похоть.

Ее холодность… очаровывала и пленяла. С самого первого мгновения она опьянила меня и вскружила мне голову, и я влюбился в каждую часть ее тела, как и все прочие до меня. Точно так же, как все те, кто был у нее раньше, и те, кто будет потом, я смущенно вспоминаю, как меня распирала словоохотливость. Я сгорал от нетерпения поведать всему миру о том, что спал с нею, и еще более красноречиво описать, как уже начал страдать от этого. В тот вечер я написал свою первую поэму.

Но был ли я счастлив тогда? Хоть на мгновение? Быть может, когда впервые ворвался в нее? Если ты обратил внимание, я говорю лишь о ее теле, а не о словах. Мы не обменивались ласковыми глупостями, и губы наши были заняты тем, что терзали друг друга. Все происходило как-то обезличенно и бесстрастно. Даже жар наших объятий угасал в ее суровом молчании. Она не издала ни единого стона; единственным признаком того, что я сумел преодолеть ее froideur[13], стала одинокая капелька пота на верхней губе. Но даже и та могла принадлежать мне и сорваться с моего залитого слезами лица; я, видишь ли, всегда плачу в самый последний момент. То были слезы предвидения, хотя, слишком занятый и утомленный, я не мог осознать, о чем плачу.

Она решила, что с нее довольно, и властно оттолкнула меня, так что я свалился с оттоманки, пряча смущение под робким смешком: мне было не так унизительно воображать, будто с ее стороны это был игривый жест. Разгладив свое облачение, она совершенно нормальным голосом заговорила со мной об обыденных вещах: о скандалах в городе и банях. Я уверял себя, что смех ее стал чуточку более хриплым и интимным, чем до этого. О том, что произошло между нами, сказано было очень мало и в основном мною. Ее самообладание не позволяло мне высказать все, что я хотел, а это, безусловно, означало, что я влюбился без памяти.

Я знаю лишь, что доставил ей удовольствие, поскольку за первым свиданием последовали и другие. Их было много. Но она никогда не была более дружелюбна, чем во время первой нашей встречи, и на публике ничем не выдала наших отношений. Женщина, которая любит, не может не выдать своих чувств, а Клодия без труда соблюдала правила приличия.

Я не мог обманывать себя тем, что покорил ее сердце. Тем не менее, как ты понимаешь, – я владел ею. И был чрезвычайно горд собой. Я был любовником самой желанной женщины во всем Риме!

Теперь у меня было о чем писать.

В своих стихах я стал называть ее Лесбией. Так ребенок придумывает название тому, чего отчаянно жаждет, словно от этого его вожделение обретает законную силу. Например, отражение солнца или луны в воде. И мое обладание Лесбией было столь же эфемерным. Это прозвище стало самым большим комплиментом, который я мог даровать ей. Женщины с острова Лесбос считаются самыми утонченными и совершенными на всем свете; кроме того, о чем свидетельствует их живое воплощение – поэтесса Сафо, они обладают изысканной изощренностью, поэтическими наклонностями и нежной страстностью. Я вовсе не вкладывал в него второе значение, феллаторическое…[14] Прости меня, если тон мой, коим я объясняю тебе недомолвки, кажется тебе покровительственным. Не знаю, обсуждают ли подобные вещи в провинции и военных лагерях.

Воробей Лесбии, сандалия Лесбии, поцелуи Лесбии… Я поклялся, что наши поцелуи будут чем-то бóльшим, чем песчинки на пряных и ароматных берегах Кирены[15]. Слепящий жар солнца, власть и могущество Рима – все растает в огне нашей страсти. Я похвалялся, что сообразительность ее ручного воробья и его осторожные атаки на ее пальчик превратятся в ничто по сравнению с теми плотскими удовольствиями, что я сумею предложить ей.

Итак, я тоже стал солдатом, Люций. Сочинение стихотворений, посвященных Клодии, превратило меня в военачальника над словами!

Теперь я – уже заслуженный ветеран. Сначала я прогоняю слова маршем и выстраиваю их в боевые порядки. Затем я говорю: «Итак, слова, исполняйте свой долг и служите!» И они выступают в путь, иногда сразу же попадая в цель, а иногда рассыпаясь недомолвками с сексуальным подтекстом, дурно рифмованными и лишенными смысла.

Поначалу мне казалось, будто я изобретаю новые чувства и ощущения, например «судорожное сжатие сердца» или «щебечущий трепет над моей обнаженной спиной», но все эти образы – лишь пешие солдаты старых чувств. Поэтому я всегда возвращаюсь к пяти великим генералам.

Всякий раз, собираясь писать новую поэму, я призываю их к себе и говорю:

– Губы! Нос! Глаза! Кожа! Уши! Скажите мне, что сделала с вами Клодия! Подумайте и тотчас же доложите мне!

Шаркающей походкой они удаляются обдумывать мой приказ и возвращаются с докладами. Я готовлю восковые дощечки и берусь за стило.

– Губы первые! – говорю я. – Что она сделала с вами?

– Изнасиловала нас, господин.

– Нос?

– Изнасиловала… духи…

– Довольно, – перебиваю я его. – Кожа?

– Изнасиловала до смерти.

– Уши, вас тоже?

– Этот голос…

– Скучно! – заявляю я им. – Расскажите мне что-нибудь новенькое об изнасиловании.

В конце концов им это удается. Губы приносят мне воспоминания о поцелуе, нос – память о благовонии, и постепенно все это складывается воедино. Я пишу и стираю слова с восковой дощечки до тех пор, пока меня не охватывает чувство узнавания, пока я не начинаю видеть, как мои чувства парят в этом жемчужном зеркале.

Я заканчиваю работу над стихотворением только тогда, когда уже не могу подойти к нему снова и захватить его врасплох. Если же, перечитав его, я говорю: «Ага! Есть!» – значит, оно готово. Стихотворение уже сражается самостоятельно. Оно более не нуждается во мне и идет в мир само по себе.

Чтобы принести мне славу и сделать знаменитым.

Чтобы все узнали о том, что в этом хваленом городе шлюх появился еще один поэт, которого надо кормить.

Глава первая

…Но в обмен награжу тебя подарком Превосходным, чудесным несравненно! Благовоньем – его моей подружке Подарили Утехи и Венера. Чуть понюхаешь, взмолишься, чтоб тотчас В нос всего тебя боги превратили.

Когда Венецию окутывает густой молочный туман, город начинает разрушаться. Глаз видит тусклые мазки силуэтов, в которых проступают первые наброски архитектора: скелеты palazzo[16], какими он видел их на бумаге, когда они жили еще лишь в его мечтах. А потом, когда дымка поднимается, эти здания вновь обретают плоть и кровь, словно отстроенные заново. Но, пока этого не случится, жители Венеции отыскивают себе дорогу носом.

В сгустившемся воздухе каждый дурной запах и благоуханный аромат усиливаются многократно. Каналы пахнут бараниной и скошенной травой, испарения над вечным прибоем дышат темными морскими глубинами, новорожденные благоухают мышиными норками, а женщины – своими желаниями.

Когда город накрывали морские испарения, на улицах становилось темно; неизменно освещенными оставались лишь cesendoli, маленькие часовни Девы Марии, да вплоть до четвертого часа утра горели немногочисленные лампы под сводчатыми галереями. Немощеные улицы были изрыты ямами и канавами; деревянные мосты могли обрушиться в любой момент, отчего туман, уже и так пропитанный обещаниями опасных и удивительных встреч, становился лишь еще более угрожающим и восхитительным.

Туман поглощал звуки, отрыгивая их мягкое эхо. Город, покачиваясь, словно колыбель на воде, терял слух и полагался на одно лишь обоняние, словно крот. В такие дни женщины и мужчины, бредущие по улицам, напоминали лунатиков с раздувающимися ноздрями, широко расставленными пальцами ног и обострившимися до предела животными чувствами.

Туман лепил потайные карманы, сталкивая вместе случайных прохожих на улице, на краткий миг соединяя продавцов светильников, разносчиков жареной рыбы, шерсточесов, изготовителей масок, вытягивальщиков ткани и чеканщиков. Он расступался, обнажая неожиданные сценки, которые вскоре вновь подергивались туманной дымкой: толстого флейтиста, похожего на страдающего запорами, но одаренного ребенка, складывающего губы трубочкой, чтобы подуть на ложку; scuole of battuti – флагеллантов, бродящих по городу с закрытыми лицами и обнаженными спинами и истязающих себя железными цепями и розгами; кошку и кота, занятых произведением потомства.

Или из тумана вдруг выступала морда огромной ухмыляющейся свиньи. Прошло совсем немного времени после того, как сенат запретил выпускать на волю маленьких поросят, но они по-прежнему сеяли хаос и разрушение на улицах. Свиней, которых должны были кормить истинно верующие, лишь изредка подкармливали монахи монастыря Святого Антония. Животные жирели и свирепели, невозбранно угощаясь тем, что приходилось им по вкусу. Когда туман мариновал их щетину, накрывая их с головой, они становились шаловливыми и игривыми, сбивая с ног неосторожных прохожих и отправляя их в каналы с ледяной водой.

В такие дни мужчины, любившие Сосию Симеон, спрашивали себя, что она поделывает, потому что знали ее. Они знали, что, повинуясь минутной прихоти, она запросто и не задумываясь, может изменить им всем до единого. И осенью 1467 года, когда город накрыл первый туман, именно этим она и занималась с вельможей средних лет, с которым только что разминулась на глухой улочке в районе Мизерикордии.

Она заметила блеск желания в его зеленых глазах и характерную впадину на груди, когда он соткался из тумана: он сам мог не сознавать этого, но Сосии было ясно, что Николо Малипьеро срочно нужна женщина. Она мгновенно приоткрыла свою накидку, чтобы его ноздрей коснулся ее теплый запах дикого животного. Ее аромат протянулся по белому влажному воздуху, осязаемый, словно указующий перст.

Аристократ, на которого наткнулась Сосия, телосложением и сам походил на кабана, толстый и неуклюжий. Когда Сосия приблизилась к нему, у него перехватило дыхание. Она же замедлила шаг, а потом и вовсе приостановилась, глядя ему в глаза. Аристократ тоненько заскулил, а потом с непривычной для себя резкостью схватил ее за запястье и потянул. Его красная мантия сенатора окутала их кровавой волной.

– Как тебя зовут?

– Сосия.

– Ты кто? Ты зачем…

– Ты – венецианец?

– Да.

Сосия улыбнулась.

– С‑сколько?

Она ничего не ответила, увлекая его за собой в переулок, и распахнула накидку. Туман в мгновение ока отделил их от остального мира. Он содрогнулся у нее между ног, глядя ей в глаза невидящим взором, когда она на мгновение зажмурилась, покачиваясь на его черенке, как будто намереваясь сорвать с земли полевой цветок. Он закричал, прикусив язык и понимая, что такого удовольствия не испытывал еще никогда в жизни. По щекам его текли слезы.

* * *

Взяв ее, он не испытал облегчения. Николо Малипьеро вновь и вновь растерянно лепетал: «Когда? Сколько?», пока семя застывало у нее на бедрах, а они стояли, тесно прижавшись друг к другу в дверном проеме, окутанные туманом, словно теплым одеялом.

Сосия сказала:

– Реши сам, сколько я стою, понятно?

– Я не могу этого сделать. Я должен узнать тебя. Это… очень важно. – Голос его сорвался, и в нем зазвучали стыдливые умоляющие нотки.

Она молча отстранилась, непоседливая и неугомонная, как белка. Она была такой странной и необычной женщиной, каких он еще не встречал. В Венеции можно было найти самых разных куртизанок, но с такой, как эта, ему еще никогда не приходилось иметь дела. Ее акцент смущал его, да и сама она внушала беспокойство. В ней начисто отсутствовали изящество и нежность: материнские качества, присущие некоторым шлюхам, равно как и коммерческая жилка с расчетом на следующую встречу.

– Когда я снова увижу тебя?

– Откуда мне знать?

– Приходи завтра ко мне в studiolo[17]. Там никого не будет.

Он крепко взял ее за запястье и зашептал на ухо, рассказывая, как пройти в назначенное место.

– Вот ключ. – Она потянулась за ним, и Малипьеро заметил желтый кружок, пришитый к ее локтю. От неожиданности у него перехватило дыхание, но она уже опустила ключ в карман накидки и зашагала прочь, не глядя на него.

Разумеется, она и не подумала прийти на следующий день, когда Николо Малипьеро, дрожа всем телом, лежал, укрывшись шкурами горностая и медведя, которые купил, чтобы на них заниматься с ней любовью. Он лежал в одиночестве, терзаясь липким холодным страхом, что больше никогда не увидит ее вновь, и его сжатые в кулаки руки походили на бутоны умерших роз.

Не пришла она и на другой день, когда полуночная буря наконец-то разогнала туман и Венеция заблистала всеми оттенками порока в ярких лучах солнца. А он ждал. Неверной рукой он налил вино в бокал и стал ждать, пока не исчезнут крохотные пузырьки у его края, сказав себе, что она непременно появится, как только рубиновая жидкость станет совершенно спокойной и неподвижной. Заканчивался второй день, а он так и не выходил из своей студии, боясь, что она появится именно в этот момент и он потеряет ее навсегда. В комнате поселился металлический запах страха и затхлый привкус безнадежного желания. Он отправил посыльного к жене: «Мне нездоровится. Не хочу заразить детей: не приходи ко мне».

На рассвете третьего дня Сосия ногой распахнула незапертую дверь и застыла в дверном проеме, на фоне которого черным силуэтом прорисовались ее талия и бедра под обручем юбки из китового уса. На пальце у нее покачивался ключ.

Она сказала:

– Значит, у тебя все-таки есть красное вино, господин аристократ? Это – как раз то, что я люблю.

Он был совершенно голым, лежа под шкурками горностая. При этих ее словах он неуклюже вскочил, едва не сойдя с ума от радости; мех оставил на его спине розовые полосы, словно он и сам был флагеллантом. Потянувшись за кувшином, он опрокинул его на пол и повернулся к ней, устыдившись до глубины души. Он болезненно сознавал, что вино рубиновыми каплями стекает по его ногам, что на кончике носа повисла унизительная слеза, а внизу живота разворачивается стыдная эрекция.

Сосия на мгновение вспомнила элегантного Доменико Цорци, чьи тонкие губы поражали своей подвижностью, а кожа на лице была бугристой, как огурец. Он, без сомнения, ждал ее, как они и договаривались, в роскошном полумраке своего palazzo. Сегодня он, как и обещал, наверняка припас для нее новую книгу. Что ж, ему придется подождать. Он может даже настолько увлечься своей книгой, как истинный грамотей, что забудет о ней на час-другой. Думать же о Фелисе Феличиано она себе запретила. О своем супруге Рабино она не вспомнила вовсе.

Наступали холода, ей исполнилось уже двадцать семь, и Сосия Симеон почувствовала, что ей требуется новый венецианский вельможа. Этим утром она раскрыла свой гроссбух на новой странице и в колонку, озаглавленную «Золотая книга»[18], вписала имя: «Николо Малипьеро».

Оно хорошо смотрится под всеми прочими, решила она.

Глава вторая

…А у глупого есть жена в лучшем возрасте жизни, Избалованней и нежней, чем козленок молочный: Вот за ней бы и глаз да глаз, как за спелою гроздью, А ему-то и дела нет, пусть гуляет, как хочет.

Рабино Симеон, уголком глаза поглядывая, как она прячет книгу на привычное место в нише кладовой, отметил, что жена его осунулась и похудела за те несколько дней, что он не видел ее. Он обратил внимание на то, как прядь темных волос, которую она по привычке сунула в рот, поднимает уголок губ к необычно тяжелому уху. На фоне матово-белой кожи черная прядь походила на трещину на щеке.

В том, что касается природы ее заболевания, он подозревал худшее. Горькое чувство стыда заставило его опустить глаза долу, когда она прошла мимо него по лестнице, поднимаясь в их спальню.

С грустью он отметил худобу ее запястий и хриплое дыхание, но к жалости примешивались и куда более мрачные чувства.

Отгоняя от себя неприятные и оскорбительные образы, навеянные гроссбухом, Рабино яростно затряс головой, стряхивая со своего просторного одеяния чешуйки кожи, мерзкие и отвратительные, как могильные черви. Он плотнее запахнулся в накидку, скрывая желтый круг на рукаве, и выскользнул в ледяной мрак ночи. Если Сосия в кои-то веки собралась провести вечер дома, тогда ему лучше оказаться подальше от нее.

В тот день, когда Сосия Симеон повстречала Николо Малипьеро, исполнилось ровно двенадцать лет с той поры, как Рабино взял Сосию из несчастной и обездоленной семьи далматинских[19] евреев. Поначалу она исполняла у него обязанности служанки и секретаря. Он вдруг вспомнил, что день тогда выдался сырым и холодным, на дворе стоял декабрь, а ему еще не исполнилось сорока. Ей же было всего двенадцать, во всяком случае, так ему сказали, и она была еще puella, невинная и несовершеннолетняя девочка в глазах закона. Вскоре он понял, что она старше по меньшей мере на два года. Всего через несколько дней после своего появления в его доме она невозмутимо попросила у него тряпок для личного пользования.

Он соорудил для нее гнездышко в мансарде и мягко, как только мог, объяснил ее обязанности. Протиснувшись мимо него в комнату, она задела его грудью и многозначительно взглянула на лестницу, по которой они только что поднялись. Рабино понял, что уединение имеет для нее очень большое значение. «Бедняжка, до сих пор у нее такой возможности не было», – подумал он.

Итальянским она овладела с поразительной быстротой, учитывая ее прошлое и малое знакомство с окружающим миром. Отец учил ее языку в своей школе, сообщила она ему. Но ее словарный запас, как сразу же определил Рабино, оказался куда богаче отцовского, равно как и грамматика. Еще большее беспокойство ему внушало то, что она никогда не спотыкалась на словах.

Она редко изъяснялась длинными фразами, зато Рабино обнаружил, что она не сводит с него глаз, когда бы он ни поднял голову. Взгляд ее, который никогда не встречался с его взглядом, не был ни благодарным, ни раболепно-угодливым. Казалось, Сосию чрезвычайно интересует любое его движение. Она, похоже, пристально вглядывалась в очертания его рук и ног, обладая способностью видеть сквозь одежду, чем напоминала сладострастную вдову, а не маленькую девочку. Рабино запутался в ее взгляде, чувствуя себя мухой, медленно тонущей в стакане с сахарным сиропом. Это сбивало его с толку, он растерялся и вскоре стал думать о Сосии как о взрослой женщине, созревшей в своих желаниях и откровенно выражавшей их.

Рабино никак не мог решить, красива девочка или уродлива. Черты ее лица то казались ему озаренными чувственным светом, то жесткими и угрюмыми, словно вырубленными в граните. Эта загадка заставляла его снова и снова искать и находить ее взглядом, и так продолжалось до тех пор, пока напряженное наблюдение за Сосией не превратилось для него в запретное удовольствие, вызывающее мучительный стыд.

Но ее, похоже, ничуть не беспокоил его взгляд; напротив, она купалась в нем, словно он принадлежал ей по праву. Рабино готов был поклясться, что временами она намеренно стремится попасть ему на глаза. Она обзавелась завораживающей привычкой доставать семечки яблок языком. Когда они ели, она могла замереть с ложкой во рту, так что у него перехватывало дыхание в ожидании, когда же она вынет ее. Было трудно представить, что она не сознает, какое действие оказывает на него вид ее мокрой одежды, когда она стирала белье: намокшая ткань ее платья-рубашки становилась прозрачной, и под ней проступали очертания ее рук и нежный изгиб ключицы.

Она говорила так мало и так редко, что Рабино никак не мог проникнуть в ее мысли. Вскоре он понял, что ему удобнее думать о ней как о телесной субстанции, служащей живым воплощением запретных желаний.

* * *

Она прожила в его доме три месяца, беззастенчиво пожирая его самообладание своим откровенным взглядом, пока однажды зимним вечером в кладовой похоть не захлестнула его. Он вдруг обнаружил, что держит ее за бедра, входя в нее. Сосия не поморщилась, когда он схватил ее, не сопротивлялась, когда он задрал ей юбку. В его объятиях она оставалась податливой, холодной и бесстрастной. Пока он трудился над нею, заливаясь краской стыда, она медленно повернула голову, чтобы взглянуть на него. После этого она больше не смотрела на него, когда мыла тарелки своими тонкими пальчиками. Она не дотронулась ни до себя, ни до него.

Сидя в углу и глядя на нее, Рабино чувствовал себя не только насильником, но и извращенцем‑соглядатаем. Он не мог поверить, что только что совершил столь жестокий акт в собственном доме и что тот не возымел никаких видимых последствий. В пламени свечи на плитах пола блестели капли вспененной жидкости. Охваченный ужасом, он отвел взгляд. Подумать только, он, врач… Он не мог заставить себя подумать о том, что сейчас совершил. Скрип ее ногтей по глиняной посуде заставил его поспешно выскочить из комнаты.

Он женился на ней. Он знал, что не любит ее, что она не станет ему верной спутницей жизни, которую он всегда мечтал найти, но полагал, что подобная жертва поможет ему самым честным и достойным способом искупить свой грех. Даже самому себе он не мог признаться еще и в том, что боится, как бы девочка не забеременела. Он задержался в ней всего лишь на миг, после чего пролил семя на каменный пол, – но знал, поскольку первый его порыв был спонтанным и непроизвольным, что это может повториться. В собственных глазах он превратился в чудовищного раба предосудительной невоздержанности.

При этом нельзя сказать, чтобы раньше Рабино никогда не вожделел к женщинам. Но до сих пор ему удавалось смирять свои чувства, проявляя доброту к предмету своей любви. Он знал, что неуклюж и нескладен, что борода его жесткая и грубая, а глаза вечно переполнены влагой. Он и подумать не смел о том, чтобы навязать себя женщине, которая ему нравилась. А Сосия была другой. Ее эротическое присутствие делало благоуханным воздух в доме, которым он дышал, а каждая устрица или артишок, которые она подавала ему, напоминали Рабино о том кратком миге, который он провел внутри ее мягкого, податливого тела.

С самого первого мгновения он понял, что стал для нее отнюдь не первым. Шок этого открытия лишь еще сильнее обесчестил его; вместо того чтобы спасти ее, он присоединился к тем, кто, по всей видимости, ожесточил девочку настолько, что она уже не видела ничего постыдного или хотя бы необычного в том, чтобы совокупляться без любви со своим нанимателем.

Он спрашивал себя: «Быть может, ее научили предлагать свои услуги любому, кто готов платить?» Но он отбросил эту мысль как слишком гадкую и грязную, чтобы она оказалась правдой. Ведь ей исполнилось всего четырнадцать, от силы – пятнадцать лет; он забрал ее у родителей, которые, несмотря на свое крайне бедственное положение, пользовались заслуженной репутацией уважаемых людей. И до этого момента она жила под их защитой и на их попечении. Его заверили в этом. Более того, ее неотесанные манеры и полное отсутствие обаяния исключали любую возможность того, что ее воспитывали куртизанкой.

Иногда, впрочем, ему удавалось представить себя жертвой ее распущенности. Профессия научила его тому, что люди, пострадавшие физически или духовно, ведут себя наихудшим образом, увлекая за собой в бездну невинные души, то ли за компанию, то ли в отместку за собственные прегрешения.

Но Рабино был слишком добрым и интеллигентным человеком, чтобы позволить подобным оправданиям надолго заглушить угрызения совести. Вскоре им овладела навязчивая идея дать Сосии то, чего она недополучила в детстве. Он покорит ее своей добротой. И жизнь ее станет доброй и праведной: он посвятит этому собственное существование целиком, без остатка. Она станет ему близким другом и помощницей. Она научится доверять ему и сбросит маску холодной скрытности, которая до сих пор ожесточает ее черты. Взамен она обретет доброту; по собственному опыту он знал, что такое случается со всеми, кому приходилось иметь дело с больными.

Он вел с собой бесконечные мысленные монологи, убеждая себя в этом, а сам тем временем договорился с раввином и подрядил каллиграфа составить свидетельство о браке, а портного – сшить девочке новое платье для торжественной церемонии. Целых три недели – именно столько потребовалось для того, чтобы подготовить их обоих к свадьбе, – он не прикасался к ней. «Быть может, – говорил он себе в оправдание, презирая собственное ханжество, – даже девственность способна восстановиться. Господь милосерден», – молился он.

Слишком поздно, в их брачную ночь, он осознал, что Сосия отнюдь не была жертвой мужчин: заниматься любовью для нее было столь же естественно, как есть или дышать. Она не выказывала отвращения или испуга. Она оказалась ненасытной, и это ужаснуло его. Он сообразил, что мерцающие и неверные воспоминания, сочащиеся изо всех пор ее тела, переполняют и заставляют дрожать воздух вокруг нее. Рабино так и не оправился от этого шока. Стоило ему представить, как ее тело извивается под другим мужчиной, и он больше не мог смотреть на нее без того, чтобы эта картинка не стояла у него перед глазами.

Поначалу его тошнило от одной только мысли об этом; иногда, когда он признавался себе в том, что не любит ее, его охватывало возбуждение, которое он полагал порочным. Он знал продавцов книг в Венеции, которые могли снабдить его гравюрами на дереве, на которых были изображены сцены, возникавшие в его воображении. Он знал, что среди его вельможных пациентов есть такие, кто обменивается подобными картинками. Значит, он согрешил и лишился достоинства; отныне примитивный акт связал его узами чести с женщиной, чья душа оставалась для него столь же загадочной, как и у тех, кто был изображен на непристойных гравюрах. Взглянув на себя в зеркало, он отводил глаза; он содрогался, думая о том, что шепчут за его спиной соседи. Он знал, что в Венеции их не зря полагают всеведущими.

Он перестал смотреть на Сосию. Все беды начались с первого взгляда, брошенного на нее. Его больше не беспокоило, красива она или уродлива. Врач и его жена разговаривали, не глядя друг на друга, потому что Сосия, казалось, тоже не имела желания лишний раз обращаться к нему. Когда он просил ее почитать ему вслух, чтобы поберечь уставшие глаза, ей словно удавалось превратить чистую и незамутненную поэзию в нечто холодное и разнузданное, не прибегая к искажениям и не меняя монотонной модуляции своего невыразительного голоса.

Как ей это удается, оставалось для него загадкой. Скорее всего, в этом была повинна сама противоречивость ситуации: несмотря на намеренную холодность своих интонаций, она не могла скрыть удовольствия, которое доставляли ей слова. Когда Сосия читала, то в этом действе принимало участие все ее тело. Книгу она держала четырьмя сложенными пригоршней пальцами одной руки, а другая парила над нею, словно поднос с цукатами, пока она сосредоточенно вчитывалась в строчки. При этом она ерзала, как ребенок, слишком возбужденная, чтобы удержать знания, которые вливались в нее. В такие моменты Рабино не хотелось смотреть на нее. «Сосия любит читать, – думал он, – но я ненавижу то, как она это делает».

Он перестал ходить за ней в кладовую и редко присоединялся к ней в их спальне. В такие дни он предпочитал оставаться на узеньком диване в soggiorno[20], нежели ложиться рядом с ней в темноте. Брачное ложе, на котором спала Сосия, обрело в его усталом мозгу очертания жуткого моллюска с жадной пастью, из которой сочилась слизь. Казалось, в лунном свете тело Сосии под простыней обросло сотней шевелящихся щупалец. Спала она беспокойно, перебирала ногами и рычала, как животное. Возвращаясь домой в полночь, он смотрел на нее и даже приподнимал простыню, намереваясь присоединиться к ней. Но в последний момент его охватывало омерзение, и он тихонько уходил прочь, вытирая руки о тунику.

Рабино очень хотелось поговорить об этом со своим другом, хирургом Смуэлем Бен Шимшоном, но вряд ли Смуэль сможет понять его, а его сочувствие окажется вымученным и болезненным. Друг делил пылкую страсть со своей молодой женой. Рабино знал – судя по тому, что Смуэль спешил вернуться домой даже после самых приятных вечерних дискуссий, а иногда по утрам выглядел очень усталым, – что друга с его Бенвенутой связывает искреннее физическое и духовное счастье. Однажды он поинтересовался у Смуэля: «Что это за чудесный аромат?» Смуэль зарделся от смущения и, запинаясь, признался, что его жена любит класть стебли лаванды в постель, и по ночам те выделяют маслянистый сок.

Рабино представил себе, как Бенвенута рассыпает свежие травы по простыням, счастливо улыбаясь в предвкушении того, как разделит их восхитительный аромат со своим мужем. Сам он понятия не имел, чем занимается Сосия, когда его нет дома, чего ждет и ждет ли вообще.

Он не знал, как она проводит время и есть ли у нее подруги. В городе жили и другие сербы; а вот евреев почти не осталось, поскольку всех их, за исключением таких вот врачей, как он сам, выселили из города семьдесят лет назад. Не страдает ли она от одиночества, спрашивал он себя. Не тоскует ли по дому? И не ищет ли родственные души, такие, как она сама?

Быть может, ей хочется иметь дитя, думал он, но более не мог заставить себя исполнить то, что требовалось для осуществления такого желания. Как бы то ни было, но его профессиональный взор давно подметил некоторую патологию в строении ее бедер, чем и объяснялась ее ныряющая походка. Ей будет трудно выносить ребенка.

Рабино все чаще проводил ночи вне дома: вызывался дежурить у постелей умирающих, подменяя других хирургов, подобных Смуэлю, позволяя им с благодарностью вернуться к своим женам и семьям. Он с готовностью отправлялся на проклятый остров Санта-Мария ди Назарет, превращенный в lazaretto[21] для тех, кто заболел чумой, и склад для зараженных вещей и товаров. Он бывал там так часто, что монахи даже выделили ему отдельную келью с чистым жестким соломенным тюфяком. Но время от времени ему приходилось возвращаться домой. Спал он урывками, днем, пока Сосия ходила на рынок. Скрежет ее ключа в замочной скважине служил ему сигналом, и он поспешно вскакивал с кровати. Он спускался по лестнице, вежливо здороваясь с нею, но она или игнорировала ее приветствие, или издевательски спрашивала: «Устали, господин доктор?»

Во время обеденной трапезы он, как и она, хранил подчеркнутое молчание. Еда была безвкусной, но сей факт он предпочитал не комментировать. Ему даже не хотелось привлекать к этому внимание, добавляя в пищу специи или удаляя подгоревшую корочку с кусочков мяса в каше. Он знал, что не только банальное неумение заставляет Сосию ставить перед ним на стол подобное отвратительное варево.

Это была ненависть, спокойная и бесстрастная.

Глава третья

…Он лежит, не подымется, как в канаве ольшина, Чей у корня подрублен ствол топором лигурийца, И не чувствует, есть жена или все уж пропало. Точно так же и мой чурбан: спит – не слышит, не видит, И не знает, кто сам он есть, и живет он, иль мертвый.

Рабино полагал, что Сосия ненавидит его за то, что он пренебрегает ею. Но здесь он ошибался. Муж мог доставить Сосии некоторое удовольствие лишь своим отсутствием. Она ненавидела читать ему вслух Петрарку. Ее тошнило, когда она видела, как увлажняются его глаза и как он смотрит на нее в поисках удовлетворения тех нежных порывов, что пробуждал в нем поэт. Вскоре она постаралась сделать так, чтобы он перестал просить. У нее были дела поважнее. Оставшись без присмотра, она пристрастилась срывать запретные удовольствия там, где находила их. Сосия добывала их с ловкостью необычайной и научилась с первого взгляда распознавать тех, кто искал того же, что и она.

На паромах в Венеции Сосия старалась держаться рядом с другими женщинами достаточно близко, чтобы уловить запах пота, смешанный с их духами из циветты, желая знать, что случилось с ними утром или днем – менструация или совокупление. Тех, от кого исходил аромат последнего, она одаривала кривой улыбкой соучастницы, отчего женщины заливались смущенным румянцем, утыкаясь в свои корзины с вишнями, или принимаясь теребить концы своих шалей, или без нужды поправлять ленты на головах у детей.

Уличные шлюхи демонстративно воротили от нее носы. Они не желали иметь ничего общего с такими, как Сосия Симеон, пусть даже не подозревая о том, что она – еврейка. Ее чужеродность раздражала и нервировала их, а исходившая от нее аура недоброжелательства была настолько сильной, что казалась заразной. Она выглядела способной украсть у них последние остатки невинности, отравив разрозненные обрывки сладких воспоминаний, которые у них еще оставались.

Если бы кто-нибудь спросил ее об этом, она не задумываясь ответила бы, что ненавидит Венецию, однако город как нельзя лучше устраивал Сосию Симеон и вполне подходил для ее целей. Она больше походила на героиню какого-нибудь романа, живущую на страницах книги, чем на живого человека из плоти и крови, волей судьбы и обстоятельств оказавшегося здесь. Сосия любила книги, когда не читала их вслух Рабино. Ей нравился тот выбор окружающих миров, что они предлагали, так непохожих на замкнутую среду супруги еврейского доктора в Венеции. Читая книгу, Сосия могла воображать себя мужчиной или женщиной, властной или бессильной. Чем больше она думала об этом, тем сильнее убеждалась в том, что имеет полное право примерить на себя все эти жизни, почерпнутые из интриг Ветхого Завета или живописных, аморальных восточных сказок. Ценности легендарного Востока привлекали ее куда больше: хитрость, коварная месть и тайна.

И Венеция, казалось, была создана для них. Еще со времен крестовых походов город обзавелся не просто обильной добычей: он присвоил себе и представление о красоте, слегка видоизменив его и сделав своим собственным. Его архитекторы стали копировать ажурную каменную вязь Востока и строить дворы, отгороженные аркадами, вывернув их наизнанку, так что отныне уединенная скромность внутренних убежищ исподволь, но все-таки выставлялась в Венеции напоказ. То, что в Алеппо выглядело непроницаемым, становилось доступным в Венеции. Любой мог пройти по одной из бесчисленных улиц и заглянуть в искусно вырезанное в камне отверстие, чтобы увидеть, как Сосия и ей подобные получают свои честные и бесчестные удовольствия. А она знала, что за ней наблюдают, и от этого наслаждение становилось еще острее.

Если Сосия и боялась каменных львиных морд, установленных на некоторых стенах Венеции, зияющие пасти которых ждали очередной порции доносов и клеветы, то ничем не выдавала своих чувств. Она лишь старалась побыстрее пройти мимо, направляясь по своим делам.

* * *

В одном Рабино был прав насчет своей жены. Сосия была рождена совсем не для той жизни, которую вела сейчас.

Ее родители, как показалось ему во время краткой встречи с ними, выглядели достойными и милыми людьми. Значит, решил Рабино, с девочкой что-то случилось. Его подозрения лишь окрепли, когда он заметил, что, прощаясь с Сосией, мать избегала смотреть на нее.

Рабино не знал, что мать не могла заставить себя взглянуть дочери в глаза с того самого дня, как семья бежала с гор Далмации.

В то свинцово-серое декабрьское утро тяжелые шаги, донесшиеся из леса, наполнили их сердца и души ужасом, воплотившись в конце концов в высокие фигуры худых, как щепки, людей, чьи силуэты зловеще выделялись на бледном золоте поля.

Сосия так и не рассказала Рабино о том, что было дальше: о том, как задушили удавкой дедушку и избили бабушку, о том, с каким жутким хлюпающим звуком их сморщенные лица превратились в кровавое месиво. О том, сколь жалкой оказалась на поверку родительская хитрость, когда они укрыли детей в деревянной клети, зарыв ее в куче навоза. Солдаты прекрасно знали все эти глупые крестьянские уловки. Они и сами были крестьянами, когда под рукой не оказывалось более прибыльного занятия.

Они стали тыкать в кучу навоза вилами, нимало не заботясь об осторожности. Детей, заходящихся криком и окровавленных, перепачканных навозом, выволокли наружу и оставили сидеть; они растерянно моргали и отчаянно сосали большие пальцы. Солдаты острым концом вил отшвырнули малышку на стог сена, где она и замерла в пугающей неподвижности. Младшие дети их тоже не интересовали. Зато один из них ухватил брыкающуюся Сосию за шиворот и поднял над кучей навоза. Солдаты заглянули ей под юбку и переглянулись. Она завизжала и забилась еще отчаяннее.

– Она созрела, – сказал один.

– Думаешь?

– Ну, я так точно созрел.

– Тогда вперед. Что тебя останавливает? Венецианцы еще не берут за это налог, верно?

– Венецианцы побрезгуют такой худышкой. Они даже не посмотрят в ее сторону и пальцем ее не тронут, эту грязную маленькую сербку.

– Красавицей ей тоже не стать, – заметил его спутник.

– Ей вообще никем не стать, – зловеще рассмеялся второй, помахивая огромным ножом для разделки свиней.

Они сошлись на том, что забавнее будет подвергнуть ее пыткам, чем совокупляться с нею.

Единственный из солдат, носивший некое подобие формы, демонстративно отвернулся, когда трое мужчин подошли к девочке, схватили ее за руки и за ноги и распяли, словно на кресте, под бесцветным небом. Четвертый провел своим стилетом по взмокшему лбу, чтобы увлажнить его. Кровь шумела у Сосии в ушах, заглушая все остальные звуки: она уже не слышала, о чем они говорят. Ее била сильная дрожь, и органы чувств отказали ей: каждый удар сердца, словно лопатой, зачерпывал новую гору снега из огромного сугроба и обрушивал на нее. Еле слышно прозвучал ее жалобный крик; рот ее наполнился желчью, и она едва не задохнулась.

Они разорвали на ней платьице и вырезали огромную букву S у нее на спине, узнав, как ее зовут, у остальных детей. Она плакала и стонала, извиваясь на колу, а они гоготали, глядя на нее.

После того как солдаты скрылись в лесу, из своего укрытия в амбаре вышли родители Сосии. Отец Сосии снял ее с черенка вил, и она повалилась в грязь. Она подбежала к матери, схватила ее за руки и попыталась обнять ими себя, но тщетно. Никто не желал смотреть на Сосию, и, когда она попробовала забраться матери на колени, та грубо оттолкнула ее в сторону.

В простодушной горячности детства она решила умереть как можно скорее, отказавшись от пищи и воды. Больше ей их не предлагали.

Умереть у нее почему-то не получилось. Рана быстро зажила, даже не воспалившись. Физически Сосия не пострадала. Но боль утраты, вызванная тем, что мать отказывалась взглянуть ей в глаза, ранила куда сильнее, проникнув глубоко под кожу.

Она изменилась и стала другой.

Она перестала плакать; она, у кого с самого детства глаза были на мокром месте, а душа всегда оставалась нежной и ранимой. Она никогда не заговаривала о том, что случилось. Загадкой осталось и то, что она смогла понять из обращенных к ней слов мужчин. Она не вспоминала их, как и самих солдат. Но их жестокие взгляды исчеркали ей лицо, а грубые фразы начали складываться в ее собственные предложения. Предложения эти неизменно были краткими, а смысл, который она в них вкладывала, был смутным и неясным. Взгляд ее сочился ядом, а рука без раздумий отвешивала шлепки и оплеухи остальным детям. Сосия вдруг превратилась в василиска, которого следовало бояться.

Через несколько часов после ухода солдат семья снялась с насиженного места. Отец Сосии закрыл школу, оставив на двери полную сожаления и раскаяния записку. Они спустились с гор на равнину. Сосия запрыгнула на телегу в самый последний момент. Ее не приняли с распростертыми объятиями, но и не оттолкнули.

Они с опаской въехали в обнесенный крепостными стенами порт Зара, ища способа попасть в Венецию, где, как рассказывали грузчики в доках, всегда требуются умелые руки и знания: город был настолько богат, что нуждался в постоянном притоке рабочей силы, дабы поддерживать свое роскошное существование. В тени крепостной стены Зары, украшенной изображением крылатого венецианского льва, отец договорился о проезде с капитаном-греком, который забыл упомянуть о том, что из материковой части города евреев изгоняют.

Серые, словно корабельные крысы, в предрассветных сумерках они сошли на берег в Местре[22], откуда в Венецию уже можно было добраться по суше. Вокруг прибывших купцов тут же забурлила шумная толпа носильщиков, но на беглецов они бросали столь презрительные взгляды, что те почли за благо немедленно убраться из запруженных людьми доков.

Отец Сосии укрыл их в католической церкви, а сам отправился на поиски работы. Другого убежища от пронизывающего ледяного ветра, дующего со стороны лагуны, попросту не было. Той ночью младшие дети плакали во сне. Со стен церкви на них глядели раздробленные мозаикой на части святые, проникая в их сны и даже, казалось, в пустые желудки. Мрачные фигуры, зловеще нависающие над ними, вскоре превратились в солдат, опустошивших их деревню.

Ночные крики, плач детей и запах мочи из темных углов привели к неизбежному: их обнаружили. Священник, появившийся в полночь, дабы изгнать из церкви вампиров и демонов, застал все семейство забывшимся беспокойным сном на полу перед алтарем.

Их взяли под стражу. Provvedittori della salute della Terra[23] вызвал Рабино Симеона, доктора-еврея, чтобы тот осмотрел их и выяснил, нет ли у них чумы, вшей и венерических болезней. За исключением Сосии, у всех детей обнаружилось то или иное заболевание, полученное на память о путешествии на зловонной посудине, которая и доставила их сюда. Семье предстояло вернуться обратно на следующем же корабле. Рабино не мог знать о том, что воспоминания, которые они оставили в Далмации, были хуже церкви, хуже венецианской тюрьмы или lazaretto. Впрочем, они не оказали сопротивления. На лицах родителей была написана унылая покорность судьбе, свойственная всем приговоренным к медленной смерти, не имеющим ни малейшей возможности изменить к лучшему свое жалкое существование.

Осматривая Сосию, Рабино обнаружил, что выглядит она куда здоровее и упитаннее других детей. Большая буква S на спине тоже заживала на удивление хорошо, хотя он и видел, что рана нанесена совсем недавно. Но девочка упорно отказывалась отвечать на его вопросы, угрюмо глядя себе под ноги, пока он бережно ощупывал шрамы чуткими пальцами. Развернув ее лицом к себе, чтобы послушать легкие, он заметил крошечные груди и наметившиеся бедра, хотя и со странной кривизной. В сердце ее присутствовал легкий шум, но при хорошем питании он должен был исчезнуть. «Настоящее чудо, – подумал он. – У этой девочки есть шанс выжить».

Она открыла рот только для того, чтобы спросить:

– Ты – венецианец, да?

Когда он кивнул в знак согласия, она окинула его оценивающим взглядом. Смутившись, он принялся осматривать ее братьев и сестер.

Поразмыслив, он предложил им взять старшую дочь к себе в дом в качестве экономки и помощницы. Он был готов даже дать им немного денег на обратную дорогу. Но они вернули ему холодные монеты, чуть ли не силой вкладывая их своими исхудавшими пальцами ему в ладонь. Брать деньги за Сосию они не желали.

Очень скоро он понял почему. Девчонка оказалась злой и порочной. Она изгнала из дома служанку, и та ушла, исцарапанная и в слезах. Лавочники боялись ее. Она ела в три горла, словно готовилась умереть, хотя ее грудь и бедра так и остались недоразвитыми. А потом он подметил ее взгляды, способные свести с ума любого мужчину.

Три месяца спустя она вынудила его совершить поступок, о котором он теперь сожалел более всего на свете.

* * *

Именно во время плавания на корабле Сосия научилась использовать свое тело к собственной выгоде. Один моряк показал ей, как можно зарабатывать деньги ртом и руками. Затем нашелся еще один моряк, менее осторожный, чем первый.

Она задавала им всего один вопрос: «Ты – венецианец, да?», и единственными, кому она отказала, были те, кто родился не в городе.

Лишенная материнской ласки, она начала получать удовольствие от жадных матросских рук, шарящих по ее телу; быстро научилась тому, что доставляло им удовольствие и приносило больше всего денег. К моменту прибытия в Венецию она читала желания мужчин так же легко, как пастух предсказывает погоду по облакам. И доктор Рабино Симеон тоже не стал для нее загадкой. Он не привлекал ее так, как матросы, но она не испытывала к нему и отвращения, готовая проделать с ним то же, что и с ними. Она решила, что таким образом компенсирует ему затраты на свое спасение.

Должность экономки ничуть ее не устраивала. Ожидая, что в любой момент ей придется рассчитываться с Рабино иным способом, Сосия не испытывала к нему ни малейшей благодарности за тот рай, который он предложил ей. В доме в Сан-Тровазо она вымещала свой гнев на полах, терла окна тряпками с песком, вывешивала ковры на подоконниках и колотила их, как непослушных детей. После того как она стала сначала любовницей, а потом и женой Рабино, у нее появилось больше свободы. К ведению домашнего хозяйства она стала относиться еще небрежнее, и Рабино частенько приходилось самому орудовать на кухне. В те редкие, но нескончаемые вечера в самом начале их супружеской жизни, когда Рабино еще бывал дома, он научил ее читать по-латыни и занимался с нею итальянским.

Муж отпускал ей нервные комплименты, говоря, что поражен быстротой, с которой она схватывает все новое. Казалось, слова откладываются в памяти Сосии без всяких усилий с ее стороны, причем не по одному, а связными фразами. Чем длиннее было слово, тем легче она запоминала его. Рабино не подозревал о том, что она самостоятельно обогащала свой словарный запас, а в его обществе притворялась более глупой, чем была на самом деле. Когда его не было дома, она без устали рылась в его кабинете, выискивая еще непрочитанные тексты, особенно те, которые он полагал неподходящими для нее. Теперь, выучив итальянский, она быстро овладела и венецианским, а это означало, что отныне она могла гулять по городу, завернувшись в тень своей накидки, ища развлечений и дохода на улицах. Даже с желтым кружком на локте Сосия умудрялась снимать физическое напряжение, прибегая к собственным нетрадиционным методам получения эмоционального удовлетворения.

Она торговала собой по сходной цене, с легкостью определяя конъюнктуру рынка и решая, с чем может позволить себе расстаться, поскольку сама была готова заплатить за то, что ей требовалось. Несмотря на опасность, Сосия отказывалась иметь дело с какой-либо определенной мадам или сутенером, предпочитая пополнять запас карманных денег, выискивая клиентов взглядом в толпе. Обычно ее сделки совершались в полном молчании, в переулках, заброшенных домах либо роскошных кабинетах богачей или аристократов. Всем им она задавала свой единственный и неизменный вопрос: «Ты – венецианец, да?»

Заработки свои она тратила на мимолетные удовольствия: спелые персики, пару украшенных драгоценными камнями туфель, носить которые не собиралась, шелковые ночные рубашки, которые надевала не более одного раза, после чего протирала ими склянки и пузырьки в крохотной аптечной мастерской Рабино. Потом она сжигала их. Покупала она и книги, которые обменивала на новые после прочтения. Однажды в лавке ростовщика она приобрела нитку жемчуга. По тому, как они задрожали у нее на ладони, когда она рассматривала их, Сосия поняла, что они таят в себе собственную трагедию. Но в невинном пафосе и заключалась их могущественная сила. Когда она надевала их, то клиенты буквально липли к ней. Жемчуга походили на ряд маленьких затвердевших сосков, которых еще не касалась ничья рука.

Сосию нельзя было назвать настоящей венецианской куртизанкой, обеспеченной и избалованной. Она не получила того образования в искусстве стихосложения и роскоши, которое было у них. Она знала, что такие женщины есть, и даже иногда встречала их на улице. Писец из Вероны Фелис Феличиано как-то объяснил Сосии их принципы: куртизанка обзаводится постоянной клиентурой в лице пяти-шести богатых любовников, каждый из которых может заниматься с ней любовью лишь в один, строго определенный день недели. Остальным временем куртизанка распоряжалась по своему усмотрению – продавала себя или отдыхала от трудов праведных. Фелис Феличиано уверял, что молодые вельможи находят нечто эротически возбуждающее в том, что делят между собой одну шлюху. Кроме того, здесь присутствовал и некий эффект соперничества, посему в спальне они старались проявить себя с наилучшей стороны. Ну а куртизанка, естественно, извлекала из этого одну лишь чистую прибыль, финансовую и физическую.

Но Сосия не вынашивала подобных устремлений. Она предпочитала короткие встречи, как можно более многочисленные. Ей нравилось разнообразие. Чтобы добиться его, она всякий раз старалась предстать в новом образе. Она могла менять выражение своего лица так, что, казалось, обретала совершенно новые черты. Иногда она выходила на улицу настоящей красавицей и находила мужчин, падких на смазливое личико. В другой раз она притворялась уродливой каргой, выискивая тех, кого привлекала подлинная чувственность.

Таким вот образом за первые двенадцать лет своего замужества она свела знакомство с купцами и сенаторами, уличными торговцами и владельцами лавок, пока наконец не встретилась с ученым-аристократом Доменико Цорци и неистовым писцом Фелисом Феличиано. Настаивая на разнообразии, она ничего не имела против того, чтобы время от времени повторить пройденное, и, таким образом, некоторые мужчины перешли в разряд ее постоянных клиентов. Но регулярность встреч с ними Сосия всегда определяла сама. От каждого из них она получала разное удовольствие и вела дневник, записывая их имена в три разных столбца: «Золотая книга», «Буржуа» и «Сточная канава».

Благодаря купцам и владельцам лавок она была сыта и хорошо одета. Уличные торговцы и катальщики тележек отличались завидным чувством юмора и нередко были весьма сведущи в искусстве любви. К Доменико она приходила из‑за его власти и библиотеки, к Фелису – ради желания обрести то, что нужно всем без исключения. А еще потому, что было в Фелисе Феличиано нечто такое, перед чем не могла устоять даже она, Сосия Симеон, причем меньше всех остальных.

Глава четвертая

…Никто не видит сам, что за спиною носит.

К тому времени, как ему исполнилось девять, единственное, что Бруно по-настоящему помнил о своем отце, – это подушечки его пальцев. Сеньор Угуччионе был музыкантом в личном оркестре дожа, играя на всех видах духовых инструментов, – тихий человечек, красноречие которого проявлялось лишь в музыке. Бруно и его сестра Джентилия выросли на любовных мелодиях флейты, которые каждый вечер доносились из-под двери родительской спальни.

В те времена куда больше, чем сейчас, венецианцев отличали подлинные амбиции. Они бесстрашно перемещались по суше и воде. И впрямь, в те горячие деньки, когда империя была молода, земля превращалась в море и наоборот по их желанию – при помощи мостов и ирригационных каналов. Граждане Венеции обращались с морем с фамильярностью, граничащей с пренебрежением, получая взамен уважение, словно от раба или любовницы. Море окружало город, вздымая бесконечные валы, похожие на птичьи грудки, и лишь изредка выбрасывало загребущую руку, утаскивая одного-двух венецианцев в свои изумрудно-зеленые глубины.

Именно так случилось с отцом и матерью Бруно, застигнутыми внезапным жестоким штормом в День мертвых, когда они отправились в маленькой sandolo[24] на остров Сан-Пьетро в Вольте, чтобы отдать дань уважения трем поколениям предков Бруно, похороненным там.

Тела родителей Бруно вынесло на берег близ Лидо следующим приливом, и лепестки цветов, которые они везли с собой на кладбище, усеивали неглубокую воду, подобно конфетти.

В Венецию из Пезаро срочно прибыли тетя и дядя, дабы решить судьбу двоих детей.

Поначалу дядя собирался увезти их с собой в Пезаро. Но вскоре он уяснил, что, будучи венецианцами, они не смогут жить вдали от лагуны. Когда он объяснил им свои намерения, они непонимающе уставились на него, словно не веря, что где-либо еще, помимо Венеции, существует жизнь. По его мнению, море присутствовало даже в их речи. В беседе они постоянно прибегали к сравнениям с водной стихией; движения их маленьких ручек были плавными и текучими. По-итальянски они говорили с трудом, а он едва понимал их венецианский диалект. На похоронах родителей они держались друг за друга, словно две рыбки, пойманные на один крючок.

Дядя отписал домой собственному отцу (Бруно обнаружил письмо на столе и виновато пробежал его глазами), что намерен отдать племянника в интернат аббата Гуарино. Джентилия должна была поступить послушницей в монастырь Сант-Анджело ди Конторта, который, похоже, являлся лучшим заведением подобного рода в Венеции.

Сант-Анджело прославился совсем по иному поводу, но дядя из Пезаро, действующий из лучших побуждений, ничего не знал об этом. У него просто не было времени навести должные справки в те суматошные дни, когда он разбирал дела своей наивной и неискушенной сестры и зятя. Венеция привела его в ужас: призрачный свет, стремительно проносящиеся отражения, удушливая сырость, византийские манеры жителей. «Сам город похож на куртизанку, надоедливый, приторный, развращенный и сбивающий с толку, – писал он своему отцу. – Чем скорее мы начнем действовать, тем быстрее покинем это тлетворное место. Я тону здесь. Дальнейшее мое пребывание в этом городе становится невыносимым».

Тетя с дядей расцеловали детей в макушку и обе щеки, доставив их сначала в монастырь, а потом и в интернат. Бруно попросил только об одном одолжении: пусть они отведут Джентилию первой, дабы он мог проводить ее туда и попрощаться с ней на пороге ее нового дома.

В пути никто из детей не плакал и не задавал вопросов.

– Шок, – размышлял вслух дядя, стоя на раскачивающемся носу лодки вместе с уверенно державшимся маленьким племянником. – Это к счастью. У них еще будет время для скорби.

Когда лодка причалила к пирсу на острове Сант-Анджело ди Конторта, дядя обратился к своей жене с вопросом:

– Я поступаю правильно? – Его коренастая племянница влажной ладошкой крепко держала его за руку, и ощущение это было не из приятных. – Ей будет лучше с монахинями, – пробормотал дядя, и его жена согласно кивнула. – В Венеции мужа ей не найти. Она страшна, как синяк под глазом. Вся красота досталась мальчишке.

Бруно посмотрел на Джентилию, надеясь, что она ничего не слышала. Сестра, похоже, не обращала внимания на происходящее вокруг, погрузившись в свои непроницаемые мысли. К счастью, аббатиса в Сант-Анджело ди Конторта согласилась принять ее немедленно. Ни дяде, ни племяннику и в голову не пришло задуматься над тем, почему так случилось.

Молодой лодочник с чертами патриция перебросил сходни с причала на борт, и семейство сошло на берег. Бруно и Джентилия рука об руку промаршировали к клуатру[25], где их с холодным радушием приветствовала светловолосая монахиня.

Присев на корточки, чтобы взглянуть в лицо Джентилии, она вдруг фыркнула и резко выпрямилась.

– Надеюсь, она будет хорошей девочкой, – сказала монахиня, легонько шлепнула ее по заду и подтолкнула ко входу с воротами.

* * *

Говорили, что из школы Гуарино вышло больше ученых, чем вооруженных солдат – из троянского коня. Но Бруно ненавидел свое учебное заведение, так что оставалось лишь удивляться, как он вообще получил хоть какое-нибудь образование.

В классной комнате царил хаос. Пока учитель храбро читал отрывки из Эзопа или Цицерона, мальчишки дрались на дуэлях, делали бумажные кораблики, дубасили друг друга грифельными досками, протыкали недругам пальцы карандашами, выставляли задницы из окон, разрисовывали непристойностями свои драгоценные тетрадные листы со стертым прежним текстом и доставали из карманов взъерошенных, растерянно моргающих попугаев.

Каким-то образом, невзирая на подобные развлечения, Бруно преуспевал в учебе. Латынью он владел безукоризненно, а древнегреческий выучил лучше своего наставника. Он во всем стремился к совершенству; неправильно написанное на странице слово резало ему глаз, словно неприятный запах в носу. И лишь почерк не позволял счесть его идеальным учеником. Это была его ахиллесова пята. Тяга к быстроте погубила способность писать красиво. Верхние и нижние выносные элементы строчных букв опасно кренились над аккуратными завитушками. Но, стиснув зубы, Бруно постепенно довел свой почерк до приемлемой гармонии, правда, неизменно сожалея о том, что его каллиграфии недостает изящества.

Превратившись из ребенка в подростка, он приобрел исключительно приятную, в отличие от почерка, наружность, хотя и не отдавал себе в этом отчета. Он не замечал, как оборачиваются ему вслед на улице женщины постарше, и не ловил на себе восторженные взгляды девочек-ровесниц.

Каждую неделю он навещал Джентилию на острове Сант-Анджело. Даже став слишком взрослыми для сказок и детских игр, они по-прежнему долгими часами выдумывали истории, в которых им принадлежали главные роли. Бруно, признанный писец, записывал их на бывших в употреблении манускриптах, выводя своим летящим почерком надписи «Том второй, часть третья». Джентилия всегда заканчивала тем, что выходила замуж за брата, и у них рождалось многочисленное потомство.

– Но ведь ты станешь монахиней, – возражал Бруно. – И будешь повенчана с Богом.

– Господь любит всех детей, – упрямо отвечала Джентилия. Выдохнув сквозь плотно сжатые губы, она тяжело переступила с ноги на ногу.

– Но у тебя может их не быть, если ты станешь монахиней.

– У меня будет так много прекрасных детей, что Господь будет гордиться ими и станет любить их сильнее всех прочих, – невозмутимо отозвалась она, сунув в рот прядку волос и сосредоточенно хмуря брови.

Немного погодя Джентилия добавила:

– А если Господь скажет «нет», то я стану ведьмой или куртизанкой.

Бруно встревожился. Одноклассники постарались, чтобы слухи о монастыре Сант-Анджело ди Конторта не прошли мимо его ушей. Он спросил сестру:

– Кто-нибудь пытался трогать тебя? Ты видела что-либо такое, что вызывает у тебя беспокойство?

В ответ на его расспросы Джентилия лишь неизменно отмалчивалась да принималась жевать новую прядку волос.

* * *

В возрасте пятнадцати лет Бруно с отличием сдал все экзамены, и его отправили к дяде продолжать обучение в университете Падуи. Студентом он вновь оказался блестящим. И друзьями Бруно обзавелся тоже блестящими, включая несравненного и эксцентричного писца Фелиса Феличиано, который однажды столкнулся с ним на улице и схватил его за руку со словами:

– Да ты и впрямь самый красивый парень в университете.

Бруно зарделся, поскольку Фелиса знали все, и ответил:

– Но мой почерк ужасен.

– Я прощаю тебя, – ответствовал Фелис. – Твое лицо извиняет тебя. Мы станем друзьями. Близкими друзьями.

В устах красавчика Фелиса, чье смуглое лицо с безупречными чертами считалось одним из украшений Падуи, это был нешуточный комплимент. Бруно вновь покраснел и целомудренно отвернулся. Когда же он поднял голову, Фелис все еще кивал головой и восторженно улыбался.

Они стали проводить вдвоем все свободное время, совершая вылазки в лес, дабы поупражняться в стрельбе из лука. Бруно в совершенстве овладел этим искусством, хотя домой возвращался подавленным, неся в руках длинные стрелы из молодых побегов, унизанные тушками певчих птичек.

Когда учеба требовала, чтобы Бруно оставался у себя в комнате, на острове Сант-Анджело Джентилию навещал Фелис, принося ей письма и подарки от брата. Бруно и сам отправлялся туда при первой же возможности. Джентилия не выглядела ни счастливой, ни несчастной, но явно не бедствовала и даже изрядно прибавила в весе. Отороченный кружевами подол ее платья был чистым, волосы расчесаны до тусклого блеска, а пробор был прямым и прозрачным, как ость пера.

Но Бруно утратил способность читать по ее глазам, что всерьез беспокоило его.

– Тебе хорошо там? – озабоченно вопрошал он, хотя раньше не требовалось никаких вопросов.

Джентилия в ответ лишь пожимала ему руку, которую неизменно держала в ладони, и показывала свою вышивку, что-то негромко напевая себе под нос.

* * *

Спустя два года Бруно вернулся в Венецию и стал работать в типографии Иоганна и Венделина фон Шпейеров. Он трудился усердно, жил скромно, общался исключительно с писцами и другими авторами и редакторами; при первой же возможности он ездил на лодке на Сант-Анджело ди Конторта, чтобы повидаться с Джентилией. Это была унылая и строгая жизнь, аскетическая в старинном понимании этого слова, сосредоточенная исключительно на письменном слове, причем слове ушедших веков.

Он жил в относительной бедности, занимая две комнатки над красильной мастерской в районе Дорсодуро. По деревянному полу день и ночь ползали слизняки, оставляя липкие следы. По утрам он приучился осторожно опускать с кровати ногу, ощупывая пол пальцами, прежде чем встать на него всей ступней, чтобы не ощутить мокрый хруст под ногой, вызывавший у него омерзение.

В его комнаты вел отдельный вход, чему он был очень рад. В отличие от большинства жильцов, ему не требовалось проходить сквозь строй любопытных соседских глаз, чтобы попасть к себе в квартиру. Узкая лесенка поднималась прямо с улицы в жилое помещение, принадлежавшее ему одному.

Хотя не совсем одному. У него жили два домашних воробья. Он купил их сразу после того, как впервые услышал знаменитую поэму о воробьях Катулла, загадочного римского поэта, чьи работы читали только избранные ученые, имеющие доступ к дюжине сохранившихся рукописей. Но захватывающие и очаровательные поэмы обретали известность, передаваясь из уст в уста. Бруно сумел запомнить поэму о воробьях с первого раза, после того как услышал ее в таверне от одного писца. По случайному совпадению в тот же день на рынке Риальто он увидел в клетке двух маленьких птичек среди щебечущей какофонии прочих пернатых. Они жались друг к другу и дышали в такт, словно две половинки одного сердца. Он принес их домой в кармане.

Под заботливой опекой Бруно воробышки ожили и расцвели. В мае того же года они подарили ему пять крохотных яичек пепельно-голубого цвета с коричневыми пятнышками. Он счел это добрым знаком.

Шла весна 1469 года, и в трещинах тротуарных плит пробивались крошечные маргаритки. Бруно исполнилось восемнадцать лет, и Венеция раскрывала ему свои возможности, как любому молодому человеку его талантов и наклонностей.

Глава пятая

…Но что женщина в страсти любовнику шепчет, В воздухе и на воде быстротекущей пиши!

Каждый год Венеция сочеталась браком с морем. В июне неизменно проходила церемония Sposalizio[26], когда дож выплывал в лагуну и ронял золотое кольцо в ее молчаливые и податливые глубины.

Взамен море приносило приданое: торговую империю. Оно поставляло берберийский воск и квасцовый камень из Константинополя, меха, янтарь, смолу и пеньку из России, лошадей и пшеницу из Крыма, скобяные изделия и тетивы для луков из Брюгге, бумажную пряжу из Дамаска, черную патоку и засахаренные фрукты из Мессины, кошениль[27] из Корона, борное мыло, камфару, гуммиарабик, мелкий неровный жемчуг и слоновьи бивни из Александрии и Алеппо, смородину из Патры. Не было на свете невесты с более богатым приданым. Брак просто обязан был оказаться удачным.

На протяжении многих лет море не допускало никого, кроме венецианцев, к богатым торговым маршрутам в Индию, отбивая все поползновения ее соперницы Генуи.

– Или Венеция, или никто, – гордо говорило море, – даже если сам Господь станет докучать мне просьбами.

Впрочем, так бывает всегда в первые дни бурной страсти!

Со стороны брак казался крепким и успешным, даже взаимовыгодным. И никто не догадывался о том, что обстоятельства меняются к худшему.

Потому что в последнее время море начало строить глазки другим, прислушиваясь к льстивым уговорам испанских и португальских купцов и даже к гортанному говору англичан и голландцев. Турки силой вернули себе Константинополь в 1453 году и уже принялись потихоньку отгрызать, причем в не слишком ласковой и дружелюбной манере, окраины венецианской империи. Албания, Эгейский архипелаг и Кипр начали склоняться перед османским владычеством.

Разумеется, как бывает всегда, у моря были свои причины проявлять неверность.

Подобно любой избалованной супруге, Венеция позволяла себе пренебрегать своим партнером – морем. Городские вельможные купцы настолько обленились, прозябая в неге и роскоши, что едва могли заставить себя оторваться от своих обитых бархатом гондол, чтобы перейти на борт рабочей галеры. Их редко можно было увидеть торгующими на мосту Риальто, поскольку занятие сие они перепоручили предприимчивым представителям среднего класса. В долгие океанские вояжи они отправляли не своих сыновей, а деньги: они охладели к морю. Да и сама Венеция не отличалась особенной верностью по отношению к партнеру. Вступив в брачный союз с водой, Венеция так никогда и не расставалась окончательно с планами покорения суши. На протяжении четырнадцатого и пятнадцатого веков продолжалась вражда и плелись изощренные интриги. Феррара, Пиза и остатки старого королевства Неаполя уже попались на глаза Венеции, хотя и не стали пока ее сателлитами. Венеция еще не отваживалась на открытую измену, но уже склонялась к ней.

Связанные узами длительного и давнего брачного союза, Венеция и море все еще вели себя, как пожилые супруги, проведшие вместе всю жизнь. Они лениво или рассеянно приглядывали друг за другом. В определенном смысле маленькие измены лишь разжигали пламя ревности, которая пришла на смену прежней пылкой страсти. Они ссорились и волновались из‑за пустяков, потеряли уважение, и лишь время от времени им еще удавалось удивлять друг друга. Они стали привозить друг другу трофеи.

Они свели вместе Сосию Симеон и Бруно Угуччионе, которые встретились на воде, как бывает в доброй половине случаев в Венеции, когда происходит столкновение умов, тел или душ. То, что это случилось во время снежной бури, можно, пожалуй, расценивать как первое легкое предупреждение, сделанное им морем и городом относительно того, чем все может закончиться.

* * *

Холодным утром 7 марта 1469 года traghetto[28] отправился в свой обычный путь от Сан-Тома к Сант-Анджело: именно здесь и встретились взглядами две пары глаз, одни – желто-зеленые, другие – светло-карие, выделяющиеся на бледных лицах подобно набухшим почкам на тонких стеблях. В те дни венецианцы, ремесленники и купцы одинаково одевались в черное круглый год. И лишь сенаторы, наподобие Николо Малипьеро, отдавали предпочтение красному цвету. Любопытный эффект черного облачения заключался в том, что оно придавало любому лицу дополнительную выразительность. Поскольку одежда превратилась фактически в униформу, индивидуальность черт каждого человека буквально бросалась в глаза.

Сосия улыбнулась Бруно одними глазами – желтый вспыхнул на зеленом, – чтобы привлечь его внимание.

Бруно в низко надвинутом на лоб bareta[29] ничем не отличался от других венецианцев, разве что был куда привлекательнее.

«Славный мальчик, – подумала Сосия, – замечательные ресницы и красивые губы».

Ей понравилось, что его веки слегка отливают сиреневым. Губы его выглядели так, словно были во всех подробностях прорисованы на картине кого-либо из старых мастеров. Его черная накидка была запахнута на груди и схвачена у горла светлым бантом. Над воротником виднелся краешек белой сорочки, ярко оттенявшей начинающую проступать щетину на подбородке. Опытным взглядом окинув складки на его накидке, она поняла, что под ней он носит панталоны и zipon, облегающий жакет до пояса. Рукава его раздувались, подобно колоколам, а на плечи он накинул длинный шарф.

«Да, – подумала Сосия, – этот смазливый молодой человек – наверняка borghese, буржуа». Дома, мысленно представила она, глядя на него, у этого мальчика есть еще три костюма – с мехом куницы, белки и горностая – и тонкий шелк для лета. Она потянула воздух носом: «Он не настолько беден, чтобы пахнуть улицей, но и не может позволить себе мускус и циветту, чтобы уберечь себя от ее запахов». Она решила, что у него есть одна или две сестры где-нибудь в монастыре, а еще одна наверняка вышла замуж за какого-нибудь мелкого аристократа.

Сосия тоже была одета в черное. Это был самый безопасный наряд для прогулок по городу для той, кто хочет привлечь к себе внимание, только когда ей это нужно. Под накидкой на ней было роскошное платье, о существовании которого ее супруг Рабино даже не подозревал, – с высокой талией и низким вырезом. Рукава же его представляли собой настоящее произведение искусства с кружевными парчовыми вставками, в прорези которых выбивались фонтанчики ткани ее нижней сорочки, похожие на пар от дыхания в холодный день. Волосы она уложила спиралью на затылке, а спереди на лоб падала густая завитая челка. Если только она не занималась своей весьма специфической разновидностью коммерции, то глаза держала опущенными долу.

Во второй раз она улыбнулась уже губами. Бруно покраснел. Он и надеяться не смел, что ее первая улыбка предназначалась ему: но теперь ее взгляд был, вне всяких сомнений, устремлен прямо на него.

Сосия подумала: «Ага, девственник, какая прелесть. Даже не знает, как мне ответить».

Ее потянуло к Бруно с первого же взгляда, и это чувство было ей незнакомо. Оно пробудило в ней живейший интерес. По выражению его лица она поняла, что он добр. Движения его подсказали ей, что он быстр и нежен. Да, его стоит соблазнить, решила она, уже вполне представляя, чем все закончится, хотя и предвкушая удовольствия новой любовной storia[30].

Она вновь улыбнулась и на сей раз заговорила, а Бруно заметил желтую эмблему, которую она приколола к изнанке рукава. Подобное открытие ошеломило его, но было уже поздно. Она придвинулась к нему поближе.

С сильным иностранным акцентом, четко отделяя гласные и согласные звуки, а потом будто сталкивая их, она сказала:

– На ваших руках лежат снежинки, signor[31].

Это было правдой. Пока traghetto пробирался по каналу, пошел сильный снег. Все венецианцы, застывшие в неподвижности на палубе черной лодки, были уже покрыты снегом, словно статуи. У Бруно перчаток не было, и он прижал стиснутые кулаки, похожие на маленькие алебастровые чаши, к бокам. Снежинки ложились во впадинки между его побелевшими пальцами, покрытыми пятнами, и не таяли.

Глаза их встретились. Он робко улыбнулся, а потом идиотская ухмылка стала шире, растягивая губы. «Словно конькобежец расписался на льду», – подумал он. Он молчал, просто не зная, что сказать, и смущенно опустил голову. «С чего бы это такая женщина вдруг обратилась ко мне? Именно такая, чужестранка, еврейка, скорее всего, куртизанка, но очень красивая. У нее золотистая кожа и потрясающий разрез глаз».

Когда он поднял голову, она уже исчезла. Как бы то ни было, он так и не придумал, что сказать ей. Ее уход вызвал в нем щемящее чувство потери; его охватила смесь жаркого сожаления и замешательства из‑за собственной беспомощности, и он даже почувствовал облегчение. Он был совершенно уверен в том, что незнакомая еврейка олицетворяла собой то постыдное эмоциональное возбуждение, которым так славилась Венеция и которого ему до сих пор удавалось избегать.

Он опустил взгляд на руки, ища снежинки, о которых она говорила. Но после странного столкновения с этой женщиной, от которой пахло чем-то незнакомым, они тоже растаяли, словно оказались не в силах вынести исходящий от нее жар, когда она придвинулась к нему.

Сосия сошла на берег раньше его и, прижавшись к стене, затаилась в воротах, пока Бруно, погруженный в свои мысли и глядевший на руки, не прошел мимо.

Затерявшись в толпе, она следила за ним до места его работы, Fondaco dei Tedeschi[32], неподалеку от деревянного моста у Риальто. Она знала, что это большое квадратное здание служит гильдией для немецкой диаспоры в Венеции и постоялым двором для прибывающих в город тевтонских купцов. Они знали и уважали Рабино, частенько вызывали его к себе, дабы он пользовал германцев, пострадавших от тягот нелегкого пути через Альпы.

Но молодой человек ничуть не походил на северянина, да и одет он был совсем иначе; значит, он просто работает на них, как и многие другие. Не исключено, что он – sensale[33], один из тех, кто наставляет немецких торговцев и выкачивает из них налоги, присваивая изрядную толику себе. Но этот мечтательный молодой человек ничуть не походил на счетовода, да и вообще не отличался процветающей внешностью того, кто занимает прибыльную должность sensale.

Вслед за ним она миновала первый открытый двор, уже гудящий от гортанных возгласов рослых немецких и швейцарских купцов, которые вели переговоры, пока их аккуратные и строгие слуги терпеливо ожидали своих хозяев на сводчатых галереях. Определить, кто из них пробыл в Венеции достаточно долго, было легко: во время разговора они жестикулировали, тогда как вновь прибывшие держали руки чуть ли не по швам. Затворы шлюзов были открыты. Мужчины таскали ящики, в которых гремела оловянная посуда и железные инструменты. Вздыхая, канал приносил с собой запахи пива и сосисок, долетавшие с кухонь, словно знак благосостояния. Сосия приблизилась к колодцу в центре тихого второго дворика и медленно обошла его по кругу, глядя вверх.

Своей архитектурой здание напоминало театр или зал судебных заседаний. Она живо представила себе мужчин, сомкнутыми рядами сидящих на сводчатых галереях у нее над головой. Молодые люди наверняка бы не удержались от того, чтобы не помахать ей и улыбнуться. Мужчины постарше смотрели бы на нее с видом искушенных знатоков, в которых интерес пробуждается лишь при мысли о том, чтобы испробовать нечто доселе неизвестное. Найдутся и те, кто уставится на нее прищуренными глазами, похожими на бойницы старинных замков, и на кого она не произведет никакого впечатления.

Бруно поднялся по одной из четырех лестниц и исчез, посему она прислонилась к колодцу и стала высматривать его меж колонн. Руки ее, сложенные за спиной, нащупали морду крылатого венецианского льва: камень обрел бархатистую гладкость от прикосновений крепких ягодиц тысяч германцев, что опирались на него.

Она заметила гладкую щеку Бруно, промелькнувшую между двумя арочными проходами, подошла к нижней ступеньке ближайшей лестницы и взбежала по ней, не поднимая глаз. Перед ней возник какой-то мужчина. Он с любопытством взглянул на нее, но она не дала ему времени на размышления, а быстро прошла на следующий этаж. Она не обращала внимания ни на кого, кроме своей добычи: черная накидка юноши исчезла за углом.

Следуя за ним на расстоянии десяти шагов, она позволила ему войти в открытую дверь. Затем она появилась у входа сама и остановилась в тени. Из своего укрытия она увидела группу мужчин, человек десять, сгрудившихся вокруг какого-то металлического аппарата, размерами и видом напоминавшего ручную тележку; один мальчишка уносил печатные листы, усеянные черными рядами букв; двое мужчин склонились над металлическими прямоугольниками, а еще один размешивал в котле какую-то угольно-черную жидкость. Кто-то накрыл металлическую пластину одеялом, и раздался сочный шлепок, словно большую рыбу свалили на стол.

Над дверью она заметила надпись, вырезанную на доске вишневого дерева. «ИОГАНН И ВЕНДЕЛИН ДА СПИРА» – прочла она, и имя показалось ей знакомым.

Из раскрытой двери повеяло резким запахом, и это вырвало ее из задумчивости, напомнив о молодом человеке, ради которого она и пришла сюда.

«Вот, значит, чем он занимается, – подумала она, – этот славненький молодой человек».

Глава шестая

…Мнится мне, он бог, а не смертный образ, Мнится, пусть грешно, он превыше бога: Близ тебя сидит, не отводит взора, Слушая жадно Смех рокочущий этих губ. А мне-то Каково терпеть! Чуть, бывало, встречу Лесбию – душа вон из тела. Слово Вымолвить трудно. Нем язык. Дрожа бормочу. Под кожей Тонким огоньком пробегает трепет, И в ушах звенит, и в глазах темнеет – Света не вижу.

– Господин доктор, – сказала Сосия, подав на завтрак серую кашу из кукурузной крупы, едва сдобренную подливой. – Вы должны иметь бумаги, на которых были бы указаны ваше имя и адрес. Состоятельным клиентам очень понравились бы такие подробности. А вы заработали бы больше денег. Они предпочитают дорогие болезни, лечение которых длится дольше.

Рабино, на чьих руках ночью от чумы умерли двое ребятишек, поднял усталые глаза и взглянул на нее. Почему ее образ в последние дни двоится и расплывается? Интересно, неужели этот отвратительный запах когда-то казался ему привлекательным? Он не мог понять, что она говорит ему своим похотливым голосом. Почему у всего, что он ест, такой странный металлический привкус? Она была его женой, но не казалась даже членом семьи. Она неизменно величает его «господин доктор», ни разу не назвав по имени – Рабино. Даже прикасаясь к коже своих пациентов, он чувствовал бóльшую близость.

– Я никогда не слыхал ни о чем подобном, дорогая, но если ты полагаешь, что это важно… – Он ощущал необходимость быть с ней вежливым, дабы компенсировать отсутствие подлинных чувств.

Она сказала:

– Я все устрою. С одной стороны будет надпись по-венециански, с другой – по-латыни.

– Очень хорошо. А теперь… я должен идти. У матери этих двух детей под мышкой образовался бубон[34]. Она пыталась скрыть его от меня, потому что не хотела отвлекать мое внимание от детей.

– Христиане? – поинтересовалась Сосия, сморщив нос.

– Обычные люди, Сосия, и они страдают.

– Они могут заплатить?

Рабино солгал:

– Они уже дали мне денег для аптекаря.

– Тогда отдай их мне. Я потрачу их на твои бумаги.

Денег у них не было. Рабино собирался сам заплатить аптекарю. Или обменять кое-какие из своих трав на prezioso liquore[35], triaca[36], на которую столь безосновательно полагались многие венецианцы. Он хотел обратиться к Струццо на Мерсерии, или к Карро во Фреццарии, или к Фенису в Сан-Люке, а при необходимости – и ко всем остальным, чтобы помочь молодой матери.

Он представил себе долгую прогулку на холоде и циничные лица, обращенные к нему: Фирконе, Сирена, Лилия, Яблоко или Солнце. Аптекари Венеции любили выдумывать себе поэтические имена, чтобы вплести кружево заклинаний в магическую формулу своих благоуханных снадобий. А если они не помогут ему, то всегда можно обратиться в лавки помельче, где ему пойдут навстречу в обмен на час-другой его времени, проведенный с их пациентами, или же письменное предписание скептически настроенному клиенту благородных кровей. Имя Рабино Симеона кое-чего стоило в Венеции, невзирая на его национальность или же, напротив, благодаря ей. В обстоятельствах крайнего порядка многие благородные венецианцы привыкли больше полагаться на быстрых и незаметных врачей-евреев, чем на собственных модных и словоохотливых лекарей.

Сосия протянула ему руку через стол. Рабино незаметно отодвинулся, чтобы она даже случайно не коснулась его.

– Как-нибудь потом, дорогая. На этой неделе мне предстоят и другие медицинские расходы.

Он поспешил прочь, позабыв свою поношенную шляпу на столе. Сегодня днем солнце и ветер напекут ему голову. Сосия не напомнила ему, чтобы он захватил ее.

– Ты жалок, – сказала она, обращаясь к шляпе, после чего принялась убирать со стола.

Бокалов было много. Вчера вечером Рабино собрал кворум из десяти мужчин, чтобы помолиться. В самой Венеции синагоги до сих пор не было, а те, что имелись на материке, находились слишком далеко, чтобы в них мог бывать врач, имеющий обширную практику. Поэтому символы их веры были собраны в одной из комнат дома доктора, и все деловые люди еврейской национальности, получавшие пятнадцатидневный допуск в Венецию, знали, что всегда могут прийти к Рабино Симеону в Сан-Тровазо за утешением их веры или помощью самого доктора во врачевании прочих телесных недугов.

Сосии полагалось содержать их бумаги в порядке, ведя записи на листах, которые Рабино иногда покупал по дешевке у продавца канцелярских товаров. Среди этих грубых стопок она иногда прятала и свой журнал, который являл собой куда более элегантный документ, переплетенный в темно-красную кожу, со страницами из лучшей бумаги с водяными знаками Болоньи. Его подарил ей Доменико Цорци, решивший, что Сосия увлекается поэзией и что она даже может сочинить несколько строчек сама. Ему и в голову не могло прийти, каким образом она использует его подарок.

Она открыла его в то утро и нашла столбец, озаглавленный «Буржуа». В нем она провела две линии, оставив между ними пустое место, чтобы сделать новую запись.

* * *

Сосия убрала со стола, прополоскала рот, умылась, плеснула водой между ног и зашагала к Fondaco dei Tedeschi.

Было еще так рано, что солнечные лучи не успели запятнать туманное подбрюшье рассвета на горизонте, и ни одна лодка не нарушала покоя расплавленного жемчужного зеркала канала.

К тому времени, как она оказалась на другом riva[37], солнце уже поднималось над черной изломанной линией конька крыши постоялого двора, украшенной фигурными элементами. Она знала, что в одной из больших комнат этого здания уже бодрствует юноша с сиреневыми веками и шелковистыми ресницами. В нем чувствовалась безошибочная хрупкость ранней пташки: наверняка он уже занят делом.

Она подняла руку, прикрыв ею глаза от солнца. Это движение, подчеркнувшее грудь, мгновенно вызвало дружный хор восклицаний у шедших навстречу лодочников. Одни ритмично захрюкали, словно уже представляя, как совокупляются с нею; другие принялись расхваливать свое мужское достоинство, сопровождая слова характерными движениями бедер. Третьи кивали ей и улыбались с ободряющей фамильярностью. Четвертые окинули ее апатичными взглядами, какие бывают у мужчин после соития, словно не сомневаясь в том, что им предстоит заняться с ней любовью. А еще один выразил ей свое повышенное внимание гримасами боли: как она могла лишить его своего общества хотя бы на мгновение? Последний из них, высокий, с огромным брюхом, попросту во всю ширь раскрыл рот, показывая, с какой жадностью готов проглотить ее всю целиком – за один присест!

Она не рассердилась, прекрасно зная, что олицетворяет собой непреодолимый соблазн: женщина, бесстыдно одинокая на рассвете, непременно должна оказаться шлюхой, мягкой и сладкой после целой ночи плотских утех с клиентами, пахнущей потом и семенем дюжины мужчин.

«В другое время все могло быть именно так, – подумала Сосия, – но только не сегодня».

Когда она найдет Бруно, то станет для него той женщиной, которую он хотел встретить. Поэтому она надела маску, которую считала наиболее подходящей случаю: сладкая покорность, удивленная неожиданным желанием. Сохраняя на лице выражение этой трогательной борьбы, она пересекла мост, направляясь к зданию Fondaco dei Tedeschi.

Когда она вошла в stamperia[38], первым ее приветствовал именно Бруно. Он работал за своим столом с самого раннего утра, с головой уйдя в какой-то манускрипт. Завидев ее на пороге, он вскочил.

– Вы? Я хотел сказать, Signorina[39], я могу вам помочь?

– Да. – Она не стала поправлять его. У нее еще будет время сообщить ему, если в том возникнет надобность, что она замужем.

Она шагнула к нему, и ее фигурку окутало пламя солнечного света. Позади нее в окнах расплавленным серебром сверкал и переливался Гранд-канал. Бруно показалось, что в комнату внезапно заглянул рассвет и разогнал тени, которые испуганно разбежались по углам. Столы, стулья и даже печатный станок окутались сверкающими пыльными ореолами. Сосия вдруг остановилась и замерла в круге света, и ее темный, почти черный силуэт нарушил очарование волшебства. Казалось, тело ее буквально впитывает сияние нарождающегося дня. Бруно тряхнул головой, пытаясь разглядеть выражение ее лица, но попытка оказалась безуспешной.

Из черноты до него долетел ее голос с сильным иностранным акцентом, холодный и слегка шершавый, как песок в часах, отсчитывающих мгновения вечности.

– Ты – печатник, правильно? Меня зовут Сосия Симеон. Мне нужны маленькие листы бумаги. На них должно быть напечатано имя и адрес.

«Сосия? – подумал Бруно. – Сосия[40] означает “двойное изображение”. Ни одна итальянка не назовет так своего ребенка. Разумеется, она ведь родом не из Италии». Он спросил себя, а известно ли самой Сосии зловещее значение ее имени на итальянском. На его языке она разговаривала свободно; значит, оно должно быть ей известно. «Почему же она не сменила его на что-либо более приемлемое?»

Сосия подошла к нему вплотную. Она выступила из своего кокона солнечного света, но золотистые пылинки по-прежнему лежали на ее плечах.

– Ты можешь мне помочь с ними?

– Да, конечно, – с поклоном ответил Бруно.

«Разумеется, могу. В общем-то это – не моя работа, но я знаю, как сделать то, что ей нужно. Кроме того, сейчас здесь нет никого, кто мог бы помочь даме, кроме меня. Просьба – вполне разумная, а идея – хорошая, пусть и необычная, да и само ее присутствие здесь – это подарок судьбы, что часто случается в любом городе, да и в Венеции тоже», – сказал он себе, ежась от той легкости, с какой ложь слетела с его губ. Ему даже не пришло в голову задуматься над тем, что она делает здесь в седьмом часу утра, когда любой приличной женщине полагается быть дома.

Вот так все и началось. Бруно убедил Венделина в том, что они могут выполнить ее заказ, пусть даже в качестве пробной партии для изучения возможного нового рынка, хотя сам печатный пресс был чудовищно велик для тех крошечных листиков, что были ей нужны.

Несмотря на свои малые размеры, листочки потребовали скрупулезной и тщательной работы. Они часто совещались по утрам, причем она старалась прийти пораньше, чтобы застать Бруно одного. Сначала следовало изготовить оттиск, а потом уже переделать его так, чтобы он соответствовал творческим идеям синьорины. Она была почему-то очень озабочена поиском наиболее удачного сочетания прописных и строчных букв, равно как и выбором бумаги. Бруно еще не приходилось встречать мужчин, не говоря уже о женщинах, которые не то что разбирались бы, а хотя бы задумывались о подобных вещах. Гарнитура шрифта не слишком интересовала даже его коллег. Ей приходилось стоять рядом с ним вплотную, пока он сам отчего-то вдруг ставшими непослушными в ее присутствии руками устанавливал буквенные формы и прокатывал оттиски. Она стояла настолько близко, что он ощущал ее запах.

Во время этих утренних совещаний он заметил, как быстро Сосия делает все, за что берется: как стремительно она двигается, говорит и думает.

– Ты ведь венецианец, да? – однажды, в самом начале их совместных бдений, поинтересовалась она и тут же, без паузы, сменила тему.

В этом она была похожа на него, поскольку, еще учась в школе, он с необычайной легкостью, с налета усваивал все, оставляя далеко позади своего лучшего школьного друга Морто. Фелис вечно просил его:

– Помедленнее, Бруно. Наслаждайся и получай удовольствие. Не спеши.

Но это было не для него. Временами и Венеция была слишком медлительной для него. Ему казалось, что она никуда не торопится, намеренно отстает и даже хватает его за лодыжки, когда он быстрым шагом пересекал город. Бежать же было решительно невозможно; она неизменно подставляла ему подножку, заставляя спотыкаться. С нетерпением, которого больше никто не мог понять, он смотрел, как разглаживаются на песке птичьи следы после отлива. И подобное совпадение их жизненных ритмов заставило его ощутить еще большее родство и близость с Сосией. Очень немногие разделяли его порывистую стремительность.

Но от Сосии отставал уже сам Бруно, потому что боялся. Его воображение вело непрерывную борьбу с хорошими манерами; ему отчаянно хотелось задать ей такие вопросы, которым не было места в исключительно деловых взаимоотношениях. Лишь десять дней спустя Бруно отважился на то, чтобы попытаться обиняками выяснить степень ее родства с доктором Симеоном, для которого он готовил печатные оттиски. Разумеется, Бруно слышал о докторе, как и о том, что он слывет очень умелым и добрым врачом, хотя никогда не встречался с ним и не знал ничего о его семейном положении.

– Ваш отец предпочитает… – запинаясь, начал он.

– Мой муж, – коротко поправила его Сосия. – Хотя, разумеется, он намного старше меня.

Она взглянула на него, читая по глазам Бруно ту трагедию, что разыгралась у него в душе, с такой же легкостью, с какой гадалка ворожит над внутренностями. «Ага, – подумала она, подметив выражение мучительной боли на лице юноши, – все зашло очень далеко, куда дальше, чем я могла надеяться. Он очень мил, этот мальчик. Что ж, я помогу ему».

Она сказала:

– Едва ли я могу судить о том, что ему нравится; в сущности, я совсем не знаю его. Это был… брак по… – В притворном смущении она потупилась, но потом сделала вид, будто быстро взяла себя в руки. С вызовом пожав плечами, она добавила: – Я бы предпочла получить твой совет в таком важном деле. В конце концов, ты – чуткий и восприимчивый мужчина, который понимает печатное слово и его влияние на людей. Мой же супруг имеет дело исключительно с больными и умирающими, да и использует только руки. – Она деланно содрогнулась.

«И этими руками он касается тебя», – подумал Бруно, ужасаясь непристойности собственных мыслей. В этот раз он не мог дождаться, когда же она наконец уйдет. Для него это было слишком. После ее ухода он повалился на пол и прижался щекой к холодному мрамору. На виске у него вздулась и отчаянно пульсировала жилка, а в живот словно бы насыпали горячих углей. Он крепко зажмурился, и перед глазами у него заплясали яркие желто-зеленые круги; он приподнял веки, но они не исчезали. Бруно долго пролежал так, пока топот ног на лестнице не возвестил о приходе коллег.

Но образы, возникшие в эти минуты в его воспаленном воображении – Сосия в объятиях своего старого доктора-еврея, – прогнать оказалось не так-то легко.

* * *

Они изготавливали все новые и новые оттиски. Как только ему начинало казаться, что дело близится к завершению, что вот еще один последний штрих, и все будет готово, Сосия совершала резкий поворот, меняя направление. Это была не просто доработка стиля или выразительности; каждый день Сосия сама бывала другой. Иногда она приходила к нему поникшей, смиренно принимая все его замечания. В такие минуты Бруно казалось, что она готова упасть ему в объятия, которые он страшился предложить ей. Она словно ощущала, как его невысказанное желание тяжким бременем ложится ей на плечи. В другой раз она представала перед ним стремительной и дерзкой: требовательной, самоуверенной, возбуждающей. Она нетерпеливо барабанила пальцами по столу и говорила быстро, уголком рта. Однажды, резко потянув на себя лист превосходной веленевой бумаги, она оставила ему длинный порез на запястье. Он был уверен, что она сделала это нарочно, и с благоговением поглаживал рубец, пока тот наконец не затянулся.

Однажды утром, выдергивая образцы один за другим из стопки бумаги, она вдруг наступила на край своей накидки, споткнулась и ударилась головой о деревянную полку. Оглушенная, она покачнулась и едва не упала. Бруно, стоявший рядом, еле успел подхватить ее. Каким-то образом она умудрилась навалиться на него так неловко, что прижалась губами к его губам. Рот ее приоткрылся, и она коснулась его губ языком. Она оставалась совершенно неподвижной – похоже, лишилась чувств, и Бруно, дыша ей в открытый рот, ощутил, как его влажный жар проникает в нее. Его руки беспомощно заскользили по ее спине, касаясь волос, не зная, где остановиться и как поддержать ее. Казалось, его губы приняли на себя весь вес ее тела, сколь бы малым он ни был.

Они надолго замерли в таком положении, пока Сосия медленно не опустилась на колени. Губы ее заскользили по его подбородку, шее и груди, уткнувшись наконец ему в пах. Нос ее уперся ему в лобковую кость. Он потрясенно прошептал: «Святой Боже!» – потому что она в любой миг могла очнуться и ощутить, как сокрушительно действует на него столь непосредственная ее близость.

Он быстро опустился на колени, взял ее за плечи и слегка отстранил от себя, чтобы видеть ее лицо. Голова ее поникла, как тяжелая гроздь винограда на черенке лозы. Одной рукой он запрокинул ей лицо. Он уже слышал топот ног на нижних этажах. В любой момент дверь могла распахнуться, и в комнату с шумом и стонами ввалились бы ученики, чтобы начать новый трудовой день.

– Сосия! Signora Симеон! – отчаянно зашептал он.

Она пробормотала нечто нечленораздельное и неразборчивое на родном языке. Глаза ее оставались закрытыми: трепещущие ресницы лежали на щеках. Бруно бережно погладил их одним пальцем. При этом первом контакте с ее кожей его пронзила сладкая дрожь, и он, как ребенок, боязливо втянул голову в плечи.

– Очнитесь! – взмолился он. – Сюда идут.

Взгляд его испуганно метнулся с ее лица к двери.

Но Сосия уже пришла в себя, пристально глядя на него своими желто-зелеными глазами.

– Где ты живешь, Бруно Угуччионе? – хрипловатым голосом спросила она, впервые обратившись к нему по имени. – Надеюсь, ты живешь один?

Глава седьмая

…Но что ты не вдовцом проводишь ночи, Громко ложе твое вопиет венками И сирийских духов благоуханьем; И подушки твои, и та, и эта, Все во вмятинах, а кровати рама И дрожит, и трещит, и с места сходит.

Если их сухопутные родственники привыкли проводить брачные ночи в рощицах и на полях, то венецианцы – по своему обыкновению, отказавшиеся от природы или вздумавшие улучшить ее, – предпочитали для такого действа гондолы, выдолбленные из ствола цельного дерева, отделанные искусной резьбой и ярко раскрашенные, с подушечками и занавесями, доведенные до совершенства. Состоятельных влюбленных можно было отличить по их стройным лодкам, грациозно покачивающимся на воде с носа на корму и с борта на борт. Те же, кто был слишком беден, чтобы купить себе час любви на палубе гондолы, преследовали своих пеших возлюбленных, настигая их в укромных уголках в безлунную ночь.

Или приглашали их к себе домой, где и открывали им свои сердца.

Бруно понимал, что Сосия причинит ему боль, но все равно распахнул перед нею двери. Короткий стук, и она появилась на пороге, подбоченившись и заглядывая ему через плечо, дабы оценить размеры и удобство его квартирки. Накидку ее покрывал снег, и она резким движением стряхнула его. Снежинки попали ему на лицо, холодные и острые, как иглы.

Пока дверь оставалась закрытой, он чувствовал себя почти в безопасности. Его чувства к ней были заперты в каменном мешке его комнат, заколоченные досками и замазанные несколькими слоями краски. Но он по собственной воле подошел к двери, откликаясь на ее повелительный стук, и охотно впустил ее в свою жизнь. Он понимал, что с этого момента его существование обретет оттенок нереальности, превратившись в кошмар, вроде бесконечного полета на спине морской птицы в глухую полночь. Он станет жить полной жизнью, забыв о страхе смерти. Он наконец-то познает на собственном опыте то, о чем пишут в поэмах.

Бруно много раз прокручивал в голове эту сцену. Он представлял, как, перешагнув порог, она падает ему в объятия, дрожа от собственной смелости. Он воображал, как гладит ее по голове, целует кончики пальцев, а потом складывает ее руки вместе, словно молитвенным жестом, после чего наигрывает ей на отцовской флейте трогательную мелодию при свече, глядя, как нежность переполняет ее глаза, как всегда бывало с матерью, стоило отцу начать играть ту же музыку. Он долгими часами лежал без сна, решая, как именно будет целовать ее глаза, и наконец остановился на том, что трижды коснется каждого века невесомыми поцелуями. Он уложит ее на тюфяк, опустится рядом на колени, но на благоговейном расстоянии, безмятежно глядя на нее влюбленным взором, дабы вселить спокойствие. Затем он ляжет рядом с ней и укроет обоих одеялом, чтобы согреть их трепещущие руки и ноги. Наконец, он медленно обнимет ее одной рукой, потом другой, прижав ладони к ее бокам и без вульгарной спешки совлекая с нее одежду. Потом он заговорит с нею, перемежая поэтические строчки собственными уверениями в любви. В этих видениях Сосия лежала, нежно и робко прильнув к его груди, пока он, медленно и исподволь, убеждал ее в чистоте своих намерений, и она в конце концов покорялась ему, зардевшись и не поднимая глаз, когда он прижимался губами к ее губам.

Все вышло совершенно иначе.

В тот день, когда Сосия впервые пришла к нему, она протиснулась мимо него в комнату и прямиком направилась к аккуратно застеленному соломенному тюфяку на полу. С улыбкой взглянув на него, она развернулась к Бруно и протянула руку. Приложив правую ладонь к его щеке, она провела языком по его верхней губе, а левую сунула ему в штаны. Рука ее оказалась холодной и немного влажной, как будто ее сначала сварили, а потом сунули в подсоленную воду охлаждаться.

– Очень хорошо, – сказала она, смыкая пальцы вокруг его плоти. – А теперь в постель, господин редактор.

И она увлекла его на тюфяк.

* * *

Сосия привыкла к самым разным постелям, начиная от грязных тряпок на полу в подвалах и заканчивая ложем благородного вельможи Николо Малипьеро, отличавшимся невиданной роскошью: оно состояло из двух тюфяков, уложенных друг на друга и укрытых ярко-алым атласом. Это ложе имело семь футов в длину и шесть в ширину, а его полог зеленой парчи состоял из восьми занавесок столь тонкого маркизета, что они колыхались при каждом вдохе. Подзор кровати был из серебряной парчи, украшенной вставками бархата и отороченной переливчатой тафтой с шелковой бахромой. Крепился он длинными золотыми обручами и позолоченными пуговицами. Спереди ложе украшал занавес ярко-алого атласа, расшитый шестью плюмажами из двух дюжин страусовых перьев разной окраски каждый, усыпанных блестками. Покоился сей шедевр на возвышении, изголовье и изножье которого были сработаны из полированного дерева, позолоченного и инкрустированного резьбой. Летом покрывалом служил стеганый атлас оранжевого цвета с подкладкой из шелковой тафты чуть темнее верха. Зимой на ложе покоилось покрывало из атласа и бархата, подбитое тремя видами меха.

У разных мужчин были и разные кровати. Сосия считала себя составительницей каталогов преобладающих стилей – скромной и неброской Lit a Alcove[41], Lit en Baldaquin[42] у стены, Lit en Baignoire[43] со встроенной ванной и маленьким бельевым сундучком. Но более всего ей нравилась Lit Batard[44] со всеми принадлежностями, помпезностью и пышностью огромной кровати, но исполненными в уменьшенном масштабе. Владелец этой кровати, коротышка-купец из квартала Кастелло, выглядел в ней мужчиной нормальных пропорций. А ведь он и впрямь оказался мужчиной в полном смысле этого слова, вспомнила она. Однажды ей довелось ублажать Корнаро из «Золотой книги» на Lit en Dome[45], глядя в вытканные на пологе золотые звезды, и кувыркаться на Lit a Deux Dossiers[46], некоей разновидности софы без спинки, во время занятий любовью с Дандоло.

Сосия, опрокинув на себя Бруно, ощутила запах дешевого жирового мыла, которым дышали его усталые простыни.

Она взглянула ему в лицо, отметив про себя гладкость его щек и кудрявых волос, чистоту его глаз и полноту губ.

Но в первые мгновения с Бруно Сосия думала и о соломенных кроватях, смятых и прокисших, как старые гнезда, кроватях с занавесями, осанистых и величественных, как морские галеоны, темных скрипучих кроватях, похожих на плавучие тюрьмы, пришвартованные у пирса. Она вспомнила пол на кухне близ Риальто, заставленный корзинами с яйцами, и колонны мясных муравьев, выползающих из тухлых яиц. Мысли ее переключились на рассвет, который она однажды встречала в гондоле, и восходящее солнце, оранжевое, как глаз голубя, и кожу гондольера, оставившую привкус соли у нее во рту.

Она повернулась лицом к Бруно, и в глазах у нее ожили воспоминания.

* * *

Бруно тоже думал о яйцах.

Тонкая простыня, лежавшая на его соломенном тюфяке, вскоре смялась и выбилась из-под него. Сосия преподала Бруно первый урок настоящей плотской любви. Прежде ему не удавалось сосредоточиться на чем-либо, полностью отрешившись от остального мира, и даже сейчас оставалось нечто такое, чего он не мог забыть в борьбе разгоряченных тел, переплетении рук и волос, среди скатавшихся в жгут простыней, отпечатков ее зубов у себя на плече и излившемся в нее желании.

Образ яйца всегда и неизменно жил в памяти Бруно. Как-то Фелис рассказал ему об албанском обычае: после рождения ребенка гости преподносят матери и младенцу белое яйцо, которым натирают лицо новорожденного, приговаривая: «Паши бар, паши бар! Пусть оно всегда будет белым!» Это означает пожелание, чтобы лицу ребенка по мере взросления не пришлось краснеть за его поступки.

И сейчас, когда Сосия выскользнула из-под него, легла сверху, жарко дыша ему в зубы, и прижалась лицом к его лицу, в памяти Бруно всплыло белое албанское яйцо, отливая кроваво-черным перед его крепко зажмуренными глазами.

Он лежал в полудреме, когда Сосия собралась уходить. Она встала с тюфяка совершенно голая, ничуть не стесняясь своей наготы, словно его и не было рядом. Первая мысль его была о старых врагах, слизнях. Больше всего на свете он боялся, что один из них заползет сейчас под голую ступню Сосии, вызвав у нее отвращение. Услышав, как она идет к окну, он осторожно приоткрыл глаз и украдкой оглядел пол в поисках серебристых следов слизи. Не обнаружив таковых, он быстро смежил веки. Она бросила на него короткий взгляд, очевидно, вполне удовлетворенная тем, что он пребывает в полусонном состоянии. Шестое чувство подсказало ему, что сейчас не стоит протягивать к ней руку: их первая встреча должна завершиться, как и началась, без слов. Он также знал, хотя и не понимал, откуда к нему пришло это знание, что Сосия еще не раз побывает у него в постели. Поэтому он притворился, что спит, глядя сквозь прикрытые веки, как она одевается, и едва удержался, чтобы не вскрикнуть, заметив букву S, вырезанную у нее на спине.

Но ему не удалось обмануть ее. Наконец, она замерла, взявшись за дверную ручку, и поинтересовалась у него нейтральным тоном:

– Ты увидишься сегодня с Фелисом Феличиано?

Бруно покачал головой. Он знал, что не должен интересоваться, почему она задала ему этот вопрос или откуда она знает Фелиса, и постарался сделать вид, будто ему все равно. Но ему не хотелось, чтобы Сосия ушла от него с именем другого мужчины на губах и незримое эхо его присутствия провисло бы в воздухе, и потому сказал:

– Тебе не страшно возвращаться домой в одиночестве? Быть может, мне проводить тебя?

Она рассмеялась.

– Опаснее меня в Венеции нет никого!

После того как дверь с грохотом захлопнулась за нею, он прошептал вибрирующей древесине:

– Нет, нет, нет.

Бруно втянул носом запах ее слюны на руке, там, где она вонзила в него зубы, запечатлев болезненный поцелуй во время жаркой любовной схватки. Он откинулся на спину, наслаждаясь каждым мгновением воспоминаний: вот она в истоме закрывает глаза, а вот ее кожа лоснится теплым золотистым сиянием в тени полуденного солнца. Она выказала ему такую страсть, что он уверился – она любит его.

* * *

Итак, Бруно превратился в бесчестного человека. Сосия заставила его жить в тени, в опасении быть увиденным. Он стал созданием, не ведающим удовлетворения, поскольку все его удовольствия сосредоточились в ней, вследствие чего стали запутанными и ложными. Он полностью положился на мнение Сосии о себе, превратившись в тень себя прежнего.

Он полюбил одиночество, поскольку теперь ему недоставало уверенности, дабы предложить свое общество друзьям и коллегам. Он изменился, впадая то в меланхолию, то в восторженный экстаз, что вызывало недоумение окружающих. Полупрозрачная бледность у него на лице обрела трупный оттенок, как у висельника. Друзья пытались мягко и ненавязчиво расспросить его о том, что с ним происходит, давая возможность выговориться. Заливаясь румянцем, он лишь отмахивался от помощи и переводил разговор на другое. Он не мог заставить себя довериться кому-либо, даже своему старинному другу Морто, а в особенности – утонченному и требовательному Фелису Феличиано.

Теперь, когда он носил в себе нечистую тайну, Бруно страдал от ощущения того, что стал изгоем в повседневной жизни, оборвал нити знакомств и мимолетных связей, хотя бы с тем же продавцом корма для птиц. Утомленный и измученный мыслями о Сосии, он более не мог улыбаться им.

Но, странное дело, он вдруг обнаружил, что стал мягкосердечным и уязвимым. Теперь, перестав дарить любовь в мелочах, он лишился защитной оболочки, которая некогда не давала ему расплакаться при виде скорбящей молодой вдовы или хромого нищего. Он стал обращать внимание на всепоглощающую печаль стареющей прислуги и пустые глаза вдовых бабушек, глядящих вниз из мансардных окошек четвертого этажа. Глаза его помимо воли устремлялись на черноту окон, глубокую и вечную, как провалы глазниц в черепе.

Все переживания ощущались в его изношенном и истончившемся сердце с такой остротой и столь болезненно, что иногда он жалел о том, что вообще пришел в stamperia, хотя до того как встретил Сосию, знал лишь скудное подобие жизни, с головой уйдя в книги и не ведая, что такое настоящая любовь.

С Сосией он встречался, как правило, при свечах, в каком-нибудь укромном месте. Трепещущее пламя ожесточало черты ее лица, делая его похожим на примитивный наскальный рисунок. Она выглядела жестокой и лишенной мягкости, настоящей Богиней Отмщения, неумолимой и безжалостной. Он так и не смог решить, красива она или нет, и лишь вглядывался в темноту, ища ее взгляд.

Она никогда не задерживалась у него надолго. Иногда ему казалось, что Сосия не видит разницы между его домом и улицей, идя по его жизни, как по тротуару, и не оглядываясь назад. Теперь, когда они стали любовниками, она лишь изредка заходила в stamperia. Подобные мгновения стали для него дороже золота: весь день и ночь он мечтал о том, как утром увидит ее. Ему казалось, что он вызывает в ней ответное чувство, даже когда она приходила к нему на рабочее место и надежды на физическую близость не было. Более того, временами она проявляла интерес к его работе. Она умела читать по-латыни, и новые рукописи, которыми он самозабвенно занимался каждый день, похоже, доставляли ей удовольствие. Да она и сама постоянно носила при себе книгу. Когда же он осведомился, что там, внутри – быть может, она стала поэтессой? – она резко оборвала его, открестившись от стихосложения, и он решил, что это – дневник.

Когда они оставались вдвоем, Бруно прикасался к ней повсюду – к линии выреза, к талии платья, к ее рабочей сумочке, к чулкам. Она задавала вопросы, заставляя его рыться на нижних полках в поисках первых оттисков. Однажды, присев на корточки у ее ног, он заметил, что шнурок на ее башмаке развязался, и смиренно завязал его вновь. Она даже не поблагодарила его, поскольку не обращала на него внимания, нетерпеливо оглядываясь по сторонам.

Он показал ей поэму, которая произвела на него большое впечатление. Разумеется, ее автором был Катулл. Бруно сам записал ее по памяти на обороте выброшенного за ненадобностью оттиска: «Ненависть – и любовь. Как можно их чувствовать вместе? Как – не знаю, а сам крестную муку терплю».

Сосия насмешливо взглянула на него поверх рукописи.

– Это и есть то, что ты называешь любовью? – поинтересовалась она. – Сдается мне, от нее нет никакого толка.

Бросив на манускрипт еще один взгляд, она вдруг улыбнулась.

– Но шрифт недурен.

Бруно просыпался среди ночи, терзаясь чувством вины. Мысль о том, что у него мог быть выбор, доставляла ему невыразимые мучения. Но он отчаянно нуждался в ней. Ему более не нужно было самоуважение: он станет для Сосии тем, кем она хочет видеть его. Он отказался от своего места среди праведников.

Бруно так часто мысленно беседовал с Сосией, что временами ее имя непроизвольно срывалось с его губ. Если в глаз ему попадала соринка или он ронял что-либо (что случалось довольно часто; Бруно, ранее отличавшийся грациозной ловкостью, после встречи с Сосией стал походить на неуклюжего пьяницу), он вскрикивал: «Сосия!» – произнося ее имя как проклятие или заклинание.

Она присылала ему записки. Обещала прийти. И не приходила. А он не осмеливался подойти к темному дому в Сан-Тровазо, где она лежала по ночам в постели со своим мужем, а днем смешивала доктору снадобья и стирала его белье. «Его нижнее белье», – думал иногда Бруно, и в животе у него возникало сосущее чувство.

Бруно виновато мечтал о том, чтобы с Рабино случилось несчастье и его унесла какая-нибудь заразная болезнь, которую он подцепит у одного из своих пациентов, или он умрет, отравившись… как подобает мужу. Такие мысли вызывали у Сосии неприкрытое изумление.

– О да, тогда им будет вонять каждый угол дома, – смеялась она.

Впервые в жизни Бруно поймал себя на том, что смотрит на других мужчин, оценивая их привлекательность, но не в эстетическом смысле, а в том, понравились бы они Сосии. Хотя ее вкусовые предпочтения оставались для него загадкой. Она неоднократно повергала его в шок, приостанавливаясь на улице, дабы одарить медленным взглядом толстого гондольера или пожилого купца. Чужеземцев она игнорировала.

«Она делает это, чтобы подразнить меня, – сумрачно утешал себя Бруно, – на самом деле она не хочет этих мужчин».

И добавлял: «Они ей не нужны. Она любит меня».

Он поджидал ее на ступеньках своей комнаты, когда знал, что она должна прийти. Сидя за дверью на выщербленной и осыпающейся лестнице, он становился ближе к ней на целых десять шагов. Бруно придумал целую игру, чтобы обуздать свое нетерпение, обводя указательным пальцем каждый из растопыренных пальцев на ноге и считая вслух. Начинал, полный надежды, что к тому времени, как он пересчитает все пальцы, она уже будет здесь; или к тому моменту, как он пересчитает их во второй раз. Когда же она подходила к двери, всегда на несколько мучительных минут позже обещанного, он пользовался тем, что скрип двери скрывал его крадущиеся шаги, пока он возвращался в студию. Поэтому, когда она входила, он уже склонялся над своей работой, делая вид, что занят и не замечает, который час.

Но ему не удавалось обмануть ее. Она подходила к нему и проводила пальцем по последней строчке текста, чтобы посмотреть, размазываются ли свежие чернила. Она показывала ему сухой палец, который потом совала в рот. Когда же он вставал из‑за стола, она стряхивала с его ягодиц лестничную пыль, причем не слишком ласково, а он стоял, понурив голову и заливаясь краской стыда.

Его счастье оказалось в ее руках.

Однажды, уходя, она забыла свой дневник у кровати. Обнаружив его, Бруно вступил во внутреннюю борьбу с самим собой, в равной мере сгорая от желания и страшась прочесть то, что она написала об их любовной связи. В конце концов он справился с собой и не стал открывать книгу, надеясь получить награду за свое воздержание. Сосия, вернувшись за книгой, метнула на него острый взгляд.

– Ты читал ее? – Но, видя, что он остается безмятежно спокойным, сама же и ответила себе: – Нет, не читал. Такие, как ты, встречаются редко.

Бруно часто закрывал глаза, оставаясь с Сосией наедине, то ли потому, что это помогало ему острее наслаждаться их любовью, то ли потому, что позволяло не видеть неподобающего выражения у нее на лице.

Ему хотелось сказать ей: «Я люблю тебя и доверяю тебе. Только ты можешь сделать меня счастливым или несчастным. Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы ты была рядом».

А она бы ответила ему: «Раздевайся. Сделай это. Потрогай меня вот здесь».

Ложь Сосии и ее редкая жестокая правда оказались настолько захватывающими и привлекательными, как будто жили в своем собственном моральном мире. Для нее существовало несколько истин, вырубленных в камне, которых она придерживалась в отношениях с Бруно и которые были для нее столь же нерушимы, как десять заповедей.

«Мне не нужно говорить, что я люблю тебя».

«Ты не должен спрашивать меня, где я была».

«Если ты заставишь меня рассердиться на тебя, пусть даже на мгновение, я уйду от тебя в ту же секунду».

«Если на лице у тебя появится выражение, которое мне не понравится, это будет достаточно веской причиной, чтобы уйти от тебя».

А у Бруно имелись собственные молебствия. Он говорил себе: «Лучше уж любить кого-нибудь вроде нее. Так легко влюбиться в мягкую, слабую и безвольную женщину, которых находит себе Морто. Так легко влюбиться в кого-нибудь красивого и страстного. Но я выбрал любовь, которая требует от меня большего».

Но с нею любовь не могла претвориться в жизнь.

Сосия отказывалась отвечать на любые вопросы. Он ничего не знал о ее прошлом. Она не желала рассказывать ему о том, откуда у нее на спине появилась вырезанная буква S. Он ничего не знал о тех, кого она любила до него. А ведь они обязательно должны были существовать, потому что она знала все о том, как удовлетворить физическое желание или как возбудить его. Иногда Бруно мрачно думал, что с ним она отрабатывает какое-то руководство по всевозможным позам и способам совокупления, в которых было больше извращенного интереса, чем любви. Теперь он куда меньше беспокоился о Рабино Симеоне – иногда ему даже становилось жалко своего изначального соперника, – чем о легионах неизвестных и загадочных любовников, что были с Сосией и научили ее всем этим захватывающим штукам, которыми она так мастерски владела.

Он не осмеливался спросить, чем Сосия щедро одаряла других, как и не знал, не оттого ли она так редко проявляет к нему нежность, что растратила ее в других местах, – или, быть может, она все же сберегает ее в душе, а его, Бруно, просто желает недостаточно сильно, чтобы высвободить это чувство? Он чувствовал, что не сумел стать для нее настолько привлекательным, чтобы пробудить в ней страсть.

А вот его прошлое Сосию нисколько не интересовало: она не проявляла ни малейшего интереса к его семье и резко обрывала его, когда он пытался поведать ей о своей первой невинной любви – подруге матери с большими и серебристыми, как лагуна, глазами и светлыми волосами. Или о женщине постарше, которая на целую зиму увлекла его воображение только тем, что открыла ставни в ночной рубашке одним ранним утром, когда он с мальчишками направлялся в школу и проходил под окнами ее дома. В тот миг Бруно случайно вскинул голову, заметил тень соска сквозь смятое белье, увидел, как она придавила локтем другую грудь, а та, словно живая, вдруг резко вывернулась, обретая свободу.

Теперь он стал мудрее. За несколько недель, прошедших с того момента, как Сосия впервые вошла в его комнату, он повзрослел на много лет. Заканчивалась весна, и начиналось лето, а он за это время пережил целую смену сезонов страсти и разочарования.

Он мог сказать Сосии: «До того, как встретил тебя, я полагал, что любовь – это восхитительная тайна. Ныне она перестала быть для меня таковой. Я многое узнал о любви, в том числе и то, что есть вещи, которые я не хочу знать».

– Может, мне уйти? – равнодушно поинтересовалась Сосия, поднимаясь на ноги.

При этих ее словах Бруно охватила паника, резкая и горькая, как чеснок.

– Нет, нет, нет, любимая, – задохнулся он, хватаясь за подол ее платья. – Пожалуйста, не уходи.

– М‑м, – задумчиво проговорила Сосия, глядя в окно.

Внизу, на улице, вереницей шли мужчины.

Часть вторая

Пролог

…Птенчик, радость моей подруги милой, С кем играет она, на лоне держит, Кончик пальца дает, когда попросит, Побуждая его клевать смелее, В час, когда красоте моей желанной С чем-нибудь дорогим развлечься надо, Чтобы немножко тоску свою рассеять, А вернее – свой пыл унять тяжелый – Если б так же я мог, с тобой играя, Удрученной души смирить тревогу!

Декабрь, 63 г. до н. э.

Люций, Люций!

Как много вопросов ты задаешь! (И сколько братских упреков сокрыто в каждом из них.) Я вижу, что тебе нелегко пожалеть меня.

Да и друзья мои отнюдь не спешат выразить свое сочувствие. Едва перестав свистеть и бить себя в грудь, подобно обезьянам, они принялись дружно поддразнивать меня. Их однообразные насмешки звучат для меня удручающим и тошнотворным хором, подобным лаю бродячей собаки.

– Значит, ты затащил Клодию Метеллу в свою постель? Как это удалось такому скромнику, как ты? И ты хотел бы, чтобы она там и осталась, верно? Ты – неисправимый мечтатель.

Они сказали мне:

– Она в своем репертуаре.

Они имеют в виду, что о Клодии говорят, будто она всегда обрывает любовную связь, когда та находится на самом пике. Весь Рим знает, что она безупречно владеет искусством расставания, поэтому и ставит всех своих мужчин на место, не давая им повода возгордиться собой. Мне тоже следовало бы помнить об этом: она неоднократно прогоняла меня и столько же раз призывала обратно, и каждое наше расставание было приправлено пикантным витком очередной жестокости.

Что ж, наши с нею расставания и встречи длятся вот уже четыре месяца. Можно сказать, что мне повезло. Она выпотрошила меня, словно писец, работающий над папирусом: своими ловкими пальчиками выудила из меня всю историю моего прошлого. Как мне говорили, ей случалось встречаться с другими мужчинами в такой спешке, что любовные ласки весьма поверхностно доводились до своего логического завершения, и любовник более никогда не возвращался к ней в постель. Она даже забывала, как его зовут, и помнила лишь то, как он ублажал ее, причем физическая память об этом соитии была отделена от его лица.

Кажется, у меня сложилось неверное представление о моей музе, Люций.

Теперь я знаю, что Клодия, в отличие от покрытой следами удовольствия Сафо, ненавидит любовь, ненавидит все красивое и прелестное с жестокой, первобытной холодностью. Она ненавидит их так сильно, что аромат розового масла и циветты не в состоянии заглушить исходящий от нее запах ненависти, чужеродный и металлический. В ней живет воплощение Орка[47], пожирающее красоту.

Занимаясь с ней любовью, я страстно желаю вкусить самой сути чистого, незамутненного счастья, но мне кажется, будто я облизываю горлышко плотно закупоренной бутыли, в которой хранится священный эликсир. Болезненный репертуар, который она снова и снова разыгрывает со мной, одновременно доставляя наслаждение каждой клеточке моего тела, грубо противоречит нежности и ранимости моих чувств.

Я знаю. Знаю. Самое разумное, что я могу сделать, – не обращать на это внимания, получить удовольствие по мере возможности и отпустить ее. Но с нею я не могу вести себя хладнокровно. Потому что она – такая, какая есть, а не вопреки этому.

В самом начале моя любовь к ней была слепа. Но и теперь, когда у меня открылись глаза на ее натуру, я по-прежнему безрассудно люблю ее.

Клодия наделена многими… талантами, скажем так, свойственными обычной проститутке. Невинность в ней восхитительным образом сочетается с распутством, а чистая внутренняя фригидность куртизанки облачена в яркую обертку наружной холодности аристократки. Она буквально излучает ауру соблазна и опасности, подобно солнечным лучам, отражающимся от поверхности воды. Я не могу оторвать от нее глаз.

Как тебе известно, Люций, я бы никогда не возжелал использованную и выброшенную за ненадобностью женщину, которая более не нужна никому. Так что самой судьбой мне было предназначено встретить кого-либо вроде нее.

Моя ревность делает ее еще более желанной в моих же собственных глазах. Чем сильнее боль, которую она мне причиняет, тем выше она мне кажется. Я ненавижу ее и страшусь потерять. И эта ненависть, эта зависимость возбуждают. Что бы ни делала Клодия, она вызывает во мне желание, встряхивая бутыль с неразбавленной любовью, так что та начинает пениться и играть. Как ей прекрасно известно, ее слуга всегда может найти меня ожидающим подле дверей. Я совершаю омовение по четыре раза на дню, чтобы прямиком последовать за ним к ее дому и принять то унижение, что ожидает меня. Я чутко сплю в своей холостяцкой постели по ночам, надеясь услышать знакомый негромкий стук.

По своему обыкновению, она скажет, как сказала сегодня утром, с насмешливой улыбкой цедя слова: «То, как ты меня любишь, – это твое личное горе».

Как ты легко можешь себе представить, Люций, правдивость такого замечания отнюдь не делает его более приятным, как и его повторение, слетающее с ее всегда готовых укусить губ.

Впервые она заговорила об этом, когда я начал подумывать о том, чтобы изготовить ее восковое изображение, и теперь всякий раз, когда она причиняет мне боль, перед моим внутренним взором возникает этот утешительный образ. Если бы он не успокаивал меня, то, уверяю тебя, я уже давно сошел бы с ума, став таким же буйным и диким, как весеннее равноденствие.

* * *

В самом начале нашей связи она сказала мне:

– А ты, оказывается, жаден до боли.

В ответ я лишь молча покачал головой.

– Без нее ты не смог бы написать ни куплета, – рассмеялась она. – Ты пользуешься мной. Поэтому не скули, уверяя, будто я заживо пожираю твое сердце.

– А как насчет моих счастливых поэм? «Тысячи поцелуев», например? Или «Счетной поэмы»? – возразил я, в глубине души сознавая, что она права.

– Совершенно очевидно, что они написаны по воспоминаниям.

Ее слова повергли меня в панику, потому что она еще лежала в моих объятиях и, насколько мне было известно – каким бы идиотом я ни был, – на сей раз у меня не было счастливых соперников.

– Ты хочешь предостеречь меня от чего-то?

Она приподнялась на локте и с веселым изумлением взглянула на меня сверху вниз. Я вдруг заметил морщинку у нее на шее и уставился на нее, словно зачарованный. Она ничуть не смутилась; прижавшись ко мне бедром, она взяла мою руку и положила себе на пышные ягодицы.

– Вся моя жизнь должна была стать для тебя предостережением, – сказала она, начиная двигаться, медленно и целеустремленно. – Или ты был слишком туп, чтобы уразуметь это с самого начала?

Я продолжал злорадно разглядывать складку у нее на шее, которую мне очень хотелось потрогать пальцем.

Наконец она прекратила двигаться и осведомилась:

– Чего это ты так на меня уставился?

Я ответил:

– Снимаю с тебя мерку для восковой куклы.

Она вновь рассмеялась, вот только на сей раз в смехе ее слышались тревога и беспокойство.

Я продолжал:

– Подари мне свой локон! Мне нужна частичка твоего тела; обрезок ногтя с ноги вполне подойдет.

– А не пошел бы ты куда подальше, – отозвалась она, оскалив зубы.

Поэтому я подождал, пока она выйдет из комнаты, чтобы принять ванну, и подкрался к ее туалетному столику, где и вытащил несколько волосинок, застрявших в ее гребенке. Я еще обратил внимание, что корни их были совершенно седыми, что вселило в меня смутное ощущение торжества. Я поднес к губам флакончик для духов, сделанный в форме стеклянной птицы, и отпил несколько горьких капель из ее клюва.

А потом я написал поэму, дабы увековечить эту докучливую и беспокойную маленькую птаху, ее заносчивого воробья, будь проклята его грудка в черных пятнышках! Кажется, она любила эту птицу, насколько вообще была способна любить. То, что любила Клодия, любил и я, причем со всем присущим мне талантом: в голове у меня мгновенно родилось воздаяние, трепещущее легкими звуками. Я полагал, что она вознаградит меня за него, но Клодия отшвырнула дощечку, едва удостоив ее беглого взгляда.

– Тебе нравится? – поинтересовался я, не поднимая глаз.

– Не жди, что я стану любить тебя более возвышенно только потому, что ты мнишь себя поэтом, – лениво протянула она. – И не думай, что я не понимаю двусмысленности, которую ты вложил между строк.

(Видишь, брат, как она умна? Она моментально догадалась, что в моей поэме речь идет о маленькой птичке, которая начинает трепетать у меня между ног при одной только мысли о ней.)

– Неужели тебе совсем не нравится то, что я пишу о тебе? – взмолился я.

Она лишь небрежно передернула плечами, словно говоря, что ей не впервые приходится играть роль музы.

* * *

Клодия! Ты спрашиваешь, что в ней есть такого, что позволяет забыть о ее холодности. Понять это пытались многие мужчины. Теперь настала моя очередь. И я бы сказал, что непревзойденная слава Клодии – лишь отраженное сияние вожделения и похоти, которые испытывали к ней многие. Каждый видит в ней женщину, которую в то или иное время желал другой мужчина. Она преломляет и возвращает желание вместо того, чтобы впустить его в себя, и этим похожа на пыльную лампу, которая, как кажется, дает свет, но на самом деле лишь порождает в темноте уродливую пляску тусклых пятен.

Я знаю, что у всех женщин есть свои фантазии; знаю, что они мысленно в любую минуту способны представить себе нового возлюбленного, иногда в тот момент, когда сверху на них еще лежит прежний. Но фантазии – одно, а воспоминания – совсем другое. Клодии не нужно представлять себе, что это такое – совокупляться с некоторыми высокородными и многими низкорожденными мужчинами в Риме. Ей нужно лишь обратиться к архивам и тайникам собственной кожи, чтобы вспомнить их дары и пожертвования, ухищрения и выносливость. Когда я возлежу с Клодией, то никогда не чувствую, что остался с нею наедине. С таким же успехом одиночкой может воображать себя и слепая летучая мышь, находясь в пещере, в колонии себе подобных.

Мысль эта приводит меня в содрогание, как, впрочем, и любого другого на моем месте, но меня – больше, чем кого-либо, ведь я боюсь, что другие мужчины прокрались с нашего любовного ложа в мои стихи. Эти мужчины слились в моем воображении в гигантского колосса по имени «не Катулл». В определенные моменты, когда я, казалось бы, должен забыть обо всем, меня вдруг пронзает напоминание о них: мои ногти, волосы и зубы натыкаются на драгоценные камни, которые подарили ей другие любовники. Она никогда не снимает их. Даже голая, она выглядит омерзительно шероховатой из‑за горных кряжей и россыпей золота и рубинов.

Клодия и сама балуется сочинительством. Она пишет небольшие и остроумные эпиграммы, и я завидую каждому ее слову о любви. Ибо я не уверен, что они обо мне.

Для самой же Клодии любовь, исходящая от меня, Катулла, – не более чем докучливая муха.

Но мои поэмы о ней – другое дело. Проблема в том, что их трудно забыть (в отличие от тех, что пишет Целий). Мои песни лишь придали сияния и блеска ее репутации: из‑за них Клодия стала пользоваться большей популярностью и славой, чем прежде.

Прошло немного времени, и мои друзья стали передавать друг другу их экземпляры. Каким-то образом мои поэмы просочились за пределы нашего круга и вышли на улицы, где влюбленные принялись цитировать их друг другу. Память римлян вообще легко усваивает сладкозвучные слова.

Ну и, разумеется, любой может воспользоваться чужой фразой к своей выгоде. Поэтому я не знаю, плакать мне или смеяться оттого, что уже и торговцы всех мастей расхваливают свой товар, используя отрывки из моих стихотворений. Продавец сирийских колбасок и торговец египетскими орехами выучили их наизусть, и они даже нацарапаны на стенах купален. Но мое имя пока не связывают с ними. Я обрел безвестную славу, чего не планировал и к чему не стремился изначально.

Поэтому, когда я прихожу к мастеру, изготавливающему восковые фигурки, и принимаюсь описывать ее, он перебивает меня двустишием из поэмы о воробье, выразительно приподняв брови.

Глава первая

…Коль язык ты держишь за зубами, Наслаждений теряешь половину…

Одно из изобретений Иоганна Гутенберга вселило сильную тревогу в членов венецианской collegio[48]. В город начали поступать печатные книги из Майнца, вытесняя с рынка местных писцов. Поползли слухи, что немцы вознамерились установить печатные станки в самой Венеции. Радикальная фракция потребовала запрета печати в La Serenissima[49] и сохранения старинной культуры переписи книг вручную.

Доменико Цорци, коллекционер книг и ученый-схоласт, умолял коллег одуматься. Восемнадцатого числа марта месяца 1467 года он обратился к вельможной знати с речью, посвященной Иоганну Гутенбергу.

– Некоторые из вас проклинают его имя, шепотом называя его посланником Люцифера. О чем вы говорите? Прошу молчания и внимания! Вместо этого давайте рассмотрим с нашей славной венецианской рациональностью поразительное изобретение, которое призвано не уничтожить нашу историю, а соединить узами брака прошлое и настоящее.

Очевидно, Гутенберг родился примерно семьдесят лет назад в семье мелкого дворянина, но никак не простолюдина, обратите на это внимание, досточтимые пэры. Первым его гениальным деянием стало массовое производство зеркал, каковое должно внушить уважение венецианцев к нему самому и его воображению! Мне докладывают, что идея отливать буквы из металла пришла к нему, когда он разливал расплавленный свинец или олово по стеклянным пластинам.

Году этак в 1450 этот Гутенберг изобрел подвижные литеры. Я вижу, что вы озабоченно хмуритесь, но, уверяю вас, концепция сия совсем не трудна. Это всего лишь процесс, позволяющий печатать страницы непрерывного текста с помощью металлических букв, собранных воедино в деревянных формах. Я бы с удовольствием продемонстрировал вам простейшие приспособления, но, разумеется, в Венеции они до сих пор запрещены.

Эта диаграмма наглядно показывает простоту процесса: вот все его части по отдельности и вместе. Все настолько просто, что я поражаюсь, как никто не додумался до этого раньше! Подобно изобретательности Господа Бога нашего с хлебами и рыбами, это удивительное устройство позволяет авторам давать пищу для ума большим массам людей, причем каждому по отдельности, но одновременно, причем по цене, позволяющей любому респектабельному мужчине расширить или собрать библиотеку.

Я спрашиваю вас, милорды, сейчас, когда турки и генуэзцы выражают бурное недовольство у нашего порога, можем ли мы и дальше почивать на лаврах? Повернуться спиной к такому прорыву в мире механизмов? Остаться стоять, подобно аистам в воде, пряча голову под крыло, чтобы не видеть, как мир за пределами Венеции устремляется вперед?

Более того, неужели вы не видите, сколь прекрасны эти образцы печатных страниц? Разумеется, они – немецкие по стилю и исполнению. Но насколько красивее они были бы, если бы буквы разработали венецианские мастеровые! В умелых руках книгопечатание способно стать столь же великим, как и живопись маслом, милорды, подобным искусству Джованни Беллини[50], новым украшением нашего славного города.

И не просто украшением: книгопечатание обогатит наш разум. Кое-кто осмеливается издевательски утверждать, будто мы, венецианцы, не обладаем интеллектом в подлинном смысле этого слова; что мы никогда не изобретем какое-либо учение или философию; и что глубокая мысль никогда не родится в нашей среде. Наш город – рай для чувств, как с завистью отмечают чужеземцы, но он пожирает наши идеи с такой же легкостью, с какой вода проникает в краску, заставляя ее осыпаться хлопьями.

Позвольте процитировать вам отрывок из письма, которое я получил в этом месяце от знаменитого писца Фелиса Феличиано, который любит наш город, но ласково смотрит на него из Вероны. Вот что он пишет:

…где-нибудь в конце лагуны необходимо устроить хранилище, где содержались бы те части Венеции, что унесены из нее отливом. Я представляю его себе как воображаемую воздушную Венецию, воссозданную из этих фрагментов; раскрашенный слепок города, нечто вроде книги города, воплощенного в двух измерениях и более красивого, нежели трехмерный. Это и есть подлинная душа Венеции, этот воздушный город моей мечты. Он похож на прозрачную, парящую над водой книгу, где страницы – это мысленные образы, воплощенные в цвете. Это будет не порождение разума, а шедевр красоты, взывающий к одним только чувствам.

А теперь, милорды, я спрашиваю вас, разве этого вы хотите? Чтобы венецианцы сами распространяли клеветнические измышления о том, будто у нас нет разума, будто нам недостает твердости, будто мы – всего лишь пузырьки воздуха? Прозрачное яйцо, пустое и яркое, как буква алфавита? Пустоголовая куртизанка, а не город?

Хвала, расточаемая нашей красоте, отравила наш разум тщеславием. Пришло время доказать всему миру, что у Венеции есть душа и ум под стать ее несравненной красоты лицу. На этом, милорды, позвольте закончить. Давайте послушаем, что все остальные имеют сказать об этом печатном изобретении, и допустим ли мы его в свой город или же забудем о нем. Итак, каково будет ваше решение? Прислушаемся ли мы к мнению наших священников и пессимистов, осуждающих всякое новое веяние? Или же откроем наши врата ветру новизны? По ту сторону Альп ждут нашего решения мужчины, готовые превратить нас в город, который печатает книги и получает от этого выгоду.

* * *

Через несколько месяцев после речи Доменико через Альпы перешли Иоганн и Венделин Хайнрихи из Шпейера, обуреваемые жаждой успеха, с отливками букв в карманах.

С собой они несли рекомендательные письма, написанные по-итальянски падре Пио, римским клириком, направленным в очень могущественное епископство Шпейер. Падре Пио, не чуждый дружескому мздоимству, при обычных обстоятельствах написал бы такие письма для любого просителя за подношение, недостойное упоминания, но в случае с двумя братьями он поступил так исключительно из чувства дружбы. Еще во время самой первой аудиенции в своем просторном кабинете он разглядел в них нечто такое, что не только прельстило его коммерческую жилку, но и заставило проникнуться к ним искренней привязанностью. Старший брат приближался к тридцати, младший был на пять лет моложе. Но при этом обоих отличал явственный налет мальчишества. Пока что никакое разочарование или утрата иллюзий не стерли сладкий и восторженный оптимизм с их лиц, а их светлые волосы оставались мягкими и пушистыми, как цыплячий пух.

Печатное дело интересовало падре Пио чрезвычайно; одной из многочисленных его задач было увеличение количества томов в библиотеке. Он побывал в Майнце, дабы лично ознакомиться с процессом использования подвижных литер, и рассчитывал на полный успех печатных станков. Он также был одним из тех на удивление многочисленных либеральных клириков, которые не видели никакой опасности в возрождении древнегреческих или латинских текстов.

– Это всего лишь красочные аллегории истинных ценностей Господа Бога нашего, – говорил он. – В них нет никакого богохульства. Все, что доставляет такое удовольствие, не может не быть даром Божиим. Как виноград или взбитые сливки.

Сам падре Пио никогда не бывал в Венеции, но знал, что она может предложить двум предприимчивым и энергичным немцам, имеющим нечто прекрасное и практичное на продажу.

В день их отъезда он лично проводил их до корабля, который должен был отвезти обоих вниз по Рейну до Базеля. Крепко обняв братьев на прощание на пристани, он напутствовал их словами:

– Отправляйтесь прямиком в Locanda Sturion[51], запомните; не позволяйте отвести себя куда-либо еще, а потом идите в fondaco. А уж оттуда – прямиком на Пьяццу![52] Каналы! Куртизанки! Ах, Венеция! Если бы я был на пять лет моложе! Вы должны написать мне обо всем! Слышите? Обо всем!

Он махал им вслед до тех пор, пока их судно не скрылось за излучиной реки. Последним звуком дома для братьев стал его голос, долетевший до них над вспененной водой: «“Стурион”! Ищите вывеску: серебряная рыба на красном поле».

Повернувшись, чтобы уйти, падре Пио подумал: «Хотел бы я знать, вернутся ли они?»

* * *

Ранним весенним утром 1468 года братья из Шпейера прибыли в Местре. Они растерянно стояли, дрожа от холода, среди ящиков и сундуков, выгружаемых на пристань. Пусть они и не догадывались об этом, но ящики сослужили им добрую службу и стали хорошим предзнаменованием. В них находилась первая партия манускриптов из собственной библиотеки кардинала Виссариона, которую он целиком и полностью пожертвовал Венеции, дабы сделать ее книжным городом. Тысяча новых томов, большей частью на греческом… сейчас их переносили во Дворец дожей на временное хранение, пока для них не будет готова библиотека.

Спотыкаясь, братья сошли на берег, волоча за собой дорожные сундуки и сумки. Бо́льшую часть из них тащил Венделин, поскольку Иоганн значительно уступал ему и ростом, и силой; с самого детства он не отличался ни крепким телосложением, ни отменным здоровьем. Вся физическая сила и выносливость в семье достались Венделину. Но из них двоих большее впечатление производил именно Иоганн. Он привлекал внимание окружающих, внушая им тревогу и беспокойство своим пристальным вопросительным взглядом.

На ломаном итальянском, усвоенном из архаичных трактатов с помощью падре Пио, братья подрядили носильщика, чтобы перенести свой багаж, битком набитый матрицами и железными буквами, на лодку. И что это была за лодка! Единственный доступный транспорт оказался длинной змеей черного дерева, высунувшей голову из воды, неширокой посередине и еще сильнее сужающейся к корме и носу, на котором в тусклых лучах рассветного солнца злобно скалила зубы посеребренная морда твари. Братья уселись рядышком на покрытое бархатом мягкое сиденье, а носильщик скорчился на разрисованной жесткой скамеечке. Они во все глаза смотрели, как перед ними разворачивается подернутая дымкой панорама сказочного города. Если бы они не читали о нем в книгах, то решили бы, что видят мираж, видение, навеянное им тяготами проделанного путешествия. На фоне рассветного неба возносились стройные башни; город казался покоящейся на подносе из расплавленного золота раскрытой книгой, страницы которой перелистывал ветер. Белые дворцы, украшенные каменным кружевом, парили над туманной водой. Остальные здания были инкрустированы мозаикой и отливали всеми оттенками ляпис-лазури.

Братья хранили благоговейное молчание, боясь заразить друг друга своими страхами, высказанными вслух. Венделин и Иоганн, словно зачарованные, вцепились в борта гондолы, в глубине души желая вновь очутиться среди бархатных холмов Шпейера и упрекая себя за глупость и самонадеянность. Кто они такие, чтобы осмелиться вступить в этот легендарный город и при этом мечтать, что смогут привнести в него нечто новое?

Солнце поднималось все выше. Призрачные очертания города обретали плоть и четкость. Теплый ветерок ласково ерошил их волосы, отчего они вздрагивали, как в ознобе. Когда лодка приблизилась к берегу, их атаковали запахи: сдобной кондитерской выпечки, маринованных оливок, чеснока и лилий. Они услышали пение, выкрики уличных носильщиков и, что самое удивительное, трели птиц, наполнявшие солоноватый воздух нежным очарованием. Повсюду взгляд их натыкался на других чужеземцев – турок, греков, египтян, а до слуха доносились обрывки варварских наречий. Их гондольер направил лодку по Гранд-каналу, мимо палаццо, церквей и складов, изящные силуэты которых странным образом контрастировали с их огромными размерами и утилитарным предназначением. Братья сидели не шевелясь на своей бархатной скамье, пытаясь не поддаваться благоговейному испугу и думая о замечательном новом изобретении, что покоилось в их кожаных сумках.

«У нас есть что предложить даже этому волшебному городу», – думал Венделин, поглаживая замки своего дорожного сундука.

– Что это за красивое здание? – поинтересовался он у гондольера, когда они проплывали мимо палаццо с неожиданно прямой осанкой и стройными очертаниями. Венделин с удовлетворением отметил, что длина его фасада в точности соответствовала гондоле.

– Вам не захочется побывать там, – проворчал носильщик. – Это Ca’ Dario[53]. Проклятое место.

– Выходит, вы здесь верите в привидений? – Венделин довольно улыбнулся. Было приятно узнать, что и у этого города есть свое слабое место, невинная причуда.

– Того, кто не верит в привидений, они сожрут, – последовал мрачный ответ.

У Риальто они сошли на берег вместе с носильщиком, который немедленно повел их по узким улочкам в гостиницу жены своего двоюродного брата.

– Кровати там такие мягкие, что на них не побрезговал бы умереть и серафим, – бросил он им через плечо сомнительную рекомендацию. – А еда такая, что доволен останется и голодный монах.

Заведение, в которое он их привел, не выглядело бы респектабельным ни для ангела, ни для клирика. Неряшливая женщина, прижимая к груди ребенка, небрежно приветствовала их. Предложенная им комната воняла пóтом и оказалась настолько темной, что владелице пришлось зажечь свечу, чтобы отыскать кровать. В круге отбрасываемого ею света Венделин заметил гигантскую тень блохи, поспешно спрыгнувшей с матраса.

После некоторых препирательств с носильщиком они все-таки уговорили его отвести их в Locanda Sturion, где им заранее, письмом, были заказаны комнаты. Раскрасневшиеся от отчаянных потуг справиться с непривычным венецианским диалектом, сгибаясь под тяжестью сундуков, которые им пришлось тащить на себе по бесчисленным узеньким улочкам и переулкам, братья задыхались, чувствуя, что их сердца колотятся, как полощущие под ветром паруса. Венеция уже начала испытывать их на прочность, втягивая в хитросплетения византийских отношений. Но по крайней мере на этот раз они победили. Носильщик угрюмо поглядывал на них из-под насупленных тонких бровей, но все-таки привел их, причем на удивление коротким маршрутом, обратно к Риальто и месту их законного назначения. Когда они оказались на середине деревянного моста, Венделин заметил вывеску с серебряной рыбкой на красном поле, как и обещал им падре Пио, и вздохнул с невыразимым облегчением.

Безупречное внутреннее убранство Locanda Sturion лишь подтвердило мудрость падре Пио и укрепило их уверенность в правильности остальных полученных от него советов. Красота владелицы гостиницы и роскошь комнат, драпированных голубым и зеленым бархатом, заставили их восторженно умолкнуть. В покрытых патиной зеркалах отразились их бледные лица, окруженные бликами плещущейся внизу воды и словно тающие в рамах. Как только владелица, одарив их на прощание сдержанно-соблазнительной улыбкой, выплыла из комнаты, братья повалились на кровати, в которых, к их невероятному удивлению и облегчению, не оказалось паразитов, и несколько минут обменивались восторженными впечатлениями. Решив, к обоюдному согласию, что их хозяйка – вовсе не куртизанка, они погрузились в сон и проспали двадцать часов подряд.

Проснулись они с ощущением покоя, безопасности и счастливыми воспоминаниями о том, что перед уходом хозяйка вручила им ключ от комнаты и сообщила, что буквально в сотне ярдов от гостиницы, по ту сторону моста Риальто, находится Fondaco dei Tedeschi, немецкий гильдейский зал собраний. Они знали, что найдут там помощь и поддержку, точные сведения и полезные советы. Не прошло и часа, как они уже шагали по рынку Риальто, изумляясь солнечным часам Сан-Джакометто. Когда они проходили мимо, те как раз просигналили восемь часов петушиным криком. Они шли с точностью до минуты, с удовлетворением отметил Венделин, бросив опытный взгляд на небо.

Навстречу им попался прохожий, который остановился, чтобы поговорить с братьями. Будучи венецианцем, он заинтересовался и самими чужеземцами, и тем, что они думают о его городе.

Он расцвел и заулыбался, когда Венделин сбивчиво рассыпался в цветистых комплиментах.

– Даже ваши часы прекрасны и обладают точным ходом, – окончательно выбившись из сил, закончил Венделин.

Незнакомец с улыбкой сообщил ему, что внутренний механизм, разумеется, сиенского производства, поскольку всем хорошо известно, что венецианцы не умеют делать часы, которые показывают точное время.

Венделин, заметив, что за этой приятной, но бесполезной беседой прошло уже четверть часа, заподозрил, что венецианцы не склонны придавать значение тому, как бежит время.

Однако же в это безоблачное утро ничто не могло испортить его радужного настроения. И то, что в самом сердце этого города он встретил чужеземный механизм, благополучно отсчитывающий время у Риальто, показалось ему добрым знаком.

Еще до полудня братья договорились о том, что в fondaco им выделят две светлые комнаты, и наняли двух подмастерьев, которые знали немецкий. Кроме того, они познакомились с пятью немецкими купцами. Один из трех венецианских вельмож, покровительствовавших fondaco, приветствовал их с учтивой любезностью, за которой скрывалось снисхождение. Но и такой прием ничуть не обескуражил братьев: каждый должен знать свое место, а они еще не успели показать городу, на что способны.

Братья фон Шпейер уже узнали от своих новых друзей-эмигрантов, что утонченные итальянцы и в особенности изнеженные и избалованные венецианцы считают немцев грубоватыми и недалекими людьми, годящимися только на то, чтобы изготавливать хорошие вещи и надежные механизмы вроде весов, которые не ломаются (подобные умельцы в самой Венеции не встречались). Даже знаменитыми немецкими художниками в городе восхищалась лишь небольшая группа знатоков.

Посему Иоганн и Венделин после долгих дебатов решили взять себе новую фамилию – да Спира, чтобы стать ближе и не выглядеть явными чужеземцами в городе, который должен был их усыновить. Но подобный поступок не имел особого успеха. Венецианцы, заслышав их речь, по-прежнему воротили от братьев носы на улице, дабы знаменитый металлический запах «немецкости» не оскорбил их обоняния.

Подобно двум отросткам, привитым к могучей виноградной лозе, они постарались стать своими для того общества, что предлагала им Венеция, стремясь при первой же возможности свести близкое знакомство с венецианцами. Они посещали местные festas[54], церковные благотворительные собрания, шествия – словом, любые события, на которых можно, не нарушая приличий, познакомиться с женщинами. С обоюдного молчаливого согласия оба подыскивали себе жен, причем жен-венецианок, дабы укрепить свою связь с городом, в который по крайней мере Венделин влюбился с первого взгляда.

Через несколько месяцев после прибытия Иоганн фон Шпейер женился на Паоле ди Мессина, дочери художника. Будучи вдовой, она привела в дом двух молчаливых смуглых сыновей от первого брака. Поспешные и сумбурные ухаживания Иоганна она приняла, не требуя от него хотя бы внешних атрибутов романтичной влюбленности, что было очень кстати, поскольку у него не оставалось ни времени, ни сил на то, чтобы засвидетельствовать ей свою любовь должным образом. Венделин надеялся, что женитьба умерит тягу брата к работе, которая даже ему временами казалась чрезмерной.

Венделин же влюбился по уши, не смея признаться в этом, в красивую и порывистую молоденькую девушку из Риальто, дочь торговца книгами. Обладательница золотистых кудрей, кожи теплого абрикосового цвета и раскосых темных глаз, она казалась ему одновременно знакомой и совершенно чужой.

Венделин полагал, что все итальянки – темноволосые, точно так же, как почти все немки казались ему блондинками. И он был поражен, встретив огромное количество светловолосых девушек в Венеции. Иоганн, со слов жены, просветил его на сей счет, сообщив, что венецианские женщины красят волосы ядовитыми составами. Украдкой понюхав ее кудри и пристально вглядевшись в ее ровный пробор, Венделин моментально отказался от всех подозрений в том, что цветом своих волос она обязана химии. Уладив этот запутанный вопрос, он отбросил и прочие сомнения, которые вызывала у него женитьба на венецианке.

– Мы поженимся на самом деле? – спросил он у нее однажды, когда всем остальным давно уже стало ясно, что дело идет к свадьбе.

Вручая ей кольцо, он не преминул опуститься перед ней на одно колено. Неуклюжий, как щенок, он протянул к ней свои короткие ручищи и склонил набок большую голову. Девушка, уже без памяти влюбленная в его голубые глаза и твердо решившая, сколько сыновей у них будет, со смехом упала в его объятия.

– Я беру в жены ангела? – поинтересовался изумленный Венделин. – Я тебе нравлюсь хоть немножко?

– Очень сильно. Вот сколько, – улыбнулась она и поцеловала его в оба глаза.

На следующий день он появился на работе взъерошенный, что было верным признаком того, что ему снились эротические сны. Его работники-венецианцы улыбнулись про себя и хлопнули друг друга по плечам.

Глава вторая

…Дом ни один никогда любви подобной не видел, Также любовь никогда не скреплялась подобным союзом Или согласьем таким…

Моя мать зачала меня, когда ей было столько же, сколько мне сейчас, – на пять лет меньше, чем старой двадцатилетней карге, и на пять больше, чем десятилетнему ребенку. Она говорила, что все случилось из‑за лошади. Думаю, это было сказано для того, чтобы я отстала от нее, ибо разве можно встретить в этом городе лошадь?

Да, она хорошо подыграла ей, эта лошадь. В то время я, будучи совсем еще маленькой, могла лишь расспрашивать ее о лошади – поскольку любила этих животных всем сердцем.

– Расскажи мне о лошади! – хныкала я.

Я хотела знать о ней все, вплоть до мельчайших подробностей. У нее и правда были четыре ноги, высокие, со взрослого мужчину, и могла ли она бегать так же быстро, как летит по высокой приливной волне лодка? Была ли она белой, как пена прибоя, или же серой, как старая бочка? А звуки, которые она издавала, походили на простуженное мартовское чихание?

Несколько лет подряд я не спрашивала ее ни о чем, кроме лошади. И только после того, как я впервые легла в постель с собственным мужем, я додумалась поинтересоваться у матери окончанием той истории. Оказалось, что она была в деревне, ехала на двуколке, которую как раз и тащила лошадь, когда отец вдруг решил немедленно заняться с ней любовью. Зад лошади, которая, кстати, все-таки была белой, двигался так ловко и легко, что его мысли, и без того подогретые вином, устремились к акту любви, и ему ничего не оставалось, кроме как заняться этим с моей матерью прямо в двуколке. Лошадью, естественно, никто не правил, и она, волоча вожжи, медленно брела по дороге от одного городка до другого.

Вот так на свет появилась я. Я родилась на суше, где у родителей была ферма, хотя оба они были родом из этого города. Но к тому времени, как мне исполнилось пять, отец перевез нас обратно в этот город. Он затопил свой участок земли, подведя к нему слишком много оросительных каналов.

– Этот сумасшедший хочет устроить Венецию на terraferma[55], – услышала я, как прошипела одна фермерская жена другой.

Между прочим, она оказалась права – поскольку он больше не мог прожить и дня, чтобы в нос ему не били запахи моря, а на стенах не играли блики волн. Он бросил свою затопленную водой большую ферму, всех лошадей (и у меня был совсем маленький конек), корову, пшеницу, виноградники и даже павлинов, которые пронзительно орали во дворе, и вернулся в старый сырой дом в Венеции, где родился.

Ему пришлось мириться с перешептываниями тех, кто говорил, будто он потерпел неудачу на суше. Хотя все они в глубине души сознавали, что уехать из этого города, если ты родился в нем, – все равно что умирать медленной смертью. Рано или поздно вам самим придется признать это и сделать выбор: или жить червем в грязи на твердой земле – потому что жирный и богатый червяк все равно остается червяком, – или вернуться домой, к чистому и славному морю, чтобы жить, как рыба, но рыба, наделенная душой.

Поэтому вскоре я уже просыпалась в комнате, на стенах которой плясали отблески огней маяка, и стала расти, сначала на два фута над краем моря, потом на три, а потом и на четыре.

Мой отец купил лавку, небольшое предприятие, которое намеревался увеличить. Он работал и пил, работал и пил. Когда он возвращался домой, от него разило вином, и я не хотела, чтобы он целовал меня. Но он все равно делал по-своему. Тогда я плотно сжимала губы, а потом ждала, пока он уйдет, и только тогда начинала дышать снова. Затем я выходила к каналу, раскидывала руки в стороны и кружилась на одном месте, чтобы запах его поцелуя унесло ветром.

Лавка моего отца была cartolaio[56], и в ней продавались книги и всякие штуки для них. Его клиенты могли заказать для себя рукописную книгу, чтобы ее изготовили и переплели, или принести старую книгу, чтобы ее украсили новой обложкой или же золотом и темперой нарисовали буквы вверху каждой страницы. В его маленькой темной лавке у Риальто запах краски вытеснял из моего носа запах рыбы, когда я приходила к нему. (Разумеется, мне не разрешалось трогать книги, которые он продавал, и я могла лишь нюхать их, когда он протягивал их мне.) Я вечно просила его: «Поднеси страницу к свету!» – чтобы стали видны водяные знаки: птичка, латная рукавица или даже единорог! Они нравились мне больше слов на странице, хотя я и их научилась читать, причем легко, и читала лучше своего отца.

Отец пытался наделать шуму в городе своей гладкой бумагой, сделанной из тряпок и растительных масел, которая была белее козьей шкуры, но стоила вполовину дешевле и пахла сладкой пылью. Он покупал ее на мельницах на terraferma и продавал с прибылью в городе.

Главной целью его честолюбивых устремлений стали чужеземцы, которые пришли к нам не так давно и которые говорили, что могут использовать его бумагу для изготовления книг. Это были не те книги, которые переписывали писцы, по одной в год, каждое слово в которых было словно вырезано из дерева. Нет! Это были быстрые книги! Восемь раз по двадцать книг рождались сразу, словно стая мух, и каждая была законченной и хорошей, как и каждое слово в них. Мой отец буквально бредил мечтами о том, что эти книги сделают нас богатыми.

Они пришли с Севера, эти мужчины, которые делали быстрые книги. С собой они принесли маленькие острые инструменты, годившиеся только для книг. Каждый из этих инструментов производил кусочек слова. Каждое слово становилось частью страницы, и так далее.

Однажды отец взял меня с собой, чтобы посмотреть, как эти мужчины с Севера работают над быстрыми книгами. Они делали их в немецком fondaco у моста Риальто. Я должна была ждать внизу, пока отец поднимется наверх и узнает, можно ли мне войти и посмотреть на их работу.

И вот я сидела на ступеньках моста и глядела на стекла третьего этажа, и вдруг заметила лицо, которое показалось мне знакомым, хотя раньше я никогда не видела его.

Я ощутила дрожь, которая начинается в затылке и прошивает все ваше тело насквозь, ища выхода. Внизу живота у меня стало горячо, а во рту появился привкус цитрусового ликера, и свет стал каким-то странным, словно солнце подхватило лихорадку и запачкало свой белый глаз.

Я не стала дожидаться отца и взбежала по лестнице в самое сердце fondaco. Почему-то я знала, куда надо идти, хотя никогда не бывала здесь прежде. Отец очень удивился, увидев меня. Он стоял рядом с тем человеком, лицо которого я увидела, а тот улыбался и улыбался, но тоже стал бледным, как свернувшееся молоко, завидев меня. У него были светлые, как у цыпленка, волосы, а одевался он строго и чопорно, будто в новый сосновый гроб. Я подняла правую руку, прося их обождать, пока переведу дыхание. Они дали мне отдышаться, а потом я заговорила.

Отец сказал: «Познакомьтесь с моей…», но я остановила его, взяв за руку. Я сказала так быстро, как только могла, и слова водопадом хлынули у меня изо рта:

– Нет, нет! Видишь, мы должны быть вместе. – С этими словами я поднесла ладонь к лицу мужчины, словно флаг, который говорит: «Люби меня».

– Да, – сказал человек с Севера, и в его голосе я услыхала скрип снега, сосновых деревьев и шорох языков пламени.

Я заметила, что он всего на несколько лет старше меня, и это показалось мне очень правильным. А потом и он тоже поднял ладонь своей правой руки, словно рыба, подставляющая плавник, или флаг, который говорит: «Да».

Отец перевел взгляд с меня на него и обратно, а потом вдруг постарел за два прыжка блохи. Казалось, он забыл о лошадях и занятиях любовью навсегда, и теперь настал мой черед.

А затем лицо отца расплылось в белозубой улыбке, словно пенная волна перед носом лодки. Я сразу догадалась, отчего он выглядит таким довольным. Потому что в этом торговом городе мы продаем то, что любим, и отец понял, что теперь может продать своего ребенка, то есть меня. И моя цена была такова: человек с Севера получит меня, если станет покупать все то, что делается из тряпья, – то, что называется бумагой, – у моего отца, чтобы печатать свои книги, и не будет обращать внимания на стоимость, если хочет заниматься со мной любовью. А я видела, что он хочет этого всем сердцем.

И я тоже, если с ним.

За то время, которое понадобилось моему отцу, чтобы привезти полную лодку бумаги в дом людей с Севера, я обручилась с человеком, чье лицо было мне знакомо, хотя раньше я его никогда не видела.

* * *

Венделин фон Шпейер писал падре Пио:

…я не забыл о том, что Вы просили нас рассказать Вам все о Венеции. Итак, вот они, мои впечатления. Пока я пишу по-немецки, но на самом деле мой итальянский стал во много раз лучше, и по причинам, о которых Вы легко бы догадались, если бы увидели мое лицо… но вернемся к Венеции!

Как сравнить ее со Шпейером? Шпейер – это кроткая маленькая монахиня. Венеция – прекрасная пиратка. Перед тем, как мы приехали сюда, нам говорили, что венецианцы – распутный и непристойный народ, но, на мой взгляд, они полны не столько плотских пороков, сколько любви к вещам. Мне кажется, они готовы продать душу за специи, краски, ароматические масла и соли из Египта, меха и рабов из Татарии, мягкую шерсть и обработанные металлы из наших северных земель. Я еще не видел города, в котором бы так процветало физическое вожделение к самым разным вещам! И даже если они не нужны Венеции, она все равно любит понянчить их в руках, пока они проходят через нее. По закону каждый мешочек корицы, каждый стручок перца, каждый слиток золота, проходящий через Венецию, пусть даже на пути из Корфу во Фландрию, должен быть продан у Риальто к выгоде города.

Она (потому что Венеция более женственна, чем любой другой город, пусть даже и не совсем благородна) превратилась в хранилище драгоценных и съедобных товаров. И еще вещей столь экзотических форм, что можно только гадать об их происхождении и назначении. Каждый день я встречаю овощи, которые мне незнакомы, и ткани, представить которые не мог в самых сокровенных мечтах. Даже скромные тыквы нарезаются спиралью, на воздушные дольки, просто ради удовольствия. Когда я отправляюсь на прогулку со своей невестой (Да! Я не могу устоять перед искушением и не вставить эти сведения в середину моего отчета о Венеции: я скоро женюсь!), то мы часто заходим на рынок, чтобы она могла рассказать мне еще что-нибудь о городе.

«Риальто – наш университет», – говорит она, называя меня студентом, а себя – учителем. Тут она смеется и застенчиво добавляет: «Но в других вещах учителем будешь ты». Едва успев пролепетать эти слова, она заливается румянцем и закрывает свои огромные глаза маленькими ладошками. Я обнаруживаю, что тоже краснею, но в моем теле сталкиваются и бушуют волны удовольствия.

Учитывая, сколько всяких экзотических товаров каждый день появляется у них на прилавках, венецианцы полагают себя персонажами какой-либо восточной сказки, этаким хитрым Синдбадом, таинственным, как гяур… но у всех у них этот ориентализм принимает форму загадочной апатии. Они спят дольше любой кошки и считают ниже своего достоинства прийти меньше чем на час позже на назначенную встречу, зевающие и печальные. Они нисколько не стыдятся прислать мальчишку-посыльного и передать, что слишком утомились и вовсе не придут.

Все встало на свои места, когда Люссиета объяснила мне сегодня, что венецианцы изнурены – пропитаны насквозь – этими коллективными мечтами о Востоке, которые завладели (безо всякого их участия, разумеется) их воображением по рассказам путешественников, но, главным образом, как мне представляется, благодаря ароматам и запахам специй на рынке, проникающим в их обоняние и вызывающим чужеземные удовольствия в их мозгу.

Сегодня утром мы стояли на причале, наблюдая, как убегают к горизонту торговые галеры. Моя невеста объяснила мне во всех подробностях (она хорошо знакома с жизнью города), каким образом венецианцы, никогда не покидающие свои роскошные гондолы, отправляют в путешествие вместо себя свои деньги. Например, плавание в Александрию и обратно приносит инвестору тысячу процентов прибыли. Еще более характерным примером является торговля полезными товарами, тем же железом и лесом, ради живописной и картинной роскоши. Я буквально вижу, как надежды и состояния доброй половины Венеции плывут по морю или трясутся на спине верблюда в двадцати днях пути к востоку от Византии. (В конце концов, кораблестроители иногда не спят! Сознавать это приятно.)

Когда Вы просили меня описать город, думаю, Вы имели в виду то, как он выглядит. Дома венецианцев ничуть не похожи на все прочие. Они напоминают корабли, всегда готовые совершить вояж в Алеппо или Дамаск! Вы не просто входите в дом венецианца, вы поднимаетесь на его борт. А внутри видите, как солнечные блики, отражающиеся от поверхности волн, пляшут на его стенах, и тогда кажется, будто вы спустились в какой-то подводный город.

Все это, конечно, очень необычно и диковинно. Но мы с Иоганном полагаем, что устроились здесь весьма недурно. Ваш совет оказался нам чрезвычайно полезен, падре: венецианцы выстроили отличный fondaco в Риальто для своих уважаемых немецких партнеров. И впрямь, все купцы Tedeschi должны останавливаться только там – пожалуй, еще и для того, чтобы исключить любую контрабанду или открытие частных предприятий без налогообложения. Именно там мы и начали свое дело.

Подобно торговле Германии с Венецией, здание fondaco возникло и разрослось, словно дикорастущее растение, которое цветет и пахнет, так что его устройство не всегда симметрично, зато приятно. Южный двор, в котором располагаются наши комнаты, может похвастать семью прелестными арками на каждой из своих сводчатых галерей.

У fondaco есть собственные кухни и повара. На первом этаже располагается просторная столовая. Здесь же имеются и хорошие колодцы со свежей водой. Винный склад открыт для нашего удобства всю ночь напролет. За хозяйством присматривает превосходный управляющий, назначенный в прошлом году пожизненно (если ему понравится работа – иначе удержать венецианца в услужении невозможно): выдает свежее постельное белье прибывающим купцам, надзирает за носильщиками, привратниками, лодочниками, весовщиками, штамповщиками и упаковщиками. Сам он подотчетен комитету из трех венецианских вельмож, visdomini[57]. Словом, здешнее устройство похоже на колледж или мужской монастырь, тихий и добропорядочный. К каждому купцу приставлен собственный sensale, нечто вроде венецианского торгового агента, который дает советы относительно того, какой налог следует уплатить с каждой сделки. Ну и, разумеется, синьор sensale должен получить и свою маленькую мзду.

Каждую ночь здание fondaco запирают от воров и сумасшедших, которых, с сожалением вынужден я констатировать, полным-полно на улицах этого прекрасного города, хотя, пожалуй, их все-таки не так много, как нам сказали совсем недавно, когда увеличивали плату за нашу охрану.

Мы с братом более не живем под крышей fondaco. Наконец-то нам удалось убедить венецианцев в том, что мы – не торговцы; мы приехали сюда, чтобы остаться здесь. Мы станем гражданами после того, как женимся, о чем я расскажу Вам чуть ниже. Мы сняли два небольших домика на площади, известной под названием Сан-Панталон.

Мы оба счастливы с женщинами, которых подыскали себе. Только представьте себе: очень может быть, что в следующем году мы будем качать на коленях венецианских детишек! С другой стороны, мой тесть предъявляет к нам претензии – он поставляет нам хорошую бумагу, но пропивает свои доходы вчистую и хочет, чтобы мы помогли ему. Иоганну в этом смысле повезло больше: его будущий тесть – известный художник-портретист. Но Паола, невеста Иоганна, куда холоднее и сдержаннее моей Люссиеты, так что я очень рад своему выбору, если его можно назвать таковым.

Я учусь не обижаться на венецианцев. А это очень странно! Иногда мне кажется, что я обзавелся здесь настоящим другом; но, когда встречаю его в следующий раз, он смотрит на меня пустыми глазами и едва здоровается со мной на улице, словно я смертельно оскорбил его.

Полагаю, венецианцы похожи на воду, на которой живут: они очень чувственны в своих манерах и вечно жестикулируют, плавно и неспешно, над своими гладкими камнями и перилами, получая от этого невыразимое удовольствие. Настроение их меняется в зависимости от приливов успеха и счастья, света и тьмы. Огромное влияние на них оказывает город: да и разве может быть иначе? Жить в таком удивительно поэтическом месте, полном окон, воды и отражений!

Признаюсь Вам, что и сам я не остался равнодушен к сладострастной чувственности города. Я ощущаю, что любовь к Венеции поселилась в моей душе, где не должно быть места для любви к городу. Но, боюсь, мой энтузиазм по поводу моего нового дома уже утомил Вас, поэтому я умолкаю. Прошу Вас передать эти известия моим родителям, когда Вы увидите их в воскресенье в церкви. На следующей неделе, когда у меня будет больше времени, я напишу им. Меня зовет Люссиета. Моя маленькая конфетка! Она олицетворяет собой качество, которое я могу описать лишь как «сговорчивость», отчего все живые существа, включая меня, склоняются к ней в ожидании удовольствия, которое она доставляет неизменно. Что до меня, то она согревает мое сердце, как горячее пиво! Иногда, завидев ее, я просто воздеваю руки, подобно святым старцам в молитве, и говорю себе на своем новом языке: «Ecco qua! Un miracolo!»[58]

Конечно, Вы можете сказать, что я до сих пор живу в идолопоклонническом состоянии новобрачного, но я почему-то совершенно уверен в том, что эта благословенная пора будет длиться вечно.

Все это появилось у меня только потому, что Вы помогли нам приехать в Венецию. Я буду всегда от всего сердца благодарить Вас за то, что Вы отправили нас сюда, падре Пио, всегда.

* * *

Восемнадцатого сентября 1469 года Collegio Венеции даровало Иоганну фон Шпейеру исключительное право печатать письма Цицерона и «Естественную историю» Плиния «самым красивым из возможных шрифтов». Штрафы и конфискация защищали это право, если какой-либо иной коммерсант вздумает выступить в роли его конкурента.

Иоганн еще не до конца осознавал, чего добился, но немецкие купцы, обступившие его в fondaco, чтобы взглянуть на документ, хлопали его по плечам и пожимали ему руку. Они вслух читали имена Consiliari[59]: Ангелус Градениго, Бертуччи Контарено, Франциск Дандоло, Якоб Маурецено, Ангелус Венерио – более благородных фамилий в Венеции не существовало.

Маленький человечек, кривоногий и косолапый, похожий на таксу, попытался протиснуться к нему сквозь толпу. Немцы невозмутимо сомкнули ряды, встав плечом к плечу и не пуская его вперед. Послышалось жалобное хныканье, возникла непонятная суматоха и давка, и внезапно его рябое личико и одно ярко-алое ухо на мгновение показались на уровне пояса двух немцев. Голову его прикрывал капюшон накидки.

– Кто это? – с отвращением поинтересовался Венделин. – Я имею в виду, кто он такой?

– Шпик священников из Мурано, – прошипел какой-то купец. – Сама мысль об этой монополии им ненавистна. Если только речь идет не о Библии, причем латинской, то сама идея книгопечатания вызывает у них лютую ненависть.

* * *

Говорят, для того, чтобы вам приснилась ваша будущая любовь, нужно вынуть желток из сваренного вкрутую яйца и на его место насыпать соли. Съесть его необходимо на ужин, перед тем как лечь спать. А для того, чтобы узнать ремесло своего будущего мужа, вылейте белок яйца в стакан с водой. Форма, которую он примет в жидкости, расскажет вам обо всем.

Но мне ничего этого не нужно. Я знала своего мужчину и все, чем он занимался, еще до того, как поняла, что готова принять мужа.

После того, первого дня я виделась с ним ежедневно. Он приходил просить моей руки, встретился с матерью, посватался еще раз и примерил кольцо. (Он встал на колени, чтобы дать его мне!) Он даже научился хорошо разговаривать на языке этой страны, хотя и медленно. Когда он делает ошибку, то так очаровательно хмурится, что я готова расцеловать его. Его самой главной ошибкой было – и остается до сих пор – то, что он ставит слово, обозначающее действие[60], в самый конец предложения, так что мне приходится ждать, затаив дыхание, чтобы понять, в каком направлении движутся его мысли.

Когда его нет рядом, я очень скучаю по нему. Долгими часами я смотрю на свое кольцо и чувствую свет его маленького голубого камешка. Однажды я увидела своего мужчину на улице. Он не заметил меня, потому что я стояла на втором этаже и смотрела на него сверху вниз. Медленно, словно стражник, он прошел мимо моего дома, понурив голову и погрузившись в печальные мысли. Я поняла, что ему плохо без меня, но и мне было плохо без него, и я от всего сердца пожелала, чтобы день нашей свадьбы наступил поскорее.

Девушка не должна думать о том, как будет делить постель с мужчиной, за которого собирается выйти замуж. Но перед глазами у меня все время стоит вот такая сцена: огромный шар земли медленно вращается вместе с нашей кроватью, а мы слились на ней воедино и тоже вертимся, словно флюгер.

И еще один образ я бережно хранила в памяти, образ его лица, которое было мне знакомо еще до того, как я его увидела. Я и подумать не могла, что когда-нибудь выйду замуж за чужеземца! Тем не менее его лицо вовсе не казалось мне незнакомым, совсем наоборот. Иногда оно напоминало мне о родственнике, в которого я была влюблена совсем еще ребенком, который умер или ушел далеко-далеко, а потом наконец вернулся. Иногда оно вызывало у меня в памяти мою первую куклу: она была такой гладкой, розовой, округлой и прекрасной, что мне всегда хотелось прилечь рядом с ней и смотреть ей в глаза до тех пор, пока меня саму не сморит сон.

Когда до свадьбы остался всего один день, я вообще не видела его. Но, лежа в постели в ту ночь, я почувствовала, как его ласковый поцелуй пришел ко мне по собственной воле.

* * *

Благородный вельможа Доменико Цорци, которому уже меньше чем через час донесли о событиях в fondaco, потребовал бумагу и чернила. Он написал короткое послание братьям-немцам, поздравив их с монопольным правом и попросив включить себя в список подписчиков первого издания.

– Никому не будет вреда от того, – сказал он вслух, – что мы проявим доброту к этим немцам.

Доменико знал, что фон Шпейеры подкупили Collegio красотой начертания своего шрифта. Он сам был буквально зачарован их оттисками, на которых буквы выглядели безупречными, изящными и четкими, словно долька черного скользкого угря, недавно проглотившего яйцо.

К концу дня Венделин и Иоганн получили пятнадцать подобных посланий, написанных аристократической рукой. На свадьбу Венделина, состоявшуюся в субботу на той же неделе, пожаловали трое слуг в ливреях благородных семейств, доставив новобрачным цукаты и прочие сладости на подносах, украшенных гербами из «Золотой книги». Кроме того, в дар им преподнесли вино из Ca’Dario, заколдованного палаццо, которым Венделин восхищался в день своего приезда в Венецию. Джованни Дарио, знавший больше всех языков в Венеции, тоже пожелал войти в число первых подписчиков и получателей быстрых книг. Но Люссиета, услышав о том, кто пожаловал им вино, настояла на том, чтобы вылить подношение Дарио в канал.

– Зато на нашей свадьбе никто не отравится заколдованным вином! – заявила она.

Венделин не осмелился протестовать: она была слишком красива, чтобы спорить с ней в такой момент.

Смущенный проявлением подобного внимания со стороны знати, Иоганн весь день чувствовал себя не в своей тарелке. Венделин, запинаясь, повторял слова брачного обета, глядя на свою новую жену такими глазами, словно она была Вифлеемской звездой. Свадебного путешествия не планировалось, поскольку присутствие новобрачного требовалось в fondaco. Иоганну нездоровилось: что-то застряло у него в горле, и он практически не мог есть. Силы его таяли, и он просто не мог обойтись без брата. После двух дней, проведенных с Люссиетой в уединении их нового жилища, утомленный, но счастливый, Венделин вернулся к работе, сполна вкусив супружеских удовольствий.

Итак, братья Шпейеры, сами толком не осознавая, какой груз взвалили на свои плечи, взялись за дело и положили начало новой традиции, обучая венецианцев секретам быстрого книгопечатания.

Глава третья

…Брачные узы соединяют все создания. Взгляните на быков, что покрывают своих жен мощными бедрами, Блеющих овец, что забиваются в прохладную тень вместе с баранами, Или на озеро, звенящее от гортанного любовного клекота лебедей. Богиня любви запрещает певчим птичкам Закрывать свои клювы. Соловей выводит свои трели на тополе, Выражая в музыке саму сущность любви…

Свадьба прошла слишком быстро. Слова были сказаны раньше, чем вы ощутили их вкус на губах. И ваша душа не успевает вслед за ними, заходясь в крике.

– По-одождите! – взывает она. – Подождите! Я еще не знаю, куда пристроить это событие в своем сердце. Оно может разорваться.

Итак, мы наконец-то обвенчались в Сан-Джакометто в десять часов утра. Церемония была скромной и быстрой. С моей стороны пришли отец и мать; со стороны моего мужа – только Иоганн и его новая жена Паола. Она должна стать моей подругой (хотя я не представляю, как смогу подружиться с ней, потому что Паола покрывает лицо лаком, так что выражение его разобрать невозможно). И еще писец Фелис Феличиано, который оделся так пышно, словно сам был женихом.

Acqua alta[61] засвидетельствовала нам свое почтение. В обморочной сырости полузатопленной церкви Иоганн надрывно кашлял на протяжении всей церемонии. Мне это совсем не понравилось, потому что каждый новый приступ кашля кровного родственника заставлял моего супруга тревожно морщиться. А Паола, похоже, ничего не замечала, ни разу не предложив Иоганну помощь или хотя бы носовой платок.

Я оглянулась назад, на открытый вход церкви. Снаружи ворковали сизо-черные, как виноград, голуби, а над рыночными лотками, словно свадебные знамена в лучах яркого солнца, поднимались красочные запахи всевозможных специй.

Когда приходит время сказать самые важные слова в жизни, вы говорите мало. Вы просто вслушиваетесь в чужие слова о Боге, престоле, столах и домах, повторяя: «Да, согласна» и «Да, беру», – а потом произносите свое имя и его, и все кончено, и закон соединил вас на всю жизнь.

А потом вы стоите, немая и растерянная, на собственном празднестве, а все вокруг поздравляют вас, но их auguri[62] доносятся до вас, словно с дальнего конца подземного туннеля, пока наконец вы (к счастью) не удаляетесь в комнату, где ваша плоть сливается с его плотью.

Я благодарю Господа за это.

Во рту у меня всего лишь простой язык, но, говорю вам, наша любовь заставляет звезды светить днем. Эта любовь идет на ходулях и достигает небес… и хотя завершается каждый акт любви всегда одинаково, но великолепие и пышность его исполнения неизменно разнятся, словно рассвет и закат.

Отныне мы неразделимы. Даже когда он уходит на работу, а я начинаю заниматься женскими делами, нам достаточно хотя бы на мгновение закрыть глаза, чтобы почувствовать себя вновь в своей постели, и весь день складывается, словно коробка, ведя нас навстречу друг другу с разных концов города.

Делать быстрые книги совсем не просто. Я точно знаю, что труднее всего заставить работать мужчин нашего города, настолько они любят дремать и предаваться мечтам. Большинство товаров сами плывут к нам по морю, от нас не требуется ровным счетом никаких усилий, необязательно шевелить и пальцем, не говоря уже о руке. Словно у анемоны, цветущей под водой, все необходимое само течет к нам в рот!

Словом, то, что мужу удалось найти работников, которые до зарезу ему нужны, можно счесть не иначе как благословением Божиим: иногда мне кажется, что он должен создать здесь, в Венеции, маленький немецкий мир, который тикает безостановочно и ровно, словно заморские часы.

* * *

Новое искусство механического книгопечатания требовало человеческих рук.

Венделин и Иоганн пошли по улицам Венеции, заходя в выставочные залы, мастерские, книжные лавки и студии в поисках нужных людей, которые могли бы им помочь.

В определенном смысле новое печатное дело почти ничем не отличается от прежнего, порождавшего рукописи: сначала приходит идея, которая потом наполняется содержанием. Поэтому Венделин и Иоганн принялись искать редакторов. Причем, зная о тщеславии ученых-схоластов, братья настаивали на том, что им требуются лишь те, кто способен отбирать утонченные и изысканные манускрипты, исправлять накопившиеся ошибки переписчиков и сочинять заманчивые и привлекательные вступления, равно как и рассыпаться в цветистых благодарностях будущим благородным покровителям.

К ним хлынул поток соискателей, из числа которых они отобрали Джероламо Скуарцафико, запойного приверженца классицизма, и филолога Джорджио Мерулу.

Затем они наняли Бруно Угуччионе, достойного молодого человека из Дорсодуро, который должен был помогать старшим редакторам. Его кандидатуру предложил писец Фелис Феличиано, настоявший на том, чтобы фон Шпейеры непременно встретились с его протеже. Бруно привел с собой на ознакомительную беседу своего старого друга Морто, ныне золотых дел мастера. Он справедливо предположил, что братья-немцы найдут применение ловким пальцам Морто, но, самое главное, юноша лелеял надежду, что в чужеземном предприятии рядом с ним будет работать хоть один знакомый человек.

Был уже вечер, когда Бруно и Морто подошли к stamperia. Летний день выдался на редкость прохладным, хотя солнце давным‑давно должно было высушить росу. Посему на улицах до сих пор не выветрился запах моря. Даже в полдень листья не отбрасывали тени и, поникшие, лежали на камнях, словно слезы, упавшие много часов назад. Городские собаки думали дважды, прежде чем поднять хотя бы одну лапу: это требовало слишком больших усилий. Солнце оставалось пятнышком расплавленного стекла в небе, ожидая, пока на него обратит внимание вселенский стеклодув. Плотников-венецианцев, занятых сооружением столов и полок для обустройства stamperia, охватило непреодолимое желание вздремнуть. Они зевали во весь рот и самозабвенно потягивались, словно до сих пор нежились в своих постелях.

Все присутствующие бросили работу и подняли головы, когда в притихшую комнату вошли двое молодых людей: десять пар глаз следили за тем, как они подошли к столам, подле которых стояли и озабоченно совещались о чем-то негромкими голосами два немецких мастера: Иоганн оживленно жестикулировал, то и дело кивая на гранку, которую держал в руках Венделин.

Братья, одновременно и совершенно одинаковым жестом утерев пот со лба, с благожелательным вниманием уставились на двух молодых людей, один из которых походил на школьника восхитительной наружности, а второй был долговязым и нескладным, с кривым носом, настолько большим, что загораживал свет. Письма от учителей послужили для Бруно достаточной рекомендацией. Более того, с его внешностью он оказался работником, которого приятно иметь под рукой, посему ему сразу же предложили контракт.

Морто, ввиду отсутствия у него ученых рекомендаций, предложили выполнить гравировку на крошечной медной пластине.

– М‑м, – пробормотал Венделин, склоняясь над плечом юноши и глядя на безупречную стрелу, которую тот изобразил, – можешь считать, что принят на работу.

* * *

После того как я вышла замуж, мои более опытные подружки сообщили мне, что меня, помимо штопки, ожидает и большая воспитательная работа, касающаяся не только самых обычных вещей. Например, мне предстояло объяснить мужу разницу между грудью матери и жены, а также научить его произносить слова любви, которые я хотела бы услышать, потребовать от него, чтобы он держал задницу на замке и не издавал неприличных звуков и еще более неприличных запахов, и многому сверх того… Но раз мой муж даже не венецианец, заявили они, то он вообще безнадежен.

Женщины сказали мне, что мужчинам только поначалу нравится любовь их жен. Это, конечно, очень печально, потому что они похожи на избалованных детей, которые, надкусив персик, бросают его гнить или открывают бутылку с крепким подслащенным напитком только для того, чтобы услышать вздох, с которым пробка вылетает из горлышка, и делают один большой глоток, после чего отправляются на поиски пива. Более того, попадаются и такие, которые со временем начинают ненавидеть своих жен и даже поколачивают их.

– Женись на ней, уложи ее в постель и закопай в землю, – пропела мне одна из женщин, и мы все изумленно уставились на нее.

Она же заявила, защищаясь:

– Так горланит мой муж, когда приходит домой пьяный.

Но у меня с моим мужем все совсем не так. Ничто не может отравить удовольствие, которое мы получаем друг от друга. Первый раз, когда мы возлегли вместе, был далеко не так хорош, как последний.

После того как мы размыкаем объятия, задыхаясь от счастья, мне нравится засыпать с мужем в нашем доме. Это запущенный и мрачный маленький дом, но мы обжили в нем уже каждый уголок. Я повсюду расставляю цветы, лампы и муранское стекло, так что он похож на небольшой собор, как говорит мой муж.

В каждом окне и месте, куда падает свет, я расставляю кусочки красного, синего, фиолетового и зеленого стекла… Наверное, именно потому нам с мужем так сладко спится, что мы окружены разноцветьем, подобно бенгальским воробьям, которые, как говорят, украшают свои гнезда живыми светлячками.

Просыпаясь, мы снимаем с глаз рваные нити ночных сновидений. Он кладет свою большую голову мне на грудь, и я всем телом ощущаю ее приятную тяжесть.

Иногда, когда мы лежим вот так, меня вдруг охватывает нестерпимое желание стать частью не только его нынешней жизни, но и прошлой. Я хочу знать все, что помнит он. Я прошу его рассказать о своем родном городе, чтобы увидеть Шпейер его глазами. И он начинает рассказывать о гордых священниках, купцах и красивых домах, о том, что Шпейер больше самого Гейдельберга и что его видно издалека.

И тогда я перебиваю его:

– Но где же ваша вода?

– Наша вода? – непонимающе переспрашивает он.

– Да, вода, рядом с которой вы живете.

– Ах, вот оно что, – отвечает он, поняв наконец, что я имею в виду, и раздувается от гордости. – Ну, разумеется, у нас есть Рейн, – с важным видом сообщает он, словно это должно объяснить мне все.

Я с обожанием смотрю на него, гордясь тем, что он знает так много из того, о чем я не имею ни малейшего представления.

Он понимает это, но хочет, чтобы я узнала о Рейне сама, без его помощи. Он хочет видеть меня умной и щедрой и думает, что я такая на самом деле (только потому, что я разбираюсь в хитросплетениях рынка и местного говора, а для того, чтобы узнать, какая завтра будет погода, мне достаточно одного взгляда на море. Но такие вещи для меня столь же естественны, как поцелуи.).

Поэтому он говорит:

– Понимаешь, это – большая река, та самая, что привела меня сюда… – и продолжает рассказывать, голосом рисуя картины. Он описывает горы, через которые перебирался, большие озера Альп и дремучие леса Германии. Все мужчины Севера, утверждает он, страстно любят свои леса. – Лес – это собор, – говорит он, – только более красивый и вдохновенный.

Мысль эта представляется мне чересчур простой и робкой. Мы, жители этого города, любим природу, только когда ее улучшила рука человека. Был ли Гранд-канал так же велик, прежде чем мы выстроили палаццо на его берегах? Думаю, что нет.

Мой муж говорит мне, что палаццо его родного города – закрытые наглухо дома, темные и мрачные. В них много деревянных дверей, усеянных железными шипами и снабженных запорами и подъемными мостами. Жители Шпейера не любят выставлять свои богатства напоказ, чтобы по равнинам не пришла большая армия и не отняла их. Вместо этого они строят сторожевые башни – и построили целых семьдесят шесть штук!

Главная улица имеет в ширину тридцать пять шагов, а дома по обеим ее сторонам высятся строгие и чопорные, украшенные разными барельефами, например сценами битв, которые спасли город от врагов, жаждавших покорить его, а жителей превратить в рабов.

А мы в Венеции чувствуем себя в полной безопасности, поскольку нашим врагам придется плыть по морю, чтобы добраться до нас (к чему они не привыкли, а в своих кораблях ведут себя неуклюже, как свиньи). А если они все-таки окажутся настолько тупы, что отважатся на такой шаг, мы легко заметим их еще на горизонте и обратим в бегство. Однажды генуэзские пираты добрались до самой Чиоггии, но вскоре мы избавились от них.

Мой муж удивляется тому, что я так много знаю об истории и жизненных реалиях. А меня изумляет, что девушкам его города ничего об этом не известно и многие из них не умеют даже читать. Все мои подруги знают грамоту. Моя невестка тоже умеет читать. Даже шлюхи в этом городе образованные, говорю я ему, но быстро перевожу разговор на другое (потому что он всегда просит меня позвать в гости жену Иоганна Паолу, а мне это очень не нравится. Она холодна со мной, как лед, и не желает мне довериться. С ее стороны это очень дурно, поскольку мне приходится одной делать все, чтобы помочь нашим мужьям, а было бы куда лучше, если бы мы занимались этим вместе).

Проститутки Венеции оказались очень удобным поводом, чтобы перевести на них разговор с Паолы, и я объясняю ему многие вещи, которые заставляют его удивленно открыть глаза.

Мы часто беседуем вот так.

Мои подруги, видя меня зевающей у колодца, смеются и говорят, что я не высыпаюсь.

– Это не то, о чем вы думаете, – отвечаю я им (хотя и это тоже, конечно). – Сегодня мы проговорили до четырех часов утра. – Они недоуменно качают головами и спрашивают: – О чем же можно разговаривать столько времени?

Я отвечаю:

– Так бывает, когда вы выходите замуж за мужчину, который не принадлежит к вашему народу. Вы все время открываете что-нибудь новое.

– А как же нюансы? – не унимаются они. – Всякие намеки, мелкие детали, маленькие слова?

А что с ними такого? Я отвечаю им, что если любовь требует попотеть еще и при переводе, то она проникает в самую душу!

Они смеются надо мной и говорят, что мой большой медведь очень скоро мне надоест. Они презрительно смеются над моим счастьем.

Но такое счастье, как у меня, само смеется над насмешниками. И зевает с улыбкой.

Глава четвертая

…Врата, раскиньте свои крылья!

Не успели Морто и Бруно уйти из fondaco, как Иоганн фон Шпейер уже отвернулся, хмурясь.

Время летит быстро, и этих двоих уже будет ждать работа, когда они вернутся к нему: работа, которая окупит их содержание.

Братья фон Шпейеры знали, что в этом месяце им предстоит найти сырье и материалы: манускрипты, чтобы превратить их в книги, и бумагу, на которой их можно печатать.

Венделин и Иоганн ненавязчиво убеждали отца Люссиеты в том, что одна его cartolaio не в состоянии обеспечить их бумагой. Почтительно и с уважением они отправились в обход города. Предстояло договариваться о выпуске облигаций, пожимать руки, смотреть своими голубыми и серыми глазами в глаза карие, смотреть прямо и без улыбки. А перед этим нужно было вести медоточивые речи и, скромно потупившись, глядеть себе под ноги, потому что самые важные cartolai были людьми богатыми и полными самомнения и их самолюбию следовало льстить.

Но на этом смазывание нужных шестеренок отнюдь не заканчивалось. Братья понимали, что обязательно должны учесть и интересы патрициев, в особенности Доменико Цорци, который читал все и знал всех; с потрясающим изяществом и ловкостью он неизменно добивался своего в сенате, обеспечивая льготы и таможенные послабления для тех, кому покровительствовал. Братья не могли рассчитывать на его поддержку, которую он безвозмездно оказал им на первом этапе, как на нечто само собой разумеющееся.

Чтобы найти подходящую краску для печати, Иоганн и Венделин обошли студии всех художников в поисках формовочной краски, вареного льняного масла, скипидара, греческой смолы, марказита, киновари, канифоли, жидких и твердых лаков, купоросного масла и шеллака. Они покупали вино у виноторговцев, чтобы разбавлять им чернильные орешки, и деревянные палки у falegnami[63], чтобы размешивать свои черные составы. Они наняли высокооплачиваемого составителя красок; его рецепты имели жизненно важное значение для успеха их печатных страниц, на которых буквы будут летать перед глазами, словно подбрасываемые в воздух силой одной лишь мысли.

Для художественного моделирования и отливки шрифтов они подрядили граверов и мастеров работы по металлу, таких как Морто, обладающих твердой рукой и фантазией для ваяния букв в зеркальном отображении на концах закаленных стальных штамповальных прессов.

Они отыскали опытного ювелира, который согласился работать compositore[64]. В его задачу входило складывать маленькие буковки в единую последовательность, готовую для оттиска на бумаге. Он был мастером своего дела, но на всякий случай они наняли заодно и корректора, чтобы тот потихоньку проверял его работу. Братья лично обучали операторов – torculatori – работе на печатном станке. Для того чтобы наносить на формы краску, они подрядили студентов и учителей-неудачников.

Венделин и Иоганн наняли ремесленников из монастырских scriptorie[65] и монахинь, чтобы те вручную разукрашивали печатные страницы, ведь они, обладая нежными и ловкими руками, обходились дешевле своих коллег-мужчин и, уж конечно, оказались куда сговорчивее некоторых высокомерных и заносчивых писцов. Последние не желали понимать, что дни их величия сочтены, и по-прежнему презрительно насмехались над типографами, искренне полагая их временным бедствием и чумой.

Венделин попробовал расспросить Фелиса и Бруно о Сант-Анджело ди Конторта.

– Ведь там живет твоя сестра, не так ли, Бруно? А монахини выделяют там буквы красным цветом, украшая манускрипты?

Фелис засмеялся, а Бруно покраснел и опустил глаза.

– Нет, сэр, полагаю, они проявляют куда большее искусство в обращении с иголкой.

– Ах, какая жалость, – вздохнул Венделин.

Фелис самодовольно ухмыльнулся, и в глазах у него заплясали озорные огоньки. Венделин охотно продолжил бы допытываться, но он видел, что эта тема неприятна Бруно, и потому занялся более насущными вопросами.

Братья лично занялись обучением иллюминаторов[66] и писцов, которым предстояло заниматься новым для себя делом – разукрашиванием печатных страниц. Кроме того, им предстояло позаботиться о необходимом количестве золотой фольги, азура[67] и шафрана[68] для многотомных и объемистых трудов.

Как только будут напечатаны первые триста экземпляров, каждый фолиант ждала своя судьба. Часть из них отправится в библиотеки благородных вельмож. Такие клиенты пожелают иметь многоцветно украшенные издания; клиенты рангом помельче тоже закажут книги заранее, чтобы сполна насладиться ожиданием, но они могут позволить себе лишь разрисованные красным заглавные буквы на странице. Кроме того, было бы неплохо вручную проштамповать некоторые книги рисунками, вырезанными на деревянных плашках.

Братья договорились с переплетчиками, которые приступят к работе после того, как страницы будут отпечатаны и разрисованы. В их мастерских высокие стопки бумажных листов вложат между деревянными обложками, обтянутыми тисненой или обычной телячьей кожей, и скрепят бронзовыми и кожаными застежками. Буквы и рисунки будут нанесены позолотой прямо на кожу с помощью раскаленных штемпелей или же залиты краской в оттиски, оставшиеся после обработки обложек.

Листы бумаги, претерпевшие многочисленные изменения, наконец-то вернутся на круги своя. Новенькие книги будут продавать те же самые cartolai, что поставляли Венделину оригинальные рукописи и бумагу для их печати. Но и здесь книготорговцев предстоит научить тому, как с энтузиазмом и знанием дела расхваливать свою новинку перед клиентами, обращая их внимание на красоту, одинаковое написание и четкость изобретенного братьями фон Шпейерами шрифта.

К августу все было готово для начала серьезной работы. Казалось, Венделин и Иоганн предусмотрели и преодолели все возможные трудности, поджидающие книгопечатника, с которыми никогда не приходилось сталкиваться изготовителям манускриптов. Они даже свыклись с хромой тенью маленького шпиона из Мурано, который неотступно следил за всеми их передвижениями и начинаниями.

И тут Иоганн фон Шпейер заболел. Организационные мытарства и венецианское жаркое лето, к которому братья так и не смогли привыкнуть, подкосили его. Венделин с растущей тревогой наблюдал, как с каждым днем все сильнее вваливаются щеки Иоганна. Его хриплый кашель отдавался во всех уголках stamperia. Грохот машин и разговоры людей то и дело перемежались задушенным хрипом, который издавали легкие Иоганна.

Венделину отчаянно хотелось обнять Иоганна за костлявые, худенькие плечи, но братья стеснялись открыто выражать свою привязанность друг к другу.

– Не волнуйся за меня. Что там у нас со смесью для краски? – прохрипел Иоганн, вцепившись обеими руками в край стола.

На лбу у него выступили крупные серые капли пота. Венделин ощущал исходящий от него запах болезни и жалел брата всем сердцем. Иоганн, и без того невысокого роста, казалось, с каждым днем становился все меньше. Создавалось впечатление, что каждое утро он занимает все меньше места в кожаном кресле за своим столом, начиная походить на большеголового ребенка, упрямо настаивающего на том, чтобы посидеть в кресле отца.

Венделин знал, что жена Иоганна Паола вызывала к нему местных докторов и знахарок, которые мазали грудь и голову ее мужа своими дурно пахнущими снадобьями. Теперь, по словам его собственной супруги, Паола должна была вызвать врача-еврея. Прислушиваясь к затрудненному дыханию Иоганна, Венделин надеялся, что еще не слишком поздно.

* * *

Неужели она не видит, что он смертельно болен? Неужели ей все равно?

Моя невестка Паола не проявляет ни малейшего сострадания к бедному Ио. Вместо этого она постоянно подгоняет его, вмешивается в его дела и задает наглые и неприличные вопросы о счетах в присутствии всей семьи! Как женщина может быть столь мелкой и толстокожей одновременно? Мне остается лишь надеяться, что печатный станок моего мужа работает так же быстро и остро, как и ее язычок.

Существуют и другие, куда более подходящие способы помочь своему мужчине.

Лежа в постели по ночам, я рассказываю ему разные истории о нашем городе. Он обожает их слушать и таким образом узнает о нас больше, что хорошо для его работы. Мои рассказы настолько увлекают его, что на время он забывает о проблемах в типографии и кашле Ио.

Однако же его вкус к историям все-таки отличается от моего. Ему нравятся случаи, которые можно объяснить с точки зрения здравого смысла или человеческой натуры. Когда же я завожу речь о привидениях, он начинает ерзать в постели и просит меня прекратить, но не потому, что ему страшно, а потому, что он – немец.

Разумеется, весь мир с открытым ртом глазеет на рынок у Риальто, и именно туда я отправляюсь за новыми историями, одновременно тыкая пальцем в дыни или поднося яйца к свету.

В эти дни у Риальто особенным успехом пользуется история о супругах, выращивавших цыплят на ферме в Сант-Эразмо. У жены была большая грудь, которая служила источником радости и восторга для мужа. Да и жена очень гордилась ею. Ее груди, говорила она, удерживают мужа подле нее, словно приклеенного.

Однажды жене взбрело в голову, что она может высидеть цыпленка между своих грудей. Ночью у них умерла наседка, оставив после себя в гнезде маленькое яичко. Жена увидела его, одинокое, словно крошечная белая слезинка, и стала сокрушаться о наседке, которая была ее любимицей. Она подняла яйцо и положила его в ложбинку между грудей. Наверное, после смерти матери ему поначалу было холодно, но потом оно пригрелось на груди у женщины – и вскоре порозовело от ее тепла. Мысленно я так и вижу его, крошечное пятнышко на фоне ее белой кожи… но что-то я отвлеклась. У этой сказки печальный конец.

Потому что ее мужу не нравилось видеть яйцо на том месте. Говорят, что по ночам, когда они лежали в постели, жена не позволяла ему заниматься с ней любовью, боясь, что если она уберет яйцо, оно погибнет от холода, а если оставит на прежнем месте, то они раздавят его, когда начнут совокупляться.

Итак, муж оставался неудовлетворенным и мог лишь пожирать глазами ее груди, где, по его мнению, должны были находиться лишь его голова и губы. Я прямо вижу его взгляд, кислый, словно консервированная селедка, – а как бы чувствовал себя на его месте мой муж, если бы я предпочла ощущать на своей груди яйцо, а не его руки или губы?

Как я уже говорила, у этой истории оказался несчастливый конец, потому что терпение мужа лопнуло. Он схватил топор, чтобы разрубить яйцо, а его жена, даже видя блеск стали, заверещала, что не станет выбрасывать его. И тогда он проклял ее и заявил, что если она любит яйцо сильнее его, то она ему больше не жена. А она всхлипывала, говоря, что яйцу ее тепло нужнее, чем ему, потому что наседка умерла. Тогда он крикнул, что ему нужна физическая любовь, а если жена отказывает ему в этом, то она должна умереть.

Соседи услышали их крики, за которыми раздался ужасный шум – удар топора, который разрубил надвое сначала яйцо, а потом и ее сердце.

Мой муж побледнел, а потом спросил:

– Это правда? – И я дала ему утешительный ответ, сладкий, как корень сандалового дерева, так что он позабыл не только о своем вопросе, но и вообще обо всей этой истории.

Впрочем, я не рассказала ему всего – например, того, что эта история настолько тронула меня, что я решила попробовать положить яйцо себе на грудь, подошла к коробке и взяла одно оттуда. Но груди у меня не настолько большие или обвисшие, чтобы удержать его, и то яйцо, которое я выбрала – большое и коричневое, – упало на пол и разбилось у моих ног.

Убирая осколки скорлупы и желток, я спросила себя, а сможет ли моя невестка удержать яйцо на своей чахлой груди.

Разумеется, ей и в голову не придет попробовать. Точно так же, как не придет в голову позвать еврея, чтобы он вылечил Ио, хотя тот угасает на глазах. Есть такой доктор по имени Рабино Симеон, который спас моего отца от чумы в прошлом году. Он живет в Сан-Тровазо и всегда приходит по вызову, причем не только к богатым, но и ко всем, кто в нем нуждается. Я уверена, он бы помог Иоганну.

Но Паола – приверженка старых идей и традиций, и она ненавидит его народ: я сама слышала, как она говорила об этом.

– Не печатайте их трактаты, их никто не купит, – заявила она однажды моему мужу и его брату, и я покраснела от стыда за нее, услыхав, что она берется отдавать приказы мужчинам.

От нее буквально разит гордыней; она – самая упрямая, безжалостная и озлобленная женщина, которую я когда-либо встречала. У нее лошадиное лицо и дыхание тоже. Когда она наклоняется ко мне, я улавливаю вонь гнилой зелени.

Нет, она не позовет еврея, чтобы спасти Иоганна. Она придает куда большее значение черствым догматам и звону монет, чем любви к собственному супругу, пусть даже рискует при этом его жизнью.

Я говорю своему мужу, что Паола должна позвать еврея.

Мой муж полон сомнений, а я настаиваю на том, что евреи – лучшие доктора. Венецианские лекари – всего лишь лакеи в больших париках с длинными языками, только и способные, что расточать комплименты благородным дамам.

– Полагаю, Паола запрещает даже думать об этом? – спрашиваю я с презрением в голосе. Он качает головой в ответ: он всегда защищает ее.

– Ты боишься евреев? – спрашиваю я его. – Быть может, ты просто не знаешь их? Или считаешь их грязными? Или в Шпейере их просто нет?

Он отвечает мне, что дело совсем не в этом и что в Шпейере живет много евреев. Относятся к ним хорошо, и они пользуются уважением. Живут они в собственном квартале, где проводят мессы в своей церкви и где у них есть даже особая купель, которая называется миква, чтобы совершать омовение перед молитвой.

– Так что нет, – говорит он мне, – они мне знакомы, и я не считаю их грязными. Напротив, они – очень чистый народ.

– Тогда давай позовем этого Симеона. Я слышала, он творит настоящие чудеса.

Но он все еще колеблется, и я вдруг понимаю, в чем дело. Я думаю, он догадывается, что у Иоганна – легочная чахотка, из тех, что невозможно вылечить, и хороший доктор скажет ему правду, которая окажется для него невыносима.

А Паола ничем не показывает, что понимает, какая опасность ей грозит. Как она может оставаться такой холодной? Если я потеряю своего мужа или его любовь, то не захочу больше жить. По мере того как идет время, я люблю его все сильнее, и страсть моя с каждым днем становится все горячее.

* * *

Бруно и Морто, да и все остальные недавно нанятые работники с тревогой поднимали головы, когда мимо них проходил Иоганн фон Шпейер, кашляя, как промокший кот. Он все реже и реже появлялся в fondaco, предоставив Венделину управляться одному. Однажды они услышали, что Иоганн фон Шпейер слег окончательно. После этого на работе его больше не видели.

Венделин же удвоил усилия, прилагаемые им для изучения венецианского диалекта. Он твердо вознамерился свободно овладеть им, чтобы между ним и работниками stamperia не существовало хотя бы языкового барьера. Отныне его задачей стала передача знаний, которыми до сей поры владел один лишь Иоганн и в меньшей степени он сам. Теперь, когда Иоганн перестал показываться на людях, он должен был во что бы то ни стало обрести в их лице союзников. Он знал, что должен научиться разговаривать руками, как все венецианцы. Руки, свободно висящие вдоль тела во время разговора, выдавали в нем чужеземца.

Его супруга страстно желала, чтобы он свободно говорил на ее родном языке, и потому предложила ему пригласить Бруно Угуччионе, милого молодого человека, чтобы тот приходил к ним домой после ужина и обучал своего capo[69] тонкостям венецианского диалекта. По городу ходили слухи, что Бруно связался с неподходящей женщиной, и Люссиета решила проявить любезность, уведя его с улицы и дав возможность проводить время в любящей семье.

Разумеется, супруга Венделина желала ему только добра. Она и не подозревала о тех вспышках ревности, что вызывала в молодом редакторе, ероша светлые волосы супруга или прижимаясь к нему щекой, чтобы потом поцеловать его в нос.

* * *

Венделин стал работать еще усерднее. Он не мог спать. Пока Иоганн изнемогал под влажными простынями, день ото дня становясь все более неподвижным и молчаливым, Венделин чувствовал, что живет за двоих, с повышенной остротой реагируя на любое физическое ощущение. Ранним утром ему казалось, что певчие птицы умоляют рассвет наступить поскорее; когда он проходил через садик во дворе, растения и цветы выделяли росу, которой срочно нужно было вознестись на небо. Его оглушал едва различимый непонятный шум, и он сообразил, что слышит, как трещит бутон розы, готовый раскрыть лепестки.

Он так и не смог заставить себя вызвать доктора-еврея. Паола наотрез отказалась от этого предложения, а он не мог пойти против нее. Каждое утро он навещал брата, садился у его кровати, брал его восковую руку в свои и говорил с ним о делах. Глаза Иоганна поблескивали в тусклом свете. Но Венделин не мог бы поручиться, что тот слышит все, что он ему говорит. Он утешался мыслью, что рассказывает ему обо всем. Иоганн всегда очень хотел знать о том, что происходит в stamperia.

По ночам, лежа в постели, Венделин крепко прижимал к себе жену, вслушиваясь в ее негромкое дыхание и замирая от страха, если какой-либо ее вдох казался ему медленнее предыдущего. Как-то утром, спеша на работу, он увидел, как в дальнем конце Гранд-канала быстро поднимается солнце, и погрозил ему кулаком, воскликнув:

– Подожди! Подожди меня, подожди Иоганна. Пожалуйста! Подожди.

Но три недели спустя в одном из кабинетов Collegio клерк небрежно нацарапал на документе, гарантировавшем печатную монополию Иоганну фон Шпейеру: «Nullis est vigoris, quia obit magister et auctor». «Аннулировано в связи со смертью вышеупомянутого мастера и подателя сего».

Глава пятая

…Брат, через много племен, через много морей переехав, Прибыл я скорбный свершить поминовенья обряд, Этим последним тебя одарить приношением смерти И безответно, увы, к праху немому воззвать… и навек, брат мой, привет и прости!

Венделин повез тело брата обратно в Шпейер.

Он не мог похоронить Иоганна в ненадежной земле плавучего города, несмотря на то, что смерть была ему к лицу: красота его была какой-то болезненной и нездоровой, но Венделин чувствовал, что Венеция недостаточно материальна, чтобы благополучно принять в себя тело брата. Его посещали ужасные видения: вот исхудавший труп восстает из грязи, а руки по-прежнему сложены у него на груди. Или что он встречает его, плывущего вниз по каналу, переходя через мост. Уже на следующий день после его смерти Венделин решил, что Иоганн должен быть похоронен в добротной и твердой немецкой земле.

Когда слухи о решении Венделина достигли stamperia, тамошний люд предположил, что он сошел с ума и более не вернется. Мужчины принялись заранее оплакивать печатное производство – его очарование, будущие доходы и приятную семейную иерархию, которая уже начала складываться там, – но никто не жаловался. Упрекать Венделина в том, что он скорбит об умершем брате, было невозможно.

Его жена, которой Венделин признался в своих мотивах, лежала рядом с ним в постели, рисуя в своем воображении картины его страхов, чтобы и самой проникнуться ими.

– Да, – согласилась она, преисполнившись этого темного ужаса, – мы должны принять их во внимание, но можем ли мы позволить им угрожать нам опасностью?

Она мягко напомнила ему о том, сколько времени займет путешествие, а ведь тело, пока еще свежее, очень скоро перестанет быть таковым. В ответ он возразил ей, что вот-вот начнутся холода. Повсюду уже выпал снег, и бродяги замерзали в дверных проемах. По утрам их подбирали подметальщики улиц, которые закрывали им глаза и оттаскивали в ближайшую церковь.

– Подумать только, ты хочешь перевезти тело через все Альпы! – не оставляла она попыток переубедить его. – Каким образом? Ни одна повозка не проедет по горам в сезон высоких снегов.

– Мы что-нибудь придумаем.

– Разве не можем мы отправить Иоганна с надежным посыльным? Его душа уже давно двинулась в путь.

– Нет, ради брата я должен сделать это сам.

Заметив, что он заупрямился (о чем неизменно свидетельствовал его возврат к немецкой грамматике даже при разговоре на венецианском диалекте), супруга Венделина заявила, что поедет с ним. Она не желает разлучаться с ним, сказала она. Поначалу он было решил, что это – всего лишь дань вежливости и сочувствию, но то, что она повторила свое намерение без пафоса и надрыва, заставило его поверить, что она говорит серьезно. Он попытался переубедить ее, но потом вдруг осознал: мысль о том, что она составит ему компанию, обезоружила его самого. Венделин согласился: пусть едет, по крайней мере, до Альп, а там тяготы пути, не сомневался он, заставят ее вернуться. Кроме того, существовала возможность, учитывая энтузиазм и частоту, с какой они занимались любовью, что в любой момент может обнаружиться ее беременность, и тогда он ни в коем случае не позволит ей подвергать ребенка опасности.

Неделей позже они выступили в путь. Тело Иоганна, хранившееся в боковом приделе собора Святого Варфоломея, было обложено льдом.

– Видишь, – сказал Венделин жене, – мы сохранили его.

В ответ та запричитала:

– Да, пока что, но мы должны опасаться первого же луча солнца!

Паола ничуть не возражала против их плана; она лишь распахнула свои бесцветные глаза и согласно кивнула. Это она позаботилась о том, чтобы тело Иоганна омыли в уксусе и мускусе, а потом положили вместе с алоэ и прочими специями в свинцовый гроб, обшитый кипарисом.

Погода благоприятствовала их планам. В канале Брента, по которому лошади тянули их лодку против течения в сторону Падуи, вода была серой, как камень, и поверхность ее не искрилась отражениями. Головная крытая повозка, везущая их на запад, в Брешию, подпрыгивала на неровностях унылого каменистого ландшафта.

Когда они поднялись в горы, всех своих сочных красок лишилась и земля. Небо пронзали бледные пики, казавшиеся полупрозрачными гигантскими пальцами. Вьючная лошадь, к которой был приторочен ужасающе маленький гроб с телом Иоганна, понуро брела вперед, опустив голову к земле. С другой стороны седла, чтобы уравновесить гроб, покачивался мешок с обработанными венецианскими переплетами и пакетами со смесью красок для падре Пио в Шпейере.

Остальные вьючные лошади следовали за ними на некотором расстоянии. Венделин, глядя на коня с телом брата, обнаружил, что монотонность пути заставляет его мысленно вспоминать литанию. Он не удержался и принялся нараспев декламировать ее про себя, под ритмичный перестук копыт собственной лошади: «Мой брат и то, ради чего он умер, мой брат и то, ради чего он умер».

Рядом с ним ехала Люссиета, так близко, как только могла, и держала его за руку.

* * *

Зачем я поехала? И разве можно было остаться? Как могла я отправить своего мужа в столь печальное путешествие совсем одного?

В конце концов я поняла, почему он должен был сделать это. Тело Иоганна должно отправиться на Север. Он никогда не связывал свою кровь или душу с Венецией так, как к этому стремился мой муж. Он не смог овладеть наречием нашего города. Его жена была холодна с ним: Паола сама не была венецианкой и замуж за него выходила, уже успев побыть вдовой. Эти уроженцы Сицилии такие странные: с маленьким телом и огромной гордыней. Они способны грустить и печалиться десятилетиями. И Паола такая же. Я знаю, что не нравлюсь ей. Втихомолку и с деланной улыбкой, так, чтобы никто не смог обвинить ее в недоброжелательстве, она издевается надо мной, и каждое ее слово болью отдается у меня в ушах.

– Какая славная материя, – говорит она, имея в виду мое платье, сама вся из себя чопорная, словно монахиня во время крещения. Другими словами, мое платье плохо сшито и совершенно мне не идет. Сама же она, естественно, как всегда, элегантна и безупречна.

Я никак не могла представить себе Иоганна и Паолу, соединенных актом любви: куда легче было вообразить их склонившимися над конторской книгой домашнего хозяйства. Их брак носил сугубо деловой и приземленный характер. Тем не менее в нем должна была присутствовать и любовь, поскольку у них сначала родилась дочь, а потом и сын, вдобавок к двум мальчишкам, оставшимся у нее от первого брака с мужем‑сицилийцем. Дети Иоганна, пусть даже совсем еще маленькие, характером пошли в Паолу, и мы нечасто видели их в своем доме. Меня не покидает ощущение, что Паола лишь временно одолжила Иоганна у Шпейера и он никогда не принадлежал ей целиком, как мой муж – мне.

Так что да, останки Иоганна должны отправиться домой. Я не понимаю лишь одного: почему именно мой муж должен везти их?

Вся эта идея была мне ненавистна. В глубине души я боялась, что если мой муж вновь приедет в Шпейер после того как в Венеции его постигло такое горе, он не захочет возвращаться обратно. Я думала, что если поеду с ним и буду ежечасно напоминать ему о радостях нашего города, он не забудет его необыкновенную красоту и не станет надолго задерживаться вдали от нее.

Кроме того, я считала, что обязательно должна поддерживать в нем чувство гордости. Без Иоганна он растерялся и стал бояться, что в одиночку не справится с их совместным деловым предприятием и оно развалится и зачахнет. И еще я знала, что если все дни этого долгого пути он будет один, то начнет мысленно рисовать себе самые черные картины. Хотя я не питала радужных ожиданий в отношении книгопечатания, которое целыми днями удерживало его вдали от меня, но никогда и не хотела, чтобы он бросил это занятие. На самом же деле я уже придумала, как помочь ему поскорее освоиться в городе, и надеялась, что за время пути сумею обсудить с ним свои идеи.

Такие я имела добрые намерения, но наше путешествие изначально не могло быть счастливым, не так ли? Все милые слова, которыми я хотела усладить его слух, вскоре замерли у меня на губах. Вместо благозвучия в собственном голосе мне все чаще слышались ворчливые придирки старой карги. И чем неуютнее я чувствовала себя в пути, тем заунывнее звучали мои жалобы.

Мы ехали и ехали, покачиваясь в седлах, а наши лошади иногда даже ухитрялись ронять на ходу конские каштаны. Несмотря на это, круп идущего впереди коня заставил меня вспомнить о том, как я появилась на свет. Облизнув губы, я взглянула на своего мужа, чтобы понять, не текут ли его мысли в том же направлении. Кроме того, я надеялась, что он предложит сделать остановку, чтобы мы могли ненадолго удалиться в кусты. На мгновение подобная перспектива приободрила меня, но все кончилось ничем. Теперь, когда тело Иоганна вытянулось в ящике позади нас, а макушки высоченных деревьев притягивали взор моего мужа, обращая его к Господу, он и думать забыл о той истории, которую я однажды рассказала ему, – о поездке моих отца и матери на двуколке. Он лишь держал меня за руку и гладил по голове.

«Что ж, так тому и быть», – вздыхала я про себя.

Иногда я больше не могла выносить толчков и рывков своей лошади и требовала, чтобы меня ссадили на землю, дав возможность пройтись немного. Но вскоре земля начинала бить меня по подошвам так, что ноги отказывались нести меня, и мне приходилось просить вновь подсадить меня в седло.

В прудах, мимо которых мы проезжали, неподвижно стояли длинноногие серые птицы, больше похожие на привидений, устремив на нас свои клювы, словно упрекая в чем-то. Вероятно, внимание их привлекал раскачивающийся гроб с телом Иоганна. Да и люди, которые попадались нам на пути, наверняка истово крестились при виде деревянного ящика, а иногда плевали через плечо, отгоняя злого духа.

Некоторым людям, среди которых есть даже венецианцы, нравится путешествовать. Не могу понять почему. Большинство завзятых странников просто невыносимы, они преисполнены самодовольства и историй, столь же невероятных, как и цвет их лиц. Нас с мужем приводили в содрогание эти вульгарные люди, напыщенные священники, купцы-всезнайки, которых мы встречали в пути: они страшно действовали нам на нервы, но при этом заставляли острее чувствовать удовлетворение друг другом!

Я боялась гостиниц, в которых мужчины пожирали меня глазами, ибо муж объяснил мне, что встречаются и такие мужчины, которые продают своих жен на ночь незнакомцам, чтобы заплатить за проезд. В таких гостиницах мой муж, настоящий великан, укладывал меня сверху, и я спала у него на животе, а он обнимал меня, и я чувствовала себя в полной безопасности.

Как ни странно, но мне куда больше нравилось ночевать в курятниках – да, мы останавливались и там. Я полюбила засыпать под негромкий шорох сидящих на насесте птиц. Их сонное квохтанье напоминало мне журчание воды в канале, протекавшем на окраине города.

– Правда, это похоже на наш дом? – с хитринкой спрашивала я у него. – Какие славные звуки, верно?

Но он не отвечал, и я видела, что, хотя мы проехали совсем немного, слово «дом» уже обрело для него двойной смысл и главное место в его душе вновь занял Шпейер.

* * *

Дороги становились все круче. Перейдя через Вальтеллину, они стали подниматься по проходу, ведущему к Априке. Спутники и попутчики, отдыхающие за кружкой пива в гостиницах, с усмешкой говорили им, что эти скользкие и опасные тропки нужно рассматривать всего лишь как репетицию к пыткам, которые уготовили им высокие Альпы. Венделин, вспоминая свое путешествие в Италию, знал, что это правда, и не оставлял попыток убедить в этом жену.

– Как бы холодно и ветрено здесь ни было, какой бы усталой ты себя ни чувствовала, если ты намерена перейти со мной через Альпы, то должна понимать, что там эти тяготы возрастут вдвое или втрое. А ведь есть еще разбойники с большой дороги и кое-что похуже…

Его супруга невозмутимо отвечала:

– Они нас не побеспокоят, когда увидят гроб. Никто не захочет связываться с похоронной процессией. – Она сжимала губы, так что они превращались в тонкую линию, и говорила: – Едем дальше.

Венделин ощутил, как на него нахлынула теплая волна огромного облегчения. Он и представить себе не мог, что будет делать без ее объятий по ночам и ее сонного мягкого дыхания, щекочущего ему шею во сне.

Каждую ночь, сгрузив гроб с телом Иоганна в стойле или сенях, которые неохотно предоставлял им очередной хозяин, Венделин на некоторое время оставался наедине с братом, после чего обязательно благодарил лошадку, которая целый день везла на себе столь тяжкую ношу.

Он вслух разговаривал с гробом Иоганна, желая брату доброй и покойной ночи, после чего присоединялся к жене в гнездышке из одеял, которое она уже согрела для него.

Но бывали и другие ночи, когда он сидел на соломе, положив одну руку на гроб, и поверял Иоганну свои страхи и опасения насчет stamperia и ее сотрудников.

– Как мне быть дальше, Иоганн? – растерянно спрашивал он. – У меня нет того упорства и силы воли, которыми обладал ты. Я распорядился, чтобы во время нашего отсутствия людям платили по-прежнему. Но ты же понимаешь, что имеющихся денег нам хватит лишь до будущей весны. Что же мне делать?

* * *

Меня тошнило, у меня подгибались ноги и кружилась голова, словно я выпила чего-нибудь крепкого. Тишина вокруг стояла такая, что мне казалось, будто я слышу дыхание птиц.

Мне не нравились домики, приткнувшиеся на вершинах гор, черные крыши которых походили на сложенные крылья баклана.

– Где же вода? – мысленно стенала я. – Где она?

Муж, однако, слышал меня и при случае указывал на ручейки и водопады.

Но это была не та вода.

Здесь, наверху, вода находилась в плену у земли. Она напарывалась на острые скалы в руслах мелких речушек и бросалась вниз с отвесных обрывов, словно желая покончить с собой, потому что не могла более выносить мук высоты.

– Бедная вода, – шептала я себе под нос.

Тем временем ветер, словно зверь, почуявший добычу, забирался мне под накидку и хватал за ноги.

Лошадь, везшая на себе гроб с телом Иоганна, переставляла ноги все медленнее и медленнее, задерживая всех нас. Мы останавливались посреди дороги и двигались дальше, не оборачиваясь, лишь заслышав позади себя запаленное дыхание вьючного коня.

В пути я прониклась еще бóльшим уважением к своему мужу. Подумать только – этот смертельно опасный путь они с Иоганном проделали вдвоем, ничего не зная о нашем городе и надеясь лишь на то, что он хорошо примет их. Теперь, когда он двигался по нему в обратном направлении, я видела, что он и сам думает об этом. Приехав в наш город, он потерял брата и начал большое дело, которое могло лишить его всех сбережений, прежде чем начнет приносить прибыль.

– Стоило ли оно того? – поинтересовалась я у него однажды.

– Стоило, если взамен я получил хотя бы один поцелуй твоих губ, – улыбнулся он, с трудом переводя дыхание после долгого подъема. (Он ведет мою лошадь в поводу и часто спотыкается, так что его колени и запястья покрыты синяками и ссадинами, но при этом успевает посмотреть на меня, проверяя, не оступилась ли моя лошадь и не грозит ли мне опасность.)

В этот момент над нашими головами на юг пролетел клин гусей. Я с тоской проводила их глазами, и мой муж с сожалением проследил за моим взглядом.

* * *

Когда они приблизились к предгорьям Альп, Венделин вновь предложил супруге вернуться домой, в Венецию.

На горных перевалах их каравану предстояло расстаться с повозками с продовольствием. Дороги для колесного транспорта через Альпы не существовало: пересечь их можно было только на вьючных лошадях, пешком да на лодках, если на пути попадались озера. Им предстояло дойти до Базеля, который стоял на Рейне, а уже оттуда на речной лодке добраться до Шпейера.

Но прежде дороги поднимутся на такую высоту, где вершины гор тонут в тумане. Температура упадет еще сильнее, чем сейчас, а по ночам проходы будет затягивать черным льдом.

Когда почти пятьсот лет назад император Генрих IV переходил через Альпы, весь его двор усадили на воловьи шкуры и вот так, словно на ковре-самолете, на веревках перетянули через проходы. Нынешним путешественникам о такой роскоши оставалось только мечтать. Если очень повезет, им могли предложить воспользоваться кастильской молотилкой – стволом дерева с ветками и листьями, привязанным к быку, который при движении расчищал снег, прокладывая путь лошадям.

Кроме того, существовала и опасность лавин, так что каждый час слугам приходилось палить из мушкетов в воздух, чтобы вызвать сход рыхлых снежных масс. Один неверный шаг в любую сторону – и подвижный снег под ногами увлекал неосторожного путника вниз, где тот и оставался в безымянной могиле в двухстах футах ниже по склону.

В проходах бродили и стада лохматых овец, приводивших Люссиету в ужас. Ходили упорные слухи, что в Альпах близ Люцерна водятся драконы, а в озере поселился призрак Понтия Пилата.

Когда она услыхала об этом, глаза ее испуганно расширились, но, крепко держась за руку Венделина, она заявила, что ни в коем случае не оставит его.

* * *

Поначалу это было всего лишь неприятно.

Иногда даже случались такие хорошие моменты, когда я сама наслаждалась красотой здешних мест. Деревья были усыпаны позолотой, похожей на корочку на подгоревшем кремовом пудинге. Мне нравилось смотреть, как птицы срываются стаями с веток при нашем приближении, с шумом крыльев уносясь прочь. Я полюбила быструю смену настроений в эти короткие дни: резкий поворот идущей на подъем дороги, и в три часа пополудни начинаются печальные и долгие вечерние сумерки. Я каждый день с трепетом ожидала этого момента, но всякий раз он заставал меня врасплох.

На протяжении многих миль мы ехали за телегой, нагруженной деревьями, словно высокородные господа и дамы, которые путешествуют лишь в сопровождении собственного сада, чтобы окружающий вид ни на мгновение не разочаровал их избалованный взор.

Иногда мы ехали над облаками. Я видела, как белый туман клубится у нас под ногами, а мы находились на такой высоте, что мне казалось, будто в любой момент Господь может взглянуть с небес на нас, тех, кто осмелился вторгнуться в его царство золота – потому что оно действительно было золотым. Свет искрился мягкой желтизной, а горы набросили на себя огромные позолоченные накидки. Признаюсь, мне бы хотелось, чтобы этот Господь сказал, глядя на нас из‑за облаков: «Возвращайтесь обратно в Венецию. Предоставьте Иоганна моим заботам».

Но Господь так и не явил нам свой лик, и вскоре мы спустились прямо в облака, где брели, как слепые. Лошади были связаны длинной веревкой, и каждый шаг давался нам с трудом и внушал ужас.

А вот холод оказался пока еще не так ужасен. Мы обматывали грудь пергаментом, чтобы сохранить тепло и избежать самого худшего. Зато ноги мерзли постоянно. Иногда по вечерам хозяйка какой-нибудь очередной гостиницы, сжалившись над нами, заставляла нас опустить ноги в таз с холодной водой, после чего кружками добавляла в нее кипяток, пока мы не начинали чувствовать их вновь.

Я возненавидела высокие горы. Меня тошнило от одного взгляда на них, и я много раз орошала бока моей лошади содержимым своего желудка. Да и для животных это место было неподходящим, и им приходилось претерпевать ужасные изменения, чтобы жить здесь. У всех коров, например, ноги с одной стороны были намного короче, чем с другой, чтобы они могли удержаться на крутом склоне. Это было неестественно, и здешняя земля походила на старую куртизанку, которая лежит на боку, а все у нее свисает и соскальзывает вниз. Я возненавидела мрачные ложбины и шрамы горных ущелий.

Постепенно я начала понимать, почему здешние жители придают такое большое значение Богу. Разумеется, мы, венецианцы, тоже верим в другой мир, но он столь же восхитителен, как и этот, и очень похож на него. Мужу я объяснила, что в ясные дни мы видим, как весь наш мир отражается в воде, и что в этом искрящемся и сверкающем видении и воплощено наше представление о рае.

В горах я не чувствовала, что стала ближе к Богу.

Я рассказала мужу о своих мыслях, и, наверное, только ради того, чтобы убить время, он затеял со мной спор. Мягкий и любящий, естественно.

– Нет-нет – в этом и проявляется воплощенное величие Господа, – настаивал он. – Это нечто вроде Голгофы на земле. Потому что когда мы боремся здесь, внизу, наши души и тела становятся чуточку ближе к раю небесному.

– Здешние места ничуть не похожи на созданные Богом. Эти горы выглядят так, словно какие-то гигантские чудовищные собаки рыли норы передними лапами, отбрасывая кучи земли.

Разумеется, об Альпах ходят жуткие легенды и предания. Здесь живут привидения и призраки. По вечерам в гостиницах и на постоялых дворах путешественники шепотом пересказывали нам страшные истории. Если мой муж вставал из‑за стола, они понижали голоса и наклонялись ко мне, дабы поразить меня новыми ужасными подробностями.

Но самое отвратительное заключалось в том, что Альпы, о чем известно даже в Венеции, буквально кишат самыми разными драконами – летающими, ползающими и просто дурно пахнущими. Нам рассказывали, что их видели многие уважаемые и достойные доверия путешественники, так что каждое новое столкновение лишь подтверждало ужасную правду о том, как выглядят альпийские драконы: голова рыжей взлохмаченной кошки с усами и сверкающими глазами, чешуйчатые лапы, змеиный язык и раздвоенный хвост. Передвигаются они на задних лапах, прыжками, как богомолы, или же, разбежавшись и подпрыгнув, взмывают в небо, неизменно выставляя перед собой короткие передние лапы.

* * *

Дорога становилась все труднее и карабкалась все выше. На перевале Сен-Готард ветер буквально валил с ног, а оставшийся за ними след, отмечавший пройденный путь, был ничтожно мал и полностью виден с места очередной остановки. Опасаясь лавин, путешественники набили колокольчики своих мулов шерстью и подвязали их язычки. Вьючная лошадь, везшая на себе гроб с телом Иоганна, едва не погибла из‑за того, что смолк привычный перезвон. Она, очевидно, повредилась рассудком и три раза перекувыркнулась через голову. От четвертого, наверняка ставшего бы для нее смертельным кувырка, поскольку она оказалась уже на самом краю глубокой пропасти, ее спасло присутствие духа одного из погонщиков и его твердая рука, которой он поймал ее за хвост и сильным рывком заставил опуститься на колени, так что она принялась реветь с пеной на губах.

Гроб оставался закрытым, но еще много часов после случившегося маленький караван двигался в полном молчании; перед мысленным взором путешественников стояли останки бедного Иоганна, наверняка теперь переломанные и перемешанные.

Жена Венделина вытягивала шею, высматривая драконов с кошачьими головами. Но на глаза ей попадались лишь необычные северные воробьи, перья которых на голове были обесцвечены.

– Маленькие бедняжки, – шептала она.

Ее собственное тело, еще совсем недавно благословенно молодое и подвижное, как у кролика, согнулось и закоченело от холода. Даже спешившись, она передвигалась с величайшим трудом, словно древняя старуха.

В горах все предметы выглядели неестественно. Земля была белее неба; озера оставались замерзшими и твердыми, лица путников светились, как у святых, и даже лошади, которым набили подковы с защитными шипами, походили на драконов.

Они останавливались в городках, которые на долгие месяцы бывали отрезаны от внешнего мира, чьи жители демонстрировали пугающие признаки кровосмешения, которые, по мнению Люссиеты, выглядели даже хуже, чем у обитателей маленьких островков венецианской лагуны. В одном из городков, например, у всех владельцев лавок наличествовал поросший волосами чудовищный зоб на шее. В других деревнях у очагов в домах оставались лишь калеки и дурачки, а те, кто сохранил рассудок, трудились на крошечных клочках пригодной к возделыванию земли или стерегли овец.

Через озеро Люцерн они переправились на лодке, вспахивая неподвижную гладь воды, на которой дробились опрокинутые отражения сине-белых гор. Гроб Иоганна поставили на палубе стоймя, словно для того, чтобы сквозь свинец и дерево он полюбовался красотой окружающего пейзажа. На другом берегу озера его вновь приторочили к седлу лошади, и он продолжил путь в горизонтальном положении.

Чем дальше на север они продвигались, тем наглее и самоувереннее вели себя владельцы гостиниц. Когда караван ночью подходил к воротам какого-нибудь постоялого двора, хозяин уже не считал нужным сойти вниз и приветствовать их у дверей. В ответ на их стук и крики он осторожно выглядывал в окошко второго этажа, словно черепаха, высовывающая голову из панциря, а потом молча выслушивал их просьбы предоставить им ночлег. Если он не отказывал им, они могли войти. Если они спрашивали, где находится конюшня, он лишь тыкал в ту сторону пальцем.

Что касается комнат, то им неизменно отвечали, что самые лучшие зарезервированы для благородных господ, которые, как усиленно старался сделать вид очередной хозяин, являются его постоянными клиентами. Обычно в гостинице имелась всего одна общая комната, где им и приходилось переодеваться, умываться, сушить промокшую одежду и принимать пищу.

Владелец гостиницы начинал готовить еду только после того, как собирались на ночлег все его постояльцы. Венделин с женой сидели, обнявшись, в животах у них урчало от голода, сильного и постоянного. Иногда по баснословным ценам вечером им подавали дневные объедки.

Неудивительно, что некоторые гостиницы страдали от гнева своих гостей, и владельцы приказывали всем путешественникам немедленно сдать ножи по прибытии. Другие предлагали им простыни, которые стирались не чаще чем раз в полгода, вне зависимости от того, сколько людей спало на них. Третьи в качестве кроватей использовали высоченные шкафы, на которые приходилось взбираться по шатким лестницам. Чехлы тюфяков были скудно набиты грязными и вонючими перьями, которые никогда не меняли и не выбивали, чтобы избавиться от паразитов, и те оказывали гостям яростный и кусачий ночной прием.

* * *

Чем дальше на север мы забирались, тем сильнее в моем муже проступал северянин. У него снова появилась одеревенелая походка, словно он копировал толстых бюргеров, чьи штаны, подтянутые чуть ли не до подмышек, обтягивали их огромные животы. В Венеции он научился ходить легко и естественно, так, будто плыл по воздуху. И мне не нравилось, что он забыл, как это делается.

Во Фрайбурге я опрокинула на него кружку с пивом, как и на себя, впрочем. Он вновь превратился в немца, то есть стал холоден, как лед, и даже не мог заставить себя посмотреть на меня.

– Ты сошла с ума? – негромко спросил он. По его лицу я видела, что он стесняется такой жены, как я. Жена-немка никогда бы не выкинула ничего подобного.

– Нет, всего лишь сглупила, – с вызовом ответила я, не в силах отвести взгляд от его замкнутого лица. Я думала, что пребывание в Венеции пошло ему на пользу. Он стал мягче и непосредственнее. А если теперь он останется в Германии, то вновь обретет суровость и чопорность.

Хозяйка гостиницы сжалилась надо мной и увела на кухню, чтобы отчистить мои залитые пивом юбки. Она проявила доброту, пичкая меня маринованным лососем и консервами.

– Вы такая славная малышка, – сказала она мне по-немецки (эти слова я понимала, потому что муж часто говорил их мне, занимаясь со мной любовью).

Она не удержалась и взяла мое замерзшее лицо в свои теплые шершавые ладони, а потом провела похожими на тарантулов пальцами по моей груди и бедрам, затаив дыхание, словно хотела сказать: «Как может такая крошка быть взрослой и к тому же замужней женщиной?»

Вскоре на кухне появился мой муж, устыдившийся и опечаленный, чтобы увести меня с собой. Хозяйка с сожалением закудахтала о чем-то и принялась оживленно жестикулировать.

– Что она говорит? – спросила я.

– Она говорит, и я с ней согласен, мол, ты такая восхитительная, что она могла бы съесть тебя целиком. И раньше она никогда не видела таких маленьких венецианок.

Это происшествие растопило лед, который образовался было между нами после того, как я пролила пиво, и я бросилась ему на шею. Он был полон раскаяния и нежен, как мать. Поэтому я утешила его, как могла, и между нами все снова стало хорошо.

Каждый вечер мы съедали столько, что это казалось мне невозможным. Еда стала нашей единственной защитой от холода.

Пища лежала у меня в животе так, словно умерла там. Наступил «сезон дичи», как выражаются местные жители. Это означало, что пришло время убивать и поедать все, что быстро бегает и чья кровь достаточно темна, чтобы сделать из нее подливу. И мы жевали мясо оленя, дикого гуся и кабана – все они были залиты сливками и буквально плавали в них. Суп-пюре с грибами, белый соус с капустой, жидкий заварной крем, пирог с кремом и ревенем – везде были сливки. Я умоляла дать мне рыбу, и мне принесли какую-то вонючую штуковину, залитую желтыми сливками. Речная и озерная рыба отличается от морской, заявила им я, и отодвинула в сторону блюдо со сливками, словно избалованный ребенок, чем очень расстроила своего мужа.

Он выглядел так, будто готов был взорваться. В душе у него кипели эмоции – гнев боролся с печалью, и печаль победила. Он отправился на конюшню, где нам разрешили сгрузить гроб с телом Иоганна, и оставался там некоторое время. По-моему, он разговаривал с братом о делах.

Иногда, по ночам, у меня больше не был сил терпеть все это. Желудок мой бунтовал от такой кормежки. У меня начались колики, и я сворачивалась клубком на постели. Когда он возвращался в комнату, я лежала к нему спиной. Он всегда прощал мне мое хныканье и гладил меня, пока я не засыпала. Если среди ночи я просыпалась и чувствовала себя лучше, то мы занимались тем, что я называла «горной любовью», то есть суеверным манером отгоняли от себя страхи.

Но когда мы добрались до Фрайбурга, я сказала: «Довольно».

Мы остановились в гостинице Zum Roten Baren, «Красные медведи», оказавшись, таким образом, совсем рядом с приходской церковью, которая, по слухам, была самой красивой во всем христианском мире. Ее шпиль был украшен чем-то вроде вуали, и это действительно радовало глаз, но в остальном я не могла понять, что красивого можно найти в ее плоских красных кирпичах и ужасных горгульях, которые злобно скалились на меня с каждого свеса крыши.

Мы решили ненадолго задержаться здесь, потому что Иоганн всегда мечтал посмотреть на эту церковь. Мой муж хотел поставить ему свечку в Мюнстере, так чтобы хотя бы душа его упокоилась в раю, после того как на земле сбылась очередная его мечта.

Я знала, что до Шпейера оставалось всего несколько миль и что совсем скоро я встречусь с его родителями. Я знала, что поступаю дурно, но просто не могла ехать дальше. К тому времени горы, высокое небо и эти сливки окончательно добили меня.

Разумеется, существовала и более веская причина. Я очень боялась приехать с ним в Шпейер, боялась куда сильнее, чем драконов с кошачьими головами или призрака Понтия Пилата.

Путешествие открыло мне глаза на пропасть, существовавшую между моим мужем и мною, на невидимый айсберг, что образовался между его немецкой и моей венецианской натурами. Горы казались ему красивыми, я же находила их отталкивающими. Он впервые продемонстрировал мне окостеневшую и непреклонную сторону своего характера. Я же сполна дала ему вкусить своих детских капризов. Что-то разладилось между нами, хотя до сих пор мы проявляли по отношению друг к другу только самые лучшие свои черты.

И теперь я просто не могла приехать с ним в Шпейер и предъявить нашу треснувшую любовь его родителям, а его городу показать свою ущербную натуру. Эти ясноглазые немцы увидят меня насквозь. Они скажут моему мужу: «Оставайся здесь! К чему возвращаться? Иоганн умер, и ты не сможешь один управлять деловым предприятием в чужом городе. Оставайся здесь, и ты найдешь себе спокойную работу, без забот и хлопот. А твоя жена пусть поступает, как сочтет нужным».

В глубине души у меня поселился еще один тайный страх. Я боялась, что забеременею в Шпейере. Иногда я удивлялась тому, что не понесла до сих пор, и ожидала этого в любую минуту. Если я забеременею в Шпейере, то насколько сильнее станут требования, которые предъявит ему город! Потому что тогда наш ребенок больше чем наполовину будет немцем. Мой муж умеет считать. Рано или поздно, но он вычислит все. И это станет для нас обоих настоящей катастрофой, и наш брак будет обречен на неудачу.

Глава шестая

…Как бы девушка, что слепит красою, Ни звала его и руками шею, Задержаться моля, ни обвивала…

Венделин спорил с женой, теряя драгоценные дни и пытаясь переубедить ее.

– Мои родители будут от тебя без ума, – уверял он ее. – Я хочу, чтобы ты увидела Шпейер. Теперь, после того как ты вышла за меня замуж, он стал отчасти и твоим родным городом.

При этих словах она отчаянно вцепилась в руку зубами, взглянула на него полными слез глазами и отвернулась.

Венделин попробовал улестить ее рассказами о беконе с прослойками жира из Крайчгау. Попытался рассмешить ее названиями из меню: Schnippelbohnensalat[70] и Rahmpfiferlingen, пояснив, что это означает «сказочные грибы[71] в белом соусе». Но белый соус делали со сливками, и она обиженно надулась, как капризный ребенок.

За время пути через Альпы что-то сломалось в ней. Она стала больше полагаться на Венделина и одновременно отдалилась от него. Она встала между ним и всем остальным, что он хотел увидеть или сделать, требуя внимания, но при этом вела себя отстраненно.

«Она нездорова и переутомилась, – сказал себе Венделин. – Ничем больше я объяснить ее поведение не могу».

И тут ему в голову пришла счастливая мысль: «Должно быть, она беременна. У нас не все ладится в отношениях друг с другом, и она хочет дождаться подходящего момента, чтобы сообщить мне об этом. Да, так на ее месте поступила бы любая женщина. И она сделает именно так».

* * *

Что бы ни происходило внутри непроницаемого свинцового гроба, Венделин с растущим нетерпением ожидал возможности предать тело брата земле. Поняв, что ему не удастся уговорить жену поехать с ним, он стал строить вынужденные планы о том, как плыть в Шпейер без нее.

Прошло еще два дня, прежде чем он оказался на окраине родного города. При виде знакомых стен, мрачно высящихся на краю рейнской равнины, и сверкающих башенок кафедрального собора над ними у него перехватило дыхание. С помощью слуги он перенес гроб на лодку поменьше. На ней они свернули в излучину реки, протекающей через Шпейер, и ранним холодным утром прибыли в порт. Остановившись на Зонненбрюке, он прислушался к лепету Шпейербаха, текущего внизу, и поверх остроконечных городских крыш бросил взгляд на извилистую долину Хазенпфюля, вспоминая, как охотился там в детстве на зайцев. Казалось, это было так давно, что случилось не с ним, будто он всего лишь прочитал давнюю историю о двух мальчишках, выросших в Шпейере, словно Венеция забрала у него не только нынешнюю жизнь, но и воспоминания.

Чувствуя себя привидением, он удивился, когда без труда нашел дорогу от порта на деловитый дровяной базар, расположенный по соседству с рыбным рынком. Каким унылым и убогим показался ему выбор серой рыбы по сравнению с яркой драмой торговли на Риальто! Он потянул носом, вспоминая, какой из резких запахов издает бочка с соленой рыбой из Кельна, а какой – только что пойманный осетр. «Или не только что» – он сморщил нос. Какими сдержанными кажутся крики торговцев рыбой; какими бледными и плохо одетыми выглядят их жены, с содроганием подумал он. Даже хорошенькие молодые девушки, продающие яблоки, показались ему мягкими и бесцветными, как молочный пудинг.

Наняв двух мужчин с ручной тележкой, он зашагал по узким улочкам к Литтл-Хэвенз-Элли, где стоял его родной дом. К дверям подошли его родители, дабы приветствовать его, и быстро вышли на улицу, чтобы взглянуть на гроб Иоганна. Отец коротко постучал по дереву. Мать беззвучно бормотала молитвы.

Появился падре Пио; он шел по середине улицы, переваливаясь, как утка, но приближался на удивление быстро. Его круглые щеки блестели от слез. Подойдя к Венделину, он обнял его и заплакал у великана на груди.

– Сын мой, бедный сын мой.

Венделин, не пытаясь освободиться из объятий священника, хрипло прошептал:

– Никогда не думал, что мы вернемся вот так. – Наконец, отстранившись, он жестом указал на гроб и собственную исхудавшую фигуру. Тяготы пути подорвали даже его железное здоровье. Его родители, впервые услышавшие, как их сын говорит по-итальянски, обменялись испуганными взглядами.

– А где же твоя красавица жена, друг мой? – также по-итальянски поинтересовался падре Пио, заметив растерянность родителей.

– Ей нездоровится, и она не смогла проделать столь долгий путь, – пробормотал Венделин, заливаясь жаркой краской стыда.

– Надеюсь, ей нездоровится в хорошем смысле, сын мой? – Падре Пио подался вперед, показывая на свой округлый животик.

– Надеюсь, все дело именно в этом… Но мы должны подумать о моем бедном брате. – Голос Венделина дрогнул и сорвался, и падре Пио вновь заключил его в свои объятия, пока грудь Венделина сотрясалась в сдавленных рыданиях. Родители его в замешательстве отвернулись.

Призвали владельца похоронной конторы, который уже сидел в гостиной, чинно сложив руки на коленях. Тот поклонился и незамедлительно занялся тележкой. Передав гробовщику тело брата, Венделин испытал внутренний дискомфорт. Почему какой-то незнакомец должен отныне исполнять эти родственные обязанности, бывшие до сих пор его собственными? Он уже привык к присутствию гроба; в некотором роде тот стал членом семьи, не ассоциируясь с его братом. Венделин понял, что ему будет недоставать его.

Но родители были настолько потрясены его присутствием, что он просто не мог и дальше оставлять гроб у них на виду. Он поприветствовал владельца похоронной конторы с исключительной вежливостью, дружески простился с падре Пио, обнял по очереди вздрогнувших и отшатнувшихся родителей и увлек их внутрь. Он вдруг сообразил, что ни один из них не спросил его о жене, и уже по одному этому Венделин понял: они не хотят, чтобы он вновь уехал и вернулся в Венецию. Но, как было принято у них в семье, он также знал и то, что они никогда не заговорят первыми на эту тему и что вскоре они, не устраивая сцен, позволят ему уехать, как сделали это в первый раз.

* * *

Я вынудила его оставить меня во Фрайбурге, где по улицам текли игрушечные каналы, водой из которых тушили пожары и поили животных. Они называются Bachle, что означает «маленький ручей», и вскоре я заметила, что жители Фрайбурга восторгаются ими так же, как мы – нашими каналами, когда те застают врасплох чужеземцев, приезжающих к нам. Я часто видела гостей с юга или дальнего севера с мокрыми почти до пояса ногами: они пытались перепрыгнуть через каналы, недооценив их ширину, или же оступались, пятясь назад и запрокидывая голову, дабы полюбоваться на шпиль Мюнстера.

Итак, мой муж отправился в Шпейер без меня, а я осталась в гостинице «Красные медведи». Он пообещал вернуться через две недели и оставил мне одного слугу, который моментально отправился на поиски злачных местечек. Но меня это ничуть не обеспокоило. Целыми днями я просиживала у арочных окон столовой, из которых открывался вид на улицу. Я наблюдала за жителями Фрайбурга с безопасного расстояния.

«Эти немцы выглядят такими богатыми, – думала я, – в своих толстых одеждах и зданиях с толстыми стенами». Но мне хотелось крикнуть: «Вы бедны, бедны! Бедны, как церковные мыши, во всем остальном, а только это и имеет значение, несмотря на все ваши сливки и масло. Посмотрите, как вы развлекаетесь? Разве такими должны быть настоящий смех и веселье?»

Но мне нравились их платяные шкафы, разрисованные цветами и птицами, и еще мне нравилась полнота немецких фрау. Я представляла себе их формы под одеждой – животы у них, наверное, овальные, как сливы, и ложбинка между ягодицами начинается сзади прямо на поясе, а спереди все такое натянутое, мягкое и округлое. Если вы окажетесь за спинами у двух женщин с широкими бедрами и большой грудью, то увидите, что между их грубо сколоченными фигурами с трудом пробивается лучик света. Я даже мельком подумала, а не получится ли у меня проскользнуть между ними незамеченной, потому что рядом с такими корпулентными дамами я выглядела совсем маленькой.

Стояла уже поздняя осень, поэтому в окнах все еще красовались тыквы всевозможных форм и размеров, оранжевого и зеленого цветов. Тыкв было много, они меня забавляли, и я решила, что преспокойно обойдусь и без мужа, но я ошибалась.

Уже через час я стала скучать по нему и сожалеть о собственном глупом упрямстве. Выпросив у хозяина гостиницы клочок бумаги, я нарисовала на нем один большой квадрат и разделила его на множество маленьких. А потом еще и еще, так что каждый из них означал час, проведенный в отсутствие моего мужа. Когда он проходил, я заштриховывала очередной квадратик кусочком угля. Если мне казалось, что время тянется невыносимо медленно, я выходила на улицу, чтобы, вернувшись с экскурсии – к Мюнстеру, ледяной реке или болотистому парку, – можно было заштриховать сразу два или три. Но моя надежда прирастала столь малыми порциями, что я боялась сойти с ума.

* * *

На следующий день после похорон Иоганна Венделин зашагал по Маркт и Крамергассе, запруженным лотками, на которых продавали крупы, дрова и овощи. Отовсюду пахло землей, заметил он, морща нос и плотнее запахивая накидку. Он с любовью вспомнил сочные запахи Мерсерии[72] в Венеции, где продавцы ароматов двадцать четыре часа в сутки жгли таблетки и свечи с египетскими благовониями, чтобы привлечь покупателей.

По центру главной улицы Шпейера тек канал. Венделин стал смотреть на воду, выискивая сверкание, к которому уже успел привыкнуть. Но городской канал оставался серым и унылым, не отражая пепельное небо, а впитывая его, направляясь по прямой от городских ворот до Старого монетного двора, как будто ему недоставало ума или простого любопытства, чтобы хоть немного попетлять из стороны в сторону.

Венделин посмеялся над собой и подумал: «Это не моя мысль; так сказала бы Люссиета. Жаль, что ее здесь нет, чтобы возразить мне».

Он с надеждой взглянул на светловолосых девушек на улице. Ни одна из них не походила на его несравненную супругу: ни у одной из блондинок не было ее слегка раскосых миндалевидных глаз или теплой, светящейся кожи. Ни одна из них не была такой многогранной, как его Люссиета. Молодые девушки были просты и незатейливы, словно куклы, со своей наружностью и манерой держать себя; и впрямь, чопорные и красивые куколки. Им недоставало яркой подвижности его супруги. Люди постарше, мимо которых он проходил, все выглядели одинаково: квадратные, привлекательные, высокие и светловолосые, процветающие, неумолимо респектабельные, защищенные от холода плотным слоем жира.

А ведь в Венеции он вспоминал о Шпейере как о космополитическом и утонченном городе, который оживляли своим присутствием евреи и чужеземные купцы.

«Шпейер меняется, – подумал он. – Или же это я изменился? Пожалуй, сырость Венеции разъела меня изнутри, подточив мое мироощущение». Венделин принялся мысленно перечислять положительные стороны Шпейера: безупречную чистоту на улицах, свежую сухость воздуха, радость понимания всего, что говорится вокруг, горький вкус пива, близость родителей и любящего и ласкового падре Пио. Но, лежа ночью в своей узкой детской кровати и будучи не в силах заснуть, он чувствовал, как все его мысли и желания устремляются к Люссиете.

На улице Венделин встретил нескольких старых знакомых по прежним временам. Стоило ему остановиться у какого-нибудь прилавка, как торговцы весело приветствовали его и принимались расспрашивать о Венеции.

– Правду ли говорят, что площадь Маркусплатц[73] вымощена золотыми плитками? – интересовались они. – Или что женщины обнажают грудь прямо на улице?

Другие хотели знать, действительно ли улицы сделаны из воды. Или же они походят на городские каналы Шпейера, и лишь слухи о них преувеличены, что свойственно итальянскому темпераменту?

Венделин смеялся, но не отвечал, потому что ему не нравилась манера, в которой ему задавали вопросы. Он презирал цинизм своих соотечественников-горожан и отсутствие у них воображения. «Не мне быть посланником Венеции, – сказал он себе. – Пусть они сами съездят туда, потому что они все равно не поверят мне, что бы я им ни сказал».

И он продолжил свой путь в собор, шагая достаточно быстро, чтобы оставить все вопросы позади.

Он всегда хвастался жене тем, что кафедральный собор Шпейера – один из самых главных в христианском мире. Он рассказывал о его исполинских размерах и политическом значении. А она нетерпеливо спрашивала у него:

– Да, это все понятно, но насколько он красив?

И он принимался с гордостью описывать его:

– Этот храм построили императоры и облюбовали в качестве последнего места упокоения. Он похож… на огромный корабль, идущий под всеми парусами, галеон, который видно издалека, поверх крыш домов.

Глядя на него сейчас, на его колоссальный стройный корпус и приземистые башенки, он вдруг понял, что уже не смог бы ответить на ее расспросы с безусловной лояльностью. Да, о соборе по-прежнему можно сказать, что он похож на огромный корабль. Но он пришвартован к земле и навсегда застыл в полной неподвижности. Его острые углы и конусы похожи на набор примитивных детских строительных игрушек, собранных вместе ребенком, которому недоставало фантазии.

Он тряхнул головой, словно прогоняя от себя непрошеные мысли, и шагнул внутрь собора.

Как всегда, тот был полон света – яркого, очистительного, прозаичного света, – в котором все предметы были видны совершенно отчетливо; словом, он был полной противоположностью венецианским церквям. Когда Венделин был молод, собор олицетворял собой все величие его веры. Ordnung und Klarbeit, порядок и ясность. Он олицетворял оба эти качества, причем в самом широком смысле. Теперь же Венделин вынужден был признаться себе, что собор разочаровал его. Цвета его были холодными и стылыми. Внутреннее его убранство не заставляло его покрыться мурашками, как всегда случалось в соборе Святого Варфоломея в Венеции.

Он прошел, как и намеревался изначально, к Taufkapelle[74] по правую руку от нефа, где хотел зажечь свечу в память об Иоганне. Капители ее четырех приземистых колонн были украшены резными листьями аканта[75]. Он не мог не сравнить их с теми, что остались в Венеции, где искусство буквально рекой лилось из умелых рук ремесленников, отчего листья обвивали колонны так изящно, что, казалось, продолжали расти. Здесь же, в Шпейере, каменный акант замер по стойке «смирно», словно умирая на острие иглы.

Венделин поставил свечку Иоганну в одной из алтарных крипт и, запинаясь, прочел краткую молитву по-немецки. Перед его внутренним взором поплыли воспоминания о брате, среди которых наиболее яркими оказались два: Иоганн в stamperia нанимает молодого Бруно Угуччионе; и он же приносит в fondaco драгоценный документ, дарующий им право на монополию.

При мысли о stamperia и проблемах, которые ожидают его там, на него нахлынула усталость. Теперь, когда он до конца выполнил свой долг перед Иоганном и похоронил его, в душе у него поселилось опустошение. Пришло время принять на себя остальные обязанности, которые оставил ему брат. Столь поворотный момент между двумя большими задачами, вдруг сообразил он, раскачиваясь на коленях на холодном каменном полу, предлагает ему возможность сбежать.

«Я могу остаться здесь, – подумал Венделин. – Мне совсем не обязательно возвращаться». Но пустоту в душе внезапно заполонило желание услышать голос жены, увидеть ее глаза и ощутить, как ее руки обнимают его.

Он поднялся на ноги и зашагал обратно к Литтл-Хэвенз-Элли.

– Мне пора уезжать, – сообщил он своим родителям. – Меня ждет жена. И мое дело. И дело Иоганна, которое я должен продолжать ради него.

Родители вежливо кивнули в знак согласия. Они не стали провожать его до речного причала, а помахали ему вслед из окна своего дома. К тому времени, как он достиг реки, все его мысли были устремлены только к Люссиете.

Когда он спросил, что привезти ей на память о богатствах города, жена попросила подарить ей лишь его детский портрет. И теперь тот, взятый у матери и завернутый в овечью шерсть, лежал сверху на его вещах в дорожном сундуке. Мать была явно недовольна, отдавая портрет (Венделин с легкостью читал ее мысли – он будет все время находиться рядом с женой, так что это ей, матери, требовалось напоминание о нем). Он мельком взглянул на свое изображение, надеясь оживить воспоминания детства, которые с некоторых пор ускользали от него. Но рисунок был плох – выражение его лица на нем было неестественным, застывшим, каким-то неживым. И тут Венделина пронзила неожиданная мысль: «А вдруг я действительно был таким до того, как приехал в Венецию?»

Глава седьмая

…Всех полуостровов и островов в царстве Нептуновом, в озерных и морских водах Жемчужина, мой Сирмионе! О как рад я, Как счастлив, что я здесь, что вновь тебя вижу!

Наконец-то он вернулся ко мне. Он провел в моих объятиях еще одну ночь в гостинице «Красные медведи», и уже на следующий день мы счастливо тронулись в обратный путь на юг. У меня было легко на душе, потому что он в одно мгновение показал мне, что простил мой эгоизм и трусость и что по-прежнему не догадывается о подлинных мотивах, заставивших меня остаться. Первое, что он сделал, – это положил ладонь на мой живот и с надеждой заглянул мне в глаза. Когда же я покачала головой, он прижал меня к своей груди и сказал: «Что ж, мы можем начать сначала прямо сейчас».

Много позже он поднялся с постели и подошел к своему кожаному саквояжу. Он отдал мне свой детский портрет, который я поцеловала, надеясь, что он поймет: ту его часть, которая принадлежит Шпейеру, я люблю так же сильно, как и венецианскую, при условии, разумеется, что его немецкая половинка останется рядом со мной в Венеции.

Я не стану утомлять вас описанием нашего обратного путешествия, поскольку оно было сопряжено с теми же самыми тяготами и лишениями, которые лишь усилились с наступлением по-настоящему холодной погоды. Вы должны сами постараться вообразить себе водопады, роняющие ледяные слезы с черных скал, озера, укутанные рваными сетями промозглого тумана, укусы снежинок на моих щеках, старух в шалях, привязанных к тележкам, словно трупы…

Представьте себе ужасы первого нашего путешествия, удвоенные, но подслащенные мыслью о том, что мы возвращаемся обратно в Венецию.

Спускаться с гор оказалось гораздо труднее, чем подниматься, поскольку дорога испортилась окончательно. Впоследствии мне казалось, что весь путь вниз по склонам Альп до озера Комо я проделала, затаив дыхание. И только когда горы отступили окончательно, превратившись в невысокие холмы, словно взбитый яичный белок, оставленный на солнце, чтобы он осел, я вновь ощутила, что становлюсь самой собой. А когда до нас долетел запах моря, а дома и церкви начали удивлять своим разноцветьем, я поняла, что страхи перед драконами, привидениями, морозом и вообще горами оставили меня. Но лишь оказавшись дома, на равнинах над Венецией, я почувствовала, как с плеч моих свалилась их тяжелая ноша и я вновь могу дышать свободно.

Но все-таки путешествие наше не было таким беспросветно печальным, как в первый раз. Случился в нем и один приятный момент. Когда мы уже миновали озеро Гарда, хотя я всей душой стремилась поскорее попасть домой, муж убедил меня сделать небольшой крюк и заглянуть в Сирмионе, где пятнадцать веков назад жил римский поэт Катулл. Видите, уже в то время мой супруг вынашивал идею о том, чтобы напечатать поэмы Катулла, те самые поэмы, которым вскоре предстояло самым коренным образом изменить нашу жизнь. В Венецию попал один манускрипт, и все ученые-схоласты заговорили о нем.

В Сирмионе нас встретили живописные развалины древней римской виллы. До нас здесь уже побывали Фелис Феличиано со своим другом, художником Мантеньей[76], и как-то вечером в таверне они рассказали об этом моему мужу. Сюда они приплыли на лодке и устроили пикник в тени развалин, воображая, без сомнения, будто дух молодого Катулла вселился в их пьяные тела. Ну и, разумеется, именно эта парочка громче и настойчивее всех убеждала моего мужа напечатать эту опасную книгу, хотя он еще и в глаза ее не видел.

Но даже при этом меня не разбирало особенное любопытство увидеть Сирмионе, поскольку мне то и дело казалось, будто ветер с запада приносит на своих крыльях едва уловимый аромат Венеции. Однако муж настаивал, уверяя меня, будто место выглядит замечательно и я должна посмотреть на него хотя бы раз в жизни.

В конце концов, хотя это обошлось нам в лишних два дня, я осталась благодарна ему за то, что он настоял на своем.

Если когда-нибудь я совершу ужасное преступление и вынуждена буду покинуть город, то единственное место в мире, в котором я смогу жить, это Сирмионе.

Там должны побывать все.

Оно забылось мечтательным сном на берегу озера, окутанное ореолом солнечного света, на небольшом, выступающем в море мысу, узком и вытянутом. В этом свете ближний берег выглядит почти прозрачным, словно карандашный набросок, стирая береговую линию вдали, отчего окружающая местность напоминает райский уголок, парящий высоко в небе на облаках и отражающийся в опрокинутой воде.

Мы прошли под арочными сводами, амфитеатром обступившими озеро, и хор птиц наполнил наши сердца сладчайшим пением и оживил наши души. Сирмионе поражал не только красотой своих цветов, но и благоуханной сенью апельсиновых и лимонных деревьев. Повсюду били подземные источники, и ветки гнулись от гроздьев плодов, в сердцевине которых теплилось солнечное пламя. То и дело мы натыкались на следы древности: мраморные колонны были сплошь изукрашены надписями.

Над головами у нас порхали воробьи, коричневые головки которых блестели, словно каштаны. Увидев птиц, я сделала себе мысленную зарубку, что должна рассказать о них Бруно Угуччионе и не забыть при этом упомянуть и об их северных собратьях, так напугавших меня своим странным бесцветным оперением. Но это были настоящие венецианские воробьи – самцы с грудками, испещренными черными пятнышками, и с серьезными шапочками. Их пушистые и нежные подруги держались на почтительном расстоянии и выглядели гораздо скромнее; их раскраска походила на выцветшую одежду, забытую за ненадобностью на чердаке.

От огромного римского особняка осталось совсем немного, но мы видели, что некогда он был роскошным и просторным. Мой супруг обошел его кругом, наклоняясь, чтобы подобрать какой-нибудь заинтересовавший его камешек, щурясь от солнца и глядя сквозь растопыренные пальцы на обрушившиеся стены. Я догадалась, что мысленно он вновь видит особняк во всем его былом великолепии, с развевающимися флагами, пестрой мозаикой и колоннами с каннелюрами, поддерживающими крытую галерею, в тени которой молодой Катулл сочинял свои любовные поэмы и флиртовал со своей возлюбленной.

Присев на прохладный валун в тени, я издали наблюдала за своим супругом.

Похоже, в своем желании полюбоваться на развалины он оказался не одинок, потому что я заметила молодого человека, легко скользящего меж деревьев. Одет он был в непривычного вида тунику, не имеющую ничего общего с венецианской модой. Но за время нашего путешествия я повидала множество самых разных нарядов, так что теперь уже ничему не удивлялась.

Даже издали я видела, что молодому человеку нездоровится. Он пошатнулся, а потом вся его стройная, но худенькая фигурка буквально согнулась пополам от приступа тяжелого кашля, что напомнило мне о бедном Иоганне. Я лишь надеялась, что муж не слышит его.

Каждые несколько секунд молодой человек останавливался, чтобы сбросить давящую тяжесть с груди, слабея буквально на глазах. В конце концов он привалился к дереву и соскользнул по нему на землю, где и остался лежать в неловкой позе, выставив худые локти и колени. Я вскочила на ноги, чтобы броситься к нему на помощь, но тут, словно из ниоткуда, появился мужчина постарше, тоже непривычно одетый. Похоже, он кого-то искал. Увидев молодого человека, он упал на колени и подхватил его на руки. По тому, как безвольно откинулась голова юноши, я поняла, что он пребывает в глубоком обмороке. Мужчина постарше, приходившийся, скорее всего, ему отцом, крепко прижал его к груди, и я увидела, как плечи его содрогнулись от рыданий.

Столь душераздирающее зрелище настолько потрясло меня, что я даже не заметила, как ко мне подкрался таракан, пока он не коснулся своими усиками моей руки. Крик мой эхом раскатился по природному амфитеатру, а вот таракан и не думал уходить с моей руки. В мгновение ока муж оказался рядом. Всхлипывая от страха, я протянула ему руку, к которой словно приклеилось насекомое, потому что даже когда я затрясла ею, злосчастная тварь удержалась на месте. Мой муж мягким щелчком сбил его наземь.

– Убей его! Убей! – пронзительно выкрикнула я.

В ту же секунду он схватил тяжелый камень и с размаху опустил его на таракана. А меня сотрясали рыдания; след таракана, казалось, отпечатался у меня на руке. Успокаиваться я стала только после того, как он поднял камень и показал мне раздавленный панцирь моего мучителя, разорванный силой удара пополам.

– Его больше нет, родная, все хорошо, ты в безопасности, – сказал муж, прижимая меня к себе, глядя поверх моей головы куда-то вдаль и целуя меня в затылок.

Я тоже подняла голову, собираясь рассказать ему о том печальном зрелище, свидетельницей которого стала, но пожилой мужчина и молодой человек уже исчезли. Я подумала, что солнце напекло мне голову и что они привиделись мне в полудреме.

Поэтому я и не стала рассказывать мужу о том, что видела. Он не привечает привидений, реальных или вымышленных: с момента нашего расставания во Фрайбурге я старалась не упоминать о них слишком часто. Кроме того, мне было жаль его, ведь я самым бесцеремонным образом прервала его размышления, тогда как мы пришли сюда, проделав столь долгий путь, только для того, чтобы он мог лучше представить себе Катулла.

– Иди, дорогой, иди и дальше осматривай это место, – сказала я ему. – Со мной все хорошо. Теперь я сама вижу, что таракан издох.

– Ты уверена?

– Да, да, иди!

Наконец он оставил меня, поцеловав на прощание долгим поцелуем в губы и то и дело оглядываясь. Каждый раз я махала ему в ответ и посылала воздушные поцелуи, пока он не скрылся из виду.

И тут я заметила, как что-то блеснуло в ямке, оставшейся после камня, которым он убил таракана. Наклонившись, я сунула в выемку руку. Пальцы мои коснулись чего-то мягкого и прохладного, как свеча в кладовой.

Присев на корточки, я стала осторожно выкапывать предмет из земли, решив, что подарю его мужу как сувенир на память об этом месте, которое доставило ему столько удовольствия.

Немного повозившись, я вытащила эту штуку из земли и принялась крутить в руках, сдувая мелкие комочки земли, а те, что покрупнее, сковыривая мизинцем.

А потом я с криком выронила его.

Потому что только теперь я хорошо рассмотрела свою находку: это была восковая фигурка женщины с ногтями, торчащими из спины, по одному на каждую почку, печень, селезенку и сердце, обмотанная темными волосами, образующими цифру «5» или букву S. Колдовская фигурка! Талисман, чтобы причинить зло любимому человеку! А я касалась его руками. Я принялась поспешно вытирать пальцы о платье.

Мой муж услышал мой новый крик и поспешил ко мне на помощь. Инстинкт, острый, как струя циветты, подсказал мне, что он не должен увидеть фигурку: она встревожит его и испортит впечатление от Сирмионе. Я растерялась, не зная, что делать; мысли перепутались у меня в голове, его любимый силуэт с каждым мгновением становился все отчетливее, увеличиваясь в размерах, – он со всех ног бежал ко мне. В последнее мгновение я наклонилась и сунула фигурку в рукав, чтобы спрятать ее, собираясь выбросить ее при первой же возможности, как только он отвернется.

– Что, еще один таракан? – запыхавшись, выдохнул муж. – Где он?

– Д‑да, но он уже убежал. Его больше нигде не видно. Прости, что я напугала тебя.

– Ты уверена, что он убежал? – Он принялся шарить рукой по траве вокруг, высматривая его, а потом повернулся ко мне. – Не хочу пугать тебя, родная, но, быть может, мне стоит поискать его в твоей одежде?

– Нет! – выкрикнула я с такой страстью, что он даже отступил на шаг. – Просто давай уедем отсюда. Я устала от всех этих тварей.

Мы медленно зашагали к тому месту, где оставили лошадей, держась за руки и то и дело останавливаясь, чтобы поцеловаться.

Честное слово, я хотела выбросить ее, как только он отвернется. Но из этого ничего не вышло: ногти, торчащие из фигурки, зацепились за изнанку моего рукава. Она повисла, запутавшись, словно муха в паутине, и, как я ни трясла рукой, стараясь, чтобы муж ничего не заметил, выпадать не желала. Воск утратил свою маслянистую холодность и нагрелся от тепла моего тела. Я перестала трясти рукавом.

«Она хочет попасть в Венецию, – подумала я. – Или же тот, кто сделал ее, хочет, чтобы она попала в Венецию со мной. Меня избрали, чтобы я привезла ее. Кто я такая, чтобы останавливать его? Кто бы ее ни сделал, его воля отныне стала моей».

Когда мы отошли от развалин старого дома, муж обнял меня за плечи и развернул лицом к залитым солнцем руинам, чтобы я взглянула на них в последний раз.

– Разве они не прекрасны? – спросил он. – Разве тебе не жаль, что эта вилла стала частью прошлого?

Я поняла, о чем он думает: напечатав поэмы, написанные Катуллом, он собирается вновь оживить Сирмионе. Я ничего ему не ответила, потому что была не согласна с ним.

На мой взгляд, руины выглядели красиво, оставаясь руинами, и я не понимала, зачем нужно ворошить прошлое, перенося его в настоящее?

Почему не позволить ему остаться там, где оно было счастливо?

Часть третья

Пролог

…Если бы даже, свершить не успев преступлений тягчайших, Голову низко нагнув, стал он казнить сам себя.

Октябрь, 62 г. до н. э.

Приветствую тебя, брат!

Что там у вас новенького на Востоке? Надеюсь, прошедшие месяцы не стерли моего имени с дощечки твоей памяти?

Я давно не получал от тебя известий, и до меня доходят лишь устаревшие новости от нашего отца. Или ты ранен в руку, которой держат стило, солдат? При твоем роде занятий молчание пугает тех, кто любит тебя. Пиши.

Мои новости? Ничего особенно выдающегося. Теперь я все время сочиняю; то есть когда не свечусь от выпитого. Свои трезвые часы я провожу с другими молодыми поэтами Александрийской школы, и тогда мы предаемся невоздержанности, утонченной деликатности и, естественно, усладам Венеры. Наш избранный кружок предпочитает все маленькое и безупречное по форме (а к героическому и легендарному мы питаем отвращение). Мой фалеков гендекасиллаб[77] почитается изысканно-безупречным, а мои ямбические выкрутасы служат символом безудержного веселья! Даже Целию удается кропать нечто более впечатляющее, нежели его обычные слабые и бессильные стишата.

Нас занимает концепция синестезии, предложенная греками: каким образом в письменной форме сочетание двух или более ощущений доставляет непропорционально большое удовольствие? Кроме того, почему звучание некоторых согласных, пристегнутых к определенным гласным, может тронуть человека до слез, если язык ему незнаком?

Так, например, я придумал новое слово для обозначения поцелуя. Прежнее выражение «засос», на мой взгляд, означает то, что делают слизняки. Оно обладает чувственной манерой выражения, напоминающей о высасывании косточки из апельсина. Я позаимствовал из нашего кельтского диалекта в Вероне и предложил слово basium – по крайней мере, его хотя бы приятно произносить. А простые поцелуи я обозначаю как «страстные ласки губами» – ощущение, которое заставляет тебя желать прижаться губами к другим губам, поскольку твои собственные уже обобраны дочиста.

Редкий день поэма остается запертой во мне.

Я располагаю многими часами – иногда целыми днями, – когда мои услуги не требуются Клодии. Но я не хандрю в ожидании. Я прожигаю время между нашими встречами. Я занимаюсь всем, чем душа пожелает. Я бываю во всех модных местах, где положено бывать. Небрежным взмахом я отсылаю прочь слугу, желающего разбавить мое вино водой. Я получаю ленивое удовольствие, блуждая пьяным по улицам полночного Рима, взявшись за руки с двумя собратьями-поэтами. Я пренебрегаю всеми завуалированными сделками в дверных проемах недоступных простым смертным заведений, потому что меня, Катулла, всегда с готовностью приглашают внутрь. Я пью и играю со своими рабами, а на Календы[78] моя маска животного была самой комической и нелепой. В этом году я был маленьким оленем с огромными рогами и красным, как раскаленный уголек, носом. Клодия нарядилась гиеной.

Ее брат Публий Клодий, разумеется, предпочел женские одежды. Ходят слухи, что с ним это случается не только на Календы. Я стараюсь избегать его общества, но он неизменно высматривает меня и радостно приветствует, когда замечает. А если я прохожу мимо него слишком близко, он вытягивает руку, и меня передергивает от отвращения, когда я чувствую его прикосновение, липкое и мягкое, словно чих ребенка. Он заставляет меня испытывать неловкость такими способами, которые я не осмеливаюсь перечислить. Речь идет не просто о показной ласке, которой он одаряет сестру даже – или, пожалуй, особенно – в моем присутствии, или о тупоголовых громилах со стеклянными глазами, что толкутся на лестнице, когда он уединяется с нею. Это ощущение того, что для его морального разложения нет преград и пределов. Нет такого, чего не совершил бы Клодий. Он разрушил бы все до единого здания в этом городе, если бы мог, храм за храмом, бордель за борделем.

Но, признаюсь тебе, я тоже люблю шокировать других.

Однако не так, как Клодий. У меня это просто забавная выходка или соленая шутка на чей-либо счет. Большей частью.

Например, однажды я заметил, что запах изо рта у Эмилия хуже вони у него же из задницы, потому что у последней, по крайней мере, отсутствуют его длинные гнилые зубы, – которые похожи на деревянные брусья, не дающие навозу вываливаться наземь из повозки. Одну из поэм я посвятил Руфусу, от которого воняет, как из преисподней. Я сочинил – в форме сонета – историю о том, что у него под мышкой прячется сексуально возбужденный козел, отпугивающий женщин. Или о Фуриусе, который настолько скуп, что не хочет испражняться. Я написал, что его нечастый стул сух, как бобы, и пахнет розовыми лепестками.

Мои излюбленные жертвы – другие писатели. Я позволяю себе оскорблять самые лучшие их труды. Никудышную бумагу, перепачканную «Анналами» Волузия[79], я называю не иначе как cacata carta[80]; я умудряюсь испоганить даже предмет любви, к которому обращены их унылые речи.

А когда я не могу оскорбить кого-нибудь, кого знаю, то всегда готов разразиться анонимными остротами, грязными, естественно. Мужской член в моем изложении – это колбаска, которая сама для себя делает подливу.

Отец присылает умоляющие письма из Вероны, потому как здоровье мое продолжает ухудшаться. Иногда я приезжаю домой, но только Рим – единственное подходящее место для того, чье сердце медленно растрескивается у него на глазах. Рим, а не нежная красота Сирмионе, от которой наворачиваются слезы, или холмистые поля у озера.

Рим дает мне массу материала для моих метафор. Увечья, наносимые Клодией моим чувствам, ежедневно наносятся в общественных местах Рима, причем куда более грубыми орудиями пыток: бичом, бочкой кипящей смолы, дыбой, хлыстами со шпорами и пылающими факелами, которыми прижигают кожу. Каждый день я прохожу мимо мужчин, распятых или согнувшихся пополам на маленькой дыбе. Я вхожу в открытую дверь и вижу раба, которого истязают кнутом в атриуме[81] (подобное наказание всегда стараются сделать как можно более публичным, дабы пресечь дальнейшее неповиновение). Я вижу, как палачи направляются к преступникам, дабы пытать и казнить их на городской площади. Я видел посаженные на кол тела у Эсквилинских ворот[82]. Даже редиска и кефаль, предположительно безвредные продукты, употребляемые в пищу, применяются в качестве болезненных суппозиториев[83] для наказания виновных в прелюбодеянии, причем опять-таки в общественном месте, чтобы толпа видела боль и унижение себе подобных.

Но моим лучшим оружием остаются стихи.

– Доброе утро, восковая дощечка, – говорю я, подобно гладиатору, приветствующему льва.

И я действительно набрасываюсь на нее с ловкостью закаленного убийцы: уничтожаю репутации, сражаю наповал соперников, позоря их языком борделей и небрежно строча уничижительные замечания на скрижалях их бессмертия. Мои слова, эти наемные убийцы, способны выполнить любую, даже самую грязную работу и уничтожить кого угодно, совсем как Клодия.

– Ага! – говорю я. – Получи-ка! – И принимаюсь орудовать острием своего стило, этой моей руки, что протянется в вечность.

Как и маленькая восковая куколка, разумеется, изготовить которую я заказал, моя обожаемая devotio[84], мягкая и бархатистая на ощупь, нежная, как локон на затылке маленькой девочки.

* * *

Декабрь, 62 г. до н. э.

Брат мой!

Весь Рим восстал против своих главных шутов, Клодии и Клодия!

Ты ведь знаешь, кто такая Bona Dea[85], не так ли, Люций? Она – римская богиня. В ее честь в мае месяце устраивается торжественный обряд в ее святилище на Авентинском холме. Но, как говорят, куда более важным и роскошным является тайный ритуал, совершаемый всеми высокородными женщинами Рима и весталками[86].

Мы, мужчины, не знаем и не должны знать, что там происходит или какого рода церемонии они проводят вместе. Их по праву называют «мистериями Доброй Богини».

Впрочем, известно, что ровно в полночь весталки, наиболее благонравные матроны и беременные женщины удаляются оттуда. В этот момент и совершается действо, непристойное по своей природе и сдобренное особым вином, которое в честь доброты и великодушия Доброй Богини называют lac, или молоко, и которое приносят в дом в горшке из-под меда.

После своих ночных бдений женщины возвращаются по домам сияющие и умиротворенные, словно после продолжительного оргазма.

Именно этот обряд и осквернили Клодия и Клодий.

Я подкупил молодую весталку, чтобы она рассказала мне об этом. Некоторые из них на удивление продажны.

Вот что она сообщила мне, скорбно поджав губки, пока мы стояли в тени храма.

Речь свою она начала с высокопарного сообщения о том, что в нынешнем году церемония, посвященная Bona Dea, состоялась в Виа Сакра, резиденции Юлия Цезаря, верховного понтифика, в присутствии его супруги Помпеи и его матери Аурелии.

– Знаю, знаю! – нетерпеливо прервал я весталку.

Тут моя свидетельница поднесла ладошку ко рту и выразительно закатила глаза в качестве прелюдии к тому, чтобы вновь пережить свои самые яркие воспоминания.

Я в раздражении уставился на нее, ожидая, пока она успокоится.

– Только факты, будь любезна, – строго заявил ей я. – И никакой истерики.

Она пожала плечами и опустила глаза. По-видимому, скандал разразился как раз перед тем, как церемония достигла своей кульминации. (Я надеялся, что моя весталка во всех подробностях просветит меня на этот счет, но, похоже, ничто на свете не способно заставить женщин нарушить обет молчания.) Все присутствующие дружно ахнули – моя лазутчица наглядно продемонстрировала, как именно, – осознав, что случилось доселе непредставимое: Клодия Метелла тайком привела своего брата Клодия, переодетого женщиной, на священный ритуал.

Моя свидетельница полагала, что именно Аурелия, мать Цезаря, первой заметила слабую щетину, пробивающуюся на подбородке под тюрбаном и вуалью одной из танцующих девушек. Но при этом весталка своими ушами слышала, как кто-то говорил, будто бы едкий запах мужчины неожиданно воспламенил сердца женщин, находившихся рядом с Клодием. Она сама унюхала его.

– Фу, какая гадость! – весьма натурально передернулась она, но я готов был биться об заклад, что Клодий стал далеко не первым мужчиной, чей запах она обоняла в своей жизни.

Я сказал весталке, что это вполне в духе Клодия – пренебречь мерами предосторожности и не озаботиться тем, чтобы заглушить собственный зловонный запах женскими лосьонами. Хотя не исключено, что он испытал обычный человеческий страх, – в присутствии самой Доброй Богини, подавленный ее величием, он мог вспотеть сильнее обыкновенного.

Она яростно кивнула и сплюнула.

Я не стал говорить ей о том, что более всего на свете Клодий жаждал лицезреть сестру в момент ее наивысшего возбуждения и что, надев драгоценности, накрасившись и облачив свое стройное тело в непривычные одежды, он и сам должен был ощутить редкое блаженство. Я представил себе его: с его темных кудрей течет пот, а макияж делает его лицо, и без того похожее на лицо сестры, точной его копией.

Ходили упорные слухи о том, что Клодий проглотил alectoria, прозрачный камешек размером с горошину, который можно найти во втором желудке некоторых магических куриц-несушек. Считается, что камень этот дает тому, кто проглотил его, не просто мужскую силу и отвагу, а еще и делает его невидимым. Трудно сказать, поверил ли в предание Клодий, никогда не отличавшийся особой набожностью, но, как бы то ни было, даже если он воспользовался alectoria, то камень не уберег его от возмущенных взоров женщин, отмечающих праздник Bona Dea.

Женщины буквально взбеленились, впав в свое особое состояние бешенства. Я потребовал у своей свидетельницы, чтобы она подробно объяснила мне, что имеет в виду, и, получив лишнюю монетку, она нашла нужные слова, дабы обрисовать мне картину случившегося.

Подобно девочкам-подросткам, застигнутым врасплох обнаженными, женщины испытали острейший стыд и пришли в ярость, поняв, что опозорены. Поднялся крик, достойный тысячи сивилл[87]. Одни женщины принялись наотмашь отвешивать ему оплеухи. Другие попытались укрыть от его взора предметы священного культа. Третьи попробовали выцарапать ему глаза. Голыми ногтями они в клочья разодрали его одеяние и сорвали тюрбан с его головы.

Вдобавок ко всему они обнаружили, что Клодий надел корсет из мирта, чем нанес смертельное оскорбление их Богине; это растение было запрещено в ее храме, поскольку, согласно легенде, его стеблями ее жестоко избивал отец Фавн.

Клодий принес с собой лютню, которой и попытался прикрыть свое мужское достоинство, чтобы не дать женщинам изодрать и его своими ногтями. Только это, как выяснилось впоследствии, и уберегло его от оскопления.

– А что же Клодия? – поинтересовался я. – Разве они не добрались и до нее?

Но, очевидно, Клодию никто не тронул и пальцем. Женщины просто избегали смотреть на нее. Она была недостойна их гнева или презрения. Помпея, супруга Цезаря, благоразумно лишилась чувств. Ходили слухи, что Клодий пытался соблазнить ее и даже мог преуспеть в этом. Надругавшись над Доброй Богиней в ее собственном доме, он публично оскорбил ее.

– Ну, и чем же все кончилось? – спросил я. – Как же Клодий остался жив?

В конце концов ему на помощь пришли стражники Цезаря, которые и спасли его, окровавленного, находящегося в полубессознательном состоянии, но весьма довольного своим триумфом и хохочущего над своими обидчицами.

– Какая жалость, что мы не убили его! – гневно вскричала моя свидетельница, прежде чем вновь скрыться в темных глубинах храма.

Люций, ты даже не представляешь себе, насколько это плохо.

Рим содрогается от стыда, опозоренный в собственных глазах. В конце концов, говорят люди, в жилах этих выродков течет самая благородная кровь нашего народа. Хуже того, содеянное сошло им с рук. Клодий взятками откупился от заслуженного наказания. А соучастие Клодии никто не смог доказать, да и не пытался.

После того как весталка ушла, я остался в саду храма, снедаемый горькими мыслями, а потом направился в таверну, где еще несколько часов кипел в бессильной ярости, словно рубленая котлета в дешевом красном вине. Меня душил гнев на Клодию и ее брата. Растравляя бушевавшую в душе ярость, я таким извращенным способом ревновал Клодию к тому, что она не поделилась со мной своими планами. Наша близость имеет свои, строго очерченные границы. Она не пожелала обсудить со мной свой безумный и дешевый замысел. А ведь мы могли бы посмеяться над ним, лежа в постели, получить от этого все положенные удовольствия, а потом, скорее всего, я бы отговорил ее от осуществления задуманного. Но нет, я оказался недостоин разделить с нею мгновения торжества и позора, и она призывала меня на арену своей жизни, как служку, годного только на то, чтобы накормить льва, прежде чем выпустить его из клетки.

Я молился о том, чтобы теперь, оставшись в одиночестве, опозоренная и всеми ненавидимая, она обратилась бы ко мне за утешением и поддержкой.

Но этого не случилось. Когда я увидел ее вновь, она злобно усмехнулась, подметив сочувственное выражение у меня на лице.

– Не надейся, что можешь спасти меня, снисходительный дурачок, – сказала она. Но с этими словами она перешагнула упавшую на пол накидку и легла передо мной, улыбаясь и часто дыша, словно воспоминания о совершенном преступлении возбуждали ее.

Мои чувства и мое терпение истощились. Я грубо откинул ей волосы с лица и хрипло прошептал ей на ухо:

– Я люблю тебя. – Но ей не нравится, когда я прикасаюсь к ней там, и потому она больно ударила меня по носу.

А кукла, моя маленькая devotio, почти готова. Мастер обещает отдать мне ее в следующий раз, когда я приду к нему. Ему нужно всего лишь еще несколько волосков, чтобы закончить ее. Поглаживая маленькую белую куколку, я пообещал принести их ему в ближайшее время. Хотя она совсем маленькая – размером с мою ладонь – и незатейливо слеплена из белого воска, ее фигурка в точности передает нрав и манеры Клодии. Она настолько похожа на нее, что я преисполнился подозрений.

Я спросил у мастера:

– Ты уже лепил ее раньше?

В ответ он лишь сдержанно улыбнулся.

Глава первая

…А он теперь, надменный, загордившийся, По всем постелям вдосталь нагуляется Невинным голубком, самим Адонисом.

Для своего драгоценного маленького сыночка, красивого, как сам Господь, восседающий на облаке, мать Фелиса Феличиано выбрала имя, которое означает «счастливчик». По звучанию оно очень походило на слово «феникс».

Едва Фелис научился ползать, как направился прямиком к шкафу, в котором хранились серебряные тарелки. Сунув внутрь свои пухленькие маленькие ручки, он выбрал небольшое элегантное блюдо с фестонами по краям и присел над ним на корточки, украсив его крошечной и аккуратной кучкой фекалий. Когда в комнату вошла мать, он поднял блюдо обеими ручонками и вручил его ей, благостно улыбаясь при этом, словно куртизанка, угощающая благородного клиента сладостями, приготовленными в монастыре. Не исключено, что в доброте своей, будучи малышом чрезвычайно наблюдательным, он подметил и решил вознаградить тот вполне естественный восторг, который испытывала его мать при виде безупречно работающего кишечника сына. Но, вне всякого сомнения, это была первая презентация его собственной работы, причем в духе, который и послужил для маленького Фелиса источником вдохновения.

Он оказался восхитительным ребенком: «Херувим, маленький ангелочек», – хором ворковали над ним родственницы. Его показывали вдовам и богатым дамам Вероны, как настоящий трюфель. К шести годам он уже изъяснялся, словно миниатюрная копия Петрарки. Он знал, как доставить удовольствие, и любил делать это. Пышные комплименты – роскошные по слогу и цвету, коих не сыскать было даже в любовных песнях, – слетали с его пухлых губ. Очаровательно шепелявя, он выдавал что-нибудь вроде: «Ресницы благородной дамы похожи на ноги стройного кузнечика или озимую рожь, стебли которой колышет дуновение зефира».

Поначалу все думали, что он станет писателем. Но Фелис был лишен фантазии и выдумки: он умел лишь украшать то, что уже было придумано кем-то до него. Слова имели для него значение только в тот момент, когда их безупречно произносили его губы или, что еще важнее, выводило его перо. Любая история для него заключалась в разборе ее начертания вплоть до последней буквы с нижним выносным элементом. И маленький мальчик, который мог вырасти в кого угодно, решил стать писцом. Он выбрал для себя старинный гильдейский костюм и носил все свои рабочие принадлежности в котомке, привязанной к поясу.

Вскоре в мире манускриптов мнение Фелиса стало значить очень много. Известно, например, что это он рекомендовал к использованию «Q» с длинным хвостиком, «R» с завитушкой и «М» с двойной засечкой[88]. Эти варианты стремительно стали не только модными, но и обязательными к употреблению.

Люди цитировали его афоризмы о буквах: «Хороший почерк – все равно что бог, дарующий счастье. Корявый – не только свидетельство неумелости, но и надругательство над красотой, вроде гнойного нарыва на лице или прекрасной поэмы, произнесенной на варварском диалекте».

А каким искусником он был! Перо в его руке походило на волшебную палочку чародея. Оскорбить его могло лишь проявление дурного вкуса. В порыве дружбы он назначил себя музой художника Андреа Мантеньи, которому посвятил целое собрание римских эпитафий, и зятя Андреа Джованни Беллини[89], коего наставлял относительно одежд ангелов.

Слава непревзойденного любовника бежала впереди Фелиса. Говорили, что его поцелуи подобны утонченному полету цапли. Исходящий от него запах мускуса не уступал аромату сандалового дерева. Однако же сердце его оставалось свободным.

Он окидывал женщин долгим и критическим взглядом. Он знал, какие изменения в течение дня претерпевают их кожа и глаза. Он приветствовал их вопросом: «Насколько вы сегодня красивы?» Их руки невольно взлетали к прыщикам, которые он разглядел.

Удивления достойно, но женщин он себе выбирал далеко не лучших.

– Безупречная красота, – утверждал он, – подобно чистой воде, также безвкусна.

И посему он предпочитал девушек с необычными чертами лица или фигурой, забавляясь с ними в поисках особенных удовольствий.

Иногда люди относились к нему подозрительно, как вызывает наше подозрение мужчина, который не любит вино, устриц или музыку. Фелис походил на безупречно накрытый стол: дорогой полупрозрачный фарфор, позолоченные канделябры, цветы, но на тарелках нет ничего, что могло бы доставить наслаждение полнокровному едоку с нежным сердцем.

Однако все они неизбежно поддавались его обаянию, правда, самые подозрительные сдавались последними.

К Фелису совершенно не приставала пыль, которой с головы до ног покрыты некоторые любители древностей, но в остальном он был далеко не безупречен. Одни тихонько перешептывались, а другие во весь голос с хохотом рассказывали в тавернах о том, что благоуханный Фелис любит мальчиков. В 1467 году были найдены сладострастные и противоестественные стихи, написанные его непревзойденным почерком. Его авторство было сочтено достоверным настолько, чтобы на некоторое время изгнать его из города.

Тогда Фелис перебрался из Вероны в Венецию, где и подружился с типографами вместо того, чтобы стать их врагом, как случилось с большинством писцов, крайне недальновидных, по его мнению. Он вовсе не думал, что печатники лишат его работы, – напротив, они дадут ее ему. Ну и, разумеется, Венеция, такое впечатление, была создана специально для того, чтобы даровать удовольствие Фелису Феличиано. Она стала для него своей, городом с женственной фигурой и лицом, чей вспыльчивый и бурный нрав связывал воедино ее трудолюбие и ее искусство.

Все, заработанное им в городе, он тратил на керамику и фаянс, шелка, атлас и украшенное драгоценными камнями оружие. Взгляд окрест с верхней площадки кампанилы[90] он готов был променять на созерцание стеклодувов Мурано за работой. Фелис стоял рядом со своей грифельной доской, пока мужчины выдували свои легкие по трубке в комок расплавленного красного стекла. Впоследствии он разработал алфавит, округлое начертание букв в котором очень напоминало хрупкие разноцветные формы стеклодувов, наполненные воздухом.

Прибыв в Венецию, Фелис остановился в гостинице «Стурион» в Риальто. Она предлагала все необходимые удобства: чистую постель, хорошую еду и прекрасное месторасположение в самой оживленной части города. Успех гостинице обеспечивала пользующаяся широкой известностью очаровательная Катерина ди Колонья, управлявшая «Стурионом». Она одевалась со всей тщательностью только для того, чтобы проследить, как опорожняются помойные ведра. Любой, завидев ореол ее волос цвета червонного золота, замирал на месте и поджидал, затаив дыхание, пока она приблизится. Ожидание стоило того, чтобы увидеть, какую восхитительную коллекцию шелков, золотой проволоки или цветов – которая никогда не была слишком показной, но всегда радовала глаз, – она вплетала в свои кудри, в любое время года источавшие едва уловимый аромат глицинии.

Она распоряжалась своими гостями, словно хороший аптекарь, с олимпийским спокойствием, будто отмеряла нужные дозы снадобья от тех недугов, что мучили их. Хотя чаще всего их мучило неутоленное желание овладеть ею. Фелис знал, что когда в гостинице поселялись супружеские пары, каждый день в номерах пыль стояла столбом от ритмичного скрипа кроватей – это мужья делали вид, что демонстрируют Катерине ди Колонья свое искусство, воспламененное желанием обладать ею, а жены притворялись, будто они и есть сама хозяйка гостиницы. Крепко зажмурившись, каждый из супругов достигал громкой и вдохновенной кульминации, после чего немедленно засыпал, так и не открыв глаз, дабы сохранить безупречность своих фантазий.

В присутствии такой красоты, какой обладала Катерина, – или, как утверждал Фелис, в качестве естественной реакции на нее, – повсюду в Венеции пышным цветом расцветало счастье в виде импровизированных празднеств и застолий. Фелис любил вечеринки и частенько украшал их своим присутствием, неизменно уходя заблаговременно и приняв меры к тому, чтобы его отсутствие было замечено.

На одной из таких вечеринок он и встретил еврейку Сосию Симеон, чьи загадочные черты каким-то образом сумели просочиться сквозь ее маску, так что он смог заметить ее живое лицо в дальнем углу комнаты.

Ему было нетрудно оторвать ее от благородного вельможи, которого она сопровождала. В приятном молчании она дошла с ним до его гостиницы, где и исполнила, также в полном молчании и без всяких указаний с его стороны, несколько актов, коими до сих пор он развлекался лишь с мальчиками.

Но на лице ее отразилось изумление, когда он попросил ее удалиться.

– Ты не хочешь, чтобы я провела с тобой ночь? – спросила она. – Ты разве не хочешь встретиться со мной еще раз?

– Нет, благодарю тебя, мой ангел, – любезно отозвался он, протягивая ей сорочку, сброшенную ею пару часов тому. – Давай не будем портить удовольствие, хорошо?

Он взял книгу из небольшой стопки рядом со своей кроватью и погрузился в чтение еще до того, как она вышла из комнаты. В руке он держал каменную букву «Т», которую отколол от древней надгробной плиты близ Вероны. Читая, он крутил ее в руках, поглаживая пальцами все ее впадины и перемычки.

Сосия на мгновение приостановилась на пороге, взявшись за дверную ручку. Ей еще не доводилось встречать такого мужчину. Она с удивлением поняла, что не просто оскорблена его отношением: на глаза ей навернулись горькие слезы обиды, а в груди возникло непонятное стеснение. Она нацарапала свое имя, которым он ни разу не поинтересовался, на клочке пергамента, лежащем на столике у двери. А он так и не поднял головы, упорно лаская каменную букву с таким удовлетворенным выражением, какого она не видела у него на лице даже в самые кульминационные минуты их близости.

Сосия Симеон вдруг с сокрушительной ясностью поняла, что очаровательный Фелис Феличиано любит щели и впадины алфавита с той же страстью, с какой другие мужчины любят изгибы и выпуклости женского тела.

Глава вторая

…Я у тебя за игрой похитил Сладостный с губ поцелуй – сладостней пищи богов, Не безнаказан был вор. О, помню, более часа Думалось мне, что повис я в высоте на кресте. Так что тот поцелуй мимолетный, амброзии слаще, Стал мне казаться теперь горше полыни самой. Если проступок любви караешь ты столь беспощадно, То я могу обойтись без поцелуев твоих.

«Стоит только влюбиться, – подметил Бруно, – как приходится по-новому смотреть на хорошо знакомые вещи. Ты можешь самонадеянно полагать, будто вобрал в себя любовь, проглотил ее всю, подобно тому, как небо жадно поглощает росу, но потом ты вдруг оказываешься в знакомом месте, куда нога твоя не ступала с тех пор, как твое сердце сделало тот фатальный кувырок. Eccoqua[91] – с прежним местом приходится знакомиться заново. Там нужно посидеть в тишине, чтобы душа твоя вступила в переговоры и тебя приняли в том новом качестве, коим ты обзавелся, – влюбленного или любимого, – или же, если тебе повезет, в обоих».

Бруно горько улыбнулся своим мыслям. «Очень может быть, что место тебе не поверит. Оно может скрытно и коварно разрушить твою уверенность в себе, начать убеждать тебя со своим непоколебимым упорством, что ничего не изменилось, что любовь, которую, как тебе казалось, ты крепко держишь в руках, – всего лишь иллюзия. В свете подобных доказательств, столь осязаемых и знакомых, любовь становится призрачной и неправдоподобной даже для тебя самого».

В то утро он столкнулся с Сосией во дворе Сa d’Oro[92], где покупал несколько стопок листов для благородного вельможи, которому принадлежал особняк. В отсутствие Венделина редакторы взяли на себя задачу по поддержанию репутации stamperia на плаву, для чего совершали постоянные вояжи дипломатического свойства по домам из «Золотой книги», где демонстрировали образцы своей работы и ублажали слух своих благородных клиентов точно отмеренной лестью. Его появление оказалось полной неожиданностью для Сосии, которая выходила из palazzo как раз в тот момент, когда он входил в него. И свежий ветер развеял ее ложь между колонн и унес к воде, похожей на исчерканное пунктиром тусклое олово.

Она была взволнована. Она не желала приходить сюда. Бруно хотел задержать ее, но сделать это у него было не больше шансов, чем стиснуть в пальцах прозрачный утренний свет, медленно обретающий плотность вокруг них.

Не прошло и нескольких мгновений, как разговор их принял обычное унылое и мрачное направление.

– Значит, ты спишь с ним? Почему бы тебе прямо не сказать мне об этом?

– Разумеется, я сплю с ним. У нас всего одна спальня.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду: делишь ли ты с ним свое тело так же, как и со мной?

– Рабино редко бывает дома. Если он приходит ко мне в постель, я ложусь поверх покрывала, чтобы он не прикоснулся ко мне даже случайно.

«Это тоже отъявленная ложь», – подумал Бруно, но все равно сделал вид, будто поверил ей.

– Значит, он больше не хочет тебя?

Молчание.

– Он будет страдать, если узнает, как я прикасаюсь к тебе?

– Он по-прежнему считает меня своей женой.

– Но разве ты – не его жена?

– Каждый из нас живет своей жизнью.

– Но, раз вы до сих пор остаетесь вместе, значит, он по-прежнему тебя любит.

Сосия предпочла истолковать его вопрос с практической точки зрения.

– Он слишком устает. Он смотрит на меня и не видит. Я тоже смотрю сквозь него и не вижу его. Он засыпает раньше, чем я успеваю задать ему простой вопрос о травах, которые нужны нам для аптеки. Иногда мне кажется, что он торопится заснуть специально, чтобы не видеть меня. Я плачý ему тем же.

– Но кровать вы, тем не менее, делите. Иногда.

Молчание.

– И там вы занимаетесь кое-чем еще, помимо того, что спите вместе. Иногда.

Молчание стало угрожающим.

Он не догадывался, что Сосия намеренно старается создать у него впечатление, будто между нею и Рабино существует большая близость, чем на самом деле, потому что в противном случае Бруно мог стать куда более настойчивым в своих домогательствах. А правда заключалась в том, что замужество отнюдь не тяготило Сосию и не вызывало у нее отвращения. Она легко мирилась с теми небольшими лишениями, что оно ей причиняло, приняв некоторые меры к тому, чтобы продолжать получать удовольствия. Не прошло и недели после их первой встречи, а Фелис Феличиано отправил посыльного к ней домой с запиской; Рабино устало передал ей уклончивое содержание письма, сделав вид, будто не понимает, что оно в действительности означает. А когда он увидел, как она моется и переодевается перед тем, как отправиться на свидание, то просто опустил глаза долу и вернулся к своим травам.

* * *

Позже, в своей квартирке, куда он завлек ее, пообещав вознаградить, не приставая с разговорами, Бруно все-таки не выдержал и попытался расспросить Сосию о матери. Та в ответ сплюнула и повернулась к нему спиной.

– Здесь, в Италии, материнство почитается священным. Разве в Далмации дело обстоит иначе?

– Моя мать была матерью. – Эти слова Сосия проговорила с нескрываемым презрением. – Я видела лишь упадок и вырождение. Я видела, что она была никем, только лишь нашей матерью, а мы, словно маленькие крысята, сосали ее и дергали без конца. Она была всего лишь кормящей соской, некоей разновидностью пищи, которую надо было съесть. И мы пожирали ее. А она любила нас настолько, что даже не сопротивлялась.

– Неужели ты нисколько не любила ее?

– Во время войны она стала для меня совсем чужой. Я разлюбила ее. Помню, что гранат, который дал мне один моряк, и то нравился мне больше.

– Какой моряк?

– Просто моряк.

Сосия уже собиралась уходить.

– Почему бы тебе хоть раз не остаться у меня до утра? – взмолился он, в самый последний миг вновь растеряв все свое достоинство.

– Чтобы ты заснул на мне?

– Ни за что! Но ведь ты говоришь не обо мне. Ты имеешь в виду какое-то ужасное создание, некий обобщенный образ, который придумала для того, чтобы ненавидеть всех мужчин.

– Ты полагаешь, что я не знаю мужчин, Бруно?

Он уныло подошел к клетке, в которой сидели два его воробья. Из их яиц не вылупились птенцы. На красивой скорлупе проступили пятна гнили, и он спрятал их с глаз подальше, в выдвижной ящик гардероба. Пожалуй, в этом была его вина. Когда Сосия избегала его, он закармливал птичек, пока им не становилось дурно, и их маленькие брюшка раздувались от зернышек.

* * *

Но однажды они все-таки провели ночь вместе.

Бруно добился своего.

Весь день он потратил на приготовления, покупая на рынке Риальто дорогие изысканные фрукты и сушеное мясо, убирая комнаты, а потом складывая книги и бумаги стопками, стараясь, чтобы они не выглядели слишком уж аккуратными. Хотя зима еще не кусалась холодом, он развел огонь в очаге.

А она не стала есть угощение, которое он приобрел для нее по безумной цене. Отыскав в шкафу черствую булку, Сосия выскребла мякиш, расхаживая по комнате, словно тигрица в клетке, и распахивая окна, чтобы все соседи заметили ее присутствие.

– Я задыхаюсь, – заявила она. – Здесь слишком жарко.

Он полагал, что должен опасаться в первую очередь смущения, которое вызовет необходимость воспользоваться ночным горшком и кувшином с водой, а также утреннего несвежего дыхания и чересчур явного отсутствия у него свежего белья. Но все это оказалось сущей ерундой. Его подстерегала куда более серьезная опасность – Сосия отказалась заниматься с ним любовью.

– Я неважно себя чувствую. У меня такое ощущение, будто ты силой вынудил меня прийти сюда. Я не понимаю, что за игру ты затеял, Бруно, и что ты пытаешься доказать.

А потом она соблазнительно поцеловала его влажным поцелуем, но, когда он жадно потянулся к ней, резко бросила:

– Опять ты думаешь только о себе!

Он возразил:

– Когда ты целуешь меня вот так, мое тело, бедная примитивная конструкция, думает только об этом. – И он погладил ее по бедру.

– Ты настолько расстроил меня своими нелепыми требованиями, что я просто не могу думать о тебе в этом смысле.

«Значит, вот как это бывает у тебя с Рабино?» – отчаянно хотел спросить он и боялся.

Он страдал и изводил себя втихомолку. «Она готова потратить все силы, лишь бы не дать мне того, чего я хочу, вместо того чтобы расстаться с малой толикой, дабы даровать мне капельку счастья. Почему так происходит? Это же нецелесообразно. Только из‑за того, что несколькими ласковыми словами она способна подвигнуть меня на то, чтобы сделать ее счастливой и доставить ей удовольствие? Быть может, в глубине души она все-таки глупа?»

– Не толкайся, – заявила Сосия, когда они устроились рядышком на тюфяке.

Он лежал рядом с ней в дозволенном положении, его напряженное тело находилось в каком-то дюйме от нее, но они не касались друг друга.

А теперь она улыбалась ему, пристально глядя на него, озаренного пламенем свечи.

– Мне придется уйти очень рано утром, – провозгласила она, вглядываясь в его лицо. – У нас не будет времени заняться любовью.

– Ты имеешь в виду, что уйдешь, когда пробьет mattutino?[93] – Предутренний колокол отбивал время, в которое он обычно просыпался с первой мыслью о ней.

– Нет, позже, после maragona[94].

Эти два колокола, отбивавшие час до рассвета и восход солнца, отмечали время предутренних любовных ласк в Венеции.

«Часом позже, – подумал Бруно. – Но мы могли бы проснуться после mattutino, чтобы заняться любовью или хотя бы просто поговорить еще целый час. Или даже больше, поскольку в отсутствие Венделина нет смысла приходить в stamperia так рано. По правде говоря, мы просто ждем его возвращения и ведем себя так, словно ничуть не волнуемся за свое будущее… Но нет. Она не хочет этого, я же вижу. Она намерена сделать так, чтобы я более никогда не потребовал от нее ничего подобного. Да, я и впрямь хорошо усвоил урок. Больше я никогда не попрошу у нее такой ночи, как эта».

– Я хочу спать, – сообщила ему Сосия и поцеловала его так, как никогда не делала раньше – целомудренно, в щеку.

Он поперхнулся слезами. Ее поцелуй обжег его, как огнем. Она оставляла его, погружаясь в сон, точно так же, как оставляла, возвращаясь к Рабино. И сейчас подобное поведение казалось ему еще более оскорбительным и унизительным. Оно продемонстрировало ему, что она способна с легкостью забыть о нем, пусть даже он оставался совсем рядом, возбужденный и уязвленный. Она забылась тяжелым сном, то и дело постанывая и вскрикивая. Дважды, когда он стоял у окна, глядя на залитый лунным светом канал, она выкрикивала что-то гневное на родном языке. А он смотрел на блики на воде, пока у него не замерзли ноги.

Утром, когда он, скорчившись и так и не сомкнув глаз, лежал рядом с нею, она пробудилась и потерлась носом о его щеку. Он спросил со страхом и надеждой:

– Ты не хочешь заняться любовью сейчас, Сосия?

Она ответила:

– Нет. Рано утром я ощутила какие-то позывы, но они быстро прошли.

– Значит, ты снова любишь меня?

Молчание.

– Так что же изменилось?

– Десять часов, полагаю[95].

Он отшатнулся.

Заметив его непроизвольное движение, она сказала:

– А теперь мне пора идти.

Весь день он мучился животом. В желудке у него образовалась леденящая тяжесть, а во рту скопилась желчь.

Мягкий и отзывчивый Венделин фон Шпейер наверняка спросил бы у него, если бы знал о случившемся:

– И это женщина, которую ты удостоил своею любовью?

Его друг Фелис сказал бы:

– Пойдем со мной к Каталани. Забудь о ней. Что в ней такого особенного? Вокруг полным-полно женщин, готовых доставить тебе удовольствие просто так, потому что ты им нравишься.

Но они были ему не нужны. Он опустил взгляд на свою постель.

Простыни, полные неудовлетворенного желания, сбились на сторону и бессильно свисали с тюфяка.

Их вид почему-то вдруг напомнил ему о его сестре Джентилии.

Глава третья

…Славься ж, разноименная!

Когда доктора Рабино Симеона призывали на остров Сант-Анджело, сие обыкновенно означало, что ему предстоит иметь дело с неловко прерванной беременностью или тайными родами, обернувшимися чудовищным кошмаром. К тому моменту, как он являлся туда, ребенок зачастую бывал уже мертв, а молодая мать пребывала в забытьи под воздействием крепких напитков, которые варили для себя монахини. Если девушка принадлежала к благородному семейству, сестры вызывали к ней Рабино, дабы ее осмотрел он, а не любящие посплетничать венецианские лекари. Он подозревал, что представительницам среднего класса приходилось самим заботиться о себе, поскольку в речи его пациенток неизменно звучал акцент подлинных патрициев.

Он страшился вызовов, из‑за которых попадал на остров. Но один из них застал его врасплох поздней осенней ночью, когда лодочник из Сант-Анджело забарабанил в двери его дома в Сан-Тровазо еще до наступления рассвета. С трудом поднявшись с дивана, Рабино вздохнул, узнав силуэт мужчины на залитых лунным светом ступеньках внизу. Набросив накидку, он принялся собирать кое-какие инструменты своего ремесла. Через несколько минут он уже выходил из дома, на мгновение задержавшись на площадке первого этажа, чтобы взглянуть, спит ли Сосия в их супружеской кровати. Когда он сам провалился в сон, ее еще не было дома, но сейчас она лежала в постели, глядя на него одним глазом. Второй не был виден под массой спутанных волос, разметавшихся по подушке.

– Отправляетесь творить добро, господин доктор? – прошептала она.

Он жалко кивнул и отвернулся, чтобы сбежать по лестнице.

Лодочник радостно приветствовал его и проводил вниз, усадив на удобное сиденье гондолы. Рабино прижал к животу свой мешок, пытаясь не думать о том, что ждало его на Сант-Анджело.

На причале его встретила монахиня с фонарем и поспешно повела через клуатр, в котором даже в такой час звучал шепот молитв. Рабино, в отличие от большинства посетителей, знал, что монотонный речитатив исходит не от набожных монахинь, а от попугаев в клетках, расставленных в каждом углу. Птиц специально обучали тому, чтобы они непрерывно читали молитвы; их бормотание заглушало звуки иной, не столь благочестивой активности, которая ни на минуту не прекращалась за стенами клуатра.

– Помогать ребенку уже слишком поздно, – прошипела монахиня, повысив голос, чтобы ее было слышно за песнопениями птиц, – но мы не можем потерять мать. Она из «Золотой книги».

Оказавшись в келье, Рабино опустился на колени рядом с роскошной кроватью, чтобы осмотреть своих пациентов. Следы на шее ребенка и жалобные причитания юной аристократки подсказали ему, что совсем недавно здесь разыгралась отвратительная сцена. Девушка пребывала в полубессознательном состоянии и явно не отдавала себе отчета в случившемся. Она даже не ощутила его бережных прикосновений.

Когда он приподнял ее руки, увешанные тяжелыми браслетами, она произнесла мужское имя.

– Отец? – осведомился Рабино у монахини.

– Может быть. А может, кто-то другой. Она любит мужчин, эта красавица.

Рабино опечалился, но ничуть не удивился. Он прекрасно знал, с какой легкостью благородные монахини «сбегали» из монастыря Сант-Анджело, отправляясь на поиски приключений в городе и располагая куда большей свободой, нежели их замужние сестры. Они устраивали развратные пикники на соседних островах. Он не мог не слышать обрывки сплетен, которые разносили его богатые пациенты: о шелковых простынях, расстеленных прямо на траве; об икре кефали, соленой и копченой, выкладываемой на животы обнаженных монахинь, которую их спутники слизывали. Похоже, венецианским вельможам было все едино, кого подряжать для эротических игр на свежем воздухе – куртизанок или монахинь. Откровенно говоря, для некоторых мужчин монахини представлялись куда более пикантным выбором. В конце концов, с горечью подумал Рабино, развращенные монахини Сант-Анджело ради удовольствия делали то, что куртизанки делали только ради денег.

– Сколько ей лет? – спросил он, глядя на бледное детское личико перед собой. Видя, что монахиня постарше возмущенно поджала губы, явно не собираясь отвечать, он добавил: – Я должен знать, чтобы отмерить нужное количество лекарства. Она выглядит совсем юной, но я хочу дать ей полную дозу.

– Пятнадцать.

Пятнадцать лет, и уже несколько любовников! Внебрачный ребенок, зачатый в похоти, а потом умерщвленный! «Неужели во всей Венеции, – устало подумал Рабино, – не найдется женщины, умеющей любить достойно? Которая ценила бы дар любви выше своих драгоценностей и удовольствий?»

Он потребовал, чтобы ему принесли горячей воды и чистую ткань, после чего раскрыл свой мешок и принялся рыться в нем в поисках нужных трав.

Поначалу он даже не обратил внимания на маленькую монахиню, что внесла кувшин с водой, над которой поднимался пар. Но она не ушла из кельи, как это обычно случалось, и ее тяжелое дыхание заставило его поднять взгляд на ее лицо.

Для монахини монастыря Сант-Анджело оно выглядело непривычно уродливым. А она не сводила с него глаз.

– Она – твоя подруга? – спросил он, кивая на молодую аристократку, бредившую в полузабытьи.

Уродливая маленькая монахиня яростно затрясла головой. Судя по чертам ее лица, решил Рабино, она принадлежит к бедному сословию. Вряд ли молодая вельможная грешница снизошла бы до того, чтобы подружиться с такой девушкой.

– Значит, ты прислуживаешь ей? Что ж, знай: она останется жить, но, боюсь, ее ребенок погиб.

Монахиня вновь покачала головой и сунула большой палец в рот. Рабино подумал: «Ага, она – простоватая и умственно отсталая особа. Вот почему ей поручили такую грязную работу, бедняжке».

Но в этот момент вернулась монахиня с фонарем и громко выругалась, обнаружив в келье некрасивую девушку.

– Тебе же запретили приходить сюда, Джентилия. Эта часть монастыря предназначена только для членов семейств из «Золотой книги». Теперь ты довольна? Ты увидела все ужасы, которые хотела увидеть? – Пожилая монахиня повернулась к Рабино. – Она – настоящий вампир, эта девчонка. – С этими словами она подтолкнула Джентилию к двери. – Ступай прочь. Ну, что еще?

Девушка наклонила голову и пробормотала нечто неразборчивое.

– Да! – нетерпеливо вскричала монахиня, – Да, он – еврей. Именно так и выглядят евреи. Ну вот, теперь ты их видела. Ступай.

Девчонка, опустив голову и шаркая ногами, медленно вышла из кельи.

Рабино стал собирать свои инструменты. Как всегда, он отказался от нескольких монет, которые ему попытались бесцеремонно всучить. Он не мог брать деньги за такое грязное дело.

Шагая по клуатру обратно к лодке, он вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Оглянувшись, он заметил нос и блестящий от жира лоб уродливой монахини, прижавшейся к решетке высоких ворот.

Он подумал про себя: «Скорее всего, она считает меня самым отвратительным существом из всех, какие видела сегодня ночью».

Глава четвертая

…Помни: только лишь день погаснет краткий, Бесконечную ночь нам спать придется. Дай же тысячу сто мне поцелуев, Снова тысячу дай и снова сотню…

В окна непрерывной барабанной дробью стучал первый осенний дождь, когда Доменико Цорци представлял избранным благородным представителям ученого сообщества свой личный манускрипт поэм Катулла. Книга, облаченная в инкрустированную драгоценными камнями кожу, блистала золотыми и ярко-алыми рисунками, выполненными самим Фелисом Феличиано. Старинная рукопись лежала раскрытой на атласной подушечке, и по обеим ее сторонам мерцали зажженные свечи. Со стены на нее безмятежно взирала «Мадонна» Беллини. Доменико возвысил голос, перекрывая шум дождя, стучавшего в его высокое окно.

– Эта история одновременно и древняя, как мир, и новая, бесконечная в своей ипостаси, словно дождь. Молодой человек влюбился в жестокую женщину и умер от любви. Отнюдь не простолюдин, а цветок благородного семейства, который угас, не оставив после себя сына, дабы пронести его имя в будущие поколения. Посвящение к его книге показывает, что все его надежды были связаны с тем, что написанные им поэмы останутся бессмертными в веках. Жизнь и любовь обманули его, а творчество не подведет. В это он верил, и на это рассчитывал.

Увы, для Гая Валерия Катулла задуманному не суждено было сбыться. Вскоре после его смерти его поэмы умолкли, сбежав от языка памяти. В конце концов вышло так, что самые известные стихотворения прошлого, пользующиеся скандальной славой, сошли вслед за ним в могилу. Поэмы и поэт были забыты на тысячу лет, целое тысячелетие, и за это время в небытие отправилось само искусство стихосложения.

Но, тем не менее, некоторым вещам не суждено погибнуть от насмешек и презрения. Все эти годы книга стихов Катулла незаметно, исподволь прорастала в темноте, словно гриб. Впрочем, о Катулле и его песнях поминали шепотом и в последующих веках… Самые просвещенные из вас наверняка заметили отдельные слова в творчестве Боэция[96] в шестом веке, равно как и один-два куплета, явно принадлежащие перу Катулла, но приписываемые Исидору Севильскому[97] и Юлиану Толедскому[98] в седьмом столетии. Из его трудов я лично заключил, что епископ Ратхер Веронский[99] прочел все поэмы Катулла в десятом веке, но доказать это не представляется возможным. А потом вновь наступило забвение.

Катуллу пришлось подождать еще немного: какие-то четыре сотни лет. То есть почти до наших дней, друзья мои. Один купец уже в наше время, году примерно в 1300, случайно обнаружил рукопись Катулла. Человек необычайно хорошо образованный для своего сословия, он вытащил стопку бумаг из-под меры пшеницы в одном из амбарных хранилищ Вероны. Он не имел ни малейшего понятия ни о возрасте, ни о ценности своей находки, и по дешевке перепродал ее торговцу бумагой, который заодно перепродавал и манускрипты. Торговец, вне всякого сомнения, заплатил ему по весу и, скорее всего, тоже не терзался особыми размышлениями на этот счет. Если бы он дал себе труд пересчитать листы, то обнаружил бы, что в стопке оказалось ровно сто тринадцать поэм.

Перед торговцем бумагой встал бы выбор: стереть ли старый шрифт и продать отличную старинную бумагу в качестве палимпсеста?[100] Или же отнести манускрипт какому-либо схоласту, чтобы понять, не будет ли он стоить дороже, если сохранить прежние слова? В этот решающий момент шансы Катулла на выживание вновь оказались мизерными.

К счастью, для Катулла наступило время благоприятных перемен. Мир как раз начал поднимать голову и потянулся к свету. Для тех, кто хотел читать, последние десять столетий не смогли предложить чего-либо вдохновляющего. А вот славное классическое прошлое, напротив, сверкало и переливалось в воображении ученых мужей, подобно алмазу в скальной породе.

И тут в руки одного из таких ученых попала рукопись Катулла; он тут же передал ее писцу, дабы тот скопировал ее на случай, если что-либо стрясется с оригиналом. А потом еще одному писцу. И еще одному, и так до тех пор, пока манускрипт не расцвел сотней копий самого себя. Как полагают, одной из них владел даже Петрарка. Мой собственный вариант – это бесценное сокровище. Совсем недавно его украсил Фелис Феличиано, и я принес его сюда, дабы сегодня вечером разделить радость обладания им с вами. Уже на этой неделе я намерен передать его Джероламо Скуарцафико, редактору, работающему на Венделина фон Шпейера, типографа из Германии, который привез с собой огромные машины и открыл здесь печатное производство, с нашего любезного благословения и под нашим же покровительством.

Да, это правда, что монопольное право, которое мы предоставили ему, аннулировано в связи со смертью его брата и что фон Шпейер сопровождал его тело обратно в Германию. Но его stamperia процветает по-прежнему или, по крайней мере, держится на плаву; работники ожидают его возвращения, каковое, насколько я понимаю, неизбежно. Я получил известия из Падуи, что он будет в городе через два дня, если ему не помешают шторма. А мне докладывают, что на озере Гарда вновь установилась прекрасная погода.

Таким образом, я намерен передать вот эту самую рукопись с поэмами Катулла в руки человека, коего надеюсь убедить дать им вторую жизнь в нынешние времена. Сто тринадцать поэм, написанных доселе неизвестным римским поэтом. Венделин фон Шпейер станет творцом собственного будущего, если согласится принять манускрипт, который я предложу ему.

Катулл раскроет души, подобно острому ножу, и, прочитав его, они более не закроются. Но Венделину фон Шпейеру понадобятся наши поддержка и одобрение, равно как и скрытая помощь. Принять это решение ему будет нелегко. В этих поэмах есть такие вещи… Что ж, я предоставляю вам самим судить об этом, господа. Если Венделин фон Шпейер решит напечатать Катулла, в качестве награды он получит не только всеобщую благодарность.

Мы должны помочь ему претворить эту рукопись в книги, дать моему единственному бесценному манускрипту три сотни блестящих наследников. А если он проявит некоторое нежелание или даже выкажет страх, тогда мы должны продемонстрировать ему, что напечатать Катулла для него безопаснее, нежели оставить его ненапечатанным. Мы дадим ему понять, что ответственность подобна дождю за окнами, – в большинстве случаев от него при желании можно укрыться, но однажды он застанет его врасплох, и спрятаться будет некуда.

Глава пятая

…Долгую трудно любовь покончить внезапным разрывом, Трудно, поистине – все ж превозмоги и решись. В этом спасенье твое, лишь в этом добейся победы, Все соверши до конца, станет, не станет ли сил.

На обратном пути в Венецию облака расступались перед ними. К тому времени, как Люссиета и Венделин добрались до Местре, теплый дождь уже закончился, оставив улицы сверкать лужами, дурманящими и вызывающими головокружение, словно разбитые зеркала. На следующий день воздух в stamperia оставался тяжелым и душным, насыщенным влагой. Венделин вытер пот со лба и принялся обходить своих людей.

Он ласково и ободряюще разговаривал с ними, с каждым по очереди, находя для них точно отмеренные слова благодарности. Он уделял внимание каждой операции, сколь бы малой она ни была, которую выполнял этот работник. Постепенно головы вновь склонились над матрицами и прессами, а снедавший их страх рассеялся, словно едкий дым, улетучившийся сквозь раскрытые окна. Спустя час в stamperia воцарился обычный шум: шорох бумаги, скрежет медных пластин, звонкие щелчки вставляемых в формы литых букв. Отовсюду доносился негромкий гул голосов.

Венделин же удалился в свой уголок, где, обессиленный, повалился в кресло, потирая плечи о его широкую спинку и стараясь делать это незаметно.

Нигде отсутствие Иоганна не ощущалось так болезненно, как в stamperia. Венделин вслушивался в разговоры своих работников, и ему отчаянно недоставало голоса брата, до боли знакомого, с таким же тембром, как у него самого, но который куда быстрее повышался в минуты раздражения или вдохновения, как, впрочем, и остывал. Он почувствовал, как на глаза ему наворачиваются непрошеные слезы, а в животе образуется липкий ледяной комок страха. Он потерял больше, чем брата, больше, чем совладельца или компаньона. Только сейчас он понял, что голос брата хранил для него последние воспоминания о доме. Венделин подумал: «За стенами fondaco я больше никогда не заговорю по-немецки. Я забуду родной язык и стану никем, существом без роду и племени, не венецианцем и не немцем».

Дважды он приподнимался из кресла, чтобы сказать: «Простите меня: я не могу продолжать работу без своего брата. Вы имеете право на все, что принадлежит мне, хотя, конечно, это лишь жалкая компенсация за преданность, которую вы выказали нам».

Но каждый раз он вновь опускался на место. Он не мог так поступить. Он знал, что увековечить память брата наилучшим образом можно, сделав так, чтобы Иоганна фон Шпейера навсегда запомнили как человека, который привез в Венецию первую печатную книгу.

И Венделин фон Шпейер принял решение продолжать их общее дело, надеясь, что пятилетняя монополия, выданная Collegio, обеспечила им достаточное преимущество на старте. Вернувшись в Венецию, он узнал, что в городе появилось с десяток новых печатных предприятий, пребывающих на различных стадиях готовности.

После того первого дня, когда он едва не поддался сомнениям, Венделин трудился не покладая рук, закончив печатать труд святого Августина De civitate Dei[101], работа над которым была прервана со смертью Иоганна. Он не знал ни сна, ни отдыха. Он настолько загрузил своих людей работой, что у них попросту не оставалось времени для беспокойства о будущем. Пока пресс безостановочно выдавал печатные листы, он отправился на улицы, принюхиваясь к новым веяниям, возникшим на рынке книгопечатания. Вскоре его честное лицо с широко раскрытыми глазами уже узнавали в окрестных лавках. Куда бы он ни направился, встретив незнакомца с книгой, он брал его за рукав и останавливал, засыпая вопросами о том, что тот читает, и вежливо умоляя сказать ему, что он хотел бы прочитать в дальнейшем. Он подстерегал уважаемых писцов, расспрашивая их о вновь обнаруженных манускриптах. Должен ли он их печатать? Стоит ли ему взглянуть на них? Склонив голову к плечу, он интересовался:

– Это новая мода, да? Она будет пользоваться спросом, да?

Затем он, задумчиво глядя себе под ноги, возвращался в Fondaco dei Tedeschi, полный планов, бормоча что-то себе под нос и ломая голову над тем, где взять деньги на новый проект.

И только в конце 1471 года Венделин приостановил бешеный темп своей жизни, чтобы произвести кое-какие подсчеты, и с изумлением обнаружил, что за восемнадцать месяцев он напечатал тринадцать книг, каждая тиражом в три сотни экземпляров или даже больше. Он знал, что теперь должен проверить свои бухгалтерские книги, чтобы понять, сколько из них он продал. Но стопы печатных листов вокруг stamperia и кислые лица книготорговцев сказали ему все, что он хотел знать.

* * *

Это звучит невероятно, но какая женщина не желает, чтобы мужчина, которого она любит, хотя бы иногда впадал в отчаяние, дабы нуждаться в ней одной? Чтобы она стала единственным спасением и светом в окошке, и он обращался бы к ней не только для того, чтобы она накормила его, подарила ему сыновей и позволила заняться с нею любовью?

Когда умер Ио, моему мужу было очень плохо. И это я пошла к нему на работу и сообщила его людям, что мы отправляемся в Шпейер. Это я нашла нужные слова и сказала им, чтобы они ждали нас и верили в наше общее дело. Я пообещала им, что привезу его обратно. Я очень спешила, чтобы не оставлять его в эти черные дни одного дольше, чем на час.

И жену Ио Паолу я тоже оставила одну. Но та не нуждалась в нашем утешении, замкнувшись в своем горе. Она уронила причитающуюся случаю скупую слезу, когда мы пришли к ней, чтобы рассказать о нашем плане. После этого я совсем ее не видела, разве что мельком. Я видела темные круги у нее под глазами, похожие на рытвины на дороге, когда она отворачивалась, делая вид, что не замечает меня. Но до меня все равно доходили слухи о том, что после смерти Иоганна она по-прежнему требует, чтобы служанка ставила прибор для него на стол и готовила угощение, которое нравилось ему более всего. Однако о ней говорили и то, что она будет вести себя так, пока не появится новый мужчина, чтобы занять его место. Хотя не исключено, что я все это выдумала, потому что мне невыносимо думать о том, как мне повезло по сравнению с ней: мой мужчина по-прежнему со мной, а Иоганна больше нет с нею рядом, и мы с мужем занимаемся любовью, от которой вспыхивают занавески.

Более того, теперь мы навеки связаны нашим долгим путешествием, которое, стоит мне зажмуриться, тут же всплывает перед моим внутренним взором, и я чувствую, как от стука копыт у меня начинает кружиться голова, а снег слепит глаза. Я показала ему свою любовь, а мой маленький срыв, случившийся под самый конец, и то, что он смог простить меня, служат тому вескими доказательствами. Наша любовь по-прежнему велика и становится лишь еще крепче от маленьких разочарований, которые бывают в каждом браке и которые следует прощать ради любви и ради того, чтобы сохранить любовь. Во всяком случае, так я говорю себе.

С тех пор как мы вернулись домой, я стараюсь придумать все новые способы для того, чтобы сделать ему приятное. Я понимаю, что не смогу заменить ему Ио, но ведь я могу стать для него гораздо бóльшим.

Каждый день я рассказываю ему что-нибудь новое о нашем городе, чтобы он поскорее стал в нем своим. Что-нибудь такое, чего он не может узнать сам, я имею в виду.

Если у него и есть недостаток, то совсем крошечный. Тщательность, которая является отличительной чертой всей его расы, иногда буквально закупоривает ему мозги. У него недостает воображения, чтобы иметь дело с Венецией. Он слишком любит логику, и потому мотивы поступков венецианцев ускользают от него, подобно каплям воды, утекающим сквозь пальцы. Если он хочет продать книгу, то говорит о том, какие хорошие слова находятся у нее внутри и как красив шрифт, которым они напечатаны; он теряется, когда венецианцы утрачивают к нему интерес, поворачиваются спиной и уходят. Чтобы покорить покупателя-венецианца, нужно рассказать ему экзотическую сказку об охоте на антилопу, из шкуры которой сделана обложка, и говорить не о самой книге, а о тех мечтах, которые посетят его, когда он начнет читать ее.

Все вокруг кажется ему непривычным и захватывающим, но при этом проникает ему глубоко в сердце, потому что он живет здесь, а не является паломником или купцом. Это похоже на пьесу, когда он иногда может подняться с места и смешаться с актерами в богатых костюмах на сцене. Иногда они признают его, иногда – нет. Вот такие они, венецианцы. Я говорю ему, что в этом нет ничего личного.

Но я согласна с тем, что мы, жители Венеции, не всегда добры к тем чужакам, которые приезжают к нам. Быть может, мы боимся, что своими жадными взорами они отберут радость у нашего города, начнут отщипывать ее незаметно, по кусочку. И, если мы допустим это, то Венеция утратит свой облик и стиль, состарится, обожженная их желаниями, и однажды мы обнаружим, что живем в призрачном городе теней и что вместо воспоминаний нам остались одни обломки.

Поэтому у нас есть свои способы держать чужаков на расстоянии и не подпускать к себе, даже когда они находятся совсем рядом. На запруженных campi[102] мы, ловкие и стройные, обгоняем их и подставляем им подножки, а на узких улочках растопыриваемся, как морские звезды, не давая им пройти. Своими повозками мы отдавливаем им пальцы на ногах. Мы ловко действуем локтями. Мы не улыбаемся им, никогда. Они должны думать, что у нас нет зубов! Кое-кто из обитателей этого города обожает смотреть своими непроницаемо-черными прищуренными глазами, как суетятся и паникуют чужаки. Он будет презрительно ухмыляться уголком рта и цедить слова, которые будут падать, подобно косточкам винограда; их значение будет ясно бедному чужеземцу, как Божий день, и он ощутит себя дураком. И когда венецианец наконец обратится к чужеземцу тем способом, который тот сможет понять, то сделает это с насмешливой улыбкой, словно говоря: «Да, весь мир и твой убогий народишко в первую очередь должны ждать, пока наш город обратит на вас внимание. Потому что никто в целом свете ему и в подметки не годится».

Поэтому я предупреждаю своего мужа, например, чтобы он держался подальше от traghetto у Риальто – пусть пользуется любым из остальных двенадцати, но только не этим. Гондольеры Риальто очень злы и жестоки, и они немедленно увезут любого чужака прямиком в церковь или бордель, вне зависимости от того, куда ему нужно попасть и какие деньги он предлагает в уплату. Хотя мой муж знает несколько слов на нашем языке, никто не примет его за венецианца, и мне очень больно, когда он попадает впросак.

И еще я объясняю ему, что если он хочет торговать с вельможами, то должен пойти в Broglio[103] во Дворце дожей, под его арками. Договориться о точном времени встречи у вельможи в кабинете – недостаточно изысканно и замысловато для того, чтобы доставить ему удовольствие, его нисколько не заинтересует то, что ему предложат столь тривиальным способом. Нет, он должен прийти в Broglio между одиннадцатью и двенадцатью утра или пятью и шестью часами пополудни… И его речь ни в коем случае не должна начинаться с конкретного делового предложения, приближаться к интересующему его вопросу следует извилистыми и окольными путями.

Это я предложила ему отнести образцы своих печатных работ в общие комнаты в Locanda Sturion. Там на них падет отблеск красоты моей подруги Катерины, и люди, небрежно просматривающие их под ее очаровательным взором, почувствуют себя обязанными прийти и купить экземпляр для себя. Во всяком случае, я очень надеюсь на это. Я знаю, что она поможет нам, если сможет. Она – моя лучшая подруга, хотя мы с ней такие разные. Катерина такая спокойная и безмятежная! А у меня по сравнению с ней не язык, а деревянная кружка с хлопающей крышкой, с какими просят милостыню нищие.

К счастью, у меня нет бесконечной вереницы теток и кузенов, как в большинстве венецианских семей. И уж я постаралась, чтобы те немногие, что у меня есть, не приставали к мужу с просьбами. А я потихоньку говорю ему, кого из моих кузенов он может взять на работу, а кто будет красть у него краску и развратничать со служанками на кухне в fondaco.

Я очень боюсь, что он закончит так же, как Иоганн. Иногда вечерами он приходит домой совершенно больной, согнувшись чуть ли не вдвое, словно до сих пор тащит на спине гроб с его телом. Он так и не привык к яростной и бессмысленной жаре или холоду, которые сменяют друг друга в нашем городе круглый год.

Теперь, когда я сама побывала на Севере, я понимаю, каково это было – каждый день ему подавали обед из шести блюд жары и холода. На Севере солнце может ласково гладить вас по щеке, а в следующую секунду ледяной ветер отвешивает вам пощечину и старается сбить с ног. Потом налетает проливной дождь, за которым вам лучезарно улыбается синее небо…

– Я соскучился по хорошей погоде, – говорит он так, словно у нас не погода, а неизвестно что.

Я пытаюсь взглянуть на это с его точки зрения, но у меня ничего не получается. Мне кажется, что у нас погода куда лучше, чем на Севере, но в душе у меня пробуждается давний страх: уж не тоскует ли он по Шпейеру и не хочет ли вернуться? Что он пообещал своим родителям, когда остался с ними наедине? За те месяцы, что прошли после нашего возвращения домой, мы ни разу не говорили об этом.

Маленькие морщинки в уголках его глаз, когда он щурится от слепящего белого света, похожи на складки плиссированного розового шелка. К его коже загар не пристает совершенно. При малейшем прикосновении солнца он сразу же краснеет, и я смеюсь до слез, когда расстегиваю его рубашку и вижу белую грудь, покрытую светлыми волосками, под красным лицом, как будто оно принадлежит другому мужчине. Но, как бы то ни было, я люблю их обоих!

Однако, стоит мне увидеть его незагорелую кожу, как я вспоминаю о восковой кукле из Сирмионе, которая теперь живет с нами в одном доме. Она так и провисела у меня в рукаве до следующей гостиницы, и только там я отцепила ее и уложила в свой сундучок. Когда мы вернулись в Венецию, я спрятала ее на самое дно своей корзинки со швейными принадлежностями, под рваными чулками, которые я ни за что не сумею починить, но выбросить которые у меня рука не поднимается. Я пытаюсь забыть о ней.

Глава шестая

…Я вернулся домой, твоим Остроумьем зажжен и тонкой речью.

Все еще воспламененный собственным красноречием, Доменико пробудился, ощущая на губах обрывки собственной речи и такое довольство собой, какое бывает только после совокупления. Первым чувством было острое и изысканное удовольствие от того, что он вновь в одиночку обладает рукописью Катулла после долгого вечера, в течение которого благородные вельможи жадно и грубо вырывали ее друг у друга. Но во всех остальных смыслах наслаждение было полным. Он тщательно всматривался в страницы, перелистывая их в поисках повреждений, и с облегчением отметил, что те незначительны, после чего со священным трепетом возложил рукопись на стол, смахнув с обложки невидимую пылинку.

«Слова настолько легкие и невесомые, что буквально порхают перед глазами. Можно ослепнуть, ожидая, пока они обретут зримое материальное воплощение». Так думал Доменико, неподвижно стоя в лучах солнца, проглянувшего вслед за ливнем. Высокий и стройный, его силуэт казался глубокой трещиной в ослепительном свете.

Поэмы Катулла породнились с Доменико, словно приемные дети, оказавшиеся твоими собственными, только внебрачными. «Эти стихи уже живут во мне, – подумал он, прочитав их в первый раз. – Как странно, – размышлял он, – что в трудных жизненных ситуациях мы прибегаем к словам, а не используем нож. Против обстоятельств мы выставляем целые армии слов, которые маршируют по странице слева направо. Когда мы хотим причинить кому-либо боль, то нацеливаем в него не копья, а маленькие и острые, словно иголки, слова. И для того, чтобы получить самые нежные и сладкие удовольствия, мы тоже используем слова».

Доменико думал о Катулле, удивляясь тому, что слова римского поэта прошли сквозь невообразимую пропасть в пятнадцать веков и ожили в славном венецианском будущем. А не могут ли его собственные мысли достичь Катулла, спросил он себя. И мог ли поэт, застыв вот так в лучах солнечного света в прошлом, ощущать те же самые чувства, что сейчас заставили Доменико замереть в молчании?

Доменико в который уже раз огорчился тому, как мало ему известно об авторе: в глаза бросалось только одно, зато всепоглощающее свойство – оба они обитали в пустоте желаний. Для Доменико в самой ритмичности слога римского поэта крылось соблазнительное очарование. Слова казались ему телами, разметавшимися в постели, которые иногда сплетаются в пылких объятиях, а иногда замирают в неподвижности, и повторение наиболее впечатляющих и пульсирующих фраз оказывало на него экстатическое действие. Вся книга буквально дышала взаимными ласками, которые поэт дарил и получал. Такому знатоку слов, каким был Доменико, жадно поглощавший их, смакуя, словно ценитель вина свой любимый напиток, рукопись Катулла казалась живым существом, куда более живым, чем даже женщина в его объятиях.

Доменико поднял со стола манускрипт и понюхал его, скользя носом по каждой поэме в отдельности. «А ведь они полны наслаждения – для глаз, носа и губ, произносящих их, – подумал он, – полны благоуханной и волшебной крепости, словно вино, связывающее их».

«Он пахнет, – подумал он, – так же, как Сосия Симеон, этот манускрипт».

«Интересно, хотел ли Катулл умереть, когда думал о Лесбии, так, как хочу умереть я, думая о Сосии?»

С характерной для него выдержкой и самообладанием он со вздохом отогнал от себя эти мысли и склонился над столом, дабы написать письмо схоласту Венделина, Джероламо Скуарцафико. Такие стихи обязательно должны быть опубликованы. Джероламо обязан убедить в этом Венделина.

Тем временем Доменико решил еще раз насладиться обладанием рукописи. Придвинув ее к себе, он вновь стал перелистывать страницы, истончившиеся от частого и долгого использования, а потом не смог удержаться и начал читать ее снова.

– В последний раз, – громко произнес он вслух.

В последующие часы Доменико отослал прочь супругу и личного секретаря. За чтением он съел буханку хлеба, отрывая ломти зубами. Он взял книгу с собой в спальню и, раздеваясь, положил ее на кровать, то и дело наклоняясь над ней и не отрывая глаз от страницы. Он так и заснул, держа манускрипт в руках, а на ночном столике все так же горела свеча, отбрасывая кружок света на потолок. Супруга, сочтя себя оскорбленной, не пожелала присоединиться к нему. Но это не имело никакого значения. Вот уже некоторое время он совсем не хотел ее. А ведь когда-то он любил ее, смутно припомнил Доменико. Но вскоре после рождения их наследника ее ласковые пальцы в темноте стали казаться ему когтями совы.

Книга вновь пробудила в нем смутное беспокойство. Закрыв обложку, Доменико прижал палец к пупку и надавил с такой силой, что из-под ногтя брызнула кровь. Только тогда он понял, что его беспокоит. Ему была нужна Сосия Симеон. Он кликнул слугу и отправил его в ее дом в Сан-Тровазо.

Тремя днями позже, сочтя, что манускрипт уже достаточно отдохнул от выпавших на его долю мытарств, Доменико приветствовал Джероламо Скуарцафико и вложил ему в руки сброшюрованную стопку бумаг, сопроводив их некоторыми указаниями.

– Прочтите его сами, чтобы лучше изложить все аргументы «за», после чего передайте ему, – сказал он Скуарцафико. Зная репутацию редактора, Доменико добавил: – Только не через таверну, пожалуйста. И выберите подходящий момент. Я не хочу, чтобы он испугался. Дайте ему время прийти в себя и освоиться в Венеции. И постарайтесь не слишком давить на него, но и не будьте чересчур покровительственны: эти немцы иногда проявляют чрезмерную чувствительность. Однако вы должны ясно дать ему понять, что он не сможет рассчитывать на благосклонность вельмож как на нечто само собой разумеющееся, если не станет потрафлять нашим вкусам…

* * *

Запах перегара изо рта редактора заставил Венделина отшатнуться, и он невольно обмахнулся стопкой бумаг, словно веером, так что в лицо ему ударил сладковатый древесный аромат, исходивший от страниц. Поначалу Венделин и слышать ничего не хотел, но потом вдруг проникся непонятным ему самому, хотя и достаточно осторожным воодушевлением. Уж слишком настойчиво Скуарцафико пытался всучить ему манускрипт, да и стоял редактор как-то слишком близко, когда он пробежал глазами первую страницу.

Перелистывая манускрипт, Венделин почувствовал, как у него перехватило дыхание. Значит, это и есть знаменитый Катулл; наконец-то он оказался у него в руках. Холодный свет упал на страницу, расчерченную морозными узорами на окне stamperia.

В глазах у него зарябило от слов любви и желания. В самой первой поэме говорилось что-то о воробье. Какая неприличная аллегория, разве нет? Этот самый «воробей» наверняка олицетворял собой мужской половой орган поэта. Бруно, краснея и запинаясь, растолковал Венделину, что это идиоматическое выражение до сих пор употребляется и в современном итальянском. Какая-то ассоциация не давала ему покоя, и он принялся рыться в своей энциклопедической памяти – точно, вспомнил: воробьи были священными птицами Афродиты, богини чувственной любви, и именно они влекли ее колесницу по небу.

Венделин застонал. Ему хватило первой страницы, чтобы понять: манускрипт Катулла опасен, и его с легкостью можно обратить против честного предпринимателя.

– Почему именно эта рукопись, Джероламо? Чем ты руководствовался, выбирая ее? Она же грязна и непристойна, как бродячая собака!

Скуарцафико подался к нему, возбужденно размахивая руками, жесты которых не вполне согласовывались друг с другом. Венделин аккуратно увлек его в сторонку, подальше от печатных форм. Скуарцафико с похмелья мог запросто повредить хрупкое оборудование.

– Ну, Венделин, ты же знаешь, что рынок вполне созрел для таких вот античных произведений и даже требует их. Я тут подумал, что могу написать небольшое библиографическое вступление, чтобы повторно явить Катулла миру. Что-нибудь этакое, дабы смягчить наиболее трудные пассажи в его поэзии. Чтобы люди подумали: «Другие времена, другие нравы», – и отнеслись к ним снисходительно.

Венделин пристально уставился на Скуарцафико, который безостановочно работал языком, словно силясь выковырять из щели между зубами последнюю крошку хлеба, пропитавшуюся вином. Венделин отметил глубокие складки в уголках его губ, длинную морщину между бровями и снисходительно оттопыренную верхнюю губу. Удивления достойно, но прическа его верного редактора оставалась строгой и аккуратной, и волосы плотно облегали его голову, словно шлем.

– Но ты уверен, что рукопись подлинная? Мы не можем позволить себе напечатать фальшивку. Нас поднимут на смех. А для нас очень важно сохранить честь и достоинство…

– Уверен. – Умолкнув, Скуарцафико вновь усиленно принялся шевелить языком, надувая щеки. – Не волнуйся ты так, Венделин. Доверься мне. Доменико Цорци очень подробно просветил меня насчет этих поэм. – И Джероламо издал низкий утробный звук.

«Ага, – подумал Венделин, – он таки нашел свою вкуснятину».

– Ну, так растолкуй мне все. – С этими словами Венделин протянул редактору гусиное перо.

Скуарцафико взял его и пару раз безуспешно ткнул им в узкое горлышко чернильницы, а потом несколькими размашистыми движениями начертал одно-единственное слово.

– Веронский манускрипт, – растягивая слова, проговорил он вслух. – Самый первый манускрипт, обнаруженный в Вероне в 1300 году.

Венделин кивнул: эта часть истории была ему хорошо известна. Полки в его кабинете ломились от рукописей, спасенных подобным случайным образом.

Он спросил:

– Но ведь это все равно не оригинал, верно? Эта копия не старше меня самого. Ты только посмотри на эту веленевую бумагу, она даже не пожелтела, а чернила выглядят сочными, как ночная мгла.

Скуарцафико ответил:

– Ты меня не разочаровал, Венделин, – мелкие детали от тебя не ускользают. Ты так же скрупулезен, как и все твои досточтимые коллеги с Севера. Нет, это, естественно, не оригинал. Но копия абсолютно достоверная! Хорошо известно, что она существует по меньшей мере в ста экземплярах.

– Почему ты так уверен в том, что эта рукопись – из числа той самой сотни? И что она идентична им?

– И вновь, Венделин, твоя способность подмечать пробелы не может не радовать. К несчастью, все эти рукописи далеко не всегда совпадают по тексту до последней запятой. Но ты наверняка знаешь, чем это вызвано. Как всегда, кое-кто из писцов посчитал, что оригинальный манускрипт не совсем точен, и потому взялся исправлять его, лишь умножая ошибки. Иногда они допускали неудачные догадки относительно пропущенных слов и стихотворных строф. В других случаях они видели явные промахи, но все равно переписывали их. Но вот этот манускрипт – заверенная и надежная копия самой первой рукописи, составленная самим Фелисом Феличиано, переписанная с экземпляра, хранящегося в библиотеке Пасифико Массимо, который приобрел его для себя. А сейчас она является собственностью нашего достойного друга, благородного Доменико Цорци.

– Пасифико Массимо, торговец непристойностями?

– Да, он самый.

Венделин вздохнул.

– А что, если об этом станет известно? Нет, это безнадежно, совершенно безнадежно. Нас проклянут. О нас будут говорить, что мы торгуем похотью и греховностью. Так говорят всегда. У нас возникнут неприятности с Советом Десяти[104]. Не забывай, я здесь – чужестранец. Я не могу высунуть голову из укрытия, чтобы кто-нибудь не бросил в меня камень.

– Совсем напротив! Твои мужество и вкус вызовут восхищение, ведь ты облечешь в печатное слово столь восхитительное произведение.

Скуарцафико сделал вид, будто поднимает воображаемый кубок, и осушил его, причмокнув губами.

– Для венецианцев оно будет подобно нектару, – провозгласил он. – Не забывай, это – Венеция, а не Рим. Эта книга спасет твое предприятие. В сущности, не напечатать ее… – Он многозначительно умолк и уставился себе под ноги.

Венделин поморщился, запоздало сообразив, что Скуарцафико не хуже его самого осведомлен о плачевном состоянии дел в stamperia.

– Не знаю, не знаю, – задумчиво протянул Венделин, хотя и понимал, что в чем-то редактор, несомненно, прав. Такая книга могла принести им деньги, одним тиражом решить добрую половину проблем stamperia. Не осталась незамеченной и угроза, скрывавшаяся под лестью, в которой рассыпался редактор: фон Шпейер знал, что тот – человек Цорци.

Но Скуарцафико был прав; даже беглого взгляда Венделину хватило, чтобы понять: поэмы необычайно красивы. Редактор ухитрялся относительно ровно держать рукопись у него перед носом.

«Для чего нужны типографы, если не для того, чтобы печатать такие вещи? – подумал он. – Именно так сказал бы Иоганн, разве нет?»

Он все еще не мог оторвать взгляд от прекрасных страниц, которые послушно перелистывал для него Скуарцафико. Венделин принюхался. Почему манускрипты всегда пахнут осенними кипарисовыми деревьями? От этого перед ними практически невозможно устоять. А ведь он столько раз пытался застать рукопись в тот момент, когда от нее не исходит благоухание. Но веленевая бумага неизменно дышала на него сладковатым ароматом, превращая работу в удовольствие, которое казалось греховным – и, очень возможно, было таковым на самом деле.

Видя, что он медлит, Скуарцафико нахмурился. Он так старался сдержать отрыжку, что непроизвольно испортил воздух. Оба мужчины покраснели, и Скуарцафико с извиняющимся видом помахал манускриптом, разгоняя вонь.

Он сказал:

– Венделин, сейчас я прошу тебя только об одном – прочти его. Это не отнимет у тебя много времени. И тогда ты сам захочешь напечатать его.

Венделин в ответ лишь пожал плечами. Он буквально кожей ощущал презрение и надменность Скуарцафико. Он знал, что его собственный редактор смотрит на него сверху вниз не только потому, что он – немец, но и потому, что он обитает в грязном и нечестивом деловом мире. Скуарцафико считал, что он живет без души. И, быть может, публикация Катулла, если Венделин все-таки отважится на нее, покажет этому пропойце, как он ошибался.

* * *

Венделин стал читать рукопись. Латынью он владел вполне сносно: он платил людям за то, чтобы они вкладывали душу в этот язык. Итальянский же и венецианский диалекты доставляли ему много хлопот. Однако даже Венделин фон Шпейер не смог устоять перед Катуллом. Уже после прочтения первых трех стихотворений он перестал сопротивляться и лишь наслаждался сладострастной чувственностью. Еще никогда раньше книга так не захватывала его. В ту ночь он пожелал заняться с женой любовью так, как об этом писал Катулл.

– Маленький воробышек, – ласково прошептала она, когда он приподнялся над нею.

Как всегда, оба испытали взрыв наслаждения одновременно. Чувствуя, как в голове возникает восхитительная звенящая пустота, Венделин вдруг подумал: «Маленький воробышек. Маленький воробышек? Неужели она тоже прочитала рукопись?»

Пробудившись утром с легким, как омлет, сердцем, он уже внутренне был готов дать согласие. Осторожно высвободившись из объятий спящей жены, он погладил ее по голове, поправил разметавшиеся по подушке волосы и стал собираться на работу.

Его работники все были венецианцами и его же читателями. Первыми книгами, которые он напечатал, стали Плиний и Цицерон – это был своеобразный ответ на желание итальянцев удовлетворить жажду к своему классическому прошлому. И, похоже, это возрожденное стремление к искусству и трудам античности не было преходящим. После того как он извлек на свет божий первых – и очевидных – кандидатов, Венделину пришлось копнуть глубже, чтобы отыскать менее знаменитые труды. Утонченные салоны и клубы Венеции, насколько он мог судить, всегда отличались безудержной тягой к удовольствиям: быть может, именно Катулл и станет ответом на эти требования, причем куда более содержательным и прибыльным, чем все те авторы, которых он печатал раньше.

Но ему нужны были дополнительные гарантии, прежде чем отважиться на столь рискованный шаг.

Венделин передал рукопись своему молодому редактору, Бруно Угуччионе, верному помощнику Скуарцафико, который замещал старшего редактора в дни, когда тот с похмелья не мог оторвать голову от подушки.

– Возможно, мы опубликуем ее, – сказал Венделин, с искренней надеждой глядя на молодого человека.

Бруно ответил:

– Я слышал о ней, сэр. А некоторые поэмы я уже знаю наизусть. Вы и вправду считаете…

– Возьми ее домой и прочти внимательно, сынок. Я хочу знать, что ты думаешь об этой рукописи и как молодой человек, и как редактор. Правду ли он пишет о любви, этот Катулл? И полюбят ли его венецианцы?

* * *

Однажды стылым вечером он пришел домой с поэмами за пазухой. Вот так все и началось.

– Катулл, – сказал он с таким видом, словно это было волшебное слово, которое все объясняло. – Наконец-то я встретился с ним лично, а теперь хочу познакомить с ним и тебя. Давай пойдем в постель, и я почитаю тебе его стихи.

И он принялся развязывать шнурки на моем платье.

«Стихи в постели? – подумала я. – Только не это. Стихи – это для стариков, корпящих над столами. Или для того, чтобы заворачивать в них макрель, если они не смогли покорить сердца публики. Но не для нас, тех, кто любит по-настоящему».

«Это нечестно», – подумала я. Я стараюсь ничем не выказать своей боли и обиды, когда он работает допоздна или не приходит домой обедать, или приходит, но все, что от него остается, – это лишь слабый свет в глазах.

Но это уже слишком! Да, это уже чересчур, особенно если теперь он вознамерился приносить с собой работу, да не куда-нибудь, а в нашу постель, где должен принадлежать только мне, а я – ему, и мешать нам не смеет никакая книга.

Но он увидел выражение моего лица и улыбнулся. После этого злость моя растаяла: я сунула голову ему под мышку и стала подниматься с ним по лестнице.

Итак, стихи были прочтены и оказали на нас свое воздействие, которое мне нет нужды описывать, поскольку теперь все уже прочли и прочувствовали их сами. Немного погодя, когда мы отдыхали, как бывает всегда после занятий любовью, он спросил у меня:

– Должен ли я опубликовать эти поэмы?

– А разве ты можешь отказаться? – вопросом на вопрос ответила я. – Думаю, этот Катулл, он – бог, так что не напечатать его – грех.

– В этом городе вы выбираете богов в соответствии со своими вкусами, – рассмеялся он, – а не из‑за их высокого стиля или доброй души!

И тут я вспомнила о восковой леди из Сирмионе, в которой, уж во всяком случае, не было ничего божественного! Я так и не рассказала ему о ней.

– Эти стихи, – сказала я ему, – сделают тебе имя в этом городе. Мы станем богатыми, как Малипьеро…

– Или разорят меня окончательно. Риск очень велик.

– А мне все равно, – заявила я. – Прочитай мне еще раз то стихотворение о поцелуе и песке.

– Мне нет нужды читать его, – отозвался он. – Я помню его наизусть.

И он рассказал мне его, а потом и поцеловал.

На следующее утро он унес стихи обратно, а мне стало грустно, но я знала, что так и должно быть, потому что странствия этих песен еще только начинались.

* * *

Николо Малипьеро, несмотря на свою восхитительную пухлость, уже начал надоедать Сосии. Ей нравились мягкие линии его кожи, потому что она знала: это – свидетельство состоятельности. Сунув руку в складки внизу его живота, она закрыла глаза. Таким мягким и нежным на ощупь Малипьеро вырос на устрицах, мясе фазанов, лучших винах и белом соусе.

Содержимое его брюха радовало ее, но, когда он говорил с нею, неуверенно сжимал в объятиях или робко целовал, то изнеженная мягкость Николо вызывала в ней неприкрытое раздражение и даже гнев. Ему никогда не приходилось цепляться за что-либо изо всех сил, обеими руками. Когда она взяла его лицо в свои руки и прижала его губы к своим, то не ощутила и намека на нежность. В этом она винила его: он заставлял ее чувствовать себя дикой и грубой. По сравнению с его роскошными телесами ее тело выглядело бедным и жилистым. Она даже не пыталась скрыть своего раздражения и принялась щипать и кусать его. Сосия сжимала зубами нежную кожу на кончиках его ушей, отчего тот скулил, хотя и никогда не просил ее не делать этого.

Но более всего ее воспламеняло то, как жалко и неумело он с нею обращался – словно с диким и опасным животным, способным уничтожить его мирок, если его спровоцировать и подвигнуть на агрессию.

«Если бы он хоть раз проявил характер, – думала она, – я бы сжалилась над ним. Неужели он этого не понимает?»

Про себя Сосия думала, что до сих пор не сознавала, какая гулкая пустота заключена между большими аристократическими ушами Малипьеро. У нее начали вызывать недоумение и изумление некоторые его высказывания, задаваемые вопросы, бесконечное повторение уже сказанного и подчеркивание важности имен и связей, происходившее регулярно, причем со все более живописными подробностями, как будто она никогда не слышала их раньше и как будто ей было дело до них, в первый раз они прозвучали или в сотый!

Ее больше не радовала его принадлежность к клану Малипьеро, вот уже долгие десятилетия поставленного надзирать за вспышками проституции и порока в этом городе. Нет, Николо не прибегал к двойным стандартам, посему она не могла воспользоваться его положением. Чтобы фальшь и лицемерие доставляли удовольствие, требуются двое; к тому же они обязательно должны быть приправлены некоторой толикой иронии, думала она. Так, как это было у нее с Фелисом.

Сосия подозревала, что другие женщины, обладавшие более мягким характером, нежели она, в конце концов тоже приходили к столь печальному выводу и даже жалели его. Николо Малипьеро жил в тумане смутных намерений и неловкого их выражения, поскольку вечно извинялся то за одно, то за другое. Деньги и привилегии в большинстве случаев защищали его от безнадежного проявления дурного вкуса и полного отсутствия такта. Иногда, однако, он даже осознавал собственные недостатки и ужасался им, оказываясь там, где не должен находиться по праву рождения: в какой-то мрачной и унылой пустыне, где он бродил один, никому не нужный. Но обычно его спасало неистребимое внутреннее самодовольство, ощущение собственного высокого места в мире и принадлежность к сливкам общества: это утешало его. А у Сосии вызывало отвращение.

До тех пор, пока однажды он не показал ей одолженный у кого-то манускрипт Катулла и не настоял на том, чтобы читать избранные пассажи из него перед тем, как заняться с нею любовью, она уже подумывала о том, чтобы бросить его. Но в стихах попадались заманчивые идеи, вызывавшие у нее легкую дрожь при мысли о том, что неплохо бы их претворить в жизнь; это подтолкнуло ее к тому, чтобы продлить storia di Malipiero[105] еще ненадолго. Рукопись, которую переписал и раскрасил сам Фелис Феличиано, ему одолжил вельможный гуманист Доменико Цорци, бывший одновременно и покровителем Фелиса. По причинам, оставшимся неизвестными Николо, сейчас манускрипт пребывал в другом, куда более скромном месте, и Сосия знала об этом.

Она держала его в руках в убогой комнатушке Бруно, когда неожиданно нагрянула к нему прошлой ночью. Заметив на его столе хорошо знакомые ей страницы, она постаралась ничем не выдать того, что узнала их, и позволила Бруно прочесть вслух те же самые стихи, сделав вид, будто слышит их в первый раз.

Но сейчас мысли ее вернулись к более насущному и животрепещущему вопросу.

«…я буду иметь тебя спереди и сзади», – процитировала она, запустив руку под ярко-алый атлас в поисках нервного органа Николо. Он был таким же ненадежным и робким, как и его владелец, но ей нравилось то, как он покоится у него между ног.

Пока она проделывала свои штучки, Николо Малипьеро раздумывал над тем, сможет ли он развестись с женой, чтобы жениться на Сосии. Подобные коллизии редко, но все-таки случались – аристократам дозволялось вступать в брак с привилегированными представителями низших сословий: «наследственными гражданами», дочерьми докторов, адвокатов, торговцев пряностями и стеклодувов Мурано… Сосия крепче сжала кулак. Все прочие мысли начисто вылетели у Николо из головы от спазма боли и удовольствия.

А на улице легкими наметами вихрился первый снег, похожий на нераскупленные страницы в stamperia фон Шпейера.

Глава седьмая

…Лесбия часто меня в присутствии мужа порочит, А для него, дурака, радость немалая в том. Не понимает осел: молчала бы, если б забыла, – Значит, в здравом уме. Если ж бранит и клянет, – Стало быть, помнит, притом – и это гораздо важнее – Раздражена, – потому так и горит, и кипит.

Я не хочу, чтобы меня рисовал Джованни Беллини, сколь бы велик он ни был. Великий, добрый и дружит с моим мужем, который очень гордится этим.

У меня нет никакого желания застывать на месте с приклеенной улыбкой и одним-единственным взглядом в глазах, чтобы быть запечатленной в таком виде навечно, когда у меня есть целая пригоршня мыслей и улыбок, чтобы поделиться ими. Мое лицо не может удержать их все сразу, и черты его пестрят ими, подобно солнечным зайчикам на волнах. Да, и еще у меня нет желания быть пойманной в ловушку и повешенной на стену.

Я веду себя странно, потому что большинство жителей этого города готовы продать душу за обладание своим лицом. Вельможи думают, что каждое нарисованное лицо у них на стенах показывает, насколько чиста их голубая кровь. Они прослеживают линию носа или губ из поколения в поколение, убеждая себя, что каждый сын отца – законный наследник.

Моему мужу тоже нравится каждое нарисованное лицо, которое попадается ему на глаза. Он говорит мне, что они разговаривают, как книги, и на своем языке он не может выразить больше.

Фелис Феличиано говорит, что так часто бывает со словами. Он говорит, что в буквах живет все, что тебе нужно знать.

Ха! Вот здесь он ошибается. Как славно не знать всего! Это значит, что ты можешь придумывать и мечтать, заглядывать дальше, куда не достают твои хромающие чувства, в мир магии, и привидений, и многих других прекрасных вещей.

Фелис, разумеется, видит только то, что хочет, и не больше. Он живет, как хочет, и осмеливается говорить то, что ему нравится, поскольку в нем нет любви, и оттого нет и страха. Вещи ему всего лишь нравятся, подобно буквам и словам. Можно подумать, нравиться – этого достаточно. Все равно что сказать, будто поцелуя достаточно! Он – из тех, кто ходит на рынок Риальто, потому что тот похож на трагическую оперу для рыб, – он любит рыб не из‑за их вкуса, а из‑за того, как они выглядят.

Фелис приходит к нам, когда мужа нет дома, и стряхивает снежинки со своей шевелюры, как кошка. Он знает, ему ничто не грозит, поскольку я – замужняя женщина и в моей гостиной в этот момент могут сидеть гости. Он устраивается, как дома, садится слишком близко ко мне и смотрит на меня чересчур пристально. Он рассказывает мне о плохих женщинах; он приходит в восторг и возбуждается, видя, что его рассказы вызывают во мне отвращение.

Как можно с симпатией относиться к мужчине, у которого нет дома? А он вполне доволен тем, что ночует в гостиницах, покупая себе временный кров над головой и кого-нибудь, чтобы согреть себе постель.

Тем не менее он любит женское общество. Когда он приходит к нам домой и садится рядом со мной, глядя в мои карие глаза и на мои светлые волосы, я знаю, что доставляю ему удовольствие. И подарки он мне приносит правильные: шаль, которая оттеняет мои волосы в зимнем свете, или полоску кружев, которые так красиво смотрятся у меня на запястье.

– Ты очень добр, – коротко говорю я ему; так, как умею. И в ответ на такую простую фразу я получаю целый ворох его запутанных мыслей.

– Видишь ли, стоит мне проявить доброту, как меня всякий раз превозносят за нее. Так что на самом деле я вовсе не добр, а если так и бывает, то лишь случайно, когда я стараюсь соответствовать собственной самооценке.

– Но последствия-то все равно добрые, – настаиваю я.

– Совсем немножко, да и то случайно.

– Неужели ты ничего не делаешь из любви?

Он опирается подбородком о правую руку, а пальцами левой принимается барабанить по столу; прищурившись так, что глаза превращаются в щелочки, он хмурит брови, и лицо его напоминает грубую маску разбойника, который в пьесе планирует похитить девственницу.

А снаружи валит густой снег, и я чувствую себя, как в ловушке, словно тону в луже света от восковой свечи, стоящей на столе.

А Фелис, похоже, чего-то ждет, и вскоре с calle[106] доносятся чьи-то легкие шаги. Он, кажется, точно знает, сколько времени должен провести у меня в гостях, чтобы встретиться с Бруно Угуччионе на пороге. Когда же взгляд его останавливается на лице молодого человека, он выглядит так, словно маленький котенок забрался ему на живот и гладит его своими мягкими крошечными лапками.

– Вечно липнет ко всем, как репей, – ворчливо говорю я Бруно после того, как Фелис наконец уходит, на прощание одарив меня объятиями еще более бурными и крепкими, чем в финале пьесы.

– Что вы имеете в виду?

– Он не умеет уходить, потому что считает, будто никто этого не хочет.

Из тех, кто работает на моего мужа, этот Фелис нравится мне меньше всего. Я не могу поверить, что Джованни Беллини называет его своим другом и разрешает беспрепятственно распоряжаться своей студией.

* * *

Джованни Беллини тоже хотел Сосию, но не в том смысле, в каком ее обычно хотят мужчины. Да, разумеется, она была нужна ему обнаженной, но она изумилась до глубины души, когда поняла, что нужна ему на расстоянии шести футов, замершая в молчании и неподвижности.

В студию ее привел Фелис.

– Думаю, вот то, что нужно тебе для «Тщеславия»[107], – сказал он, подталкивая ее вперед.

Сосия гордо остановилась на свету, ожидая одобрения и ничем не выказывая волнения оттого, что оно может и не последовать. Она смотрела прямо перед собой, пока Беллини оценивал ее рост и фигуру, а потом осторожно взял ее за подбородок и мягко заставил повернуть голову сначала в одну сторону, а потом в другую. Наконец он добродушно кивнул.

– Ты платишь? – поинтересовалась Сосия.

Художник вновь согласно кивнул, а она окинула взглядом яркие, насыщенные полотна. Теперь она понимала, почему венецианцы называют Беллини Verificatore, или Воскреситель.

Фелис, как оказалось, вполне справедливо полагал, что ему не составит труда убедить Сосию позировать для одной из пяти маленьких аллегорий, которые будут стоять на туалетном столике.

– Тебе понравится? – только и спросила она. – Ты придешь на меня посмотреть?

Она не особенно беспокоилась о последствиях. Столик находился в частной коллекции, а предполагаемое изображение обещало быть совсем крошечным. Маловероятно, что Рабино когда-либо войдет в комнату к тому, кто заказывал аллегории; кроме того, у него вряд ли найдется время слишком уж внимательно вглядываться в окружающую обстановку, когда он будет скользить в тени к постели страждущего больного. А если все-таки найдется и он узнает ее, то отважится ли обвинить? Она сухо рассмеялась, представив, как ее муж, запинаясь и краснея, осыпает ее упреками.

– Стой спокойно, пожалуйста, – попросил Беллини.

Сосия застыла на фоне драпировки богатого красного бархата. Совершенно голая, она чувствовала, как от холода по коже бегают мурашки, несмотря на тепло, исходящее от небольшой жаровни, которую художник любезно поставил чуть ли не у самых ее ног. Распущенные волосы волной ниспадали ей на спину. В руках она баюкала бумажную модель большого зеркала из серебряной фольги, достаточно легкую, чтобы ее можно было держать на протяжении нескольких часов. Тот, кто приближался к ней, видел в зеркале собственное искаженное изображение, пойманное в ловушку ее рук. В реальной же жизни она стояла совершенно одна, но на картине Джованни изобразил ее в обществе трех пухленьких маленьких амуров. Один из putto[108] был совсем еще ребенком, а двое других раньше времени поседели. У обоих на голове росли похотливые рожки. Третий же putto в серой накидке целеустремленно шагал мимо, колотя в нелепый маленький барабан.

Фелис заметил:

– Полагаю, ты возвел Сосию на пьедестал, чтобы в кои-то веки отогнать от нее мужчин. Тебе известно, что она зарабатывает на жизнь тем, против чего ты столь ужасным образом предостерегаешь в этой своей картине?

Ученики Беллини, Belliniani, обменялись сдержанными улыбками. Все они склонились над своими досками[109], пытаясь уяснить, каким образом мастеру удавалось изображать кожу нежной, как вуаль, а белки глаз святых – теплыми и подвижными, как внутренности сваренного всмятку яйца. Смех прокатился и по рядам актеров, стоявших у стены: они пришли, чтобы научиться у Беллини поразительному искусству передавать истинные чувства выражением глаз и жестами. Да и сам Беллини слабо улыбнулся.

Сосия, по-прежнему не шевелясь, плюнула в Фелиса.

– Спокойнее, Сосия, спокойнее, – мягко укорил ее Беллини. – Добавь немного уверенности и безмятежности в свое презрение. Будь аристократичнее, словно тебя удивляет и забавляет людская глупость.

Беллини нанес очередной мазок краски на полотно, еще один слой счастья для глаз будущих ценителей. Belliniani, все, как один, вытянули шеи.

Фелис невозмутимо пожал плечами. Вскоре он удалился, столкнувшись с Бруно, который только что вошел в студию. Фелис нежно провел пальцем по напряженным складкам в уголках губ юноши и разгладил ему брови. Бруно рассмеялся, но на лице его по-прежнему было написано страдание.

Беллини благосклонно кивнул молодому человеку, поскольку тот был частым гостем в студии, и продолжил работу, мурлыча что-то себе под нос.

Картина Бруно не нравилась. Ему казалось, что на ней видна лишь порочность Сосии, а не ее соблазнительная привлекательность. В глаза бросались удлиненные бедра и маленькие хрупкие плечи. Она демонстрировала интимные места Сосии, видеть которые, кроме него, не должен был никто. Джованни, понял Бруно, пишет не портрет Сосии: в ее облике он рисовал воплощенное зло.

Женщину на картине, подобно самой Сосии, нельзя было назвать красивой, но ни один мужчина не смог бы оторвать от нее глаз, пока она стояла перед ним. Ноги и грудь ее были удлинены так, чтобы в центре внимания оказался живот. Он слегка округлялся, намекая на ребенка в утробе матери. Но аллегория, казалось, предупреждала мужчину, чье лицо исказилось в зеркале, что в своем тщеславии он напрасно верит, будто это он зачал новую жизнь.

«Как отстраненно он видит ее, – подумал Бруно. – Джованни понимает ее куда лучше меня. Я бы не смог воссоздать ее такой. Это показывает, как мало я знаю ее. Если бы я взялся написать ее портрет, то изображение получилось бы чудовищным – огромная пара жадных губ, соски и сразу под ними вульва. Ее левый глаз, не вдавленный в подушку, сверкает из-под волос, словно желтый мрамор в крошечном гнезде. А еще я бы нарисовал внутренности ее рта, розовую вилку ее естества, пот над верхней губой. Я бы нарисовал…»

Сосия ничем не показывала, что его присутствие ей приятно. Бруно же пристально разглядывал ее. А она смотрела в окно, надеясь, что ее настойчивый взгляд, устремленный на улицу, вернет Фелиса обратно в студию.

Глава восьмая

…Ты безмятежную мне, моя жизнь, любовь предлагаешь – Чтобы взаимной она и бесконечной была. Боги, сделайте так, чтоб могла обещать она правду, Чтоб говорила со мною искренно и от души, Чтобы могли провести мы один навсегда неизменный Через всю нашу жизнь дружбы святой договор.

Уже пробыв дома несколько месяцев, мы однажды проходили мимо маленькой весенней festa[110] на улице, и я бросилась в объятия своего мужа, чтобы потанцевать с ним. Я подумала, что именно в танце мы сможем сбросить с себя хоть часть нашей грусти и втоптать ее в землю. Снег растаял, а вместе с ним могла уйти и наша скорбь, заявила я, ласково улыбаясь ему.

Но он застыл на месте столбом, а мне сказал, что не умеет танцевать, и я уставилась на него так, словно увидела привидение.

– Просто слушай музыку и двигайся в такт, – сказала я ему. – Это похоже на любовь. Ты ведь уже знаешь, как заниматься ею.

Благослови его Господь, мой любимый мужчина покраснел.

– У меня нет чувства ритма, родная. Кроме того, мне представляется неприличным касаться тебя вот так, на глазах у всех.

– Но ведь не танцевать – это большой грех, – сообщила я ему.

Он вопросительно взглянул на меня, и я рассказала ему притчу об английском священнике по имени Роберт, который служил мессу на Рождество в 1012 году. Люди его городка были преисполнены праздничного настроения и потому начали танцевать прямо на церковном дворе, за вратами церкви. Он призывал их остановиться, но чем жарче были его мольбы, тем веселее они танцевали. В конце концов этот Роберт сказал: «Если вы не можете перестать танцевать, так танцуйте же до упаду». И так оно и случилось. Люди протанцевали без остановки целый год, не чувствуя ни жары, ни холода, ни потребности во сне. Земля у них под ногами раздалась, и скоро они уже танцевали в яме. Брат одной девушки взял ее за руку, чтобы остановить: рука ее осталась у него в руке, а она даже не сбилась с шага, продолжая танцевать. Кончилось тем, что призвали епископа, и он дал танцорам освобождение от грехов. Только тогда они остановились. Некоторые умерли прямо на месте. Остальные проспали три дня подряд, а проснувшись, ощутили себя освеженными и счастливыми, как никогда…

– Хорошо, хорошо, – засмеялся мой муж. – Твоя притча покорила меня. Давай танцевать.

И он начал двигаться, как игрушка, у которой заржавели шарниры и сочленения. Я не смогла удержаться от смеха, и он остановился, устыдившись и покраснев, словно майская роза.

Вот тогда я и наняла для него учителя танцев. Вскоре музыка проникла ему в кровь и стала дергать его за руки и за ноги так, как требовалось. Теперь он умеет танцевать шесть наших танцев. Он говорит, что этого довольно. Он говорит, что не претендует на то, чтобы его принимали за венецианца.

Он очень сильно устает. Быстрые книги хороши и легки для тела, но тяжелы для души. В старые времена книги создавались писцами на заказ. Один заказ, один писец, одна книга.

Но, когда мой муж печатает их, ему приходится платить еще сорока мужчинам. По причинам, которые я не могу уразуметь, – муж говорит, что это как-то связано с экономией, – он печатает сразу восемь раз по двадцать книг, и кто знает, кто их купит? Это искушение подобно тем, что описаны в Библии. Из‑за того, что у него есть люди, есть бумага и есть скорость, его одолевает искушение каждый день печатать больше. И тогда быстрые книги накапливаются медленно уменьшающимися кучами.

Есть и еще одна проблема – вельможи. Такие, как Николо Малипьеро и Доменико Цорци. И Альвизе Капелло. Они приходят в stamperia с широкими улыбками, всякий раз заказывая для себя высокую стопку книг. «Я пришлю слугу с тележкой», – говорят они и уходят в шуршании своих красных мантий. Но вот платят ли они? Далеко не всегда. Они полагают, будто довольно и того, что они дают свое благородное благословение, порождая новый обычай, и что их видят на работе моего мужа. Но это не так. Это нечестно, но трогать вельмож мы не можем.

А еще они проявляют свою власть исподволь, что намного больнее и оскорбительнее, чем простая неуплата. Они дают моему мужу понять, что он должен печатать то, что нравится им, иначе есть множество способов сделать его быстрые книги горькими: исчезнет бумага, потому что они владеют ею; не родится новый обычай, потому что мы вынуждены полагаться на них; не будет оказана помощь в решении вопросов, которые следует улаживать, не только в бизнесе, но и в жизни двух наших семей.

Еще меньше мой муж любит представителей нашего собственного класса, которые тоже приходят к нему. Они думают, что книги у них в комнатах – это как жемчуга на шеях у их жен, признак состоятельности, который поможет им подняться на самую вершину. Они покупают книги, которые даже не собираются читать. Да, конечно, они платят за них звонкой монетой, которая звучит для нас радостным колокольным звоном, и они предпочитают платить золотом, а не обещаниями, потому что им нравится его блеск. Но мой муж грустит оттого, что они не читают эти книги, в которые было вложено так много сил и заботы. С таким же успехом они могут покупать поддельные античные бюсты из Рима, эти люди, и оставить его в покое. Потому что после общения с ними у него остается чувство грязной сделки.

Когда он приходит домой, я не тороплюсь с любопытством расспрашивать его о работе, потому что, рассказывая о своих проблемах, он станет переживать их заново. Я надеюсь, что мое полное невежество относительно его делового предприятия станет для него глотком свежего воздуха. Кроме того, раз я не знаю всего, это означает, что я всегда на его стороне в любом вопросе, потому что другая мне попросту неизвестна. Нет, в эту часть его жизни я не лезу. Когда он приходит домой, я опускаюсь на колени, чтобы развязать ему шнурки на башмаках, и при свете восковой свечи целую ему пальцы.

Разумеется, я во всем поддерживаю своего мужа, но и у меня есть свой секрет. Вот он: мне нравятся разговоры, а не книги. Мне нравится слушать чей-либо голос. Слова на странице? Для меня они похожи на запах розы, но сам цветок я не вижу. Вы оглядываетесь по сторонам в поисках розы, а ее нигде нет.

Это литература, думаю я. И что? Ради нее он работает на износ? У людей, которые любят по-настоящему, нет времени для того, чтобы писать стихи о любви. Они их и не пишут! Они постоянно занимаются любовью, а книга лежит закрытой под кроватью, в ожидании печальных времен, когда любовь уйдет. Какая жена предпочтет иметь ночью в руках книгу вместо мужа? Я тоскую о его глазах, а не о маленьких черных царапинах на сухой бумаге.

Поэт не может быть любовником! Как только его станут называть поэтом, с таким же успехом его можно назвать и деловым человеком. Он делает слова на заказ, потому что от него ожидают именно этого.

Поэты – глупцы. И влюбленным они не нужны.

Их не интересует красиво выстроенная фраза или длинное выразительное слово. Их интересует только предмет их любви. Для них он становится и воздухом, и светом. Они живут им, упиваются им, читают его лицо. И больше им ничего не нужно. Да они и не хотят большего.

Однако душа моя разрывается на части, потому что я бы сделала исключение для этого Катулла.

По двум причинам.

Первая заключается в том, что он – единственный из всех поэтов, каких я знаю, кто говорит правду о любви, и она оживает в его поэмах. Я помню, какое действие оказали они на меня, когда муж читал мне вслух его поэмы в постели. Поэтому я думаю, что он может помочь тем, кто еще не умеет любить, тем несчастным, что таятся в темноте какой-нибудь неуклюжей страсти, не зная, как выразить ее.

А вторая причина состоит в том, что он, пожалуй, может спасти нас. Полагаю, если его напечатать, Катулл будет продаваться. Не из‑за высокой поэзии или искусства, а потому, что он вызовет скандал и поднимет шум, который принесет продажи. Цорци и Малипьеро потратят на его книгу деньги так же, как тратят их на своих куртизанок: пригоршнями дукатов.

Если пойдут продажи, то stamperia выживет и мой муж сможет остаться в Венеции. А без Катулла я в этом не уверена.

* * *

Доменико и Сосия обычно встречались у него в библиотеке. Он был человеком ритуальных удовольствий и с самого начала установил строгий порядок их свиданий.

Сосия должна была войти в дом через боковой вход для слуг, воспользовавшись собственным ключом, после чего по внутренней галерее подняться в роскошную, сплошь заставленную книгами комнату. (Она знала, что такая библиотека, как у Доменико, стоит огромных денег. Задрапировать стены соболями и то было бы дешевле.)

Она должна была надеть розовые жемчуга и простое платье, чтобы его можно было снять, приложив минимум усилий. Под ним ничего быть не должно, за исключением шелковой нижней рубашки, которую он ей подарил. Перед каждым свиданием ее следовало выгладить заново.

Когда она приходила, Доменико всегда читал, сидя за столом. Хотя и полностью отдавая себе отчет в ее присутствии (еще бы, примерно за час до ее прихода его начинала бить дрожь предвкушения), он делал вид, что не замечает ее, и продолжал переворачивать страницы, обычно еще целых две, прежде чем поднимал голову и смотрел на нее.

Сосия терпеливо наблюдала за ним. Ей нравилось смотреть на то, как Доменико читает, наслаждаясь каждым словом, словно засахаренным фруктом. Бруно к каждой книге подходил так, будто разжимал кулачок ребенка, боясь сделать ему больно, что изрядно раздражало ее. Фелис, как с неизменным удовольствием вспоминала она, переворачивал страницы, словно птичка, которая прихорашивается, глядя на свое отражение.

Наконец, Доменико смотрел на нее и, вознагражденный улыбкой на ее лице, поднимался из‑за стола и быстро подходил к Сосии. Затем он начинал медленно раздевать ее, сворачивая каждый предмет одежды с аккуратностью экономки и укладывая их по отдельности на полку.

Когда она оставалась обнаженной, он поднимал ее на руки и переносил на огромное кресло, выстеленное бархатными подушечками. Он пристраивал ее на коленях таким образом, что она располагалась животом к нему, раскинув руки и ноги в стороны. Лежать она должна была обмякнув, словно лишилась чувств. А он просиживал вот так, в точности повторяя позу pieta[111] Беллини, еще целых полчаса. Сосия закрывала глаза и расслаблялась, притворяясь умершим Христом, а Доменико не сводил с нее глаз, словно Дева Мария. Иногда кончики его пальцев начинали подергиваться, но он старательно сохранял ту же физическую неподвижность, что и Сосия.

Затем легким, почти незаметным движением он поднимал руку и начинал поглаживать низ живота Сосии. При этом ей не разрешалось шевелиться или хотя бы стонать. Доменико гладил ее каждым пальцем по отдельности, и они скользили по ее бедрам, словно осторожные паучки. Сначала один, а за ним и второй палец отрывались от ее кожи, и в конце концов он поглаживал ее лишь кончиком безымянного пальца, выводя на ее теле крошечные круги.

В конце концов Доменико не мог более сдерживаться и вставал, чтобы перенести ее на стол. Он всегда с неудовольствием отмечал, что в этот момент она пробуждалась от транса, чтобы посмотреть, какие книги на нем разложены. Иногда она даже брала одну из них в руки и подкладывала ее себе под бедра. Он не мог не заметить, что это неизменно оказывалась та, что была переписана Фелисом Феличиано.

Уходила она быстро, не задерживаясь для того, чтобы обменяться милыми глупостями или хотя бы попрощаться, в молчании протягивая руку за своими дукатами. Доменико нравилось думать, что таким образом она выражает признание его положения и важности его личного времени. Но иногда ее поспешность казалась ему неуместной и бестактной, словно она торопилась куда-то еще, в более приятное место.

* * *

В студии Джованни Беллини на разложенном диване Фелис Феличиано начертал букву S на левой ягодице Сосии. В отличие от грубого шрама у нее на спине, при виде которого он всегда презрительно морщил нос, его буква «S» выглядела безупречной. Левый нижний выносной элемент был строен и хрупок, правый же, наоборот, толст и гладок. Бережными касаниями он добавил засечки. А Сосия продолжала безмятежно спать, лежа на боку, сведя обе руки вместе. «Если бы она сидела в таком положении, то это было бы похоже на исповедь», – подумал он, и подобное сравнение ему понравилось. Сам он не испытывал особого почтения к религии, но в молодой женщине эта черта казалась ему привлекательной. Даже Сосия, думал он, была наделена некоей бессознательной добродетельностью, которая становилась заметна только тогда, когда она переставала тщательно следить за своим поведением.

Фелис сказал: «S значит Сосия», – и стал любоваться своей элегантной рукой, в которой между указательным и средним пальцами была зажата кисть из беличьего меха. Затем он перевел взгляд на высокое студийное зеркало, чтобы увидеть, какое зрелище они с Сосией являют: его собственный безупречный профиль, блестящие густые волосы, атлетический разворот плеч и позади него – обнаженное тело Сосии, желтовато-розовое в пламени свечей, за исключением того места, где красовалась отметина, нанесенная зелеными чернилами.

Он принялся цитировать вслух выдержку из собственного руководства по каллиграфии: «…чтобы изобразить букву S, нарисуйте два круга, один над другим, и практикуйтесь в этом до тех пор, пока верхние и нижние полукружья не станут на одну десятую толще боковых. Нижняя оконечность должна получиться длиннее и толще верхней, и тогда буква будет выглядеть красиво».

Фелис потратил годы жизни, соскребая мох с надгробных плит на кладбищах вокруг Вероны. С помощью измерительных инструментов он записывал все пространственные взаимоотношения между засечкой и нижним выносным элементом. На каждой странице его знаменитой азбуки правописания красовалась одна буква, сделанная сепией, окруженная тонкой сеткой геометрических линий, словно строительными лесами, посредством которых Фелис с математической точностью доказал чистоту каждой латинской литеры и вывел свою неопровержимую формулу ее воссоздания в современном мире.

В верхнем и нижнем полукружьях S он изобразил две маленькие буковки О.

Ягодицы Сосии смотрелись просто великолепно, украшенные безупречными по форме (следствие многолетней практики!) кружками зеленых чернил, похожими на зрачки змей. Но она продолжала мирно спать, лишь изредка шумно вздыхая.

«Она не способна ничего делать мягко и нежно, даже спать, – подумал Фелис и нахмурился. – Для чего еще нужны женщины, если не для нежности и деликатности?» Для более грубых удовольствий существуют мужчины.

Фелис продолжал: «…чтобы получить зеленые чернила, в марте и апреле месяце сорвите цветки ириса и измельчите три поникших листочка, чтобы они пустили сок. Добавьте квасцы. Намочите в образовавшемся растворе лоскут материи и оставьте его сохнуть. Когда же вам захочется извлечь из него зеленый цвет, возьмите раковину моллюска, немного щелока и взбитого яичного белка, вновь смочите раствором лоскут и хорошенько выжмите его. Получатся искомые зеленые чернила. После этого ими можно писать, и на бумаге они будут выглядеть очень хорошо».

Зеленые круги превосходно выглядели и на Сосии, высыхая маленькими чешуйками. Вот она пошевелилась и потянулась, отчего зеленые буквы сначала раздались, а потом сморщились. Но глаза ее по-прежнему были закрыты, а язык лениво касался верхней губы. Затем она перевернулась на живот, открыла глаза, выгнула шею, глядя на свои разрисованные ягодицы, и рассмеялась. «Слишком много зубов для идеальной красоты», – подумал Фелис. Она потянулась к Фелису, пытаясь поцеловать ему руку, но он отмахнулся от нее кисточкой.

Потому что увидел, как, потянувшись, она испортила его безупречные круги.

В зеркале отразилась произошедшая с его чертами перемена; расслабленное удовольствие, с которым он совсем еще недавно смотрел на Сосию, исчезло с его лица.

– Сосия, – сказал Фелис, – буквы испортились. – Тон его голоса оставался добродушным, но изрядно похолодел. – По мою душу явился демон Титивиллус[112]. Ты превратила мою надпись в casino![113] – И он постучал по растекшимся буквам кончиком кисточки, причем совсем не ласково. – Гласная растеклась, а согласная, наоборот, сморщилась.

Сосия, остро сознавая собственную наготу и прикосновение его кисточки, взглянула на него с таким выражением, какого никто из ее любовников никогда не видел у нее на лице. Мысль о том, что она вызвала неудовольствие Фелиса, причинила ей физическую боль. Она попыталась рассмешить его, чтобы вернуть ему хорошее настроение. Иногда ей это удавалось, особенно если получалось сосредоточиться на своем дыхании. В противном случае в его присутствии у нее перехватывало горло, и ей оставалось лишь судорожно раскрывать рот в попытке протолкнуть в легкие хотя бы глоток воздуха, словно рыбе, вытащенной из глубины на берег.

– Фелис, я думаю, все вышло просто отлично. Зато теперь я могу видеть задницей. Ты ведь пририсовал ей глаза? Я буду видеть, кто подходит ко мне сзади, если в пылу момента вдруг забуду об этом. Бруно говорит, что хотел бы стать небом, чтобы смотреть на меня глазами звезд. Ему стоит взглянуть на это.

Она рассмеялась мелким, дробным смехом и потянулась к уху Фелиса.

Он оттолкнул ее руку со словами:

– Это Платон первым возжелал стать небом, на несколько лет раньше Бруно, чтобы смотреть сверху на женщину, которую любил.

Сосия презрительно скривилась.

– Вот, значит, чем занимаются все эти редакторы, верно? Воруют у прошлого. Потому что сами не могу создать ничего нового.

– Ты слишком строга к Бруно. Видишь ли, теперь, когда мы вплотную занялись античными рукописями, наше восприятие действительности несколько затуманилось. Мы уже не понимаем, когда создаем сами, воздаем должное или же подражаем. Именно поэтому каждая блестящая эпиграмма кажется украденной у прошлого, хотя она может быть свежей, как утренняя роса. И наоборот – слова, которые выглядят так, словно только что вышли из шрифтолитейного цеха мозга, зачастую бывают воплощением смутных воспоминаний, которые забывают соотнести себя с реальным их источником. Я пришел к заключению, что каждое слово, которые мы читаем, застревает в нашем мозгу, подобно крупинкам овса в горшке, нравится нам это или нет.

Сосия уже открыла было рот, чтобы ответить, но Фелис выставил перед собой руку, призывая ее к молчанию.

Его всегда поражало, что с Сосией можно разговаривать как с самим собой и даже подружиться с ней, – ее словарный запас казался ему чрезвычайно богатым. Забыть о том, что она чужестранка, было очень легко. Ее акцент лишь подчеркивал остроту слов. Будь Сосия мужчиной, да еще венецианцем, она могла бы пойти очень далеко! Но она была женщиной из чужой страны, да еще и человеком, напомнил он себе, который причиняет боль другим с такой же легкостью, с какой остальные люди дышат. А при сложившемся порядке вещей это означало, что когда она утратит свою привлекательность, то вместе с нею потеряет и власть, и этого момента будет с нетерпением ждать тот, кто жаждет отомстить ей. Это был лишь вопрос времени. Но, пока этого не случилось, с ней интересно было поспорить. Разговор с ней расширял пределы его воображения.

Он зевнул и поднялся, запахнувшись в занавеску. Потом сел спиной к Сосии и окинул взглядом студию, рассматривая работы Беллини. Не оборачиваясь, Фелис бросил женщине:

– Сосия, тебе пора вставать и идти домой, или к Бруно, или куда-нибудь еще.

Сосия повернулась на бок и приподнялась на локте, глядя на плечи Фелиса.

– Как насчет тебя – скажи-ка мне, что ты чувствуешь, когда спишь с женщиной, которую любит твой друг?

Фелис повернулся к ней и ласково улыбнулся.

– Я чувствую сожаление. Тропинка к наслаждению неизбежно усыпана камешками мерзости и уродства.

– Маленькое, крошечное чувство. – Сосия сложила большой и указательный пальцы колечком, так что подушечки их почти соприкасались, показывая, насколько оно мелкое. – А мне казалось, что мужчины ненавидят лгать друг другу; от этого они чувствуют себя обесчещенными и дешевыми. Лгать женщине при этом дозволяется: это всего лишь вынужденная необходимость. Но, обманывая своего друга-мужчину, ты нарушаешь неписаный кодекс чести. Знаешь, я думаю, что тебе самому может быть очень больно от того, как бы это подействовало на Бруно, знай он об этом.

– Очень умно, Сосия.

– Так что же ты чувствуешь к Бруно?

– А почему я должен отвечать тебе? Разве тебе не все равно? Или ты любопытствуешь, чтобы просто убить время в ожидании, пока я вновь не смогу доставить тебе физическое наслаждение?

– И как скоро это случится?

У каждого свой рай. Для Сосии это был огонь желания в глазах Фелиса.

– А что ты испытываешь к Рабино? – поинтересовался Фелис, пропустив мимо ушей ее вопрос. – Если, конечно, чувствуешь хоть что-нибудь. Только без подробностей, пожалуйста.

Он поднялся на ноги и принялся расхаживать по комнате.

«Значит, он ждет, пока я уйду, – подумала Сосия. – Как же заставить его позволить мне остаться?»

– Я ненавижу его. Ненавижу его улыбку. Он слаб. Я ненавижу то, что он принимает во мне. Я ненавижу его узкие мальчишеские бедра. Мне продолжать?

– Нет, довольно. Это обычный перечень любой жены.

Она смотрела ему не в лицо, а на ноги. Всякий раз, когда они переступали с места на место, она надеялась, что это было свидетельством того, что он вновь захотел ее. Она всегда думала, что ее привлекают крупные мужчины и, лишь оказавшись в объятиях Фелиса, поняла, как заблуждалась: руки его соединялись с плечами в нужном месте, а грудь предоставляла как раз такой уклон, какой требовался, чтобы прижаться к ней щекой. Как только она уяснила себе столь простую вещь, все остальные мужчины стали казаться ей неуклюжими и нескладными.

Он не видел, как ее лицо исказила гримаса. Он не замечал того, что она неотступно следит за ним.

В студии Беллини было душно. Его последняя по счету «Мадонна» влажно поблескивала на мольберте. В такой сырости она высохнет нескоро. Фелис остановился перед ней, обнаженный, поглаживая подбородок, а потом склонился над ней, рассматривая мельчайшие подробности.

– Я очень люблю эту картину, – просто сказал он. – Она лучше живой женщины.

Сосия поинтересовалась у него, не заглянет ли он в таверну близ Доганы и не выпьет ли с ней красного вина среди виноградных лоз под звездным небом.

– Зачем? – только и спросил он в ответ.

Часть четвертая

Пролог

…Ты, кого я считал бескорыстным и преданным другом (Так ли? Доверье мое дорого мне обошлось!), – Ловко ко мне ты подполз и нутро мне пламенем выжег. Как у несчастного смог все ты похитить добро? Все же похитил, увы, ты, всей моей жизни отрава, Жестокосердный, увы, ты, нашей дружбы чума!

Декабрь, 59 г. до н. э.

Дорогой брат!

Между мной и Клодией все кончено. Осталось лишь обычное плотское влечение. Вчера, узнав, что она спуталась с моим старым другом Целием, я принес клятву Кибеле. Я не позволю покорно отвести себя на заклание или лишить силы, когда мне представится возможность отомстить. Не окажу я Клодии и такой чести, как отречение от нее. Нет – отныне я буду проклинать ее в своих любовных поэмах; они станут самыми жестокими строками о любви во всем мире.

«Иди ко мне, сучка, – будут злобно скалиться они. – Я все равно возьму тебя силой».

Целий переехал в один из роскошных апартаментов Клодия на Кливус Викториа. Поначалу мы все лишь изумлялись, как это Целий сподобится платить арендную плату, но потом сообразили, что Клодий, скорее всего, просто решил держать Целия под рукой на случай тайных встреч с сестрой. Может, Клодий предоставляет скидку тем, кто готов заниматься сексом втроем. Я не шокирую тебя, брат? Но я передаю тебе лишь то, о чем шепчется весь Рим: об этом сущем дилетанте среди прочих стихоплетов, пустом исследователе мелких душонок, грязной пене на поверхности бытия, летучем пузыре, коротконогой пародии на дружбу – о Целии. Боги, я заслужил, чтобы мне наставил рога кто-нибудь более достойный!

До сих пор я хранил ей поистине собачью верность, но, испытав шок от такого двойного предательства, принялся искать утешения в объятиях других женщин; так уж случилось, что и мужчин тоже. Я заливал глаза вином, отчего мои победы представлялись мне более желанными, чем были на самом деле. Я дошел до того, что обнимался с ними. Их губы казались мне слаще из‑за выпитого мною вина. Но, когда доходило до дела, у меня ничего не получалось. В конце концов мне пришлось отказаться от случайных связей. Репутация импотента в этом городе мне решительно не нужна. Этак кто-нибудь еще напишет поэму уже обо мне! И Клодия, которая, несмотря ни на что, все еще призывает иногда меня на свою оттоманку со сбитыми простынями, будет смеяться надо мной вместе с Целием.

Но теперь я вновь взялся за работу. Для своей возлюбленной мне не жаль ничего – ни гликонического, ни асклепиадова, ни приапейского, ни даже гендекасиллабического[114] стихотворного размера, ведь она сполна заслуживает их.

* * *

Сентябрь, 58 г. до н. э.

Ты шутливо упрекаешь меня в неправильном употреблении личных местоимений в моих письмах. Но разве это не характерное свойство каждого поэта – быть зацикленным на самом себе?

Но, брат мой, почему ты сам не пишешь мне чаще? Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я последний раз получал от тебя весточку, а у нас ходят упорные слухи о том, что легионы в Азии косит лихорадка. Ты проявил бы изрядное великодушие, дав нам знать, что с тобою все в порядке, и, если у тебя нет времени, чтобы написать своему брату, прожигателю жизни и поэту, то, по крайней мере, пошли словечко нашему отцу, который боится лишиться старшего сына.

Или двоих сразу.

Я все чаще думаю о смерти.

Моя грудь… Если мне суждено умереть раньше тебя, Люций, я бы хотел завещать тебе свою синюю фаянсовую чернильницу и халцедоновый камень с печаткой. Кстати, я бы не возражал и против того, чтобы ты установил мой маленький бронзовый бюст в ближайшем святилище. Сегодня утром я кашлял кровью, и, хотя тут же скомкал салфетку, чтобы скрыть алые пятна, их вид навсегда отпечатался в моей памяти.

Я думаю о смерти и по другим причинам.

Клодия – вдова! Ее мужа, который ненадолго вернулся в Рим после исполнения своих обязанностей в провинции, поразила внезапная смертельная болезнь, доселе никому не известная. Лишившись последней капли жидкости в своем теле, он в течение часа превратился в иссохший труп.

Можешь себе представить, что говорят об этом люди в злобе своей. Целий расхаживает гоголем по форуму, избегая встречаться с кем-либо взглядом, но при этом принимает малодушные комплименты по поводу своего восходящего таланта.

Но я заткнул уши и поспешил на Палатинский холм, дабы предложить ей свое любящее утешение. Я застал ее с совершенно сухими глазами, собранную и отдающую властные распоряжения относительно немедленного отъезда на отдых в Байи[115].

– Неужели ты поедешь? – ахнул я.

Перед моим внутренним взором встало видение: овдовевшая Клодия весело проводит время с зелеными мальчишками на борту своей роскошной прогулочной лодки. Я буквально слышал скрип обшивки, стоны и плеск воды под носом судна, беззаботно летящего по волнам залива, имеющего форму дыни.

– Почему бы и нет? А ты что, не едешь? – Она обольстительно улыбнулась, словно тоже созерцая картину, стоявшую у меня перед глазами.

Разумеется, я поехал.

Ах, если бы я мог еще сказать, что был ее единственным воздыхателем в этом идиллическом месте!

Но в конце лета она собрала в Байи целую толпу молодых людей – не знаю, как еще назвать это сборище, – и прогуливала нас по садам, словно собачек, в прохладе каждого вечера, расцвеченного падающими звездами, и воробей кружил вокруг нее на интимно-близком расстоянии, нарушить каковое не дозволялось никому из нас. Даже Целию, как с удовлетворением отметил я.

С этим воробьем приключилась весьма странная история, и этой тайной ты не должен делиться ни с кем, Люций, пусть даже слава этой птички уже долетела до Азии на крыльях моих поэм.

Однажды вечером Клодия вдруг заметила, что воробей перестал выписывать круги вокруг нее, и щелкнула пальцами, приказывая сбежавшимся на ее зов молодым людям срочно разыскать ее любимца. Умирающее солнце, подобно перезрелому лимону, все еще висело на ветвях небесной тверди, и повсюду звучал веселый гомон птиц. Казалось, нам представилась великолепная возможность легко и без особых усилий завоевать ее благосклонность в ту ночь.

Признаюсь тебе, что, подобно всем остальным, я отбросил свое достоинство (да, Люций, ты смело можешь добавить: «то, что от него осталось») и присоединился к поискам, словно ребенок, раззадоренный большим кушем в серьезной игре. Кое-кто из мужчин принялся освистывать ветки, покрытые густой листвой; другие же задрали головы, оглядывая небеса. Но я знал этого избалованного воробья куда лучше. Пухлое создание, он предпочитал низкое высокому; поэтому я плюхнулся на живот и пополз среди кустов каперсника[116]. Вскоре я был вознагражден звуками знакомого хриплого чириканья, раздававшегося в нескольких ярдах впереди и лишь слегка приглушенного зеленью. Я присел на корточки у музыкального куста и, словно занавески на окне, раздвинул листву.

Рассчитывая увидеть маленькую птичку, я вдруг испытал шок, подобный тому, какой бывает во сне, когда тебе кажется, будто ты падаешь с огромной высоты. Вместо воробья я узрел еще одну пару человеческих карих глаз, принадлежавших моему сопернику Целию. Вот уже несколько месяцев я старательно избегал их, но тут они оказались на расстоянии вытянутой руки и смотрели прямо на меня.

На его лице тоже отразились удивление и боль – потому что некогда мы любили друг друга, – но вскоре он опустил взгляд ниже, и я увидел, что привлекло его внимание. Там сидел воробей Клодии, наша общая цель и добыча, который сам развлекался охотой. Зеленый богомол, вскинув лапки в своем обычном молитвенном жесте, откладывал яйца на лист, а воробей тут же подхватывал их клювом. Пока мы смотрели на него, птичий клюв подбирался все ближе к хвосту насекомого и наконец прищемил его. Богомол содрогнулся, попытался было вырваться, но воробей жадно высасывал из него соки и силу, пока тот был еще жив.

Я смутно припомнил, что этому ужасу мы были обязаны тем, что Клодия кормила наглую птицу кровавыми деликатесами со своего стола. Я сам видел, как воробей пожирал сливки и глотал неразбавленное вино, запивая им кусочки жареной свинины.

Целий едва слышно застонал. В конце концов, он ведь тоже был поэтом. И вдруг его рука метнулась сквозь листву, схватила воробья и свернула ему шею. Тельце птицы обмякло у него на ладони, головка свесилась на сторону, левый глаз оставался открытым, а правый закрылся. Мертвый воробей выглядел плутовато, словно готовясь подразнить хозяйку своей последней выходкой.

Мы с Целием уставились друг на друга, и лица наши были обрамлены венками из листьев.

Наконец я кивнул ему, словно говоря: «Отличная работа!»

– Что мне делать? – прошептал он.

Я коротко ответил:

– Лучше покончить с этим делом побыстрее. Было бы жестоко оставить ее терзаться неизвестностью. Но ты не волнуйся. Я тебя не выдам.

Вместе, старательно изображая на лицах неподдельную скорбь, мы отправились предъявить мертвого воробья его хозяйке, которая сидела в нескольких ярдах от нас на камне, обмахиваясь веером. Когда мы подошли ближе, солнце вдруг нырнуло в море, словно кто-то обломал стебель, на котором оно держалось. Слуга Клодии зажег лампу, отчего его госпожу тут же окутал рой копошащихся серых мошек.

Завидев нас, она моментально порозовела и задышала чаще, точно возбудившись при виде того, что мы вместе. На птицу она почти не смотрела.

– Отнесите ее в мою комнату, – сказала она, и Целий слепо двинулся прочь, словно пребывая в трансе, а у меня желчь подкатила к горлу. Боги свидетели, как же мне хотелось выдать его в ту минуту! Я представил себе, как она оплакивает птицу и как он утешает ее.

– Нет, вы оба, – сказала она.

Глава первая

…Ужель ради этого… разрушил ты мир?

К несчастью для Венделина фон Шпейера, через Альпы перебрался еще один искатель приключений со шрифтами в кармане – француз по имени Николя Жансон.

– Мы работаем, не поднимая головы, и не лезем на рожон, – заявил Венделин, когда Фелис поинтересовался его мнением о вновь прибывшем. – Мы делаем хорошую работу. Остальные типографы не смеют тронуть нас. Мы – немцы! Отцы печатного дела!

Но потом этот самый Жансон напечатал свою первую книгу, труд Цицерона «Письма к Марку Бруту», и Венеция сошла с ума, но не от знакомых слов, а от вида необыкновенных букв, из которых они складывались.

* * *

В сентябре 1471 года Венделин писал падре Пио:

…мой дорогой падре Пио!

Дела наши идут не то чтобы очень хорошо. Сюда прибыл окаянный француз. Его типографский шрифт я видел собственными глазами, и на них выступили слезы. Говорят, этот человек овладел своим ремеслом еще в те времена, когда чеканил монеты; что король отправил его шпионить за признанными мастерами в Майнц, где он и свел дружбу с самим Гутенбергом! Слухи упорно твердят, что именно от него он и научился искусству печати. В своих кошмарах я вижу его объектом всеобщего поклонения.

Он не берет заложников… Этот человек обосновался в оскорбительной близости от нас, в Сан-Сальвадоре, еще до того, как я похоронил своего дорогого брата, решив, что наша многострадальная монополия аннулирована в связи со смертью Иоганна, и я боюсь, что беспринципный Collegio намерен поддержать его в этом грабительском намерении.

Подобное поведение очень характерно для Венеции. Никто не собирается признавать за нами, немцами, авторство изобретения печатного дела: они видят, как что-то было сделано хорошо, и теперь носятся с этим, как мальчишка – с куклой своей сестры. Мы, «фон Шпейеры», как они упорно величают нас (несмотря на то, что мы приняли венецианское имя «да Спира», и это тоже характерная издевка, разумеется), – преподнесли этому городу в дар свое новшество и обучали его молодых жителей новым и полезным ремеслам. Мы делали это от чистого сердца, полагая себя нужными ему и пребывающими под его защитой. Но Венеция похожа на раскормленного и избалованного ребенка, привыкшего к тому, что его ублажают и нянчат все подряд, на маленькую принцессу, требующую постоянного обожания и подношения даров. Итак, в самую последнюю минуту, без всякого предупреждения, венецианцы распахнули для всех ворота на поле, которое возделывали и подготовили мы.

И вот, вместо организованной гильдии, как у нас в Германии, где каждый знает свое место, здесь происходит самый настоящий базар, другими словами – обычная и катастрофическая итальянская анархия.

Так что теперь у нас есть этот француз Жансон, со своими буквами и подлыми хитростями, обхаживающий венецианцев, которые готовы превозносить все мало-мальски необычное и красивое.

Как мне описать Вам свои чувства? Наверное, это как смотреть на тысячу золотых монет, которые достались тяжким трудом и теперь тонут в венецианской грязи. Я знаю, Вы хотели поддержать меня и помочь, когда напомнили о том, что великий Гутенберг истратил столько денег, что на них можно было купить сорок домов, прежде чем напечатал одну-единственную книгу. Что он умертвил 375 телят, чтобы сделать обложку для своей первой Библии, – пожалуй, в тот год телячьи отбивные стоили в Майнце очень дешево! Но, падре, я – простой человек и семьянин, самый обычный предприниматель, а не бог, подобный Гутенбергу. Я – не мечтатель и не провидец. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как иссякает и без того жалкий денежный ручеек. Один из каждых десяти печатных цехов уже разорился. Процветает только Жансон. До меня дошли слухи, что римские типографы Свайнхейм и Пуннартц находятся на грани банкротства. И действия венецианского Collegio могут запросто сделать то же самое со мной.

Вдобавок, чтобы унизить меня еще сильнее, в одной из своих первых книг – «О приличиях, кои следует соблюдать девицам» – Жансон сделал то, что, по его утверждению, было простой опечаткой, но, по моему глубокому убеждению, является бесчестной заявкой на бессмертие. Он датировал свою книгу «M. CCCC LXI», то есть десятью годами ранее даты ее действительного выхода в свет. Таким образом, он пытается украсть у моего бедного брата Иоганна титул первопечатника Венеции. Жансон даже готов ненадолго покрыть себя позором за ошибку в своем первом издании, только бы заручиться признанием вечности. Он мыслит отстраненно и холодно, подобно какому-нибудь механическому аппарату. И вот с таким человеком против моей на то воли мне отныне приходится соперничать.

Вы, без сомнения, спросите меня о том, какие еще книги он напечатал. В этом смысле его никак нельзя назвать провидцем. Жансон действует наверняка, перепечатывая издания, ранее уже опубликованные нами или другими печатниками Северной Италии. Так, например, в этом году он выпустил «Тускуланские беседы» Цицерона, «Естественную историю» Плиния и труды Авла Геллия[117]. Его первым по-настоящему важным изданием стали сочинения Макробия[118], а также трактат «О сельском хозяйстве», включая Катона, Варона, Колумеллу[119] и Палладия. Но сейчас он пытается заручиться расположением врачей и обхаживает их предложениями напечатать медицинские тексты; он уже успел выпустить Gloria Mulierum, свод религиозных трактатов для замужних женщин, дабы умиротворить церковников.

Как Вам известно, здесь, в Италии, благородная кровь означает все. Поэтому мы всегда надеемся, что какая-нибудь наша книга непременно попадет в библиотеку кого-либо из больших коллекционеров, например Сфорца из Милана, Медичи из Флоренции, Эсте из Феррары, Федериго да Монтефельтро из Урбино или принцев Рима. И, как мне стало известно, книги Жансона вытесняют наши из этих немногих высоких мест. Он подружился со всеми нашими постоянными клиентами, включая Приули и Агостини, и, как я полагаю, убедил их вложить средства в свое предприятие! Агостини, здешние крупные банкиры, обеспечивают Жансона регулярными поставками лучшей бумаги. Он буквально купается в их деньгах. Поэтому он смог привлечь к себе лучших иллюминаторов – даже Джероламо (того самого, кто, как Вам известно, вечно рисует обезьянок на полях).

Он уже успел посвятить целое издание другу Фелиса и нашему покровителю Доменико Цорци… и теперь я боюсь, что прекрасные идеи Фелиса через Доменико воплощаются в печатных формах Жансона. Жена рассказывала мне, что Фелиса и Жансона видели пьянствующими вместе, причем оба подняли тост за Гутенберга, а Жансон даже заявил Фелису: «Изначально Гутенберг и сам был писцом». Вы легко можете представить себе, какое действие оказали на нашего божественного Фелиса эти слова. Он ведь так падок на лесть и впитывает ее, как сухая тряпка молоко.

Если уж на то пошло, меня очень беспокоит и Доменико. Ах, если бы только он порвал со знаменитой еврейской шлюхой, которая известна всему городу! Он вновь оказался в центре скандала и должен быть очень осторожен. Венецианцы органически ненавидят чужаков.

Люссиета говорит, что немцы (за исключением меня!) не сумели завоевать привязанность жителей Венеции. Нас терпят только потому, что наша fondaco приносит им миллион дукатов в год. Боюсь, дают знать о себе и прежние предрассудки против нашего народа. Венецианцы приписывают нам грубость и невежество, а французам – утонченность: таким образом, они заранее склонны относиться к работе Жансона с большей любовью, чем к нашей.

Вот и получается, что если я, Венделин фон Шпейер, немец, решу проявить экстравагантность в своих шрифтах, иллюстрациях, печати или качестве бумаги, то меня обвинят в гордыне и упадочничестве. Меня заклеймят как дешевого любителя сенсаций и поклонника вульгарности. Но все, что делает Жансон, немедленно становится последним писком моды. Каким-то образом все свои изделия он ухитряется превратить в образчики изящного искусства.

Обладая опытом чеканки монет, он сам занимался литьем. Сам! Ни Иоганн, ни я никогда не были способны на что-либо подобное. Для такой работы нам всегда требовались ремесленники. Шрифты Жансона превосходны; во всяком случае, они являют собой магическое сочетание человеческих качеств, воплощенных в металле, отчего кажутся еще красивее, чем есть на самом деле. Мне представляется, что он любит не столько сами буквы, сколько белое поле, то воздушное пространство, что появляется внутри каждой буквы благодаря ее открытым частям. Иногда мне кажется, что его буквы буквально светятся изнутри. В своем кругу мы начали называть Жансона «антиквой»[120].

Его засечки, невесомые, но сильные, придают этакий вид квадратности даже округлым буквам. Нижняя часть выглядит пухлой, а верхние и нижние выносные элементы необычайно длинные. Начертанная им «е» имеет наклонную среднюю линию. Осевая часть буквы «d» у Жансона удлиненная, а ножка «q», напротив, короче и толще нашей… Изменения, как Вы сами можете судить, крайне незначительные, но самое ужасное заключается в том, что они поразительным образом улучшают восприятие букв! Точку над «i» он слегка смещает вправо, тогда как наши стоят строго по центру, но его написание отчего-то кажется единственно правильным! Как это может быть?

Гарнитура шрифта Жансона настолько красива, что привлекает внимание сама по себе, и люди восторгаются не столько содержанием его книг, сколько очарованием его букв…

И при этом они – я имею в виду те классы в Венеции, что покупают книги, – не видят самого главного. Печатные книги намного лучше рукописных, потому что даже самый аккуратный писец вмешивается в содержание. Он создает некоего посредника между писателем и читателем. Мы с Иоганном в первую очередь пытались вернуться к классической модели, создав рисунок шрифта, лишенный излишеств и преувеличений писцов, особенно итальянских, почерк которых слишком уж вычурный и цветистый. И пусть великий Фелис Феличиано принадлежит к числу моих друзей, я все равно считаю, что даже его работе недостает дисциплины, что может быть следствием его неустроенной и невоздержанной личной жизни, – насколько я понимаю, у него роман с замужней женщиной из Далмации, – каковая оказывает разрушительное воздействие на его работу. Я, разумеется, расхваливаю всем и каждому прелести семейной жизни, но Фелис – не из тех, кто способен любить одну женщину.

(Вы только посмотрите на меня! Придаю значение сплетням, как настоящий венецианец!)

Хотя все о нем только и говорят, личность Жансона по-прежнему остается тайной за семью печатями. Он представляется мне бледной серой тенью человека, начисто лишенного каких-либо личных черт, о которых стоило бы упомянуть. Фактически он превратился в невидимку, преследующего меня. Он похож на соединительную ткань между органами, которая сама по себе не имеет права на существование. Он никогда не пишет собственных предисловий, предпочитая поручать эту работу редактору. Я вынужден признать, что его выходные сведения куда скромнее наших: он слишком самоуверен, чтобы расхваливать содержание собственных книг.

Но его деловыми качествами нельзя не восхищаться. Он всегда точно знает, сколько экземпляров той или иной книги следует напечатать. Он не нуждается в переизданиях, его тиражи больше наших, тем не менее его magazzino[121] никогда не забиты нераспроданной продукцией…

Я неизменно мягок по отношению к нашим покупателям и всегда готов пойти им навстречу. Я веду себя с ними сентиментально, поскольку они покупают результаты нашего труда, что мне представляется своего рода любовью. Некоторые из них не могут позволить себе выплатить всю сумму сразу. Поэтому я разрешаю им платить в рассрочку, тремя платежами. А вот Жансон, напротив, никогда и никому не предоставляет кредита; у него совершенно нет сердца. Можете себе представить, какое действие это оказывает на венецианцев? Да! Они влезают в долги, только чтобы купить книги Жансона!

Быть может, радость, которую доставляет мне супруга, стоит мне некоторых потерь в stamperia. Я испытываю чувство вины (за то, что иногда встаю поздно или спешу домой к ней по вечерам), когда смотрю на то, как наша грубая краска оставляет накипь на печатных формах, заставляя их задыхаться. Высыхая, она становится тусклой, размазанной и неприятной для глаза. Мы не можем позволить себе кипятить льняную олифу так долго, как это делает Жансон, а когда нагреваем лак в формовочной краске, то он подгорает и обретает багряный оттенок, теряя свою первоначальную яркость и сочность. Если же мы пытаемся сэкономить на дорогой формовочной краске, уменьшая ее концентрацию, она становится нестерпимо бледной.

Должен заметить, что Жансон использует черную краску, обладающую таким блеском и глянцем, какого я не смог добиться ни разу за три года работы: она похожа на бархат, густая и страстная. И столь роскошный состав он наносит на бумагу, отличающуюся безупречно элегантной текстурой и оттенком, причем настолько однородную по качеству, что мне хочется плакать. У него никогда не случается клякс! Нет, разумеется, они неизбежно должны быть, но он настолько тщеславен, что не выпускает такие листы за пределы своей stamperia. Я представляю, как по вечерам он тщательно рассматривает каждый фолиант, в клочья разрывая листы, на которых обнаруживается хоть малейший изъян, а я в это время нежусь в объятиях Люссиеты, начисто позабыв о работе.

Венецианцы все чаще говорят, что Жансон печатает ничуть не хуже того, как пишет Фелис или рисует Беллини! Господь свидетель, я не тщеславен, но мне больно слышать это, поскольку я хотел бы видеть себя на его месте.

Я вынужден уступить ему пальму первенства. Жансон нанимает самых лучших редакторов, таких, как латинист Огнибене да Лониго, этот льстец и подхалим Гонзаков из Монтовы, – и ради престижа, и ради привлечения новых клиентов, – или помешанный автор крестильных стихотворений Антонио Корнаццано. Мне больно видеть, что и мои собственные люди не могут устоять перед его посулами. Я более не могу доверять Меруле, поскольку он раскачивается, как маятник, между мной и Жансоном. Еще одним двурушником стал Джероламо Скуарцафико, который в прошлом году помогал мне издать на итальянском Библию и редактировал для меня труды Боккаччо на латыни, – он тоже переметнулся на другую сторону!

И лишь молодой Бруно Угуччионе остается мне верен, но до меня доходят слухи, что он безнадежно влюблен в какую-то жестокую женщину старше его, которая отвратительно обращается с ним и гонит его от себя. Бруно утратил присущие ему ранее блеск и элегантность в работе: он выполняет свои обязанности, оставаясь неизменно аккуратным, но я знаю, что все его мысли занимает один лишь Катулл, а, как Вы легко можете себе представить, это – последнее, о чем я готов в данный момент говорить и думать.

Все это не имело бы особого значения, если бы не нынешнее состояние рынка. Он переполнен книгами. Ему нужны новинки.

И знаете что? Жансон печатает небольшие молитвенники, которые ухитряется продавать дороже тех, что имеют нормальные размеры! Я ненавижу эти карманные требники! (Да простит меня Господь.) Они – типичное свидетельство гениальности Жансона. Его бумагу, которая тоньше и мягче нашей, можно сложить в маленький формат, не требующий большой книги, что в раскрытом виде похожа на разверстую могилу. Любой может носить их в рукаве, их вполне удобно держать в руке, заучивая отрывки наизусть. В этой миниатюризации присутствует некая изысканная утонченность. Разумеется, она пришлась венецианцам по душе, и они расхаживают по городу с маленькими молитвенниками в руках, словно с любимыми домашними животными, рекламируя изделия Жансона.

Я делаю все, что могу, чтобы удержать голову над водой. Я вступил в партнерство с Иоганном ди Колонья, который недавно женился на прелестной вдове моего дорогого брата Паоле, и Иоганном из Мантхена. Оба они привлекли к работе известных ученых и корректоров.

Не представляю, что еще мы можем сделать, разве что отрастить плавники и жабры, превратившись в венецианцев… Иногда мне снится, что это происходит со мною на самом деле. Я начинаю чувствовать себя, как дома, в своей sestiere[122], с недоверием глядя на лица людей из Каннареджио или Санта-Кроче, а потом с улыбкой напоминаю себе, что все они – венецианцы, а я – всего лишь чужеземец.

Кроме того, я должен рассказать Вам кое-что еще.

Как Вы и подозревали, Катулл вызвал немалое брожение умов. В Мурано отыскался некий полоумный священник, жаждущий моей крови. Откуда-то стало известно, что я подумываю о том, чтобы напечатать его, и этот клирик использует Катулла в качестве примера того, что новое печатное дело – это происки самого дьявола и что мы публикуем одни только непристойности и языческую литературу. Я предвижу с этой стороны дальнейшие неприятности. Едва ли я смогу защитить книгу. Она оказывает возбуждающее действие на мои чресла, если хотите знать правду. Благодарю Вас за честность, с которой Вы отписали мне, что отрывки поэм, которые я отправил Вам в прошлом месяце, произвели тот же самый эффект и на Вас. Но это – творчество, и это – жизнь, и я не хотел бы ограждать от него публику только ради спасения собственной шкуры.

Итак, несмотря ни на что, я все еще думаю о том, чтобы опубликовать Катулла.

Ваш храбрый сын,

Венделин

* * *

Кто-то может упрекнуть меня в том, что я слишком много денег трачу на продукты, когда мы совсем не богаты, а дела идут вовсе не блестяще с тех пор, как рядом с нами обосновался Жансон со своим печатным станком. Я решительно не согласна! Еда – нечто большее, нежели то, что вы кладете в рот. Если все сделать правильно, то она согревает еще и душу. Поэтому я покупаю все вкусные продукты, какие только могу найти.

Когда я иду на рынок, отличная еда искушает мою вытянутую руку и насмехается над моим кошельком, который далеко не так полон, как мое желание доставить удовольствие своему мужу. Я смотрю на каждый осенний персик, на каждый абрикос и спрашиваю, будет ли ему приятно съесть их. В корзину я укладываю только свежий инжир, с хвостика которого еще стекает молоко.

И это несмотря на то, что в последнее время голова моя занята и совершенно другими вещами.

Я пытаюсь разговаривать с другими женами на Риальто. С самым невинным видом, разумеется. И делаю вид, что предмет беседы меня ничуть не занимает.

– Что нового слышно о французе? Том самом, который начал с быстрых книг? – спрашиваю я, словно все это мне нисколько не интересно, и сердце мое не колотится больно о ребра, когда я задаю этот вопрос. Я не хочу, чтобы они знали, как внутри я вся трепещу от страха за своего мужа, потому что если я выдам себя, то страх начнет шириться и распространяться, как чума.

А когда чума приходит по-настоящему, как случается со всеми плохими вещами, то мы, венецианцы, поначалу лишь презрительно морщим носы и не хотим верить в беду. В глубине души мы убеждены, что, если будем стойко переносить несчастье, делая вид, что ничего не случилось, то болезнь уйдет туда, откуда пришла, вместе с грязными паломниками, которые, несомненно, и принесли ее сюда.

Но когда мы признаемся себе, что чума вновь пришла к нам, вот тогда и начинается настоящая эпидемия, и болезнь расползается повсюду, наполняя город смертью, быстрая и безжалостная, как весенний прилив.

Примерно так же обстоит дело и с плохими новостями. Вот почему я ни за что и нигде вслух не признаюсь в том, что быстрые книги моего мужа – не самые лучшие. Ни за что.

Поэтому всю прошлую неделю я самым небрежным тоном, каким могла бы спрашивать у торговца рыбой, свежий ли запах у его нынешнего улова, интересовалась, нет ли новостей о Жансоне. Мне рассказали следующее: с одной стороны, он – настоящий красавец мужчина, высокий и темноглазый, с шелковистыми усами; с другой – он невысок и светловолос, как кукла с золотистыми кудрями и кольцом в ухе.

– Понятно, – бормотала я себе под нос, – значит, его никто пока и в глаза не видел.

Но в тот же день на Риальто побывал мальчик-посыльный француза, и этот маленький пройдоха поведал тамошним торговцам о новых буквах, прекрасных, как драгоценные камни. Люди столпились вокруг, чтобы послушать его басни, и мальчишка, у которого, очевидно, язычок подвешен, как надо, заставил их буквально есть у него из рук, собрав вокруг себя целую толпу. Он заявил им, что его хозяин сумел покорить сердца вельмож, и после этих его слов толпа взвыла от удовольствия, второсортного, надо признать, несмотря на весь их снобизм.

Мальчишка хвастался тем, каких титанических усилий стоит его хозяину изготовить каждую букву и оттиск на странице, как он изо всех сил старается, чтобы все было безупречно.

Услышав эти известия, я вздохнула с облегчением.

Потому что это не может длиться вечно, и Жансон неизбежно начнет опаздывать со всякими новинками. Понимаете, нам, жителям этого города, новые диковинки требуются каждый день – плохие или хорошие, неважно, главное, чтобы они были новыми. Ну, хорошо, этот Жансон изобрел новый шрифт. На это у него ушло несколько лет. И для следующего ему потребуется столько же.

Например, сегодня все те, кто еще вчера, раскрыв рот, слушал байки его посыльного, уже забыли о Жансоне. Все только и говорят, что о красной курице с острова Сан-Эразмо.

Эта курица, как клятвенно уверяет ее владелица, на протяжении двух лет была ее лучшей несушкой. Но вдруг в прошлом году она превратилась в петуха! Сначала она перестала кудахтать и начала кукарекать, а потом на голове у нее вырос гребешок. И она принялась расхаживать по двору с важным видом, словно король. Настоящий петух был уже стар и драться не пожелал. Но в следующем году, то есть в нынешнем, во дворе появился новый храбрый петух. И гребешок у курицы моментально отпал, и она снесла столько же яиц, сколько и раньше. Владелица, толстая старая дева с острова, привезла ее на рынок в корзине с яйцами. На макушке у курицы все еще виднелись остатки гребешка, пробивающиеся сквозь перья. Толпа, собравшаяся вокруг курицы, была куда больше той, что вчера слушала россказни мальчишки о Жансоне.

Когда я увидела это, сердце мое перестало таранить грудную клетку и забилось ровнее, хотя и по-прежнему быстро. «Все будет хорошо, – сказала я себе. – Мой муж победит; у него-то новинки появляются каждый день».

А потом добавила: «У моего мужа есть этот Катулл, самая главная новинка, о какой можно только мечтать, потому что он – и новый, и старый одновременно, и он знает, хотя и не догадывается об этом, чем дышат наши сердца».

Впрочем, мы еще и сами не знаем, напечатаем ли его, но я думаю, что напечатаем. Напечатаем обязательно.

Возвращаясь домой с рынка, я вдруг заметила нечто очень и очень странное: свою невестку Паолу, совещавшуюся о чем-то с рыжеволосым мужчиной, явно чужаком. Она была настолько увлечена беседой, что не заметила меня, хотя я прошла так близко, что задела ее чудесную атласную юбку – без сомнения, подарок ее нового супруга, Иоганна ди Колонья.

«Ага! – сказала я себе. – Эта Паола избавляется от своих мужей так быстро, что следующий уже, наверное, стоит в очереди, пока она празднует медовый месяц с предыдущим».

И я задрала нос кверху и гордо прошествовала мимо, ничем не показав ей, что застигла ее на месте преступления.

Вчера вечером я с удовлетворением сообщила мужу за ужином:

– На Риальто только и говорят, что о красной курице из Сан-Эразмо. Они уже перестали обсуждать Жансона.

О Паоле и ее рыжеволосом мужчине я говорить не стала. Я не могла придумать, как рассказать ему об этом, чтобы не расстроить его, и потому промолчала. Лучше уж поговорить о снижении интереса к Жансону, а о ней постараться забыть вообще.

Облегчение, отразившееся на его лице, стало для меня достаточной наградой за то, что я шпионила и вынюхивала на вонючих улочках рынка. Но я намерена узнать больше и предпринять кое-что насчет Жансона. И я сделаю это сама.

Глава вторая

Скромно незримый цветок за садовой взрастает оградой…

– Почему ты до сих пор не зачала ребенка, Сосия? – поинтересовался как-то у нее Фелис.

– Не знаю. Я не предохраняюсь. Похоже, мне это просто не нужно.

– Ты разбираешься в таких вещах?

– Ну, если бы я следовала всем рекомендациям, почерпнутым из книг Рабино! Словом, я кое-что там подсмотрела. В них пишут забавные вещи…

Фелис выразительно выгнул бровь, подбадривая ее. Сосия продолжала:

– Авиценна, один из его любимых мудрецов, говорит, что мы должны избегать одновременного извержения – и что после него я должна семь раз перекувыркнуться назад, чтобы удалить семя. Кроме того, я должна ввести себе пессарий[123], сваренный из колоцинта[124], корня мандрагоры, серы, железной окалины и семян капусты, смешанных с маслом. Есть и еще один умник, некто Альберт Великий[125], доминиканец, который жил двести лет назад, вот он пишет, что женщина должна трижды плюнуть в рот лягушке или съесть пчелу, если не хочет забеременеть.

Фелис рассмеялся, Сосия же продолжала рассказывать:

– Потом был такой Арнольд из Виллановы. Он говорит, что если женщина не хочет понести, то должна выпить воды, в которой охлаждались клещи кузнеца. Там, откуда я пришла, сербские женщины окунают пальцы в воду, оставшуюся после первого купания ребенка. Сколько пальцев окунешь, столько лет бесплодия и получишь. У Рабино есть и другие штуки – козьи мочевые пузыри и всякие травы. Он дает их бедным женщинам, которые не выживут, если родят еще детей, или не могут прокормить тех, что у них уже есть.

– Но ведь это не объясняет твоего бесплодия, не так ли? Мне просто интересно, почему ты до сих пор не забеременела. Любовью ты занимаешься, как печатный станок, безостановочно штампуя в себя мужчин, как пресс! Безупречное надежное устройство. Похоже, судьба зло подшутила над тобой, раз ты не можешь отпечатать ни единой собственной страницы.

Сосия сдалась.

– Это случилось бы… Если бы я дала свою грудь судьбе или ребенку. Но я не даю.

К этому времени она уже оделась и стояла подле двери, пряча свой гроссбух в рукав.

– У тебя появились новые записи? – осведомился Фелис. – А почему там до сих пор нет меня?

Сосия покраснела.

* * *

Я не могу сама задавать вопросы о его личных делах, поэтому вместо меня справки наводят мои подруги. Катерина ди Колонья, которая правит в «Стурионе», получает известия обо всем вместе с утренней доставкой. Новости, которые считаются свежими в девять утра на Риальто, успевают зачерстветь в ее гостинице, куда их доставляют вместе с молоком на рассвете.

В конце концов оказалось, что Жансон вовсе не безгрешен! Он прожил здесь два года и уже произвел на свет четырех незаконнорожденных детей от шлюх и монахинь этого города.

Значит, у этого Жансона нет любящей жены, которая выслушивала бы все его тревоги. Он просто покупает шлюху, чтобы та на время заменила ему жену, а после бросает. Очевидно, он обещает, что в завещании после своей смерти позаботится обо всех своих отпрысках. Должно быть, он полагает, что таким образом избавится ото всех посягательств на его сердце, и подобное его поведение хотя бы не должно вынуждать монахинь топить своих детей.

Внутри у меня все вскипело от ярости, когда я узнала о такой его плодовитости, потому что мы с мужем пока что так и не смогли зачать ребенка. Новости о детях Жансона заставили меня удвоить усилия по обзаведению своими собственными. Нам нужен наследник stamperia! Любимый и законный сын! Дитя любви, он поможет нам победить француза. Жансон, который работает непонятно для чего и хранит в тайне свою личную жизнь, словно живет за непрозрачным стеклом, не сможет устоять перед нами!

Мне нравится думать о том, как и когда мы зачали нашего сына.

По крайней мере, я отыскала хоть что-то полезное в тех кипах бумаги, которые муж приносит домой в надежде поломать над ними голову и решить, стоит их печатать или нет. Когда он уходит на работу в stamperia, я прихожу в его кабинет, сажусь и начинаю читать. Больше всего мне нравятся руководства для супругов, в которых рассказывается, как и что нужно делать в спальне. Моему мужу вовсе не обязательно знать об этом, но я читаю все эти книги, причем куда внимательнее его самого.

Откровенно говоря, чтение меня не особенно привлекает – я думаю, что настоящая жизнь обретается в сердце, в доме и на городских площадях, – но в эти тексты я верю. В книги, в которых написано, как дать жизнь тому ребенку, которого вы хотите, и никакому другому.

Я делала все для того, чтобы ребенок получился мальчиком. Теперь, когда Ио умер, мой муж отчаянно желал иметь наследника stamperia, маленького мальчика, которого он водил бы по городу и показывал ему всякие интересные места. То есть делал бы то, чего никогда не сможет сделать для своих незаконнорожденных детей Жансон.

Акт любви должен иметь место, как пишут в книгах, на рассвете прохладного дня. Я постаралась, чтобы мы не забыли надеть ночные колпаки: они сохраняют тепло. Книги учат, что семя и жидкость должны быть горячими и свежими во время своего странствия к тому месту, где им предстоит соединиться. Муж должен лежать сверху, потому что это – наилучшая позиция для того, чтобы зачать сына, а уж я сделала все, чтобы мы смотрели в глаза друг другу во время всего акта. При этом наши души соединялись и дышали в унисон.

В тех же книгах я прочитала о том, почему зачатие оказывается неудачным. Некоторые мужчины не могут дождаться рассвета, когда вечерняя еда добирается туда, где зарождается семя. Стоит только не дотерпеть одного часа до рассвета, и случится вспышка неудержимой похоти, которая породит девочку. Хуже того, может получиться так, что родится мальчик, который должен был стать девочкой, и он будет ходить и разговаривать, как девочка, и любить будет таких же, как он сам. Это – риск.

Богатеи этого города сбились с пути истинного, идут к своему краху, слабеют и вырождаются, потому что не знают, как все должно быть сделано, и не желают терпеть! Они вкусно ужинают изысканными яствами, пьют вино, после чего отправляются в постель, где медленно занимаются любовью, не подозревая, что семя в этот момент – самое слабое. Вот у них и рождаются дочери. Бедняки же, напротив, пачками рождают сыновей, потому что приходят домой, едят простую и здоровую пищу и засыпают раньше, чем успевают коснуться подушки. На рассвете, отдохнув, они поворачиваются к своим женам, полные сил, желания и созревшего семени, и у них, разумеется, получаются сыновья.

Я считаю благословением то, что большинство женщин, и жены тоже, умеют читать. Те, кто ссорится, продает рыбу или любовь, – они не читают книг, конечно, но мы, у кого есть дом, жизнь и мужчина в ней, – читаем. По-моему, это означает, что примерно одна треть жителей нашего города может покупать книги моего мужа, и я от всего сердца хочу, чтобы они так и сделали, потому что как иначе мы сумеем прокормить и воспитать сына, ради зачатия которого я прочла столько книг?

* * *

Воробьи Бруно размножаться не желали.

Но у него рука не поднималась выбросить их бесплодные яйца. Вместо этого он проделал в них крошечные отверстия, удалил через них гнилое мясо, и получившаяся скорлупа положила начало его коллекции. Теперь он страстно выискивал новые. Яйца и перья птиц, водившихся в лагуне; белый и серый плюмаж серебристых чаек, черные головные перья озерных чаек, смуглые и жирные перья из хвоста больших бакланов. При первой же возможности он отправлялся на terraferma и охотился на зимородков.

Пока его не было, Сосия почти все время проводила с Фелисом. Она пришла в ярость, когда узнала, что тот навещает Джентилию на Сант-Анджело. Помимо всего прочего, это впустую потраченное время он мог бы провести с ней, Сосией.

– Я даже не подозревала, что ты знаком с ней.

– Я виделся с ней много раз. Бруно берет меня с собой, когда едет навещать ее. Иногда я отправляюсь туда один.

Сосия помрачнела.

– Чтобы повидаться с ней? Она – даже не человек. Она живет для других, а не ради себя самой. Хотя мужчину для себя ей никогда не найти. Я слыхала, что она уродлива, как летучая мышь.

Она хотела услышать подтверждение своих слов, но Фелис промолчал. Сосия побледнела. Неужели Джентилия – настоящая красавица? Она не заметила, как Фелис сделал небрежный жест рукой, отметая предположение о красоте Джентилии. Впившись взглядом в его лицо, она более ни на что не обращала внимания.

Фелис задумчиво протянул:

– Вот почему Бруно выглядит таким измученным. Джентилия вытягивает из него все соки, она паразитирует на нем, словно виноградный побег на дереве. Он вечно выглядит постаревшим на десять лет после того, как повидается с сестрой. Полагаю, он благодарен ей за любовь, но не слишком хорошо относится к ней.

– Думаю, что в глубине души он ее ненавидит! Она хочет его слишком сильно, и он не может не ощущать давления.

– Ты имеешь в виду, что она хочет его противоестественным образом? – спросил Фелис, удивленно приподняв брови. Сосия с удовлетворением отметила, что теперь он не сводит с нее глаз.

Он принялся рассуждать вслух:

– Сейчас, оглядываясь назад, я припоминаю, что она всегда казалась мне сладострастной и чувственной маленькой девочкой. Сколько же ей было, когда я познакомился с ней? Двенадцать? Нет, меньше, меньше, – сказал он, жестом показывая, какого она была роста. – Но даже тогда она слишком часто трогала себя в тех местах, где это считается неприличным. Бруно не желает признавать очевидного, но, даже будучи ребенком, она доставляла ему нешуточные неприятности.

– Выходит, с ней действительно что-то не в порядке? Я знала, что права.

– Семья надеялась, что с возрастом она избавится от своих маленьких странностей. Они полагали, что монастырь окажет на нее очистительное воздействие. Родственники Бруно понятия не имели, что представляет собой Сант-Анджело ди Конторта.

– Кое для кого чистота недоступна, – многозначительно заметила Сосия. – Особенно если против выступают…

Но Фелис не дал ей излить душу.

– Может быть, ты и права насчет Джентилии. Если убрать эти покорно опущенные долу глаза, осторожные и взвешенные слова, бесформенную фигуру под серым платьем, что мы получим? Еще одну жадную и хищную женщину, которая смердит и благоухает желаниями одновременно. И еще из нее горохом сыплются дети. – Фелис насмешливо взглянул на Сосию.

Она улыбнулась. Как приятно слышать, что Фелис оскорбляет Джентилию! Ей казалось, что от этого она становится ближе к писцу: два хитроумных заговорщика, злоумышляющих против нежеланных мужчин и женщин.

Но он быстренько развеял ее фантазии.

– А вот жена Венделина – совсем другое дело, пусть даже она сильно изменилась. Хотя она обзавелась огромным животом, в котором лежит ребенок, она по-прежнему остается настоящим персиком, маленьким абрикосом. Она прекрасна, почти так же прекрасна, как Бруно. И она ненавидит меня, что мне очень нравится. Она буквально искрится ненавистью.

– Я тоже тебя ненавижу, – сообщила ему Сосия, заставляя себя улыбнуться.

* * *

Но и на Сант-Анджело ди Конторта можно было жить скромно и целомудренно. Распущенные девушки держались вместе; тех же немногих, кто желал следовать своему искреннему призванию, подвергали остракизму или подчеркнуто не замечали. Сант-Анджело был местом, где дарили наслаждение, и опытные в этом деле монахини знали, что его нельзя навязать силой. И любые домогательства осуществлялись хотя бы с пассивного согласия монахини или девочки-подкидыша, вызвавших чей-либо интерес.

В возрасте семнадцати лет Джентилия Угуччионе по-прежнему сохраняла непорочность, хотя и против своего желания, будучи не в силах осознать, в силу каких причин ее исключили из счастливой блудливой жизни монастыря. Как следствие, она окончательно замкнулась в себе. Ее лицо стало настолько непроницаемым, что было уже невозможно сказать, красива ли она. Ее нельзя было назвать даже хорошенькой, но она умудрялась вести себя так, что ответить на этот вопрос однозначно было весьма затруднительно. Разговаривая с незнакомцами, она неизменно отворачивалась. В ее самоуничижении чувствовалась неподдельная искренность, отпугивающая даже тех мужчин, что, насвистывая, неприкаянно бродили по монастырю в поисках девственниц или хотя бы тех девушек, что искусно прикидываются неопытными. Джентилия и одевалась не по возрасту, отчего выглядела моложе, чем была на самом деле. Свои пухлые щечки она обрамляла кудряшками, которые завивала на пальцах, а губы складывала бантиком, как маленькая девочка-аристократка, чей портрет она однажды видела.

Чертами лица она очень походила на Бруно, но у нее они расплывались, словно у перекормленной свиньи, как если бы она превратилась в странный гибрид собственного брата и вышеозначенного животного. Например, ноздри ее при ближайшем рассмотрении ничем не отличались от ноздрей Бруно, зато носик настолько утонул в жирных щеках, что напоминал крошечный пятачок. Линия подбородка у нее тоже была изящной, как у Бруно, но, к несчастью, самих подбородков у девочки было несколько. Изгиб губ Джентилии отличался той же плавностью, но небольшая ретракция десен обнажала ее зубы несколько больше, чем нужно для того, чтобы счесть ее рот привлекательным. Мягкие и волнистые волосы Бруно превратились у Джентилии в жесткую щетину.

Джентилии нравилось сидеть в главном дворе, среди клеток с молящимися попугаями, склонившись над своим кружевом, являя собой живописную, как она надеялась, картину. Она делала вид, что не слышит мужских голосов и не замечает теней, которые отбрасывало их распутство на стены монастыря в лучах закатного солнца. Она сидела, связывая нитки и затягивая узелки, плетя белую патину, ниспадавшую ей на ноги, которые были прямыми и бесформенными, словно колоннада старой церкви.

В рукоделии Джентилия оставалась столь же исключительной, как и в своей непорочности. Сант-Анджело славился искусницами отнюдь не в домашнем хозяйстве. Тех кружев, что плелись в монастыре, едва хватало для нарядов его собственных священников или напрестольной пелены для алтаря. Работу Джентилии частенько выхватывали у нее из рук сразу же по окончании и с гордостью предъявляли посетителям, словно подобная маленькая демонстрация приличествующих порядочным девушкам занятий могла подтвердить добродетельную нравственность обесчещенного монастыря или, вернее, соблазнить пресыщенных мужчин, наведавшихся в него. Тех, кто жаждал изведать чувства, возникающие при нарушении общепринятых норм и правил, приятно возбуждал вид непорочно-белых кружев, чего нельзя было сказать о флегматичной маленькой монахине, которая плела их.

Опустошительные набеги подобных представителей мужского пола Джентилии не грозили. Ее застенчивость оттенялась жирным блеском кожи, присущим только среднему классу. Любой венецианец с легкостью мог прочесть ее родословную по веснушчатым скулам и крутым, широким бедрам: она вышла из коренастого и кряжистого рода простолюдинов, в жилах которых не текло и капли благородной крови, наделяющей яростной чувственностью и беспечным пренебрежением условностями. Более всего развратники ценили девушек-аристократок, ступивших на кривую дорожку.

Тем не менее Джентилия сумела вселить беспокойство и неудовлетворенность в мужчину, навестившего монастырь.

Когда она выходила из комнаты, он смотрел – чересчур долгим взглядом, чтобы тот оказался случайным, – как по ступенькам спускаются ее ноги в простых крепких башмаках, лишенных даже намека на изящный каблук. Икры у нее оказались на удивление волосатыми и испещренными следами комариных укусов, которые она расчесывала до крови. Острова вечно кишели москитами, припомнил посетитель, но не мог отделаться от мысли о том, что, как гласит венецианское поверье, насекомых привлекают только те, в чьей крови бурлит сладострастие. Изобилие комариных укусов со всей очевидностью свидетельствовало о наличии многообразных – и неутоленных – желаний.

* * *

Снова наступило лето. Солнце обжигает кончики ушей моего мужа, и они начинают рдеть алым. В дни и ночи, когда дышать становится чересчур тяжело, мы выходим в море. Подобная потребность появилась у меня с тех пор, как я забеременела, и теперь моя кровь должна ощутить соленый запах, который заодно прочищает и нос, но больше всего радуются глаза, отдыхающие при виде безбрежной дали моря. Сейчас, когда во мне растет другое существо, мне нужно отдохновение от каменного плетения городских стен и арок и рычания каменных же зверей. И хотя они доставляют радость взору, но одновременно и утомляют его – в приятном смысле, разумеется, подобно тому, как сплетение и борьба тел во время занятий любовью утомляют душу, пусть даже речь идет об удовольствии.

Итак, мы отплываем от берега на лодке. Иногда мы заходим в каналы, и во время прилива волна поднимает нас так высоко, что нам приходится распластываться на дне суденышка, чтобы проплыть под мостами. Мы цепляемся за подбрюшье моста руками, и холодный камень иногда царапает мой вздувшийся живот.

Чаще всего мы отправляемся к островам, где живут монахи и монахини, этот странный народ, что предпочел уединиться от всего мира ради общения с одним лишь Господом. Хотя уединение это оказывается весьма относительным, как иногда случается с теми, кто пустился во все тяжкие и окончательно сбился с пути истинного. Именно здесь, как говорят, в этих самых водах и плавают новорожденные дети, утопленные монахинями по ночам, словно Господь презрительно фыркает и отворачивается, не желая ничего знать, как и мужчины, зачавшие этих бедных малюток с монахинями или шлюхами.

А когда дети кончают жизнь таким вот образом, то скажите мне, пожалуйста, какая разница, кто был матерью – проститутка или монахиня?

До сих пор мне не доводилось собственными глазами видеть ни одного трупика, но я много раз слышала подобные рассказы от тех, кто был лично знаком с очевидцами. Такие истории звучат на рынке все чаще, и я начинаю думать, что дыма без огня не бывает. Говорят, что эти малютки чуть ли не рождаются в море и оттого наполовину являются рыбами. Говорят, что у них на шее есть крошечные жабры, а на спине растут маленькие плавники. А у некоторых имеются даже хвосты. Они невесомо парят в воде, словно летают, шевеля бело-розовыми крыльями, как у птиц; и глаза у них синие, а не карие, потому что они – дети моря. Иногда какой-нибудь рыбак приносит на Риальто такого русалочьего ребенка, и весь город замирает в ужасе, а потом проходит много времени, прежде чем мы вновь начинаем нервно перешептываться. Но, по большей части, рыбаки оставляют их там, где находят, и никому не рассказывают об этом. Мы не хотим, чтобы нам напоминали о них самих и об их судьбе.

Сестра Бруно Джентилия – монахиня в Сант-Анджело, но, как мне говорили, она чиста и непорочна. Сама я с нею не встречалась. Бруно, похоже, стесняется ее, хотя и любит. (Бедный Бруно, он так исхудал! Когда он приходит к нам в гости, я пытаюсь хоть немножко откормить его и ставлю перед ним тарелки со всякими деликатесами. «Прогони морщинки со своего живота!» – говорю я ему, и он заливается краской. По его поведению я понимаю, что эта женщина, с которой он связался, начисто лишена чувства юмора, по крайней мере в том, что касается него, потому что в последнее время он стал просто ужасно серьезным.) И, хотя мы для него – как семья, Бруно ни разу не предложил нам познакомиться со своей сестрой, и она остается жить в уединении, повенчанная с Господом, и никогда не познает радости любви или материнства. Бедная девочка. Кроме того, я слыхала, что она совсем не красива, так что в Венеции, где красота значит все, она бы не жила, а существовала, да и то наполовину.

Но какой же разной может быть жизнь!

Своего ребенка я вынашиваю, словно хорошую шутку.

Меня никогда не тошнит, я ем все, что захочу, разве что в два раза больше прежнего. Меня все время переполняет радость, потому что я знаю: у меня родится мальчик. Я знаю, что уже совсем скоро мой муж почувствует, что у него опять есть родственник мужского пола и что Иоганн вернулся к нему в образе нашего малыша. Я знаю, что наш ребенок будет хорошим мальчиком, как знаю и то, что, когда он вырастет, станет достойным мужчиной.

Нося его в себе, я повадилась ходить на рынок, чтобы купить нам подходящего кота. Однажды я вернулась домой вместе с серым в полоску зверем – с розовым носиком, зелеными глазами и маленьким отвисшим брюшком. Но, самое главное, на лбу у него красуется буква «М», как у всех полосатых кошек, которых Дева Мария выбрала для того, чтобы они баюкали младенца Иисуса в колыбели. Жена рыбака, которая продала мне его, уверяла, что он отлично помогал ей ухаживать за детьми.

Теперь, когда уже стало поздно думать об этом, мне вдруг стало страшно рожать сына от мужчины с Севера. Я – всего лишь маленькая венецианка с пухлыми бедрами, но кости у меня хрупкие, как у птички. А он – высокий огромный мужчина с крепкими длинными костями. А что, если я умру, родив крупного, чудовищного малыша, который разорвет меня пополам?

Меня преследует и еще один страх: я боюсь быть матерью. Я не готова потерять себя, чтобы стать чьей-то матерью. Я боюсь, что во время родов моя душа переселится в ребенка, а я перестану существовать.

Глава третья

…Здравствуй, дева, чей нос отнюдь не носик, Некрасива нога, глаза не черны, Не изящна рука, не сухи губы, Да и говор нимало не изыскан… И в провинции ты слывешь прекрасной? И тебя с моей Лесбией равняют? О, не смыслящий век! О, век не тонкий!

Проклятье детских трупиков долгие годы омрачало берега Венеции. Нередко рыбаки находили в сетях вместе с уловом и разложившиеся детские тельца; особенно часто это случалось в водах, окружавших Сант-Анджело ди Конторта.

Через несколько месяцев после встречи с Рабино Симеоном Джентилию Угуччионе вызвали в покойницкую монастыря. Там ее нетерпеливо поджидала одинокая монахиня с неестественно светлыми волосами, тощая, как уличная кошка.

– Я слышала, ты умеешь шить, – резко бросила она.

– Да, немного.

– Ты сможешь сшить что-нибудь наподобие вот этого? – И монахиня приподняла крошечный саван, обтрепавшийся по краям. – Это для него, – добавила она, кивая на маленького ребенка с пустыми небесно-голубыми глазенками, похожими на прибрежную гальку, который лежал на одной из плит.

– Д‑думаю, д‑да, – заикаясь, пробормотала Джентилия.

– Вот и прекрасно, – сказала монахиня. – Надеюсь, ты будешь шить быстро. Нам их нужно много.

Вот так Джентилия стала похоронной швеей в Сант-Анджело ди Конторта. Ее долгие дни теперь до предела были заполнены усердной работой. Светловолосая монахиня оказалась права: трупиков было много.

Со временем она стала вести себя с Джентилией уже не так резко и грубо. По прошествии шести недель она, похоже, поняла, что на молчание девушки можно положиться, или же, что тоже не исключено, узнала о том, что у Джентилии нет подруг, с которыми она могла бы посплетничать.

Мертвецов было так много, что временами светловолосая монахиня сама бралась за иглу, ругаясь на чем свет стоит, когда ей случалось уколоться. Чтобы скрасить скуку, она рассказывала Джентилии историю каждого ребенка, а если не знала ее, то выдумывала сама.

Некоторые из детишек, по ее словам, умерли естественной смертью. Другие же, судя по досужим россказням, были умерщвлены ведьмами, которые забирали их маленькие души, просто возложив на них руки. Минутного прикосновения пальцев ведьмы оказывалось достаточно, чтобы здоровый ребенок заболевал неизлечимой болезнью и вскорости умирал.

– Его пожрала ведьма, – скорбели матери, глядя, как уходят от них малыши. Иногда они приносили своих детей в монастырь для благословения, хотя спасти их все равно не удавалось.

Джентилия с жадностью внимала этим историям. Она забрасывала светловолосую монахиню вопросами, желая вызнать самые нелицеприятные подробности, пока наконец рассказчице не прискучивало и та не обрывала ее.

Джентилия продолжала свои розыски и в других местах, требуя ответов от Бруно и Фелиса, когда те приходили навестить ее. Они попытались было поднять на смех Джентилию с ее жутковатыми расспросами, но отделаться от девушки не удавалось. В конце концов Фелис согласился удовлетворить ее любопытство, дабы избавить Бруно от чувства неловкости, которое вызывала в нем сестра.

А Джентилия спрашивала о поистине странных и чудных вещах! Фелиса изумлял и даже пугал проявляемый ею ненормальный интерес, точнее, его направленность. Откуда-то она почерпнула поверхностные знания о колдовстве и не только. Грубая и непритязательная правда жизни ее ничуть не интересовала; юную монахиню привлекали лишь события необъяснимые и сверхъестественные.

Он, не терзаясь угрызениями совести, старался, как мог, удовлетворить ее жажду знаний и забавлялся, излагая ей жуткие и нелепые басни. Иногда он пересказывал ей истории, которые шепотом поверяли друг другу завсегдатаи в тавернах; в других случаях давал волю своему воображению.

Вскоре благодаря Фелису Джентилия узнала, что некоторые ведьмы пускали в ход свое черное искусство, всего лишь измерив длину пеленки локтем или растопыренными пальцами.

– О да, Джентилия, – вздыхал он, – любая ведьма, которая хочет съесть ребенка, всего лишь делает над ним кое-какие знаки, говоря: «Да благословит Господь этого маленького bocconcino»[126], – и все, отныне малыш обречен на медленную смерть, чтобы стать кормом для злобной старухи и ее кошки.

Вспоминая рассказы Фелиса, Джентилия вздрагивала от удовольствия и вновь склонялась над шитьем.

* * *

В конце концов все оказалось не так уж страшно.

Живот мой был не больше живота любой другой венецианки. Повитуха была доброй и славной. И ребенок выскользнул из меня за какие-то несколько часов, о которых я предпочла бы больше не вспоминать. Опасности не было никакой, хотя повитуха, как положено, приготовила спринцовку со святой водой, чтобы окрестить малыша в моей утробе, если ей покажется, что он может умереть раньше, чем выберется на свет. По пути к нам она заглянула в Сан-Джакометто, чтобы освятить ее, и, войдя в мою комнату, положила спринцовку рядом с моей головой, словно ради того, чтобы утешить меня в тягостных страданиях. Ничего подобного! Ее вид внушил мне решимость сражаться до последнего! Я смотрела на нее и повторяла про себя: «Нет! Ею не придется воспользоваться! Ребенок родится благополучно, я останусь жива, и святая вода нам не понадобится».

Потому что я знала: если умру, то стану одной из fade, тех прекрасных женщин в белом, которые являются молоденьким девушкам, обещая им такую же красоту, как их собственная.

Повитуха отослала моего мужа прочь. Он не хотел оставлять меня одну, но родильная комната считается грешным и нездоровым местом, неподходящим для мужчин. Все эти долгие и трудные часы мне его отчаянно недоставало. Если я съедала слишком много vongole[127] или мидий и у меня начинал болеть живот, только он умел обнять меня так, что боль сразу проходила. Он потирал мне живот медленными круговыми движениями, пока я не засыпала, точно так же, как делал в Альпах, когда меня тошнило от сливок.

Во время родов я снова и снова выкрикивала его имя.

Когда наш сын появлялся на свет, меня мучила такая сильная боль, что только объятия мужа, как мне казалось, и его дыхание на моем лице были способны унять ее. Да, и еще этот его мягкий ласковый взгляд, каким он всегда смотрит на меня, когда обнимает. Я увидела его тотчас, едва передала ему нашего сына. Он же не знал, куда смотреть, – то ли на новое бесценное сокровище, то ли на меня.

А вот сама я со страхом бросила первый взгляд на нашего мальчика, чтобы увидеть, не пожрала ли его ведьма, не страдает ли он желтушностью и нет ли на нем отметки самого дьявола. Нет, все было прекрасно. Искусная, пусть и уменьшенная копия моего мужа – те же самые легкие, как цыплячий пушок, волосики, те же голубые глазенки и крошечные бутончики гениталий. А вот нос у него, похоже, был мой, да и губы точно мои, потому что с них срывался не пронзительный крик, а легкий смех.

Несмотря на это, мы назвали его Джованни, в честь его достойного дяди. По крайней мере я называю его Джованни. Муж зовет его «маленький Иоганн». При крещении мы дали ему оба имени. Многие в этом городе верят, что привидения являются только тем детям, чьи крестные отцы запнулись, произнося их имя перед купелью, поэтому я практиковалась с Бруно до тех пор, пока он не выучил слова назубок и без запинки отбарабанил их в церкви.

Произведя на свет ребенка, я не утратила себя, чего изрядно опасалась. Теперь я знаю, что у меня есть моя взрослая сторона – материнская, и она ликует при виде малыша, и есть моя влюбленная сторона, и она наслаждается мужем, который стал любить меня не меньше, а больше после того, как я подарила ему сына. Ну, и еще у меня осталась незаметная духовная сторона, которая знает, что в этом мире есть вещи, не принадлежащие ему, и она уважает их и будет любой ценой защищать от них свою новую семью.

Он – истинное дитя Венеции, мой сын.

Днем он смеется и лепечет. Но по ночам, если не может заснуть, то кричит так, что способен разбудить мертвого. Ни вкус моего молока, ни мой палец у него во рту, ни прикосновение моих губ к его волосам, ни убаюкивание у меня на руках не способны успокоить его. Не может утихомирить его и мой супруг, даже когда начинает распевать свои странные колыбельные песни Севера (которые он поет не слишком мелодично, зато с большой нежностью) или когда делает колыбельку из своих огромных ладоней и поднимает его над головой, словно принося в дар Господу. Впрочем, иногда это помогает, и тогда колыбелька наполняется смехом, за которым вскоре следует негромкое сопение. Но все это оказывается бесполезным, когда наш сын просыпается среди ночи, одолеваемый страхами, словно услышав во сне, что наступили плохие времена, что ведьмы дерутся за обладание пальчиками его ног и что во всем мире для него более не найдется ни глотка молока или капельки любви. Я вижу, что он родился с ночными кошмарами Венеции, как это было и со мной.

Поэтому в такие ночи, заслышав нотки безнадежности в его крике, мы размыкаем объятия (медленно) и встаем с постели, не говоря ни слова, поскольку оба знаем, что должны делать. Муж прямиком спускается вниз, чтобы взять наши накидки и весла (мы не задерживаемся ради того, чтобы одеться, просто набрасываем накидки на голые тела), а я подхожу к нашему сыну, меняю ему пеленки и выхожу с ним наружу, к лодке, которая к этому времени уже ждет нас. На носу ее горит красный фонарь, а в лунном свете под капюшоном виднеется белое, как свернувшееся молоко, лицо моего мужа.

Я поднимаюсь на борт и кладу сына в ящик на носу. Как только он втягивает носиком запах дерева и масла для лампы, то моментально начинает успокаиваться; его пронзительный крик переходит во всхлипывание, он задирает ножки к звездам и смотрит на них, а в глазах его все еще блестят старые слезы. Потом он начинает перебирать ножками, словно хочет направить лодку к серебряным искоркам высоко в небе.

Муж ногой отталкивается от берега, совсем как заправский гондольер, но в следующий миг нас подхватывает и несет море. Мне кажется, что это не муж отталкивается шестом, а волны передают нас друг другу, с гребня на гребень.

Мы пускаемся в путь по темным каналам. Мой муж гребет очень хорошо, его научил этому искусству лодочник stamperia. Я сижу у его ног, обняв его одной рукой за колено, и осторожно поглаживаю, а иногда утыкаюсь в него носом и легонько трусь, как кошка, которая будит спящего хозяина, напоминая, что настало время кормить ее.

Нос маленькой, залитой серебристым светом лодки рассекает волны, словно чья-то ловкая рука раздвигает вязкие чернила в корыте. Вокруг царит тишина, нарушаемая лишь плеском воды о борта и нашим дыханием: хриплым – мужа, потому что он отталкивается шестом изо всех сил, мягким – моим, и всхлипами нашего сына, которые перемежаются легкими вздохами.

Вокруг нас спят дома. Не слышно ни звука шагов, ни голосов; лишь слабо плещутся волны, игривые, как молодые мыши. Иногда мы выходим в море, заплывая к самому острову Сант-Анджело ди Конторта, но, завидев его серебристый силуэт на фоне темного неба, я прошу мужа повернуть назад. Мне не хочется искушать судьбу, привозя нашего малыша в такое зловещее место.

Как-то ночью, уже на обратном пути, моим глазам предстало чрезвычайно странное зрелище. В темном уголке, неподалеку от Сан-Сальвадора, я увидела, как женщина о чем-то шепчется с мужчиной. «Тайные любовники, – такой была моя первая мысль, – и достаточно взрослые, чтобы не делать подобных глупостей», – ведь я видела, что оба они не отличаются молодостью. Они стояли, уперев руки в бока, в полушаге друг от друга, словно нарочно показывая, что между ними нет интимной близости, но чем еще они могли заниматься на берегу в такое время ночи?

А потом луч лунного света упал на их лица, и я увидела, что это были Паола ди Мессина и тот рыжеволосый мужчина, которого я уже видела раньше.

Значит, Паола обманывает мужа, а ведь поженились они совсем недавно. Какой позор!

Я открыла было рот, чтобы обратить на них внимание мужа, но потом мне пришло в голову, что подобное поведение бывшей супруги его покойного брата причинит ему боль, поэтому я ограничилась тем, что прикоснулась губами к его колену мягким и щекочущим поцелуем.

Когда мы вернулись домой и уложили малыша в постель, я исполнила все, что обещал тот поцелуй.

– Разве у Жансона есть что-нибудь подобное? – спросила я мужа, когда мы переводили дыхание, приходя в себя. А потом тут же пожалела о своих словах, упомянув имя француза в пылу нашего наслаждения, потому что лицо мужа осунулось и помрачнело.

Он отвернулся, и вместо губ я видела лишь его профиль. Мне показалось, что я заметила отчаяние в линии его носа и тусклом блеске глаз.

Моя маленькая кампания, направленная против Жансона, еще не успела принести плоды. Я начала осторожно распускать слухи о том, что его успех покоится на фундаменте дурных поступков. До того, как стать типографом, он чеканил монеты. Поэтому, хвастаясь, будто сотнями продает книги, он на самом деле выплавляет монеты, чтобы заплатить за новые материалы. А ведь всем известно, что для печати книг и изготовления монет используется одно и то же сырье: даже я могу без запинки перечислить металлы, из которых изготавливаются печатные штампы и деньги. Они совершенно одинаковы.

В Венеции если уж везет, так во всем. Я намекнула, что Жансон считает нас чересчур доверчивыми и легковерными в этом смысле. А ничто не приводит венецианцев в бо́льшую ярость, чем мысль о том, что кто-то полагает их не такими коварными, как калиф из Константинополя. Здесь, в Риальто, я завариваю свою маленькую кашу слухов, направленных против француза.

Глава четвертая

…Значит, веришь и ты, что я мог оскорбленьем унизить Ту, что мне жизни милей и драгоценнее глаз? Нет, – а если бы мог, не пылал бы столь гибельной страстью.

Мой муж часто поминает удивительную и диковинную Мадонну с печальными глазами в доме Доменико Цорци. Таким людям, как мы, редко удается полюбоваться на великие работы Беллини. Вельможи берегут его картины для собственного удовольствия. Но муж однажды сводил меня в его студию, и теперь я никогда не забуду лица, которые там увидела. Разумеется, я и сама совсем недавно стала новоиспеченной матерью, но его Мадонны перевернули мне душу.

Эти Мадонны Беллини, они такие… у меня нет слов, чтобы выразить свои чувства. Теперь я понимаю, что тем, кто владеет ими, нет нужды ходить в церковь. Они просто преклоняют колени перед своей Девой Марией или младенцем Христом, и это превращается в акт любви к Господу. Вот какие они потрясающие и насколько полны святости.

Беллини прекрасно умеет передавать даже мельчайшие подробности, вкладывая в них особый смысл. Например, ножка младенца Христа стоит на низком уступе. Это означает, что эти славные розовые пальчики пребывают в нашем мире, и вам кажется, что вы можете поднести их к губам и поцеловать или зарыться лицом в сгиб его пухленькой ножки и вдохнуть его детский запах – мышей, яиц и сладкого ликера…

В общем-то, осознание того, что Христос находится в вашем мире, а вы – в Его, вызывает шок. Дистанция между вами и Богом очень невелика, и вы можете оказаться участником драмы, свидетелем злодейской гибели младенца, думая о том, что однажды эти розовые пальчики будут окровавленными свисать с креста. Вы чувствуете Господа так, как чувствуете собственные зубы и ночную корочку, склеивающую ваши ресницы. Вы становитесь Его частью, а Он – частью вас.

Как только вы проникаетесь его искусством, то начинаете понимать, что Беллини заставляет вас острее чувствовать природу вещей. Глядя на Деву Марию, вы видите, что происходит, если оказаться рядом с Господом во плоти. Там, где ее руки касаются младенца Христа, кончики ее пальцев обретают розовый оттенок рассвета. Я сама это ощутила: легкое покалывание, а потом и жжение в кончиках пальцев, когда впервые прижала к груди своего маленького сына.

И вновь, теперь уже в страшных сценах окончания Его жизни, вы видите, как Дева Мария целует Его уже хладное взрослое тело. Глядя на них, я отчетливо понимаю, как бы я себя чувствовала, скорбя над трупом своего сына или мужа. Разумеется, я бы рыдала и даже выла в голос, но слезы Девы Марии застыли в ее глазах. Она не может дать волю своей печали, потому что несет в себе скорбь всего человечества, а не просто маленькое личное горе. Но, когда я смотрю на нее, то чувствую ее скорбь как свое личное страдание.

В студии Беллини есть и другие картины, но мне они совсем не нравятся. Они называются аллегориями и полны колдовства и зла. Коротко взглянув на них, я отвернулась, словно в ноздри мне вдруг ударил отвратительный запах. Какие-то жуткие и кособокие дети и мужчины, вылезающие из стромбид[128], или старухи с пожелтевшей кожей, притворяющиеся красавицами!

Мой муж часто бывает в студии Беллини, поскольку Джованни, с некоторой натяжкой, можно назвать его ближайшим другом в этом городе. Но в последнее время дела свинцовыми цепями приковали его к рабочему столу, и он буквально не отходит от него, разве что когда возвращается домой, ко мне, или, точнее, возвращается его раковина, потому что мне кажется, что душа его остается в stamperia.

* * *

Сосия смотрела, как Беллини окунает кончик кисти в киноварь. Рука его ни разу не дрогнула: он всегда тянулся только к тому цвету, который был ему нужен, словно безошибочно выбирал самую красивую розу на кусте. Она взглянула в его мягкое лицо, осунувшееся и бледное, растерявшее краски жизни и переполненное чувствами, начисто лишенное самовлюбленности, верящей в собственную красоту, что позволяло ему самым естественным и обезоруживающим образом проецировать ее даже на самые невыразительные черты.

«Беллини не похож на других мужчин, – подумала она. – У него такое лицо, что сразу видно: он не оцарапает щеку женщины своей щетиной, не начнет обжираться колбасками, когда время заниматься любовью, и не станет глазеть в окно вместо того, чтобы любоваться мной. У него практически нет лица, потому что нужно смотреть не на него, а из него. Вот этими глазами он вбирает красоту и передает ее красками».

Сосия чихнула. В комнате стоял резкий запах уксуса, белого свинца и медянки. Беллини всегда наносил белый свинец поверх гипсовой грунтовки, которой шпатлевал свои доски, чтобы те не поглощали свет. Он должен был только отражаться.

Интересно, каково это – лечь в постель с мужчиной, начисто лишенным эгоизма? Который не станет скулить о какой-то там любви, как Бруно, или неуклюже скрести ее кожу, словно для того, чтобы высвободить жар любви, подобно Малипьеро, и не будет отстраненно холоден, как Фелис – вечно глядящий поверх ее плеча на собственное безупречное отражение в зеркале? Нет, Джованни нежно сжимал бы ее в объятиях, словно пузырь с красящим пигментом ляписа; он бы разворачивал ее медленно и бережно, словно слой краски, и осторожно выжимал бы из нее сладость и наслаждение.

А Джованни смотрел на ее живот, определял на глаз соотношение розового и желтого. Она представила, как его благородная рука ложится ей на живот и легонько нажимает на него.

«Я могла бы полюбить этого мужчину, – подумала она, – я могла бы любить его так, как люблю Фелиса, но он бы того стоил».

– Пожалуйста, чуть-чуть поверни голову направо, – вежливо попросил Беллини.

– А мне можно посмотреть? – поинтересовалась Сосия.

Джованни не заметил масла, меда и сахара в ее обычно сухом и резком тоне. Он сказал:

– Прошу прощения, Сосия, ты уже долго стоишь в одном положении. Давай сделаем перерыв, чтобы ты могла немного передохнуть. Хотя я почти закончил с тобой.

Он осторожно повернул мольберт лицом к ней. Она вдруг замерла в напряжении и поджала губы. Быстро отвернувшись, Сосия потянулась за своим платьем. Она не могла смотреть на картину, не имея защиты хотя бы в виде своего платья.

Он пририсовал ей обвисший живот и толстые, как колонны, ноги. Он изогнул ей нос крючком и слегка свернул его на сторону. Ее глаза превратились в щелочки, а на губах заиграла идиотская улыбка. Груди ее были похожи на мелкие пустые раковины, накрепко приклеенные к доске; даже волосы ее выглядели грубыми и жесткими, словно пенька.

«Ублюдок! Рыбья морда!» Она в замешательстве пыталась придумать самое болезненное оскорбление для него. «Я больше никогда не стану тебе позировать!» – вот что ей хотелось выкрикнуть ему в лицо, но слова почему-то не шли с губ. Они застряли у Сосии в горле, больно царапая его. Вместо этого, как случалось всегда, когда ее охватывала дикая ярость, она обратилась к родному языку.

– Krvavu ti majku jebem, чтоб ты сдох вместе со своей затраханной матерью, – громко прошипела она.

Джованни покраснел. Хотя он не понял ни слова, чувства Сосии явственно отражались на ее побагровевшем лице и в сузившихся глазах.

– Неужели ты хочешь, дорогуша, чтобы я нарисовал тебя в образе Мадонны? – мягко осведомился он. – Ты же знаешь, что это – не портрет, а аллегория, не так ли?

Она яростно затрясла головой и спрыгнула с возвышения. Один из мальчиков-моделей, стоявших на постаменте, покачнулся и едва не упал. Она повернулась и подняла ногу, чтобы ударить его.

Джованни сказал:

– Не бойся, пни его, если хочешь. Но не забывай о том, что ты и сама когда-то была маленькой, а по твоему лицу я вижу, что ты знаешь, каково это, когда тебя бьют.

В это мгновение она ненавидела его лютой ненавистью, в основе которой лежала ярость, помноженная на разочарование и дошедшая до омерзения.

Джованни, сообразила она, решил, будто может позволить ей вспышку гнева, словно возомнил себя Богом, имеющим дело с жалким червяком.

Она опустила ногу. Срывать зло на ни в чем не повинном мальчишке было бессмысленно – Беллини так не отомстишь. Она уже поняла, что должна сделать: изуродовать что-либо.

Сосия ощетинилась; ее душила злоба. Она чувствовала себя так, словно вернулась домой. Несколько часов позирования, во время которых она думала, что может полюбить художника, были недолгой экскурсией в другой мир. А теперь она вновь возвращалась в свой собственный.

Она уже успела понять, что Беллини ни в чем не виноват. Он был всего лишь проводником, через который в мир приходили красота или аллегорические послания, чтобы сделать его красивее. А порчей, воплощенной на холсте, она была обязана Фелису, который целыми днями простаивал рядом, отпуская злобные шуточки и злорадствуя, пока Беллини творил, и не потому, что ему так нравилось ее общество, а потому, что в любую минуту в студию мог войти Бруно.

* * *

Когда мой муж каждое утро уходит на работу, ко мне является одна и та же мысль, назойливая, словно дождь, стучащий в окна: «Он – мой, мой, мой».

Я очень сильно скучаю по нему, но у меня есть свои обязанности, которые заглушают тоску. Я должна идти на Риальто, где продолжаю распускать слухи и недомолвки, словно роняя капли лимонного сока, о Николя Жансоне и его прошлом, в котором он чеканил монеты. Я уже заметила, что слухи расходятся все шире, как круги на воде, даже в мое отсутствие. Мои слушатели приняли их, как свои собственные, и теперь раздувают их своими выдумками. Очень хорошо. Потому что у меня есть и другие дела.

Я ухаживаю за нашим сыном и нашим котом, который требует больше внимания, чем сын, потому что в его маленькой голове теснятся самые дикие желания. Эта рыбачка всучила мне никчемный товар. Метка Мадонны у него на лбу – фальшивая! Он ничуть не заботится о ребенке, а думает только о себе.

Он изволит выражать недовольство, если я, заслышав его раздраженное мяуканье, даю ему креветку или кусочек хлеба, намазанный рыбьим жиром. Он желает дать мне понять, что его утонченная натура достойна большего. Иногда – (я должна догадываться об этом сама, без его помощи) – он начинает орать, требуя, чтобы я зажгла стеклянную лампу или дала нашему сыну погладить его. Сама я настолько занята, что мне некогда обращать внимание на всякие мелочи, поэтому он, возомнив себя истым художником в доме, делает это за меня: такова его точка зрения.

Когда он чувствует, что обделен вниманием, то начинает рисовать узоры в своем ящике с песком, который служит ему уборной. Он воображает себя Беллини среди котов!

Он считает себя аристократом, но в его жилах течет дурная кровь. Он ворует! Причем совсем не то, что положено красть обычному коту – сыр там или сливки, – нет, он предпочитает шелковые шарфики и кружева, как и все сработанное из сандалового дерева, которое он способен нюхать часами.

Он обзавелся привычкой садиться на притвор двери, привлекая к себе восторженные взгляды прохожих. Он строит им глазки, широко открывает пасть, не издавая ни звука, или потягивается, так что они задирают головы, чтобы полюбоваться на него. Они хотят погладить его или накормить, а кое-кто даже готов умереть из‑за него!

Однажды он протянул лапу и сорвал шляпу с головы мужчины, после чего удрал в дом и улегся прямо на нее, пролежав так несколько часов, прежде чем я нашла его. Когда я же попыталась забрать у него шляпу, он зарычал на меня, словно горный дьявол, так что мне пришлось отступиться.

– Как тебе не стыдно! – сказала я ему, но он сделал вид, что не расслышал.

Вся эта жажда стяжательства у него – не игра, а потребность. Я следила за ним и видела, как он охотится. Стоит ему заметить развешанное для просушки белье, как у него буквально начинают чесаться лапы. Кот охотится на него так, словно это мыши. Он подкрадывается к нему и прыгает – на десять или даже двенадцать футов, а ради шарфика с золотой бахромой он готов и на большее!

Подпрыгнув, он вонзает когти в ту вещь, что ему нужна, и ждет, пока под весом его тела она не соскользнет с веревки. Иногда он падает прямо в канал, но ему плевать. Он плывет к берегу, зажав в зубах добычу, и приносит ее мне, чтобы я высушила ее у огня. Он знает, что я не откажу ему в этом.

Поначалу я думала, что все эти вещи он крадет, чтобы подарить мне, но вскоре поняла, что это не так. Как только они высыхают, он хватает их зубами и тащит в свое лежбище, которое устроил у очага, яркое и блестящее, как Византия, потому что там лежит золотая парча, шелка и все такое прочее. Вот там он и сидит, довольный, как Господь Бог в день Страшного суда. Когда мы подходим к нему, грозно хмуря брови, он напускает на себя самый невинный вид и не трогается с места. Мы бормочем всякие глупости и удаляемся.

Мы опасаемся закона, ведь что мы скажем стражникам, если они получат жалобы, придут сюда и обнаружат эти вещи?

Что это наш кот украл их?

В те дни, когда карманы наши были полны монет, а души – гордости, мы могли бы посмеяться над его проказами, но сейчас наше чувство юмора подточено тревогой, словно дырявые носки в руках у слишком рьяной служанки.

Иногда муж переводит взгляд с меня на кота, и по его глазам я вижу, как ему кажется, будто здесь что-то нечисто. Ему кажется, что между мной и котом существует некая связь, что нас объединяет нечто женское, кошачье и сугубо венецианское, в любом случае, непостижимое для него. С тех пор, как я бросила его во Фрайбурге, его одолевают сомнения на мой счет, потому что там я продемонстрировала ему такую сторону своей натуры, понять которую он до сих пор не в силах.

Самое печальное, что он не воспринимает мою любовь к историям всерьез и полагает, будто она угрожает нам, – например, в последние дни мои рассказы о привидениях, которые я приношу с рынка, все чаще заставляют его недоуменно хмуриться, хотя я вижу в них нашу защиту.

* * *

Бруно, подстегиваемый ободряющими взглядами Венделина фон Шпейера, рьяно взялся за Катулла, и теперь поэт жег его изнутри, задавая вопросы, ради избавления от которых он и ходил на работу.

Венделин пытался относиться к Бруно так же, как и ко всем остальным сотрудникам stamperia, но не заметить его расположения и привязанности к юноше мог только слепой. Лишь сыну или жене он улыбался с той же лаской и любовью, которой одарял Бруно. И именно молодого человека он выбрал в качестве крестного отца для маленького Иоганна.

Любой, кто приносил в stamperia дурные вести, обращался к Бруно, чтобы тот сообщил их сам, зная, что неприятности в изложении юноши будут выглядеть не столь удручающими.

Это Бруно передавал Венделину просьбу того или иного работника предоставить ему отпуск или выдать вспомоществование на оплату медицинских расходов.

– Ты полагаешь, я должен удовлетворить ее? – спрашивал у него Венделин.

И Бруно кивал в ответ. Он быстро научился беспокоить своего capo только по достойным поводам, мысленно оценивая их перед тем, как обратить на них внимание Венделина.

Вечерние уроки в доме у Венделина приносили Бруно удовольствие, к которому примешивалась боль. И в то время как его работодатель делал успехи в освоении чужого языка, его семейное счастье отравляло завистливую душу Бруно. Он мрачно следил за супругой Венделина, которая не считала нужным скрывать свою любовь к мужу. Когда она смотрела на него, то не отводила глаз. Она глядела на него мягко и неотрывно. А если малыш, улучив момент, собирался устроить мелкую каверзу, то она, подобно всем матерям, имеющим глаза на затылке, ласково сообщала ему: «Не думай, родненький, что с ручки снято заклятие» – когда сын за ее спиной тянул шаловливую пухлую ручонку к выдвижному ящику комода.

И Венделин отвечал жене тем же неослабным вниманием. От завистливых глаз Бруно не ускользало, как он мимоходом гладил супругу по руке или внезапно заключал ее в краткие объятия, когда та проходила мимо. А если она надевала накидку, то Венделин неизменно оказывался рядом, чтобы выпростать золотистую копну ее волос из-под воротника и расправить их струящейся волной.

Бруно был благодарен Венделину за его доброту. Правда, он не рискнул бы утверждать, что любит своего работодателя, потому что теперь смотрел на все сквозь призму своей страсти к Сосии. Когда он услышал о том, что Венделин лишился брата, то первой его мыслью было: «А теряла ли братьев или сестер Сосия?» Но та лишь небрежно отмахнулась от его расспросов.

Снаружи пошел дождь, холодный и крупный, как прибрежная галька. А в stamperia синхронно опускались и поднимались локти двадцати мужчин.

Бруно читал предисловие Скуарцафико, отмечая ошибки и отряхивая крошки с отсыревшего манускрипта. На собственном опыте он уже успел убедиться, что эти крошки охотно впитывают чернила. На бумаге возникали гигантские кляксы, если они ловили каплю, сорвавшуюся с кончика его пера.

«…Валерий Катулл, поэт и лирик, родился во время 163‑й Олимпиады на год раньше Саллюстия Криспа[129], в страшную эпоху Мария и Суллы[130], в тот день, когда Плотин[131] [так!] начал преподавать в Риме латинскую риторику. Он любил Клодию, высокородную девушку, которую в своих стихах называл Лесбией. Он отличался изрядным сладострастием, в чем сравниться с ним могли немногие, а в стихосложении и экспрессии ему вообще не было равных. Особенною элегантностью отличались его шутки и розыгрыши, но в серьезных вопросах он не позволял себе легкомыслия. Его перу принадлежат многочисленные эротические стихотворения, равно как и брачная песнь Манлия. Он скончался в Риме на тридцатом году жизни, и в день его смерти в городе был объявлен траур».

Глаза Бруно устремились к случайным словам манускрипта, которые привлекли его внимание на перевернутых гранках, лежавших на его столе.

«…Сколько, спрашиваешь, твоих лобзаний надо, Лесбия, мне, чтоб пыл насытить?» и «…Лесбия всю и у всех переняла красоту».

Были здесь и пассажи куда менее лиричные: например, описание бессилия старого мужа.

«…мягче пуха кроличьего иль нитей паутинных, дряблее плоти старческой иль самой мочки уха…»

Так Катулл отзывался о Таллии, но Бруно уже отвернулся от текста, сколь бы забавным тот ему ни казался. Ему хотелось читать лишь поэмы, посвященные Сосии. Глупец! Неужели он действительно мысленно произнес «Сосия»? Разумеется, он имел в виду Лесбию и поэмы о любви и ненависти.

Тут в голову ему пришла неожиданная мысль, и он принялся поспешно перебирать листы бумаги на столе. Хлопнув себя ладонью по лбу, Бруно даже покраснел от досады. Он отправил в набор поэму, в которой вместо «Лесбия» было написано «Сосия»! Он лишь зря потратил время и деньги Венделина, да еще и выдал имя Сосии злорадно пересмеивающимся мальчишкам, которые устанавливают буквы в печатные формы. А если теперь он попросит их исправить ошибку, то лишь привлечет к ней ненужное внимание.

Бруно спросил себя, действительно ли Венделин намерен напечатать рукопись, или же он поручил редакторам поработать над нею только для того, чтобы успокоить собственные нервы? Пока весь манускрипт еще не был набран шрифтом, они не более чем забавлялись с ним. Бруно отдавал себе отчет в том риске, на который они шли, собираясь опубликовать его, и начал встречную торговлю.

На самом же деле он и не подозревал, чем все это для них обернется.

Глава пятая

…а у Катулла Весь кошель затянуло паутиной.

В Венеции внезапно куда-то исчезли все монеты. Они утекали из города, как вода из дырявого ведра. Десятилетиями венецианцы охотились на живописные символы своего благосостояния. Они жаждали порфира, агата и серпентина, святых мощей и серебряных реликвариев[132], дабы украсить ими свои церкви. И заплатить за всю эту красоту можно было только одним способом: деньгами. Кошель серебра для мавра с грузом азиатских шелков. Мешок медяков для смердящего монаха с мумифицированной ногой маленького святого Трифона[133] в корзине. Мешочек золота для торговца мрамором из Каррары с холодными глазами. Немногочисленные серебряные и медные копи La Serenissima истощились.

В безденежной Венеции воцарилась зловещая тишина. Звон монет, казалось, канул в вечность.

На Риальто множились слухи о фальшивомонетчиках. Шепотом из уст в уста передавались рассказы о полуночных выплавках в Fondamenta Nuova[134] и о заговоре, направленном на то, чтобы разрушить государственный строй, а честных горожан лишить заработанных тяжким трудом средств к существованию. Те немногие монеты, что еще оставались в обращении, внимательно рассматривали при ярком солнечном свете, их обнюхивали и даже пробовали на зуб. Никто не знал в точности, какие именно признаки коррупции выискивает, вынюхивает или пробует на вкус, но любая монета вызывала подозрение.

Каждый день с торговых прилавков распространялись все новые слухи. Говорили, что проклятые миланцы, вечно действующие исподтишка, наладили производство фальшивых монет в Венеции. Еще одним темным источником неправедных денег, по всеобщему мнению, стали турки и генуэзцы. Истерия, как чума, захлестнула горожан и достигла небывалого накала. Не имея денег на еду, люди вообще перестали покупать книги. Венделин и его люди продолжали работу, надеясь на то, что рано или поздно наступят лучшие времена или кризис разрешится сам собой.

Двадцать второго мая 1472 года в одной из лавок хозяин отказался принять деньги у покупателя. Тот, не стерпев нанесенного ему оскорбления, выхватил кинжал и заколол его.

Венеция была парализована этим новым ужасом. В самом сердце ее кровеносной системы случилась закупорка. Рыба гнила на Риальто, поскольку люди не рисковали открывать свои кошели, чтобы купить ее.

На следующий день Совет Десяти постановил изъять из обращения все серебряные монеты. Вместо них в оборот запускалась новая денежная единица, лира Трона, названная в честь тогдашнего дожа, уродливого, но добродушного и сердечного вельможного купца Николо Трона, которому, так же как и всем остальным, грозило разорение вследствие сего странного и полного отсутствия монет.

Но Венеция по-прежнему выжидала, затаившись. Венделину еще никогда не приходилось видеть город погруженным в такую тишину. Создавалось впечатление, что Венеция лишилась чувств и упала в обморок. Зловещее молчание некогда шумных улиц нарушали лишь крики перепелок в клетках. Венецианцы всегда отличались каким-то нездоровым стремлением к поеданию этих маленьких птичек с пухлыми грудками, продолжительность жизни которых в том году возросла четырехкратно. Перепелки счастливо избегали покупателей до тех пор, пока лира Трона не доказала свою платежеспособность.

А потом Николо Трон развернул жестокую борьбу против фальшивомонетчиков. Осужденных преступников, пообещал он, привяжут меж колонн Пьяцетты, где им отрубят кисти рук и выколют один глаз. Именно такому наказанию подверглись 29 мая 1472 года двое миланцев, обвиненных в изготовлении фальшивых денег. Вскоре арестовали еще сорок девять человек. Ублаготворенная видом крови и отрубленных конечностей, венецианская публика начала понемногу успокаиваться. Лира Трона крепла и процветала. Из шелковых кошелей и кожаных мешочков вновь стали появляться монеты. Чужеземные купцы прослышали об этом и снова снарядили свои корабли, прибывая в гавань Венеции.

Но для печатников тяжелые времена не прошли даром.

С самого начала кризиса платежеспособности слухи, которых более всего опасался Венделин, становились все настойчивее. И сейчас они прорвались наружу боевым кличем.

Жена Венделина тоже хранила странное и непривычное молчание, но от своих людей он знал, что говорят на Риальто. Печатники оказались замешанными в скандал с изготовлением фальшивых монет. Уж слишком похожи были орудия их труда на преступные инструменты мошенников. Вдруг стало очень опасно признаваться в том, что ты имеешь дело с металлами… Punzone[135] печатников по форме и назначению почти ничем не отличался от штампа или чекана монетных дел мастеров. Пошли разговоры о том, что даже металлы, используемые для литья печатных форм – смесь олова, свинца и сурьмы, – очень похожи на те, что были обнаружены в тигелях схваченных фальшивомонетчиков.

Никто из работников ничего не понимал, и Венделин – меньше всех. С чего бы вдруг венецианская публика выказывала такой интерес и поразительную осведомленность в сугубо технических аспектах? До сих пор венецианцы не проявляли ни малейшего любопытства к таким совершенно незрелищным процессам, как печатное дело или литье, предпочитая занимать себя исключительно вопросами вкуса и стиля уже готовых изделий.

А теперь все откуда-то узнали о связи печатников и чеканщиков монет, тыча обвиняющими перстами в производителей книг или бормоча злобные обвинения в их адрес, когда те проходили по улице.

Дома Венделин и его жена тоже хранили подавленное молчание. Похоже, они обсудили эту тему со всех сторон и говорить им более было не о чем. Но когда Люссиета попыталась внести разнообразие в их распорядок и принесла с Риальто новую историю о привидениях – байку о волшебной птице, которая могла разговаривать голосами давно умерших злых духов, – Венделин повернулся к ней, выставив перед собой руку, и необычайно резко оборвал ее:

– Неужели ты думаешь, что это призраки разоряют меня? Или у меня мало врагов, которые распространяют за моей спиной злобные слухи и расхаживают по городу в человеческом обличье, живые и здоровые?

Люссиета опустила голову и метнула быстрый взгляд на ящик гардероба, в котором хранила белье.

Венделину, как всегда, пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить иррациональный всплеск раздражения при мысли о содержимом этого выдвижного ящика. Люссиета неизменно складывала белье, руководствуясь ведомой только ей одной птичьей логикой, и ни разу не прибегала к простым и удобным способам истинных немок.

* * *

Дожа осаждали безграмотно написанными петициями, требуя изгнать печатников из Венеции. В хоре негодующих голосов зазвучал новый, куда более властный и настойчивый. Он принадлежал клирику фра[136] Филиппо де Страта. Для священника, ненавидевшего книгопечатников, скандал с фальшивыми монетами стал буквально манной небесной.

…Кому мы обязаны своими неприятностями? – нацарапал он неразборчивым почерком в письме к дожу и всем остальным, кто умел читать. – Пьяным варварам с Севера. Почему они вообще притащились сюда, эти грубые и невоспитанные немцы? Потому что в нашем мягком южном климате любая похоть и сладострастие процветает куда изобильнее, чем в суровой северной природе, под порывами ледяного ветра.

Но им мало публичных домов и увеселительных заведений Венеции. Они набросились на наш город, подобно могильным червям, и принялись эксгумировать безнравственность и грязь прошлого. Они не только начали распространять труды язычников – полные ошибок, кстати, – но еще и выгоняют честных, благочестивых и трудолюбивых венецианских писцов на улицы, где те должны отравлять свои души нечестивыми занятиями и еще Бог знает какими грехами.

Фра Филиппо принадлежал к ордену доминиканцев. Мужчиной он был непривлекательным – лицо его вечно выглядело так, словно его только что окунули в ледяную воду, – но его грозные и осуждающие речи сделали его популярным воскресным проповедником для жадных до развлечений венецианцев. А вот вне пределов амвона его любили куда меньше. Его вспыльчивость и раздражительность, да еще исходящий от него запах сушеного мяса превратили его в изгоя в собственном ордене. И тогда, чтобы заработать на хлеб насущный, он вместе со своим помощником Ианно прибился к бенедиктинской общине Сан-Киприано ди Мурано, состоящей почти сплошь из почтенных старцев, коих он угрозами подчинил себе до полного повиновения.

Фра Филиппо ненавидел все новое: не только книгопечатание, но и новые направления в искусстве, новомодную органную музыку, обновленный интерес к литературе языческого прошлого и даже новую архитектуру, исподволь завоевывающую позиции в Венеции. Со своего насеста в Мурано он с ужасом наблюдал за возведением мраморного здания, спроектированного Мауро Кодусси[137], на близлежащем острове Сан-Микеле в 1469 году. Камальдулы[138], подрядившие Кодусси, стали первыми клиентами немецких печатных станков, а один из сыновей острова, брат Николо да Мальгермини, уже работал над переводом Библии на итальянский для фон Шпейера. Фра Филиппо пришел в ужас. Библия на родном языке, в отсутствие священников, подобных ему, которые бы тщательно просеивали и очищали интерпретацию некоторых сомнительных пассажей, непременно смутит и развратит людские души.

Но еще бóльшим преступлением в его глазах стал выбор книгопечатниками рукописей для публикации.

«Языческие невежественные авторы, – бушевал он, – растлители плоти, навязывающие эротические сочинения греков и римлян впечатлительным и неокрепшим умам венецианских обывателей».

Господь поразил Иоганна фон Шпейера, с торжеством отметил фра Филиппо, но, похоже, его братец вознамерился сохранить и расширить богопротивное дело.

В своих неистовых и бессвязных речах фра Филиппо все-таки сумел привести один убедительный довод: работа первых печатников сделала их уязвимыми для критики. Редакторы были слишком заняты, чтобы притормозить и тщательно проверить свои тексты на наличие ошибок. Наглое пиратство существующих изданий приводило лишь к дальнейшему умножению и распространению неточностей. Фра Филиппо, истый педант, мог с торжеством указывать на многочисленные ошибки, вызванные глупостью, небрежностью или самым обычным невежеством.

Следует признать, что сам он был кем-то вроде эксперта. Собранные пожертвования он тратил без оглядки, скупая своих врагов. Все книги, отпечатанные в Венеции, заканчивали свой путь на его столе. Он переворачивал их страницы щипчиками, не желая прикасаться к пропитанной грехом бумаге, и то и дело сплевывал, натыкаясь на очередную непристойность, глупость или описку. Он не сомневался, что похоть, распутство и неточности исходят из одного и того же места: вместилища дьявола.

Само же по себе количество книг, громоздящихся высокой кучей на полу, свидетельствовало, что фра Филиппо столкнулся с сильным противником.

Фра Филиппо чувствовал печатные книги нюхом. Даже когда люди прятали их в рукавах, слабые миазмы, выделяемые страницами, не ускользали от его внимания, являясь столь же желанными для его горбатого и испещренного крупными порами носа, как предсмертный хрип новоиспеченной мертвечины для украшенных хохолком ушей стервятника.

Когда на его столе очутилась рукопись Катулла, фра Филиппо с криком схватил ее, и глаза его округлились от ужаса. Это дело не терпело отлагательств, поскольку его шпионы неоднократно доносили ему, что брат покойного фон Шпейера подумывает о том, чтобы опубликовать сей манускрипт. Фра Филиппо провел над ним целое утро. Пока он читал, с губ его срывались стоны и вскрики. Он сидел, чувствуя, как его иссохший член стал непривычно гладким и твердым у него между ног. Он схватился за перо, словно ребенок – за материнскую руку в минуту роковой опасности.

Ближе к полудню он показал рукопись своему помощнику Ианно.

– Вот против чего нам предстоит сражаться.

Фра Филиппо с неудовольствием отметил, что пожилой карлик столь же колченог и косолап, как briccola[139] на трех опорах, и что солнечный свет сияет между его ногами таким образом, какой едва ли можно назвать христианским.

Ианно пошевелил ушами, над левым из которых располагалось крайне необычное и отталкивающее родимое пятно. Это была опухоль розового цвета размером с улитку, сморщенная и изрезанная извилинами, словно грецкий орех, и напоминающая крошечный человеческий мозг. Когда Ианно приходил в возбуждение, она наливалась цветом и даже, казалось, подергивалась.

Фра Филиппо старался не смотреть на нее; она приводила его в смятение, поэтому он уставился куда-то поверх плеча Ианно, пока помощник шепелявил:

– Ваша честь, я хочу, чтобы вы знали: нынче утром мне пришлось сурово истязать себя, потому что я ощутил в своей душе желание прикоснуться к печатной книге в библиотеке. А еще потому, что заглядывал в некоторые из тех томов, что приношу ежедневно в ваш кабинет.

– Ты поступил правильно, Ианно, хотя и переусердствовал, пожалуй. Кровь на твоей тунике может показаться кощунственной в том смысле, что напоминает священную светлую душу Господа нашего в дни его страданий. А теперь возьми этого Катулла и прочти.

* * *

На следующее утро Ианно вновь предстал перед ним, покрытый свежими пятнами крови и шрамами. Когда он непослушным голосом заговорил о книге, мозг над его левым ухом налился алым, подобно лаве.

– Это и в самом деле козни дьявола.

– Это – дело многорукого сатаны. А теперь у нас появился еще и германский демон, который способен размножить эту грязь в трехстах экземплярах за один раз. Только представь себе, Ианно, – голос фра Филиппо поднялся и завибрировал, как у мальчика-певчего из хора, – что каждую из этих трех сотен книг может прочесть дюжина людей, а это означает, что более трех с половиной тысяч душ будут испачканы скверной и отправятся в ад благодаря этой отвратительной печатной проделке дьявола.

– Боюсь, никакое самоистязание не сотрет зло, которое эта книга причинила мне, – с горячностью подхватил Ианно.

– Задумайся над тем, что будет, если оставить эту книгу там, где ее может найти какая-нибудь женщина? Подумай о том возбуждении в ее лоне, которое она породит. Подумай о похотливом и безнравственном поведении женщин, воспламененных этой книгой.

– Уже думаю, – хрипло прошептал Ианно. Его левая рука потянулась кверху, как всегда случалось с ним в минуты волнения, чтобы нежно погладить свой маленький мозг.

Фра Филиппо поспешно отвернулся, чувствуя, как к горлу его подступила тошнота.

Он стал читать вслух:

…Очи сладостные твои, Ювенций,

Если б только лобзать мне дали вдосталь,

Триста тысяч я раз их целовал бы.

Никогда я себя не счел бы сытым,

Если б даже тесней колосьев тощих

Поднялась поцелуев наших нива.

Ианно громко застонал. Фра Филиппо сунул ему под нос оскорбительную страницу:

– Сегодня мне пришлось заняться кое-какими изысканиями, чтобы лучше понять эти тексты.

Ианно принялся переминаться с ноги на ногу. Фра Филиппо мимоходом спросил себя, уж не завшивел ли его помощник.

Он продолжал:

– Странное дело, однако же занятие оральным или анальным прелюбодейством не было чем-то аморальным для римлян, но по какой-то непонятной прихоти склонность к одному или другому считалась у них прегрешением.

Ианно заплясал на одной ноге, словно ошпарив другую крутым кипятком.

– Я должен немедленно оставить вас, ваша милость. Мне невозможно более и дышать, не подвергнув себя истязанию.

Фра Филиппо не слышал его, увлекшись своими язвительными размышлениями.

– Гротескные прелюбодеяния языческих богов – включая все виды скотоложства! – направлены на то, чтобы возбуждать порочные фантазии в слабых и неокрепших душах…

Ианно проскрежетал:

– Нет, мне действительно лучше удалиться…

– Они – прелюбодеи, все до единого. Их верховное божество, Юпитер, что он собой представляет, как не главного блудника, насильника и неверного супруга?

Ианно проблеял нечто невразумительное, поспешно пятясь из комнаты.

– Когда ты вернешься, мы начнем писать письма.

Письма были написаны. Своим неразборчивым почерком фра Филиппо поднял настоящую бурю против Катулла. Его перо, казалось, не знало ни минуты отдыха. В Венеции не осталось вельможи, который бы не получил от него личное послание, клеймящее новое порождение порока, создаваемое Венделином фон Шпейером.

Следите за своими сыновьями! – метал громы и молнии фра Филиппо. – Посмотрите на их простыни, нет ли там преступных пятен, которые вы там обязательно обнаружите, если книги подобного рода и далее будут появляться в Венеции!

Известно ли вам, что теперь молодые люди отправляются на Calle di Catullo[140] близ площади Сан-Марко и предаются там развратным и похотливым игрищам во имя поэта, который и вложил эти идеи в их умы? Там они соревнуются в том, кто выплеснет больше семени в воды канала, и прикасаются друг к другу нечистым образом. Даже в субботу они поднимают тосты во имя Лесбии, развратной героини поэм, и, похоже, отыскали в Венеции чужеземную женщину, которая олицетворяет ее для них. Эта Сосия, двойная женщина, провозглашена ими новой Лесбией.

– Позвольте мне заняться ею, – прорычал Ианно, выслушав первый, черновой вариант письма. – Я знаю кое-каких людей…

– О нет, оставим ее в покое на время. Некоторым образом она может быть нам полезна, а сама тем временем будет распространять сифилис среди наших врагов.

И он отправил Ианно на рынок Риальто, чтобы тот посеял первые ростки слухов. То есть он поручил Ианно нашептать на ухо самым словоохотливым владельцам лавок: «Не волнуйтесь, в краске печатников не содержится вредного яда».

Он устроил так, что во время своих проповедей молодые люди перебивали его вопросами.

– Фра Филиппо, – дружно выкрикивали они, – правда ли, что печатникам нужны детские волосы для производства бумаги?

Фра Филиппо расцвечивал свои проповеди оживленной жестикуляцией. Чтобы подчеркнуть смысл, вложенный им в очередное обличительное слово, он откидывался назад и изгибался, словно лук, медленно выдыхая какую-либо гласную, а в финале проникновенно сутулился, заканчивая вздох согласной, словно спуская с тетивы стрелу, сопровождая ее характерным движением руки. Те, кто подражал ему, и те, кто смеялся, вольно или невольно, но распространяли изрекаемые им послания.

И его голос не остался незамеченным. Начатая им кампания очень удачно совпала с монетным кризисом. Уловив общие настроения, он повысил собственный авторитет и власть. Его положение лишь укрепилось, когда его усилия начали приносить первые плоды. Слухи, направленные против печатников, обернулись смертными приговорами.

Трое книгопечатников были арестованы: венецианец и двое итальянцев с материка. В печатные цеха пожаловали стражники, потрясая кандалами. Но пока никто не осмеливался тронуть немецкий fondaco: немцы приносили чересчур большой доход городу. Слишком многие вельможи сотрудничали с ними, выказав недвусмысленные намерения защитить свои вложения.

Доменико призвал Венделина к себе в палаццо и принялся успокаивать. Тяжеловесный словарный запас Венделина произвел на него неизгладимое впечатление, и он надолго задержал его у себя, чтобы немец мог услышать все, что требовалось.

Разумеется, тот, будучи чужаком и немцем, понятия не имел, что такое печатное искусство. Для Венделина буква алфавита так и оставалась буквой, а не маленькой поэмой самой по себе. Буква – она и есть буква, а когда их набиралось достаточно, они образовывали предложение, достаточное количество которых, в свою очередь, складывалось в книгу. А книга означала дукаты в его денежном ящике. Вот и все. Успокоить его коммерческие страхи было проще простого.

– Никто не принимает всерьез разглагольствования этого полоумного святоши, – мягко увещевал Венделина Доменико. – И что же этот де Страта предлагает городу взамен? Вы, немцы, принесли нам благосостояние, умения и деловую хватку, на которую мы сами оказались неспособны. Так что продолжайте свою работу. Я сообщу вам, когда настанет время пугаться, если оно вообще когда-либо настанет.

– Как насчет слухов о том, что типографы изготавливают фальшивые монеты?

– Хотел бы я знать, кто их распространяет? Но они настолько мудреные, что долго не продержатся.

– А Жансон? – не унимался Венделин. – Когда буря утихнет, он ведь по-прежнему будет здесь.

Доменико, похоже, остался весьма недоволен полным отсутствием деликатности у немца. Он не желал признавать, кого наделяет своим покровительством. Ему нравился Венделин. И не нравилось, когда его ловили на двуличности.

– Полагаю, у Жансона имеются собственные защитники. Да он ничем и не рискует. Подумайте лучше о себе. И помните, что я принял ваши интересы близко к сердцу.

Венделин повторил его слова своим людям, когда вернулся в fondaco, и те вновь принялись за работу.

Тем временем, стоя на кафедре, фра Филиппо опустил взгляд на подготовленную им речь, и лицо его вдруг показалось похожим на сложенный лист бумаги. Нос его являл собой обычную складку, а рот – строку в списке. Но из нее горохом сыпались имена людей, которых он желал бы проклясть.

Глава шестая

…Боги! Ужас! Проклятая книжонка! Ты нарочно ее прислал Катуллу, Чтобы он целый день сидел, как дурень, В Сатурналии, лучший праздник года!

…Дети мои, я пришел, дабы предостеречь вас от ужасной напасти, что свалилась на наши головы.

Ко всем нашим прочим горестям и несчастьям – похоти, чуме, вертячке[141] у овец и преклонению перед демонами – я должен добавить еще одну беду: книги.

Вы можете посмеяться надо мной, заявив: «Книга – всего лишь очередной предмет, не имеющий души, сродни капусте. Разве может книга быть опасной? Это всего лишь простая бумага в обложке, покрытая тонким слоем краски!»

А я отвечу вам, что книга опаснее самого Вельзевула. Простая бумага в обложке, говорите вы? Нет! Тысячу раз нет!

Вы не понимаете, что говорите о книгах, поскольку сами обмануты и соблазнены. Печатная книга в три раза хуже проститутки, это – сыр, полный червей, кои, незримые, извиваются в нем! Вы, сбитые с пути истинного ложью печатников, видите в ней лишь лелеемый предмет. Вы приняли в себя исходящую от нее порчу и находитесь от нее так близко, что не видите внутри моровой язвы.

Но среди вас есть и те, кто повинно опускает голову и признает, что видел грязный манускрипт этого языческого поэта, Гая Валерия Катулла. Я знаю, мои бедные дети, что в Венеции существует несколько экземпляров его сочащегося змеиным ядом сочинения.

Это нечестивый труд, бесстыдный и развратный, не имеющий вообще никаких достоинств. Он обрел некоторую репутацию лишь из‑за того, что приятно возбуждает низменные чувства молодых людей. Сотни лет он блуждает по Италии, чудовищный призрак, заражающий скверной всех, кто прикасается к нему. Но теперь нас поджидает еще большая опасность: я слышал, что эти варвары, немецкие печатники, вбили себе в голову, что должны опубликовать эту книгу. И, в соответствии со своими продажными и корыстными устремлениями, они намерены извергнуть из своего маленького грязного станка не одну, а целых три сотни копий за один раз.

Сам процесс печати тих и незаметен, как наводнение, но он, тем не менее, стирает с лица земли все следы трудов Божьих, унося с собой все и всяческие приличия и оставляя после себя лишь ужасные разрушения, пустыню, пораженную грехом, и выбеленные дотла жалкие подобия людей, копающиеся в грязи. Это – передовые стражи омерзительно богопротивной армии Тьмы, которая изгонит из книги последние следы божественного присутствия, превратив ее в исчадие зла.

Книги начинались как праведное и богоугодное дело, когда одна человеческая рука выводила слова Господа, дабы их читали и им внимали избранные. Писцы – люди добропорядочные и невинные, так что переписывание Господних заповедей было для них способом противостояния дьяволу. Писцы борются с Люцифером посредством слов, опровергая его смердящие измышления тем, что множат изречения Господа нашего. И при этом усердно трудятся не только их пальцы, но и тела! Беспокоятся ли они о том, что спины их ноют от долгого сидения, что почки болят, пребывая в животе в сдавленном положении, или о том, что их грудь и плечи сводит нестерпимой судорогой? Нет! Они живут только ради мига сладостного облегчения, когда выведут последние буквы и смогут представить свою работу на суд Создателя.

Печатники же, напротив, не шевельнут и пальцем, чтобы ясно показать то, что они делают. Они лишь кричат на трудолюбивых венецианцев, требуя, чтобы те перепахивали их ленивые страницы уродливой машинерией. Эти самодовольные, наглые немцы считают ниже своего достоинства заниматься простой черновой работой.

И вот, порожденные дурным семенем этих печатников, вокруг нас вырастают высокие стены скептицизма, цинизма и богохульства. В те времена, когда книги писались от руки, по одной в год, Мать Церковь могла оказывать свое милосердное влияние, останавливая распространение еретических или разрушительных сочинений и давя зло в зародыше. Но теперь труды дьявола выходят из-под контроля. И все из‑за печатников.

Достаточно лишь прочесть их титульные страницы, чтобы понять, насколько далеко зашло дело. Вплоть до недавних пор они редко вставляли в книгу титульную страницу, желая, без сомнения, скрыть свой позор за анонимностью. Но теперь в своей непомерной гордыне они превращают собственную страницу в самую броскую во всей книге, украшая ее гравюрами и вычурным шрифтом. А как они выбиваются из сил, стремясь обвинить и очернить друг друга! Они заявляют во всеуслышание, что конкуренты печатают тексты, которые являют собой невообразимую и бессмысленную путаницу слов, свидетельствующую об их моральном разложении. Они проклинают других печатников за жадность и за то, что под предлогом жалкой экономии те не желают исправлять допущенные ошибки. Но правда заключается в том, что никто из этих откормленных, словно на убой, немецких печатников не поставит точность сведений или приличие изложения превыше доходов. Я вижу, как настоящие ученые, которые слушают меня вместе с вами, горестно кивают в знак согласия.

Что вообще представляет собой печатная книга? Испещренная черными точками кипа тряпья и старого хлама, рядящаяся в личину искреннего друга! Это – жалкая замена настоящего творения, о которую можно порезаться, полная намеренных и непреднамеренных ошибок и злобной недоброжелательности, потому что те, кто печатает эти книги, делают это только потому, что у них нет более достойного занятия. То же самое относится и к тем, кто их читает.

Владение печатной книгой – это признак крайней самонадеянности и гордыни! Оно поощряет пороки лени и праздности! Когда послушник спросил у истинного святого Франциска, нельзя ли ему иметь Псалтырь, святой дал ему праведный ответ: «Сначала тебе понадобится Псалтырь, потом – требник, а заполучив требник, ты возжелаешь сидеть на троне, чувствуя себя господином, и скажешь какому-нибудь брату: “Эй, ты! Ступай, принеси мне требник!”»

Эти печатные книги полны скверны так же, как яйцо – белка. И как это в духе наших немцев – возжелать напечатать самую постыдную и грязную рукопись, Катулла! Этот Катулл – непристойная ночная птица: пусть он летит прочь из Венеции. Да не навлечем мы на этот город позор, став первыми, кто напечатал его. Его творение – не произведение искусства, а порождение распутства.

Читать Катулла – то же самое, что пить прокисшее вино. Его рукопись лишает воли, навлекает позор на виновника и его потомство и, наконец, отравляет даже воду во рту читающего: он более не способен ощущать святость, потому что нёбо его уничтожено.

Публикация Катулла откроет ворота для нечистот, которые хлынут в чистую реку, превратит плоть в гнилостную язву, лишенную повязки, чтобы ею питались одни лишь мухи. Это будет акт скотоложства, совершенный у всех на виду, который может осквернить невинных женщин и детей. Зловонное неприличие сего сочинения – ничто в сравнении с гордыней, которую выставляют напоказ и которой похваляются поэт и – в силу сопричастности – печатники, лишенные стыда и совести. А ведь, в сущности, его труд – не что иное, как клиническое подтверждение упадничества духа и вырождения сего молодого человека.

Читателя тайком проведут в самую убогую из всех спален, лишенную даже покрова пристойности, и обяжут принять участие в постыдных игрищах. Поверьте мне, эта книга из тех, что пробуждает похотливое поведение, даже если бы читатель предпочел остаться невинным.

Вы можете возразить мне, что Катулл совершенно безвреден: он-де пишет о любви и лишь подшучивает над телесными нуждами, что он заставляет нас смеяться и заставляет забыть о каждодневных неудачах и тяготах.

Это – одна лишь видимость. И пусть она не вводит вас в заблуждение.

Святой Иоанн Златоуст заклеймил непристойные песни как куда более отвратительные, чем вонь и экскременты, потому что мы не испытываем неловкости от такой распущенности. Мы хихикаем там, где должны сурово хмуриться, и радуемся, когда должны ужасаться. Вот и Катулл прикрывает свое полное моральное разложение весельем и шутками.

У того, кто любит Господа, Катулл и его собратья-поэты из языческого прошлого должны вызывать лишь омерзение. Лукреций, Овидий, Тибулл[142], Проперций[143] и Катулл, что хуже всех прочих, – кто они, как не распространители моральных отбросов?

Они погрязли в своих невоздержанных пороках, как свиньи валяются в грязи.

Эти книги – ядовитые выжимки сущности самого дьявола! В этой связи я позволю себе процитировать благословенного Тертуллиана[144]. «Подобно дьяволу, издатель намеревается сделать венерическую болезнь пристойной, предложив больному крепкий ароматный напиток, дабы проглотить лекарство. Он даже крадет несколько очень вкусных ингредиентов у Божественного аптекаря. И когда вы видите сладкие слова на бумаге, помните об этом! Смотрите на них, как на мед, стекающий с челюстей зловонной жабы или из ядовитого мешочка паука».

Я прихожу к заключению, как и должен, что все книги, содержащие материалы, кои отсутствуют в священной Библии, – опасные, а те, которые его содержат, – ненужные, поскольку у вас есть священники, которые объяснят вам все на чистом и понятном языке Церкви.

Посему давайте втопчем эти развратные и постылые рукописи в грязь.

А вместе с ними давайте избавимся и от печатников, этих презренных созданий! Задумайтесь о том, сколь нечестивыми путями попадают к вам их книги! Они выходят из варварского немецкого печатного станка и зловонным ручейком текут к морально разложившемуся купцу или перекупщику, в маленькие лавчонки на темных боковых улочках. Вы покупаете их не у всех на виду, в достойном месте, а в таких убогих дырах, куда наведываетесь только для того, чтобы обзавестись снадобьем для умерщвления собственной матери.

А когда вы прикасаетесь к ним, нечистая черная краска оставляет следы на ваших руках.

Говорю вам – будьте бдительны! Мои источники сообщают мне, что в этом, 1472 году от Рождества Христова печатные тексты уже превысили числом те добропорядочные книги, что написали от руки наши писцы.

Взгляните на свои пальцы, добрые люди, взгляните на них. Не запятнаны ли они новым злом?

Держитесь подальше от книжных лавок. В них таится зло.

Выйдя из церкви и направляясь домой, вы можете встретиться с печатником! Даже если он не скажет вам ни слова на своем гортанном наречии, вы узнаете его по нескладной огромной фигуре и едкому запаху металла. Отвернитесь от него! Лучшее, что вы можете сделать во имя Господа, – плюнуть на него, стараясь не коснуться.

Вы можете пройти мимо человека с ручной тележкой, продающего печатные книги. Не поддавайтесь на его уговоры и ложь. Лучшее, что вы можете сделать во имя Господа, – перевернуть его тележку. Если же вам захочется купить одну из его книг, заплатите ему ударами дубинки и бросьте ее в канал. Мир станет чище, если в нем окажется на одну печатную книгу меньше.

Глава седьмая

…Иль, обещанья забыв, священною волей бессмертных Ты пренебрег и домой возвращаешься клятвопреступным?

Заверения Доменико утешили Венделина совсем ненадолго. Обвинения в соучастии с фальшивомонетчиками накрепко приклеились к печатникам, словно опухоль, быстро растущая и пускающая злокачественные метастазы.

Одного за другим венецианских типографов забирали на допросы, жестокие ритуалы которых проходили в верхних палатах Дворца дожей, где никто не мог слышать их криков, которые мысленно раздавались лишь в головах тех, кто ждал их возвращения дома, плотно сжав губы и всхлипывая.

Исчезли семеро печатников. Учителя и книготорговцы, связанные с ними деловыми отношениями, были арестованы по обвинению в содомии, за которую в Венеции, в отличие от Древнего Рима, сжигали живьем на костре. Ну и, естественно, содомия была как раз тем сексуальным искусством, которое практиковали древнеримские и древнегреческие писатели, о чем с удовольствием напоминал своим прихожанам фра Филиппо, сопровождая для наглядности свои обличительные речи соответствующими жестами.

Книги и тех, кто их делал, одинаково сжигали живьем меж колонн на Пьяцетта[145]. Иногда даже очистительный костер складывали из книжных томов. Другие книги уносили в общественные уборные, где бумага использовалась по прямому назначению, или ею надраивали подсвечники, или чистили башмаки. Мародеры продали некоторую часть книг владельцам бакалейных лавок и торговцам мылом, а кое-что даже погрузили на корабли и отправили в дальние страны, для какой надобности – Бог весть. Добродетельные руки перелистывали страницы, вырезали картинки или выдирали обложки ради золотых застежек.

А потом был осужден один из приезжих типографов, сириец, человек, которого хорошо знали в fondaco, потому что он покупал шрифты в stamperia фон Шпейера. Он печатал преимущественно труды по эзотерике, каковые не составляли конкуренцию их собственным, и Венделин даже считал несчастную жертву, Иоганнеса Сиккула, кем-то вроде друга.

Известия об аресте дошли до Венделина и его людей, когда они стояли вокруг станка, готовя к печати второе издание трудов Святого Августина. В stamperia неверной походкой вошел Морто, и его крики эхом разнеслись по крытым галереям fondaco.

– Они взяли Иоганнеса Сиккула. Против него выдвинуто обвинение. Он признан виновным. Говорят, что его обезглавят и сожгут.

– Porca Madonna![146] – прошептал один из compositori.

Венделин пробормотал себе под нос:

– Почему Иоганнес Сиккул, а не Николя Жансон? – И тут же залился краской, устыдившись того, что пожелал столь страшную участь другому. – Спаси, Господь, его душу, – негромко проговорил он. – И наши тоже.

Но его никто не слушал. Работники, все, как один, ринулись к двери, сбежали вниз по лестнице и помчались на Сан-Марко, раздираемые противоречивыми чувствами: ужасом от предстоящей перспективы стать свидетелями страшной смерти своего собрата, к которому примешивалась потребность увидеть все своими глазами, чтобы поверить, что такое действительно возможно.

Весть о предстоящей казни разнеслась по городу, путешествуя в гондолах, рабочих баржах и корзинах для покупок, передаваемая из уст в уста шепотом и громкими криками. Печатники присоединились к толпе, двигавшейся в направлении Пьяцетты.

Площадь Сан-Марко походила на кусок сыра, столько у нее было входов и выходов. В лучшие времена Венделин полагал такое количество дверей еще одним свидетельством демократичности Венеции. Но сейчас оно представлялось ему зловещим. В этом потоке людских существ не было барьеров, отделявших аристократов от рыбачек, как не было и ничего, способного облагородить стремление каждого из них увидеть смерть другого человека. Все они толкались, сбившись в кучу, в узких переулках, и вонь и благоуханные ароматы смешались в слитном запахе человеческих тел, поднимавшемся над немытыми или уложенными в сложные прически волосами.

* * *

Это совсем не то, чего я хотела! Боже милосердный, что же я наделала?

Я не осмеливаюсь никому признаться в том, что замешана в этом деле. Я и подумать не могла, что распространяемые мною на Риальто слухи будут иметь столь убийственные последствия.

Это нечестно. Я всего лишь хотела навести подозрения на Жансона. Он – единственный из всех типографов, кто знает, как чеканить монеты. Но теперь все они попали в беду, и только он один оказался совершенно ни при чем. Очевидно, его сумели защитить благородные клиенты. Он подмазал нужных людей, и теперь никто не станет свидетельствовать против него.

Я отдала бы все сокровища мира за то, чтобы вернуть время вспять и не порождать слухов, которые столь чудовищным образом исказили мои намерения.

Мой муж не знает об этом, но сегодня я ходила смотреть на казнь. Нашего сына я оставила на попечение кормилицы.

– Fai il bravo, – сказала я ему. – Будь хорошим мальчиком и спи.

Малыш похныкал немножко, но вскоре успокоился. Молоко кормилицы было таким же жирным и вкусным, как и мое, даже еще лучше, пожалуй. В моем сердце больше не оставалось места для новых терзаний и чувства вины – оно было переполнено болью моего мужа и сожалениями о том, что я наделала.

Порожденные мною сплетни в конце концов осудили не Жансона, а бедного старого Иоганнеса Сиккула, который за всю жизнь не напечатал ни одной интересной книжки и даже мухи не обидел. Глаза мои превращаются в лужицы, когда я вспоминаю эту сцену на Пьяцетте, до отказа заполненной горожанами, с жадностью взирающими на чужеземного печатника, которому предстояло умереть.

Сначала его вывели в цепях и заставили подняться на помост. Он стоял, растерянно моргая и неотрывно глядя на море, словно надеясь, что вот сейчас из воды выпрыгнет гигантская рыба, подобно киту Ионы, и спасет его. Он был невысоким и смуглым мужчиной, этот Иоганнес Сиккул, не выше меня, но с желтой кожей, фиолетовыми губами, черными глазами и прямым носом с высокими ноздрями. Я не увидела на нем никаких отметин, поэтому, думаю, они знали, что он невиновен. В темнице его не били и не стегали плеткой. Муж всегда говорил, что этот Сиккул – хороший человек, и в глубине души я знала, что он не чеканил фальшивых монет, в чем его обвиняли. Этого вообще не делал ни один из печатников. Я все это выдумала.

Стражники выглядели мрачными и угрюмыми, что стало для меня лишним доказательством того, что обвинения против него выдвинуты фальшивые. Стражники любят убивать плохих людей: это придает их работе некоторое достоинство. Но когда они убивают хорошего человека, то стыдливо опускают глаза, потому что понимают: они ничуть не лучше тех, что убили Иисуса.

Сначала они стегали его плетьми, а потом щипцами откусили ему руки, точно так же, как бедную святую Агнессу лишили грудей. В ушах у меня до сих пор стоит щелканье стали и шипение горячей крови, струей ударившей о камни. Когда я подняла голову (потому что не могла смотреть на экзекуцию), то увидела, что они отхватили ему кисти рук по запястья, а обрубки прижгли горячими угольями на палках.

Сквозь крики Иоганнеса я расслышала, как вокруг меня шепчутся венецианцы, произнося слова, которые всегда говорят в минуты крайнего волнения:

– Dio cane![147]

– Dio boia![148]

Затем стражники защелкнули на его отрубленных кистях кандалы и повесили их ему на шею, после чего он взошел на плаху, где его заставили опуститься на колени: спиной к морю, а лицом к нам, чтобы всем было лучше видно. Шея у него оказалась твердой, поскольку чисто перерубить ее не удалось. Только после третьего удара голова его скатилась в корзину, а обрубок шеи в мгновение ока облепили стаи мух.

В этот момент я вдруг заметила в толпе лицо моего мужа. Он стоял далеко от меня, в окружении своих людей. По его лицу я видела, о чем он думает: «Этот город убивает печатников». Я быстро пригнулась, потому что не хотела, чтобы он увидел меня здесь.

Когда голова ударилась о дно корзины, мы все закричали или ахнули в унисон: «Господи Иисусе!» – как это было у нас в обычае в то время, когда мужчины кричали громче женщин. Дети, которых собралось немалое количество, вообще не плакали. Ребенок иногда ведет себя храбрее своего отца. Думаю, это оттого, что они слышат много сказок, сидя на коленях у взрослых, ужасных сказок, в которых часто случается страшная смерть, – и поэтому им кажется, что все идет так, как и должно быть, когда приходит погибель. К тому времени, как мне самой исполнилось десять, я уже слышала о смерти от зубов волка и льва, о детях, умерших в лесу от голода или съеденных ведьмами, и от вида настоящей смерти, случающейся наяву, меня даже не тошнило, в отличие от моего дорогого мужа, сильного душой, но слабого желудком. А все потому, что в детстве он слушал мало сказок и не проникся ими, чтобы они защитили его.

Зрелище получилось трагичным и скорбным и отнюдь не было исполнено ужаса.

– Совсем не великая смерть, – рассудительно заметили стоявшие вокруг меня люди, – но и не жалкая при этом.

Не было ни мольбы: «Только не меня, пожалуйста», но и никаких благородных речей, которые бы тронули наши сердца и заставили бы нас прослезиться. Иоганнес выглядел так, словно не мог поверить в происходящее, в то, что судьба обошлась с ним так жестоко. Даже когда он протянул руки, чтобы ему отрубили кисти, на лице его читалось: «Я пришел в этот город с чистым сердцем. Вы ведь не поступите так со мной?»

Но с ним обошлись именно так.

И все из‑за меня.

* * *

Запах гари, сладковатый и кислый, дотянулся над водой до Мурано, где фра Филиппо до поздней ночи засиделся за столом, сочиняя свои проповеди. Он одобрительно потянул носом воздух и рассеянно улыбнулся. Чтобы размяться, он решил прогуляться по прохладным недрам церкви, но у двери замер, обнаружив, что она приоткрыта.

Внутри пред ним предстала неприглядная картина: Ианно, обнаженный, стоял у алтаря спиной к двери, воздев руки кверху. Его окружали свечи, и острые язычки пламени высвечивали каждое ребро, отчетливо выделявшееся на бледной коже. Неподвижный и бесцветный, он походил на анатомический рисунок трупа.

Глядя на него сзади, фра Филиппо видел ложбинку между иссохших ягодиц Ианно и клок волос, выбивающийся оттуда. На левой стороне черепа ярким малиновым светом горел маленький мозг.

И вдруг Ианно расслабился. Наклонившись, он взял из-под ног пучок изрядно измочаленных розог. По-прежнему держа одну руку высоко поднятой, он принялся методично истязать себя другой, испуская громкие стоны. Фра Филиппо молча смотрел, как Ианно стегал себя до тех пор, пока не выступила кровь, но и тогда помощник не остановился, хлеща розгами по еще нетронутой коже, так что вскоре вся его спина покрылась кровавыми ранами, став похожей на подгнивший инжир, разорванный птичьими клювами.

– Виновен! Виновен! Виновен! – выкрикивал Ианно, явно обращаясь к самому себе. – Вот тебе за твои грехи! Вот тебе! Вот! Во всем свете не найти другого такого грешника, как ты!

Качая головой, священник предпочел удалиться. Он бы с удовольствием нашел себе другого помощника, но знал, что только Ианно годится для выполнения тех особых поручений, которые требовала его служба.

* * *

Каждый день запах сожженных книг плыл над крышами, достигая Fondaco dei Tedeschi. Пока что Венделина и его людей оставили в покое. Очевидно, власти приняли во внимание то, что они печатают религиозные труды и, будучи христианами-чужеземцами, не подлежат скорому суду, как сами венецианцы и те представители языческого Востока, которые были казнены в назидание остальным. Кроме того, вельможи обещали им защиту; она трещала по швам, но еще держалась. Словом, Венделин чувствовал, что уголовное преследование ему не грозит, но это не могло уберечь его от ненависти толпы, которую умело раздувал своими острыми проповедями фра Филиппо де Страта, ни разу не упомянувший, вот странность, в своих обличительных речах Жансона.

В самом же fondaco типографы и сочувствующие им купцы собирались группами, приглушенными голосами обсуждая священника.

– Этот человек – полный кретин, – пришли они к общему мнению.

– Кретин-то он кретин, но при этом одержимый мечтой наихудшего толка, – возразил кто-то, и все опустили глаза, глядя себе под ноги на каменные плиты пола, будучи не в силах встретиться взглядами. Мечта фра Филиппо о мире без печатных машин и книг давила на них холодной сталью реальности. Но такому миру будут очень нужны те, кто продает веленевую бумагу, металлические застежки и обложки.

Наверху stamperia фон Шпейера продолжала печатать классические и дозволенные тексты. В охватившей их панике они выпустили слишком много и тех, и других. Бруно с тошнотворной ясностью понимал, что вина за это лежит на его padron[149], который своими же руками приближал собственный крах.

Он сидел в своем кабинете, в окружении непроданных сфальцованных листов. Люди боялись покупать книги. Повсюду шныряли шпионы фра Филиппо, проверяя содержимое книжных полок своих прихожан. Выходя из церкви, женщины и мужчины ради спасения собственной жизни старательно избегали убивающей душу и губящей чресла поэзии язычников-приапов[150].

Бруно, как только стало известно о том, что именно он редактировал эти манускрипты, подвергся преследованиям со стороны женщин, которые плевали ему вслед на улицах и всячески оскорбляли. Торговцы на Риальто, которых он знал с самого детства, отказывались обслуживать его и осеняли себя крестным знамением, когда он проходил мимо.

Как-то во вторник, спустя два дня после очередной проповеди фра Филиппо, Бруно шагал по улице, уныло понурив голову. А ведь раньше он гордо держал ее высоко поднятой, вертя ею направо и налево, приветствуя многочисленных друзей-торговцев. Сейчас же ему оставалось утешаться тем, что он хотя бы не лишился возможности бывать здесь, – так паломник в чужой стране втягивает носом запахи чужого города, надеясь, что они напомнят ему о родине. Теплый воздух вокруг него пах кровью и перьями, словно пухлые, покрытые прыщеватой кожей грудки кур и гусей, висящие у дверей мясных лавок, все еще вдыхали и выдыхали его. На дольках разрезанных арбузов сидели голуби, словно вылупившись из них. Торговцы фруктами хором издавали гортанные крики, расхваливая свой товар.

Из винных лавок вырывались пары мускателя, греческого вина и мальвазии; приближение торговцев оливками ощущалось по резкому и насыщенному аромату масла. Бруно мучила жажда, но в последнее время он не рисковал заходить в винные лавки; дочь продавца оливок отвернулась и закрыла лицо фартуком, когда он проходил мимо. А ведь совсем недавно она ласково улыбалась ему и предлагала отведать оливок из собственных рук. Сейчас, завидев его, ее мать сердитым шлепком отправила дочь с глаз долой, в глубину лавки.

Он сел на паром, идущий на Сант-Анджело ди Конторта. Он отчаянно нуждался в Джентилии или, по крайней мере, в обществе какой-либо родственной души. Он стоял на палубе лодки, следующей прихотливым изгибам Гранд-канала, и смотрел, как перед ним разворачивается соблазнительная панорама города. Из головы его вылетели все посторонние мысли, когда он любовался палаццо, перед каждым из которых красовалось небольшое зеркало воды, словно для того, чтобы дворец мог полюбоваться своим отражением. Ласточки росчерками острых крыльев взрезали голубизну небосвода, легкой дымкой повисшего над каналом. Среди них кружили и морские чайки, жадно глотая воздух, загустевший от насыщенной синевы птах поменьше.

Проходя мимо Locanda Sturion, Бруно поднял голову, надеясь увидеть в одном из окон Катерину ди Колонья, которая скрасила бы ему унылый и мрачный день. Но волшебная фея так и не появилась, и он вдруг понял, что разочарован этим самым непонятным образом. Он никогда не встречался с ней, но Феликс буквально прожужжал ему все уши рассказами о ее необыкновенной красоте.

Войдя в монастырь Сант-Анджело ди Конторта, он поспешно зашагал по двору. Заметив его, смазливая, но вульгарная маленькая монахиня послала ему воздушный поцелуй и сказала:

– Я немедленно приведу ее, carissimo[151]. А что я получу взамен?

Бруно зарделся и опустил глаза, глядя себе под ноги, пока эхо ее легких шагов не замерло вдали.

Он принялся расхаживать по двору, ощущая устремленные на него взгляды и испытывая легкое смущение от хихиканья и вздохов, доносившихся из‑за задернутых занавесей в кельях у него над головой. Непрестанное же бормотание попугаев раздражало его.

Наконец появилась Джентилия с кружевным вязаньем в руках. Она увлекла его в дальний угол двора, где никто не мог увидеть их, и обвила руками за шею. Объятия получились слишком жаркими, и спустя некоторое время он убрал ее руки со своих ягодиц, которые она страстно мяла пальцами, и отстранился, чтобы взглянуть на нее. Она вытянула шею, подставляя губы для поцелуя, но Бруно лишь отпрянул в сторону. Прошло всего несколько часов с тех пор, как Сосия касалась его невесомыми поцелуями, и мысль о том, чтобы стереть ее отпечаток губами младшей сестры, была ему неприятна.

Джентилия, словно впавшая в транс, очнулась и пришла в себя. Кажется, она вдруг осознала, что их свидание в столь укромном уголке выглядит неприлично, и повела Бруно на залитую солнечными лучами сторону клуатра. На мгновение она склонилась над своим рукоделием, воткнула иглу и подняла глаза на брата, тут же позабыв о кружевах.

Бруно поведал ей о своей безотрадной прогулке по рынку сегодня утром. Рассказывая, он окинул ее внимательным взором. «Почему Джентилия вечно носит то, что ей совсем не идет?» – подумал он. И почему ее кожа выглядит синюшной и шершавой, влажной и горячей, так что он не мог заставить себя дотронуться до нее, несмотря на всю свою любовь к сестре? У Сосии же, invece[152], губы выглядели полными и сочными, кожа на руках была мягкой и нежной, и даже ногти на ногах отливали соблазнительным блеском. Говорят, что у Катерины ди Колонья кожа светится приглушенным сиянием, словно внутри нее горит нежная лампа. А маленькая жена Венделина цветом лица похожа на спелый персик…

Эти мысли отвлекли его, и тут Джентилия схватила его за руку и сжала его пальцы. Запрокинув голову и глядя на него снизу вверх, она сказала:

– Я слышала, что Венеция разлюбила печатников.

– Нас ненавидят далеко не все! Мы навлекли на себя гнев одного полоумного священника из Мурано тем, что напечатали кое-какие языческие манускрипты. И теперь он пытается всеми возможными способами настроить против нас толпу.

– Ты говоришь «мы». Ты действительно настолько замешан в этом деле, Бруно?

– Да. Я стал его частью. И, что бы кто ни говорил, я по-прежнему уверен, что мы должны опубликовать поэмы Катулла и его друзей.

– Катулла?

– Это римский поэт; он пишет о любви и… и физическом влечении.

– Я могу прочесть его? Бруно, принеси мне его стихи, пожалуйста.

Он резко отмахнулся от нее.

– Этому не бывать! Для монахини это совершенно неподходящее чтиво!

Джентилия с любопытством взглянула на него.

– Ты, кажется, не столько испуган, сколько рассержен, Бруно? Быть может, тебе стоит наложить проклятие на того священника.

– О чем ты говоришь, Джентилия?

– Пойди к ведьме, и пусть она наложит на него чары.

– Ты нездорова? Быть может, позвать кого-нибудь, сестру например?

– Разъедающее заклятие, чтобы оно пожрало его изнутри.

– Джентилия!

– И, раз уж мы об этом заговорили, пусть оно пожрет и ту, что ест живьем тебя.

Бруно попятился, не сводя глаз с сестры. А та принялась с силой втыкать иголку в свое кружево, приговаривая:

– Пожрет! Пожрет! Пожрет! – Ткань быстро пропиталась кровью, и Джентилия отшвырнула ее от себя и протянула Бруно окровавленный палец, как делала всегда, когда они еще были детьми.

– Забери у меня боль, – высоким детским голоском приказала она.

Светловолосая тощая монахиня с острыми чертами лица подбежала к ним и обняла Джентилию за плечи.

– Она слишком много работала в последнее время, – сказала она Бруно и поспешно увела его сестру прочь.

Глава восьмая

…Что же, что ж я натворила! Как ужасно ныне казнюсь!

Теперь мы крепко держимся друг за друга не только из любви, но и от страха. Этот священник из Мурано распял бы моего мужа, если бы мог. Пошли слухи, что он нанял разбойников, дабы те запугали печатников и книготорговцев. Но пока что эти угрозы остаются невидимыми, и нам не с чем идти к стражникам жаловаться. Мы знаем, что не можем ничего сделать.

Мои искусные маленькие слухи, призванные причинить вред одному лишь Жансону, удвоили и утроили силу своего яда. Я не понимаю, как это вышло. Теперь ходят упорные разговоры о том, что краска в книгах вызывает язвы на коже. Разумеется, в доказательство предъявить нечего, но страх ширится и даже становится сильнее именно из‑за отсутствия надежных свидетельств, потому что воображаемая язва куда опаснее настоящей опухоли.

Теперь случаются целые дни, в течение которых моему мужу не удается продать ни единой книги, тогда как раньше он обходил книготорговцев и те хвастались ему, как сбыли с рук дюжину или даже две его печатных изданий. В такие дни он приходил домой, переполненный гордостью.

А вчера вечером, вернувшись домой, он поинтересовался у меня, не пришло ли нам время отказаться от услуг кормилицы.

– По-моему, мальчик уже достаточно взрослый, чтобы обходиться без нее, – заметил он.

Он был слишком горд, чтобы прямо сказать мне: мы более не можем позволить себе платить ей и кормить ее. Я знала, что сэкономленная сумма будет очень мала, но таким образом он давал мне понять, в каком критическом положении мы оказались. А ведь он до сих пор не знает, что во всем виновата я!

– Разумеется! – мило лгу я. – Тем более что он почти перестал слушаться ее. Завтра я скажу ей об этом.

С того дня я начала высматривать мясо подешевле и перестала покупать кусочки стекла для украшения дома, как и всякие деликатесы, если цены на них кусались. Я пообещала себе, что отныне буду вести смиренный и скромный образ жизни.

Кроме того, в последнее время я стараюсь не думать плохо о быстрых книгах. Я просто страшно жалею о том, что сделала. Я хочу, чтобы они вновь начали преуспевать. В голову мне пришла еще одна интересная идея, а я пока не разучилась доверять своим идеям и потому предложила ее своему мужу.

Вот в чем она заключалась: мы должны опубликовать Катулла, причем как можно быстрее. Я была храброй и отважной, как Паола, когда говорила ему об этом.

– Что, сейчас? – Он едва не повысил голос, настолько его поразило мое предложение. – Когда у нас и так полно других неприятностей? – И он с недоумением взглянул на меня.

– Именно поэтому, – ответила я. – Хуже все равно не будет.

И тогда он рассказал мне кое о чем, что долго носил в себе, утаивая от меня (похоже, у нас обоих есть свои секреты!). Несмотря на громкие вопли этого священника из Мурано, вельможа Доменико Цорци настойчиво советует ему напечатать Катулла, обещая купить сразу четверть первого тиража. Нашелся и еще один аристократ, Николо Малипьеро, который тоже приходил к нему в кабинет, и тоже по этому самому поводу. Он просил его опубликовать эту книгу и пообещал купить сразу двадцать экземпляров, если они будут напечатаны на отличной болонской бумаге. Но не вызывает сомнений и то, что под этими красивыми словами таится угроза. Хотя об этом они и не говорили вслух, их улыбки означают следующее: «Если вы не дадите нам то, что нам нужно, мы найдем это в другом месте». Эти люди известны тем, что тратят огромные деньги на шлюх и даже путаются с иноземными женщинами, поэтому я сомневаюсь в их мотивах. По крайней мере я думаю, что они имеют очень слабое отношение к литературе, зато прекрасно объясняются со снедающей их похотью.

Мы с мужем не говорим о таких вещах, потому что заботы о хлебе насущном вновь бросили между нами маленькую тень, и мы уже не так открыты и беспечны друг с другом, как раньше. Мы чувствуем себя подавленными оттого, что упали в глазах всего мира.

Мне очень хочется облегчить душу и признаться в своем преступлении, но всякий раз, едва только слова уже готовы сорваться с моих губ, чья-то рука у меня в горле запихивает их обратно, в глубины колодца моей вины.

* * *

Книги перестали сжигать на кострах. Прекратились преследования и казни.

Искупив свою вину очищением, печатная индустрия, хромая, неуверенно и робко двинулась дальше, не считая Николя Жансона, который по-прежнему процветал.

Шрифт его был настолько красив, что Венделин не мог отделаться от мысли, что конкурент подбирает текст, который отличался бы величественной красотой, достойной быть им напечатанной. После него, после его римской и греческой ротонды[153] всем остальным ничего не оставалось, кроме как подражать ему.

И публиковать то, что не осмеливался печатать Жансон.

Венделин решил обсудить свои проблемы с невесткой. Если Паола, отличавшаяся недюжинной проницательностью и хладнокровием, сочтет разумным решение опубликовать Катулла, тогда он будет считать, что заручился благословением самого Иоганна.

Он принес ей несколько страниц гранок с поэмами о воробьях и стихами о поцелуях. Хотя самые непристойные пассажи он взять с собой не осмелился, его охватило смущение, когда он смотрел, как она читает интимные строки. Венделин стоял молча, чувствуя дрожь в коленях в ожидании ее вердикта.

Она быстро пробежала страницы глазами и повернулась к нему.

– Это не в моем вкусе, но продаваться они будут хорошо. Люссиета знает, что ты пришел ко мне?

Вместо ответа он понурил голову.

– Так я и думала. И лучше ничего ей не говори. Кстати, раз уж ты здесь, я хотела бы обсудить с тобой кое-что.

Но Венделина захлестнуло чувство вины за каждую минуту, проведенную тайком в ее обществе, поэтому он извинился перед ней и выскочил за дверь, на прощание благодарно пожав ей руку. Он поспешил прочь, надеясь, что никто его не заметил. Но если Люссиета сейчас смотрит в окошко… Он надеялся, что она еще не вернулась с Риальто. Хотя иногда подчеркнутая общительность супруги вызывала у него в душе легкие сомнения и даже недовольство. Она настаивала на том, чтобы ежедневно бывать на Риальто, уверяя, что ходит туда для того, чтобы выбрать самое лучшее и запастись тем, что она называла «очередной порцией новостей», но Венделин был уверен, что у нее были на то и другие, не столь явные причины.

В тот же день он написал падре Пио:

…я слишком долго колебался и взвешивал. Я начинаю опасаться, что Жансон украдет у меня и эту идею. Если он так поступит, то, встретив его на улице, я, пожалуй, не смогу удержаться и разобью ему нос. Но знаете что – он никогда не выходит наружу. Насколько мне известно, я еще ни разу не сталкивался с ним на улице, хотя теперь мне требуется в три раза больше времени, чтобы пересечь город из конца в конец. А все потому, что я встречаю массу людей, которых должен приветствовать и успокоить (у венецианцев вечно случаются какие-нибудь беды) или поздравить и похвалить (они вечно только что купили что-нибудь очень красивое). Словом, всех своих знакомых я вижу по крайней мере дважды в неделю, но с Жансоном еще не встречался ни разу.

Но, падре, я не верю, что Вы написали мне только затем, чтобы в очередной раз выслушивать мои стенания по поводу Жансона… Вы хотите знать, как я намерен поступить с Катуллом. Признаюсь Вам, что именно сейчас, когда я склоняюсь к мысли о том, что должен все-таки опубликовать его стихи, я с особенной остротой ощущаю утрату своего брата. Я был бы рад услышать его голос и выслушать его предостережения.

Но, откровенно говоря, думаю, что я уже принял решение. Даже если бы Иоганн посоветовал бы мне не делать этого, я все равно напечатаю Катулла.

Вот оно, мое решение. И Вы первым узнаете о нем, даже раньше моей жены.

Глава девятая

…Нет, чуть свет побегу по книжным лавкам.

Венецианцы любят песни; причем они обязательно должны быть чуточку злокозненными или хотя бы едкими, как запах черного канала в летний полдень. Им нравятся маленькие диалоги между матерями и развитыми не по годам дочерьми, обреченными коротать век в монастыре, как и скандалы незаконных любовниц с наглыми слугами или же собственными тупоумными мужьями. Венецианцы поют так много и часто, что государству пришлось запретить пение в определенные часы. Но, даже воздерживаясь от своих мелодичных завываний, горожане прогревали глотки кошачьим мурлыканьем.

Фелис однажды заявил Венделину:

– Венецианцы не настолько несчастны, чтобы породить собственного великого поэта. Если же их одолевают поэтические томления, они просят Беллини выразить их на холсте, чтобы на них можно было смотреть. Катулл словами делает то, что Беллини делает краской. Ecco – он им понравится.

Венделин согласно кивнул. Он успел убедиться в этом на собственном опыте. Абстрактная эрудиция венецианцев не привлекала – им нужны были истории как можно более краткие и пикантные, и чем больше в них будет привидений, тем лучше, совсем как в тех, что приносит с рынка его супруга. Он представил себе, как они слушают их, удобно устроившись на диванах или подремывая над книгой; совершая воображаемые вояжи и пускаясь в головокружительные любовные авантюры, не прилагая к тому особых усилий помимо тех, которые требуются для того, чтобы перевернуть очередную страницу.

– Ты ничем не рискуешь, – убеждал его Фелис. – Катулл – это то, что им сейчас нужно. Собственно говоря, он уже запаздывает. Так что ты испытаешь облегчение, когда он вновь родится на свет.

* * *

Как только он окончательно решил, что напечатает Катулла, – через много недель после начала работы над манускриптом, после того, как поручил Скуарцафико написать предисловие, а Бруно – отредактировать его, – только тогда Венделин испытал настоящий страх. Только увидев, как его люди приступили к печати книги, он понял, что это происходит на самом деле. Но и тогда, пока он смотрел на первые оттиски страниц, все происходящее казалось ему сном. Он как будто видел себя со стороны, склоняющимся над фолиантом, чтобы внимательно рассмотреть его. «Взгляните на меня, – хотелось ему сказать, – перед вами человек, который опубликует поэмы Катулла».

В последний момент он решил сгладить шок, который они вызовут, и одним махом убить двух зайцев, обезопасив свои вложения. Он счел необходимым добавить в книгу стихи еще двух римских поэтов, пользующихся большей известностью: Проперция и Тибулла. Оба были знамениты, обоих разобрали на цитаты, причем настолько подробно, что они выглядели почти респектабельными, пусть даже стихи их были такими не всегда. Вот, к примеру, сам Джованни Беллини начертал строку из Проперция на одном из своих cartello[154] под очередной Pieta.

Венделин вслух процитировал: «…Когда эти полные слез глаза вызывают душевные стоны, то сама работа Джованни Беллини начинает лить слезы…»

В компании Проперция и Тибулла Катулл будет чувствовать себя в полной безопасности, решил Венделин. И уже просто на всякий случай он добавил еще одно сочинение – невинные пасторали Стация[155].

В последний день сентября были отпечатаны и сложены высокими стопками печатные листы того, что, как надеялся Венделин, должно было стать книгой Проперция – Тибулла – Стация – Катулла. В полночь Венделин и его люди закончили работу и по одному спустились к краю воды, чтобы дать отдых глазам и собраться с мыслями перед тем, как разойтись по домам к своим женам.

Они стояли на берегу Гранд-канала, глядя на отражение фонарей на воде и прислушиваясь к негромкому дыханию спящего города. Темные призрачные силуэты гондол таинственно плыли на фоне окон первых этажей, ускользая из реальности и вновь возвращаясь в нее, подобно снам. Золотистые осколки лунной дорожки на воде манили их к себе, похожие на крошечные разноцветные tessere[156] убегающей вдаль сверкающей мозаики.

«Что мы наделали?» – спрашивали себя мужчины. Составили ли они себе состояния или же лишились последних средств к существованию? Все прекрасно понимали, что эта книга или, по крайней мере, ее последняя и самая большая часть, была другой, что она нарушила традиции, породила новые веяния и, не исключено, опередила время.

Венделин громко сказал, обращаясь к Бруно, стоявшему рядом:

– В конце концов, это всего лишь книга.

Но голос его дрожал, и поэтому редактор бережно взял его под руку и повел обратно в здание, где и вручил Венделину его накидку и ласково пожелал ему спокойной ночи.

«Стереть напечатанное из книги уже нельзя», – думал Венделин, шагая по темным улицам домой.

* * *

Наконец-то поэмы увидели свет.

Однажды вечером муж вернулся домой очень поздно, спрятав в рукаве первую книгу.

Я легла в постель, но не для того, чтобы заснуть, а потому что знала, какое великое дело он задумал. Я вытянулась поверх покрывала и стала думать о том, что он сейчас делает у себя на работе и какие чувства испытывает.

В Генуе есть такой особый рисунок, на котором показано, как ирландских гусей взращивали на плодах деревьев. Гусят кормили фруктами, похожими на яблоки. Яблоки гнили изнутри, и в них зарождались черви, которые по мере развития покрывались волосами и перьями. В конце концов тварь вылезала из яблока наружу и улетала. Вот так я представляла себе книгу: она вылезает наружу из своего фрукта.

Было уже раннее утро, когда я услышала его шаги на нашей calle. Он старался ступать неслышно, чтобы не разбудить сына, но походку его облегчали пузырьки возбуждения, играющие у него в крови при мысли о том, что он только что напечатал.

Он подошел к кровати, где я лежала и ждала его. По его лицу я поняла, что он отдал этой книге всего себя, словно это была его жена или ребенок. Время стало наименьшей из жертв, но я вдруг ощутила невероятную усталость при мысли о том, сколько часов было на нее потрачено, причем гораздо больше ушло на принятие решения, публиковать ее или нет, чем на сам процесс печати.

Поэтому я испытывала какое-то подленькое чувство к этой книге, ведь Венделин в некотором роде любил ее так же, как меня. А я хотела, чтобы вся его любовь досталась мне одной. И он знал, что я знаю об этом, поэтому в ту ночь он постарался показать мне, что эта книга может стать частью нашей любви, а не чем-то совершенно особенным и обособленным.

Войдя в нашу комнату, он негромко откашлялся, чтобы сообщить мне нечто очень важное чистым и ясным голосом. Он так и не снял накидку, остановившись в изножье кровати, и выглядел немного театрально и смущенно.

– Я напечатал эту книгу, – сказал он, – ради тебя и моей любви к тебе. Если бы я не встретил тебя, то не поверил бы, что эти поэмы могут говорить правду. Я бы не поверил, что такая любовь может существовать, и решил бы, что поэты лгут. Мне кажется, что самые восторженные из них написаны о тебе и для тебя, мною и от меня. А жестокие и мрачные, те – о ком-то другом. Иногда я со страхом думаю о том, что они могли быть моей второй судьбой – той женой, которая стала бы моей, если бы я не встретил тебя. Твоим испорченным двойником.

– Моей sosia, – прошептала я.

И тут мы оба задрожали, как колокольчики, а он даже уронил слезу при мысли о такой ужасной участи. Поэтому я раскрыла ему свои объятия, и он принес книгу в мою постель и к моему сердцу. Я осторожно взяла ее в руки, эту первую книгу, словно она была ребенком, – так оно и было, в сущности, ведь ей исполнилось всего два часа от роду, когда я впервые встретилась с нею.

Я стала баюкать ее на руках. Она была довольно большой, семь на десять дюймов. От нее исходил приятный запах, а страницы были шелковистыми на ощупь. У нее еще не было обложки, она была совсем еще юной, эта книга, уязвимой, как голенький новорожденный воробышек до того, как у него вырастут перья.

– Триста семьдесят восемь страниц, – с гордостью сообщил мне муж. – Сто восемьдесят девять листов.

Я поднесла страницу к свету, чтобы посмотреть, какие на ней видны водяные знаки – голова быка с короной, весы, ножницы, замок, лилия, дракон… но муж остановил мою руку и сказал:

– Нет, на сей раз просто взгляни на слова.

Я видела: он нуждается в том, чтобы я утешила и успокоила его, потому что он совершил очень храбрый поступок, и я дала ему все, что могла. Я не расхваливала шрифт или поля. Он нуждался в похвале совсем другого рода.

Поэтому я дала ему слова любви к этой книге. Я громко прочитала вслух несколько строчек. Я провела по ним пальцем. Я показала ему, что забылась в них. Я сказала ему, что эта книга обладает мудростью афинских сов, сладостью груш Калабрии, пикантной остротой жареных лягушек из Кремоны и мягкой нежностью перепелок из Делоса.

А потом я встала с кровати и сказала:

– Давай поплывем на лодке. Прямо сейчас.

Муж был явно озадачен, и я прошептала:

– Доверься мне.

Тогда он, не сказав ни слова, последовал за мной в комнату нашего сына, где я бережно взяла спящего малыша на руки, а потом спустилась к причалу. Все это время я держала книгу у себя под мышкой.

– Куда, любовь моя? – спросил он, когда мы сели в лодку и он оттолкнул ее от берега.

– В лагуну, – ответила я, – туда, где совершается Sposalizio.

И мы поплыли к тому самому месту, где каждый год дож роняет золотое кольцо в воду, чтобы обвенчать Венецию с морем.

Там я поднялась со скамьи и подняла книгу Катулла над водой, оглянувшись на своего мужа, чтобы увидеть, согласен ли он с тем, что я собираюсь делать.

Он улыбнулся мне, охваченный немым благоговением.

И я сделала то, что делает дож. Я воззвала к Посейдону, царю волн, тритонов, сирен, нереид и прочих подданных его морских королевств.

– Покажите миру, – попросила я их, как делает дож, – что древние времена могут обвенчаться с настоящими.

А потом я осторожно опустила книгу на поверхность воды.

Не знаю, почему она не утонула. Быть может, ее удержали наши надежды; а быть может, изготовленная из размягченного дерева книга вообразила, будто умеет плавать, словно плот.

И она поплыла по дорожке, проложенной луной. Мы вдвоем смотрели ей вслед, пока она не скрылась из глаз.

Тогда я еще не знала, что эта книга станет нашей судьбой и что отныне все переменится. Я считала ее слабой, хрупкой и юной, сотканной из мужества моего мужа и его любви к хорошим словам. Я думала, что теперь, напечатанная, она изгонит тень, которая пролегла было между нами, тень, которую отбрасывали бедность и страх. Я хотела загладить свою вину перед ним за то, что не поехала в Шпейер, и за то, что начала распускать слухи, которые принесли столько вреда и смерти печатникам в этом городе. Я думала, что Катулл сделает все это.

Я ошиблась во всем.

Часть пятая

Пролог

…Так, каков он ни есть, прими мой сборник! А твоим покровительством, о Дева, Пусть он век не один живет в потомстве.

Август, 58 г. до н. э.

Люций, любимый брат мой!

Твои обвинения не ранят меня, поскольку совершенно не относятся к делу.

Нет, я всегда надеялся, что мои поэмы произведут фурор, который будет длиться вечно. Ты же знаешь, мысль о том, что меня могут забыть, стереть со скрижалей истории, как смывают чернила молоком, мне нестерпима.

Мое стремление остаться непреходящим едва ли можно счесть несбыточным: что это такое – заниматься любовью с Клодией Метеллой, из‑за меня узнают все, а не только те сотни, кому действительно выпало подобное счастье.

Я знал, что делаю. И не говори, что я погорячился. Напротив, я превратил это в священнодействие.

Эти поэмы сотни раз писались и переписывались на покрытых воском табличках слоновой кости. Я писал их и тут же стирал: тупой кончик моего стилуса трудился ничуть не меньше острого. Я безжалостно расплавлял один неудачный вариант за другим. Прошло много месяцев, прежде чем я наконец был удовлетворен.

А потом пришла пора генеральной репетиции: долгими неделями я с нечеловеческой аккуратностью упражнялся в каллиграфии на бывшем в употреблении папирусе, с которого были стерты прежние надписи. В конце концов, когда слова сами потекли с кончиков моих пальцев на палимпсест, я решился представить свою рукопись на суд своего покровителя, которого сам же и выбрал, – историка Корнелия Непота[157], выгладив папирус пемзой до шелковистой гладкости, прежде чем украсить его чернилами. Тебе никогда не доводилось видеть ничего более элегантного – Корнелий будет вне себя от восторга (так, во всяком случае, говорил себе я).

Я вдруг осознал, что с того момента, как стал работать над этими поэмами, минуло четыре года; я начал их поздней весной, а когда просыпаюсь теперь, воздух полон влаги и улицы Рима благоухают мочой из сточных канав, разогретых полуденным солнцем. Ты пишешь, что солнце палит немилосердно в Малой Азии, Люций, но, уверяю тебя, камни Рима жарче печей Месопотамии. Тело мое выделяет ручейки пота, словно каждый его орган плачет собственными слезами по снегу.

Тем временем, раз уж мы заговорили о поте, в лавке одного книготорговца безвестные писцы создают дешевые копии моей книги, одну за другой. Для начинающего поэта их даже слишком много. Этот торговец книгами – презренная личность низкого рождения, но по-своему он умен, очень умен, и связывает большие надежды с моим творением. Настоящее искусство и истинную боль он распознает с первого взгляда.

– Боль хорошо продается, – заявил он мне, слюнявя кончики пальцев и перелистывая ими манускрипт, отчего к горлу у меня подступила тошнота. Но я подавил рвотные позывы, когда он добавил: – Продается хорошо, очень хорошо.

Ты ничего не сказал о том чудесном экземпляре, что я послал тебе. Разве он не прекрасен? Надеюсь, ты сделаешь так, как я прошу тебя, и не станешь упоминать об этой книге в своих письмах домой. Отец не должен ее увидеть. Ты знаешь почему. Прошу, успокой меня на сей счет, Люций.

Без всякого неудовольствия обращаю твое внимание на тот факт, что для моей книги требуются целых три свитка соединенного папируса. Даже на дешевых копиях розетка на переплете украшена моими инициалами, а каждый свиток перевязан шнурками из выделанной кожи.

(«Очень дорого, – с ухмылкой заявил мне книготорговец. – Ее будут покупать только из‑за того, что она хорошо смотрится на столе». Прости меня: это низко с моей стороны – обращать внимание на такие приземленные вещи.)

Самый благородный экземпляр из всех был предназначен Корнелию Непоту, моему покровителю. Я лично наблюдал за облачением папируса в переплет и позаботился, чтобы кожаные шнурки были отполированы до густого темно-красного блеска. В последний раз я внимательно осмотрел ее утром того дня, когда ее должны были доставить адресату. Я уже решил, что это станет днем моего торжества, – день, когда я стал настоящим поэтом.

Я отправил к нему раба, чтобы тот отнес книгу, хотя старый Корнелий столь же добродушен и мягок, сколь и воспитан, и он наверняка радушно принял бы меня в своем высоком полупустом доме, в котором пишет свои длинные скучные книги. Подобно всем остальным в Риме, Корнелий питает слабость к нашему pater, и я знаю, что отец очень уважает его.

Но в самую последнюю минуту – только не смейся! – со мной вдруг случился приступ внезапной и совершенно мне не свойственной застенчивости. Я отправился с друзьями и напился до чертиков, и им я даже не заикнулся о том, что в этот день родились мои поэмы, хотя таким образом я мог породить червячок зависти в душах, по крайней мере, двоих из них.

Но, даже сидя с кубком вина, я ждал. В конце концов я выпил столько, что позабыл, чего жду, но на следующий день очнулся от ступора, голодный, как опустошенная кроликами Кельтиберия, болезненно морщась при виде аристократически прозрачного неба и чувствуя, как в крови бурлит предвкушение.

Но сначала было молчание. Тишина. Она длилась целых три дня. Ты хорошо знаешь меня и с легкостью можешь представить, какие муки испытывал я в течение этих беззвучных часов. А потом Корнелий прислал мне любезное послание со словами благодарности. Оно было не более чем вежливым, тогда как я рассчитывал на гневное неприятие либо же восторженное провозглашение того, что моя поэзия потрясла его до глубины души. Мне было все равно, какой будет его реакция, хотя некоторый интерес все-таки присутствовал.

А потом мне в похмельную голову, одурманенную вчерашними винными парами, пришла мысль о том, что я оказался не единственным поэтом, представившим свое перворожденное сочинение на суд известного историка. Честь, которую я оказал ему, не произвела на Корнелия особого впечатления. Скорее всего, он даже не читал моих стихов. Но моя гордыня в мгновение ока растоптала это препятствие: «Выходит, старый евнух оказался неспособен понять их! – сказал я себе. – Но подожди, пока люди не прочтут мои стихи!»

Молчание продолжалось еще несколько гнетущих дней, пока копии моих поэм прокладывали себе дорогу в римские библиотеки, бани, карманы состоятельных граждан, нежащихся на крытых галереях своих домов или на диванах перед обильным ужином в частных особняках. Я ждал, когда же начнутся разговоры. Я решил, что они станут распространяться постепенно. Приливная волна восхвалений и порицания; безмерная лесть и неприкрытое подхалимство в клубе; ночные драки в тавернах в защиту моей репутации; а утром – анонимные похвалы, нацарапанные на стенах бань.

Я оставался взаперти, смиренно читая труды других поэтов крайне критическим взором. (Утверждаю, что ни один поэт попросту не знает, как написать хорошую поэму. Он понимает, что она у него получилась, только когда видит ее вдруг возникшей перед его внутренним взором или слышит частый щебет ее слогов. Если ему повезет, это будет его собственное произведение. Если тебе захочется спросить, почему эта строфа такая короткая, – все, ты его потерял. Или почему поэт использовал именно это слово. Уже слишком поздно, поэма приказала долго жить. Можешь уложить ее в гроб, а сверху на крышку бросить лилию.)

Прошла неделя, но ничего так и не случилось. Небо по-прежнему дышало жаром, не уронив на землю ни капли дождя. Меня не осаждали посыльные; приглашений пришло не больше и не меньше, чем до выхода в свет моей книги. Я почти убедил себя в том, что мои стихи никто не заметил.

А потом вдруг я стал сенсацией!

Все случилось как-то сразу, в один миг, через десять дней после того, как мои поэмы родились во мне: посыльные, приглашения, надписи на стенах, похлопывания по спине, кривые улыбочки других поэтов… Мне казалось, что за один день я прошел путь от безвестности к славе или, как выразился один из моих друзей, от спальни до арены.

«Катулл, Катулл, – шумела публика. – Кто он такой! Как выглядит? Лесбия, – спорили они, – это же наверняка Клодия Метелла! Шлюха богов! Кто еще раздевает молодых людей в темных переулках и уютно зарывается в постели сенаторов…»

Должен признаться, что своим бешеным успехом я был обязан тому, что моя любовь оказалась столь известной особой, равно как и тому, что посвятил ей такие замечательные стихи. Их повторяли все: и аристократы, и простолюдины. Даже те, кто не умел читать, уже знали мои поэмы наизусть!

Не было ни одного человека, у которого не нашлось бы экземпляра моей книги. Книготорговец довольно потирал руки, открывая фалернское[158], – бутылка издавала такой богатый вздох! – чтобы отпраздновать столь замечательный успех.

Я скромно улыбался с таким видом, словно поэмы эти были фамильным достоянием, не имеющим ко мне никакого отношения.

Но, откровенно говоря, Люций, я уже начал беспокоиться насчет того, как была принята моя книга. Никто не восхвалял образность и фигуры речи; никто не восторгался выбором слов; никто не хлопал себя по бедру, придя в восторг от рифм и размера. Все только и говорили, что о Клодии да ее проклятом воробье. Неужели сомнительная слава пороков Клодии переживет мои стихи и поглотит мою славу поэта? Эта мысль возвращается ко мне снова и снова, подобно протухшему анчоусу. А на улице наконец-то серой стеной идет ливень, смывая отпечатки моей нетерпеливой поступи в пенные сточные канавы.

Но уже поздно жалеть о том, что я не полюбил более достойную женщину. Хуже того, уже слишком поздно пытаться излечиться от той ненавистной любви, что я до сих пор испытываю к ней.

Как бы то ни было, с прошлой ночи у меня появились причины не падать духом. Похоже, Клодию возбуждает моя новообретенная слава.

Глава первая

…Даже глаз не сомкнул мне сон спокойно…

Он не видит зла, которое способны причинить призраки в этом городе, потому что не верит в них. Он ничуть не боится fade или massarioli, наших фей и гномов, которые с радостью готовы подставить ему подножку только ради удовольствия посмотреть, как он споткнется. А сентябрь уже сменяется октябрем, самым главным месяцем ведьм. Каждый четверг вечером они расчесывают волосы, вырывая пряди, чтобы использовать их в приворотных заклинаниях. В часы от полуночи до первого петушиного крика они спускают с цепи гондолы и отплывают в море, направляясь в Александрию.

Я пытаюсь рассказывать ему о немертвых духах Венеции, чтобы он, со своей доверчивой натурой, не отправился вслед за одним из них к своей погибели, даже не подозревая о том, что перед ним – порождение тьмы, намеревающееся причинить ему зло. Теперь, когда мой муж вернул к жизни этого Катулла, словно колдун, воскрешающий мертвых, я боюсь, что он превратился в белую ворону как среди духов, так и среди живых людей.

В первые дни его второй жизни мы опасались, что публикация Катулла обречет нас на всеобщее презрение и гнев. Но поначалу не случилось… вообще ничего. Повсюду царило молчание, темное, как волчья глотка. Мы думали, что каждое следующее утро принесет полемику, похвалы, отвращение и комплименты. Но нас ждала лишь гробовая тишина, казавшаяся особенно зловещей еще и оттого, что на улице стояла нестерпимая жара.

И лишь три дня спустя кто-то нацарапал оскорбление на дверях fondaco – несколько грубых слов, сорвавшихся с губ священника из Мурано, которые какой-то его последователь решил запечатлеть на досках краской. Какой позор, что visdomini потребовали у моего мужа денег, чтобы смыть их! Как будто у нас мало других неприятностей! Люди видели, как с места преступления убегал какой-то карлик, но никто даже и не подумал побежать за ним и поймать его.

А потом однажды ночью в наше окно влетел камень, произведя массовые разрушения среди моих кусочков цветного стекла. Мы проснулись от звона и несколько мгновений лежали, судорожно сжимая друг друга в объятиях. Я бросилась к нашему сыну, который пронзительно кричал у себя в комнате, а муж подошел к окну, которое зияло осколками стекла, словно колючая корона из чертополоха. Когда я вернулась с ребенком на руках, он разворачивал клочок бумаги, в которую был завернут камень. Я увидела, что там что-то написано.

– Что там такое? – спросила я.

– Какое-то глупое проклятие, – ответил он и скомкал его.

– Разве тебе не страшно? – снедаемая дурными предчувствиями, не унималась я.

– Я боюсь только того, что мое предприятие потерпит крах. Или что я потеряю вас обоих, – ответил он, бережно прикасаясь к дрожащим губкам сына.

Я нетерпеливо тряхнула головой.

– Этого никогда не случится. Меня ты не потеряешь.

А потом каждый из нас наверняка вспомнил, как я бросила его во Фрайбурге, а меня вдобавок мучили воспоминания о том, как я едва не погубила его слухами, которые распускала на Риальто.

Я попробовала зайти с другой стороны, попросив его больше внимания уделять своим органам чувств, а не слишком прямолинейному разуму. Я, по крайней мере, сознаю, что, к вящему моему удовлетворению, его чувства обладают некоторой гибкостью и могут уберечь его от призраков.

– Разве ты никогда не чувствовал, как ночной кошмар касается тебя ледяной ладонью? Или не пугался до полусмерти, заслышав, как кто-то скребется в дверь посреди ночи? Разве ты никогда не ощущал, как кто-то дышит тебе в затылок? Или тебя не смущал трепещущий огонек в ночи? Неужели ты никогда не обонял привидение? Ты ведь знаешь, к проклятию нельзя относиться легкомысленно, не так ли?

Но в ответ на мои вопросы он лишь горько рассмеялся.

– Я согласен, что в Венеции, если ты пребываешь в подходящем настроении, рядом всегда обнаруживается дохлая крыса, заставляющая тебя еще сильнее поверить в призраков. Если раздается какой-нибудь шум, значит, его производит живое тело. Если у него есть голос, значит, это человек или зверь, у которого есть легкие и грудь, чтобы издавать его. Если же слышно царапанье, значит, это – какое-нибудь существо, у которого есть руки или лапы.

Я открыла было рот, чтобы возразить, но он добавил:

– Точно так же, как и с царапаньем, дело обстоит и с жуткими воплями, стонами, крадущимися шагами и прочими звуками, которые приписывают привидениям.

Его беспокоит лишь то, что он может увидеть, а не то, что остается невидимым. Белая радуга, появляющаяся у подножия обычной, вызывает у него недоумение. Живая рыба, разевающая рот и бьющаяся в корзине на рынке, повергает его в смятение. Его тревожит Николя Жансон. Крики нашего сына по ночам беспокоят его. Это затянувшееся необычное и жаркое лето выводит его из себя.

Но ничто не тревожит его так сильно, как меня – страх перед привидениями.

В глухую венецианскую ночь оживают призраки, которых нельзя не бояться.

Их много; запомнить всех трудно. И я всегда боюсь за него.

Например, когда он собирается наведаться к переплетчику в Абазии, я напоминаю мужу о довольно молодом призраке (в том смысле, что живой человек умер совсем недавно) этого старого скряги Бартоломео Зенни.

Я предупреждаю своего мужа:

– Если ты увидишь пожилого мужчину, который тащит на плечах огромный мешок, а он станет умолять тебя помочь ему, не смотри ему в глаза. А если посмотришь, он превратится в горящий скелет! И напугает тебя до смерти!

Вся Венеция помнит, как в ночь на 13 мая 1437 года в Абазии вспыхнул страшный пожар. Один только Бартоломео Зенни отказался помочь своим соседям спасти их детей, поскольку был очень занят, вытаскивая из огня собственный мешок с золотом и драгоценностями. Теперь он сам превратился в мертвеца, и это его неупокоенный дух пристает к случайным прохожим.

Если муж должен отправляться на встречу с высоколобыми умниками в Scuola di San Marco[159] в Занниполо, я умоляю его быть осторожным, потому что как раз в этом квартале бродит по улицам призрак предателя дожа Марина Фалиеро с руками, связанными за спиной, – он ищет свою отрубленную голову. Фалиеро не знает, что она закопана между его собственными ногами, бедняга.

Но Фалиеро ходит по улицам не в одиночку. По его следам тащится призрак слепого дожа Энрико Дандоло, который взял для нас Константинополь в Четвертом крестовом походе. Он носит с собой меч и в силу необходимости рубит себе руки его острым лезвием, в знак покаяния за невинную кровь, пролитую им во множестве в тех дальних землях. Он преследует Фалиеро, дабы отомстить за честь города. Но найти его не может: оба они слепы. У Дандоло вместо глаз – горящие головешки, а у Фалиеро, естественно, вообще нет головы. Не будь она столь трагичной, эта история могла бы показаться даже смешной и комической, как и все истории о привидениях, из которых они и черпают силы.

Мне ненавистна мысль о том, что мой любимый мужчина может случайно встретить этих злобных призраков, которые не питают дружеских чувств к тем, кто еще живет на земле, и уж тем более к тем, кто пришел в этот город издалека. Я боюсь, что если мой муж встретит этих призраков, с ним случится апоплексический удар или мозговая лихорадка, потому что, когда зло встречается с добром, сильнее всего страдают невинные.

И меньше всего мне хочется, чтобы он ходил в Ca’ Dario, где семье из Далмации принадлежит дом, который я ненавижу. Хотя сам Джованни Дарио – страстный любитель книг и в большом количестве покупает их у моего мужа, я не хочу, чтобы он бывал там. Это самый проклятый дом во всей Венеции. Я знаю, что Джованни Дарио, занимающийся коммерцией на Востоке и знающий языков больше, чем кто бы то ни было в Венеции, планирует перестроить его. После этого в нем наверняка появятся ажурные восточные узоры и арки – маленький кусочек Константинополя, плавающий в нашем городе! Сейчас он выглядит довольно скромным, как по размерам, так и по своим очертаниям, хотя в нем таится великое зло. У Дарио есть дочь, которую он обожает, и он думает, что новый большой дом станет отличным выставочным образцом, из которого он запросто продаст ее какому-нибудь вельможе из «Золотой книги».

Но вы не можете возвести прочный фундамент на крови и тем более изгнать оттуда злых духов. Они лишь вернутся на прежнее место, став еще сильнее, чем прежде, после насмешек и издевательств над вами.

Никто не может позволить себе не верить в магию в Венеции. Даже немцы. Их fondaco исполнилось всего несколько сотен лет, у него нет своего привидения, но, если вы спросите меня, я отвечу вам, что это всего лишь вопрос времени.

Глава вторая

…Все, что сказать человек хорошего может другому Или же сделать ему, сделал и высказал я. Сгинуло все, что душе недостойной доверено было.

В старом доме Ca’ Dario нашли еще один труп. Убийство это было или самоубийство, никто не знал; да это никого особенно и не волновало. Безотказное проклятие забрало очередную жертву. Дом подвергся очередной попытке очистить его от злых духов, обитавших в нем. Вновь пошли разговоры о том, что на его месте будет построен прекрасный новый палаццо, чтобы красотой стереть с лица земли его прежние грехи.

Агент владельца распродавал мебель на Кампиелло Барбаро в тени большого дерева. Венецианцы спешили мимо, покачивая головами. Кто же согласится купить сувенир из проклятого места, которое, несмотря на все свое величие, штампует трупы, как мельница?

Венделин, проходя мимо ветхого прилавка, зацепился взглядом за изящное бюро с выдвижными ящичками. Люссиета постаралась познакомить его с репутацией Ca’ Dario, да и вообще с каждой улицей Венеции, на которой обитали призраки. И хотя ее сказки иногда ему нравились, точнее, нравилась ее манера рассказывать их, он не ощущал в себе предрассудков, свойственных венецианцам. Город не смог напугать его, разве что в коммерческом смысле.

– Венеция, – с улыбкой говорил он жене, – пребывает в перманентном состоянии жажды новых историй, вот почему она изобретает байки о призраках. Это всего лишь урчание в желудке, требующее новизны и видений.

Но его жена только покачала головой и сообщила ему, что в результате таких вот историй венецианцы, случается, умирают.

– Если и умирают, то не от призраков; они умирают от того, что слушают все эти истории и забывают о житейской практичности. Этак действительно можно в некотором роде превратиться в призрака.

Его супруга с улыбкой возразила, что он так и не понял венецианцев. На этом они и остановились, после чего, взявшись за руки, отправились взглянуть на своего сына, мирно спящего в кроватке, и все разногласия тут же были изгнаны из комнаты при виде его мягких губ, полуоткрытых в улыбке.

Но в тот день в Ca’ Dario Венделин обнаружил, что Венеция в достаточной мере проникла в его кровь, чтобы его внимание привлек чудесный предмет, который он захотел приобрести для себя. Кроме того, поразмыслив, он пришел к выводу, что его покупка самым практическим способом докажет жене, что таких вещей, как дом с привидениями, попросту не существует. Маленький изысканный кусочек Ca’ Dario в их собственном жилище излечит ее детские страхи перед палаццо, да и, как он надеялся, перед всеми остальными местами.

Не исключено, что он искал утешения в столь экстравагантном поступке. Сейчас, когда дела его шли весьма плачевно, это был жест отчаянной и безнадежной веры – вложить деньги в покупку какой-либо вещи исключительно ради ее красоты.

А деньги у него были при себе. Сегодня днем он обошел местных cartolai. Ни один из них не продал ни единого экземпляра Катулла в тот день. Но ни один из них не получил удовольствия от унижения Венделина фон Шпейера, и многие поспешили уплатить ему старые долги, так что рукав ему оттягивала приличная сумма серебром. И не имело никакого значения, что эти деньги можно было потратить на куда более насущные нужды. Он с обожанием взирал на серо-зеленое бюро, поглаживая кончиками пальцев края монет, покоившиеся внутри рукава.

Он насчитал в нем сорок семь выдвижных ящичков, на каждом из которых были нарисованы премиленькие и крайне неприличные сценки из деревенской жизни. Венделин подошел ближе, с удовольствием рассматривая влюбленные пары, которые сплелись в жарких объятиях в лесах и рощах. Три года назад он бы немедленно отвернулся, залившись краской. Сейчас же он с жадностью рассматривал бюро, отметив четыре плетеные ножки спереди, четыре прямые – сзади и темные трещины возраста, кое-где избороздившие его гладкую поверхность. В мареве жаркого дня оно, казалось, дрожало и расплывалось перед ним и даже сделало крошечный шажок ему навстречу.

Он выдвинул один из ящичков и обнаружил внутри полое воробьиное яйцо, покрытое пятнышками веснушек, словно бедное детское личико. В соседнем ящичке лежало большое черное яйцо, внутри которого по-прежнему оставался белок, если судить по весу и отвратительному запаху. В третьем перекатывалось красное яичко, пустое и невесомое, как мыльный пузырь. В четвертом отделении обнаружилось крошечное куриное яйцо.

«Должно быть, бюро принадлежало какому-нибудь любителю пернатых или коллекционеру яиц, – подумал Венделин, – кому-нибудь вроде молодого Бруно». При мысли о Бруно, к которому он относился с отеческой любовью, бюро показалось ему еще милее.

В голове у него забрезжила идея о том, какое замечательное применение он ему найдет. И какое удовольствие он получит, претворив этот план в жизнь!

– Сколько? – поинтересовался он у торговца, наклоняясь к нему поближе, поскольку в эту минуту между ними свистнул порыв ледяного ветра, всколыхнув душный воздух. Тот назвал сумму, настолько же нелепую, насколько и ожидаемую Венделином.

– Оно из Дамаска, вы только взгляните на…

– Сколько? – Ветер взъерошил волосы Венделина, отчего те встопорщились, словно иглы ежа.

Торговец обнажил в улыбке зубы.

– Этот бесценный и замечательный предмет мебели прибыл сюда по морю…

Венделин постарался, не слишком нарушая приличия, прервать поток его красноречия. Он торопился укрыться от ветра, который забрался ему под воротник и неприятно холодил щетину на подбородке. Более того, ему представлялось верхом безвкусицы спорить о деньгах, когда прекрасное бюро стояло совсем рядом. Как можно оценить в денежном выражении подобную красоту и полезность? Он чувствовал себя так, словно прикидывал стоимость собственной жены. Развязав рукав, он вручил торговцу три дуката, которые тот потребовал, пытаясь не думать о том, что они составляют стоимость полугодичной аренды небольшого дома. Пока венецианец стоял с открытым ртом, Венделин старательно втолковывал ему, что завтра в три с половиной часа пополудни сюда придут двое подмастерьев из stamperia и заберут у него бюро. Торговец молча улыбнулся и, порывшись в своем переднике, стал выписывать ему купчую, которую Венделин, не читая, сложил вчетверо и сунул в рукав, радуясь тому, что получил документальное подтверждение своего фантастического приобретения.

* * *

– Бюро из Ca’ Dario? – Его жена непритворно содрогнулась. – Там обитает сам дьявол.

– Собственно говоря, оно из Дамаска. Дорогая, ты сама прекрасно знаешь, что предрассудки, которыми полнится город насчет того дома, не имеют под собой никаких оснований. Мужчины и женщины умирают в каждом палаццо Венеции. – Ослепленный воодушевлением, которое вселила в него покупка, он не обратил внимания на тень печали, омрачившую ее чело, когда она постаралась не противоречить ему.

– Пожалуйста, не привози его сюда.

– Ах, ты ведешь себя очень глупо, любовь моя. Это очень красивая вещь. Ты сама всегда говорила, что мы должны окружать себя красивыми вещами. Разве не так поступают истинные венецианцы? Только посмотри на стекла, которые ты собираешь.

Венделин привлек жену к груди. Его охватило раздражение, когда он заметил, что она вся дрожит. Это лишало его поступок прелести и очарования. Неужели он не имеет права на один-единственный импульсивный и оригинальный жест? Который мог совершить любой венецианец, удостоившись потом заслуженных похвал?

– Я не хочу, чтобы эта вещь попала к нам в дом. Я умоляю тебя.

– Я уже заплатил за него. – Венделин протянул ей купчую. – Не плачь. Вот увидишь, оно тебе понравится. – Он ободряюще улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.

– Я уже ненавижу его. В нем таится зло, – сдавленно пробормотала жена, уткнувшись лицом ему в мантию. Потом она поднесла бумагу к свету, как делала всегда, чтобы взглянуть на водяные знаки, и воскликнула: – Посмотри! Это же таракан! – И швырнула купчую на пол.

Венделин едва удержался от грубости. Отстранив ее от себя, он взял жену за плечи и заговорил громче, чем следовало, глядя ей в глаза и легонько встряхивая в такт словам:

– Скорее всего, это – священный скарабей, а не таракан. Ты раздуваешь из мухи слона, любовь моя. Ты меня разочаровываешь. Эта твоя вера в призраков сродни чесотке, когда ты расчесываешь ранку до крови и она воспаляется.

Ему было непривычно и больно разговаривать с женой таким тоном, но остановиться он не мог. А жена, вместо того чтобы испугаться произошедшей в нем перемены, казалось, решила проявить в ответ упрямство, хотя и в меньшей степени. Она потянула его за рукав и заговорила с ним непривычным высоким голосом:

– Пожалуйста, выслушай меня.

Венделин вдруг почувствовал, как в груди у него поднимается совершенно несвойственная ему ярость. Он стряхнул ее руку со своего рукава.

– Ты ведешь себя неразумно. Ты привыкла всегда поступать по-своему. Ты – избалованная и самовлюбленная женщина. Перестань вести себя как маленькая девочка. Тебе давно пора повзрослеть. Выброси эти глупости из головы.

Жена Венделина поднесла отвергнутую им руку ко рту, словно для того, чтобы сдержать уже готовый сорваться с губ ответ. Между ними возникло неловкое молчание, пока они стояли, глядя друг на друга.

– Почему ты разговариваешь со мной таким тоном? – спросила она наконец дрожащим от сдерживаемых слез голосом.

– Каким тоном?

– Холодным, словно я – чужой тебе человек.

– Тебе показалось. Прекрати говорить глупости, Люссиета.

Она отвернулась и вышла из комнаты. Плечи ее вздрагивали от рыданий. Он жалел ее, ему было плохо без нее, но заставить себя пойти за нею он не мог. Его переполняли мысли о бюро. В эту минуту они занимали его куда больше, чем упрямая жена. В отличие от нее, это приобретение не требовало от него ничего, будучи готовым исполнить все его фантазии.

Стоило ему увидеть бюро, как он уже знал, что использует его для того, чтобы выразить свою любовь жене. Он чувствовал, что в последнее время пренебрегает ею. Заботы и тревоги на работе отнимали все его время и силы, и по вечерам он отделывался лишь односложными репликами. А Венделину хотелось вернуть всю прелесть их романтических отношений. Он собирался каждый день вкладывать свои любовные послания в новый ящик. Идя на работу или возвращаясь с нее, он представлял, как удивится и обрадуется Люссиета. Каждое утро, уходя из дома, он будет слышать наверху счастливое восклицание и шорох выдвигаемых и задвигаемых ящиков, пока она не обнаружит записку – красноречивое свидетельство его обожания. Он даже станет писать по-итальянски, чтобы показать, как сильно любит ее, и не станет обращать внимания на ошибки или тонкости стилистики!

«Ты для меня – все, – напишет он, – ты – запах мускуса и музыка моей жизни».

Он напишет ей: «Люби меня всегда, потому что ты для меня – зерно и трава».

А иногда он будет переписывать для нее своей рукой какое-нибудь четверостишие Катулла, которое прекрасно показывает, что это такое – быть влюбленным.

Много дней подряд он мысленно составлял свои любовные послания; когда он доведет их до совершенства, вот тогда и начнется восхитительная игра.

* * *

Он купил его в Ca’ Dario в тот самый день, когда задул сирокко[160].

Разумеется, ему следовало находиться в stamperia, но вместо этого он бродил по городу, где его легко могла подстеречь беда. У нас полным-полно проблем – с Жансоном, с этим священником из Мурано, с неоплаченными долгами, – а он приносит домой эту ужасную штуку, за которую заплатил серебром, которое заработал на книгах!

Если он стал уж настолько венецианцем, что должен покупать предметы роскоши, тогда почему он не купил рубин из Балашана или белого верблюда из Калачи? Почему именно этот жуткий ящик?

Всем известно, что ни мужчина, ни животное, ни женщина не могут работать, когда начинает дуть сирокко. Художники не рисуют картин. Торговец, продающий жареные тыквы и горячие груши, закрывает свою лавку и идет домой, чтобы спрятать голову под одеялом. Продавцы париков на Сан-Марко опускают свои волосатые шесты, потому иначе ветер распрямит все кудряшки и начнет гонять по площади клочья волос. Даже вечно голодные куртизанки дарят свои милости весьма избирательно и неохотно. А те из нас, кто и так сидит дома, с гораздо большим негодованием, чем давеча, смотрят на грязное крыльцо соседа.

Поэтому я думаю, что это проклятый сирокко, воняющий козлом и пропахший чумой, привел его к Ca’ Dario. Но ведь не ветер выдул у него монеты из рукава и заплатил за этот ящик! Я даже не представляю, как он вообще попал туда. Я лично не пошла бы в то место ни за какие коврижки. Он говорит, что все это – сказки. Он говорит, что это – всего лишь дом. А дом не может причинить тебе вреда, говорит он.

Но я знаю, что Ca’ Dario – не просто дом. Однажды, когда была еще девчонкой, я хотела пробежать мимо него. Все его стекла были темными, как и сейчас, поскольку последние жильцы давно умерли, и никто в здравом уме не вошел бы в него по доброй воле ни днем, ни вечером.

Даже когда мне было всего десять лет, я знала, что мимо него надо бежать стремглав. Мне не нужно было говорить, что он плохой. Я сама знала об этом. Четыре его трубы цепляли небо, а на стене росли густые кусты, которые наклонялись ко мне, чтобы схватить меня своими цепкими ветками. Дом страстно желал заполучить меня.

И вдруг в маленьком окошке, высоко над улицей, я увидела свет. Это было пламя восковой свечи, которую держала чья-то исхудавшая рука. А потом я увидела другую руку, которая что-то писала, писала и писала. Это была даже не рука, а лапа с когтями, которой не нужны были чернила, потому что ее собственная кровь стекала тоненькой черной струйкой по перу и на страницу.

Я стояла и смотрела, потому что не могла двинуться с места. Наконец, мать отправилась искать меня и силой увела домой, а я кричала и брыкалась.

Я знаю, что все это были детские глупости, которые к тому же случились много лет назад, но я не могу забыть их до сих пор.

Зачем он купил его?

Он впервые пошел против меня, и мой мир теперь раскололся, как бывает, когда в скорлупе яйца образуется трещина, невидимая глазу, но гниль проникает через нее внутрь, а жизненная сила, наоборот, вытекает наружу. Если раньше я чувствовала себя в безопасности, то теперь меня снедает тревога.

Он прочел страх на моем лице и почувствовал, как я дрожу в его объятиях, но, тем не менее, не отказался от своего ящика. Он не утешил меня в моих страхах, а принялся отпускать жестокие замечания в мой адрес, когда мне более всего нужны были ласковые слова… Глаза его обрели цвет медленного льда в горах, а дыхание стало горьким, когда он так резко заговорил со мной. Я никогда этого не забуду! И сейчас сердце мое пульсирует болью, как нос, когда кто-нибудь сильно ударит по нему. А в животе у меня появилось такое ощущение, словно кто-то разорвал его пополам.

Я знаю, что все это банально и глупо, но, когда он заговорил со мной таким тоном, я немедленно вспомнила о том, что приготовила ему в тот день на ужин. Это были два его любимых блюда, а на десерт я купила ему персик, надеясь приятно удивить его, потому что сезон для них еще не наступил. Я вспомнила, как ныло у меня плечо от неудобной позы, когда я штопала маленькую прореху на его штанах, хотя моя собственная юбка так и осталась дырявой – залатать ее у меня просто не хватило времени. Но, главным образом, я вспоминала ту ночь, несколько недель назад, когда он принес домой своего драгоценного Катулла, а я баюкала его, словно любимого ребенка. Я спросила себя, почему об этом не помнит он и разве я не заслужила хотя бы капельку снисхождения за свое поведение, но на уме у него был лишь этот чудесный ящик, словно он был женщиной, в которую муж недавно влюбился.

Чувствуя в груди и сердце острый укол сожаления, я вдруг поняла, что уже не жду с нетерпением вечера, когда он приходит домой с работы и мы остаемся с ним вдвоем с заката и до рассвета. Надеюсь, сегодня он будет работать допоздна или даже уедет на материк, чтобы договориться с купцами насчет бумаги для книг.

Мысль эта влечет за собой другую, еще более неприятную.

Я боюсь, что, купив это ящик, он продемонстрировал мне, что начинает уставать от Венеции, а отблеск огней маяка на стенах сводит его с ума. Я боюсь, что он разлюбит город, а это означает, что однажды он захочет уехать и вернуться обратно на Север, вновь перебравшись через Альпы. И больше не вернется.

Понимаете, после всех этих неприятностей и трудного решения Катулл все-таки опубликован, но ничего не случилось. Несколько вельмож явились за своими немногочисленными экземплярами, и все. Доменико Цорци, разумеется, купил целых две дюжины и пообещал прийти еще. Николо Малипьеро куда-то подевался, и его нигде не видно. Говорят, он заболел. Stamperia замерла в тревоге и надежде.

И вот что делает в такое время мой муж: идет и швыряет деньги на ветер! Монеты сейчас редки, как белые вороны, и не только в моем кошеле. Всякий раз, расставаясь с очередной из них, я долго смотрю на нее, словно надеясь, что вот сейчас она разразится лирической поэмой. Этак скоро мы научимся питаться одной только росой, как насекомые. А он тратит целых три дуката на мерзкий проклятый ящик!

Я боюсь, что этот ящик принесет нам несчастье, и от всего сердца жалею о том, что он купил его.

* * *

Венделин долго размышлял над тем, куда поставить бюро. Поначалу он установил его в изножье кровати, но потом заметил, что жена обходит его стороной, а однажды даже ударила сына по рукам, когда он потянулся к одному из выдвижных ящиков. Он не хотел, чтобы она возненавидела бюро, – и даже пытался сделать так, чтобы она перестала называть его «этот ящик», – поэтому он перетащил его в свой кабинет на том же этаже.

Опершись одной рукой о бюро, он позвал жену; ему хотелось, чтобы она полюбовалась замечательными рисунками на выдвижных ящиках. Но она застыла на пороге, старательно отводя глаза, пока он вдруг не обнаружил, что его снова охватывает гнев. Обронив несколько суровых замечаний, он заметил, как по щекам у нее потекли слезы. Потом, когда они сели ужинать, она в четвертый раз принялась пересказывать ему все, что знала о Ca’ Dario, причем голос ее дрожал и срывался – и куда только подевалась ее обычная уверенность?

Венделин не знал, как переубедить жену. Ее деланное спокойствие и бурные вспышки повергали его в недоумение и заставляли умолкнуть, и он боялся, что его молчание кажется ей ледяным. Если же он заводил разговор о бюро, она под любым предлогом старалась выйти из комнаты или же начинала плакать и бессвязно причитать. Немецкие жены никогда не вели себя так.

Он спросил себя, как Иоганн управлялся с холодным пламенем Паолы ди Мессина: он вдруг вспомнил, как однажды брат беззлобно пошутил, что у его жены такой едкий язычок, что от него скисает молоко. Сам он решительно не представлял, как успокоить Люссиету, когда у той случались приступы гнева или же когда она начинала громко плакать. Но более всего его выводили из себя те усталые вздохи, с которыми она прерывала его всякий раз, как только он желал объясниться, словно давая ему понять, что он может не тратить силы понапрасну, поскольку она-де куда лучше его знает, как на самом деле обстоят дела.

Ему казалось, будто каждое его резкое слово оставляет на их любви несмываемую царапину. Но, стоило Венделину в очередной раз заметить, как она ненавидит бюро, он ничего не мог с собой поделать и раздражался на нее.

Но даже Венделин вынужден был признать, что яйца внутри ящичков бюро какие-то нехорошие. Кроме того, они мешали осуществлению его планов. В ночь перед тем, как начать свою кампанию любовных писем, он медленно и бережно вынул каждое яйцо из его убежища. Все они были разными, но каждое по-своему прекрасно. Он сложил их в коробку, намереваясь подарить Бруно, но потом сообразил, что не вынесет упреков жены, если сделает это. Он мрачно подошел к окну и высыпал содержимое коробки прямо в канал, текущий внизу. Флотилия яиц моментально выстроилась походным порядком и уплыла. В их движении было нечто странное, но Венделин никак не мог понять, что именно.

И только поздно ночью он сообразил, что не давало ему покоя: яйца уплыли против течения.

* * *

Судьба лает на меня, словно бешеная собака.

Теперь чертов кот принялся опустошать ящики моего комода. Он научился вставать на задние лапы и поочередно трогать ручки ящиков передними, причем тер их быстро и яростно, словно пытался развести огонь. Некоторые ручки подавались, и он с превеликим удовольствием укладывался спать в открытом ящике, предварительно вышвырнув его содержимое на пол. Если же в ящике обнаруживались красивые вещи, он воровал их и относил в свой будуар, где мне приходилось буквально вырывать их у него изо рта, если я хотела вернуть их обратно.

Когда это случилось в первый раз, я вошла на кухню и обнаружила там полный разгром – пять ящичков было выдвинуто, а их содержимое валялось на полу. Я решила, что это вернулся бандит, который бросил нам в окно камень.

Я закричала, призывая мужа сойти вниз из своего кабинета:

– Нас ограбили!

Он тщательно и не спеша осмотрел сцену преступления. Через несколько минут он провел меня в кошачий угол и показал на лежащие там вещи.

– Нас ограбили изнутри, – заметил он, – потому что преступник – член семьи, – и улыбнулся.

Но мне не понравилось, как он это сказал, потому что этот случай вдруг напомнил мне о том, что это я украла у печатников их репутацию и подвергла их жизни опасности, я, которая должна была больше всех заботиться об их благосостоянии. И тогда я спросила себя, а не узнал ли муж о том, что я наделала, и не счел ли он бюро справедливым наказанием для меня.

* * *

Венделин принялся тщательно готовить любовные письма. Он не хотел задавать ритм, который не сможет выдерживать, и потому первые шестьдесят писем подготовил заранее, наслаждаясь их аккуратной последовательностью. Он не сомневался, что они вернут ему любовь и доверие жены, которых он столь загадочным образом лишился за те несколько недель, что прошли с момента покупки бюро.

Люссиета стала есть меньше, чем раньше, и уже не выглядела такой пухленькой, как прежде. Он проникся нежностью к своей исхудавшей маленькой женушке, но когда подошел к ней на кухне, чтобы обнять, она замерла в его объятиях, холодная и неподвижная.

– Все еще дуешься на меня из‑за бюро? – спросил он.

Она кивнула.

Он отстранился, хотя она цеплялась за него.

– Ты просто невозможна. Как ты можешь быть такой упрямой?

– Пожалуйста… – произнесла она, но он высвободился из кольца ее рук и подтолкнул ее к двери.

Она застонала.

– Вы, венецианцы… – начал было он, но она уже исчезла.

А Венделина вдруг охватило нестерпимое желание увидеть и потрогать свое прекрасное бюро, которое не станет испуганно отшатываться от него, как это сделала она. Он взбежал по лестнице в свой кабинет, пытаясь не обращать внимания на всхлипы, доносящиеся из спальни, когда он проходил мимо.

* * *

Воздух между нами, который раньше трепетал от желания, теперь устало поник.

Он душит и подавляет меня. Всякий раз, когда это случается, в голове у меня брезжит смутная догадка, но только сейчас я сообразила, в чем дело.

Когда наступает восьмой месяц года и начинается жара, выносить которую могут одни только бедняки, богачи этого города покидают свои палаццо и перебираются в горы, в покой и прохладу. Их палаццо, некогда кипевшие бурной жизнью, закрываются и замирают один за другим. Так и мой муж. Все начинается с того, что захлопываются всего несколько окон, но вскоре уже вся мебель укрыта простынями, залы и коридоры пустеют, и в доме не остается больше ничего, кроме тягостного молчания.

У меня разрывается сердце, ведь в такие моменты я понимаю, что он – совсем не тот, кого я знаю. Он превращается в человека, от которого я должна бежать, а не жить с ним рядом в качестве жены.

Теперь, когда я увидела, каким бывает порой муж, я знаю, что это может повториться в любой момент. И такое ощущение отравляет новыми страхами не только будущее, но и прошлое. Я вспоминаю наши акты любви и спрашиваю себя – а были ли они тем же самым для него, что и для меня? Если были, то как он может сейчас разрушать то доверие, что существовало между нами? Или же все эти годы были лишь преддверием семейной жизни, которая обязательно станет горькой и постылой, как у всех остальных?

Ну и пусть. Даже если бы мне было известно заранее, чем все обернется, я бы все равно любила его всей душой.

Я знаю за собой склонность преувеличивать, раздувать из мухи слона и пытаюсь не давать воли своему воображению.

Я говорю себе: «Что ж, любовь, оказывается, не бывает идеальной и безупречной. Но почему я плачу? Ни один день тоже не бывает безоблачным, и наш сын тоже, как и наш кот, как и все остальное в этом мире. Я и сама далека от идеала. Так почему же я жду, что у меня все будет просто прекрасно с мужем, изо дня в день, из года в год?»

Я стучу костяшками пальцев по столбику кровати, словно эта легкая физическая боль может прогнать душевную, что затаилась глубоко внутри.

Я смотрюсь в зеркало, чтобы понять, что эта боль делает со мной. Когда на душе у меня грустно, вот как сейчас, губы мои выглядят нарисованными. Уголки их опускаются вниз под тяжестью краски. Когда он мною недоволен, что в последнее время случается регулярно, рот его превращается в тонкую линию, а губы втягиваются вовнутрь, недоступные для поцелуев, даже если мне хватит храбрости отважиться на них.

Мы по-прежнему занимаемся любовью. В темноте я не вижу линию его губ. Мы по-прежнему разговариваем, хотя нам трудно находить слова друг для друга, и говорим о повседневных вещах – о новом зубике, что режется у нашего сына, или о последней краже кота.

Но разговоры даются нам тяжело. Это кажется оскорблением для настоящей боли – говорить о вещах, которые не имеют ровным счетом никакого значения. Полагаю, мы делаем вид, что разговариваем, только чтобы не оборвать тоненькую нить: мы оба страшимся тишины, которая воцарится между нами.

Должно быть, он расслышал, как я постучала костяшками пальцев по столбику кровати, потому что сошел в спальню и теперь гневно смотрит на меня, хотя я не знаю, чем провинилась перед ним. Я пытаюсь улыбнуться. Под кожей моего лица та я, что дергает за веревочки каждой его черточки, покрывается пóтом от усилий, но все напрасно. Улыбка не получается.

Он стоит у изножья кровати и пристально смотрит мне в лицо, а потом говорит:

– Не смей так поступать со мной!

Глава третья

…Та, которую вы лицезреете В мерзком облике актрисы или таракана, Что ухмыляется подобно галльской гончей…

Сосии не понадобилось много времени, чтобы придумать, как отомстить Джованни Беллини за оскорбление, нанесенное ее портретом. А вот осуществления пришлось ждать долго. Для начала она хотела удостовериться, что портрет никогда не будет выставлен на всеобщее обозрение, и потому приказала Николо Малипьеро купить его для своей частной коллекции, где видеть его будет она одна. Джованни тем временем уже начал работу над другим портретом для какого-то вельможи, который заказал себе оригинал.

«И ему, разумеется, – пренебрежительно подумала она, – но какое он имеет значение?»

Она не стала возражать против того, чтобы Беллини закончил картину так, как и намеревался, даже еще раз пришла к нему в студию позировать, дабы он смог довести до совершенства игру света на ее волосах. Всеми силами изображая покорность и послушание, она смиренно приняла монеты, которые отсчитал ей в ладонь художник. Сосия вежливо попрощалась с ним и поклонилась Belliniani, которые корпели над своими копиями оригинала великого мастера. Она одарила всех присутствующих широкой и величественной улыбкой. Но, выходя из студии и улыбаясь во весь рот, Сосия незаметно опустила в карман ключ, который лежал, как всегда, на подоконнике у двери.

Она не знала, выходя из дома на следующий вечер, что за нею следит Бруно. Это случалось уже не в первый раз, хотя и нечасто. Просто в такие ночи, когда сон бежал от него, он иногда приходил к ее дому в Сан-Тровазо и наблюдал за дверью. Нередко он оставался там до утра, щуря глаза при мысли о том, что она лежит внутри, в одной кровати с Рабино, или же терзаясь подозрениями, что сейчас она проводит время в объятиях другого мужчины.

Бруно не единожды видел Венделина фон Шпейера, который, волоча ноги, медленно брел вдоль rio[161] в самый неурочный час, но не придавал этому особого значения. Для тех, кого даже во сне преследовали деловые или сердечные проблемы, улицы Венеции давно превратились в единственный источник утешения. Разумеется, в небольшом городке уйти далеко от дома было некуда, и поэтому страждущие бродили по кругу. Бруно знал, что у Венделина хватает забот, особенно учитывая, что книги продавались плохо, а память о недавних казнях была совсем еще свежа. Лишь один раз, когда, как ему показалось, Венделин в нерешительности приостановился у двери Сосии, в душе у Бруно зародилась тень подозрения. «Только не Венделин!» – прошептал он про себя. Но потом он подумал о Люссиете и вспомнил маленькие проявления любви, связывавшей этих двоих, и подозрения его моментально рассеялись.

Бруно присел за ограждением колодца и, выглядывая поверх его края, стал наблюдать за дверью Сосии. Через три часа после рассвета он увидел, как она выскользнула из дома.

Он последовал за нею на безопасном расстоянии, проклиная собственную неуклюжесть, которой обзавелся за последние четыре года и которая сейчас заставляла его спотыкаться там, где раньше он двигался мягко и бесшумно, как кошка. Голова его настолько была занята тем, чтобы производить как можно меньше шума и не упасть, что он не сразу сообразил, куда направляется Сосия. Он изрядно удивился, когда она остановилась у двери студии Беллини и вставила ключ в замочную скважину. Он увидел, как она замерла на мгновение на пороге, когда волна жара ударила ей в лицо из распахнутой двери. Затем Сосия вошла внутрь, чиркнула спичкой о косяк и поднесла ее к свече, которую принесла с собой.

Первой мыслью Бруно было: «У нее здесь назначена встреча с любовником!» Но он тут же отогнал ее от себя как чересчур позорную и подлую даже для нее. На мгновение его охватил ужас: «Неужели Сосия соблазнила самого Беллини?» Но потом он сообразил, что в этом случае им не было никакой нужды тайком встречаться в студии, поскольку жена Беллини умерла и Сосия вполне могла отправиться прямо к нему домой, незаметно войдя через черный ход.

Воображение у Бруно разыгралось не на шутку, когда он вдруг увидел в окне, что Сосия уже держит в руках лампу. Ее стройная фигурка сновала между мольбертами и пьедесталами, приподнимая атласные покрывала и вновь опуская их. Иногда она задерживалась на мгновение у какого-нибудь рисунка, поднося к нему лампу, чтобы рассмотреть получше.

«Она ищет что-то! Нет, она без спешки выбирает что-то», – подумал Бруно.

Наконец Сосия надолго застыла перед одной из досок, оказавшись спиной к Бруно. Со своего места он видел, что это была Мадонна, последний шедевр Беллини, уже законченный, но еще блестевший влагой. Сосия пристально смотрела на исполненное печали лицо на портрете, и плечи ее слегка вздрагивали. Бруно встретился взглядом с Мадонной, и отрешенное выражение ее лица, как ножом, полоснуло ему по сердцу, и он машинально перекрестился.

«Сосия плачет, бедняжка. Она, наверное, вспоминает собственную мать», – подумал Бруно. Затем в голову ему закралось ужасное подозрение: «Или смеется».

А потом Сосия выхватила из рукава длинное тонкое лезвие и замахнулась, целясь в лицо на портрете.

* * *

Джентилия Угуччионе стояла у окна, глядя на струи воды, бьющие из фонтана во дворе. В тусклом осеннем свете силуэт ее обрел зримые формы, переливаясь легкими брызгами. Она не шевелилась. Они провели вместе вот уже пять часов; брат сидел в уголке комнаты, изливая ей свою любовь и боль, мельчайшие подробности вины и страсти, посвящая в историю своих взаимоотношений с Сосией.

До сего момента Джентилия требовала, чтобы он рассказал ей все. Бруно же ограничивался тем, что весьма избирательно поверял ей свои тайны, скармливая ей сущие крохи, которые лишь разжигали ее аппетит.

Но сегодня он не утаивал ничего, назвав даже причину, которая и побудила его открыть ей душу, сбивчиво рассказав сестре историю с изрезанным ликом Мадонны в венецианской студии. Эту часть его исповеди, предупредил он Джентилию, не должен услышать никто, кроме нее, хотя, похоже, уже все кому не лень и так знали о характере и дурных привычках этой шлюхи из Далмации, что соблазнила его брата, этой Сосии Симеон. Бруно заставил Джентилию поклясться, что об истории с портретом она не расскажет никому.

– Если станет известно, что я видел ее и не остановил… – Бруно содрогнулся.

Джентилия в ответ лишь покачала головой: нет, нет. Она никому не откроет его тайну. Эта история представлялась ей куда менее важной, чем все остальные подробности о жизни Сосии, в сущности, даже не имеющие прямого отношения к делу. Почему Бруно так потрясло то, что в Венеции стало одной картиной меньше? Город буквально набит ими, как арбуз семечками!

Отставив в сторону Мадонну, она с замиранием сердца попыталась разложить по полочкам только что полученные сведения о Сосии. По спине ее струйками стекал пот. Ей нужно было время, чтобы разобраться во всем и отделить зерна от плевел. А пока что она решила разлучить Бруно с тем, что причиняло ему такую боль, хотя и понимала прекрасно, что в кратковременной перспективе ему от этого станет еще больнее. Джентилия смотрела, как на край фонтана присел голубь и стал пить воду. Она ощущала тяжелую влагу в его клюве, холодную, как и ее собственные слова. Обращаясь к Бруно, она не смотрела на него.

– Ты не можешь любить ее, Бруно. Она – очень плохой человек. Говоря по правде, это – слишком мягкое слово, чтобы описать то, как она разрушает все хорошее, что почитают другие люди.

Бруно изумленно уставился на сестру. Он никогда не слышал, чтобы она изъяснялась в таком вот духе. Быть может, он недооценил ее? Быть может, его страх того, что она окажется умственно неполноценной, безоснователен? В таком случае ему лишь оставалось вздохнуть с облегчением. И он ответил ей так же, как ответил бы Фелису или Венделину, нормальным тоном вместо упрощенного языка, которым он привык пользоваться в разговорах с нею с самого детства.

– Она – не плохая, в глубине души, я имею в виду. Всю жизнь она терпела лишения и надругательства. Те, кто оказываются в ее положении, прибегают к насилию и обману, чтобы самоутвердиться. Она ничуть не хуже всех остальных, кто был обречен вести такой же образ жизни, что и она.

– Обречен? Рабино Симеон обращался с нею с исключительной добротой. Ее взял к себе уважаемый доктор, который оказал ей честь, женившись на ней, терпел ее извращения и измены, даже те, что она вытворяет с тобой. Ей нет оправдания. Теперь, когда ты рассказал мне обо всем, я могу дать тебе только один ответ. Раньше в моем сердце было место для того, чтобы простить ее ради тебя, потому что я люблю тебя. Но теперь в нем не осталось ни одного потаенного уголка, который не был бы запачкан ее преступлениями. Теперь оно саднит, как заноза в пальце.

– У меня болит душа и все тело, но без нее мне еще хуже.

– Что ж, Бруно, разве тебе от этого легче? Подумай о миллионах мужчин, не знавших ее, но живущих долго и счастливо. Подумай о сотнях мужчин, которые имели ее точно такими же способами, что и ты. – Джентилия с удовлетворением отметила, что при этих ее словах Бруно побледнел и вздрогнул. – И которые теперь живут без нее, став от этого лишь здоровее и счастливее. Подумай о том, что ты можешь стать одним из них.

– Мысль о том, чтобы расстаться с нею, мне невыносима.

– Бруно, ты похож на ходячего мертвеца.

Это была правда. Он напоминал ей людей, которых она видела лежащими на соломенных тюфяках в мертвецкой в ожидании захоронения. Обязанности Джентилии в монастыре теперь включали в себя еще и облачение покойников. Она вспомнила трупы, которые закутывала в саваны. Полное унижения лицо Бруно, его онемевшие губы напомнили ей о тех, кто уже покинул этот мир. Она недовольно скривилась, наморщив нос.

– И пахнешь ты странно, словно старое вино, прокисшее в бочке.

– Я слишком много пью, это правда. Я пытаюсь обрести забвение, в которое погружаюсь с нею.

– Ты хочешь умереть, Бруно? Она подталкивает тебя именно к этому.

– Если я не смогу заполучить ее, то да. А теперь мне пора идти. Она может ждать меня у дверей моей комнаты, а долго ждать она не будет! – Он едва слышно застонал. – Как я смогу взглянуть ей в лицо, когда знаю, что она сделала с Мадонной?

– Возвращайся и поговори со мной снова, Бруно. Быть может, выпустив слова на волю, ты сможешь очиститься изнутри. Со мной ты можешь совершенно спокойно говорить о таких вещах, как ни с кем другим. Ее репутация далеко не безупречна, и твоя тоже пострадает, если о вашей связи станет известно.

– Ты – добрая.

Но, едва слова эти сорвались с его губ, как Бруно ощутил смятение и беспокойство. Каким-то шестым чувством он понимал – и стыдился своего понимания, – что Джентилия вовсе не добрая; обстоятельства всего лишь вынуждают ее быть таковой. Будь она свободна, как Сосия, кем бы она стала? А ее любопытство вообще повергало его в ужас. Она задавала слишком много вопросов; не терзаясь угрызениями совести, она самым беспардонным образом рылась в его воспоминаниях. Она требовала от него подробностей, рассказывая о которых он заливался краской стыда. И ее последующие слова лишь укрепили его опасения, когда, взяв его за руку, она настойчиво заговорила:

– А кем еще я могу быть, Бруно? Ты заставляешь меня чувствовать себя ущербной оттого, что я не могу стать… объектом любви, как эта Сосия в твоей жизни. Если бы я могла, – едва слышно прошептала она, – тогда она тебе не понадобилась бы.

Бруно вырвал у нее руку и попятился. Джентилия не сводила с него глаз. Он слышал ее дыхание, глубокое и частое, и понял, что она не владеет собой. На лице у нее появилось отсутствующее выражение, как иногда случалось в детстве, когда она требовала от него соблюдения диких правил для игр, которые сама же и придумывала. Она смотрела на него так, словно пребывала в трансе, и он испугался того, что еще она может сказать. Поцеловав ее в щеку, он поднял руку в прощальном жесте, но она остановила его, загородив ему дорогу.

– Неужели ты не понимаешь, – прошипела Джентилия, – что я ревную ее к той близости, что она делит с тобой?

– Мне неприятно это слышать, Джентилия. Что я тебе сделал? Быть может, после моих признаний тебе стало дурно? Быть может, позвать к тебе сестру Нанни?

– Это не ты, это Сосия.

Бруно застонал.

– Нет, я этого не вынесу. Прекрати. Причем не только говорить такие вещи, но и думать о них.

Он резко развернулся и вышел из комнаты, оставив Джентилию с застывшим лицом и далее предаваться размышлениям.

Всякий раз, покидая остров, он клятвенно обещал себе, что никогда более не вернется сюда за чем-либо бóльшим, кроме обычного семейного визита, раз в месяц, дабы вежливо обменяться с сестрой мелкими новостями. Но по прошествии нескольких дней Джентилия неизменно посылала за ним под каким-нибудь надуманным предлогом, и он откликался на ее зов, угрюмый и мрачный. Бруно не осмеливался не прийти: он беспокоился о ней.

Кроме того, Бруно вынужден был признаться самому себе, что мотивы его далеко не так чисты и прозрачны; несмотря на то разрушительное действие, которое его рассказ произвел на Джентилию, он испытал огромное облегчение, поговорив с нею о Сосии. Он инстинктивно бросился к ней сразу же после того, как увидел, что Сосия уничтожила картину. С Джентилией ему не было нужды изображать вежливость. В ее присутствии он мог дать полную волю своим чувствам.

С каждым разом их беседы становились все более жестокими. Джентилия грубо бередила его душевные раны, от которых по всему его телу разбегались острые лучики боли. Во время очередного посещения она поверяла ему свои кошмары, которые преследовали ее по ночам, порожденные ее больным воображением.

Пожалуй, не одна только Джентилия слегка повредилась рассудком. Ее сумасшествие оказалось заразным, и Бруно тоже начали преследовать галлюцинации. Он видел Сосию там, где ее никак не могло быть. Однажды на пароме он готов был поклясться, что видел, как она выглядывает из окна палаццо, принадлежащего семейству Малипьеро. Он сказал себе, что это – всего лишь мираж, видение, порожденное горячим воздухом, повисшим над каналом. В другой раз, когда он доставил книгу Доменико Цорци, ему вдруг показалось, что она присутствует в кабинете вельможи, причем настолько реально, что ему понадобилась вся его сила воли, чтобы не отдернуть занавески и не посмотреть, не прячется ли она за ними.

Теперь, когда она забывалась недолгим сном после занятий любовью, он садился рядом и пристально смотрел на кожаный дневник, валявшийся на полу. Он по-прежнему не поддавался искушению открыть его, но чувствовал, как сквозь обложку наружу рвутся немыслимые вещи.

Глава четвертая

…Женщина пусть ни одна не верит клятвам мужчины.

Более того, его замысел с самого начала оказался ущербным, это его решение писать мне письма, я имею в виду. Не было никакого смысла писать их, потому что я жила в его душе, а он – в моей. Мы с ним так часто обменивались взглядами, что нам не было нужды разговаривать. Не было никакой необходимости марать бумагу чернилами, словно я жила отдельно и вдали от него. Ему достаточно было улыбнуться, и я бывала рада; стоило ему вздохнуть, и я чувствовала, как воздух улетучивается из моей собственной груди.

Поэтому он поступил неправильно, принявшись писать свои письма, даже когда в самом начале они искрились любовью. Я отношу это на счет его привязанности к книгам и печатным словам. «Это довело его до крайности, – говорила я себе, – так что теперь он забывает о том, что есть прекрасные вещи, которые нельзя облечь в написанные предложения».

Я побывала (втайне от него, разумеется – теперь у нас появилось столько секретов друг от друга!) на проповеди священника, который говорил, что книги – плохие, и, хотя с головой у святого отца не все в порядке и он полон ненависти (и поэтому не может считаться настоящим Божьим человеком), мне показалось, что кое в чем он прав.

Он говорит, что мой муж не должен печатать эти книги о любви. Подобным вещам следует таиться у каждого из нас в груди. Разве там они не становятся чище? Или искреннее? Любовь, выраженная словами, несет на себе пятно человека, говорит он, а потом поджимает губы, и лицо его становится похожим на выходное отверстие моего кота.

И тогда я думаю: «Почему бы Церкви – в лице фра Филиппо, например, – не ополчиться на ведьм?» Разве мы когда-нибудь слышали, чтобы он обличал то, чем занимаются в каждом переулке Венеции? Почему именно книги, когда едва треть из нас умеет читать? Совершенно очевидно, этот человек беспокоится не о спасении душ, а о том, чтобы завоевать их, дабы они преклонялись перед ним. Если бы он читал проповеди против ежедневного колдовства, против наших маленьких ритуалов, на него никто не обращал бы внимания. Неужели вы и впрямь думаете, что люди откажутся от предрассудков, которые вносят разнообразие в их жизнь? Ни за что! Публика отнюдь не тяготится отсутствием книг. Их и так слишком много в Венеции. А обычные, простые люди не могут себе позволить купить их. С таким же успехом фра Филиппо может потребовать от них отказаться от золотых тарелок с фазанами, с которых едят аристократы. И потому толпа с такой готовностью ополчилась на книги. Это не стоит людям ровным счетом ничего, зато дает удовлетворение от чувства праведного гнева. Они буквально лопаются от гордости при мысли о том, что совершают доброе дело. Совсем как мой муж и его любовные письма.

Он ведет себя так, словно оказывает мне величайшее одолжение тем, что пишет их. Мне же полагается быть смиренной и довольной, как слон. Клянусь, бывают дни, когда он ненавидит меня, потому что я терпеть не могу его драгоценные ящики и то, что из них выходит.

В самый первый раз я едва заставила себя пойти туда – то есть к бюро. Когда я проснулась и обнаружила его записку у себя на подушке (которая была очень краткой и гласила: «Загляни в выдвижной ящичек бюро!»), мне надо было притвориться, будто я не заметила ее. Я могла бы сказать, если бы он спросил, что ее украл кот или ветер подхватил и унес куда-то. Но я боялась этого своего нового мужа, которому, похоже, кусок дерева был куда дороже, чем я.

Когда я проснулась, он еще не вышел из дома, и я сразу догадалась, что он стоит и прислушивается внизу, посему не стала медлить. Я выпрыгнула из постели так быстро, как только смогла, и, словно привидение, прямо в ночной рубашке, отправилась в комнату, где он держит свое бюро. Один из выдвижных ящичков был самую чуточку приоткрыт, словно глаз, который подмигивает, но не очень умело. Мне не хотелось дотрагиваться до него больше необходимого. Увидев кусочек кремовой бумаги, я выхватила письмо из ящика, словно кот, ловящий воробья.

После этого я чуть ли не бегом выскочила из комнаты. Мне не хотелось читать письмо, пока бюро смотрело на меня. Да, письмо было хорошим, но ничто не могло утешить меня после такого способа его доставки.

Следующее его письмо тоже оказалось милым, еще одно – уже не настолько, а вот последнее…

Сегодня утром, перед тем как уйти, он вытащил меня из постели и крепко поцеловал в губы.

Едва он ушел, как я выскочила в коридор, расставила руки в стороны и принялась кружиться на одном месте, словно осьминог в море, пока горечь его поцелуя не слетела с моих губ. Мне хотелось прогнать свои страхи тем способом, к какому я всегда прибегала в детстве.

– Ты всегда… – говорит он мне теперь.

Когда он начинает с этих слов, я теряюсь. Нет смысла отрицать все те ужасные вещи, в которых он меня обвиняет.

– Ты всегда все делаешь хуже, чем оно должно быть, – говорит он. – Почему ты не обнимешь меня и не поцелуешь? Вечно мне приходится самому ползти к тебе на коленях.

Я слишком испугана, чтобы сказать: «Мне страшно». В его глазах нет любви, а лишь холодный блеск, как бывает, когда на свет выныривает лезвие ножа.

Я чувствую, как он берется за оружие, чтобы начать против меня военные действия. Но сначала он лишь тихо обороняется. Он говорит мне:

– Ты всегда отмахиваешься от того, в чем сама виновата.

Если я молчу, ему кажется, что враг – то есть я – становится сильнее. (Это неправда, естественно. Против его ярости я чувствую себя слабой, как котенок.) Потом он находит в себе злобное недовольство, и я начинаю бояться того, что он скажет дальше. Его слова будут безжалостными. Поэтому я выхожу из комнаты, если могу, ведь его оружие готово причинить мне боль, а залечить нанесенные им раны будет очень непросто. Он же говорит, что больше всего ненавидит, когда я выхожу из комнаты.

А теперь настал черед самого плохого: враждебность распространилась на наши акты любви. Я думаю, что он приходит в нашу постель только для того, чтобы доказать: он по-прежнему остается моим мужем и больше никто не может иметь меня. Он похож на ребенка, которому надоела игрушка, но который начинает кричать, как резаный, если кто-нибудь посмеет прикоснуться к ней. Он по-прежнему каждую ночь любит мое тело, но я думаю, делает он это для того, чтобы продолжить спектакль и сохранить видимость спокойствия там, где раньше каждый день жила радость.

«Спасибо тебе», – говорим мы после. Я – ему, а он – мне, словно мы друзья, которые оказали друг другу услугу. Быть может, это – немецкий способ любви, и теперь он вылез наружу.

Он откидывается на спину, и в глазах его и на губах читается зевота. Таким образом, думаю я, он дает мне понять, что хочет спать и что я должна лежать тихо, не приставать к нему с поцелуями и не брать его за руку, чтобы он не думал, будто мне нужно что-то еще. Если я глажу его по голове, он не мурлычет от удовольствия, как бывало раньше. Он лишь замирает в напряженном молчании.

А потом он лежит неподвижно, не прикасаясь ко мне. Он не спит и потому слышит, как я глотаю слезы, когда они подступают мне к горлу. Мне кажется, что он хочет попробовать мою боль на вкус, медленно и со смаком, как вино. Словно намерен потешить свою гордость тем, что я хочу его, а он меня – нет. Когда он слышит, как я давлюсь рыданиями, то спустя долгое время негромко, словно боясь заговорить ясным голосом, спрашивает: «Я сделал что-то плохое, что причинило тебе боль?»

Что я могу сказать? Неужели ему действительно нужен ответ – или он просто издевается надо мной? Пытается разбередить мою боль, чтобы она стала еще сильнее? Мне становится стыдно, я чувствую себя глупой, обездоленной и разоблаченной. Неужели все настолько плохо, что он больше меня не хочет? Я начинаю перечислять то, что в нем есть хорошего: он добрый, он любит нашего сына, он много работает, он никогда не поднимает на меня руку…

Я презираю себя за подобные мысли и говорю себе, что у меня есть все, чего хотят нормальные жены. Что же я за шлюха, если мне требуются дикие и пылкие акты любви? Мне стыдно оттого, что они настолько нужны мне, и еще оттого, что без них я чувствую себя подавленной. Я слыхала, что в Венеции есть одна куртизанка, оказывающая жаркие и редкие услуги. Но если клиент ее не удовлетворяет, она швыряется в него яйцами, когда он собирается уходить. Неужели и я такая же? И чрезмерные удовольствия прошлого испортили меня?

На глаза у меня наворачиваются слезы. Я – не плохая жена, и даже распространяя эти ужасные слухи о печатниках, я действовала от чистого сердца – и больше всего на свете мне хочется продемонстрировать ему свою любовь так, как этого желает большинство мужчин. Но он не дает мне этого сделать, молча лежа на спине; он складывает руки на груди, словно отгораживаясь от меня, словно я – сучка, у которой началась течка и которая скулит от желания, чтобы ей сделали щенка. Женщина, которая рыщет по темным переулкам в поисках рыжих мужиков, как Паола.

Как я могу поверить ему, когда он говорит, что не хочет причинять мне зло? Будь это так, разве позволил бы он мне лежать неподвижно и думать обо всем этом, – как он может не желать обнять меня и утереть слезы с моего лица?

Я думаю о жестоких и злых вещах. Я решаю пойти к колдунье и попросить у нее приворотное зелье, чтобы вернуть его любовь. Я слыхала, что есть одна женщина, которая может сделать то, что мне нужно, с помощью бобов и листьев шалфея. Говорят даже, что эта колдунья берет себе учениц и обучает своему ремеслу. Но как же мне все это противно! Я, которая любила и была любимой, чувствую, что впадаю в ересь, раз мне понадобились услуги колдуньи, чтобы получить знак любви от своего мужа.

Когда я впервые увидела его лицо в зеркале, то никак не думала, что все закончится таким вот образом. Теперь мне кажется, что я совсем его не знала. Особенно когда эти мысли накладываются на слова, которые я должна читать каждый день…

«Я теряю всяческое представление о том, что правильно, а что – нет, – читаю я. – Иногда мне хочется задушить тебя».

* * *

Венделин лежал в кровати рядом со своей женой, прислушиваясь к всхлипам, которые вырывались у нее, когда она молча глотала слезы.

После того как они занимались любовью, ему отчаянно хотелось обнять ее, прижаться губами к ее губам и утешить, прогнав все страхи, что терзали и мучили ее. Он надеялся, что любовные письма из ящичков бюро, в которых он все старательнее описывал свою страсть, смогут утешить ее.

«Если слова годятся хотя бы для чего-нибудь, то именно здесь от них должен быть толк», – думал он. Но она, казалось, боялась его. Она, чье тело стало частью его собственного, так что, засыпая, они выглядели одним целым в переплетении рук и ног, теперь содрогалась от горя, отодвинувшись от него как можно дальше на самый край кровати. И, хотя она лежала не далее чем в десяти дюймах от него, он тосковал о ней так, словно она сбежала в другую страну. Ему казалось, что так оно и случилось.

«Словно каждого из нас отправили в ссылку», – скорбел и горевал он.

Она лишилась жизнелюбия и бодрости, которые придавали ей чистоту и невинность. Она стала замкнутой и непроницаемой, вечно зализывающей раны, которые нанес ей он. Она смотрела на него исподлобья, и тело ее застывало в напряжении из‑за очередного оскорбления, которое он отпускал в ее адрес.

«Быть может, – думал он, – он просто не мог состояться, этот брак Венеции и Германии. Когда я вижу, как ломается печатный станок, мне кажется, что и наш брак обречен. Я был слишком горд и глуп, надеясь, что у меня все получится и я сумею сохранить любовь столь необычной женщины».

Но, терзаясь этими горестными мыслями, он понимал, что его любовь к жене никуда не делась. Даже если она разлюбила его, то его любовь к ней, казалось, обрела независимое существование. Она продолжала цвести; он поражался тому, что в его груди могла зародиться такая поэзия чувств. Его любовь к ней стала настолько всепоглощающей, что подчинила себе всю его жизнь. Даже в stamperia он чувствовал себя так, словно пребывал в коконе ее любви, окутанный яичным белком ее нежности, которая пронизывала собой все и вся.

Он громко произнес вслух:

– Я полюбил ее не по собственному хотению, поэтому не могу и разлюбить, а если попробую возненавидеть ее, то из этого ничего не выйдет.

Стоило ему дотронуться до собственного уха, как она тут же оказывалась рядом с каким-нибудь приятно пахнущим снадобьем, унимающим боль в нем, о которой он даже не подозревал. Она никогда не вставала с постели, не накрыв его прежде простыней. Она приносила ему еду в кабинет, и когда после ее ухода он разворачивал льняную тряпицу, то оказывалось, что вместе с panino[162] она положила ему краснобокое яблоко, которое осторожно надкусила два раза, чтобы выемки напоминали белое сердце на красном фоне. Даже сейчас, когда она, похоже, боялась просто прикоснуться к нему, в темноте она долго и бережно гладила его по голове. А он боялся показать, что чувствует ее нежность, чтобы не оттолкнуть ее неподобающим выражением благодарности.

Все, что ему было нужно, – вернуть ее прежнюю любовь. Он рассказывал ей об этом в своих письмах, которые по утрам раскладывал по выдвижным ящичкам бюро, и никак не мог понять, почему они оказывают на нее действие, обратное тому, которого он ожидал.

Спустя некоторое время Венделин заметил, что ящички дамасского бюро стали открываться тяжелее, словно бы с неохотой, пока он застывал у порога. Его жена, повинуясь его желанию, сразу же направлялась к бюро. Но сейчас ему приходилось с нетерпением ждать, вслушиваясь в ее медленные шаркающие шаги, как будто ноги ее налились свинцом.

И не имело значения, что его письма становились все более чувственными, – его жена грустнела и мрачнела все сильнее. Она больше не встречала его у двери и не совала руки в его рукава, когда он приходил домой. «Это все странная и непривычная жара нынешней осени, от которой она не находит себе места», – думал Венделин. Весь город изнывал от тоски по прохладной погоде точно так же, как он тосковал по яркой и ласковой любви своей супруги. Он попытался выразить свои чувства словами.

«…я хочу коснуться кончиков твоих ресниц, – писал он. – Я хочу скользить языком по твоему горлу, держа его обеими руками. Я вновь хочу увидеть сияние в твоих глазах».

Он укладывал ее в постель при первой же возможности, каждую ночь. Он протягивал к ней руку над блюдом с виноградом, заставлял встать из‑за стола и раскрывал ей свои объятия. Но она отшатывалась от него. В спальне он умирал от желания убрать падающие ей на лицо волосы, поцеловать ключицу, глаза и впадинки чуть ниже ушей. Но она позволяла ему всего лишь простой и незатейливый акт любви, который для них за всю совместную жизнь стал сродни вечерней молитве. А потом она отстранялась от него. Всю ночь он мечтал о том, чтобы баюкать ее в своих объятиях, нашептывая милые глупости о своей любви, чтобы из ее глаз исчезло испуганное выражение и его сменила незамутненная радость и благодарная усталость.

Теперь он больше не замирал на пороге, вслушиваясь в ее шаги. Когда он уходил по утрам, она еще спала, но он надеялся, что скоро она проснется и подойдет к бюро, чтобы найти там очередное любовное послание, которое он ей оставил.

* * *

Я просто не могу сидеть дома в такую жару, когда наверху, словно злобный медведь, затаился этот ненавистный ящик. Я отправляюсь на рынок, и глаза мои шарят по сторонам, ища возможности отвлечься и забыться. Но я ее не нахожу, отчего моя тоска и боль лишь усиливаются.

На улице мне становится стыдно. Я вижу жен тех мужей, которые хотят их; они – пухленькие и буквально излучают страсть. Они ничего не боятся: да и с какой стати? Они добились обожания! Для них самый больной вопрос звучит так: свежая ли рыба? Был ли свежим хлеб, который ела на ужин с супом моя матушка? Они стучат ладонями по прилавку и требуют: новостей, да поживее!

Я отправляюсь в гости к своей невестке Паоле, чтобы посмотреть, не отыскала ли она в себе больше любви, чем раньше. Пожалуй, нет, если принять во внимание того рыжего мужчину, и я злорадствую, когда вижу, что ее новый брак ничем не лучше прежнего, когда она была замужем за Иоганном. Паола – мой враг, потому что она не присоединилась ко мне в попытке породнить своего мужа с этим городом. Я по-прежнему уверена, что она повинна в его смерти, потому что не послала за врачом-евреем, который мог бы спасти его.

В Венеции в любое время года можно посмотреть медвежьи или борцовские схватки, но если вам нужна грязная драка, смотрите на женщин. Под их ногтями засохла кровь!

Она сухо приветствует меня у дверей, словно совсем не рада меня видеть. Выражение ее лица непроницаемо. По нему невозможно угадать, о чем она думает. Как всегда, наряд ее безупречен. Я стараюсь приодеться как можно лучше, отправляясь к ней, но она неизменно превосходит меня. Волосы ее заплетены в косы, а на шее блестит какое-нибудь украшение. Она из тех женщин, что могут стоять на одной ноге даже с закрытыми глазами. (Наверное, это потому, что лодыжки у нее толстые, как у коровы, несмотря на осиную талию.) Волосы у нее морковного цвета, а лицо поблекшее, и в нем совсем нет жизни. Я ничего не могу прочесть по нему и не могу заручиться ее доверием.

Мы сухо обсуждаем последние городские новости, самые плохие из которых гласят, что какой-то сумасшедший уничтожил «Мадонну» Беллини. Риальто буквально гудит от слухов, как растревоженный улей, и остается только удивляться, почему до сих пор ни на кого не донесли. Кому-то ведь должно быть известно, кто сотворил столь гнусное дело.

Тема исчерпана. Разговор замирает. Паола, несмотря на то что ее отец – художник, не питает склонности к искусству.

Вместо этого я прямо спрашиваю ее, не беременна ли она вновь, потому что таким образом я могу получить ответ на вопрос, живет ли она со своим новым мужем или же холодна с ним, и не является ли ее замужество за Иоганном ди Колонья еще одним браком по расчету?

И тут она меня удивляет. Лицо ее не меняет своего цвета, но я чувствую, как внутри нее поднимается холодная ярость, отравляющая воздух в комнате, словно дохлая крыса под досками пола. Она оборачивается ко мне, шевеля усиками, и спрашивает:

– Как, Люссиета, и ты играешь в эти женские игры? Ты похожа на ребенка, потерявшегося в парке! Неужели ты не понимаешь, что поставлено на карту?

Я тупо смотрю на нее. Своей суровой критикой она буквально выбила у меня почву из-под ног. Я очень хочу, но почему-то не могу сказать: «Закрой рот! Он у тебя похож на крысоловку!»

А Паола продолжает:

– Сплетни и бабьи сказки – не единственный способ заставить stamperia приносить прибыль.

Я в ужасе открываю рот, потому что думаю, будто она догадалась о моей тайне и знает о том, что я распространяла слухи о печатниках и монетах, которые навлекли преследования на всех нас. Я жду, что вот-вот получу новый тяжелый удар. Оттого, что я заслужила его, мне не становится легче. Все это время я знала об этом, хотя до сих пор не понесла заслуженного наказания.

Но она ограничивается тем, что говорит:

– Мы должны действовать, как мужчины, говорить прямо и открыто о том, чего хотим и что может принести успех. Соперничество печатников убивает их всех. Это – типично мужской недостаток, но исправить его должны женщины. Мужчины не способны сами помочь себе.

– Ты хочешь сказать, что Венделин должен сдаться? – спрашиваю я, не веря своим ушам.

– Нет, нет, нет, нет, – отвечает она нетерпеливым шепотом. – Мы должны быть умнее. – Она окидывает меня долгим взглядом своих хитрых глаз, и я понимаю, что ненавижу ее сильнее, чем кого бы то ни было, даже Фелиса Феличиано.

Поэтому я не доставляю ей удовольствия, поинтересовавшись, что она имеет в виду. Я всего лишь разворачиваюсь на каблуках и говорю:

– Меня ждет муж. Но ему не понравится, если он не застанет меня дома, вернувшись с работы.

– Конечно-конечно, – говорит Паола, разглядывая свои короткие, уродливые и безупречные ногти. Она даже не говорит мне «до свидания».

* * *

Джентилия смотрела в зеркало гораздо чаще, чем это приличествовало монахине. Себе она говорила, что опасается, не растрепалась ли прическа, нет ли пятна сажи на носу. Она думала, что просто не хочет привлекать к себе внимания. Но Джентилия редко меняла что-либо в своей внешности и с каждым взглядом чувствовала себя все увереннее.

Ну и что с того, что уши ее располагались слишком высоко на голове, отчего она (а также из‑за тяжелой квадратной челюсти) походила на свиноматку? Она знала, что ее большие глаза очень красивы, а волосы имеют модный бледно-золотистый оттенок. Это Сосия должна быть смуглой брюнеткой. И волосы у нее непременно грязные и жирные. А уши у нее наверняка маленькие, и их оттягивают блестящие черные сережки. Пожалуй, она носит обтягивающие платья, а ее маленькие груди выпирают, словно столовые ложки со сливками.

Джентилия готова была терпеть прикосновения слепых монахинь к своему лицу; они не вызывали у нее неприязни. На самом деле ей даже нравилось, как они осторожно дотрагиваются до ее мягкой кожи, задерживаясь на ее крупных веках. Ей нравилось чувствовать их дыхание на своем лице, пусть даже они были старыми и уродливыми. «Интересно, Сосия чувствует то же самое, когда ее трогают мужчины?» – думала она.

Она старалась выглядеть грациозной, для чего пыталась сгладить впечатление грузности, исходившее от ее фигуры. Останавливаясь после ходьбы, одну ногу она ставила под углом к другой – еще в детстве она видела, что так делала какая-то танцовщица.

И еще она не могла беспристрастно смотреть на красоту других женщин. Если у какой-либо девушки вдруг оказывались красивые глаза, Джентилия обнаруживала, что рассматривает собственные руки или касается кончика своего носа, размышляя, не уравновешивают ли они очарование соперницы, и гадая, понравилась бы эта девушка Бруно и не счел бы он ее более привлекательной, чем его сестра.

Однажды она спросила у Фелиса:

– Я красивая?

Он презрительно скривился и, такое впечатление, уже собрался ответить ей грубостью. Но его слова показались ей загадочными:

– Я бы предпочел смотреть на цветок, а не на твое лицо. Красота цветка не столь опасна для моего душевного спокойствия. Есть в тебе что-то такое…

Она сочла это комплиментом и засветилась от удовольствия, причем настолько сильного, что над верхней губой у нее выступили капельки пота.

Джентилия думала о красоте Сосии, которая, на ее взгляд, заканчивалась где-то сразу же под кожей, прикасаться к которой так любил Бруно. Собственно, Джентилия отказывалась признать за нею право на то, что сама Сосия наверняка полагала красотой. Это была притягательная сила испорченности, та самая, что заставляет мужчин насиловать собственных дочерей или убивать врага в темном переулке, напав на него сзади в подлом молчании.

Сосия обокрала сердце Бруно, а теперь небрежно швырнула его обратно, когда оно, очевидно, ей прискучило. Оскорбление, замешанное на жестокости!

Но Джентилия заставит ее пожалеть об этом.

Она скажет об этом Бруно, когда он навестит ее в следующий раз.

Ее слова будут похожи на кинжалы, которыми она безжалостно вырежет саму память о Сосии. Она вонзит их в его мягкие мысли о ней. Она убьет память о Сосии внутри него.

Но в минуты отчаяния Джентилия размышляла еще кое о чем, что вызывало у нее нешуточное беспокойство. Все мужчины, побывавшие на Сант-Анджело ди Конторта, неизменно выражали ей свое восхищение, когда им представляли ее в качестве наглядного примера добродетельной и скромной молодой монахини. Мужчины частенько говорили что-нибудь вроде: «Ее кожа отливает необычайным сиянием чистоты», или «Ее лицу так идет это выражение святости», или «Она – та самая женщина, которую любой мужчина желал бы видеть в качестве супруги». Да, похвалы в адрес Джентилии с легкостью слетали с губ всех мужчин, молодых и старых, сильных и дряхлых. Но все они глазели по сторонам, мимо нее, с жадностью и нетерпением высматривая сестру Анну или сестру Барбару.

До сих пор Джентилия так и не получила ни единого предложения не только руки и сердца, но и всего остального.

* * *

Иногда я спрашиваю себя, почему он продолжает заниматься со мной любовью почти каждую ночь, словно между нами все оставалось по-прежнему. А потом я вспоминаю историю, услышанную много лет назад. Это арабское сказание о мужчине, который потерял жалкого, худого и уродливого верблюда. Он искал его повсюду и в конце концов предложил мешок золота тому, кто найдет его и вернет владельцу. Когда же его спросили: «Почему ты так стремишься вернуть животное, которое не стоит и половины обещанной за него награды?», мужчина ответил: «Разве вы не знаете, что удовольствие от того, что вы вновь обрели потерянное, больше стоимости самой потери?»

Это придает моим мыслям иное направление, и я думаю о восковой фигурке женщины, которую нашла в Сирмионе, и о том, кто мог потерять ее. Когда кот повадился опустошать ящики моего комода, я спрятала фигурку в самый верхний из них, прикрыв ее какими-то тряпками, которыми вытирала пыль. Я решила, что если он даже и заберется туда, то унюхает пыль, расчихается и оставит ее в покое.

Но я ошибалась. Кот все-таки отыскал ее; я застукала его как раз в тот момент, когда он выуживал ее из ящика. Тогда я поняла, что мне требуется убежище понадежнее, и сразу же подумала о самом нелюбимом и мало посещаемом месте нашего дома. Разумеется, им оказалась комната, в которую муж поставил бюро из Ca’ Dario.

– Чего уж проще, – с горечью сказала я, – нужно собрать все плохие вещи вместе, чтобы я могла закрыть дверь и забыть о них.

Поэтому я завернула восковую женщину в чистую тряпицу и уронила ее в щель между стеной и задней поверхностью бюро.

Мне показалось, что проклятая деревяшка даже подвинулась чуточку, чтобы дать место фигурке.

– Вот так! – сказала я, развернулась и вышла вон.

Глава пятая

…Завтра пусть те, кто не любил никогда, полюбят; А те, кто любил, пусть любят и завтра.

Она знала, что это как-то связано с той частью тела, которая находится у мужчин между ног. Той самой, которую она видела, когда помогала обмывать и облачать трупы. Она сама отгибала эти маленькие рыльца в сторону, в то время как другие монахини, постарше, обмывали мягкие и еще более уродливые части, что располагались ниже, поросшие мехом. Она старательно отворачивалась, поглядывая на это маленькое уродство уголком глаза, но потом еще долгие дни ощущала его влажную тяжесть на своих руках.

У мертвых это был всего лишь усохший член, крошечный хрящик. Но Джентилия не была полной дурой и знала, что у живых он лишь таится в засаде, прикидываясь невинной овечкой в ожидании момента, когда можно будет явить свою звериную сущность. Ту самую, что порождала детские трупики, прыгающие на волнах в лагуне, те, для которых она шила погребальные саваны.

Она уже придумала целую теорию о том, что в своем прелюбодейском состоянии маленький хрящик обретает множество голов, похожих на желуди. Каждая такая головка сбрасывает с себя шлем и отращивает глаз. У голубоглазых мужчин в их желудях вырастают голубые глазки, у кареглазых – карие. И всеми этими глазками желуди смотрят на женщин так, как смотрят на них мужчины на улице, только в сто раз хуже.

Тем временем, думала Джентилия, волосы вокруг этих частей тела начинают топорщиться и встают дыбом, подобно круглому кружевному воротнику. Они нужны для того, чтобы защитить эти маленькие глазки, подобно ресницам, и чтобы изобразить ухаживание: они топорщатся, словно перья на груди у влюбленных голубей, за которыми она наблюдала всю жизнь.

В представлении Джентилии женщина, завидев этот воротник и многочисленные глазки, считает себя обязанной разоблачиться, причем снять следует даже нижнюю сорочку. Она должна предстать обнаженной перед всеми этими глазками, которые при виде ее бледных грудей и живота постараются раскрыться как можно шире. Сами же хрящики начнут раскачиваться взад и вперед, как хвосты у рассерженных котов. А бедная женщина вдруг понимает, что бедра ее раздвигаются в стороны, и свести их вместе она не может, как ни старается. Соски ее тоже раскрываются, подобно маленьким бутонам, расцветая, словно желуди на мужском органе. Ее цветы – розового и красного цвета, а внутри них тоже появляются маленькие глазки. Она должна взглянуть мужчине в лицо, чтобы понять, что делать дальше, а он, словно отец-исповедник, отпускающий грехи, сам выберет, какого совокупления она заслуживает.

После этого воображение отказывалось служить Джентилии, и дальнейшее она представляла себе весьма смутно, потому что в ушах у нее начинал звучать голос Бруно и мысленно она видела его распускающиеся, как бутоны, части тела. И ребенок, который зародится в ней, тоже будет от Бруно.

А еще она знала, что должна быть очень осторожной, чтобы не простудиться после зачатия ребенка, потому что если она начнет чихать, то ребеночек вылетит через нос.

После признания Бруно мысли Джентилии сердито бежали по кругу. «Сосия вынудила его совершить святотатство, связавшись с еврейкой. А какое преступление совершил бы Бруно со мной? Я – невеста Христа, монахиня. Тогда, получается, он наставил бы рога самому Господу. Кроме того, мы совершили бы инцест. А если Господь – отец, то Бруно был бы виновен в совокуплении с женой своего отца…»

Нет, нужно было все хорошенько обдумать, но тут пришло время облачаться в легкую накидку серого цвета, который так шел ее глазам, и вновь отправляться в Венецию. У нее было дело ко львам на углу, этим каменным мордам, в распахнутые пасти которых почтенные горожане опускали письменные доносы на тех, кто совершал нечестивые поступки.

Эти каменные львы были разбросаны по всему городу, и их пасти были достаточно широкими, чтобы в них пролез сложенный вдвое лист пергамента. Джентилия всегда писала свои письма так, чтобы они легко и быстро проваливались внутрь, ведь никому не хочется, чтобы его застукали в момент, когда он проталкивает обвинение в отвратительное отверстие.

Джентилия знала, что все анонимные письма, такие, как ее собственное, официально сжигаются. Но ей было известно и то, что количество и разнообразие писем, которые она отправляла вот уже несколько месяцев подряд, не могут остаться незамеченными и что кто-нибудь уже занес имя Сосии в реестр на своем казенном столе.

В последнее время она подумывала о том, чтобы поставить свою подпись под этими письмами, указав и свое имя, хорошее, честное имя из достойной семьи, члены которой не совершали преступлений и не страдали умственными расстройствами в прошлом. А еще она подумывала о том, чтобы убедить двух старых монахинь, с которыми долгими вечерами лущила горох, засвидетельствовать ее разоблачение, отчего оно обретет особую ценность в глазах инквизиторов. Ей не придется марать чистоту или душевное спокойствие сестры Нанны и сестры Элизабеты, объясняя им подробно природу документа, который они подпишут. Ей достаточно сказать им, что она хочет предложить монастырю Сант-Анджело усыновлять больше детишек, которые сейчас все отправлялись в город. Старушки, обожавшие качать детей на своих острых худых коленках, будут счастливы поддержать ее предложение об увеличении числа детей в Сант-Анджело ди Конторта и без раздумий поставят свои дрожащие подписи под ее письмом, сопроводив их благодарным пожатием своих паучьих лапок.

Старые монахини скажут, что уж лучше слышать по ночам детские крики, чем стоны, мужские и женские, оглашающие темные кельи монастыря. Жара не спадала, и остров продолжали посещать по ночам. Две пожилые сестры, как и сама Джентилия, могли лишь предполагать, какие скотские акты заставляли тех, кто их совершал, рыдать и выть от радости, заглушая бормотание благочестивых попугаев. По крайней мере, Джентилия сомневалась, что старушки способны представить себе это в таких же подробностях, как она сама.

Знала она и то, к чему они приводят. Появляются дети. Сотни детей. В отличие от Нанны и Элизабеты, ей было известно и то, что случается с ними потом. Новорожденных топили, как котят. К ней в саваны попадали лишь благородные малютки. Остальные же встречали свою судьбу голыми, как дикие звери.

Несколько раз она собственными глазами видела, как это делается. У самого устья морского залива было одно местечко, куда и ходили матери. Она видела, как неясные силуэты избавлялись от своих грехов под покровом ночи… Новорожденные не всплывали на поверхность, получив сильный удар по голове. Их маленькие тельца скрывались под водой и шли ко дну, словно камни, возвращаясь в лоно матери-земли, которая отвергла их.

* * *

Иногда мне кажется, что он хочет иметь еще одного наследника для своих быстрых книг. А как только он сделает мне ребенка и я рожу его, он приступит к осуществлению своих угроз.

Как-то раз я попыталась сжечь его письма, но быстро убедилась, что он использует какие-то особые чернила, которые не просто выживают, но и начинают танцевать в огне. И тогда получается, что слова написаны на языках пламени, и я не могу отвести от них глаз. Иногда я думаю, что они огненными буквами выжжены у меня в душе и его ненависть горит на мне, словно клеймо.

Теперь я храню их, и если со мной что-то случится, когда-нибудь мой сын узнает, что именно, как и почему.

Когда я чувствую, что с минуты на минуту муж вернется домой, у меня внутри все сжимается, так что я едва могу пошевелиться. Когда я слышу его шаги, язык у меня немеет и прилипает к гортани. Я начинаю широко разевать рот, как рыба, и дышу неправильно, делая вдох вместо выдоха и наоборот, так что воздух застревает у меня в горле, а легкие, кажется, повисают на тонкой ниточке, которая грозит вот-вот оборваться.

Вот он идет. Я должна…

Нет, это не он. Это всего лишь ветер, который разгоняет липкие испарения над каналом, не принося прохлады, и обнимает нас влажными и горячими руками. Иногда мне хочется спрятать куда-нибудь нашего сына, когда я слышу эти шаги: Дева Мария, вот они звучат опять.

Взгляд мой устремляется к кошачьему углу, дабы убедиться, что все в порядке. Давеча кот обманул мои ожидания и забрался в кабинет мужа через открытое окно. Очевидно, по какой-то причине ему вдруг приглянулась маленькая восковая женщина, хотя она сделана отнюдь не из шелка или бархата. Наверное, это случилось оттого, что она гладкая, как холодное масло. Как бы там ни было, он ее стащил. Заметив пустое пространство позади ящика, я первым же делом бросилась в его будуар и принялась рыться в шарфах. Там она и обнаружилась, на самом дне, закутанная в какое-то рванье, словно цыганская принцесса.

Сердце замерло у меня в груди, потому что больше всего на свете я боялась того, что муж найдет ее и обвинит меня в колдовстве. Я знаю, он считает меня пустоголовой из‑за того, что я верю в привидений, но восковая женщина – совсем другое дело, поскольку она покажет ему, что я сама балуюсь магией. Он не поймет разницы, хотя для меня все ясно, как Божий день: я верю в призраков, но ненавижу колдуний.

Даже если я расскажу ему правду о восковой кукле, это станет для него лишним поводом не доверять мне. Я нашла ее еще в Сирмионе, не показала ее ему сразу же, все это время прятала от него и не оставила на том месте, где обнаружила, о чем теперь жалею от всего сердца.

* * *

Рабино, столкнувшись с Сосией на лестнице, заметил блеск шелка под легкой накидкой, которую она застегивала. Пробормотав обычное робкое приветствие, он проскользнул мимо нее. Она что-то мурлыкала себе под нос и ответить не удосужилась.

«Здесь, с нею, мне очень одиноко, – с жалостью подумал Рабино, – но при этом я не хочу, чтобы она ушла. Я никогда не пытался остановить ее. Быть может, мне стоит хотя бы попробовать?»

Он откашлялся и с мольбой взглянул на узкую спину жены.

– Я… я бы хотел, чтобы ты реже бывала в городе, – запинаясь, проговорил он.

Сосия на мгновение замерла, но не обернулась.

– Означает ли это, что вы любите меня, господин доктор? Что вы хотите иметь меня под рукой в собственном доме? Вы хотите сказать, что любите меня больше всех? Вы имеете в виду… – Сосия, не договорив, громко рассмеялась и продолжила спускаться по лестнице.

– Я имею в виду, что не желаю делить свою жену… с незнакомцами. Вот так. Мне представляется, что ты слишком беззаботно относишься к… своему здоровью и ведешь себя неосмотрительно, – смущаясь, добавил он.

– Неужели? – осведомилась Сосия, развернувшись на каблуках, чтобы взглянуть на него с нижней площадки лестницы. – Я не требую от тебя верности, Рабино. Ты можешь искать удовольствий там, где тебе угодно. Но не мешай и мне заниматься тем же самым, ладно?

– Я не хочу быть похожим на тебя. Боюсь, может случиться всякое…

– Ну и что? От этого люди становятся только злее. Чем они мягче, тем громче визжат.

Что он разглядел в ее глазах, когда она говорила эти слова?

– Нет, Сосия, от этого они становятся лишь уязвимее. Неужели мы не можем договориться? Ты становишься… неуправляемой, на мой взгляд. Я боюсь за тебя.

– Или, вернее, боишься меня, а?

Она улыбнулась и повернулась, собираясь уходить.

– Куда ты идешь?

– Ты действительно хочешь это знать?

Рабино покраснел и покачал головой, после чего нервно облизнул губы.

– Хороший мальчик, – сказала она. – Быть может, теперь я и не уйду.

Он отшатнулся и уже готов был выкрикнуть: «Нет! Я хотел совсем не этого!» – но тут загудел церковный колокол Сан-Тровазо. Сосия, похоже, вспомнила о чем-то. Вздрогнув, она быстрым шагом направилась к двери. Рабино почувствовал, как по спине у него стекает струйка холодного пота.

* * *

Сосия, направляясь к Доменико Цорци, изумленно покачивала головой, поражаясь бестактности Рабино. Какой смысл оговаривать условия их сожительства после стольких лет брака?

А потом она улыбнулась про себя, вспомнив, что Доменико Цорци пообещал сегодня сделать ей подарок: у нее появится собственный экземпляр Катулла.

Часом позже, честно заработав его, она стояла с печатной книгой в руках. Доменико своим худым телом прижимался к ней сзади, лаская ее груди и целуя в шею.

– Тебе нравится? – поинтересовался он. – Разве она не прекрасна?

– Великолепна. Над заглавными буквами работал Фелис Феличиано?

– Да. Я нанял его, чтобы он разукрасил напечатанные страницы. Ты знакома с ним?

– Все знают Фелиса, – пробормотала она, подаваясь ягодицами ему навстречу.

Доменико нервно вздрогнул. В ее голосе ему послышалось нечто такое, что вызвало у него неприятные подозрения. Доменико, считавший себя самым образованным из всех аристократов Венеции, признавал, что не является настоящим поборником равноправия. Ему претила мысль о том, что он делит ее с писцом, пусть даже это был сам несравненный Фелис Феличиано, а их женщина вдобавок – обыкновенная чужестранка. Он попытался сосредоточиться на грудях Сосии, накрыв их обеими руками и прижимая ее к себе вместе с книгой.

– Береги ее. Ты же знаешь, что она – особенная.

– Да, очень необычная. И тебе известно, как я ценю это. Мне всегда хотелось иметь свой собственный экземпляр.

– Кстати, – сказал Доменико, – я бы как-нибудь взглянул на твои стихи.

На лице Сосии отразилось неприкрытое изумление, а Доменико настаивал:

– Я знаю, что ты всегда носишь с собой книгу в кожаной обложке, которую я подарил тебе как раз для этой цели. Не нужно стесняться своих работ, ты можешь спокойно показать мне их. А вдруг у тебя есть талант?

Взгляд ее метнулся к кожаному дневнику, лежавшему на полке рядом с аккуратно сложенной одеждой.

– Я еще не готова, – отказалась она. – Давай пока остановимся на Катулле.

Сосия оглянулась, ища его губы, осторожно положила книгу и притянула его к себе.

Доменико вновь изготовился, а Сосия с улыбкой закрыла глаза. Он опять повернул ее спиной к себе, возвышаясь над нею, словно богомол, и долго двигался в ней.

«Вот так, хорошо, – думал Доменико, – я доставляю ей подлинное наслаждение».

«Эта книга, – улыбалась про себя Сосия, – стала моей настолько, что он даже не может себе этого представить».

Отпечатанная на прекрасной болонской бумаге Венделином, с заглавными буквами, нарисованными Фелисом, отредактированная Бруно, она принадлежала ей больше, чем кому-либо другому.

* * *

Монахини выразили Бруно свое беспокойство относительно его сестры, намекнув на ее неподобающее поведение. Кроме того, они заметили, что Джентилия бывает в городе чаще, чем того следовало ожидать. Он же изрядно удивился, узнав о том, что она вообще покидает остров. Чем она занимается в Венеции? К нему, во всяком случае, она не приходила ни разу. Мысль о том, что она одна бродит по улицам, изрядно встревожила его, поскольку Венеция была явно неподходящим и опасным местом для неопытной молодой девушки, да еще и страдающей некоторой неуравновешенностью.

Ему написала мать настоятельница, спрашивая у него, не было ли у них в роду умственных расстройств или мозговой лихорадки. Бруно содрогнулся при мысли о том, что невоздержанность сестры в речах могла сделать достоянием гласности его отношения с Сосией или, еще хуже, те запретные чувства, которые она питала к нему самому. Он решил, что пока не узнает, как в точности обстоят дела, не станет появляться на Сант-Анджело.

Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что Джентилия никому не расскажет о том, как Сосия изуродовала картину: она обещала ему хранить молчание и ни за что на свете не нарушила бы слова.

– Пожалуйста, поезжай к ней, – попросил он Фелиса. – А потом расскажешь мне, что тебе удалось выяснить.

Итак, Фелис Феличиано отправился навестить Джентилию, и уже не в первый раз. Бруно нравилось, когда он приезжал к ней, а у него было много причин для того, чтобы сделать Бруно приятное.

Когда он прибыл в монастырь, она плела кружева, сидя на своем излюбленном месте во дворе и не обращая внимания на палящее солнце. Фелис заметил, что, пока они разговаривали, под пальцами Джентилии, которая не поднимала на него глаз, оживали коварные геральдические животные – орлы, грифоны и львы в коронах. Она не пожелала отвечать на его вопросы о своих отлучках из монастыря, ограничившись общими замечаниями о погоде и своем пищеварении.

Джентилия недолюбливала Фелиса и всегда с подозрением относилась к его частым визитам. Он никогда не говорил того, что заинтересовало бы ее, отпуская лишь критические замечания относительно красоты других монахинь и настойчиво расспрашивая ее о Бруно.

Она решила воспользоваться Фелисом так же, как он использовал ее, и постараться выкачать из него побольше сведений.

– Расскажи мне о Сосии Симеон, – требовательно попросила она, метнув на него быстрый взгляд, в котором, как она воображала, невинное любопытство смешивалось с рано развившейся проницательностью.

– Выходит, ты знакома с ней?

Она ответила ему короткими, рваными фразами:

– Немного. Она – куртизанка. Еврейка. Мой брат поддерживает с ней нечистоплотную связь. Я бы хотела, чтобы он порвал с ней. Она убивает его.

– Ах, Джентилия, ты оказываешь ей слишком много чести. Она – не настоящая куртизанка. Подлинную куртизанку отличает чувство стиля и регулярные клиенты. Она хорошо образованна и воспитанна, иногда сама пишет милые стишата. Она обязательно умеет поддерживать разговор и предлагает возвышенную пищу для души и тела.

У Джентилии отвисла челюсть. Она наклонилась к Фелису.

– Апартаменты куртизанки так же прекрасны, как и она сама. Они задрапированы шелками и золотой бахромой. Ее окружают только красивые вещи. Есть одна известная история о знаменитой венецианской куртизанке, принимавшей у себя чужеземного посланника. Проведя несколько удовлетворительных часов в ее обществе, он ощутил непреодолимое желание очистить рот, хорошенько сплюнув, и впал в отчаяние. В конце концов он позвал своего слугу и плюнул тому в лицо.

– Почему же он так поступил?

– Он объяснил, что в таком замечательном месте именно лицо его слуги показалось ему самым простым и примитивным. Все остальное было слишком красивым, чтобы осквернять его таким низким поступком, как плевок.

– О боже! – ахнула Джентилия.

Она слушала его с жадным, каким-то детским любопытством, словно он рассказывал ей занимательную сказку на ночь. А Фелис, от внимания которого не укрылось выражение, появившееся у нее на лице, с удвоенной энергией продолжал:

– Настоящие куртизанки торгуют красотой, продают фантазии в той же мере, что и собственное тело. Разумеется, ничто не мешало тому посланнику плюнуть на ковер, как он наверняка поступил бы в любом другом месте, но куртизанке удалось создать и поддерживать атмосферу такой исключительной утонченности, что он оказался совершенно оторван от реалий каждодневной жизни. Посланник остался этим весьма доволен, поскольку счел себя самым желанным и утонченным любовником; он решил, что крайне удачно выбрал спутницу на ночь. А куртизанка продемонстрировала свой недюжинный ум, поскольку продала ему не только свое тело, но именно ту иллюзию роскоши и исключительности, в которой он так нуждался.

Джентилия перебила его:

– Значит, Сосия, пусть даже она и не настоящая куртизанка, очень красива? Она умеет вести себя как куртизанка?

– Нет, Сосия совсем не такая и, насколько я понимаю, никогда не хотела быть такой. У нее имеются высокородные любовники – Малипьеро и, быть может, еще один или двое, но она презирает те ухищрения, к которым прибегают дорогие шлюхи. Лосьоны для удаления волос, щипчики для бровей и бигуди, ароматизированные кремы – не для нее. Она не станет прихорашиваться ради того, чтобы привлечь мужчину. Она берет тех мужчин, которым нравится такой, какая она есть.

– Значит, она еще хуже проститутки? И заполучила в любовники самого Малипьеро?

– Это трудно объяснить, но в ней что-то есть. Например, Сосия даже в одежде ходит так, словно она – совершенно голая.

– Так же, как и ты? – заметила Джентилия.

Фелис, опешив, даже не нашелся что ответить. Джентилия же продолжала:

– Я ничего не могу понять. Почему Бруно унизился до того, что связался с нею? – Девушка яростно тряхнула головой. – Быть может, она ведьма, Фелис? Она гадает на бобах и пишет carte di voler bene?[163]

Фелис поразился: «Откуда ей известны такие вещи? Кое-что о ведьмах я ей, конечно, рассказывал, но никогда не вдавался в такие подробности».

– Ничего столь очевидного или практически осуществимого, дорогая моя. Если бы я попытался объяснить тебе, в чем тут дело, то сказал бы, что во всем повинен ее запах. Если это – магия, тогда Сосия – волшебница. Но она не верит во все эти фокусы-покусы колдуний и знахарок. Она презирает их. Она действует куда более скрытно и интригующе.

Пожалуй, он и так сказал слишком много. Джентилия, прищурившись, пристально смотрела на него.

«Значит, у нее побывал даже Фелис Феличиано, – подумала Джентилия, – в этом нечистом гнезде, которое Сосия устроила для того, чтобы соблазнять мужчин».

И тут в голову ей пришла одна идея; восхитительно плохая идея. Ей хотелось, чтобы Фелис ушел и она смогла обдумать ее без помехи. План действий следовало составить самой и держать его в строжайшей тайне.

Сделав вид, что ее охватил благочестивый пыл, она поинтересовалась:

– Так почему же Сосия не пойдет в Casa dei Catecumeni[164] и не даст обратить себя в истинную веру? Ведь наверняка и она может очиститься от грехов?

Ее вопрос произвел желаемый эффект. Фелис презрительно фыркнул и поднялся, чтобы уйти.

Однако перед этим Джентилия ухитрилась поцеловать его. Застав его врасплох, она неожиданно прижалась губами к его губам. Но даже когда она прижималась к нему, он старательно отворачивался. Вблизи ее глаза казались продолговатыми. Он не мог оторвать ее от себя. Подобных поцелуев ему испытывать еще не доводилось. Фелис перестал сопротивляться, наклонил голову под нужным углом и попробовал ее на вкус. Губы ее были сладкими и пахли святым елеем.

«Кровь у нее, должно быть, похожа на подливу – такая же медленная и тягучая, – подумал Фелис. – Она может быть опасна».

Он отстранился от девушки и поспешил к лодке, стремясь поскорее вдохнуть свежего морского воздуха.

* * *

Мой муж приносит домой почитать не только рукописи, но и книги других типографов, чтобы сравнить их шрифт со своим. В последние дни у него появилось новое увлечение – следить, кто из печатников отправился к Жансону, чтобы купить у него заготовки букв. Там, где в нашем доме раньше стояло разноцветное стекло, которое я покупала в Мурано, теперь лежат тяжелые темные тома и стопки бумаги. Я убираю книги в шкафы, не глядя на них, – таким образом я пытаюсь выказать предпочтение своему стеклу.

Когда сегодня утром кот залез в очередной выдвижной ящик, оттуда на пол выпала стопка бумаг. Без особого удовольствия я подняла их. Обычно я тут же кладу их обратно, но сегодня, сама не знаю почему, начала читать их. Поначалу я подумала, что это шутка, но теперь вижу, что дело серьезное.

В рукописи, которая, очевидно, служит неким руководством к действию, речь идет о том, как правильно выбрать жену. Для чего ему понадобилось приносить домой такую книгу? У него ведь уже есть жена! Или ему нужна другая? Я убеждаю себя, что это – всего лишь очередной текст для сравнения печатных форм, но не могу удержаться и продолжаю листать страницы. На глаза мне попадаются абзацы, от которых у меня кровь стынет в жилах, потому что выбор жены уподобляется походу на рынок. Книга повествует о том, что мужчина в первую очередь должен озаботиться тем, чтобы найти себе жену маленького роста. Такую, как я.

Но почему?

Потому что она занимает меньше места в постели, читаю я, так что можно сэкономить деньги, купив небольшую кровать! Вы сможете сэкономить и на ее одежде, потому что ей не понадобятся погонные ярды материи. Из‑за невысокого роста ее не будет видно в окно с улицы, так что она вообще может обойтись без одежды. Затем можно надеяться, читаю я дальше, что ей придется взбираться на табуретки, выполняя работу по дому, – и существует вероятность, что она упадет оттуда и свернет себе шею, так что вы избавитесь от нее навсегда.

Я содрогаюсь, когда читаю эти строки.

«…а если в доме найдется веревка?» – думаю я.

Выбирайте женщину с отталкивающей внешностью, продолжает давать советы рукопись, и тогда она будет рожать сыновей только от вас. Более надежного способа удостовериться в этом не существует. А она выразит вам свою благодарность в постели, когда вы окажетесь настолько добры, что не станете обращать внимания на то, как ужасно она выглядит.

Я спешу к зеркалу. Его серебряная поверхность хмурится мне в ответ; оно видит вещи, которых я не понимаю. Я смотрю на свое лицо. Разве оно отталкивающее? Думаю, что нет. Мне всегда говорят комплименты по поводу моей внешности. Глаза у меня большие, темно-карие, и внешние уголки их поднимаются кверху. Волосы у меня светлые, как и должно быть, так что мне нет нужды красить их aqua solana[165]. Нос у меня прямой, с мягким кончиком. Рот не маленький, но губы красные, как вино. Нет, внешность у меня совсем не отталкивающая. Мужчины на улице до сих пор оборачиваются мне вслед.

И мой муж тоже смотрит на меня. Просто теперь мне не нравится, как он это делает.

Он задает мне вопросы не напрямик, а исподволь, например: «Разве тебе не по душе мои книги? В этом все дело?»

В ответ я лишь качаю головой. Да, это правда, я не люблю книги так, как любит их он, но я могла бы жить с ними, если бы нас не разделило его бюро. Но я не смею произнести эти слова вслух, потому что тогда он непременно рассердится.

– Но ведь я люблю тебя, – по-прежнему твердит он с таким видом, словно это решает все проблемы.

Я смотрю себе под ноги, как будто доски пола могут сказать мне правду, которой я не слышу в его голосе.

А еще я думаю о письме, которое прочла сегодня утром: «…я не могу заставить себя думать о тебе, когда мы не вместе. Мне в голову приходят такие мысли…»

Глава шестая

…С той поры и зажглось в ней снедающее пламя.

– Так больше не может продолжаться, Сосия, – запинаясь, выговорил Рабино. – Я… я услышал такие вещи, которые наводят на меня тоску. Кроме того, судя по виду твоей кожи, ты серьезно больна, и единственным лечением должен стать отказ от того образа жизни, который ты ведешь. Тебе повезло, что ты не заболела раньше. Такое иногда случается: но почему, мы не знаем. Однако в конце концов болезнь добралась и до тебя. Я оставлю на столе кое-какие травы, которые ты должна заварить в кипящей воде. Когда отвар остынет, сполосни им больные места. Нужно делать примочки ежедневно, до тех пор, пока язвы не заживут. Со временем Господь позаботится обо всем остальном. И еще одно: во время лечения ты не должна встречаться с мужчинами, иначе ты заразишь и их. Венеция была добра к тебе, Сосия: теперь твоя очередь проявить доброту к венецианцам.

Разговаривая с женой, Рабино не смотрел на нее. Он не стал добавлять: «Сегодня утром я не устоял перед искушением и прочел отвратительный дневник твоих побед, после чего бросил его в огонь». Она и так очень скоро сама обнаружит пропажу.

Из своей черной накидки он извлек небольшой кожаный мешочек и оставил его на краю стола. Рука его дрожала, и несколько раздавленных листочков выпали оттуда, наполнив теплую комнату запахом горечи. Он говорил мягким увещевающим тоном, но, уходя, повернул в замке ключ, который заранее припрятал, опасаясь драки. Он уже давно подозревал, что Сосия способна применить к нему насилие: в последнее время он все чаще вспоминал синяки и шрамы на исхудавших от голода телах ее маленьких братьев и сестер. Чем больше свидетельств ее преступлений попадалось ему на глаза, тем сильнее он боялся ее.

Сосия начала кричать, едва он успел закрыть за собой дверь. Он торопливо уходил по улице прочь, а в ушах у него отдавался ужасный шум. Сначала она проклинала его на родном языке, а потом перешла на венецианский диалект.

Она визжала:

– Добра к венецианцам! Я покажу тебе, что значит быть доброй к ним! Еще никто не был так добр к столь многим из них, как я!

На улице в окнах одни за другими распахивались ставни. Рабино сгорал от стыда, ощущая на себе любопытные взгляды соседей. Сосия продолжала оглашать воздух истошными воплями, колотила в дверь, трясла железные решетки на окнах. А потом она начала бить тарелки, стоявшие на столе, со звоном ударяя ими друг о друга, словно в цимбалы. Но к этому моменту Рабино был уже далеко.

И вот тут-то она обнаружила сгоревшие останки своего дневника, торчащие из-под янтарных углей в очаге.

Разрушение продолжалось все утро, прежде чем шум ломающегося дерева и звон битого стекла начали стихать. К этому времени Сосия распахнула медицинский шкафчик и вышвырнула из него все травы, которые Рабино тщательно собрал и высушил прошлым летом. Она опорожнила десятки маленьких бутылочек, насыпав горку искрящейся пыли, и поддала ее ногой, отчего в воздухе образовалась яркая шуршащая радуга.

Со стены она сорвала родильный поднос, подаренный Рабино ко дню свадьбы каким-то благодарным клиентом. Она знала, что все пациенты Рабино, с уважением относящиеся к нему, перешептываются за его спиной, удивляясь тому, что у них до сих пор нет детей. На подносе сверкающей темперой было изображено «Торжество Любви». На триумфальной колеснице восседал пухленький Купидон. На спине греческого философа ехала куртизанка. Образы, показывающие, как страсть побеждает сухой интеллект, были взяты из поэмы Петрарки. Она швырнула поднос в огонь и смотрела, как пламя сначала робко, а потом все уверенней стало пожирать его.

Но гнев ее не угас окончательно. Она должна была заставить Рабино страдать еще сильнее. Сосия окинула взглядом Ковчег[166] с его шелковой занавеской. Тора, как всегда, была разряжена, словно принцесса, – единственный предмет роскоши в их доме, – но она знала, что даже долготерпения Рабино не хватит, чтобы безропотно снести надругательство над символом веры, которую, как он наивно полагал, они оба разделяют.

– Я покажу ему, во что верю! – вслух сказала она.

Вбежав на кухню, Сосия выхватила из каменной миски головку творожного сыра. Вернувшись в soggiorno, она завернула сыр в край шелковой занавески и раздавила его. Теперь его Тора начнет вонять! А он ни за что не догадается почему! Давясь смехом, она вдруг вспомнила об их брачном свидетельстве, ketubba.

Она подошла к шкафчику и вынула из выдвижного ящика тяжелый документ на веленевой бумаге. По диагонали он имел в длину около двух футов и был почти квадратным, с легким закруглением наверху и рисунками на религиозные темы. Между двумя колоннами рисунков писец чернилами и яичной темперой вписал слова, в которых Рабино обещал достойно содержать ее за счет всего принадлежащего ему имущества, сохранив ее приданое невесты на будущее, дабы воспользоваться им только в том случае, когда все остальные возможности будут исчерпаны. Он обещал делиться с нею всем, что имеет, сняв с себя последнюю рубашку, и хранить ей верность, начиная со дня свадьбы и до той поры, пока смерть не разлучит их. Она же, непорочная девственница Сосия, благословенная среди женщин, вверяла ему свою жизнь, обещая оставаться верной и исполнять все супружеские обязанности.

Сосия ткнула большим пальцем в слово «девственница». Она вдруг вспомнила, как на бледном лице Рабино выступил пот, когда он осквернил свою веру, подписав документ, и тем самым навлек на себе бесчестие. Быть может, именно поэтому их ketubba лежал в ящике, а не висел в рамочке на стене, являя собой освященный символ брака, как было в обычае в других еврейских семействах. В день их свадьбы он уже знал, что она – не девственница, потому что сам изнасиловал ее, хотя и не догадывался о том, насколько глубоко и страшно она была изнасилована до него. Взяв документ в руки, она уже не сомневалась, что Рабино не сможет наказать ее за его уничтожение, потому что бумага никогда не была по-настоящему священной. Она подозревала, что чувство вины, которым он терзался, вынудит его простить ее; муж, в чем не было сомнения, беспокоился о ней сильнее, чем любил себя самого. Она же полагала это странное смиренномудрие достойной презрения слабостью.

– Кто ты такой, чтобы запирать меня в доме, господин муж? – насмешливо проговорила она вслух.

Что ж, сейчас она уничтожит их брачное свидетельство, прибегнув к ритуалу, которого оно заслуживает. Она приподняла занавески Ковчега, распахнула его позолоченные дверцы и вынула оттуда yad, указку, используемую при чтении Торы. На одном конце небольшого серебряного жезла располагалась крошечная человеческая кисть с вытянутым указательным пальцем. Касаться Торы нечистой человеческой кожей было запрещено, поэтому Рабино пользовался указкой, когда читал вслух священные тексты.

И вот теперь Сосия принялась полосовать их брачное свидетельство церемониальной указкой. Золотым пальцем она попыталась выцарапать глаза нарисованным маленьким фигуркам, а потом провела ею по диагонали через весь документ. На словах и рисунках появились рубцы и царапины. На стол посыпались крошечные чешуйки темперы. Но сам материал, из которого был изготовлен ketubba, остался неповрежденным – он был толстым и плотным, почти как кожа. Сосия не могла избавиться от душившего ее бешенства, пока документ сохранял свою самодовольную целостность.

На нее вновь нахлынула волна ярости. Она попробовала разорвать ketubba руками, отчего волосы ее темными космами разметались вокруг головы, став похожими на рябь на непригодной для питья, жесткой воде. Ей казалось, что, уничтожив брачное свидетельство, она даст выход гневу, сжигавшему ее изнутри. Она вдруг сообразила, как это можно сделать, и перестала царапать бумагу указкой.

Она знала, что в числе прочих реликвий Рабино хранит и maghen kemp, небольшой инструмент, по форме напоминавший декоративный топорик, используемый в церемонии обрезания. Найти maghen kemp не составило труда, он лежал, хвастливо завернутый в бархат. До сих пор ей не доводилось держать его в руках, и она удивилась его тяжести, которая изрядно оттянула ее правую руку, словно требуя, чтобы Сосия отказалась от своих намерений. Но гнев заставил ее отбросить всякую осторожность.

Левой рукой она подняла брачное свидетельство к свету, падающему из окна, а правой медленно провела топориком по его середине, разрезая ketubba напополам. Стон металла, рвущего веленевую бумагу, заставил ее наконец остановиться. Он прозвучал как предсмертный вопль умирающего животного, донесшийся из дальней комнаты.

Она швырнула maghen kemp на пол. Какие же они бесполезные, подумала Сосия, эти маленькие игрушки мужчин! Как же они носятся со своим небольшим кусочком плоти, который располагается у них между ног, показывая, как боятся и как обожают его, отрезая и карая его. В самом этом акте было что-то непристойное. Женщины, решила она, не изобретают подобных ритуалов. Их половые органы никогда не выставляются напоказ, оставаясь интимными настолько, насколько того желает их владелица. Ни одна женщина не хвасталась ими; наоборот, они скромно держат их при себе, используя лишь в качестве вместилища для тех мужчин, которые желали войти туда, испытав длину и напор своего жезла. Ни один из ее любовников никогда не отпускал замечаний по поводу интимных частей ее тела. Они ограничивались лишь благодарными комментариями, выражавшими степень того удовольствия, которое они получили, когда их члены оказывались внутри нее. И как часто ей самой предлагали восхититься длиной, розовым цветом или даже наклоном одного из них; требовали, чтобы она придумывала поэтические фразы, дабы воспеть их…

Сосия положила куски своего брачного свидетельства на стол. Затем она взяла тонкую восковую свечу, подожгла ее от углей в очаге и поднесла огонек к обрывкам бумаги. Пергамент сморщился, словно плавник, и медленно занялся, распространяя запах горелого мяса. Сосия решила, что это – то, что нужно. Пламя погасло, испачкав стол черными пятнами копоти и оставив после себя кучку невесомого серого пепла.

Но возбуждение не проходило, а зуд между ногами стал и вовсе нестерпимым. Она отправилась на кухню, чтобы заварить травы, которые оставил ей Рабино. Пока вода закипала, она открыла банку, в которой Рабино хранил их ежегодную ренту – восемь дукатов, – и пересыпала их себе в рукав.

Тяжесть монет напомнила ей о Фелисе, который никогда не платил ей, ни деньгами, ни тем, что было ей по-настоящему нужно, – комплиментами. Сейчас она пойдет в «Стурион» и найдет его. И плевать, что она вспотела после трудов неправедных, а Фелис очень не любит, когда от нее исходят обыденные человеческие запахи.

Ощутив укол боли в животе, она вдруг сообразила, что визит ее вряд ли будет сочтен желанным, поскольку приглашения она не получила, а причиной этого стал тот факт, что она была не единственной любовницей, навещавшей Фелиса в Locanda. Наверняка на кровати под ним лежала и другая женщина, которая так же видела, как он смотрит на нее сверху вниз, ощущала, как его тело напряженно движется в ней, и слышала, как он судорожно стонет, изливаясь в нее. Она увидела своих соперниц; все они, без сомнения, были блондинками, тогда как сама она оставалась брюнеткой, и пальцы их отличались мягкостью, в то время как у нее они были очень твердыми.

Надевая накидку и башмаки, Сосия дала волю своему воображению. Быть может, даже сегодня утром Фелис провел время с прекрасной хозяйкой гостиницы. Сосия представила, как он развязывает тесемки ее зеленого атласного платья и накрывает ладонями ее мягкие большие груди, любуясь отметинами, которые оставляют его холеные пальцы с безупречными ногтями. Потом его руки медленно скользят ниже и ложатся ей на бедра, после чего он резко разворачивает ее и притягивает к себе, входя в нее. Быть может, в этот самый момент он звонит в колокольчик, призывая коридорного, по-прежнему терпеливо двигаясь в ней. Когда же мальчишка приходит на его зов и растерянно замирает в дверях, он манит его к себе, задирает ему тунику и высвобождает из штанов его маленький член. Не меняя своего волнообразного ритма, он берется за маленький розовый хоботок, притягивает коридорного ближе и вдруг с чрезвычайной ловкостью отступает на шаг и направляет мальчика туда, где только что находился сам. Женщина, убаюканная до бесчувствия, благодарно улыбается в знак того, что оценила замену, и продолжает выгибаться, ровно и мягко, совсем как раньше. И только когда мальчик содрогается и изливается в нее, Фелис оттаскивает его в сторону и вновь занимает его место. Мальчик, обессиленный, опускается на пол, глядя, как Фелис и его любовница завершают акт.

А потом Катерине ди Колонья, в отличие от Сосии, будет позволено приласкать и поцеловать Фелиса в мягкие и нежные, покрытые легким пушком уши.

Картина, представшая перед внутренним взором Сосии, огорчила ее до чрезвычайности, но и возбудила одновременно, так что дыхание ее стало прерывистым и хриплым. Ей захотелось со всех ног броситься в «Стурион», чтобы как можно быстрее оказаться там, на месте происшествия, где столь вольготно разгулялось ее воображение. С нею Фелис никогда не проделывал таких восхитительных штучек! Но потом она вспомнила, что сегодня среда и что у нее имеются более неотложные дела.

– Будь ты проклят, Фелис, – прошипела она. – Jebo bi guju u oko, он готов трахнуть и змею в глаз.

Она подошла к armadio[167], достала оттуда топор и с одного удара вынесла замок на входной двери. Закутавшись в накидку, она двинулась по изнемогающей от жары calle на свидание с Николо Малипьеро и мальчишками из церкви Святого Иова, старательно обходя стороной широкие улицы и лавки тех, кто имел причины быть благодарным ее супругу.

Травы, забытые ею, так и остались кипеть в кастрюльке на решетке над очагом, но она вспомнила о них лишь тогда, когда остановилась, чтобы почесаться и унять зуд, мельком подумав, а не загорится ли их жилище до того, как Рабино вернется домой.

Глава седьмая

…Если о добрых делах вспоминать человеку отрадно В том убежденьи, что жизнь он благочестно провел, Верности не нарушал священной, в любом договоре Всуе к богам не взывал ради обмана людей, – То ожидают тебя на долгие годы от этой Неблагодарной любви много веселий, Катулл.

На рассвете Венделин пришел на мыс, на котором располагалось здание таможни. Он так и не смог уснуть у себя в кабинете, где в последнее время частенько оставался на ночь. Темные круги под глазами жены навели его на мысль, что будет лучше, если он позволит ей спать одной, чтобы его присутствие не тревожило ее чуткий сон.

Однажды вечером он решился тайком проследить за нею, подкравшись к soggiorno, где она сидела у очага, баюкая на руках их сына. И вот тогда-то он увидел привычную картину: руки ее ласково прикасались к малышу, глаза ее увлажнились от любви, и голос у нее подрагивал от сдерживаемых эмоций, когда она негромко напевала колыбельную их спящему сыну.

На мгновение Венделин приревновал супругу к собственному ребенку, но уже в следующий миг, охваченный чувством вины, постарался прогнать от себя эти недостойные мысли. Он не сводил с жены глаз, подметив, как огонь в очаге теплым светом касается ее пробора, который он так любил целовать, задержал взгляд на изгибе тонкого запястья, которое он так часто растирал, и на пухлой нижней губке, что так любил брать своими губами. Тоска о ней поднялась у него в груди, словно пенка на закипающем молоке. Он непроизвольно шагнул вперед, и его тень скользнула в комнату впереди него. Жена его съежилась и в ужасе отпрянула от окна. Подхватив малыша на руки, она поспешно вышла из комнаты. Проходя мимо него, она зацепила его краем юбки. Он потянулся к ней, чтобы ощутить прикосновение хотя бы ткани, согретой теплом ее тела. Но серый лен выскользнул у него из пальцев, и он остался один, ловя руками пустоту и спрашивая себя, что сталось с теми платьями, которые она носила прежде, – ярких расцветок, из мягкой ткани. Теперь она одевалась, как монахиня, словно радость жизни стала для нее недоступным удовольствием.

И потому он не стал тревожить ее, вернулся к себе в кабинет и запер дверь, глядя на свое замечательное дамасское бюро в поисках утешения. Немного погодя, еще до наступления рассвета, Венделин поднялся с дивана, вышел из дома и отправился на свою уже ставшую привычной долгую прогулку по городу.

У таможенного поста он остановился, глядя на волны, которые плавной чередой накатывались на берег, словно вылепленные рукой неведомого скульптора. В прежние времена Люссиета очень не любила, когда он ходил к башне Dogana[168], поскольку в народе шептались, что как раз под крайним выступом мыса начинается самая глубокая подводная пещера в лагуне. Там обитает жуткая тварь, и в безлунную ночь можно увидеть, как она свивает свои кольца под водой. Говорят, иногда она поднимает над водой голову, большую, как у лошади, и на лету глотает морских чаек. А потом тело ее ритмично пульсирует и сокращается, видимое сквозь толщу воды, пока она переваривает добычу.

Эти сказки о mostro delle acque nere[169] вызывали у него улыбку, но Люссиета лишь хмурилась в ответ и настаивала: «Обещай мне, что не пойдешь туда, когда ночь черна».

Теперь ей не было дела до того, вернется ли он обратно; быть может, она даже предпочла бы, чтобы он не вернулся.

Венделин, остро сознавая, что не умеет плавать, принялся мысленно представлять, как делает два шага, что отделяли его от края причала. На волны упал луч лунного света – казалось, он показывает ему дорогу. Луч успокоил его, хотя в глубине души он знал, что не совершит столь опрометчивого поступка. Это давало ему ощущение выбора и позволяло чувствовать себя не таким беспомощным. Венделин отметил, что даже в самые черные дни после смерти Иоганна его не посещали мысли о самоубийстве. Но тогда пережить потерю брата ему помогла жена. А теперь рядом с ним не было никого, кто помог бы ему справиться с тем, что очень походило – а чем еще это могло быть? – на смерть любви его жены.

Стоя здесь, на краю мира, Венделин почувствовал, как его вновь охватывает ощущение того, что он стал чужим в Венеции и потерял ее. Его пробирала дрожь. Прохлада оказалась липкой, сырой и недолгой. Венделина обдало порывом теплого влажного ветра. Вдали над морем висели желтые облака, покорные и смирные, как ощипанные цыплята. Вскоре небо опять обрушится на землю нестерпимой жарой.

Венделина охватила пронзительная тоска по дому. Ему захотелось ощутить острое прикосновение осенней прохлады Шпейера, вдохнуть запах чистого белья, висящего на веревках в строгом порядке, с соблюдением семейной иерархии, – а не наблюдать лишенную собственного достоинства дикую мешанину пеленок и чулок, заполонившую верхние уровни улиц в Венеции. Он скучал по неизбалованным детям, изысканной вежливости владельцев лавок в Германии, строгому речитативу под музыку клавесина в церкви, ровным рядам виноградников на холмах, высокому пустому небу Севера, где дождевое облако означает только дождь, и ничего больше.

Его захлестнула горечь. Он отказался от всего этого. И ради чего? Ради бесчестных соблазнов города-куртизанки.

«Подобно любой профессиональной кокетке, – подумал Венделин, – Венеция начисто лишена искренности. Если только вы не приготовили для нее то, что может ее заинтересовать, она относится к вам с холодным равнодушием. А как только вы отдали ей то, чего она добивается, она выбрасывает вас за ненадобностью».

Он представил себе жену, чувства которой обесцветили страдания и горе. «Быть может, я слишком мягок к ней, – сказал себе Венделин. – Не зря же говорят, что женщина похожа на собаку и предпочитает твердую руку и строгое обращение, – и чем больше она их получает, тем крепче льнет к своему хозяину. И не может ли быть правдой все то, что мне рассказывали о распущенности венецианских девушек? Быть может, втайне от меня она любит своего соотечественника?»

Но он тут же покачал головой, отгоняя эту мысль. Его жена на такое не способна.

Совершенно очевидно, что она видела в нем мучителя, обладающего властью и желанием причинять ей страдания. А ведь он понятия не имел о том, что такого сделал – если не считать покупки ненавистного бюро, – раз вызвал у нее такой страх. Он был слишком высокого мнения о ее умственных способностях, чтобы всерьез поверить в то, будто обычный предмет мебели способен свести ее с ума.

Вдали показались лодки с товарами, направляющиеся с самых разных островков к Гранд-каналу и Риальто. Лодочники дружелюбно приветствовали его. Он машинально отвечал им вежливыми жестами, отчего его чужеземное происхождение стало еще заметнее. Видя, что он не является одним из них, лодочники повернулись к нему спиной и возобновили разговоры, в которых ему не было места.

– А был ли я когда-нибудь частью здешнего уклада? – вслух спросил себя Венделин.

В животе у него вдруг разгорелся жаркий костер ненависти к этому городу. Странным образом боль напомнила ему страдания отвергнутого любовника. Если его брак, а равным образом и деловое предприятие потерпели крах, то ему, пожалуй, стоит вернуться домой и начать все сначала.

Но волна ужаса прокатилась по телу и растаяла, оставив после себя румянец стыда при мысли о том, что он будет разлучен со своей женой. Пока они все-таки живут вместе, у него еще оставалась надежда, что когда-нибудь она вернется к нему. Счастливое время, когда они делили любовь и страсть, длилось долгие годы, а это необъяснимое отчуждение продолжается всего-то пару месяцев. Как знать, его деловое предприятие тоже может… Сделав над собой усилие, он отогнал от себя мысли о Шпейере. Нет, он должен привыкнуть к этому городу, найти решение или смириться, в конце концов, вместо того чтобы убегать от беды.

«Я похороню свои чувства, устроив из этого пышный церемониал, которые так любят здешние жители, – с горечью сказал он себе. – И впрямь, Венеция – самый подходящий город для того, чтобы лелеять в нем свои горести и беды, если только проделывать это стильно и элегантно».

С мыслью об этом он развернулся, чтобы пойти домой, умыться и отправиться на работу.

Погода изменилась. В лицо ему ударили тугие струи дождя. Теперь, с облегчением подумал он, можно плакать и не стыдиться своих слез.

* * *

Он думает, что я еще сплю, но я просыпаюсь всякий раз, когда поднимается и он. Хотя между нами все кончено и он больше не желает даже делить со мной постель, но та ниточка любви, что связывает его душу с моей, начинает звенеть во мне, стоит ему пошевелиться.

Я слышу, как он умывается, беззвучно, словно кошка, и одевается, а потом быстро и легко спускается по лестнице, хотя я знаю, что на душе у него тяжело. Да и разве может быть иначе? Он родом с Севера, но даже у тамошних уроженцев есть сердце.

Я заставляю себя выждать, пока не щелкнет дверной замок и шаги его не зазвучат на дорожке, ведущей на улицу. Тогда я вскакиваю с постели и бегу вниз (потому что именно для такого случая я сплю в одежде). Я тихонько крадусь за ним. Его легко узнать, хотя на улицах попадаются и другие несчастные. Здесь, в Венеции, когда мы кутаемся в накидки, чтобы выйти наружу в эту жаркую-холодную туманную сырость, мы учимся распознавать родственные души по взмаху шали или жесту затянутой в перчатку руки.

Итак, я крадусь следом за его хорошо знакомой фигурой, обтирая стены и отставая от него всего на один поворот, всю дорогу до таможенной башни, которая охраняет город и выходит на bacino[170]. В его походке чувствуется усталость старого коня.

Он долго стоит там до тех пор, пока не встает солнце, и из тумана выныривают островки в лагуне, похожие на кусочки мягкого коричневого печенья, плавающие на поверхности моря.

В какой-то момент он делает шаг вперед, словно собираясь броситься в волны, и сердце обрывается у меня в груди. Он же не умеет плавать! Но он не прыгает. Спустя долгое время он поворачивается, так что мне приходится спрятаться по другую сторону высокой каменной стены и затаиться, как мышке, а он проходит мимо и даже не замечает меня. Я вьюном скольжу между колонн, крадусь за ним по выложенным «елочкой» кирпичам campo, стараясь не поскользнуться на гладких истрийских камнях на самом краю.

Я замечаю, что он одет слишком скудно для такого промозглого рассвета. Теперь, когда меня нет рядом, чтобы напомнить ему о таких вещах, он совсем перестал обращать на них внимание. Должно быть, там, возле Dogana, его пробирала сильная дрожь! Когда он проходит мимо меня, глядя себе под ноги, я вижу, что на его волосах блестят капельки росы и дождя, и буквально чувствую, как ему холодно. Раньше он все время гладил меня по голове. Больше он этого не делает.

Немного погодя, когда солнце высушит ему волосы, они встопорщатся и станут жесткими от соли и пота. А еще позже в суставах у него появится боль, как бывает всегда в сырую погоду, – теперь я очень жалею о том, что не купила у торговца один из этих волшебных шерстяных поясов, которые вяжут в монастыре Святого Барсаумы в Ираке.

Но потом я замечаю, как кто-то еще крадется следом за моим мужем, и в душе у меня рождается ужас. Со дна колодца черных мыслей о нем всплывает моя любовь, и более всего на свете мне хочется защитить и спасти его.

Маленькая фигурка идет за ним следом до тех пор, пока оба не исчезают из виду. Я утешаю себя тем, что рассвет уже наступил и тень моего мужа полностью поглотила маленького шпиона. Я по себе знаю, что он умеет постоять за себя, пусть даже за счет другого человека.

Теперь я возвращаюсь домой и строю планы насчет того, как поступить с этим его бюро. Я собираюсь отмыть его мылом, сваренным из золы, и кипяченой водой. До сих пор я не прикасалась к нему, притрагиваясь к одним только ручкам, чтобы выдвинуть ящик, и то лишь на мгновение. Мысль о том, что его пыль попадет мне на кожу, вызывает у меня отвращение.

Теперь я думаю, что совершила ошибку. Мне вдруг пришло в голову, что если я тщательно вымою и отскребу это бюро, то оно, быть может, потеряет свою черную силу. Я смою с него всю грязь: прошлую и нынешнюю. И тогда, можно надеяться, между нами снова все наладится и я почувствую удовлетворение, чего не случалось с тех пор, как он принес эту штуку домой.

* * *

Через месяц вновь наступит Рождество, хотя жара пока и не думала спадать.

С улиц и переулков доносились странные запахи. Венецианцы уже готовили свое любимое рождественское угощение: лосося и оленину, засоленных в деревянных бочках с медом и горчицей. В это время года они также предпочитали мясо цапли, выпи и диких уток, кабаньи головы с лимонами в пасти, свежих осетров с брюхоногими моллюсками и жареных морских свиней.

С такими запахами, наполняющими воздух, ночные прогулки Венделина стали напоминать изысканные кошмары, одновременно чувственные и вызывающие отвращение. Он настолько устал, что органы чувств отказывали ему. Любое странное и непривычное зрелище или видение он воспринимал как еще одно типично венецианское явление, ниспосланное в испытание его измученного мозга.

Чем меньше он спал, тем более безжизненным и нездоровым представлялся ему город. Сушащееся на веревках белье в призрачном лунном свете казалось ему сонмом зловещих чудовищ. Пляска отбрасываемых им теней выглядела дикой и невероятной: ноги без туловища в штанах, торсы без ног в ночных рубашках. Предательские невидимые ступеньки подстерегали его в темноте, а во дворах, что смотрели на него пустыми глазницами забранных ставнями окон, вспыхивали странные огоньки. Его доводило до отчаяния необъяснимое появление тупика или канала в конце прохода, хотя он готов был поклясться, что еще вчера проходил здесь беспрепятственно.

Как-то ночью он разминулся с чьей-то закутанной в плащ невысокой фигурой, стоявшей на углу улицы неподалеку от Ca’ Dario. Лицо человека было скрыто под капюшоном, руки тоже не видны. Венделин быстро прошел мимо. Но через несколько мгновений человек вновь возник перед ним, та же самая фигура в накидке с капюшоном, причем разделявшие их сотню ярдов он прошел быстрым шагом, и никто за ним не следил! Венделин не испугался, ему скорее стало любопытно, но он был слишком вежлив, чтобы пристально рассматривать странную личность, проходя мимо. Больше он ее не видел.

Он гулял до рассвета, после чего зашел в таверну на Риальто, которая оставалась открытой как раз для таких вот полуночников, как он сам, для тех, кто не мог заснуть или кому надо было с раннего утра идти на работу. Он сел снаружи, несмотря на прохладу, чтобы полюбоваться рассветом и подождать собственных учеников, которые должны были пройти мимо, направляясь в stamperia. Их сонные лица навевали ему оптимистичные и ласковые мысли, а сейчас он отчаянно нуждался в их тепле.

Вскоре на дороге появилась группа работников, неумытых и едва волочащих ноги. В рассветных лучах все, кто подходил с восточной стороны, выглядели сначала расплывчатыми силуэтами, которые обретали четкость лишь в самый последний момент. Венделин вдруг понял, что по одежде и походке пытается угадать, кто к нему приближается. Какое пугало! Тащится, словно горький пьяница с похмелья! Но тут пробил mattutino, и он с изумлением обнаружил, что нескладная фигура принадлежит его редактору Бруно Угуччионе.

Он заглянул в лицо молодому человеку, увидел на нем неприкрытые боль и муку, которые еще не успела поглотить сосредоточенность на работе. «Эта женщина, кем бы она ни была, убивает моего славного мальчика, – подумал Венделин. – Всему, что мне дорого, в этом городе грозит опасность».

И мысленно добавил, протягивая руку к Бруно и увлекая его к себе за столик: «Быть может, это и есть любовь. Быть может, она всегда заканчивается одинаково – вот так».

– Давай проведем урок прямо здесь? – предложил Венделин, отодвигая в дальний уголок сознания собственные горести, чтобы поприветствовать своего редактора. Он жестом показал владельцу таверны, чтобы тот подал им горячего травяного чаю.

– Почему бы и нет? – безжизненным голосом отозвался Бруно. Все равно сегодня утром Сосия не могла прийти в stamperia.

Он обратил внимание на то, что Венделин выглядит куда менее жизнерадостным, чем обычно, но решил, что у его capo уныло опущены уголки губ из‑за проблем в типографии. В делах же сердечных Бруно со всей самонадеянностью юности считал себя единственной жертвой злого рока, наивно полагая, что боль у него в груди – куда более горькая и поэтичная, чем у кого-либо еще.

* * *

Я решила, что вымою бюро, когда муж будет дома, причем сделаю это сама, не стану поручать служанке, дабы он увидел, как я пытаюсь угодить ему и восстановить между нами мир, показав тем самым, что я по-прежнему хочу сохранить нашу любовь.

Я налила в ведро воды, нагретой у очага, и отнесла его вместе с тряпкой в кабинет.

Я постучала в дверь – теперь мы стали такими вежливыми друг с другом! – и он рассеянно ответил: «Войдите!» Он сидел за столом с очередной книгой Жансона, свечой и увеличительным стеклом, которое лежало на раскрытой странице.

Увидев меня, он вздрогнул, и на лице его промелькнула улыбка. Но потом он взглянул на ведро в моей руке и на передник, который я надела поверх платья.

– Что все это значит? – спросил он, недоуменно хмуря брови.

– Я хочу вымыть бюро, – ответила я. Получилось плохо, потому что я собиралась сказать: «Я хочу, чтобы твое бюро было чистым и радовало глаз». Но голос мой прозвучал грубо и сердито, и он явно разозлился, словно я намеревалась предпринять какие-либо недружественные действия в отношении его драгоценного бюро.

Он сказал:

– Но оно же совсем не грязное. А своим мытьем ты можешь повредить краску. Оставь его в покое.

Надеюсь, он тоже не хотел, чтобы его голос прозвучал холодно и повелительно, но так получилось. Он был готов вот-вот взорваться, на глазах теряя терпение. Но его тон немножко разозлил и меня, поэтому я сделала шаг вперед и поставила ведро на пол у самого бюро, не собираясь сдаваться, словно стойкий оловянный солдатик.

– Прошу тебя, не делай этого, – сказал он, и в его немецком голосе еще отчетливее прозвучали жестяные нотки гнева.

– Это – все, что мне остается, – угрюмо заявила я, окунула тряпку в ведро и провела ею по верхней крышке бюро.

Он встал из‑за стола и быстро подошел ко мне. Тень его в пламени свечи стала огромной, упав на влажную полоску, оставленную тряпкой.

Вся дрожа, я смотрела на него, когда из трещины в дереве вылез таракан. Должно быть, он просидел там все это время, не исключено, что и жил там, пока ящик стоял в Ca’ Dario. Быть может, он вообще приплыл из самого Дамаска, спрятавшись в какой-нибудь темной щелочке, пока бюро качалось на лодке паломников, служа балластом для тех несчастных бедняг, что умерли во время путешествия.

Словом, я еще никогда не видела здесь такого огромного таракана, с такими темными крылышками, с такими волосатыми рожками и хвостом, загибавшимся над его спиной.

Эти мысли медленно крутились у меня в голове, потому что от ужаса я почти ничего не соображала и, повернувшись, увидела, как таракан вскарабкался по пальцам мне на запястье и укусил меня.

Боль была ужасной, но, парализованная страхом, я поначалу даже не почувствовала ее. Вы же знаете, как я ненавижу все, что ползает и пресмыкается. Один вид этих существ вызывает у меня омерзение, не говоря уже о том, если они дотрагиваются до меня. А теперь этот мерзкий таракан, обитатель темного мира, укусил меня.

Я затрясла рукой в попытке сбросить его и только потом закричала, но он не желал отцепляться от руки, кожу которой прокусил. Я открыла рот, и в него проник лучик лунного света.

– Помоги мне! Помоги! – завизжала я, глядя на мужа, но он стоял, не шевелясь, и глядел на меня так, словно это был спектакль, на который он купил билет.

– Тебе не следовало протирать бюро мокрой тряпкой, – сказал он и повернулся ко мне спиной.

Только тогда таракан слез с моей руки и быстро скрылся под днищем бюро.

Глава восьмая

…Тот песка африканского И мерцающих в мире звезд Не сумеет назвать число, Кто захочет вдруг подсчитать Ваших игр много тысяч.

Став ведьмой, Джентилия обнаружила, как легко совмещается ее новая профессия с положением монахини.

Сначала она тщательно обдумала стоящую перед ней проблему, решив овладеть некоей смесью stregoneria (простого колдовства), fatuccheria (черной магии) и herbaria (магии трав).

Она добилась должного обожания самых разных демонов, научилась сжигать душистую смолу стиракса, асафетиду и многие другие вещества, дающие сладкие и отвратительные запахи, которые проникали в мозг и отнимали волю.

Но более всего ее интересовали приворотные заклятия любой природы. Первая же ворожея, к которой она обратилась, научила ее обращаться с оливковыми ветвями. Джентилия сделала вид, будто умирает от любви к благородному вельможе, и быстро завоевала романтические симпатии пожилой женщины.

– Ты его получишь, дорогуша, не волнуйся, – с жеманной улыбкой заявила ведьма, похлопывая Джентилию по руке и выразительно двигая бедрами.

Соски колдуньи отчетливо проступали сквозь ткань ее темно-лилового платья. Груди ее уныло обвисли между двумя большими овальными пятнами пота, расползавшимися от подмышек. Продолговатые соски располагались чрезвычайно странно, слишком близко друг к другу, добавляя лишние черточки к ее и без того отвратительной внешности чужестранки, отчего, правда, ее сила лишь возрастала, по крайней мере в глазах легко поддающихся внушению венецианцев.

Шагая рядом с нею по улицам, Джентилия стала невидимой для всех остальных. Они не сводили глаз с колдуньи, хотя смотрели, казалось, куда-то сквозь нее. Никто не желал встречаться взглядом со знаменитой ведьмой; от этого можно было запросто лишиться рассудка.

Они вместе отправились на рынок за оливковыми ветвями. В темной кухне пожилой женщины они обожгли их кончики, отчего те спеклись воедино, перевязали каждую шнурком и окунули в святую воду, которую зачерпнули в купели церкви Святого Иова. При этом обе декламировали нараспев: «Так же, как я связываю дерево с веревкой, пусть и фаллос моего возлюбленного будет привязан ко мне». После этого они отнесли ветви в сад позади церкви и посадили их в землю, приговаривая: «Так же, как это дерево не сможет зацвести вновь, пусть и фаллос моего возлюбленного не склонится к отношениям с другой женщиной».

– Теперь он станет твоим, – зловеще ухмыльнулась ведьма, ткнув Джентилию перепачканным землей пальцем в низ живота.

Джентилия нашла и других женщин, других учительниц. Она научилась свежевать птиц задом наперед, втыкая две иглы в голову и две – в хвост. Теперь она знала, что тушку следует хранить в комнате с закрытыми ставнями; над нею можно творить заклинания, призывая дьявола, и он придет наверняка, потому что это была верная приманка для него.

Она узнала, что можно собирать широкие листья шалфея и писать на них, чтобы потом вручить объекту любви, который, съев их, воспылает страстью к дарительнице.

Ей преподали науку возжигания свечи перед картой Таро с нарисованным на ней Дьяволом, научили готовить магические снадобья, чтобы потом выливать их на подоконники и пороги тех, кого предстояло проклясть. Она узнала, как коснуться куском свинины ничего не подозревающего еврея, дабы добиться его разорения и гибели.

Джентилия узнала, как умащивать губы будущих любовников святым елеем, предупреждая о том, что они должны оставаться сладкими и липкими вплоть до того момента, пока не сорвут поцелуй у персоны, чьей страстью желают обладать. Она узнала, что женщины, которые хотят сохранить верность своих мужей, должны натирать все тело маслом перед тем, как вступать с ними в половой акт. Причем заклинание это обладало и дополнительным преимуществом: женщина оставалась свободной и несвязанной колдовством, ибо, уверившись, что муж не отобьется от рук, сама она могла развлекать душу и тело по собственному усмотрению.

Джентилия узнала, как вернуть мужу влечение к жене после того, как он напрочь утратил его. Под супружеской кроватью следует положить лезвие плуга, а также мотыгу и лопату, которыми закопали хотя бы одного покойника. В других случаях следовало использовать кольцо, с которым выходила замуж и впоследствии умерла юная девственница: мужчина, помочившись сквозь это кольцо, вскоре обнаруживал, что к нему волшебным образом вернулась способность любить жену.

Она научилась заворачивать calamita blanca, белый магнит, в льняной мешочек с гвоздикой, ладаном и пергаментом, чтобы носящему его круглый год сопутствовала удача. Джентилия приноровилась наносить martellata – удар молотом – по душе врага.

Она научилась бросать бобы и читать выпавший узор. Обычно она помечала два бобовых зернышка, обозначая ими любимого и влюбленного, после чего рассыпала перед собой пригоршню из восемнадцати штук. Если два помеченных зернышка оказывались близко друг от друга, их любовь обещала быть долгой. Если же нет, то над этим предстояло поработать – скорее всего, составить приворотное заклинание.

Она узнала, что кровать – средоточие силы в любом доме. Мужчину может соблазнить служанка, если, убирая постель, подложит туда всякие досадные мелочи: просо, сорго, пшеницу, лавр, семечки от яблок, корешки цветов на каждый месяц года, горох, шелуху пшеницы, мелкие косточки умерших детей, уголь, чулки, камешки, палочки, гвозди и большие иголки (одну с ушком, другую – без).

Она научилась бросать соль в огонь, чтобы он трещал и плевался. Очаг, разумеется, представлял собой еще одно место силы и магии. Она знала, что любое снадобье следует варить в новой кастрюльке именно на этом огне, а саму кастрюльку – покупать с именем дьявола или намеченной жертвы на устах. Чтобы причинить кому-либо боль, в уголья следовало положить живых угрей, вонзив по одной иголке в сердце и голову. Теперь она умела потрясти яйцо, чтобы проверить, не стучит ли оно; такие волшебные яйца можно закапывать в землю, шепча при этом просьбу, которая обязательно исполнится. Она научилась обмерять вещи – а также людей, что угодно; таким образом она обретала над ними власть, поскольку знала их размеры и могла воспользоваться ими к добру или худу.

Она научилась ударять каминной цепью по стене, чтобы сердце влюбленного забилось сильнее или, в случае необходимости, его пронзила боль.

Она знала, как составлять магические послания, carte di voler bene: нужно тщательно подбирать слова и шептать их про себя, пока не решишь, что нашла именно то, что нужно.

Она научилась расчесываться в ночь на четверг и выдергивать пряди волос у других людей так, что те ничего не замечали, а затем эти пряди превращались в жизненно важные ингредиенты для самых сильных заклинаний.

Когда она почувствовала, что готова, то, предварительно написав два черновика, изложила слова набело на листе пергамента, который потихоньку уронила в отверстие necessario[171] дома, в котором жила Сосия. Быстро уходя оттуда, она заметила башмаки, сушащиеся на подоконнике, и улыбнулась про себя.

…настоящим контрактом подтверждаю, – написала на листе пергамента Джентилия, – что признаю себя рабой Люцифера и всех князей ада. Я называю его своим господином и повелителем, который поставил свою печать на плоти моего тела, и считаю себя его верной слугой при условии, что он поможет мне в следующем:

Пусть благородный вельможа Малипьеро воспылает ко мне любовью. Причем любовью настолько сильной, что не будет знать ни сна, ни отдыха, пока не соединится со мной. Равным образом, пусть не сможет он занять свое место в сенате города или контролировать позывы своего собственного тела, и пусть во всех его действиях ему мешают жгучие мысли обо мне.

Я заколдовала его, приворожив его любовь силами всех демонов в аду и за его пределами. Я привязываю к себе все его члены, его волосы, голову, глаза, нос, губы, сердце и, самое главное, – его фаллос.

Если же он не придет ко мне, пусть в наказание терзается болью тернового венца, пагубного и разъедающего питья, кровавым потом на челе и разорванной печенью.

Потому что я храню измерения его фаллоса и всех его жизненно важных органов, поскольку отведал он вместе со мною моей растворенной крови.

Взамен я после смерти завещаю свое тело и душу князю Люциферу и его демонам‑сподвижникам. А пока пусть с сего дня все исчадия ада верно служат мне.

Подписано: Сосия Симеон

Джентилия знала, что любопытный сосед вскоре непременно заметит большой лист бумаги, завернутый в пергаментный мешочек и плывущий по каналу, и выудит его оттуда. Она не сомневалась, что его отнесут местному священнику, а потом властям.

И вот тогда начнутся неприятности. Насколько они окажутся большими, она даже представить себе не могла, хотя и обдумывала возможные варианты, сидя в лодке, возвращающейся на Сант-Анджело.

Письмо наверняка погубит неизвестного ей Малипьеро, которому Джентилия странным образом завидовала так же, как и Бруно. Но при этом оно уничтожит и Сосию, так что Бруно сможет дальше жить в мире и обретет наконец свободу, чтобы выразить свое обожание ей, Джентилии, каковое она с готовностью примет.

В тот же самый день, когда она отправила в плавание свое письмо в маленьком мутном водовороте экскрементов, Джентилия опустила донос аналогичного содержания в пасть льва у Дворца дожей, после чего съездила в Мурано, где оставила анонимное послание для фра Филиппо де Страта.

Оно начиналось со слов «Сообщение о шлюхе печатников».

В ту ночь, уже на Сант-Анджело ди Конторта, Джентилия разделась донага при свече, которую купила во имя дьявола, прошептав его имя себе под нос, когда отдавала деньги. Повернувшись лицом к стене, на которую падала ее тень, она сказала:

– Я разделась, а ты одевайся, добрый вечер, моя тень, моя сестра. Умоляю тебя, отправляйся к сердцу Сосии Симеон и нанеси ей удар.

Затем она подняла свечу и обратилась к ней со словами:

– Я знаю, что теперь должна уплатить долг дьяволу.

Итак, вместо Джентилии на следующий день проснулась ее сестра-тень, порожденная ее союзом со свечой и дьяволом. Эта тень была куда более могущественной и сильной, чем сама Джентилия, и могла выйти в открытый мир, поскольку была одета соответствующим образом и умела выполнять работу дьявола. Когда Джентилия посмотрела в зеркало, то не увидела тени: на нее взглянула лишь ее прежняя маскирующая оболочка. Но она знала, что скрывается внутри. Джентилия успокаивала себя тем, что всякая ведьма сродни фее, а феи всегда отличались красотой и никогда не выглядели старше девятнадцати лет, легконогие и неотразимые в своей капризной эксцентричности.

Она села в лодку, идущую в Венецию. Словно посвященная в ее намерения, лодка в тот день вела себя странно. Она кренилась с борта на борт, словно пьяная, с трудом взбираясь на очередную волну. Джентилия не отличалась суеверностью – ее колдовство носило сугубо практический характер, – и потому она смиренно сложила руки на коленях, исподтишка наблюдая за перепуганными лицами попутчиков, которых то и дело тошнило.

«Опасности нет никакой, – сказала она себе. – Встречаются лодки с неуверенной походкой, и эта – одна из них».

К ней наклонился какой-то мужчина и с заговорщическим видом кивнул на бимсы лодки.

– Смотри, как их плохо подогнали и закрепили, так что на приятную прогулку, как с какой-нибудь дамочкой, рассчитывать не приходится.

Он подмигнул ей. Она подмигнула ему в ответ и накрыла его руку своей, как делали монахини с мужчинами, которые приходили навестить их. На лице мужчины отразилось отвращение, и он отвернулся. Он уловил запах капусты, исходящий у нее изо рта. Пищу она переваривала исключительно медленно, и съеденные накануне пустые щи весь следующий день выходили через поры на ее коже.

Сойдя на берег, Джентилия быстро прошла мимо своих позеленевших попутчиков и наняла гондолу до лавки, в которой продавались святое миро и лен на саваны, заглянув еще в два места по пути. Первый визит был к ведьме, которая приказала ей набрать склянку дурно пахнущей жидкости, а во время второго она обрызгала ею пару башмаков, сохнущих на подоконнике некоего дома в Сан-Тровазо.

Глава девятая

…Что же делать, скажи, ежели нам верить уж некому? Мне не ты ли внушал, злой человек, чтобы душа моя Вся любви предалась, словно я мог верности ждать в любви? Прочь отходишь теперь: ты все слова, ты все дела твои Ветрам дал унести и облакам, по небу реющим.

С тех пор, как меня укусил таракан, в доме нашем по ночам царит тишина.

Оставшись одна на кухне, я смазала и забинтовала ранку, дрожа всем телом и всхлипывая. Укус был неглубоким, и он скорее ныл, чем причинял мне действительно сильную боль. Но яд его растекся по воздуху, каждый миг напоминая мне о тех временах, когда любовь моего мужа принадлежала мне и он сделал бы все на свете, чтобы уберечь меня от ползучих и пресмыкающихся созданий.

Раньше у нас тоже случались размолвки, однако это было похоже на истории о кровопролитных войнах, которые читаешь, уютно устроившись в глубоком мягком кресле. Небольшое упражнение для воображения. Но после тараканьего укуса места для фантазий больше не осталось. Конфликт стал реальностью, стены расступились, кресло исчезло, страницы улетучились, и мы оказались на поле брани, с настоящим оружием в руках, способным причинить действительную боль.

Вот до чего дошло дело: хотя я боюсь и ненавижу колдовство всем сердцем, я всерьез подумываю о том, чтобы сходить к ворожее. Я слыхала, что есть такие белые ведьмы, которые знают, как вернуть мужчину, когда любовь его угасла.

Раньше я тихонько смеялась в ладошку над такими историями и смотрела на себя в зеркало – на свои спелые мягкие губы и изогнутые ресницы, большие миндалевидные глаза и то, как внешние уголки их загибаются кверху, – и думала: «Да кому нужна ведьма, чтобы удержать мужчину рядом с собой?»

Увы, это было давно. Теперь, после того как он позволил таракану укусить меня, не шевельнув и пальцем, чтобы помочь мне, я совершенно пала духом. Сегодня утром он даже не спросил у меня, как я себя чувствую, и ушел на работу раньше обычного.

Я видела ее на улице. Она – старуха с тремя подбородками, которые выглядывают из-под поросших редкими волосками брылей. Нижние веки у нее отвисают. Неужели такая особа может помочь вернуть любовь?

Я слыхала, что эта ведьма знает всякие разные штучки – как заставить собак преследовать того человека, которого вы ненавидите (для этого нужно помазать его башмаки соками суки в период течки), или как приготовить снадобья, от которых огонь никогда не гаснет, или сделать так, чтобы мужчина не мог проглотить ни крошки и умер от голода, медленно, но наверняка.

А потом я думаю, что, быть может, сумею вернуть его, родив ему еще одного сына. Я вновь взялась за книги и теперь схожу с ума, потому что сейчас, пожалуй, уже не смогу попросить его проделывать все те вещи, после которых у нас обязательно получился бы сын. Мы больше не говорим вслух об этих интимных подробностях, а ведь раньше весело смеялись и разговаривали жестами. Разве я могу попросить его, как советует книга, перевязать свой левый мешочек перед тем, как мы займемся любовью, потому что мальчики получаются из семени, изливающегося из правого мешочка? Теперь я зардеюсь жарким румянцем, но не произнесу вслух название того органа, что раньше каждую ночь брала в руку. Как я могу сказать ему, чтобы он отказался от вина cortinelo (чей рубиновый цвет он обожает, то, которое навевает богатые сны), потому что оно делает живот твердым, останавливает образование мужского семени или же выталкивает его холодным, когда от него нет никакого толку. А все продукты, которые мы едим, – креветки, рыба, фрукты, травы, – влажные и производят семя, которое делает девочек. Как я могу просить его сменить свой рацион питания? Мы уже не настолько близки, чтобы я, не краснея, рискнула заговорить с ним о том, что он кладет себе в рот. Сейчас, когда мы стали чужими друг другу, эта тема вдруг кажется мне слишком личной. Теперь я иногда даже пытаюсь разговаривать с ним по-немецки, спотыкаясь на этих зубодробительных словах, чтобы он забыл о том, что я – венецианка, на которой он по ошибке женился.

В прошлом остались все эти разговоры и смех под простыней, разговоры, которые кое-кто может назвать непристойными, но которые приносили нам одну только радость. Как люди, у которых текут слюнки, когда они начинают рассказывать о том, как приправляют мясо соусом, или как Джованни Беллини, которого пробирает дрожь, когда он начинает рассуждать о цвете, так и мы говорили о наших актах любви. Нет, совсем не так, как это делают поэты! Мы не были заложниками красивых слов; это они были нашими инструментами, с помощью которых мы делали свое удовольствие более изысканным и утонченным. Хуже того, если верить книгам, во время занятий любовью я должна попросить его, чтобы он направил семя в правую сторону моего лона. Конечно, это моя забота – пошевелить бедрами и направить его туда, куда надо. Но сейчас я больше не двигаюсь под ним. Я лежу молча и неподвижно, словно он занимается любовью с трупом (чего он бы хотел, как мне иногда кажется). Поэтому если я вздумаю пошевелиться во время акта любви, чтобы направить семя в нужную сторону, – что он подумает? Что во мне вновь проснулась похоть, что меня интересует только собственное наслаждение и поэтому меня едва ли можно назвать скромной и добродетельной женой?

Я иду на кухню, но мысль о еде вызывает у меня тошноту. Мне нездоровится. Не знаю, что со мной происходит, но я вся дрожу, то от жара, то от озноба. Меня все время подташнивает, как будто я беременна. Но, если судить по другим признакам, дело совсем не в этом. У меня постоянно болит голова. Это какая-то особая боль, она острыми стрелами пронзает мне переносицу. Кажется, будто кто-то невидимый сшивает мои брови вместе! Я даже чувствую, как иголка пронзает мне кожу и выходит наружу.

Шум города обжигает мой воспаленный мозг. Колокола оскорбляют меня, выворачивая свои языки и крича о вере в человеческую любовь. Менестрели блеют и мычат свои песенки прямо под моим окном. Когда я прохожу мимо церкви Святого Захария, то слышу, как монахини молятся о новых поклонниках, ухажеры клянутся в неверности в гондолах, а порабощенные любовники вдыхают, словно мехами, поцелуи друг другу в легкие. «Вранье! – хочется крикнуть мне. – Заколите булавками свои лживые рты и оставьте меня в покое!»

Служанка приносит мне огурец, разваренный до бесформенной кашицы, и тыквенный отвар, обильно сдобренный имбирем, чтобы облегчить мне желудок. Она говорит, что у нее лихорадка, и я вижу, что на шее у нее вздулась шишка. Я больше не чувствую вкуса или запаха – и это я, которая раньше так любила пикантные приправы и духи! Весь день я лежу на кровати в ожидании ночи, а ночь проходит без сна в ожидании рассвета. Я становлюсь липкой от пота, как травинка на восходе солнца, и у меня чешутся руки. Я расчесываю их до крови. Кажется, что все мои страхи вытекли наружу и улеглись на моей коже.

* * *

Венделин обнаружил, что каждую ночь, направляясь к Dogana, вновь проходит мимо Ca’ Dario. Любая прогулка на мыс приводила его к дому, прежнему обиталищу бюро, причем дважды – туда и на обратном пути. Он не знал, чем ему так приглянулся этот маршрут, но вскоре ему стало казаться, что Dogana – всего лишь промежуточная остановка на пути и по-настоящему он стремится лишь к развилке, чтобы с любой стороны вновь выйти к Ca’ Dario.

Он знал, что жена ненавидит этот дом, и потому ему казалось предательством смотреть на него, но ноги его останавливались сами по себе, стоило ему приблизиться к зданию, и он надолго застывал перед ним, глядя на его задний фасад и пытаясь проникнуть взором в чащу густых кустов, растущих в заброшенном саду. Всякий раз он сгорал от стыда, вспоминая, как позволил таракану укусить жену, не сделав даже попытки помочь ей. Он так и не выбрал времени, чтобы извиниться перед ней.

Все его прогулки, даже в самые отдаленные уголки Венеции, неизменно приводили его к Ca’ Dario.

Почему? Дом был пуст. Оттуда не доносилось ни звука.

«Наш брак стал похож на этот дом, пустой и населенный призраками прошлого», – подумал он. Венделин скучал о словах, которыми они обменивались, о сладком пиршестве двух языков. Теперь жена пыталась разговаривать с ним по-немецки, но слова произносила плохо, словно лишь для того, чтобы подчеркнуть дистанцию между ними.

«Что на меня нашло и отчего я так холоден с нею?» – спросил он себя. Ему было очень стыдно даже просто коснуться этой неприятной темы, не говоря уже о том, чтобы извиниться. Сама же она избегала всяческих разговоров об этом, а при его приближении прятала забинтованную руку за спину, и он начал думать, что она проглотила и переварила обиду. Похоже, материнство учит женщин прощать что угодно. Быть может, таракан наконец-то привел ее в чувство и заставил взглянуть на бюро совсем другими глазами. Глядя на пустые, мертвые окна Ca’ Dario, он в сотый раз спрашивал себя, какую же комнату в молчаливом палаццо оно занимало.

Дом казался ему самым красивым в Венеции. Другие взахлеб живописали прелести ажурных арочных проемов Ca’ d’Oro или Pisani Moretta[172], но Венделин получал куда большее удовольствие, созерцая прямые линии старого дома Дарио, нежели глядя на фантастические творения прославленных архитекторов нового поколения. По его мнению, это было наиболее здравомыслящее здание во всей Венеции, не исключено, что единственное. Мысль о том, что его могут снести, чтобы построить на его месте новый палаццо, без сомнения, столь же аляповатый и безвкусный, как и все остальные, была ему ненавистна. Из‑за отсутствия каких-либо украшений он выглядел честным и заслуженным ветераном. А вот Ca’ Dario, усыпанный порфиром и серпентином, будет похож на добропорядочную женщину, накрасившуюся, как куртизанка.

Однажды ночью, проходя мимо, он услышал визгливый смех – так могла бы смеяться старуха или совсем еще юная девушка. В доме не было ни света, ни других признаков жизни, но голос не смолкал – он хихикал и пел, доносясь откуда-то из‑за увитых плющом стен. Счастливые взрывы подчеркивались резкими шлепками, за которыми раздавались протяжные стоны, – и тут голос был уже другой, более глубокий.

– Кто здесь? – крикнул Венделин. – Вы заблудились? Не можете выбраться на волю? Кто-то делает вам больно? Я могу вам помочь?

Ответом ему был звонкий смех и какое-то шуршание, словно по листьям провели березовой метлой.

Над стеной появились две маленькие ручки, словно кто-то невысокий собрался подтянуться на них. Но они остались неподвижными, похожие на куски телятины. Со своего места Венделин не мог рассмотреть, кому они принадлежат, мужчине или женщине, равно как и определить возраст владельца рук или бестелесного голоса.

Он прижался ухом к стене, надеясь услышать хотя бы шуршание кустов. Но не услышал ничего, кроме шума крови в висках.

Глава десятая

…Боги! О, если в вас есть состраданье… Из меня вырвите злую чуму!

…Падре Пио, дорогой мой отец!

Я пишу Вам, чтобы занять свои руки чем-нибудь еще и не дать им задушить меня.

Она больна, моя жена, моя судьба, моя маленькая венецианская рыбка, мое сердце, мой…

Когда я говорю «больна», я имею в виду, что сейчас она лежит в постели, с которой, боюсь, уже не сможет подняться никогда. Все началось с общей слабости, за которой последовала сильная головная боль. Она стала сама на себя не похожа… Но, как оказалось, это были лишь первые симптомы ее болезни. Она заразилась чумой, которая, как говорят, попала в Венецию из Дамаска. Она принимает такие формы, что у меня не хватает духу описать их Вам. Чума уже унесла жизнь нашей служанки.

Лицо у моей супруги безупречное, как у Мадонны и, когда она спит, выглядит так же невинно, как и маленький Bambino Gesu[173] в колыбельке. Но стоит мне поднять простыню, и я вижу, что ее лебединые руки и бедра покрыты бубонами[174]. Они выделяются на ее гладкой коже, словно маленькие красные рыльца, влажные и горячие. От ее тела, которое всегда пахло яйцами, кремом и ванилью, исходит зловоние, как если бы она уже гнила под землей. Когда я беру ее за руку, мне кажется, что ножка стеклянного бокала выглядит крепче, чем ее запястье. Она стонет. Я должен идти к ней.

Я вдруг понимаю, что начал оплакивать ее еще до того, как она умерла. При мысли об этом меня охватывает чувство вины. Я предал ее забвению, тогда как она еще жива. Я поступил, как последний эгоист, чтобы покончить с невыносимым напряжением, в котором живу, ожидая, когда она умрет. Я как будто задушил ее подушкой раньше срока! А ведь я так люблю ее…

Теперь я понимаю, что ошибся. Этот ужасный запах доказывает, что она еще не покинула наш бренный мир. Да и чума пирует не на трупах, а на живых людях. Быть может, это и не чума вовсе, а какое-нибудь другое, не столь серьезное заболевание. И, пока она еще дышит, я не одинок на этой земле. Я даже не буду думать о том, что она может уйти от меня в лучший мир. Мне невыносима мысль о том, что она может умереть, а я останусь жить дальше. Даже для того, чтобы защитить нашего сына, который громко плачет у замочной скважины, пока я пишу эти строки. Я люблю его, но жить без нее не хочу и не буду. (Наш сын любит ее инстинктивно и скребется в дверь, требуя, чтобы его впустили к ней, совсем как теленок, который мычанием зовет к себе мать. Я имею в виду, что он любит ее, не задумываясь, без души. Я же люблю ее всем сердцем.)

Я хочу, чтобы ее ничто не беспокоило, и приказал рассыпать солому внизу, по мостовой, чтобы шаги прохожих и стук колес повозок звучали приглушенно.

Я призвал к ней врача-еврея Рабино Симеона. Я слышал о нем много хорошего и теперь смотрю, как он склоняется над ней, – еврей в моем доме прикасается к моей супруге! Но я не буду описывать его Вам, потому что понимаю, чему я очень рад, что это ничего не значит – происхождение, религия, каста – по сравнению с величайшей неповторимостью, вкусом свежей воды и божественного нектара, какой имеет настоящая любовь мужчины и женщины. В том, конечно, случае, если это такая любовь, которую я питаю к Люссиете и которую делю с ней или, во всяком случае, делил раньше, до того как она заболела душой и телом.

Сейчас доктор смешивает травы. Он уже положил черные камни[175] на ее запястья, живот и лоб. Хотел бы я знать, что он делает. Я почти готов умолять его прибегнуть к колдовству, если только оно может помочь.

На этом я заканчиваю; доктор зовет меня, но не с высокомерной заносчивостью (каковая, как нам обоим говорили, является отличительной чертой его народа), а ласково манит меня рукой. Он представляется мне хорошим человеком! Ноги подняли меня со стула, словно мое второе «я» уже сидит у ее постели. Что бы он мне ни сказал, я не стану его слушать, пока он не уверит меня, что она будет жить.

Я жду и не могу дождаться, когда же он уйдет, чтобы вновь прикоснуться к ней. На сей раз я не отпущу ее от себя… Мне страшно представить ту темноту и одиночество, которые обрушатся на меня и нашего сына, если я потеряю ее.

* * *

Рабино находился у себя в клетушке, заменявшей ему аптеку, когда прибыл посланец от Венделина. Сосии нигде не было видно. С того дня, как он вернулся домой и обнаружил пепел их ketubba, летающий над кухонным столом, выкипевшую досуха кастрюльку над очагом и разбитую в щепки дверь, в которой безжизненно болтался замок, они заключили молчаливое соглашение, стараясь не попадаться друг другу на глаза. Дом выглядел так, словно подвергся жестокому разбойному нападению. Он принялся несуетливо и молча убирать следы ее гнева. Найти замену травам и порошкам, которые она уничтожила, было нелегко, но он ни словом не упрекнул Сосию. Он по-прежнему не мог считать себя пострадавшей стороной.

Открыв недавно починенную дверь, Рабино устало взглянул на мальчишку, стоявшего снаружи. Его вдруг ужасно расстроила мысль, что еще никто и никогда не приходил к нему домой с хорошими новостями. Разница заключалась лишь в тяжести заболевания, весть о котором приносил с собой очередной стук.

– Дамасская чума, служанка подцепила ее у моряка, – задыхаясь, выпалил мальчишка. – Она говорит, что ее укусил какой-то жук, но мы-то знаем, что она все ночи проводит в Арсенале[176]. А уж хозяйка заразилась чумой от нее.

Рабино вопросительно приподнял бровь.

– Служанка начала кашлять за завтраком, а потом сразу поднялась к себе наверх.

Рабино налил запыхавшемуся мальчишке стакан воды.

– Что случилось со служанкой? – спросил он.

– Мрак и ужас. Она как будто угодила в зубы огромному суккубу[177]. Ее рвало, она кричала не своим голосом, а по всему телу у нее лопались здоровенные нарывы, а уж вонь стояла такая, что чувствовалась за милю…

– Но она выжила?

– Нет, конечно, это же дамасская чума. Но мой хозяин говорит, чтобы вы пришли в любом случае. Она для него – весь свет в окошке. И правда, хозяйка у нас – мягкая, как масло, и мне будет жаль, если ее увезут из дома в деревянном ящике.

Мальчишка вытащил из рукава кошель и положил его прямо в мягкую пыль на рабочем столе Рабино. Рядом с ним он пристроил печатный лист бумаги с изящной вязью букв.

– Венделин фон Шпейер, – прочел вслух Рабино. – La prima stamperia do Venezia[178].

«Немец, – подумал он. – Только немец способен заплатить доктору авансом». По адресу он понял, что тот живет не в Fondaco dei Tedeschi, значит, он женат на венецианке. Campo San Pantalon: пятнадцать минут ходьбы.

О дамасской чуме ходили самые невероятные слухи, но, в сущности, она представляла собой обновленный вариант хорошо знакомого, старого и смертельного врага. Перспектива увидеть, как еще одна невинная душа расстанется сегодня с жизнью, привела Рабино в отчаяние. У него не было надежного средства лечения этой болезни, он мог предложить лишь несколько камней и трав, дабы облегчить страдания тех, кто самостоятельно боролся за жизнь. Но при этом понимал он и то, что уже одно его появление вселит надежду в несчастного супруга… супруга, который так сильно любил свою жену… И еще Рабино знал, что, стоит ему войти в комнату, как при виде него бедняга хотя бы ненадолго отвлечется от своей душевной муки.

Скорее всего, типограф-немец в жизни не разговаривал с евреем и наверняка свято верил в то, что они поедают крайнюю плоть своих сыновей. Пожалуй, он даже не представляет, как выглядит Рабино. Он будет испытывать отвращение и в то же время не сможет сдержать любопытство. Но вежливое, потому что немцы всегда корректны, и этот фон Шпейер будет наблюдать за ним уголком глаза, однако Рабино все равно прочтет по его лицу, что его терзают дурные предчувствия оттого, что еврей прикасается к его любимой жене. Но, тем не менее, даже такие мысли на несколько мгновений принесут несчастному облегчение, пока Рабино станет осматривать женщину. Если она находится на последней стадии, он ничего не сможет сделать. Она, наверное, уже не чувствует боли. Он сообщит об этом мужу; ему не поверят – «Лживый еврей!» – или оскорбят. Он начнет пятиться к двери, уклоняясь от швыряемых в него предметов и оскорблений его предков.

Но когда Рабино вошел в спальню Венделина, типограф – высокий светловолосый мужчина – всего лишь оторвал взгляд от лица жены, пребывавшей без сознания. Тем не менее он крепко пожал Рабино руку со словами: «Спасибо вам, господин, спасибо за то, что пришли. Я буду благодарить Господа за ваше искусство и сострадание. А сейчас я оставлю вас, чтобы вы без помех могли исполнить свою работу». Он поднялся на ноги и подошел к столу, где начал судорожно что-то писать.

Рабино постарался справиться со своим изумлением и перенес все внимание на жену. Его вдруг охватило яростное желание помочь этому мягкому и доброму мужчине. Он положил ладонь на лоб женщины, и глаза ее моментально распахнулись, как у куклы. Зрачки ее повернулись в сторону мужа, который продолжал писать, сидя к ней спиной; в это мгновение у нее вырвался вздох, и комнату окутало облачко окрашенного нежностью дыхания, связав всех троих невидимыми, но прочными, как муслин, узами.

«Это – не чума, это – любовь», – подумал Рабино. Он не стал отгонять от себя мысли, навеянные увиденным. «Быть может, Сосия тоже питает к кому-нибудь такие же чувства. Да и сам я всю жизнь хотел изведать их».

Раскрыв свой мешок, он достал оттуда камни.

Рабино приподнял простыню, прикрывавшую тело женщины, и ему показалось, что благоуханный порыв воздуха окутал ее невидимым коконом, потому что язвы начали засыхать и затягиваться с поразительной быстротой. Очередной нарыв свернулся и осыпался сухими струпьями буквально у него на глазах. Он ощутил жар, исходящий от ее тела.

«Она борется за жизнь, – подумал Рабино, – потому что не может вынести страданий своего мужа. Она любит его сильнее собственной красоты. Именно ради него она готова жить дальше, пусть даже обезображенная и ослабевшая, что затянется на очень долгое время. Такая любовь, – сказал он себе, – должна иметь право на жизнь. Ах, если бы я только смог помочь ей!»

* * *

Понимаете, я решила, что умерла. В смерти я была бледной, как стена, и покрытой красными пятнами. Я даже видела свое лицо, потому что мне казалось, будто я парю где-то в вышине, откуда смотрю вниз и вижу своего мужа, который со слезами на глазах склонился надо мной. Очень странно, что я все это видела, ведь я помню, как после ухода доктора он протянул руку и закрыл мне глаза.

В ушах у меня звучали птичьи голоса, я слышала воркование голубей и чириканье воробьев за окном.

Муж очень долго сидел рядом с моим телом, держа меня за руку. Мне показалось, что он хочет силой воли вернуть меня к жизни, несмотря на то, что наделал. Но какая-то часть меня считала, что он лишь изображает скорбь ради новой служанки и доктора-еврея. Хочет, чтобы они увидели слезы у него на глазах.

Из комнаты до меня не доносилось ни звука, но я видела, как дрогнула дверь. В замочной скважине мелькнуло что-то розовое: со своего места в вышине я по-прежнему различала даже мельчайшие подробности. Поэтому я поняла, что это мой маленький сын дергает дверь, требуя, чтобы его впустили. Иногда он прижимался глазом к замочной скважине, иногда просовывал в нее палец, а иногда наваливался на нее всем телом.

Но муж продолжал неподвижно сидеть рядом со мной, и губы его сложились трубочкой, словно он выл от боли. Я почувствовала, как поднимаюсь еще выше. С этого момента я перестала слышать что-либо, у меня в ушах звучал лишь неумолчный шум, словно рев огня, поэтому я не могу сказать, издавал ли он какие-нибудь звуки.

А потом, наконец, он закрыл рот и отпустил мою руку. Подойдя к двери, он впустил в комнату нашего сына, который, это было ясно, никак не ожидал такого подарка, потому что упал, едва переступив порог, и я почувствовала лишь сотрясение воздуха.

Мой муж смотрел на него, лежащего на полу. Мальчик не плакал. Он сел и уставился снизу вверх на отца. А потом оба повернулись ко мне, и губы их опять округлились, сложившись в трубочку.

Потом мой муж взял сына на руки и прижал его к себе. Он отнес его к кровати и снова сел рядом со мной, держа на коленях сына, который смотрел ему в лицо.

Я видела, как он коснулся сначала моих губ, а потом губ нашего сына. Это правда, у нас одинаковые губы, у меня и моего сына. Потом муж потрогал мой нос, затем нос нашего сына, потом мою щеку и снова – его, мочку моего уха, потом – его, в конце же накрыл ладонью сначала мое лицо, а потом – лицо нашего сына.

Если бы я не знала, что он делает каждое утро, то решила бы, что это – акт любви. Я бы сказала, что он хочет перенести слепок моего лица на лицо сына. Хочет сделать отпечаток своей любви ко мне и передать его мальчику, чтобы его любовь ко мне не умерла, а продолжала жить и расти в глазах, носу и щеках нашего сына, – чтобы муж не потерял мое лицо и еще сильнее любил мальчика.

Пока я наблюдала за ними, в глаза мне ударил яркий свет и я почувствовала, как белый ветер выносит меня из комнаты. Я потеряла из виду мужа и сына, а следующее, что услышала, был звук повозки, едущей по мокрой земле. Я знала, что снаружи должно быть прохладно, потому что наступила ночь, но совершенно не чувствовала холода. Меня швырнули на повозку, и я оказалась лежащей на мужчине, позеленевшем и исхудавшем после смерти. Я услышала, как под внезапной тяжестью моего веса у него на бедре хрустнула, ломаясь, какая-то косточка. Лежа лицом вниз, я ослепла и понимала лишь то, что повозка едет по городу. Иногда сверху на нас взваливали очередного умершего мужчину или ребенка. Никто не двигался и не произносил ни слова, так что я чувствовала себя единственной, кто еще не умер. Я смогла определить на слух, куда мы едем, потому что в точности знала, сколько шагов надо пройти от одного моста до другого в любой части города. Мне показалось, что мы сделали большой крюк, потом повернули и теперь должны были очутиться там, где я жила со своим мужем.

Я подумала о них, о своем муже и сыне, и, хотя ничего не чувствовала, мне почему-то почудилось, что я уже не так далеко от них, как раньше. Я услышала, как колеса свернули на соседнюю с нашей улицу, а потом повернули еще раз…

Во мне не осталось сил, но, когда мы проезжали мимо нашего дома, я сосредоточилась и пожелала вновь оказаться в постели, в которой, похоже, все-таки умерла. Рев пламени у меня в ушах оглушал, как будто оно пыталось пожрать меня. Но я не сдавалась и не отказывалась от своего желания. Я хотела лежать рядом с ними, я хотела, чтобы муж и сын прикасались ко мне, хотя чувствовать этого не могла.

А потом вдруг в голове у меня стало тихо и темно, и я не понимала, что происходит. Мне показалось, будто я заснула.

Часть шестая

Пролог

…Ты меня позабыл; но божества – помнят, и помнит все Верность, карой грозя. Время придет – горько раскаешься.

57 г. до н. э.

Люций, мой Люций!

Ты умер, брат мой, от какой-то безымянной восточной лихорадки.

С твоей смертью невозможно смириться, и она не заставит меня отказаться от привычки писать тебе. Я опровергаю твою гибель живым словом!

Я как раз собирался отбыть в Байи, когда отец призвал меня вернуться в Верону, дабы сообщить эти ужасные вести.

Я исполнил все, что от меня требовалось. Принимая участие в ритуале твоих похорон, я чувствовал себя призраком, словно это я сам умер. В доме, погруженном в траур, нас захлестнула горечь твоей утраты, и я едва не сошел с ума. В каждом углу, где я искал мира и уединения, я натыкался на плачущего раба или импровизированную усыпальницу, устроенную в память о тебе.

Я уехал оттуда неприлично быстро, поцеловав отца, с упреком смотревшего на меня, избегая встречаться с ним взглядом.

– К чему такая спешка, сынок? – спросил он. – Побудь у нас еще немного, поправь здоровье и доставь мне удовольствие, нарастив жирок. Рим был к тебе неласков.

– Зато он хорошо принял мои поэмы, – ответил я ему.

– Почему же, в таком случае, их не могу прочесть и я?

Я понурил голову. Мне больно утаивать их от него, но я не хочу, чтобы он понял, ради чего я так спешу туда вернуться.

Я надеялся, что моя тоска по брату заставит ее проникнуться ко мне нежностью, но Клодия весьма прохладно и рассеянно выслушала мое сообщение о том, что я уезжаю. Я уловил запах мускусного масла для волос, которым пользуется Клодий, и мельком подумал, уж не прячется ли он где-нибудь за драпировкой. Рядом с ее оттоманкой стояли две стеклянные чаши, украшенные узором с камеями, и, наклонившись, я заметил в них остатки вина.

Запах этого прокисшего вина преследовал меня всю дорогу до Вероны. Твоя смерть заставила мое сердце раскрыться; я стал куда более чувствительным и восприимчивым ко всему окружающему. Я с болью осознал, что с Клодией что-то не в порядке, причем куда больше обычного.

Мои страхи лишь укрепились, когда она холодно приветствовала меня словами:

– Добро пожаловать домой.

Я провел в Риме два мучительных дня, прежде чем она послала за мной. Не чувствуя под собой ног, я помчался к ее дому, но, когда явился туда, некоторый беспорядок в ее спальне и острота исходящих от нее запахов подсказали мне, как раньше – всему Риму, что она оказалась куда дешевле, чем я ценил ее.

Пока мы занимались любовью, я думал о том, что она неизбежно сравнивает меня с другими. Подобные мысли оказали губительный эффект на мое выступление.

– Снова пристрастился к козлам, а, деревенщина? – поинтересовалась она, обмахиваясь веером, поскольку наши тщетные старания затянулись надолго и отняли много сил.

С тех пор я взял себе за правило собирать все грязные подробности ее неверности, выпытывая обличительные свидетельства у всех, кто соглашался разговаривать со мной. Стоило мне увидеть волосатую подмышку какого-нибудь аристократа в банях или слюну, блестевшую на его губах на банкете, я спрашивал себя, когда здесь побывала Клодия. То есть даже не «если», а «когда». В этом я не сомневался.

Обнаружив новое свидетельство ее измены, я безжалостно бичевал нас обоих в новом стихотворении, каждое из которых являло собой предсмертную записку, озвученную негромким, полным горечи голосом.

«Бросай ты это дело», – говорю я себе, но хрупкий огонь все еще стреляет искрами и рассыпается у меня под кожей.

Похожие на воробьев согласные уже не порхают с одной страницы на другую. От них остались одни лишь воспоминания. Я еще не забыл времена, когда любил ее так, словно в ее жилах текла родная кровь, когда мой альтруизм был так же глубок, как и моя страсть. Я помню, когда был почти что счастлив существовать в состоянии безответной любви, состоянии сдержанного благоговения, из которого я сейчас изгнан. Теперь я воспеваю больную и унылую любовь, которая сознает весь кошмар своего положения.

В атаку на праздное равнодушие Клодии я отряжаю глаголы, втискивая их по восемь штук в двухстрочное стихотворение. Кому нужны прилагательные, которые марают бумагу и самодовольно улыбаются, притупляя остроту действия? Только не мне, тому, кто любит и ненавидит, не зная, за что, и одновременно распят за свои чувства.

Я сбежал из Рима.

Я отправился в Вифинию вместе с ее помпезным наместником Гаем Меммием. Цезарь со своими прихлебателями изрядно поживились награбленными у галлов сокровищами. Предполагалось, что пребывание в провинции даст мне возможность пополнить свой кошелек. Вместо этого я рыскал по окрестностям в надежде отыскать твои кости, дабы отвезти их в Сирмионе. Я не мог допустить, чтобы ты упокоился на чужбине.

Ни один из этих чиновников с оловянными глазами не смог указать мне место твоего захоронения в Троаде[179], хотя я без устали пытался найти его. Другие мужчины стали миллионерами, подбирая крохи с барского стола нашего патрона Меммия, за которыми ему было лень нагибаться самому. Я же искал одного тебя.

В конце концов я нашел безымянную могилу и назначил ее твоей, чтобы пролить над ней слезы, которые сберегал до этого момента.

Вот о чем я думал: «Кто последним закрыл тебе глаза? По праву сделать это должен был я – я, который часто убивал тебя во время наших детских игр, топил тебя в озере, сталкивал со стога сена или нашептывал тебе страшные истории о привидениях в полночь, пока ты спал, так что ты просыпался бледным и обглоданным тенями.

Кто прикрывал глаза ладонью, чувствуя, как перехватывает у него горло при виде твоего закутанного в саван тела? Это должен был сделать я.

Кто окропил твою могилу вином, молоком, медом и усыпал цветами? И это право тоже принадлежало мне, который так часто воровал с тобой яблоки и пил коровье молоко из твоих сложенных ковшиком ладоней.

Кто плакал над местом твоего упокоения? Эти слезы принадлежат мне. Кто вернулся на следующий день, чтобы лечь на теплую землю и обнять тебя, прижимаясь увлажнившейся щекой к тому месту, где в глубине покоилось твое лицо?

Увы, это был не я.

И что мне делать теперь? Что я могу дать тебе? Поэму? Маленькую шуршащую стопку ласки, которую ты не сможешь ощутить, и слезы, которые ты не сможешь попробовать на вкус. Я прошел этими запутанными дорогами только для того, чтобы просто сказать: я люблю тебя, и мне невыносима мысль о том, что я лишился твоей любви.

Домой я вернулся с пустыми руками, еще беднее, чем был, и без твоих останков. Я плыл по Черному и Мраморному морям, через Фракию и Киклады, на своей собственной любимой парусной лодке. В конце концов мы вышли в Адриатику, после чего спустились вниз по рекам По и Минчо. Именно по ним мы и добрались до Сирмионе, оставив позади океанский берег, на который без устали накатывались пенные волны, бившие, словно камнями, в натруженный нос моего суденышка.

Вместо твоих останков я привез домой пустую оболочку своей любви к Клодии. Она все еще сильна, сильнее тел живых и красивых женщин. В Вифинии я заинтересовался Кибелой, поскольку на родной земле ее культ пользуется намного большим влиянием, нежели в Риме. Я провел параллели и обнаружил большое сходство между Кибелой и Аттисом, Клодией и собой. Стоя на краю утеса над океаном, я мысленно набрасывал очередную поэму, в которой Аттис одумался после того, как кастрировал себя в порыве бешеной страсти, и, выйдя на берег моря, стал (я меняю форму глагола на «стала», что вызывает во мне мучительную горечь) оплакивать свою потерю. Кибела, разумеется, не собиралась щадить ни одного из своих евнухов и вскоре послала своего льва, дабы загнать бедного Аттиса обратно в глухие дебри Иды[180].

Аналогичным образом и любовь к Клодии пригнала меня обратно в Рим. Она имеет неограниченную власть над моим mentula[181]; как и у Аттиса, мое состояние необратимо.

Тем не менее она по-прежнему призывает меня к себе, когда остальные поклонники ей прискучивают, а иногда, как мне кажется, еще и для того, чтобы потешить себя моей болью. Я до сих пор полагаю, что от этого ее чувства обостряются. Она – настоящий вампир! Ее тяга к жизненным сокам мужчин и чувствительным частям их тел поистине ненасытна! Встречаясь с людьми на улицах, я спрашиваю себя: «Ну, что, пришла твоя очередь? Ты следующий? Или ты уже побывал у нее?»

Единственное, что утешает меня, – это слух о том, что Целий дал ей от ворот поворот, что случилось впервые. Он обернулся змеей и больно укусил ее. Нам всем было известно, что некоторое время Целий занимался каким-то темными египетскими делишками; мы знали, что его амбиции намного превосходят наши. Но я никогда не думал, что ему удастся то, на что никогда не отважусь я: отплатить Клодии той же монетой.

* * *

После того как Целий бросил ее, Клодия обезумела. Только этим я могу объяснить тот чудовищный просчет, который она допустила.

Я был удивлен до чрезвычайности, когда понял: Клодия неспособна смириться с мыслью о том, что ею пренебрегли. Любила она или нет, но привилегия расставаться со своими любовниками до сих пор принадлежала ей одной. А теперь весь Рим знал о том, что Целий хладнокровно отверг ее. К личному унижению примешивалась и политика: оказалось, что он тайно злоумышлял вместе с Помпеем против ее чересчур обожаемого братца.

Целий съехал из апартаментов в доме Клодии, не заплатив ни гроша, чем выказал ей свое презрение. Но он оказался недосягаем для нее: не могла же она лично отправиться за ним. Даже пребывая в ярости, она не желала терпеть публичное унижение, гоняясь за ним по городу. Вместо этого она возжаждала его крови, обвинив его в заговоре с целью отравить ее или обманом лишить собственности, а также в подготовке убийства посланника и провокации мятежа в Неаполе. Она выпустила в него несколько стрел, надеясь, что хотя бы одна поразит его и рана окажется смертельной.

Но дело Клодии против Целия обернулось против нее же самой. К несчастью для Клодии, обвиняемый пленник обратился за защитой к Цицерону. Никто и подумать не мог, что столь великий человек согласится взяться за это дело, поскольку Целий, бывший протеже и любимец Цицерона, уже однажды обманул его, присоединившись к клану Клодии. Но Цицерон поступил вопреки ожиданиям, причем решиться на это, скорее всего, его подтолкнула жгучая ненависть к Клодию, который в прошлом году изгнал его из Рима, позаботившись о том, чтобы дом его разграбили в его отсутствие.

Узнав о том, что Цицерон назначен представителем защиты, Клодия впервые в жизни содрогнулась и затрепетала.

Я вернулся из Вифинии в самый разгар этого фурора.

От моего внимания не укрылось, что суд должен был состояться в первые дни игр, посвященных Великой матери Кибеле.

Укрывшись в задних рядах многочисленной толпы, я наблюдал за процедурой судебных слушаний. Я прекрасно понимал, что поступаю мелко и недостойно, но поделать с собой ничего не мог. Я оказался в двадцати ярдах от Клодии и ее представителя, которые сидели в переднем ряду амфитеатра, кругами расходившегося от площадки в центре. Давненько я уже не наблюдал свою любовницу с такого расстояния, и меня поразило загнанное, испуганное выражение ее лица. Она ничем не показала, что узнала меня.

Появился Целый, надушенный и прилизанный. Над его мягкой верхней губой блестели капельки пота. Клодия отвела взгляд и ни разу не посмотрела в его сторону во время пяти длинных обвинительных речей, которые должны были очернить его с ног до головы.

А потом, на второй день, свое место перед семьюдесятью пятью судьями и председательствующим магистратом занял Цицерон. Зрители испустили дружный вздох в ожидании уколов его язвительного языка. И они не остались разочарованными.

Но сначала им довелось пережить удивление.

Вместо Целия на скамье подсудимых оказалась Клодия. Цицерон сполна воспользовался представившейся ему возможностью. Взяв на вооружение искусные намеки, которые с восторгом принимает римская публика, обладающая богатым воображением, он ополчился на весь клан Клодиев. Его красноречие не знало границ. Цицерон оказался настоящей лисой в курятнике. Он мертвой хваткой вцепился в Клодию и ее братца!

«Как смеет Клодия, сама весьма сведущая в этом деле, обвинять кого-либо еще в попытке отравления?» – гремел Цицерон, и слушатели прикрывали понимающие ухмылки ладонями. Я заметил, как Клодия, на которую были устремлены взгляды всех присутствующих, выдавила бледную улыбку.

Мне вдруг стало дурно. Я вспомнил, как смеялся над слухами о том, что это она отравила собственного мужа. И сейчас я впервые услышал, что их приняли всерьез. Тот факт, что Цицерон открыто намекнул на возможность убийства, не боясь наказания за клевету, навел меня на мрачные мысли. Неужели я занимался любовью с убийцей? Мне показалось, что все напомаженные головы повернулись в мою сторону, чтобы взглянуть на глупого и доверчивого поэта – на меня. Но я ошибся: их внимание привлекло появление очередного свидетеля.

Пока мысли эти теснились у меня в голове, Цицерон умело развернул судейскую драму в ином направлении.

Всем известно, что Клодия пишет небольшие пьески, заявил Цицерон, остроумные коротенькие послеобеденные памфлеты, добавил он с глупой улыбкой, словно восхищаясь ими. Голос его был слаще меда и мягче вифинийского шелка. Но все римляне знали, что когда Цицерон начинает восхвалять своего врага, тому – или той – следует удвоить осторожность. И удар не заставил себя долго ждать.

Речь Цицерона лилась гладко, словно свежие сливки: как могла Клодия, автор (улыбка, подмигивание) неких заметок, которые пользуются популярностью в кругах, известных своей привязанностью к приватным развлечениям, придумать столь невероятный сценарий, если только тот не стал плодом разлития желчи у пожилой женщины, отвергнутой молодым любовником? Целия, разумеется, следовало извинить за дурной вкус, если он уложил ее в постель. Но, учитывая времена и его молодость, это вполне понятно и даже объяснимо – в конце концов, для чего-то же нужны подобные женщины?

«А действительно, для чего еще нужны подобные женщины?» – спросил я себя. Цицерон буквально околдовал меня, как и всех остальных, и я потерял всякую способность рассуждать здраво. Я ждал, что еще подскажет мне Цицерон.

Мне не пришлось ждать долго.

Цицерон выставил Клодию на всеобщее обозрение как женщину благородного происхождения с повадками проститутки; причем не просто шлюхи, а шлюхи злонамеренной и порочной, могущественной женщины, сбившейся с пути истинного, из моралите[182] и моноспектакля[183] которой общество может извлечь серьезный урок.

Он веселился от души! Он обратился к позорным инцидентам в прошлом Клодии, называя ее ненавистным прозвищем Квадрантария[184], которое приклеилось к ней после того, как один молодой человек в шутку прислал ей в кувшине сорок медных монет, символизирующих ее цену. Клодия отправила к нему двух своих подручных, чтобы те надругались над ним. Тем не менее еще один рассерженный юноша отважился прислать ей в дар парфюмерный кувшинчик, доверху наполненный его собственными экскрементами. Цицерон, всего лишь описав эти подарки, ясно дал понять, что они вполне соответствовали содержимому души Клодии.

Он громоздил одну инсинуацию на другую, смакуя историю с Секстом Клелием[185], которому благодаря влиянию Клодии удалось избежать наказания в очередном уголовном делопроизводстве. Говоря о Клелии, Цицерон постоянно упоминал его грязные рот и язык, которые, по словам защитника, неизменно занимались тем, что доставляли удовольствие Клодии. В свою обвинительную речь Цицерон ухитрился вставить все латинские глаголы, имеющие значение «лизать» – lingere, liguerre, lambere, – вкладывая в них похотливый и распутный смысл. С помощью собственных губ и языка, не знавших усталости, он создал образ женщины, у коленей которой роились мужчины, уткнувшись головой между ее бедер, – положение, унизительное для любого римлянина, в жилах которого течет голубая кровь.

– Где сейчас искать Клелия? – вопрошал Цицерон, коварный и хитрый, словно левая рука. – Вы найдете его в доме Клодии, с опущенной головой…

Толпа взревела и затопала ногами. А я мог думать только об одном: я тоже там был. И кого же я пробовал на вкус, Клелия или Клодию?

Или даже ненавистного Клодия, ее брата?

«Волоокая дама», называл ее Цицерон, имея в виду большеглазую богиню Геру, приходившуюся Зевсу одновременно сестрой и женой, – и разве можно было не уловить намека на ее чрезмерно интимные отношения со своим братцем? А на тот случай, если эта уловка не достигла своей цели, Цицерон постоянно допускал многозначительные якобы оговорки: «Супруг дамы… – После чего поспешно поправлялся с приторной улыбкой: – Простите меня, я имею в виду ее брата. Я их все время путаю».

Цицерон заклеймил Клодию и весь ее класс… Дегенераты, которым и в голову не придет сделать что-либо доброе и полезное, погрязшие в роскоши и распутстве, пристрастившиеся к ludi e quae sequuntur… «обеденным игрищам и всему, что из них проистекает».

Виллу Клодии в Байи он и вовсе обозвал «роскошным борделем», а ее парк на берегах Тибра – лишь прикрытием для тайных знакомств и встреч с молодыми людьми.

Каким бы ни был исход судебного заседания, Клодия уже проиграла. Целий же выиграл куда больше, нежели просто свободу.

Расстроилась ли она?

Скорее всего, нет. Ее презрение распространялось на весь Рим. Она могла позволить себе глумиться над кем угодно. Клодия Метелла была и остается аристократкой до мозга костей, пусть даже развращенной и испорченной при этом.

Да и кто рискнет остановить ее?

Уж конечно, не я. Клодия не станет слушать причитания старого любовника, который уже изрядно ей прискучил. Хотя она по-прежнему иногда призывает меня к себе в постель, очевидно, когда на нее находит блажь заняться поэтической любовью, я знаю, что она отправляет слуг и к другим мужчинам, дабы удовлетворить свои прочие потребности и нужды.

Я задумчиво держу в руках маленькую восковую devotio и строю планы ее использования. Не знаю, для чего я до сих пор храню ее. Поначалу я намеревался сжечь ее в огне, дабы растопить ледяное сердце Клодии. Но потом обнаружилось, что я не могу этого сделать, и она осталась в моей спальне, завернутая в чистую тряпицу. Я кладу ее рядом с собой в постель. Брать ее голыми руками я не осмеливаюсь, дабы тепло моего тела не растопило воск.

С болью в душе я понял, что и сам, следуя примеру Клодии, становлюсь смешным и нелепым. Но это не мешает мне любить и ненавидеть ее еще сильнее. Просто к прежней боли добавилась новая, только и всего. Цицерон выставил мои поэмы на всеобщее осмеяние, ведь они написаны рогоносцем. Будь я крепче духом и телом, я бы ополчился на него. Но у Цицерона слишком много врагов: его хорошо охраняют.

К тому же в последнее время мне изрядно нездоровится, настолько, что я не смогу справиться даже со стариком. Меня беспокоит кашель. А ведь мне нет еще и тридцати; мне полагается быть в расцвете сил и зрелости. Но грудь у меня впалая, как у подростка, а кости на лице выпирают наружу, грозя прорвать кожу. Мускулы на руках стали дряблыми и обвисли, словно бычья шкура, растянутая для дубления. Вся асафетида в Кирене не может унять клокотания у меня в груди. Я даже провел ночь в храме Сераписа[186], надеясь, что бог пошлет мне здоровый сон. Но мне снились лишь кошмары, в которых я видел знакомый силуэт Клодии, неистово занимавшейся любовью со случайными мужчинами в темных переулках.

Отец прислал лекаря из самой Вероны, чтобы тот выслушал мою грудь. Ради его спокойствия мне пришлось проглотить горькую настойку чемерицы, верного средства от помешательства.

– Вам необходим отдых, – уговаривал меня лекарь, – не засиживайтесь допоздна и побольше плавайте. Ешьте больше фруктов.

Посему я удвоил ежедневную дозу перебродившего давленого винограда. Ха!

Глава первая

…Мчитесь, о, мчитесь сюда, внемлите словам моих жалоб! Тщетно, злосчастная, их из глубин я души исторгаю, Сил лишаясь, пылая огнем и слепа от безумья. Если я вправду скорблю и жалуюсь чистосердечно, Не потерпите, молю, чтоб рыдала я здесь понапрасну.

Сосия и Фелис находились в его комнате в Locanda Sturion. Она взяла себе за правило являться сюда без приглашения, словно предъявляя на него свои права. Сосия уже сталкивалась с прекрасной владелицей, которая без смущения встретила ее наглый взгляд и отвернулась, даже не покраснев.

– Почему все упорно твердят, что она бесподобна? – поинтересовалась Сосия, без стука распахивая дверь в комнату Фелиса. – Нос у нее слишком большой, а рот – кривой. К тому же она еще и худа. Если бы Беллини рисовал ее, причем рисовал без прикрас, то портрет вышел бы просто ужасающий.

Фелис, стоя у окна, не счел нужным обернуться и небрежно бросил через плечо:

– Это правда; она не похожа на обычных венецианок. Но от этого ее внешность только выигрывает. Людям нравится думать, что они встретили редкую красоту, тогда как остальным недостало ума и утонченности, чтобы оценить ее по достоинству. И они неизменно расстраиваются, услышав, как кто-либо другой восторгается ее очарованием.

– Ты тоже полагаешь ее красивой? – Сосия подошла к нему поближе, надеясь, что он обнимет ее в знак приветствия.

– Я нахожу ее привлекательной. Она привлекает меня. – Фелис наконец-то отвернулся от окна и холодно кивнул ей.

– А она знает об этом?

– Я представил ей некоторые неопровержимые доказательства этого, – беззаботно отозвался Фелис.

Сосия зажмурилась и процедила сквозь стиснутые зубы:

– А я‑то думала, что ей полагается быть выше подобных вещей.

– А, она позволяет мне иметь себя, но каким-то образом это ее ничуть не задевает. Она просто выше этого.

– Почему же, в таком случае, она вообще знается с тобой?

– Думаю, чтобы приятно провести время в ожидании кого-то получше.

– Лучше тебя?

Сосия резко отвернулась, попутно свалив на пол небольшую стопку бумаг. Она наклонилась, чтобы поднять их, но Фелис решительно оттеснил ее в сторону.

– Не трогай. Это пробный оттиск.

– Это доказательство того, что редактор – пьяница. Это ведь работа Скуарцафико, верно? Я слышала, что он переметнулся к Жансону. И ты тоже, Фелис? Бедные Венделин и Бруно, на что они могут рассчитывать, имея таких друзей, как ты? Как ты мог, да еще с женой Венделина…

Она указала на две ошибки на первой странице и небольшую кляксу в нижнем левом углу. Фелис не уставал изумляться ее знаниям. Они опровергали его теорию о том, что она живет одними инстинктами, которые позволяли ей совокупляться, не приплетая к этому чувства, для получения сугубо плотских удовольствий.

– А что тебе известно о Скуарцафико, Сосия? Нет, не трудись отвечать. Иначе в том интересном запахе, что исходит от тебя, я различу вонь прокисшего вина. Но я все равно не понимаю, как ты могла – или как смог он, даже учитывая, что ты его спровоцировала. Ведь наверняка минуло уже много лет с той поры, как он занимался любовью с кем-либо еще, помимо бутылки.

– Ты считаешь, что мне недостает разборчивости?

– Ты умна, Сосия, так что нет, дело не в этом. Ты умна, как pantegana[187]. Ты – крыса, что бегает по Венеции, сея грязь и скверну.

Сосия, различив в его обычно невозмутимом голосе непривычно резкие нотки, быстро подняла голову и отступила за стол. Ей удалось невозможное: она разозлила Фелиса. И о причинах она тоже догадалась мгновенно. Он подцепил от нее заразную болезнь, он, всегда отличавшийся неизменной разборчивостью и чистоплотностью. Фелис уже давно перестал устраивать ей тщательные осмотры, как сделал в первый раз, когда они возлегли вместе. Она знала, что он всегда проверяет своих шлюх и случайных любовников, так что, кроме нее, заразить его больше было некому. В этот самый момент жжение в области гениталий стало нестерпимым, и она потерлась о край стола. Сосия пожалела о том, что не воспользовалась травами, которые оставил ей Рабино. После того как она устроила разгром в его аптечной мастерской, он больше не предлагал ей их. Впрочем, она и не собиралась просить его о помощи, как и не интересовалась тем, почему некоторые ее клиенты заболели, тогда как другие, например Бруно, оставались здоровыми.

Фелис сказал:

– Да чешись-чешись, не стесняйся! Кто это был, Сосия? Который из шести твоих мужчин? Хотя, собственно говоря, разве тебе хватит шести? Я просто решил, что ты взяла по два из каждой колонки в своем гроссбухе. Но если ты можешь спать с шестью, то почему не с девятью? А теперь, Сосия, позволь мне представить вас друг другу – левая нога Сосии, познакомься с ее правой ногой. Я знаю, что когда-то вы были очень дружны, но теперь проводите время порознь, так что будем считать, что вы никогда не встречались.

Он обошел стол кругом, брезгливо взял ее двумя пальцами за рукав и подвел к зеркалу.

– Сосия, посмотри на себя. Твое лицо отпечаталось в паху и на губах стольких мужчин, что стало похожим на маску, которую передают из рук в руки на карнавале. Вот это правильно, – сказал он, когда она плюнула на свое отражение в зеркале. – Ты никогда не глотаешь свою слюну, если можешь проглотить чью-либо еще. Да и чистой ты выглядишь только потому, что семя смывается. Учитывая платежеспособность твоих клиентов, ты должна быть богатой, как Крез. Ты хоть знаешь, кто наградил тебя этим подарком, которым ты столь любезно поделилась со мной? Кстати, перед уходом ты должна будешь оставить мне счет. Похоже, я забыл оплатить свои долги. Какова нынешняя ставка? Рискну предположить, что 40 zecchini[188], чего вполне достаточно, чтобы наполнить маленький ночной горшок.

Сосия негромко ответила:

– Я беру деньги только с венецианцев.

– Почему?

Она уставилась себе под ноги.

– Почему я должна рассказывать тебе об этом?

– Значит, только потому, что я – из Вероны, твои услуги мне обошлись бесплатно? А с Бруно ты не берешь денег потому, что он – сирота, я полагаю? Подожди, ну, конечно, я вспомнил: он же – только наполовину венецианец. Значит, половина обслуживания достается ему даром.

– Бруно я выбрала сама, подумав, что это будет славно. Я никак не ожидала, что он превратится в такого зануду.

– Бедная Сосия! Как же тебе приходится нелегко! Полагаю, страдания Бруно не идут ни в какое сравнение с твоими?

Сосия взяла в руки кувшин с молоком, стоявший на подносе на подоконнике, не торопясь, вернулась к столу и вылила молоко густой струей в выдвинутый ящик, где сушилась законченная рукопись. Розовые и желтые чернила моментально окрасили мраморными разводами маленький прямоугольный молочный бассейн.

Поначалу Фелис заговорил сам с собой.

– Эта женщина окончательно разучилась управлять собой, – с изумлением заметил он. Совсем недавно он гневался; но, вместо того, чтобы разозлиться еще сильнее, он лишь обрел спокойствие и отстраненность. Фелис взял рукопись в руки.

– Говори со мной! – истерически выкрикнула Сосия.

– И о чем хочет поговорить со мной полоумная женщина?

– О том, что я сейчас сделала, естественно. Bog te jebo, чтоб Господь тебя трахнул!

– Что ж, я мог бы многое сказать тебе, – невозмутимо ответствовал Фелис. – Например, что своим поступком ты отняла у меня год жизни, Сосия.

– Это бессмысленная и бесполезная жизнь. Буквы алфавита, а не жизнь. Во всяком случае, не жизнь настоящего мужчины.

Но Фелис явно не желал выходить из себя. Вместо этого, пока она бесцельно крутила в руках опустевший кувшин, он перевернул две страницы и принялся читать. Сосия судорожно вцепилась в ручку. Несмотря на свою кошмарную выходку, ей так и не удалось ранить его чувства – она добилась лишь легкого раздражения.

– Фелис, неужели ты на меня не сердишься?

Он не поднимал головы до тех пор, пока она не ударила в стену кувшином, чтобы привлечь его внимание.

– Мне трудно сердиться на тебя, поскольку мои чувства не задеты. Я постараюсь объяснить, что имею в виду: для тех из нас, кто любит их, книги – это жизнь. А это – не та любовь, которую ты можешь понять. Это – хрупкая и тайная любовь, та, которую питают к своим детям родители. Книга никогда не бывает безупречной, такой, как, например, представление о ней. Только в голове автора она бывает прозрачно-чистой и волшебной, а воплощение ее оказывается несовершенным, оно несет лишь запах оригинальной идеи…

Сосия завизжала:

– В такой момент ты еще способен рассуждать о книге? Твоя любовь к ним неприлична и бесстыдна. Женщина для тебя – как любовник на стороне. То, чего нужно стыдиться!

Она швырнула кувшин, который с грохотом ударился о дальнюю стену. Из его донышка брызнули белые слезы, стекли по красной краске и сорвались вниз, упав на глиняные черепки. Фелис с отвращением взглянул на беспорядок и заметил:

– Ты так не думала, когда в первый раз пришла ко мне в постель.

– То, что я пришла к тебе в постель, должно было лишний раз доказать тебе, что твоя жизнь – бессмысленна и бесполезна.

– Сосия, я не разделяю твоего представления о тебе как о жертве обстоятельств, что дает тебе право причинять боль всем, кого ты встречаешь на своем жизненном пути, якобы из самозащиты.

– Тогда почему всякие шавки преследуют меня? – Она тяжело дышала, и на кончиках ресниц у нее повисли слезинки.

Фелис тонко улыбнулся.

– Потому что от тебя пахнет полем. Или рыбным рынком, дорогая. Это привлекательно до отвращения.

Это была правда. В последнее время собаки ходили за ней по пятам, тычась мордами ей в пах. Уродливые собаки; собаки, шерсть которых пребывала в ужасающем состоянии; собаки, поджимавшие четвертую лапу к брюху и ковылявшие вслед за ней по улице на трех оставшихся; собаки с глазами святых и собаки с глазами дьявола…

Она орала на них по-сербски:

– Krvavu ti majku jebem, проклятые ублюдки! – Или: – Otac ti je govno pojeo, твой отец жрал дерьмо! – Но они все равно ходили за ней. Она кричала им: – Чтоб вас унесли совы и сожрали! – Только тогда они оставляли ее в покое и убегали, отчего-то поджав хвосты, словно она озвучивала их самые большие страхи.

– Фелис, – хрипло заговорила Сосия. – Ты знаешь, какие чувства я испытываю… к тебе…

Голос у нее сорвался. Фелис смеялся. Сосия, взяв его за руку, сдерживалась из последних сил. Потом она расстегнула платье и с надеждой посмотрела на него.

* * *

После болезни я очнулась голая, как червяк, под мягкими и чистыми простынями, словно только что родилась заново.

Но я не радовалась тому, что осталась жива. Дни мои приправлены привкусом печали, и я хочу, чтобы они закончились поскорее. Я устала бороться с меланхолией, которая по-прежнему подстерегает и душит меня, словно назойливое одеяло в жаркую полночь.

Мне говорят, что я непременно поправлюсь. Укус на запястье зажил, превратившись в крошечную розовую точку. Я могу пошевелить рукой или ногой, пусть и вяло, словно морская водоросль. Я набираю полную ложку бульона, и он легко проваливается мне в желудок. От меня ничего не требуется. Но мне все равно.

Кругом все плохо. Цветы в горшках на подоконнике чересчур темно-красные. Думаю, их сок уже стал ядовитым. Меня переполняет горечь, которая еще хуже болезни. Она делает мое дыхание зловонным, превращая подушку в жесткую стерню, отчего утром у меня на лице остаются длинные красные полосы. Впрочем, кто сейчас смотрит на мое лицо? Я лишилась все своей прежней привлекательности.

На меня пришли взглянуть отец с матерью, и глаза у них были квадратные от беспокойства и сомнений. Они спрашивали, что со мной происходит. Но я уже отдалилась от них. Мне бы хотелось, чтобы они считали меня дочерью, которую потеряли много лет назад, что меня унесли совы, выпустив мне все внутренности на острые коньки крыш, что…

Но подруги говорят, что я хорошо выгляжу, словно от этого что-то изменится. Да, конечно, моему телу стало лучше, и теперь я уже могу дойти, правда, медленно и с частыми остановками, до самого южного берега Дорсодуро. Я отправляюсь туда, когда солнце стоит в зените, словно для того, чтобы оно выжгло все следы чумы и боль в моем сердце, которая куда хуже шрамов. Я живу, но я совсем не радуюсь жизни. Я одинока, как солдатская могила на краю моря.

Говорят, меня спас еврей. Он каждый день приходит посидеть со мной. Он давал мне снадобья, а на грудь выкладывал рядами черные камни. Но, по большей части, он просто смотрел на меня, словно хотел заставить меня жить дальше. Думаю, это и вернуло меня к жизни.

Получается, именно в этом и заключалась его сила: в том, что он всей душой и сердцем хотел, чтобы я осталась жива. Совсем не так, как мой муж, который совсем этого не хотел, а просто притворялся, да и то иногда. И совсем не так, как кот, который оставался в моей комнате только для того, чтобы посмотреть, что кладут мне на поднос, поскольку знал: в конце концов все это достанется ему.

Нет, еврей приходил спасти меня, потому что хотел этого, и его желание, получается, оказалось достаточно сильным, ведь я до сих пор здесь, несмотря на дамасскую чуму.

Я смотрю, как волны пенятся вокруг деревянных свай, и согласно киваю в такт, словно полоумная жена. Я старательно привязываю свои заботы и тревоги к волнам, и они ровной холмистой чередой убегают к горизонту. Но, поворачиваясь, чтобы уйти, я знаю, что они останутся со мной, как верные псы, жмущиеся к моим ногам в ожидании, что я отведу их домой.

– Солнце вам полезно, – говорит еврей, когда узнает, что я провожу долгие часы на берегу. – Но будьте осторожны. Не сожгите влагу со своей кожи. Нынешняя осень выдалась необычайно жаркой. Я не помню такой погоды.

Он не знает, что как раз этого я и хочу. Если чума болезни не сумела убить меня, то я выбираю чуму солнца, чтобы она опустошила меня, чтобы я превратилась в соломенное чучело.

Моя подруга Катерина ди Колонья призналась мне по секрету, что недавно вызывала еврея к Фелису Феличиано, который подцепил какую-то заразу от одной из своих шлюх. Вот какую цену приходится платить за продажную любовь! Он заболел как раз в то время, когда жил в «Стурионе», причем не помнил, ни кто он такой, ни где находится, – настолько сильной была лихорадка.

Никогда не пойму, как может Катерина прикасаться к нему. С ее-то внешностью она может увлечь кого угодно, хоть самого благородного Доменико Цорци, а она забавляется с Фелисом. Но, когда я говорю ей об этом, она широко распахивает глаза и отвечает:

– Люссиета, большинство из нас выбрасывают свое время в… в сточную канаву. Неужели ты никогда не делала ничего, что считала бы недостойным себя? Но при этом не могла удержаться.

Я вспоминаю о том, как прячу восковую женщину, как убила бедного печатника Сиккула, как бросила своего мужа во время путешествия через Альпы, и понуро опускаю голову, будучи не в силах встретиться со взглядом ее прекрасных глаз.

Интересно, что еврей подумал о Фелисе? Разумеется, я не могу прямо спросить его об этом! Но мне трудно представить их вместе. Из того, что рассказывала мне Катерина, я понимаю: Фелис не вспомнит ничего из того, что с ним случилось, когда выздоровеет, и вновь примется за старое, флиртуя с самим собой и всеми остальными, словно куртизанка, которая еще получает удовольствие от своей работы. Если бы он знал о том, что еврей навещал его в тот момент, когда он был при смерти, это наверняка сбило бы с него спесь!

Когда он поправится, то опять начнет приходить ко мне домой и дразнить меня, делая вид, что ничего особенного не происходит. Он уже заявил, что это бюро из Ca’ Dario – самый прекрасный кусок дерева во всей Венеции, и я уверена, что он сказал это только для того, чтобы позлить меня. С тех пор как я заболела, муж больше не вспоминает о нем и не превозносит его до небес, но при этом он так и не выбросил его.

Я смотрю на сваи. Мне кажется, что на месте их удерживают только плохо прибитые деревянные планки, словно это грубо сколоченный гроб бедняка, из тех, что стоят перед входом в церковь, пока какая-нибудь добрая душа не положит на крышку монетку, чтобы заплатить человеку, который будет рыть могилу.

Мимо проплывают большие корабли, груженные золотом, специями и всем прочим, что, по мнению людей, делает их жизнь лучше. Думаю, что на душе у вас должно быть легко и покойно, если вы хотите искренне радоваться золоту и шелкам, потому что если у вас на сердце тоска, то радость жизни вам не вернет уже ничто. Это под силу только тому, кого вы любите. Это он придает всему окружающему ценность и достоинство – или, точнее говоря, одалживает его. А если он отворачивается и больше не любит вас, то золото превращается в желтую пыль, а шелк – в червивый саван.

Какие-то бедняки приходят и садятся у самого берега впереди меня. Это попрошайки, у одного из которых нет ног. Он носит штаны, к краям брючин которых пришиты башмаки. Они принесли его сюда на чем-то вроде носилок. Но, несмотря на это, среди них есть женщина, которая, кажется, любит его. Она наклоняется к нему, берет его за руку и целует в макушку. В это мгновение я завидую им обоим.

Когда мимо проходит кто-нибудь, они стараются вызвать жалость и протягивают руки за милостыней. Если же человек не собирается ничего подавать им, тогда безногий сердится и кричит:

– Жадина!

Вот так они остановили очередного прохожего, который оборачивается и спрашивает:

– Как вы узнали, что я – жадина? – Ему наверняка стыдно оттого, что его приняли за скрягу.

Они смеются и говорят:

– Докажи нам, что мы – лжецы!

Мужчина, покрасневший до корней волос, не понимает, к чему они клонят, и начинает раздавать монеты, которые в мгновение ока исчезают в складках их одежды. Похоже, это умиротворило попрошаек на некоторое время, и они не пристают к прохожим. Очевидно, на целый час они устроили себе каникулы.

Они тычут пальцами в проплывающие корабли и стрекочут, как морские чайки, которые услыхали о том, что неподалеку плавает буханка хлеба. Сейчас они перебираются с солнцепека в тень, поскольку жара становится невыносимой. Я вижу, что они хотят оставаться влажными от любви, пусть даже они бедны, как церковные мыши.

А я тем временем принимаю весь удар солнца на себя, подставляя ему спину, и чувствую, как ручейки пота собираются у меня в сгибах локтей и под коленями.

Я позволяю солнцу ненавидеть меня.

Я подхожу к краю моря, где под водой пляшут водоросли, похожие на кровь, что струится из раны. Я стою на месте и жарюсь.

Глава вторая

…Как страшилась она, как сердце ее замирало, Как от пыланья любви она золота стала бледнее?

Радость Венделина оказалась недолгой. Жена его не умерла, но стала похожа на свою бледную тень. Она встала с постели и принялась за работу, но прежняя цветущая уверенность к ней так и не вернулась. Лихорадка не очистила ее разум от сомнений. Но теперь она более не заговаривала о бюро, и он решил, что реальность болезни излечила ее от ненормальной одержимости им.

Когда она уходила на рынок, Венделин спускался в их комнату и останавливался у ее туалетного столика. Он со священным трепетом брал в руки ее щетку и расческу. Он жалко морщился, когда видел, сколько волос застряло в зубьях расчески и в щетине щетки, с горечью отмечая, как за последние несколько месяцев потемнело их белое золото. Перед ним было очередное свидетельство того, что ее молодость уходит.

Он впервые начал сожалеть о том, что не испытывал тревоги в начале их любви. Тогдашняя уверенность и полное отсутствие здравомыслия – и вот сейчас, похоже, он за них расплачивается. Их любовь была неестественной в своей натуральности; и этот иллюзорный прилив незаслуженного счастья обманул его. «Любовь свалилась на нас и оглушила. У меня все еще кружилась голова, когда мы поженились».

А ведь ему следовало бы знать, что без добросовестного труда и честности по отношению к себе ничего хорошего из этого не выйдет. «Любовь, которая сама падает тебе в руки с неба, надолго не задерживается», – думал он.

Болезнь супруги надломила ее тело и душу. Она потеряла уверенность в себе, что отчетливо проявлялось в ее новых дерганых движениях, усохшей фигурке, отсутствии блеска в погасших глазах. Сердце у него разрывалось от сострадания к ее утратам, не имевшим ничего общего с его жалостью к себе.

С тех пор как она заболела, он стал еще изобретательнее в своих любовных письмах. «Я хочу взять твои ступни в ладони и гладить пальчики ног, – писал он. – Я хочу своим дыханием убирать с твоей шеи волосы».

Но он знал, что если сегодня вечером прикоснется к ее ногам, она вздрогнет и испуганно отдернет их.

Если он скажет: «Я люблю тебя», она многозначительно уставится в пол.

Робея от стыда, он попытался заговорить на эту тему с Рабино Симеоном.

– Обычно столь близкое знакомство со смертью оставляет после себя радостное возбуждение, – мягко объяснил доктор. – Но правда и то, что у некоторых бедняг развивается меланхолия. Нет сомнений, она боится, что лишится своей красоты.

И Рабино покраснел при мысли о том, что перед его внутренним взором наверняка встала та же самая картина, что и у Венделина, а именно: чумные язвы и нарывы на впалом животе Люссиеты; он был единственным мужчиной, кроме мужа, который видел ее такой.

– Разве шрамы не исчезнут без следа?

– Не до конца.

– Бедная моя! А я думаю, она на это надеется. Как же я скажу ей об этом? Или не говорить ей о том, что узнал от вас? Но мне больно думать, что теперь у меня есть от нее секреты.

Рабино пожалел его.

– Я постараюсь объяснить ей это как можно мягче.

– Правда? Вы очень добры к нам.

* * *

Теперь, когда его жене более ничто не угрожало, Венделин вновь принялся бродить по улицам.

Спустя несколько недель бесцельных блужданий у него, похоже, выработался ритм и маршрут, который полностью устраивал его. Именно в этом замкнутом круге, между Сан-Самуэле и Сан-Видаль, он вдруг начал еженощно ощущать, как кто-то жарко дышит ему в затылок, преследуя его, и различать звук чужих шагов, эхом вторивших его собственным. Он резко оборачивался и готов был поклясться, что видел тень чего-то, ускользавшего за угол calle. Но ничего осязаемого и конкретного разглядеть ему не удавалось. В пустынных дворах до его слуха доносились странные звуки: сдавленный смех и едва слышные вскрики, слова на чужом языке – он не понимал его, но тот казался ему знакомым, подобно архаичным колыбельным, которые жена напевала их сыну.

Дважды он различал чей-то зрачок в замочной скважине ворот, мимо которых проходил. Он спешил прочь, поскольку страшился остановиться и взглянуть повнимательнее. Потом он спрашивал себя, откуда там мог взяться зрачок, если за железным частоколом не было видно тела.

Как-то ночью, вышагивая вдоль Гранд-канала, он вдруг почувствовал, как от необъяснимого страха у него закружилась голова и перехватило дыхание. Над ним нависла черная пугающая громада Венеции, а внезапно налетевший ветер застучал ставнями, срывая лепестки с цветов на подоконниках, и те, кружась, словно окровавленные снежинки, усеяли землю. По небу безостановочно неслись клочья странных облаков непривычной формы, в которые то и дело ныряла луна. В садах, скрытых за глухими стенами, резко скрипели деревья. Глубоко вздохнув, он вдруг обнаружил, что задыхается: в горло ему попали крошечные перья, вырванные сильным ветром у птиц.

Но все эти звуки не могли заглушить чьей-то негромкой, уверенной, но невидимой поступи, которая, словно похоронная процессия, с каждой секундой приближалась к Венделину. Бестелесная и нематериальная, она казалась ему лихорадкой, пульсирующей у него в висках.

Он не выдержал и побежал, тяжело ступая. Шаги тоже стали быстрее. Венделин упорно несся вперед, сворачивая то влево, то вправо в незнакомые улочки и переулки, надеясь, что ни один из них не оборвется тупиком. В конце концов шаги за спиной стихли.

Венделин решил, что выиграл у преследователя несколько дюжин ярдов. Он нырнул в нишу, чувствуя, как бешено колотится о ребра сердце. Он ждал, что шаги пройдут мимо, но вокруг стояла мертвая тишина. Скользя спиной по стене, он сполз на землю и прикрыл голову, ожидая, что вот сейчас на него обрушатся удары.

Но ничего не случилось.

Спустя несколько мгновений он поднялся и огляделся. Вновь выйдя на улицу, он слепо двинулся вперед, понятия не имея о том, где находится.

Ошибки быть не могло – за спиной вновь застучали шаги. Венделин, едва не лишившись чувств от ужаса, ощутил, как волосы у него на затылке встают дыбом. Перед глазами у него заплясали багровые круги, и он даже не был уверен, что пребывает в полном сознании. Он захрипел, когда шею ему обвила удавка, а на голову накинули одеяло. Его потащили в тень, и он, задыхаясь и тщетно ловя воздух широко открытым ртом, даже не мог рассмотреть нападавшего, хотя отчетливо обонял его. Одуряющий запах гниения ударил ему в нос и живот.

Под плотным одеялом его охватил приступ кашля и сухой рвоты. Сквозь грубую шерстяную ткань он улавливал странные подробности происходящего. Ему казалось, что рука, с которой он сражается, облачена в перчатку, зато он отчетливо видел, что запястье, выглядывающее из нее, сухое и тонкое, перевитое жилами и покрытое пятнами, словно долго пролежало в земле. Он сообразил, что нападавший намного ниже его ростом, но легко справляется с ним, многократно превосходя его силой.

Венделин сопротивлялся до тех пор, пока не почувствовал, что жажда жизни оставляет его. Его отчаянные потуги не произвели ни малейшего впечатления на нападавшего, который преспокойно скрутил его руками в перчатках. Наконец, уже отупев от безнадежности, Венделин обмяк в объятиях своего врага. Едва не теряя сознание, он привалился спиной ко впалой груди нападавшего, мельком подумав о том, что же будет дальше, и уже готовясь проститься с жизнью. Перед глазами у него встал восхитительный образ жены, и он еще успел подумать, что, быть может, после его смерти она вновь научится любить его. Он прошептал ее имя. В голове у него безостановочно крутились строки Катулла: «Женщина так ни одна не может назваться любимой, как ты любима была искренно мной…»

И вдруг, словно в ответ на мысли Венделина, нападавший жарко прорычал ему в ухо, обдав одеяло влажным дыханием:

– Забудь про свою грязную поэзию, варвар!

Венделин вырвался из объятий врага и развернулся к нему лицом. Голова у него кружилась по-прежнему, дышать было нечем, но он жадно проталкивал в легкие черную ночную влагу, и зрение постепенно возвращалось к нему. Однако рядом, в углу, где он дрался за свою жизнь, никого уже не было, и лишь косая тень упала на него; он безуспешно пытался схватить ее руками, ловя один лишь воздух.

– Недосыпание, – прохрипел он. – Вот что бывает, когда вдобавок еще и надышишься испарениями города. Мне уже на ходу, во время прогулки, начинают мерещиться кошмары.

* * *

Почему в душе у него все умерло? Почему любовь не осталась жить, пусть даже раненая и ущербная? За что мне достались эти муки?

Или все это потому, как объяснил мне доктор, что шрамы не исчезнут бесследно с моего тела? Но этот факт не особенно беспокоил меня, пока в голову мне не пришла одна мысль: а знает ли об этом муж? Я не смогла удержаться, чтобы не спросить, и еврей ответил, что да, знает. Значит, он хранит свое знание в тайне от меня. Вместе с какими же еще черными секретами?

Шрамы очень сильно чешутся, а по коже словно бегают когтистые сороконожки, причем даже там, где шрамов нет. На моем теле, что называется, живого места не осталось, потому что рубцы и струпья расписались на нем, как на документе, который гласит: «Брак распался и аннулирован».

Может быть, поэтому он проводит все ночи неизвестно где, а потом, на рассвете, приползает обратно творить свои черные дела? Опустошив ядовитую железу в очередной выдвижной ящик, он уходит, а на меня наваливается усталость, которая бьет меня в спину между лопаток, и я валюсь, как подрубленное дерево. Я без сил лежу на кровати, и из моих безжизненных глаз текут слезы, скапливаясь в углублениях запавших глазниц.

Я пытаюсь думать о чем-нибудь хорошем. В последнее время я часто вспоминаю Паолу и ее обращенные ко мне язвительные, злые слова. Пусть она шлюха (рыжеволосый мужчина!), и пусть я ее ненавижу, но, следует признать, кое в чем она права. Теперь, когда с моей собственной счастливой жизнью покончено, я хочу сделать что-нибудь стоящее, что-нибудь такое, что действительно поможет людям. Больше никаких слухов и тайных перешептываний. Я хочу сделать счастливым хоть кого-нибудь. И тут мне приходит в голову, что самый несчастный человек, которого я только знаю, помимо меня самой, это бедный молодой Бруно Угуччионе.

Бруно стал каким-то криворуким. Я не припоминаю, чтобы раньше он что-либо ронял, а сейчас он разливает пиво по столу и спотыкается о порог. С ним произошла большая перемена, но из неуклюжего подростка он превратился не в симпатичного и крепкого молодого человека, а совсем наоборот, из подающего надежды юноши – в жалкую пародию на себя прежнего. Раньше, по его словам, он прекрасно стрелял из лука, а теперь я сомневаюсь, что он вообще сможет натянуть тетиву. Ему задурила голову плохая любовь, и он выглядит так, словно перепил дешевого вина.

Единственным лекарством от плохой любви является новая любовь. Для меня самой это решение недоступно, потому что я не смогу полюбить кого-либо еще, кроме своего мужа. Однако в случае с Бруно возможны варианты. Стоит мне подумать о двух самых красивых людях в Венеции, как перед моим мысленным взором сразу встают два лица – его и Катерины ди Колонья, моей подруги в «Стурионе». Ее все любят, так же, как и Бруно, но она тратит свои лучшие годы, заботясь о совершенно чужих людях и якшаясь с такими типами, как Фелис Феличиано. Что будет, если у нее появится молодой человек, чтобы нежно любить и спасать его? Она на несколько лет старше его, но ведь и он, похоже, предпочитает зрелых женщин – скорее всего, потому, что в слишком раннем возрасте остался сиротой.

Я могу запросто свести этих двоих вместе, и мне почему-то кажется, что этого окажется вполне достаточно, и дальше эти две славные души обойдутся и без моей помощи. Но два робких сердца должны встретиться и породить желание! Пока что они даже не знакомы друг с другом, но я намерена устроить их встречу.

Подобные мысли заставляют меня забыть о собственных горестях. Но вскоре я вновь погружаюсь в тоску. После того как чума ушла от меня, я стала часто грезить наяву. Мне ничего не стоит вообразить, будто я опять лежу на тележке с трупами. Закрыв глаза, я слышу грохот ее колес.

И почему мне на глаза все время попадаются веревки? Такое впечатление, что лавки сплошь забиты ими. Они висят, раскачиваются и свиваются в кольца перед моими глазами, куда бы я ни посмотрела. До сих пор я даже не представляла, сколько веревок есть в этом городе. Чтобы привязывать животных, волочить повозки, швартовать лодки. Город утопает в веревках. Но я знаю, что в них нет ничего плохого, и громко говорю вслух: «От веревок нет никакого вреда», а потом уголком глаза вижу, как одна из них начинает двигаться, словно гадкий червяк, и ощущаю покалывание в ладонях, а по спине у меня пробегает холодок.

Зайдя сегодня в лавку, я накупила всего, что мне было нужно, но когда владелец спросил: «Basta cosi? Это все?» – губы мои, помимо воли, сами произнесли: «И моток крепкой веревки, пожалуйста».

Я полезла в кошель, чтобы заплатить за веревку, которая нам не нужна, но в нем больше не оказалось монет.

Такое случается со мной уже не в первый раз.

– Ладно, забирайте ее, сеньора, – махнул рукой владелец. – Заплатите на следующей неделе. В нынешние времена и не угадаешь, когда тебе может понадобиться моток надежной крепкой веревки.

* * *

Бруно понес экземпляр Катулла в Locanda Sturion.

Венделин не забыл доброту и приветливость хозяйки, когда они с Иоганном только что прибыли в город. Поэтому, когда Люссиета поправилась и он смог думать о других вещах, то попросил Бруно отнести Катерине ди Колонья один том в подарок. Отпечатанный не на веленевой или дорогой плотной бумаге, он не был запредельно роскошным. Бумага была хорошей и простой, твердой и полупрозрачной, словно косточки молодой женщины, да еще из первой партии основного прогона (то есть до того, как краска начинает понемногу размазываться). Раскрасить в ней заглавные буквы Венделин попросил самую проворную монахиню, а обложка была сделана из обработанной телячьей кожи, дубленной с ляпис-лазурью и украшенной тремя полудрагоценными камешками. Работа заняла два месяца, так что к тому времени, когда книга оказалась у него на столе, Венделин уже почти забыл, для чего заказывал ее.

Это жена предложила, чтобы отнес ее именно Бруно. Она даже преодолела свою апатию настолько, что заявила: Катерина и Бруно непременно должны свести знакомство. Венделин и не подумал возражать: ему было приятно, что он может удовлетворить хотя бы такое ее желание. Благоразумие, порожденное застенчивостью, удержало его от того, чтобы объяснить мотивы своей жены редактору.

– Отнеси ее в «Стурион», – попросил он Бруно. – Что-то ты бледно выглядишь, и небольшая прогулка на свежем воздухе пойдет тебе на пользу.

До Бруно, конечно, доходили рассказы о красоте Катерины ди Колонья, хотя сам он еще никогда ее не видел. Ему было любопытно взглянуть на ее лицо, которое, по слухам, светилось самым загадочным образом, – хотя он и не ожидал увидеть ничего особенного. Говорили, что глаза ее цветом могут поспорить с обложкой книги, которую он нес под мышкой, но он обнаружил, что его интересует лишь их оттенок, а не то действие, какое они могут оказать на него. Любовь к Сосии лишила его способности наслаждаться красотой других женщин. Он мог смотреть, как хорошенькая молодая девушка завязывает свои сандалии или наклоняется над ведром так низко, что тени пролегают глубоко меж ее грудей, и не испытывал ничего, кроме сожаления, что она – не Сосия.

Направляясь к мосту, Бруно вдруг заметил, как невестка Венделина Паола о чем-то разговаривает с рыжеволосым мужчиной перед церковью Сан-Сальвадор. Ее элегантность никогда не привлекала его, и он не мог понять, что нашел в ней Иоганн фон Шпейер. Она казалась ему чересчур властной и повелительной, как, впрочем, и всем работникам stamperia, где она часто появлялась, чтобы раздать советы и, к некоторому его удивлению, поделиться очень ценными и нужными сведениями. Никто не мог взять в толк, почему она так хорошо разбирается в том, о чем говорит.

Он выбросил мысли о Паоле и ее загадочных целях из головы, спустился по деревянным ступеням, повернул налево, вышел на ослепительный солнечный свет и оказался перед входом в «Стурион».

На первый взгляд, владелица гостиницы ничуть не соответствовала тем легендам, что ходили о ее красоте. Он вошел в приемную, в которой она, склонившись над счетной книгой, что-то писала. Она стояла спиной к нему, слегка выставив вперед одну ногу и сосредоточившись на своих записях. Шея ее склонилась под неудачным углом, а нос ее в профиль выглядел чересчур большим. Но, когда Катерина ди Колонья повернулась к нему лицом, он понял, что слухи не лгут: кожа ее светилась внутренним сиянием, волосы отливали медовым золотом, а очертания высоких скул были безупречными. Ее самообладание подсказало ему, что она вполне сознает силу своей красоты, отдавая себе отчет и в том, что мужчины и женщины не сводят с нее глаз. Обычно, как, впрочем, и сейчас, глядя на Бруно, она отвечала им рассеянной вежливой улыбкой.

Катерина ди Колонья грациозно приблизилась к нему.

– Я могу вам помочь?

Он без запинки изложил ей цель своего прихода, и, пожалуй, именно сей факт – поскольку она привыкла к тому, что ее красота вынуждает неметь мужчин, впервые увидевших ее, так что ей приходится терпеливо ждать, пока они вновь обретут дар речи, – заставил ее широко распахнуть глаза и взглянуть на Бруно повнимательнее.

Он не покраснел и открыто встретил ее взгляд, протягивая ей книгу; подметив же в ее глазах простоту и искренность, он не спешил отнимать руку, проделав это без смущения и кокетства.

Впрочем, вскоре он откланялся и вышел на улицу. Поскользнувшись в грязи, оставленной приливом, который нынче утром оказался довольно высоким, он вновь погрузился в мысли о Сосии.

* * *

– Ну, и что ты думаешь о Катерине? – поинтересовался Фелис.

Бруно покраснел.

– Книга ей понравилась.

– И ты тоже, насколько я слышал.

– Каким же это образом я мог ей понравиться? Мы ведь едва обменялись парой слов. Гостиница очень красива, Фелис, и теперь я понимаю, почему ты там живешь. Я бы с удовольствием сходил туда с Сосией, посидел бы в столовой, что выходит окнами на канал, вкусно поужинал бы, не стыдясь, что зашел туда…

Фелиса охватило раздражение. Но проблема заключалась в том, что в своей наивности Бруно был совершенно искренен, отчего его одержимость Сосией казалась еще более утомительной и необъяснимой.

Посему Фелис счел за лучшее сменить тему.

Оказавшись вновь в Locanda Sturion, он сказал Катерине:

– Значит, ты встречалась с молодым Бруно Угуччионе?

Катерина ничего не ответила. Она лишь кивнула и сдержанно улыбнулась, словно он сделал ей комплимент. Но по выражению ее лица – в это мгновение она очень походила на Бруно той же самой изящной линией скул и сиреневой тенью над глазами – Фелис понял, что она думает о юноше, ведь он подозревал, что это должно случиться, когда предложил Венделину отправить к ней Бруно с книгой. Венделин улыбнулся и загадочно обронил: «И ты туда же? Люссиета тоже…» Но Фелис счел эту тему чересчур деликатной, чтобы продолжать расспросы.

Под первым же удобным предлогом, сделав вид, будто ей нужно закрыть ставень, которым играл ветер, Катерина отвернулась от него. Но Фелис понял, что отныне между ними не будет никаких отношений, кроме сугубо деловых. Он молча наблюдал за произошедшей в ней переменой, очарованный ее неуловимой утонченностью: вот она на кончиках пальцев осторожно выпускает бабочку из окна, вот прощается с очередным постояльцем, а вот и вежливо кивает ему самому. Катерина возвращала себе чистоту и невинность.

Глава третья

…Вы знали разных радостей вдвоем много, Желанья ваши отвечали друг другу. Да, правда, были дни твои, Катулл, ясны. Теперь – отказ. Так откажись и ты, слабый! За беглой не гонись, не изнывай в горе! Терпи, скрепись душой упорной, будь твердым. Прощай же, кончено! Катулл уж стал твердым, Искать и звать тебя не станет он тщетно. А горько будет, как не станут звать вовсе…

Рабино, пробираясь по улицам, размышлял о тоске и унынии, написанных на лицах встреченных им поутру прохожих. Он сказал себе: «Да, в доме всегда самый несчастный тот, кто встает раньше всех. Как я».

И мысли его вновь устремились к печальной и подавленной жене печатника.

Он спросил себя, а не обрадуют ли ее новости, которые он слышал отовсюду, что проповеди фра Филиппо начали оказывать действие, обратное тому, на которое рассчитывал священник.

Фра Филиппо следовало бы знать, рассуждал Рабино, что нет в Венеции лучше способа сделать книгу неотразимой, чем заклеймить ее позором. Чем яростнее фра Филиппо нападал на Катулла, чем громче проклинал его пресловутое бесстыдство и вызывающий вожделение лексикон, тем сильнее разжигал аппетиты публики. Запретный плод, как известно, слаще разрешенного, и после первой волны отвращения Катулл превратился в последний писк моды в Венеции.

Мужчины с тележками продавали его поэмы на каждом углу. Они осаждали stamperia и платили за тираж наличными, а на рассвете принимались нахваливать свой товар, выкрикивая короткие четверостишия, переведенные на венецианский диалект.

– Дай же мне тысячу поцелуев, – скрипучим голосом вещал убеленный сединами возчик, подмигивая домохозяйкам. – Подходи, милая…

Но Катулл не производил впечатления на прохожих с застывшими лицами, спешивших по своим делам мимо. Время поэзии еще не настало.

По утрам тележки с книгами Катулла оставались нераспроданными. Но позже, когда близился вечер и сумерки потихоньку пожирали деловую суету, разлитую в воздухе, а цвета и краски становились вялыми и расслабленными, люди начинали задумываться о любви… и о Катулле. Тем временем лоточники не смолкали, громкими голосами вливая звучную память стихотворений в уши прохожих, подготавливая их к этому моменту.

Рабино остановился, взял в руки книгу и стал перелистывать ее. Взгляд его зацепился за любовные фразы, и он сразу же вспомнил своих друзей Смуэля и Бенвенуту. «Что здесь может быть плохого? – подумал он. – По-моему, эта книга способна удовлетворить безответные нужды и тайные мечты любого мужчины о нежности». Но потом он дошел до темных частей книги, и взгляд его остановился на следующих строчках:

…В руки ярому юноше

Ты цветущую девушку отдаешь

С материнского лона…

Он захлопнул книгу и быстро зашагал прочь, не обращая внимания на крики обиженного торговца.

Рабино знал, что во времена Катулла римляне превыше всего верили в целебную силу капусты, способную вылечить слабость зрения, боли в сердце и даже злокачественные нарывы. Например, если растянешь лодыжку, ее следовало подержать над паром вареной капусты.

Но даже сейчас Рабино приходилось бороться с местными предрассудками, живописными и забавными, но смертельно опасными. Он мягко внушал, что мертвая голубка, помещенная на грудь больного, не излечивает пневмонию, как и костный мозг орла не является действенным противозачаточным средством, а ношение сердца и правой лапки совы под левой подмышкой не вылечит от укуса бешеной собаки. Гусиный жир, смешанный со скипидаром, осторожно упорствовал он, не избавит от ревматизма и боли в ухе.

– Нет, – негромко возражал он. – Это неправда, что, съев на ужин соловья, можно вызвать приятные сны. – Он отрицал, что нужно отгонять жаворонков, поскольку, дескать, если эта птица взглянет сверху на больного, тот уже никогда не выздоровеет, а если она отводит глаза, значит, жертва обязательно умрет. – Все намного проще, – настаивал он, но его никто не слушал.

Рабино странствовал по улицам, навещая своих пациентов. Многие были бедняками или borghesi[189], но среди них попадались и вельможи, разочарованные жеманными улыбками и бесполезной болтовней венецианских лекарей; им требовались левантинцы[190], способные исцелить их или хотя бы уделить внимание их зачастую воображаемым болезням. Богатые венецианцы обожали рассказы о новых болезнях и вскоре уже со всем пылом имитировали их симптомы.

В последнее время скука заставила их массово покидать свои прохладные пристанища на Бренте[191] и возвращаться в город. Затянувшееся лето изрядно им надоело. Их вечно одолевала усталость, беспокоило либидо и расстройство желудка после поглощения самых утонченных и изысканных яств. Даже трюфели для них приходилось растирать на терке, а после ужина они вообще отказывались есть что-либо, кроме нежнейшего козьего сыра. Они настолько быстро переходили от глубочайшей апатии к мелкой страсти, что нередко Рабино казалось, что его зовут только затем, чтобы он выслушал очередную повесть об одолевающей их скуке, словно его появление, ожидание его, разговор с ним и последующее обсуждение его визита давали возможность убить время и заняться чем-то полезным.

Их усталость была невероятной. Они жили в вечном страхе перед бесконечными светскими мероприятиями, но в самую последнюю минуту утомление брало свое, и с ними приключались внезапные и драматические приступы крайней степени усталости, несшей в себе потенциальную угрозу их жизни. Все это было бы чрезвычайно забавно, если бы перед внутренним взором Рабино не вставали совсем иные картины: дети, умирающие от голода, которых мог бы спасти глоток молока, коим благородные дамы изысканно кормили с рук своих кошечек, пока он осматривал у них мозоли на ногах. Вызовы неизменно бывали срочными, но в большинстве случаев ужасная рана на ноге оказывалась легким ушибом, полученным во время танцев.

Тем не менее он любил их, своих благородных пациентов. Как и весь город, их поддерживало невероятное самомнение. В лагуне водились лишь сердцевидки[192], крабы и кое-какая рыба; Венеция же предпочитала кормиться плодами исключительно своего воображения, и здесь позволительны были любые излишества. Поскольку городом она оказалась воображаемым, то стоило ли удивляться тому, что в ней частенько случались эпидемии воображаемых же хворей, не говоря уже об огромном количестве горожан, кои всерьез полагали себя проклятыми или заколдованными!

И тогда он почти с сожалением углублялся в темные и узкие улочки, где женщины редко садились, если могли стоять, и редко стояли, если могли бежать куда-либо, чтобы раздобыть хоть какую-нибудь еду для своих хилых детишек или бледных и изможденных тяжелой работой мужей.

Рабино знавал в Венеции всяких женщин, богатых и бедных, и приучился судить о них не по степени их состоятельности, а по тому, насколько они приближались к идеалу женственности. Но ни одна из них и близко не походила на жену Венделина фон Шпейера, женщину настолько прозрачную от любви, что могла служить окном в рай.

Она совершенно пала духом. А он никак не мог понять ее пессимизма, увидев в ней живое воплощение всех тех лучших качеств и достоинств, которые оказались недоступны ему самому.

* * *

Небо дразнит нас легким утренним туманом, словно намереваясь благословить хотя бы маленьким дождиком. Но к восьми часам влага в воздухе испаряется, и мы понимаем, что вновь обречены на адское пекло. Иногда на закате с обезвоженного неба нерешительно падают несколько капель, но вскоре они спохватываются, и наступает сухая, как выжженный пепел, ночь.

Но, несмотря на такую жару, этот славный еврей исправно приходит проведать меня. По всем признакам я уже здорова, но он все равно навещает меня каждый день. Не в одно и то же время, в какой-то назначенный час, а когда проходит мимо нашего дома, направляясь к другим больным. Почему-то это случается только тогда, когда моего мужа нет дома, и отсюда я заключаю, что еврей не хочет, чтобы ему платили. Он приходит и смотрит на меня своими карими глазами, влажными от чувств, которые испытывает. Я не знаю в точности, каких именно, потому что он все еще остается для меня чужим человеком, но понимаю, что при виде меня они становятся особенно сильными.

Разговаривая с евреем о своем состоянии, я стараюсь, чтобы голос мой звучал ровно, но он то и дело срывается, поднимаясь все выше и становясь визгливым. Каким-то образом еврей заставляет меня обнажать свои чувства. С ним я чувствую себя совершенно беззащитной, но мне ни к чему обороняться. И все-таки это очень странно, что он вот так проникает мне в душу, чувствуя себя как дома в окружении самых потаенных вещей, которые я там храню. Не всех, конечно, потому что я не рассказываю ему о своих страхах или о бюро, как и о том, что в нем лежит. Вместо этого мы говорим обо всяких посторонних вещах, например о работе моего мужа. Еврей говорит, что Катулла, похоже, в городе ждет оглушительный успех, а я отвечаю ему, что да, горожане наконец-то приняли его поэмы близко к сердцу.

– Видите, это же очень хорошие новости для вас и вашего супруга! – улыбается он.

Я согласно киваю.

Но сердце мое потихоньку разрывается на части.

Быть может, это и нехорошо, что еврей так часто приходит сюда, а я не прогоняю его прочь. Быть может, люди уже судачат о нас. Но я вдруг понимаю, что теперь мне все равно. С того времени как я заболела и меня увезли на телеге (я до сих пор не знаю, было ли это на самом деле или только привиделось мне), я не чувствую себя связанной никакими правилами, кроме тех, которые приносят мне облегчение от боли.

Понимаете, в те часы, что проводит со мной еврей, боль стихает. Мы сидим рядом, но не настолько, чтобы касаться друг друга, и разговариваем очень мало. Новая служанка оставляет нас одних и в кои-то веки закрывает за собой дверь, так что мы остаемся наедине, слушая свое дыхание в пузырящемся от жары воздухе.

Иногда я рассказываю ему историю своей жизни, о своем муже и о нашем путешествии через Альпы. Когда же разговор наконец замирает, я долго смотрю в его глаза, а он – в мои. Тогда я забываюсь, теряя ощущение дома и своего места в этом мире.

Мне кажется, что вокруг одна чернота, как в подводном мире, словно что-то сожрало все слова. Когда он поднимается, чтобы уходить, я чувствую себя намного спокойнее, чем раньше.

Когда он уходит из моего дома, я слышу, как по улице его провожают злобные крики. «Грязная сова!» – вопит кто-то, когда он проходит мимо.

Мне это очень не нравится. Его зовут совой в честь птицы, что не спит по ночам. Птица тьмы похожа на человека, который не ведает истины Господней, – другими словами, на еврея, отрицающего Иисуса.

Но, когда у крикунов заболевают дети или начинается эпидемия чумы, они быстро забывают все свои плохие слова. Тогда они кричат: «Пошлите за евреем! Пошлите за ним как можно скорее!»

* * *

Иногда он уезжал на материк по делам вместе с другими врачами-евреями. Но теперь дороги, которые уводили его далеко от Венеции, казалось, изобиловали опасными поворотами. Экипажи кренились так, что дверцы их хлопали на ходу, словно сломанное крыло голубя. Рабино никак не мог отделаться от ощущения, что города, не имеющие выхода к морю, загнивают в тупой бездеятельности, а люди, их населяющие, живы лишь наполовину.

Он вспомнил слова жены печатника, вспомнил, как она ненавидит сушу, и ее тоску по Венеции во время того страшного паломничества на Север. Слова ее оказались столь страстными и пламенными, что, по всей вероятности, повлияли и на его собственное восприятие. Он ласково улыбнулся, вспоминая ее горячность.

– Суша! Пол для коров, как говорят французы, – провозгласила она. – А я говорю: подайте мне мрамор и камень, парящие над водой!

За пределами Венеции теперь и Рабино довелось пережить немало неприятных минут. Когда дневной свет начинал угасать, а сумерки, наоборот, сгущались, он чувствовал, как по коже у него бегают мурашки, а в сердце закрадывается невыносимая тоска. Нервы его не выдерживали шороха садов на ветру и хаотичного бега облаков по небу, которые словно искали, где бы остановиться и передохнуть. Видя, как длинная тень скользит по заросшему кустами холму, подобно телу, выгнувшемуся в rigor mortis[193], он начинал тосковать по дому, но не тому, который делил с Сосией и в котором не было уюта… Он тосковал по дому своего воображения, по жене, которая подбежала бы к нему и благопристойно поцеловала бы в щеку на глазах у детей, а те столпились бы вокруг него и подпрыгивали, как щенки, требуя своей доли ласки и внимания.

В своих мечтах, которым он понемногу предавался в каждой поездке, он поднимал на нее глаза – она была светловолосой и невысокой настолько, насколько Сосия была смуглой и рослой, – и перехватывал ее взгляд Мадонны, устремленный на их ребенка. Рабино представлял себе, как и ему достается частичка этого взгляда, и он пил его, как горячий tisana[194] холодным утром, чувствуя, как тот наполняет благостью его легкие и живот, даря ему поддержку и заботу, о которых он мечтал с самого детства. До появления Сосии, нарушившей обет его безбрачия, он всегда был один.

А потом он вспомнил, каким нечистоплотным способом заполучил свою нынешнюю жену, и понурил голову.

Я не заслуживаю того, чего желаю.

Недавно он и сам заболел чем-то непонятным. Все началось в последние дни его пребывания в Венеции с помутнения зрения и головных болей, которые лишь усилились, когда он приехал на материк. Пристрастившись к уединению с женой типографа, он почему-то обрел повышенную чувствительность к свету и звуку. Красные восклицательные знаки опиумного мака на полях резали ему глаза. Но хуже всего было то, что зрение его ухудшалось по мере того, как зрачок затягивался пленкой, так что в дневное время он просто боялся приподнять веки. Рабино выполнял свои обязанности на ощупь, словно слепой, прислушиваясь куда более внимательно, чем прежде. В Венецию он вернулся полуслепым, испытывая слабость в руках и ногах.

Единственным спасением стал ночной образ жизни отшельника, который ему пришлось вести в доме в Сан-Тровазо. Он решил, что станет принимать пациентов в течение часа при тусклом свете лампы с абажуром, пока поверхность глазного яблока не заживет и омертвевшая кожа не осыплется крошечными чешуйками. И только жену печатника, которая, казалось, отчаянно нуждалась в нем, он, как и прежде, не обделял своим вниманием.

* * *

Говорят, все мы состоим из четырех стихий – мокрой, сухой, горячей и холодной, и заболеваем оттого, что баланс их нарушается.

Говорят, что мужчины рождаются горячими и сухими, но женщины по природе своей слишком мокрые, и мужчинам приходится согревать их и высушивать актами любви. Если же они не делают этого, мы, женщины, портимся и коробимся, что проявляется в виде издевок, насмешек и скандалов.

Однако если это правда, то почему же тогда этот город такой мокрый, но при этом – такой хороший?

А этот город действительно самый мокрый на свете.

Разумеется, мужчины стараются изо всех сил, чтобы осушить его. Каждый год они отнимают у моря сушу – и для этого забивают в него длинные сваи, причем настолько плотно, что между ними не остается пустого места. Более того, они строят, и строят, и строят. Строят повсюду: огромные палаццо и башни, каждая из которых роскошнее и величественнее предыдущей. Там, где раньше целыми днями распевали жаворонки, теперь раздается стук молотков, слышится ругань и ворчание землекопов с их тачками, грохот высыпаемых камней. Венеция становится все более красивой, а я – наоборот.

Этот город всегда был прекрасен, но сейчас он похож на богатую невесту, разряженную в каменные кружева и готовящуюся выйти замуж.

Сухой, мокрый, горячий, холодный.

Выходя замуж за своего мужчину, я была всем этим и даже больше.

Я думаю о еврее, который хочет мне помочь, но еще никому не удавалось вылечить разбитое сердце врачебными снадобьями. А бедному еврею самому нужна помощь. Глаза у него подернулись пленкой, и он стал плохо видеть. Он по-прежнему приходит ко мне, чтобы узнать, как у меня идут дела, и поговорить со мной. Он смотрит куда-то вдаль, но теперь усаживается поближе, потому что, почти лишившись зрения, он стал хуже слышать.

Я даже даю ему немного мази, которую готовлю для глаз своего мужа: те становятся красными после того, как он долгими часами, прищурившись, разглядывает гранки. Каждая свежеприготовленная порция содержит капельку масла, которое течет из замечательного родника в Зорзании[195], в стране под названием Армения. Купец на Риальто уверил меня, что оно способно вылечить даже самые запущенные и деликатные кожные раздражения.

Я сама наношу мазь на веки еврея. Поначалу я испытываю жгучий стыд оттого, что касаюсь интимных частей тела мужчины, который не является моим мужем. То, что он – еврей, ничуть меня не беспокоит, потому что он ближе мне, чем многие представители моего собственного народа. Например, мужчины вроде Фелиса Феличиано! Фу!

Я не могла не заметить, что веки у доктора нежнее, чем у моего мужа, и что они – мягкие и желтые, как веленевая бумага.

Еврей говорит, что моя мазь помогает ему. Я рада тому, что смогла хоть капельку оказаться ему полезной, ведь он спас меня, хотя я и не рассказываю ему о том, что по-прежнему тревожит меня сильнее всего. Это касается только моего мужа и меня, и я не предам его, заговорив об этом.

Хотя совсем недавно я все-таки доверила еврею один секрет. Восковая женщина изрядно меня беспокоит, вот я и показала ему ее.

Он покрутил ее в руках, и я заметила, как он вздрогнул, увидев на спине куклы букву «S», выложенную ногтями и волосами. Я сразу же поняла, что это – символы большого зла.

– Как, по-вашему, кто она такая? – спросила я у него, хотя сама уже давно обо всем догадалась.

– Вы говорите, что нашли ее в Сирмионе? Думаю, она очень древняя, судя по ее виду. Пожалуй, она осталась там со времен Римской империи.

– Значит, уже тогда у них были ведьмы? Кто же еще мог делать таких кукол?

– Полагаю, не все так просто. Я где-то читал, что такие вот фигурки использовались в качестве любовных талисманов. Человек, который любил, но не был любим, – он сделал паузу и посмотрел на меня с таким чувством, что я испугалась, как бы он не угадал мою тайну, – опускал фигурку в огонь, где она плавилась. При этом предполагалось, что так же тает и сердце объекта его желания. Кое-кто утверждает, что те старинные фигурки обладали куда большей силой, чем нынешние. Во всяком случае, она изготовлена намного искуснее тех, что мне доводилось видеть до сих пор.

– Откуда вы все это знаете? Вы изучали колдовство? Вы верите в…

Я бы очень удивилась, если бы узнала, что еврей верит в колдунов и ведьм.

Он вздохнул.

– Нет. Просто слишком многие из моих пациентов считают, что такие фигурки способны творить чудеса, и тратят на них свои деньги, тогда как простой сытный обед мог помочь им куда больше. Я вынужден был изучать их для того, чтобы со знанием дела опровергать подобные невежества. Мне много раз показывали похожие фигурки и амулеты в качестве оправдания того, почему мои больные не сходили в аптеку за травами, которые им действительно нужны. Все это очень печально и попросту убивает меня.

Он поспешно вернул мне куклу, словно ему было неприятно касаться ее. Это напомнило мне кое о чем еще. Я привела его по лестнице в кабинет моего мужа и показала ему бюро, внимательно вглядываясь в его лицо.

– Что вы об этом думаете? – спросила я, стараясь голосом не выдать своего волнения.

– Об этом предмете мебели? – рассеянно осведомился он, и мне показалось, что его все еще занимают мысли о восковой фигурке.

– Да, – отозвалась я.

– Он необычен, – ответил он, и я поняла, что он подбирает слова, не зная, что еще сказать.

– В нем нет зла? – настаивала я, изо всех сил сдерживая слезы и поглаживая переносицу.

– Злыми бывают только люди или их поступки. И мысли, – сказал он.

Его ответ показался мне уклончивым. А потом я испугалась, что он сочтет меня помешанной, раз я задаю ему подобные вопросы. Вскоре после его ухода я поняла, что он не подсказал мне способ избавиться от восковой фигурки, на что я очень рассчитывала.

Я вновь спрятала ее в кошачьем будуаре под шелковыми шарфами и принялась размышлять над тем, что услышала от него. Мне не хотелось класть ее в огонь. Это привело бы к тому, что после стольких лет ее магия ожила бы вновь. И что тогда может случиться? Кто знает, чья любовь была приколота ногтями к почкам, печени, селезенке и сердцу этой женщины времен Римской империи и для чего? Если я сожгу ее, как знать, вдруг она станет преследовать меня?

– Но какое она имеет ко мне отношение? – вслух поинтересовалась я.

Теперь я боюсь этой восковой фигурки еще сильнее и знаю, что должна придумать способ обратить ее в ничто, не вернув при этом ей могущество. Мне трудно разгадать эту загадку, и я чувствую себя ребенком, который складывает головоломку, не имея в своем распоряжении всех ее кусочков.

В конце концов, мне легче думать о своих привычных проблемах, какими бы печальными они ни были.

Расчесываясь, я читаю записки, которые оставил для меня в ящике муж.

Один взмах расчески, и в зубцах слоновой кости остаются густые пряди. Цвета темного золота. Волосы мои с каждым днем становятся все темнее. Когда-то они были золотистыми, как солнце или сливки. Теперь же они стали пепельными, какими-то грязно-белыми, и, если так будет продолжаться, вскоре они станут совершенно темными. На такой жаре мои кудри должны быть светлыми, как шерсть ягненка. Но вместо этого с каждым днем они чернеют, как и мои надежды. Каждый вечер я вытаскиваю их из расчески и заворачиваю в тряпочку, потому что мы, жители этого города, верим, что у каждого человека на голове есть особый волос: если его схватит ласточка, это обречет меня на вечную погибель. Поэтому я прячу выпавшие волосы подальше, чтобы они не достались жадным и прожорливым птицам.

Мой муж пишет: «Твоя кожа – как молоко, светлая, как ангел в перьях, сошедший из рая, словно ты слишком хороша для этого мира».

Глава четвертая

…Как я измучен бывал Аматусии[196] двойственной счастьем, Знаете вы, и какой был я бедой сокрушен. Был я тогда распален подобно скале тринакрийской[197], Иль как Малийский поток с Эты в краю Фермопил. Полные грусти глаза помрачались от вечного плача, По исхудалым щекам ливень печали струя.

Бывает такая любовь, которую нужно холить и лелеять, словно редкий цветок в дендрарии, ведь легчайшее дуновение холодного воздуха способно погубить его. А есть такая любовь, которая растет на скалах, подобно кактусу, и чем труднее ей отыскать влагу привязанности, тем глубже она пускает свои корни. Но существует и любовь, которая лучше всего чувствует себя на волнах воображения. И вот последняя – самая восхитительная из всего, что только может предложить реальный мир. Такая любовь – самая прочная и устойчивая, и именно такой любовью Бруно любил Сосию.

Фелис уговаривал его ненадолго покинуть Венецию.

– Давай уедем от этой жары. Поехали, постреляем птиц, как в старые добрые времена, – настаивал писец, не в силах удержаться от того, чтобы ласково не погладить Бруно по исхудавшему лицу.

Но Бруно лишь неизменно качал головой в ответ. Сейчас он просто не представлял себя вне пределов города. Он часто бродил по улицам без видимой цели, но маршрут его неизменно пролегал по местам, где он бывал с Сосией.

Бруно, направляясь к церкви Сан-Джованни-э‑Паоло, обнаружил, что служба уже началась. Священник в белом облачении размахивал своим музыкальным кадилом, похожий на серьезного ребенка с погремушкой.

Сегодня он должен был встретиться с нею здесь, а не у себя на квартире. Следовательно, о физической близости не могло быть и речи, с горечью отметил он. Значит, сегодня ей это не нужно, по крайней мере от него. Очевидно, она рассчитывает освежиться в другом месте или только что пришла оттуда.

На ступеньках расселся чужеземный безногий бродяга, который привлекал внимание прихожан своими пустыми штанинами. Он ловко забрасывал их наверх, и, когда брюки, в манжеты которых были вшиты деревянные грузила, под их тяжестью падали вниз, они цеплялись за ноги и обувь молящихся. Бруно дал мужчине монетку и получил позволение пройти. Когда наконец появилась Сосия, он стоял у входа в церковь, глядя внутрь.

Вместо приветствия он обратился к ней с вопросом, заданным небрежным тоном, изо всех сил стараясь показать, что не придает значения тому, что ему пришлось долго ждать ее:

– Слышала о новом Ca’ Dario, что будет построен на месте старого? – Он все рассчитал правильно; его слова застали ее врасплох.

– Привет, Бруно, – улыбнулась она, признавая, что преимущество осталось за ним. – Я слышала, что ваш Катулл стал последним писком моды в этом городе.

Они остановились в дверях, словно пастухи у рождественского вертепа, глядя вверх, на свод купола, на мертвенно-бледных святых, разворачивающих золотые свитки, и на темных мозаичных ангелов на позолоченных архитравах[198]; на терракотовый и кремовый мозаичный пол, на покрытые патиной серебряные светильники, похожие на усики экзотического папоротника, растущие вниз, со свечами, под непривычными углами торчащими в разные стороны, словно пестики и тычинки. Священники затянули литургию, и их старческие надтреснутые голоса были окрашены верой, словно выдержанное тиковое дерево.

Безногий нищий подполз к ним, схватил Сосию за лодыжки и что-то залопотал, глядя на нее снизу вверх.

– Грязный хорват, – сплюнула она.

Бруно поймал ее за руку и упрекнул:

– Бедняга хочет всего лишь поговорить с тобой. – Он почему-то решил, что нищий примется льстить ей.

– To prdio, to govorio, njemu sve jedno, ему все равно: громко выпускать газы или говорить.

– Ты его знаешь? – поинтересовался Бруно.

– Мне знаком его выговор. – Сосия повысила голос, чтобы нищий смог расслышать каждое ее слово. – Da moe zavukao bi mu se u dupem, он – скользкий тип: если бы мог, он бы пролез и в задницу.

Сосия пнула попрошайку ногой, и тот застонал. Бруно заметил, что она рассекла бродяге щеку своим острым каблуком. Он озабоченно подался вперед, не выпуская запястья Сосии. Она не сопротивлялась. Рана у нищего оказалась неглубокой, но она быстро набухала кровью. Он плюнул в Сосию.

– Poljubi micelo kurca!

Сосия расхохоталась.

– Вот это славно!

– Что он сказал? Это по-сербски? – с тревогой поинтересовался Бруно.

– Да, по-сербски. Он сказал: «Поцелуй мой член в головку».

Бруно хлопнул в ладоши, желая отпугнуть нищего, словно кота или маленького ребенка. Тот ответил ему грубым жестом.

– Как всегда, ты великолепен в своей никчемности! – насмешливо улыбнулась Бруно Сосия. Повернувшись к нищему, она нейтральным тоном осведомилась у него, откуда тот родом. Когда он ответил, она сплюнула. Бруно, правильно истолковавший их обмен репликами, хотя и не понявший из него ни слова, с удивлением уставился на Сосию.

– Но я думал, что ты родилась…

– Да, так оно и есть, но от этих подонков нигде нет спасения, они рыщут везде. Ты когда-нибудь слышал о том, что в Далмации идет война? Неужели никому здесь не интересно, что происходит с нами там?

– Нам известно очень мало; торговцы на Риальто знают практически все, но говорят лишь о том, что интересно им самим. Ты могла бы сама рассказать мне о том, что случилось с тобой и твоей семьей. Прошу тебя, Сосия…

– Нет.

К его удивлению, она взяла его под локоть и повела вниз по улице, в сторону его квартиры.

Он хотел этого больше всего на свете, но внутри у него скопилось слишком много боли, которая требовала выхода. Вместо того чтобы послушно пристроиться рядом с нею, он развернулся к ней лицом.

– Вечно ты угрозами заставляешь меня скрывать свои чувства.

Она не ответила, и они в молчании продолжили путь к его квартире. Бруно считал шаги, чтобы отвлечься от болезненных мыслей. Но, когда они подошли к дверям, терпение его лопнуло. Он уже готов был дать волю своему негодованию и открыл было рот, но она вырвалась и побежала вверх по лестнице, на ходу развязывая пояс накидки.

– Ты хочешь слишком многого. Или тебе мало вот этого? – спросила она.

Она в мгновение ока сбросила с себя одежду и предстала перед ним обнаженной. Лицо Сосии исказилось от гнева, и она набросилась на него, гневно жестикулируя.

– И что ты готов ради меня сделать, а? Ты готов умереть ради меня? Или убить меня, если это станет лучшим выходом?

– Что за странные вопросы ты задаешь, Сосия?

– У меня такое чувство, будто ты сделал какую-то эмблему из любви, которую, по твоим словам, ты испытываешь ко мне. Ты все время твердишь о своих чувствах и ни разу не поинтересовался моими, вот почему мне так тяжело. Я хочу, чтобы ты хоть раз подумал обо мне, о том, что чувствую я. Это пойдет тебе на пользу.

– Это нечестно. Я не думаю ни о чем, кроме тебя. Вся моя жизнь вращается вокруг тебя одной.

– Я никогда не просила тебя об этом.

– Сосия, неужели ты не понимаешь, как это больно – быть всего лишь фрагментом твоей жизни?

Она на мгновение задумалась.

– У меня такое ощущение, будто всего лишь часть меня жива.

Он отвернулся, и перед глазами у него поплыли ужасные видения. Он представил себе, как она поднимает голову от вышивки, когда Рабино приходит домой, или разделывает для него рыбу, перекладывая влажную блестящую мякоть на тарелку мужа. Он представил себе, как темной ночью она поворачивается на бок, прижимаясь к спине Рабино в постели, которую они делят вдвоем, и лежит, не шевелясь, в той вмятине, что оставила в его рыхлой старческой плоти, словно недостающее ребро, пытающееся вернуться внутрь Адама. В этом и заключается суть брака. С какой бы злобой она ни отзывалась о Рабино, как бы часто ни изменяла ему, Сосия оставалась замужем за ним; это было наглядное доказательство связующей силы брачного контракта.

Он последовал за ней, и в гнетущем молчании они стали заниматься любовью. А потом она ушла, не сказав ни слова. Он прошептал, обращаясь к опустевшей комнате:

– До свидания, Сосия.

Он услышал, как простучали ее каблуки, когда она спускалась по лестнице, а потом внизу аккуратно закрылась входная дверь. Она даже не дала себе труда грохнуть ею.

Снаружи молния робко царапнула небо, пытаясь выпустить накопившуюся влагу. Незаметно и стыдливо сгущались сумерки. Темнота подкрадывалась к небесам постепенно и накрыла свет в самый последний момент, когда палаццо, похожие на снежно-белые губки, окунувшиеся в чернила, утонули в них, растеряв последние брызги цвета.

* * *

Сегодня на Риальто я увидела поистине отвратительное зрелище. Это был один из тех русалочьих детенышей, о которых вечно рассказывают рыбаки. Наконец-то хотя бы одного привезли на берег и выставили на всеобщее обозрение. У меня желудок подступил к горлу, когда я взглянула на него: крошечное создание с человеческими головой и грудью и рыбьим хвостом.

Он лежал в соли на рыбном прилавке, а рядом с ним валялось еще кое-что, попавшее в ту же сеть. Это была огромная крыса, которую кто-то искусно пришил к савану ребенка. Эти две ужасные находки были обнаружены на своем обычном месте, морском детском кладбище близ Сант-Анджело ди Конторта.

Потеющая толпа глазела на них, как зачарованная, вслух обмениваясь догадками и предположениями. Самым очевидным представлялось, что это – дело рук заморской ведьмы. Другие же настаивали, что этого русалочьего ребенка принесло течением из далекого океана после того, как с его матерью случилось несчастье. Какой-то старый рыбак, тыча в находку изъеденным солью пальцем, утверждал, что это самый обычный ребенок. Он говорил, что какая-то рыба пыталась проглотить его, отъела половину и подавилась.

Меня едва не стошнило, и я поспешно отвернулась. Домой я поплелась медленно и печально, словно набухающая слеза. Рассказы о привидениях – одно дело, но такие вот дьявольские штучки, настоящие и зримые, ничуть меня не привлекали.

По дороге я наткнулась на Паолу, которая – какая наглость! – преспокойно разговаривала с рыжеволосым мужчиной, ничуть не волнуясь из‑за того, что их могут увидеть. Она заметила меня уголком глаза и даже не покраснела, бесстыжая нахалка. В ее ястребиных глазах, прикрытых тяжелыми веками, блеснул металл, и она даже поманила меня рукой, словно желая представить своему любовнику. Она ткнула в мою сторону пальцем, и я поняла, что она говорит ему, кто я такая. Я поджала губы и зашагала дальше, сделав вид, будто не заметила ее. Я бы не дала и стакана соленой воды за то, чтобы узнать, кто он такой.

Как обычно, я села перед зеркалом и принялась рассматривать свое отражение. Я выглядела, как ребенок, который постарел слишком быстро оттого, что слушал чересчур много страшных сказок. Я отворачиваюсь – это призрачное лицо пугает меня, – но, искоса взглянув в зеркало, я вижу, что оно все еще там, белое, как стена.

Я спрашиваю у еврея, что случилось с моими волосами. Он говорит, что ничего подобного ему видеть еще не доводилось. Это противоестественно, говорит он, и я вижу, как ему хочется протянуть руку и коснуться моих волос хотя бы на мгновение, словно добрые чувства в кончиках его пальцев снова выбелят их, вернув им прежнюю красоту.

– Быть может, это как-то связано с тем, что вы едите, – говорит еврей. – Попытайтесь вспомнить, что именно вы ели, и расскажете мне в следующий раз, когда я приду к вам. В некоторых продуктах содержатся природные темные красители.

Но мои волосы темнеют не от продуктов, а от горя и страданий. Я помню, как муж наблюдал за мной, когда я расчесывалась. Спустя некоторое время он больше не мог сдерживаться, подходил ко мне сзади и обнимал меня обеими руками, так крепко прижимая к себе, что у меня начинали ныть кости и я задыхалась. Он бы нанес непоправимый вред моему несчастью, если бы проделал это снова.

И тогда я снова стала бы блондинкой, что бы при этом ни клала в рот.

– Это противоестественно, – говорю я себе снова и снова.

Прошло совсем немного времени, и я стала думать, что эти новые потемневшие волосы – первый признак того, что муж пытается причинить мне зло.

Глава пятая

…Что такого сказал я или сделал, Что поэтов ты шлешь меня прикончить?

Наконец-то погода переменилась. Одуряющую жару внезапно сменили ледяные дожди и снегопады, словно осень навсегда отреклась от Венеции.

Поначалу венецианцы выбегали под холодный дождь и хватали его раскрытыми ртами, позволяя большим каплям разбиваться у себя на лбу, подобно яйцам перепелки, или стекать в глотки. Но холод быстро стал невыносимым, и они поспешили укрыться в тавернах, радостно жалуясь на неописуемую погоду, извлекая на свет Божий все свои стенания, оставшиеся с прошлой зимы, и отряхивая с них пыль. Впрочем, быстро выяснилось, что они не годятся для описания неверных облаков, порывов ветра, ураганных ливней и предательской гололедицы на улицах. Вскоре город облачился в подбитые горностаем шубы, и на улицах воцарилась хрусткая тишина, исполненная ностальгии по прозрачным голубым небесам.

А на Мурано по-прежнему бушевал и метал громы и молнии фра Филиппо, словно позабытый на огне чайник с маслом.

Склонившись над столом, он обмакнул перо в чернильницу, готовясь извергнуть очередную проповедь против Катулла, но вместо этого лишь разбрызгал несколько капель по листу, где они расплылись неопрятными кляксами. В последнее время гнев и возмущение не шли ему впрок. Как и те громилы-разбойники, которых он втайне рассылал ночью по улицам.

Венецианцы уже услышали все, что он имел сказать по поводу печатных книг, и теперь принялись искать развлечений в другом месте. Верность ему сохранили лишь несколько членов его конгрегации, преимущественно монахини. А когда однажды утром он смог пересчитать своих прихожан по пальцам одной руки, фра Филиппо понял, что пора менять тактику.

Ему не нравилось, как выглядит его изрядно поредевшая паства: он чувствовал себя куда уверенней, выступая перед большой и анонимной аудиторией. Интимность крошечной конгрегации угнетала его. А к тому же одна из женщин намеренно садилась перед самым его носом, заглядывая ему в ноздри, пока он держал речь. Она походила на маленькую потную свинку и расплывалась на стуле, а во время его выступлений сидела совершенно неподвижно, словно приклеенная. Но при этом она жадно внимала его призывам, не пропуская ни слова из его проповедей и шепотом повторяя их себе под нос.

Он решил навести справки об этом поросенке, как он называл ее про себя, и отправил на разведку Ианно. Тот вернулся с донесением, что девица прибыла на пароме с Сант-Анджело ди Конторта. Никто из прихожан не знал, как ее зовут, но, похоже, она была монахиней.

– Значит, они там не все шлюхи? – осведомился фра Филиппо.

– Похоже, что нет, – отозвался Ианно. – Гарантирую, эта – чиста, как снег.

– И, скорее всего, таковой и останется.

– Ну, я бы не возражал… – с гнусной ухмылкой начал было Ианно, но быстро заткнулся, когда capo окинул его грозным взглядом и замахнулся.

Коротышка Ианно обладал силой трех нормальных мужчин, но огрызнуться на фра Филиппо не осмеливался.

* * *

Фра Филиппо подготовил несколько экспериментальных проповедей, в которых насмешки чередовались с угрозами, образуя ядовитую смесь. Новая доктрина, ироничная и хлесткая, заставила прихожан вернуться на его проповеди, и из церкви они выходили, воспламененные теми страстями, которые и хотел возбудить в них фра Филиппо. Паромы до Мурано вновь были набиты битком, несмотря на то, что хорошая погода ушла безвозвратно. Конгрегация фра Филиппо теснилась на скамьях, с радостью принимая животное тепло каждого вновь прибывшего.

Фра Филиппо начинал мягко и спокойно, и пар от дыхания облачком вырывался у него изо рта.

…давайте представим себе мир таким, каким его хотят видеть так называемые схоласты, эти ученые любители древнего мира.

Когда эти – ах! – утонченные вельможи возлежат в своих поддельных старинных беседках, отдыхая на фальшивых копиях римских диванов, посвящая поэмы винограду прошлого, но при этом, подобно избалованным детям, отворачиваясь от винограда настоящего, – что происходит?

Они станут презирать честные профессии и трудолюбивую коммерцию, которые и сделали Венецию великой. Одновременно начнется упадок их морали и нравов, которые умрут той же смертью, что и достоинство.

Взгляните на этих жалких созданий! Как они разговаривают между собой аффектированными голосами! Они неспособны сыграть свою подлинную жизненную роль мужей и отцов.

Голос фра Филиппо изменился. Он опустил голову и заговорил, шепотом обращаясь словно бы к самому себе.

…прошлое цепко держит нас за горло смертельной хваткой, словно злой великан – хрупкий стебель маргаритки. Потому что даже в расцвете нашего успеха мы, венецианцы, легко уязвимы, мы сгибаемся под тяжестью наших роскошных лепестков, мы слишком тщеславны, чтобы понять – миг совершенства уже миновал, и мы катимся по наклонному откосу вниз, прямо в жадную и ненасытную пасть самого Люцифера.

А кто стоит позади, подталкивая нас изо всех сил в пропасть? Печатники. Эти люди, рабы проституток и бутылки. А ведь если бы книгопечатанием руководила Церковь, вместо погрязших в этом преступном сговоре так называемых ученых и германцев, то каким орудием высокой нравственности оно могло бы стать…

Отнимите эти инструменты у варваров и вручите их Господу, а если не можете сделать этого, тогда уничтожьте их во имя Его. Сожгите печатные станки! Сожгите еретиков, которые работают на них! Сожгите их! Сожгите!

Враг нашего государства – уже не Оттоманская империя. Мы сделали из нее чудовище, но турки – всего лишь существа из плоти и крови. Настоящее чудовище обитает среди нас, и это оно каждый день выплевывает все больше страниц, которые разъедают наши души, убивают невинность в наших постелях и поглощают нашу совесть, словно кровь, пропитывающая бинты на поле боя.

Вы сами видите, как книги губят наш город. Стало невозможно найти грума или повариху, потому что все заражены нечистыми и амбициозными устремлениями – они читают книги. А потом они начинают превозносить себя и желают научить читать других, дабы прославить собственные достижения. И все это – дело рук печатников и причина того, почему лошади остаются неподкованными, а кухни в тавернах – пустыми.

Венецианцы, я призываю вас – идите к печатникам и уничтожьте их! Уничтожьте их муз: шлюх и редакторов! Восстаньте, ибо день спасения близок!

Фра Филиппо свернул текст своей проповеди в трубочку и взмахнул им, словно факелом, указывающим путь его слушателям.

В ответ они в едином порыве вскинули руки. За исключением какой-то женщины с бледным лицом, безупречно одетой, которая сидела в третьем ряду. Она встала со своего места и повернулась лицом к собравшимся, жестом указав на фра Филиппо.

– Этот человек – безумец, – ясным и чистым голосом проговорила она. – Шлюха печатников! Такой женщины попросту не существует. Она родилась в его воспаленном воображении. Признаю, его речи – лучшее развлечение, какое только можно найти в Венеции воскресным утром, но я надеюсь, что никто из вас не воспримет это сквернословие всерьез. – Она ткнула пальцем в пухленькую монахиню в первом ряду. – Если только вы не спятили окончательно, подобно ей.

В церкви воцарилась тишина, когда Паола ди Колонья, бывшая Паола фон Шпейер, урожденная Паола ди Мессина, подобрала свои элегантные меха и с вызывающим видом вышла из храма в холодное зимнее утро.

Несколько человек поднялись со своих мест и последовали за ней с высоко поднятыми головами.

Фра Филиппо, на мгновение опешивший, быстро пришел в себя. Когда Паола благополучно вышла из церкви, он вперил обвиняющий перст ей в спину.

– Вот такими, дети мои, печатники хотят видеть своих женщин. Восхочет ли кто-либо из вас взять такую особу в жены? Мегеры и шлюхи, редакторы и печатники…

Он с неудовольствием отметил, что уродливая монахиня из Сант-Анджело все еще остается в числе его обожателей, шепча что-то себе под нос. Он наклонился с кафедры в попытке разобрать хотя бы слово. Но оказалось, что она лишь повторяет его речи, словно заклинание.

Уродливая монахиня шептала:

– Шлюхи и редакторы, шлюхи и редакторы.

* * *

Днем Ианно сгибался под тяжестью памфлетов, клеймящих Катулла и печатников, разнося их адресатам. Он покрылся синяками после драк с торговцами, продающими книги с тележек, или теми, кто носил их в корзинах, тыча в лицо прохожим.

– Ты переусердствуешь, сын мой, – сказал фра Филиппо, стараясь не смотреть на мозжечок, переливающийся всеми оттенками розового и серого. Ианно плохо выглядел: физические нагрузки отняли у него много сил. Но мышцы его окрепли, а на запястьях вздулись жилы.

– Дело не памфлетах, а в самой проклятой книге. Каким-то образом стихи отпечатались у меня в памяти, и я все время слышу их. О, прошу вас, выслушайте мою исповедь, отец! Я разрываюсь от пороков. Я разношу памфлеты, пытаясь истощить свои силы и покарать себя за то, что сотворил и помыслил.

– Не нужно говорить мне… Право, твой духовник куда более подходит для этого…

– Да, но он не поймет меня так, как вы, потому что вы читали этого Катулла и ощущали так же, как и я, вызванный им огонь в своих чреслах.

– Да, но прошу тебя, не надо…

– Понимаете, сегодня утром я с излишней нежностью трогал свой орган, а потом, после самоистязания, я понял, что мне это понравилось, и я совершил…

– Ианно! Не оскверняй это помещение откровениями подобного рода. Ты, презренный негодяй…

– Откуда в вас столько злобы и недоброжелательства? Вы хотите оставить меня в моем грехе без покаяния?

– Я бы хотел, чтобы ты оставил меня в покое.

Ианно отвесил священнику низкий поклон и удалился.

Уходя, он с вызовом бросил через плечо:

– Монахиня с Сант-Анджело согласна со мной.

* * *

Теперь, вернув себе аудиторию, фра Филиппо позволил себе роскошь усилить свою пламенную риторику. Его проповеди стали куда более страстными и даже угрожающими. Он с удовлетворением отмечал красные мантии и соболиные меха сенаторов на переполненных скамьях, и именно им он адресовал слова предостережения, каковые должны были вселить страх в их честолюбивые сердца. Однажды утром он заметил, что на Мурано, дабы послушать его, прибыли Доменико Цорци и Николо Малипьеро, известные тем, что оказывали покровительство равно печатникам и шлюхам Венеции. Он постарался отогнать от себя все мысли о том, что они, эти утонченные аристократы, для которых ничего не стоило приобрести сразу целую библиотеку печатных книг, могли приехать для того, чтобы посмеяться над ним.

Постарался он не думать и о монахине, напоминавшей поросенка, которая сидела прямо под ним. Правда, говорить ему пришлось быстрее обыкновенного, чтобы заглушить ее назойливый шепот.

…а обратили ли вы внимание на то, что это дьявольское изобретение, книгопечатание, совпало с разрушением Венецианской империи? Когда именно этот Гутенберг начал свое богопротивное дело? Мне не нужно напоминать вам, что это случилось в 1453 году – том самом, когда мы уступили Константинополь туркам! А когда эти варвары фон Шпейеры начали печатать книги в Венеции? В 1470 году! Том самом, когда мы потеряли Негропонт![199] А теперь язычники вторгаются в наши храмы… Так называемый архитектор Кодусси возводит крестильню на Сан-Микеле, напоминающую богопротивный гарем язычников… Даже наш собственный художник Джованни Беллини унизился до отвратительных аллегорий, используя чужеземных женщин в качестве моделей, оскверняя свою студию продолжительными визитами своих друзей, которые, естественно, являются печатниками.

Джентилия, сидевшая в первом ряду, повторяла про себя каждое слово через мгновение после того, как он произносил его. Зубы ее лязгали от холода.

Позади нее сидела женщина исключительной красоты, чьи светлые волосы отражали холодное сияние дневного света, превращая его в ослепительное пламя. Катерина ди Колонья, не моргая, холодно взирала на фра Филиппо. Рядом с нею замер высокий симпатичный мужчина, тоже блондин. Фра Филиппо даже слегка возгордился тем, что его проповедь слушают столь прелестные венецианцы. Но в голубых глазах женщины, устремленных на него, читалась нескрываемая враждебность.

«Какую бесстыдную ложь вы изрекаете, – говорил ее взгляд, ясный, как солнечный свет. – Почему бы вам не перестать?»

Он вдруг запнулся и сбился с мысли, зачарованный полными презрения лазурными глазами очаровательной блондинки, и невнятно закончил проповедь без обычной эффектной концовки.

Подняв глаза от текста, он вдруг с кошмарной ясностью обнаружил, что монахиня-поросенок уставилась на ослепительно прекрасную Катерину так, словно узрела комету, а на ее симпатичного спутника смотрит с безошибочно узнаваемым вожделением во взоре.

Вместо того чтобы принять обычные поздравления на ступенях церкви, фра Филиппо поспешил обратно в свою келью, где еще долго сидел за столом, отдуваясь и не чувствуя в себе сил взяться за перо.

* * *

– Ианно! – крикнул фра Филиппо. – Где ты?

Ианно явился на зов, размахивая большой костью.

– Я читал об английском святом по имени Алфегий. Даны[200] забили его до смерти. Они сделали это бычьими костями. Или камнями… как святой Иероним. Он сам забил себя камнем. Подходящего булыжника мне найти не удалось, в этом городе встречается лишь жалкая мелкая галька, а она недостаточно остра даже для Аттиса, так что я вспомнил о бычьих костях, и мясник на Санта-Мария-дель-Гильо дал мне одну…

– Довольно, довольно об этом, у меня есть для тебя работа.

Ианно подошел к нему, отчего фра Филиппо попятился, уловив исходящий от верного помощника запах помады для волос.

Волосы Ианно странным образом кудрявились с одной стороны, а с другой… пожухлыми прядями закрывали его правое ухо, тогда как левое, с родовой отметиной, оставалось голым: волосы вокруг него топорщились кудряшками, словно страшась прикоснуться к уродливому мозжечку.

– Отправляйся на Риальто. Я хочу узнать все об этой блондинке, что была здесь сегодня утром. Она – куртизанка? Кто был рядом с ней – муж или сутенер? Ты знаешь, о ком я говорю. И расскажи мне, что болтают о еврейке из Далмации. Похоже, она и впрямь спуталась с печатниками. Я получил письмо…

Фра Филиппо подался вперед, тщательно выговаривая каждое слово, вытянув шею и клацая челюстями, словно плевался камнями.

Уходя, Ианно столкнулся с Джентилией. Он избегал смотреть ей в глаза, да и она поспешно отвела взгляд. Он не знал, сколько времени она простояла у двери, но, вполне вероятно, монахиня слышала весь разговор.

– К вам пришли, – злорадно окликнул он своего capo, выходя.

– Нет, я никого не принимаю, – крикнул через дверь фра Филиппо. – У меня срочная корреспонденция.

Джентилия нерешительно замерла на пороге. Тень ее упала поперек стола, священник смутно узнал ее, заподозрил неладное и не стал поднимать голову. Он продолжал что-то писать, делая вид, что не замечает ее присутствия.

В конце концов она вздохнула и направилась на пристань, откуда уходили лодки на другие острова. Фра Филиппо подскочил к двери, чтобы запереть ее на засов, и тут заметил маленькую фигурку, крадущуюся за монахиней. Это был Ианно. Он покачал головой. Ианно догнал монахиню и взял ее под локоть. Вместо того чтобы в страхе отпрыгнуть, она медленно повернулась к нему. Даже с такого расстояния фра Филиппо видел, как она пристально рассматривает мозжечок над ухом Ианно, пока тот скакал перед нею. До него долетело невнятное бормотание помощника, но слов фра Филиппо не разобрал.

Он спросил себя, а что же хотела сказать ему монахиня, но ради этого не стоило заводить с ней знакомство. У некрасивых женщин неизменно находилась какая-либо жалоба или обида, обычно на более привлекательных сестер. Если она и впрямь знает что-либо заслуживающее внимания, то сейчас наверняка излагает свои домыслы Ианно. А потом, мысленно добавил фра Филиппо, ей следует сходить к каменным львам и опустить письмо им в пасть, избавив его таким образом от проблем. Ему, фра Филиппо, самой судьбой уготовано свершить нечто большее, нежели разбираться в обычных женских сплетнях.

Ему пришло в голову, что система анонимных писем и шпионажа оказалась наиболее эффективной и полезной для государства Венеция. В его распоряжении неизменно отыскивались средства избавиться от нежеланных граждан, как мужчин, так и женщин. А если письма не попадут в пасти каменных львов сами по себе, их всегда можно написать самому. Или заплатить кому-нибудь за написание. Какая разница, если результат будет один и тот же?

* * *

Венделин вновь написал падре Пио:

…мой дорогой падре!

Да, Катулл наконец-то принес нам успех, но он не спас нас. Наверное, уже слишком поздно. Фра Филиппо не терял времени даром. Дух мой сломлен вместе с погодой.

Я лично побывал на одном из его собачьих боев. Я имею в виду его проповеди. (Моя бедная супруга чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы сопровождать меня, поэтому я ходил с ее подругой Катериной ди Колонья из гостиницы «Стурион».) Я хотел взглянуть на нашего врага в его логове и не был разочарован. Я увидел то представление, которое хотел.

Каждое свое выступление он заканчивает заклинанием: «Спасайте наши души, жгите книги, спасайте наши души, жгите книги». Вместо благодарственных молитв Господу нашему прихожане, выходя из церкви, повторяют: «Спасайте наши души, жгите книги», и кровь стынет у меня в жилах. Я боюсь, что пройдет совсем немного времени, и они начнут распевать: «Спасайте наши души, жгите печатников». Они ведь уже изведали вкус нашей крови.

* * *

Джентилия отправилась в Сан-Тровазо, чтобы подстеречь свою добычу. Она уже побывала в мясных лавках на Сан-Вио и выбрала свиную вырезку трехдневной давности. Та была жирной и покрытой запекшейся кровью.

От Бруно она знала, что Сосия выходит из дома рано утром, чтобы сделать покупки на рынке или же заняться другими, куда менее респектабельными делами.

Джентилия ждала, плотнее запахнувшись в накидку. Сырой холод быстро пробрался сквозь плотную шерсть, но она не меняла положения и не покидала свой пост.

Тем не менее только в начале одиннадцатого она увидела, как нижняя дверь распахнулась и из дома легким шагом вышла женщина. «Должно быть, это и есть Сосия, поскольку дом, без сомнения, тот самый, да и походка у нее развязная, как у настоящей шлюхи», – подумала Джентилия.

«Неужели весь сыр-бор, – с недоумением спросила она себя, – разгорелся из‑за вот этой женщины, которая виляет бедрами, как обезьяна, а одевается, как мышь? Она выглядит дешевкой. Волосы у нее тонкие и прямые, вдобавок темные, как грязные башмаки: я‑то думала, что они локонами будут ниспадать ей на плечи этаким зазывающим манером. И вообще, вся она какая-то дерганая, словно каждая часть тела у нее движется сама по себе. Пожалуй, от нее изрядно попахивает. И вот еще что: с первого взгляда видно, что у нее слишком много мозгов. Она слишком много читает. У нее есть книга, над которой Бруно долгими часами просиживал за своим столом. Ага, вот она проходит мимо группы гондольеров, и теперь совершенно ясно, чем она занимается. Она скользит между мужчинами, как змея в траве, и каждый из них оборачивается ей вслед, похлопывая себя по бедрам. Как ей это удается?»

«А Бруно еще считал самым большим ее преступлением то, что она уничтожила картину Беллини, какую-то там Мадонну! Бедный мой невинный братик, он и понятия не имеет, кто она такая», – с нежностью подумала Джентилия.

Джентилия вышла из своего укрытия и сместилась влево, чтобы разминуться с Сосией. При этом она ловко выхватила из кармана свиную вырезку.

Все было проделано в мгновение ока. Когда Сосия проходила мимо, Джентилия мазнула ее по руке сырым мясом, задев и платье, после чего быстро спрятала вырезку обратно в карман. В следующий миг она выдернула у Сосии прядь волос и намотала ее на палец.

Проходя мимо двери дома Сосии, она ловко выпростала руку из-под накидки и выплеснула на потрескавшийся деревянный порог содержимое флакона. Жидкость попала на ручку и короткими ручейками стекла вниз. Никто ничего не заметил, зато весь день до самого вечера прохожие морщили носы и спешили прочь.

Дело в том, что Джентилия сбрызнула вход в дом Сосии самым сильным магическим снадобьем, какое только знала. Он было составлено из волчьего жира, собачьих экскрементов, растертых в порошок костей умерших, которыми она обзавелась на кладбище Сан-Джован ди Фурлани, вонючего корня фенхеля, воды из Сан-Альберто и пригоршни земли, взятой между колоннами на площади Сан-Марко на том месте, где проходили публичные казни и пытки. Она быстро произнесла необходимое заклинание и поспешила прочь.

* * *

Сосия ощутила прикосновение холодной влаги к своему запястью и, обернувшись, увидела некрасивую монахиню, вперевалку удалявшуюся от нее и что-то бормотавшую себе под нос. Похоже, она что-то несла, очевидно, какую-то святую реликвию. Город был буквально помешан на них. Сосия частенько посмеивалась над пристрастием венецианцев к пальцам ног и локтям святых, которые они буквально боготворили, словно эти мощи и кости выделяли Венецию в глазах Господа к вящему Его удовольствию.

Запястье Сосии было покрыто чем-то липким. Она вытерла слизь о платье, оставив на нем жирное пятно. Ерунда. Там, куда она идет, от платья все равно придется избавляться, и очень скоро. Она продолжила свой путь к церкви Сан-Джоббе[201], где ее ждал Николо Малипьеро. Она уже могла различить тени молодых людей, которых она подрядила для этой встречи, – они лежали на ступенях у входа.

Она с самого начала знала, чего хотел Николо, и сегодня он это получит.

«Jede govna kao Grk alvu, ему понравится, и он будет жрать дерьмо, как греки – халву», – улыбнулась она про себя.

Сосия не видела, что за ней по пятам крадется какой-то карлик, перебегавший от одного дверного проема к другому, как не заметила и того, что он проскользнул за ней в дверь храма и спрятался за колонной. Она не услышала, как он придушенно ахнул, когда она принялась за работу.

* * *

– Но я чист, – упорствовал Ианно.

– Нет.

– Я не совершил ни одного из семи смертных грехов. Никто не сможет обвинить меня в этом.

– Но тебя видели занимающимся… отвратительными делишками.

– Какого рода? Я протестую!

Фра Филиппо потряс стопкой листов, испачканных следами пивных кружек. Это были доносы его информаторов, которые пропивали жалованье, зарабатывая его.

– Здесь написано, что тебя видели в «Трех звездах», а потом и «Четырех драконах», где ты разглядывал непристойные картинки, вел нечестивые разговоры с женщинами, ласкал и целовал шлюх и распевал отвратительные песенки. И это еще не все. Монахиня прислала мне письмо, в котором обвиняет тебя в том, что ты вел с нею нечестивые разговоры. Да, это монахиня из Сант-Анджело, но она все равно остается монахиней.

Ианно застонал, обхватил себя руками и что-то горячечно зашептал себе под нос.

– Твое поведение недопустимо, ты должен прекратить это немедленно.

– Каким же это образом? Вы поставили передо мной задачу найти шлюху печатников, и как я ее выполню, если не буду якшаться с такими, как она? Вы получаете самые свежие сведения…

– Ты должен последовать совету Григория Великого и Исидора Севильского. Если тебя охватывает желание к женщине, то мысленно представь себе, как ее тело будет выглядеть в смерти.

Ианно негромко застонал. К своему ужасу, фра Филиппо понял, что мысль об этом еще сильнее возбудила его помощника. Он поспешно добавил:

– Думай о грязной жидкости у нее в носу и мокроте у нее в горле.

Ианно умолк, переваривая услышанное в свете мысленных образов, вставших перед его внутренним взором, и те были совершенно очевидны для его наставника. Сидя за столом, фра Филиппо с неудовольствием смотрел на него, отметив сталактиты засохшей слизи в носу помощника и пятна на его штанах.

– Кроме того, ты должен обязательно думать о своем ангеле-хранителе, который наблюдает за тобой в твоей похоти, испытывая отвращение и унижение от представшей ему картины, звуков и запахов, от всего твоего недостойного поведения. Представь, что он вынужден наблюдать за твоим мужским достоинством в его постыдном напряжении, видеть обнаженные части тел нечестивых женщин и лицезреть акт Венеры во всем его ужасающем бесстыдстве.

Ианно пылко возразил:

– Но что мне остается делать, когда, находясь у вас в услужении, я вынужден выслушивать бесконечные сладострастные покаяния? Я потею и напрягаюсь… А слушать их от женщин мне вообще невыносимо. После этого, сколько бы я не ел и не пил, я просыпаюсь и обнаруживаю, что со мной случилась ночная поллюция!

Голос его поднялся до жалобного стенания. Терпение фра Филиппо лопнуло.

– Оставь меня, – распорядился он. – Мне не требуются сведения подобного рода. Я подумаю о том, как поступить с тобой. А пока я освобождаю тебя от служения мне.

– Но как же я буду добывать себе пропитание? На улице очень холодно…

– Почему меня должны заботить такие вещи?

Ианно побагровел и поклонился, после чего негромко проговорил:

– В последнее время от вашего имени я совершил много поступков, каковые никогда бы не совершил именем Господа нашего.

– Это угроза? Ты вознамерился шантажировать меня?

– Это не мой способ действия, – ответил Ианно.

Соотношение сил в комнате вдруг резко изменилось. Фра Филиппо поморщился, сообразив, сколько вреда способен принести его бывший помощник, оставшись без хозяина и твердой руки. Ианно низко поклонился и с важным видом вышел из комнаты, и даже его узкие ягодицы выражали непреклонное достоинство.

Глава шестая

…Вот ужо я вас …… Мерзкий Фурий с Аврелием беспутным! Вы, читая мои стишки, решили По игривости их, что я развратен? Целомудренным быть благочестивый Сам лишь должен поэт, стихи – нимало. У стихов лишь тогда и соль и прелесть, Коль щекочут они, бесстыдны в меру, И легко довести до зуда могут.

Сосия лежала на своей кровати в Сан-Тровазо, явно не отдавая себе отчета в том, где находится. Она слабо застонала, когда Рабино осторожно приподнял влажное покрывало. Сосию поразила отнюдь не чума, дамасская или какая-либо иная. Ему слишком часто приходилось иметь дело с запущенными венерическими болезнями, чтобы не понимать, что он видит. Ногти у нее на руках отливали оранжевым, словно глаза голубей; на коже горел жаркий румянец лихорадки.

Когда он развел ей в стороны руки, сложенные на груди, то на сгибе левого локтя обнаружилась книга, прижатая к телу столь крепко, что на коже остались глубокие следы.

Его первой мыслью было: «Сосия завела новый дневник своей отвратительной и грязной жизни».

Рабино вынул книгу и мрачно раскрыл, держа ее на вытянутой руке перед собой. Но вместо записей Сосии он обнаружил внутри печатный текст производства немецкого типографа Венделина фон Шпейера, супругу которого лечил. Он с изумлением понял, что держит в руках книгу стихов Катулла, любовные поэмы, которые так потрясли Венецию.

«Откуда у Сосии эта книга? – с горечью зазвучал у него в ушах внутренний голос. – Если это, как говорят, настоящие стихи о любви, то для чего они ей понадобились?»

Рабино положил книгу на край кровати и послушал ее сердце, отметив его знакомый нерегулярный ритм. Ее сердце всегда билось лениво и не спеша, тяжело и с усилием перегоняя кровь, словно у рептилии. «Здесь, во всяком случае, никаких перемен».

Он заметил у нее на шее нитку розовых жемчужин со сломанной застежкой. Раньше он их никогда не видел. «Вне всякого сомнения, подарок от одного из ее любовников», – с отвращением подумал он. Жемчужины были неправильной формы и слегка сморщенные, словно соски.

Он заставил себя осмотреть ее, начал привычную процедуру лечения болезни. Венеция была безжалостна к тем, кто подхватил сифилис. Если он не вмешается, Сосию ожидает незавидная участь: ее швырнут на повозку и провезут по всему городу, клеймя как жену, позабывшую о чистоте и целомудрии, и проститутку. Если город возжелает преподать урок на ее примере, то на площади Сан-Марко Сосию ждет позорная коронация (при помощи разрисованного деревянного кольца, грубо сколоченного как раз для таких случаев), после чего ее швырнут в госпиталь для неизлечимо больных и оставят умирать в собственных нечистотах.

Он обмыл ее подогретой настойкой подорожника, в самый последний момент сняв ночную сорочку и старательно отводя глаза. Когда верхняя часть ее тела стала чистой, он попытался было перевернуть ее на живот и тут заметил темное пятно крови на матрасе. «Это не критические дни», – подумал он, потому что до сих помнил сроки ее месячных.

«У нее случился выкидыш, – с содроганием подумал он. – Это – чужой ребенок, незаконнорожденный, и моим он быть не может».

На мгновение он отвернулся, охваченный болью и отвращением. Почему-то этот факт показался ему куда более весомым доказательством ее неверности, чем даже венерическое заболевание. Он уставился на стену, не желая более смотреть на Сосию. Но в глубине души Рабино сознавал, что врачебный долг требует от него определить возраст плода и установить, не был ли он исторгнут из ее лона незаконными методами и не началась ли инфекция, которую еще можно остановить, сохранив ее детородные органы.

Взяв чистую тряпицу, он окунул ее в таз с теплой водой и собрался поместить ее в русло того, что, для собственного спокойствия, решил именовать «родовым каналом». Он столько лет не касался этой части ее тела в качестве мужа, что сейчас ему представлялось более естественным дотронуться до нее в качестве врача. «Она – одно из созданий Божьих, – сказал он себе. – И мое призвание в том и состоит, чтобы облегчить ее страдания, не больше и не меньше». Тряпица вернулась в таз, не запачкавшись кровью. Он вскочил на ноги и вновь склонился над нею, став еще бледнее, чем прежде. «Нет, этого не может быть. Меня следует заклеймить за столь непристойные мысли».

Он осторожно приподнял ее за плечи и перевернул сначала верхнюю, а потом и нижнюю часть ее тела.

Подтвердились его худшие подозрения.

Он выпустил ее, и Сосия со стоном упала обратно на кровать, перевернувшись на спину.

И тут раздался ее горячечный шепот. В уголках ее губ пузырилась пена, но она отчетливо произнесла:

– Малипьеро. И мальчишки. – А потом просунула руку себе под спину, накрыв ею то место, где поселилась тупая боль.

* * *

Джентилия поставила под письмом неуклюжую размашистую роспись. «На сей раз у меня получился шедевр, – подумала она, – потому что в нем приведены все факты, которые просто обязаны обрушить карающий меч закона на эту сучку из Далмации».

Волос, вырванный из головы Сосии, она уже намотала на скорпиона и закопала его живьем в горшке с песком. Насекомое медленно умирало, и такая же судьба ждала Сосию.

Отправив письмо в пасть льва у Дворца дожей, она направилась на пристань, где обнаружила лодку, которая могла отвезти ее на Мурано. Письма – это, конечно, очень хорошо, но ей хотелось, чтобы ее лично поздравили с успехом.

Всю дорогу на остров она предвкушала удовольствие.

Прибыв на Мурано, Джентилия быстро зашагала к церкви и подошла к двери кельи фра Филиппо.

Она знала, что на сей раз никто не преградит ей путь. Она заранее побеспокоилась о том, чтобы отвратительный маленький помощник не смог помешать ей. Джентилия уже имела удовольствие лицезреть его в новой роли носильщика на Рива-дельи-Чиавони. Она позаботилась о том, чтобы Ианно тоже увидел ее: ее злорадная улыбка должна была сообщить ему, что именно ей он обязан своим унижением. Коротышка погрозил ей исцарапанным кулаком, и родимое пятно у него на виске налилось кровью.

Джентилия решительно постучала в дверь фра Филиппо и замерла в ожидании.

Заслышав стук, фра Филиппо вздрогнул от нетерпения и предвкушения. Он уже отложил в сторону перо и готовился завершить на сегодня дневные труды. Из кухонь до него, кружа голову, долетал соблазнительный запах жареной рыбы; он надеялся, что стук возвещал о приходе слуги, который явился пригласить его к ужину. Поэтому он быстро подошел к двери и распахнул ее, не потрудившись поинтересоваться, кто это пожаловал к нему в гости. Но, увидев перед собой монахиню-поросенка, он замер на месте, охваченный дурными предчувствиями.

Прежде чем она успела открыть рот, он протиснулся мимо нее.

– Как хорошо, что вы пришли повидать меня, сестра, – бросил он через плечо, – но меня срочно призывают совершить соборование одного из братьев.

«Да простит меня Господь за эту ложь, – прошептал он себе под нос. – Но, быть может, я избавлю ее от куда более серьезного греха тем, что не позволю отозваться дурно об одной из ее сестер-монахинь».

Но Джентилия могла двигаться с удивительной быстротой. Фра Филиппо с изумлением обнаружил, что ноги отказываются нести его вперед, хотя он проворно перебирал ими. Пухлая маленькая монахиня решительно наступила на край сутаны, пригвоздив его к месту.

– У меня для вас прекрасные известия, отец, – провозгласила она, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не ухмыльнуться. – Я уничтожила шлюху печатников. Уничтожила ее. Отправила ее в ад. И позаботилась о том, чтобы ее сожгли там.

– О чем ты говоришь, дитя мое?

– О еврейке. Я дала ей очищение, как вы и призывали.

Фра Филиппо нервно улыбнулся.

– Я никогда не обращался к слугам Божьим с просьбой совершить настолько дурной поступок – причинить зло ближнему своему. Это был бы страшный грех.

– Нет, просили, – заявила Джентилия. – Но, как бы там ни было, я хочу, чтобы вы знали об этом.

– Когда ты говоришь «очищение», ты имеешь в виду, что она действительно умерла?

– Вскоре она покинет нашу земную юдоль.

– По твоему наущению?

– Да.

– И только твоему?

– Разве что вы сами всегда…

– Да-да, теперь понимаю. – Фра Филиппо хитро взглянул на нее. – Кто-нибудь еще знает об этом, моя дорогая?

– Очень скоро об этом будет знать вся Венеция.

– Но пока еще не знает?

– Нет еще.

– В таком случае ступай с миром в свой монастырь, дитя мое, и ожидай моих дальнейших указаний.

Монахиня не пошевелилась. Он понял, что она чего-то ждет от него.

– Ах да, ты совершила доброе дело, дитя мое. Ты хорошая девочка. Исключительно хорошая. Господь вознаградит тебя.

Джентилия невозмутимо кивнула и заковыляла прочь.

А фра Филиппо поспешил обратно в свою келью и придвинул к себе чистый лист бумаги. Через несколько минут письмо было готово, и он призвал к себе нового помощника, бесцветного молоденького мальчишку.

– Отвези вот эту записку матери настоятельнице на Сант-Анджело. Кроме нее, не показывай ее никому. Возьми нашу лодку и двух сильных гребцов. Во что бы то ни стало ты должен опередить паром из Сан-Марко.

* * *

Предполагается, что стекло из Мурано должно задрожать, если влить в него яд.

Рабино перелил смертельно опасный зеленый травяной tisane из тиглей в бокал и тупо уставился на него, ожидая, что край его задрожит или ножка закачается хотя бы немного. Обычно он не верил в досужее лукавство венецианских поговорок, но сейчас ему хотелось, чтобы в кои-то веки колоритная пословица оказалась правдивой.

Но ничего не случилось. Зеленая жидкость оставалась в бокале совершенно неподвижной, словно изумруд.

Он налил ее, не думая ни о чем.

И вот теперь он должен решить, для кого предназначен яд – для него, для Сосии или для них обоих. Пожалуй, он уже принял решение: кого-то следует принести в жертву совершенному им омерзительному открытию. Отныне им с Сосией уже нельзя жить так, как они жили до сих пор. В каком-то смысле он испытывал облегчение: пришло время сбросить душившую его маску лжи и взглянуть правде в глаза. Если не считать того, что правда оказалась куда хуже, чем он ожидал.

Он тяжело опустился на стул и принялся мысленно перебирать сведения, имеющиеся в его распоряжении. Будучи врачом и лидером местной еврейской общины, он нередко выступал в суде, давая свидетельские показания по делам иудеев и даже христиан, страдающих сексуальными расстройствами.

Он знал, что в 1425 году Совет Сорока принял постановление, запрещающее евреям вступать в половую связь с христианками, но закона, который бы не разрешал христианам совокупляться с еврейками, не было. Так что вряд ли стоило ожидать, что аристократа, уличенного в связи с низкорожденной еврейкой, ждет незавидная участь. Малипьеро были могущественным семейством. Какой бы член его ни совершил столь неблагоразумный поступок, остальные немедленно узнали бы о нем и настоятельно посоветовали бы провинившемуся, от греха подальше, на время покинуть город; не исключено, что он уже уехал. Быть может, он уже сидит в Местре, думая о Сосии и расчесывая обеими руками болезненную язву между ног.

– Неужели оно того стоит, Господи? – с горечью вырвалось у Рабино.

«Я не должен так думать».

Рабино вновь задумался. Вельможам запрещалось вступать в половую связь с низкорожденными гражданами или слугами отнюдь не по моральным соображениям, а по причинам сугубо практического толка. Signori di Notte[202] были обязаны расследовать подобные правонарушения потому, что женщины, замешанные в них, зачастую превращались в самодовольных и наглых особ, отказываясь выполнять свои прямые обязанности, а если еще и рожали бастардов от вельмож, то социальный их статус становился опасно двусмысленным. Но рабыни, отличающиеся красотой, продавались по бешеным ценам и пользовались спросом, так что все понимали, в чем тут дело. Например, все знали о том, что будущий дож Мосениго, хотя ему стукнуло уже семьдесят, держит в своем доме двух рабынь-турчанок в качестве наложниц.

Рабино вспомнил, что по венецианским законам мужчины несли ответственность за чистоту своих жен. В глазах Совета Сорока это правило распространялось и на евреев. Добродетельность жен и непорочность дочерей отражались на мужчинах, которые содержали их. Сексуальная честь женщины принадлежала не ей самой, а ее семье, и ее отсутствие могло грозить всему семейству опасностью уголовного преследования.

Мысли в голове Рабино путались. Вся сложность состояла в природе полученных Сосией ран. В наказание за содомию или сношение противоестественным способом обвиняемого сжигали живьем на костре, причем было неважно, простолюдин он или вельможа. Казнь свершалась между колоннами на Пьяцетте.

Правители Венеции испытывали поистине параноидальный страх перед содомией. И вновь, как прекрасно знал Рабино, дело было не только в морали, но и в политике. Венецианцы панически боялись тайных обществ. А содомия, похоже, способна была объединить очень многих в стремлении получить извращенное удовольствие. Опасение вызывала любая тайная группа заговорщиков, но тех, кого объединяла тяга к незаконным физическим наслаждениям, боялись больше всего.

Всего лишь пять лет назад Рабино только головой качал, узнав о новом законе, согласно которому врачей обязали сообщать властям о любом акте содомии. Вспомнил он и кое-что еще: мужу, уличенному в содомии с собственной супругой, отрубали голову, а останки сжигали.

«Меня тоже могут обвинить в этом, – сообразил он. – Если Сосия умрет и ее осмотрит врач, против меня может быть выдвинуто обвинение. Кто узнает о том, что это не я надругался над нею столь жестоко?»

Он принялся мысленно перебирать вельмож, к которым мог бы обратиться за помощью. Он спас многих детей, и очень многие жены с его помощью благополучно разрешились от бремени. Но его дружба с аристократами носила, в силу необходимости, благоразумно-сдержанный характер. Он не знал никого, кто согласился бы во всеуслышание объявить о том, что считает себя его должником. У слишком многих влиятельных людей ненависть к евреям могла возобладать над жаждой жизни. Нет, у патрициев Рабино не найдет помощи ни себе, ни Сосии.

Бокал вдруг задрожал на подносе, словно женщины, ожидающие своей очереди в приемной врача.

«Яд!» – подумал Рабино, но потом сообразил, что поднос трясется в унисон с дверью, которая содрогалась под жестокими ударами дюжины кулаков. Рабино потребовалось несколько мгновений, чтобы определить источник шума. Едва он успел вскочить, как входная дверь сорвалась с петель и рухнула на пол.

Три офицера из числа Signori di Notte взбежали по лестнице и ворвались в комнату, глядя на Сосию и ее седовласого супруга.

– Мы пришли за Сосией Симеон. Она обвиняется в колдовстве.

– Она больна, может быть, даже умирает.

– В таком случае, она с тем же успехом может умереть в тюрьме, рогоносец.

– Позвольте мне подготовить ее. Прошу вас, оставьте меня с ней наедине всего на несколько минут.

Солдаты окинули взглядами синюшное тело Сосии, одна грудь которой выбилась из-под покрывала, а волосы разметались по подушке.

– Пусть старик скажет ей последнее «прости».

Они вышли из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. Рабино подумал: «Колдовство? Три офицера? В таком случае, содомия – наименее тяжкое из ее преступлений».

Рабино бросился к ее телу и обмыл его так тщательно, как только мог.

Сосия открыла один глаз и ясным, чистым голосом произнесла:

– Итак, яд. Для кого он был предназначен – для тебя или для меня? – Видя, что Рабино побледнел, она добавила: – Я презираю вас, господин доктор. Pas ti majku jebao, чтоб собака трахнула твою мать.

И она крикнула, глядя поверх его плеча:

– Я готова! – Протянув руку, она схватила книгу.

Томик Катулла все еще оставался у нее в руках, когда солдаты связали ее веревками и вынесли из комнаты.

Часть седьмая

Пролог

…Ну что ж? Еще ли медлишь умирать, Катулл?

Декабрь, 54 г. до н. э.

Иногда я задумываюсь о будущем, Люций-у‑которого-его-нет, увы.

В конце концов, ради кого я изрыгаю эти поэмы? Уж во всяком случае, не ради Клодии: ее едва ли интересует то, что я пишу о ней, если только она не видит мои стихи нацарапанными на стене бани, когда проходит мимо, спеша на свидание. Вот тогда, конечно, она вынуждена читать их, хотя давно забыла, что такое краснеть.

Я уверен, что она думает про себя: «Катулл? Ах да, молодой писака из Вероны! На что он еще годится? Давненько я его не видела».

И она попытается отыскать воспоминания обо мне в ворохе осенних листьев, которыми забита ее голова, – потому что именно такими я представляю себе ее достопамятные любовные интриги: сухими, гниющими, истончившимися, легкими, как дымка, нескончаемыми и несчетными, – а потом думаю о тех листьях, коим еще предстоит упасть свежими и полными соков на мягкую кучу… И о том, что она, быть может, еще пришлет за мной своего слугу. Но, пожалуй, мои надежды тщетны. Скорее всего, она, по своему обыкновению, оставит меня терзаться неизвестностью, словно одну из летучих мышей в ее пещере, сохраняемой до лучших времен, если таковые наступят.

Я никогда не признавался тебе в этом, но, когда Целий бросил ее, я отправился к нему.

– Я помог тебе в истории с воробьем, – заявил я ему напрямик, – так что теперь ты расскажешь мне, как излечился от нее.

Но он лишь с жалостью взглянул на меня.

– Я более не пишу о ней. Не думаю, что ты готов пойти на такую жертву, друг мой.

Он прав. Я так сильно люблю ее, что неспособен испытывать иные чувства. Я словно выбираюсь из яйца: все силы ушли на то, чтобы проделать первую маленькую дырочку в скорлупе, сквозь которую я безнадежно взираю на свободу, слушая, как замирает в груди дыхание.

Я склонен полагать, что такие, как Клодия, будут существовать всегда, подобно тому, как будут всегда существовать и матери. Бедные мужчины будут без конца бегать от одной груди к другой. Может быть, появятся новые машины, которые изменят нашу жизнь, так что мы станем бегать быстрее, но какой прок от скорости мужчине, который отказался от нежной груди матери ради того, чтобы пасть жертвой горького соска Клодии? Никакого.

Лучше писать медленнее, аккуратно ставя одно слово перед другим. Это поможет убить время до восхода солнца, и ты встретишь новый день слишком слабым, чтобы чувствовать боль, и в душе останется лишь размытая и смутная ненависть к самому себе.

Теперь я пишу только потому, что более ни на что не годен. Я без устали пишу и переписываю старые поэмы, обращая их в новые. Но все они сливаются в одну. Это поэма о влюбленном мужчине и женщине, которая не способна любить, живописная и тщетная маленькая молитва, повторяемая без конца.

Декламируя ее, я заслужил честь считаться самым популярным поэтом своего времени.

Но это ненадолго. Чтобы по-настоящему увлечься поэзией, Риму недостает сосредоточенности. Я вполне отдаю себе в этом отчет, даже когда пишу. В тот самый день, когда я достиг бессмертия, в тот день, когда моя книга была представлена миру, я понял, что сама по себе слава крайне недолговечна и преходяща.

Наша империя расширяется, а вот умы людей, населяющих ее, напротив, сокращаются. Сейчас город одержим новой модой – ludi, грубыми развлечениями; в самом невинном виде они представлены гонками на колесницах и охотой на зверей; в самом худшем – мы наблюдаем за непристойным поведением наших гладиаторов, которые соревнуются за звание самого мерзкого убийцы. Цезарь отправился на север и вторгся на какой-то забытый всеми богами остров, выкуривая косматых бриттов из густых лесов, чтобы привезти человеческий корм для наших арен. Настоящими героями этого города считаются ассасины, наемные убийцы, но никак не писатели.

В своей поэзии я чересчур обнажаю душу, и потому меня полагают слишком мягким для народа, который живет инстинктами и питается отбросами.

Но хуже всего то, что в Риме слишком много книг, слишком много дешевых производителей и слишком много книготорговцев для крошечного рынка читателей. Писцы долгими часами корпят над столами, создавая копии книг, которым лучше остаться ненаписанными. Но даже лучшие из них вовлечены в общий процесс перепроизводства.

Я слишком хорошо знаю, как устроен этот мир. Некоторые из лучших книг ждет недостойная судьба… Если они пролежат слишком долго на полке в хранилище книготорговца, их продают на вес бакалейщикам и булочникам, которые упаковывают в них кондитерские изделия или специи. Ими выстилают бочки, в которых хранятся крупы, или мясники заворачивают в них куски телятины с кровью либо же отрубленные головки певчих птиц, насаженные на палочки.

Поэт и его поэмы могут запросто лишиться бессмертия, и причин тому много – даже когда он еще жив! Я, насвистывая, прохожу мимо мясников и булочников, но в глубине души страшусь когда-нибудь увидеть у них на прилавках свой труд. Вчера я заметил одну из поэм Целия, которая трепетала вокруг отличной макрели, и впервые за много недель лицо мое осветилось улыбкой.

Тем временем я по-прежнему распеваю свои поэмы, и опубликование моей книги не заставило меня умолкнуть; оно лишь побудило меня запеть еще усерднее. Быть может, я слишком уж выворачиваю свою душу наизнанку. Я торопился жить, словно боясь, что материал для творчества истощится, и слишком быстро растратил свою жизнь. Я всегда был слишком мягок для этого мира Лесбий или, точнее говоря, Клодий.

Ты можешь спросить меня, для чего я написал столько или почему вообще начал писать, вместо того чтобы просто жить. Я писал, когда мне следовало найти себе женщину, более подходящую для того, чтобы любить ее; или когда мог забыться – напиваясь с друзьями-мужчинами, которые (еще) не спали с Клодией. Я мог бы совершить столько всего, что сделало бы меня куда счастливее, нежели писательский труд.

Знаешь, я стал склоняться к мысли, что это не столько искусство, сколько образ жизни. Я делаю большой глоток ее последней лжи, и наружу вырываются эти песни, бурные, словно кровь.

Как и у птиц, инстинкт петь проявляется одинаково и у прирожденных музыкантов, и у стервятников, питающихся падалью: и жаворонок, и ворона разражаются музыкальными трелями, когда хотят заняться любовью. Ворона просто думает, что ее карканье столь же красноречиво, как и мое. Или, во всяком случае, так было до сих пор. Быть может, у вороны получается даже лучше. Говорят, что жена-ворона поддерживает наивысшие стандарты моногамии на протяжении всей семейной жизни. В случае же с Клодией и со мной только один из нас предпринял попытку вести образ жизни однолюба – тот, кто поет.

Иногда я страшусь того, что начинаю повторяться, и того, что мой словарный запас скуден и ограничен, как у вороны. Теперь я слишком много знаю о любви, чтобы писать о ней с ложным трепетом. Я бы предпочел иметь неиспорченный голос, в котором все еще живо изумление, вместо заунывного тона, испорченного чересчур долгим пребыванием на темных берегах любви.

Я сижу здесь в неверных и обманчивых сумерках, когда солнце перестает безжалостно палить с неба, и больше некому заметить то, чего больше никто и не видит. Я спрашиваю себя, что сейчас поделывает Клодия. Вновь наступила зима. Она здесь, в Риме, наполняет ночи стонами, выражающими то одно, то другое; доит молочные стада, набрасывается на того, кто выжимает апельсиновый сок, выдавливает тесто из булочника и трахается с сутенером за деньги.

Лучше, чем кому бы то ни было, мне известно, как ночью можно украсть полчаса тайного удовольствия. Ночь важно надувает щеки, похлопывает себя по черному брюху и отрыгивает звезды. Так происходит и со мной, когда наступает моя очередь быть с нею; мысль обо мне приходит ей в голову, и она отправляет за мной слугу.

А я тем временем брожу по городу, глядя, как шагают впереди меня мои собственные ноги. На улице холодно, и я сильно кашляю, несмотря на свои меха. Деньги нашего отца не могут изгнать из моей души болезнь, что подтачивает мое здоровье. Он просит меня вернуться в Сирмионе, в прекрасный дом у озера, где никогда не бывает слишком холодно и где даже зимний воздух благоухает целебными травами.

Но я не могу уехать; она ведь может передумать. Так уже случалось раньше. Восемнадцать раз, если быть точным. Вот сколько раз я обладал ею с тех пор, как она впервые отвергла меня. И девятнадцатый раз может состояться сегодня ночью. Вот что удерживает меня здесь.

Во время своих прогулок я вижу состоятельных граждан, закутанных в меха, – мы похожи на неуклюжее потомство плохо подстриженных животных. Мысль эта вызывает у меня смех: чем больше мехов мы на себя напяливаем, тем более важными – высоко вознесшимися над животными и рабами – мы себя полагаем!

За исключением разве что Клодии. Она – другая. Она стоит выше всех нас. Она обладает властью верховной правительницы. Она умеет не любить.

В тумане, наползающем от реки, в котором перекликаются чайки, мне под каждым капюшоном видятся ее глаза. Я бережно храню в памяти воспоминания о том, как она зевает во весь рот, закинув руки за голову, и они становятся похожими на ручки амфоры. Ее соски смеются надо мной, и она удовлетворенно потирает живот, радуясь тому семени, что я излил в нее. Боги! Как же я хочу ее! Нет спасения от вожделения, которое она пробуждает во мне.

Я последовал совету своих друзей и пытаюсь представить ее улыбку в могиле через сто лет – оскал зубов в черной кости. На мгновение эта картина, словно живая, встает у меня перед глазами. А потом этот миг проходит, подобно вспышке вечности, и я снова обнаруживаю, что остался ее рабом.

Даже если она позовет меня сегодня ночью, я не уверен, что смогу удовлетворить ее. Периоды затишья между приступами судорожного кашля становятся все короче. Легкие мои мучает жажда, они похожи на пару сложенных ковшиком рук, но благословенный глоток воздуха приходить не спешит.

Я продолжаю идти, сражаясь за каждый вдох. В городе разжигают печи. На них женщины готовят еду для своих любимых мужчин. Их призрачный пепел душит меня, а в животе у меня возникает ледяной комок зависти при мысли о мужьях и женах, которые делят друг с другом простые и незатейливые радости, не боясь, что им поднесут яд в горшке.

Наступает ночь. Облокотившись о перила, чтобы отдышаться, я останавливаюсь на мосту Эмилия[203] и смотрю на бледно-фиолетовое небо, исчерканное скелетами деревьев. Мечущиеся языки вечернего света, быстрые и сладкие, словно незаурядные мысли, уже исчезли, и вскоре город станет темным, как могила. Кто сказал, что рассвет обязательно наступит? Эта мысль вызывает во мне какое-то мрачное удовлетворение. Если я должен умереть, то почему не может умереть город?

И все те, кто живет в нем.

Сумерки сгущаются. На небе восходит луна. Я крепко обнимаю себя обеими руками, пытаясь уберечь грудь от промозглых испарений реки. По улицам скользят смутные фигуры, выбрасывая в сточные канавы остатки минувшего дня. Кто-то выволакивает на улицу тушу сдохшего от тяжких трудов осла и убегает. Вот мужчины подходят к общественным уборным, забирают их содержимое и несут на дубильни. Из вонючей и мерзкой жидкости получится мягкая кожа. Из боли – поэзия. Наступает плохое время, самый его уязвимый отрезок, когда влюбленные обязательно должны быть вместе. А те, кто не может, погрязают в выпивке, насилии или прелюбодеяниях, или во всем сразу. Тех, кого одолевают неутолимые желания, собираются у крытой галереи Помпея, где даже горбун может найти себе женщину задаром.

Пришло время и мне удалиться в свою комнату и писать, если только кашель отпустит меня хотя бы на час. Вскоре вино пропитает мои чернила и начнет баюкать мозг, пока тот не встрепенется, и тогда я возьмусь за перо. Я склонюсь над столом, словно изготовитель саванов, сшивая трупики своих чувств в аккуратные маленькие поэмы…

Кто знает, быть может, ее слуга уже ждет меня у дверей.

Вернувшись в последний раз из нашего дома у озера в Сирмионе, я все время жду.

Я стал спокойнее. Закопав куклу в землю, я, похоже, избавился хотя бы от некоторой части своей боли. Когда жизнь начинает казаться мне невыносимой, я вспоминаю о том, что сделал и говорил тогда, и на меня, как после молитвы, снисходит успокоение.

Мой любимый Сирмионе! Легко скользящий по поверхности воды, словно пузырек, он так не похож на Рим, который вгрызается в землю каменными зубами. Быть может, я поступил дурно, осквернив родную землю своей восковой куклой и ее проклятием?

За день до отъезда в Рим я спустился к озеру с куклой и освободил ее из тряпичного плена, а потом вонзил пять ногтей в искусно вылепленную спину, по одному – в каждую почку, печень, селезенку и сердце, обмотав все это последними волосами, украденными мной у Клодии. (Я еще обратил внимание на то, что у меня получилась буква «S».)

Потом я руками выкопал неглубокую ямку и наклонился, чтобы вдохнуть сладкий запах земли. Прижавшись губами к углублению, я прошептал, обращаясь к богам подземного царства:

– Я здесь, вы слышите меня?

Я напряженно вслушивался и уловил легкое дыхание земли. Говорят, что тени – незлобивые создания, и я не боялся их, хотя дело затеял черное.

– Я предаю земле вот эту devotio, – прошептал я дрожащим детским голоском, – этот образ госпожи Клодии Метеллы. Он сделана по ее образу и подобию, и я призываю гомеопатическую магию приворожить к ней ее душу. На нее намотаны волосы Клодии, и я призываю симпатическую магию, предоставленную этой субстанцией, каковая полностью принадлежала ей. Я призываю все эти силы выполнить мое проклятие.

В это мгновение до меня донесся легкий шум, словно сухая веточка хрустнула под чьими-то осторожными шагами, и я в тревоге вскинул голову, поскольку подобные проклятия запрещены. Но это оказался всего лишь храбрый и любопытный воробей, подлетевший поближе, чтобы разузнать, не покормлю ли я его. Сирмионе – настолько благословенное место, что даже дикие звери ничего не боятся. Я, конечно, вспомнил о мертвом воробье Клодии и счел появление этой маленькой птички хорошим знаком: быть может, в нем ко мне пришла душа ее любимца, чтобы помочь составить заклятие.

Поэтому я вновь приблизил губы к ямке в земле и продолжал:

– Проклятие мое состоит в следующем. Пусть Клодия не умрет. По крайней мере, тело ее может умереть, то есть то тело, в котором она пребывает сейчас. Но я обрекаю ее душу на вечные скитания по земле без сна и отдыха. Пусть она, если возникнет в том необходимость, вселяется в другие тела, мужские и женские. Пусть она скитается по земле до тех пор, пока не полюбит кого-либо так, как любил ее я. А до той поры пусть горят у нее все средоточия любви – почки, печень, селезенка и сердце – и пусть она бродит по свету неприкаянной. И пусть ее боль будет начертана у нее на спине, как у вот этой devotio.

Я опустил куклу в лунку, засыпал ее землей, словно сажая семя ядовитого цветка, и прошипел:

– Пусть проклятие мое рассыплется на мелкие осколки и разлетится в разные стороны, подобно искрам после взрыва горячих угольев. Моя ненависть глубока, как это заклинание. Клянусь пером воробья Клодии, изгибом ее шеи, высотой ее скул и расщелиной ее страсти, что проклятие мое продлится дольше моей и ее жизни и протянется в будущее, где все будет повторяться бесконечно до тех пор, пока боль моя не утихнет.

Произнося последние слова, я накрыл могилку обеими руками.

– Любой, кто умеет любить, перенесет мое проклятие из этого мира в следующий, а потом и в тот, что придет после него.

Вернувшись в Рим, я иногда скучаю по своей devotio. Раньше я засыпал, баюкая ее в руке.

Я даже не знаю, верю ли в собственное проклятие. Подозреваю, что сила любого заклятия зависит от очищения, которое оно предлагает тому, кто сотворил его. Зато теперь я могу со спокойной совестью сказать: «Да, я оплатил все свои счета».

Что будет дальше? После того, как вы оплатите свои счета?

Лучше трудиться над поэмами и не вспоминать более о восковой фигурке.

Я слышал, что в Египте верят, будто этот мир представляет собой яйцо, и в мои стихи назойливо лезет картина того, как оно трескается. Вот только я не знаю, куда ее вставить. Воробей Клодии не высиживал яиц. Подобно всем ее любовникам, он оказался бесплодным. Быть может, маленькая фигурка, зарытая в землю, и станет чем-то вроде яйца, которое будет вызревать до тех пор, пока не придет ее время. Быть может, она и есть моя последняя поэма.

Время тяжким грузом давит мне на плечи, словно намекая, что оно – куда более ценный товар, чем даже выражение любви на лице Клодии. Река бормочет мне какие-то гадости, и мои собственные губы шевелятся непрестанно, словно мотылек, пробуя на вкус фразы для…

Глава первая

…Птенчик умер моей подруги милой, Птенчик, радость моей подруги милой, Тот, что собственных глаз ей был дороже. Был он меда нежней, свою хозяйку Знал, как девушка мать родную знает. Никогда не слетал с ее он лона, Но, туда и сюда по ней порхая Лишь одной госпоже своей чирикал. А теперь он идет дорогой темной, По которой никто не возвращался.

Почему мне все время на глаза попадаются веревки, куда бы я ни пошла? Почему не цепи? Они служат дольше, да и сами они крепче. Веревка может стать скользкой, истрепаться и сгнить. Может, именно поэтому я и вижу ее – потому что она похожа на любовь мужчины к своей жене?

А теперь еще и в доме начало твориться что-то странное. Когда я подаю вино, бокалы начинают трястись так сильно, что грозят разбиться. Не знаю, что тому виной – мои дрожащие руки (потому что это происходит всякий раз, когда он бывает дома) или что-либо еще.

Вдобавок в голову мне упорно лезет одна и та же мысль, как я ни стараюсь отогнать ее от себя.

Вот она: всем известно, что стекло в этом городе начинает дрожать, когда в него наливают яд. Если, например, в бутылке заперта плохая болезнь, она обязательно вырвется наружу, вышибив пробку. Я не осмеливаюсь назвать вслух то, с помощью чего муж может избавиться от жены, если больше не любит ее.

Думаю, вы и сами догадались, что я имею в виду.

Я вижу это в его письмах. Он пишет мне об удовольствии, которое получает, когда видит, как я делаю глоток из своего бокала. «Мне нравится смотреть, как увлажняются твои губы, – написал он, – от тех сладостей, которыми я кормлю тебя».

* * *

Поздней морозной ночью Signori di Notte нагрянули к Венделину фон Шпейеру, который задержался в stamperia, со срочным поручением. Быстрым, тайным и важным. Это было крайне необычно. Как правило, Signori не имели никаких дел с типографами. Венделин отправил слугу разбудить своих подмастерьев и усадил их за работу. Себя же он приказал разбудить, как только будет готов первый оттиск. Сам он лишь наполовину проснулся и потому решил, что взглянет на текст, когда тот будет набран его собственным изящным глянцевым шрифтом. Затем он отправился на свою полуночную прогулку и вернулся домой уже под утро.

Вскоре раздался стук. Венделин, спотыкаясь, спустился вниз, отворил дверь и принял из рук Морто первый оттиск. В коридор ворвалось холодное дыхание лагуны.

– Это она, – надтреснутым голосом прохрипел Морто. – Та самая женщина, которую любит Бруно.

На Венделина обрушилось мрачное осознание жестокости случившегося.

– Она приходила в stamperia? Она и есть та самая innamorata[204] Бруно? Это из‑за нее – из‑за этой Сосии Симеон, жены доктора – он ходит, как в воду опущенный?

– Он и еще пара сотен других. Похоже, что так, господин.

– Что же это за женщина? Ты видел ее?

– На мой взгляд, она просто использовала Бруно.

– Ты сам сходишь к нему и расскажешь обо всем, Морто?

– Я бы предпочел отказаться. Думаю, будет лучше, если это сделаете вы, господин.

Венделин вздрогнул, когда наверху раздался легкий шум. Неужели стук Морто разбудил его жену? Он ожидал, что вот сейчас послышатся ее шаги и она окликнет его, но ничего не случилось. Должно быть, она снова заснула. Его грызло беспокойство за жену. Ей наверняка будет очень жаль врача-еврея, которого так унизила эта кошмарная женщина. В глубине души он опасался, как бы последствия ее преступлений не оказались губительными для него лично и для stamperia: в обвинительном заключении он прочел, что среди ее вещей была обнаружена отпечатанная им книга стихов Катулла.

Через два часа на работе появился Бруно. Лицо его было прозрачным от муки и страдания. Венделин с облегчением понял, что кто-то уже успел сообщить юноше о том, что случилось. Он обнял молодого человека за плечи и вложил ему в посиневшие от холода руки официальный документ.

– Нас попросили напечатать его, но я хочу, чтобы ты сначала прочел его. Бруно, если изложенные здесь ужасы коснутся и тебя, я выступлю в твою защиту перед Avogadori[205], коль мое мнение хоть что-нибудь да значит в этом городе.

Бруно с недоумением воззрился на него.

– Возьми его домой и прочти. Сегодня ты мне здесь не нужен, сынок.

* * *

В своей маленькой квартире на Дорсодуро Бруно зажег свечу и пристроил ее прямо на тюфяк. Он лежал совершенно неподвижно, а вокруг валялись страницы гранок обвинительного заключения. Он ничуть не беспокоился, что пламя свечи может перекинуться на рассыпанные бумажные листы. Мысли его яростно метались по замкнутому кругу между сестрой и любовницей.

Вплоть до сегодняшнего утра мысли его были заняты Джентилией.

Вчера вечером к нему прибыл посыльный с письмом от матери настоятельницы монастыря Сант-Анджело ди Конторта. Обнаружилось, прочел он, что его сестра Джентилия страдает сильным умственным помешательством, посему монахиням пришлось поместить ее в лечебницу, открытую священниками на Мурано. Ради ее собственного блага ее отвезли туда в тот же вечер. Он не сможет навестить ее, пока она хотя бы немного не успокоится и не придет в себя. Но он не должен волноваться за нее или пытаться снестись с нею, поскольку в нынешнем состоянии любое общение с внешним миром лишь умножит ее страдания.

– Бедная Джентилия, – громко произнес он вслух. – Она даже не узнает о том, что Сосия опозорена, как она и предсказывала.

Он вспомнил свой последний визит к сестре, как она бормотала что-то нечленораздельное себе под нос, а на пальце у нее была так туго намотана прядь чьих-то волос, что кончик его посинел. Он попытался распутать волосы, но она воспротивилась, злая, точно хорек, и он поспешно отступил, позвал монахинь, чтобы они помогли ей, и удрал из монастыря.

Когда первые рассветные лучи разогнали по углам тени в его комнате, он заметил царящий в ней беспорядок. Здесь была Сосия, понял он. Должно быть, она приходила вчера, когда он был на работе, но до того, как он получил ужасные известия о Джентилии. Повсюду он находил следы ее присутствия, а рядом с кроватью на полу валялась ее сорочка.

– Она воспользовалась своим ключом и привела сюда очередного любовника! – вскричал он. – Наверное, именно он, кем бы он ни был, и дал ей экземпляр Катулла!

И вдруг он заметил, что в комнате царит непривычная тишина. Потрясенный известиями о Джентилии, он совсем забыл о своих воробьях. Они не чирикали. Поднявшись с тюфяка, он подошел к клетке. Птички лежали среди зернышек, шейки их были вывернуты под неестественным углом, глаза остекленели, а клювики приоткрылись, словно в последнем отчаянном усилии запеть.

Она даже не потрудилась закрыть дверцу клетки. Бруно потянулся и вытащил оттуда маленькие трупики, держа их на вытянутых руках. Вернувшись к тюфяку, он опустился и осторожно уложил птичек себе на грудь.

* * *

Прошлой ночью я слышала стук в дверь и чей-то шепот. Под утро он ненадолго вернулся домой, а потом снова ушел на работу, напряженный и озабоченный. Я сделала вид, будто сплю, когда он пришел поцеловать меня на прощание, но потом вскочила с постели и подбежала к окну, глядя, как он неловко ступает по подмерзшей calle. Слава богу, сегодня у него не хватило времени на очередное письмо. Нет сомнений, сутулость его объясняется плохими вестями, которые он получил ночью, – не исключено, он позвал кого-нибудь на помощь, чтобы осуществить свой план и причинить мне зло. А в голову мне пришла новая мысль.

Что он сделает с нашим сыном? То же самое, что и со мной? Ждет ли мальчика медленная смерть от ласковой ненависти, замаскированной под любовь? Или же он действительно любит нашего сына больше, чем меня, потому что в жилах ребенка течет его собственная кровь, подлинное воплощение плоти Севера?

Сейчас наш сын лежит в колыбельке, сунув в ротик большой палец, а кончиками остальных закрывая лицо и нос. Глазки у него закрыты, и веки светятся, как жемчужины, в отблесках пламени восковой свечи, а тени от каждой реснички, словно стрелы, легли ему на щечки. Он сосет палец и жалобно всхлипывает во сне. Я знаю, он чувствует, что дома что-то неладно, бедный малыш, хотя еще ничего толком не понимает.

Сегодня утром я накричала на него, о чем теперь очень жалею. Он забрался в будуар кота и из-под груды шарфов вытащил маленькую восковую женщину из Сирмионе, которую спрятал там подлый ворюга.

Я сидела за столом спиной к нему и шила, а потом вдруг услышала, как он залопотал что-то и поперхнулся от восторга. Но я не стала оборачиваться, думая, что он играет с котом, который, будучи в подходящем настроении, мог доставить ему это удовольствие. А потом я вдруг сообразила, что кота ведь нет дома – он отправился куда-то по своим делам. Поэтому я вскочила на ноги в то самое мгновение, когда сын закашлялся.

Кусочек восковой женщины застрял у него в горле. Я перевернула его вверх ногами и колотила по спине до тех пор, пока на пол не выпал маленький влажный комочек. Только тогда я заметила, что он не пытался съесть ее, а просто разломал на маленькие кусочки, и один из них случайно попал ему в рот.

Крошки воска размером с муху валялись вокруг меня. Ногти, которые пронзали ее почки, печень, селезенку и сердце, торчали под самыми разными углами, словно костыли калеки, брошенные им в снегу.

«Итак, – подумала я после того, как немного успокоилась и уняла дрожь, – раз ребенок в безопасности, то, пожалуй, для восковой женщины это был лучший конец. Мой сын без всякого умысла превратил ее в порошок и при этом не напустил на нас ее магию. Это был единственный способ избавиться от нее. Большое ему спасибо!»

Не отпуская от себя сынишку, который по-прежнему держался за мою юбку, словно детеныш обезьянки, я подмела воск и ногти, собрав их в старый полотняный мешочек. Выйдя из дома, я подошла к каналу и высыпала содержимое мешочка в воду, серую и покрытую рябью – на улице шел дождь со снегом. Кусочки воска, словно маленькие цветы, разлетелись в разные стороны, и волны подхватили их и понесли вдаль. Откуда ни возьмись, на них набросилась банда вороватых воробьев, приняв за хлебные крошки, но, обнаружив, что они несъедобные, птицы исчезли так же быстро, как и появились. Тем временем кусочки воска рассеялись по всему каналу, так что я уже не могла охватить их взглядом, а потом и вовсе уплыли так далеко, что потерялись из виду. Одному Богу известно, что с ними станется, – то ли они все-таки принесут кому-нибудь пользу, то ли просто утонут без следа.

Наверное, выбросить что-нибудь в воду – то же самое, что напечатать, решила я.

Малыш все еще всхлипывал, и я стала целовать его щечки до тех пор, пока он снова не заулыбался, а потом отнесла его наверх, на чердак, потому что там хранится много всяких вещей, которые ему интересны.

По большей части, для того чтобы он рассмеялся, мне достаточно выдвинуть ящик или открыть сундук и сказать: «Eccolaqua! Смотри, что здесь!»

Это может быть самая обычная ложка или простыня, но восторга от того, что он ее там обнаружил, или удивления в моем голосе бывает достаточно, чтобы распалить его воображение и заставить развеселиться.

Теперь я каждый день провожу немного времени под крышей, где храню свои старые лоскутные или стеганые одеяла и простыни. Я поднимаюсь туда и сажусь в окружении красивых платьев из блестящего небесно-голубого бомбазина из Армении и розового атласного палантина из Милана, которые носила, когда была любимой женой. В ноздри мне ударяет запах лаванды, навевая на меня сонливость и мечты о тех удивительно прекрасных днях до того, как на нашем браке высохли все краски и мы отправились в то скорбное путешествие на Север.

Снаружи бушует ураган, снег раскидывает крылья и затмевает все вокруг, а волны с угрожающим рокотом накатываются на riva.

Муж никогда не поднимается сюда. Если не считать середины комнаты, крыша нависает слишком низко, чтобы он мог стоять в полный рост, так что здесь я чувствую себя в безопасности. От этого, как и от запаха лаванды, я ощущаю себя счастливой, и в голове у меня появляется легкость, как у ребенка. Вот жалкие останки нашего брака и совместной жизни, которую подтачивают страхи и сомнения: только сын, кот и единственная уютная комната с приятным запахом и темными балками над головой.

Сегодня он задержался в stamperia дольше обычного. Я не знаю, какие дела удерживают его там. Но сегодня мне весь день казалось, что в воздухе разлиты страшное напряжение и страх. И еще тайна. В голову мне лезут всякие мысли, а время тянется невыносимо медленно.

* * *

Доменико Цорци был в Broglio у Дворца дожей, когда до него дошли страшные известия. Он как раз вел переговоры с двумя купцами, которые пришли сюда, как это было принято, чтобы просить сенаторов в красных мантиях оказать им свое покровительство в различных выгодных и не слишком предприятиях. Когда Доменико рукопожатием скрепил договор о приобретении земли на материке, до его слуха донеслись сказанные шепотом фразы: «А еще она – жена врача-еврея, разумеется. Львы говорят о ней вот уже целую вечность. Думаю, ее сожгут, потому что она занималась этим с благородным вельможей».

Доменико почувствовал, как в животе у него образовался ледяной комок, и привалился к колонне.

– Прошу простить меня, – обратился он к своим клиентам. – Я сегодня еще ничего не ел.

– Ступайте и покушайте как следует! – принялись они уговаривать его. – Вы должны что-нибудь съесть! Для начала – спагетти с маслом и белым хлебом, и ничего холодного, это вредно для желудка. А потом лучше всего немного поспать.

Доменико проскользнул в ворота Дворца дожей и чуть ли не бегом припустил в канцелярию Avogadori. Самодовольно ухмыляющимся чиновникам он заявил:

– Я слышал, на еврейку Сосию Симеон заведено уголовное дело. Я бы хотел получить копию обвинительного заключения.

Как он и подозревал, Avogadori предвидели, что к этому делу будет проявлен некоторый интерес. Обвинительное заключение было отпечатано более чем в ста экземплярах на хорошей бумаге. Выпростав руку из рукава, Доменико принял толстую стопку листов, узнав гарнитуру шрифта Венделина фон Шпейера.

– Благодарю вас, – любезно поблагодарил он чиновников.

Доменико принялся перелистывать страницы, выискивая собственное имя. Взгляд его зацепился за выражения «содомия» и «дьявольское наущение». Призвав на помощь опытный взор адвоката и положившись на сердце влюбленного мужчины, он принялся читать все подряд, внимательно и не спеша. Вскоре на него снизошли спокойствие и холодная ярость. Буря чувств к Сосии сменилась ровным и тяжелым сердечным ритмом ненависти.

Каким же идиотом он был! Во-первых, потому что подумал, будто жертвой – благородным вельможей – в обвинительном заключении может быть он сам. Разумеется, в этом случае его бы уже давно арестовали Signori di Notte и он не расхаживал бы на свободе. Но сколь тщеславен он был, полагая, что остается единственным любовником Сосии благородного происхождения!

Его захлестнула горечь. «Будь она проклята, – подумал он, – мне нет до нее никакого дела».

А ведь какой щедростью он окружил ее: одежда, деньги, книги – даже первое издание поэм Катулла.

– Боже мой! – прошептал он. – Это же та самая книга, которую нашли при ней. Она упомянута в обвинительном заключении. Смогут ли они выследить меня по ней?

Этот документ уничтожил его. Доменико прижал палец к пупку и надавил. Он хотел Сосию, но еще сильнее он хотел причинить ей боль. Боль, которая несколько дней назад угнездилась в его гениталиях, была ничем по сравнению с муками, которые он желал обрушить на ее голову.

«И даже если она станет первой, кому доведется испробовать на себе весь арсенал игрушек заплечных дел мастеров, – пожал он плечами, – какое мне до этого дело? Я знаю ее: она не скажет, откуда к ней попала эта книга». Он лежал на кровати, глядя в потолок, мысленно представляя себе всю процедуру пыток и казни. Сосии, по его мнению, вырвут язык, затем ослепят на один глаз, после чего колесуют.

Ему даже не пришло в голову вмешаться и попытаться помочь ей.

Когда ее тело будет наконец смято и изуродовано, вот тогда он, быть может, научится не желать его более.

* * *

Фелис Феличиано узнал о случившемся в stamperia, где работники обсуждали новости, сбившись в стайки, словно морские чайки, кружащие над свежей буханкой хлеба, упавшей за борт с лодки булочника. Они услышали историю и теперь пересказывали ее друг другу сквозь стиснутые зубы. Еще бы, она ведь принадлежала им, поскольку они знали женщину лично. В лицо, по крайней мере. Ведь сколько раз она приходила сюда в поисках Бруно, посверкивая своими желтыми глазами!

– И содомия вдобавок, – услышал Фелис чей-то шепот, когда пересказ подошел к концу.

Ему не понадобилось много времени, чтобы получить все необходимые сведения, пусть даже приправленные фантазиями очередного рассказчика. Долгие месяцы они лелеяли в душе надежду, глядя, как она неторопливо входит и выходит из студии, самоуверенная и самодовольная, словно кошка весной.

А первая мысль Фелиса была о ягодицах Сосии, украшенных несколькими кругами, нанесенными зелеными чернилами, похожими на глаза многочисленных змей.

Фелис думал: «…чтобы получить зеленые чернила, в марте и апреле месяце сорвите цветки ириса и измельчите три поникших листочка, чтобы они пустили сок. Добавьте квасцы. Намочите в образовавшемся растворе лоскут материи и оставьте его сохнуть. Когда же вам захочется извлечь из него зеленый цвет, возьмите раковину моллюска, немного щелока и взбитого яичного белка, вновь смочите раствором лоскут и хорошенько выжмите его. Получатся искомые зеленые чернила. После этого ими можно писать, и на бумаге они будут выглядеть очень хорошо».

– Фелис, – запинаясь, промямлил Морто, – мы должны помочь Бруно.

– Что ты сказал?

– Ты читал обвинения?

Фелис взял в руки отпечатанный лист и быстро пробежал его глазами. Брови его сошлись на переносице.

– Но здесь речь идет не о Сосии, – пробормотал он. – Что вообще происходит?

Глава вторая

…Вот до чего довела ты, Лесбия, душу Катулла, Как я себя погубил преданной службой своей! Впредь не смогу я тебя уважать, будь ты безупречна, И не могу разлюбить, что бы ни делала ты.

Теперь я знаю, что потревожило наш сон давеча ночью.

Сегодня я ходила на Риальто, а там все только и говорят, что о жене еврея, моего еврея, того самого, что спас меня.

Говорят, что ее схватили и бросили в темницу, выдвинув против нее ужасные обвинения, которые не передать словами, ведь она оказалась и ведьмой, и шлюхой, и творила такие деяния, о которых и говорить-то страшно, потому что воздух может почернеть, а вороны могут выклевать вам глаза.

Но кто знает, правда ли это? Она родом не из этого города, к тому же еврейка, так что любой может затаить на нее злобу… Но, как говорится, дыма без огня не бывает, верно?

Как странно, что у моего собственного еврея оказалась жена-проститутка. Он кажется мне таким хорошим и чистым, но ведь он тоже занимался с ней любовью, как и все прочие. Я думаю, каково это – совокупляться с женщиной, интимные места которой известны всему миру.

Но потом я вспоминаю те морские прогулки, которые мы с мужем совершали на лодке по ночам, когда наш сын не мог заснуть. Тогда мы видели, как мимо скользят дворы, дорожки и двери – причем каждый дворец наглухо отгородился от мира, словно монахиня, – и только нам, тихонько проплывающим мимо в глухую полночь, с борта лодки открывался такой вид, каким не мог похвастать больше никто в этом городе.

Не исключено, что то же самое произошло с евреем и его женой. Окружающие видели лишь выставленные на всеобщее обозрение открытые участки – и лишь он один знал о существовании той ее части, которую она прятала от всех, никогда не сдавая внаем? И он полагал, что имеет полное право любить ее такой?

Я знаю, что в нем живет любовь и он знает, что она собой представляет. Я уверена в этом.

Но вот какие чувства она испытывала к своему мужу, проделывая с ним то же самое, что и со всеми остальными? Нравились ли ей густые черные волосы, что кучерявятся у него на руках, и смотрела ли она на них, когда он протягивал руку, чтобы погладить ее по щеке? Нравилось ли ей поднимать глаза и видеть его склонившимся над нею, глядящим на нее сверху вниз своим глубоким взором? Мысли эти крутятся у меня в голове, словно пылинки в пламени свечи.

Священники говорят, что это дурно, когда муж любит жену так, словно она шлюха, – и сгорает от вожделения, словно она – девка, купленная специально для этой цели. Быть может, именно здесь мы и совершили ошибку, мой муж и я.

Потому что мы любили друг друга не как муж и жена, а как супруги, изменяющие своей второй половинке. Мы не могли совладать с собой и теперь расплачиваемся за это.

Наше счастье было дано нам взаймы. Сами же мы попросту не могли позволить себе подобной роскоши.

Слово «расплата» напомнило мне о том, что сегодня ко мне приходила моя невестка Паола. И впрямь редкое событие. Ничего хорошего она, впрочем, говорить мне не собиралась, что явно доставляло ей удовольствие. Она окинула меня презрительным взглядом свысока, искупав в своей жалости, что понравилось мне так же, как если бы меня облили водой из сточной канавы.

– Здравствуй, Люссиета, – снисходительно сказала она мне и немедленно добавила, чтобы я не подумала, будто она желает мне добра: – Должна предупредить тебя, что ты слишком много времени проводишь с доктором-евреем. А это плохо для дела.

Я открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. А Паола продолжала:

– И скандал с его женой запятнал его еще сильнее.

И тут слова наконец слетели с моих губ:

– Но ведь настоящая проблема – для тебя – состоит не в этом, не правда ли? Все дело в его национальности, верно? Ты предпочла скорее лишиться мужа – одного из них, по крайней мере, потому что за тобой мужья ходят стаями, – чем обратиться за помощью к врачу-еврею, который мог бы спасти его. Отказавшись, ты фактически своими руками убила Иоганна.

Мысленно я продолжаю: «И разрушила мою жизнь, отправив меня и моего мужа в путешествие через Альпы, из которого мы могли и не вернуться и во время которого между нами образовались первые льдинки… А ты тем временем без всякого стыда продолжаешь встречаться в темных переулках с каким-то рыжеволосым чужестранцем!» Преступлениям, в которых я была готова в тот момент обвинить Паолу, не было числа.

Но Паола холодно ответила:

– Бедный Иоганн умер бы в любом случае. У него уже были пятна на легких, когда я выходила за него замуж. Так что я знала, что это ненадолго. Но ты не сможешь причинить мне боль своими беспочвенными обвинениями. Я оплакала Иоганна и сделала то, чего хотел бы и он: постаралась сохранить его типографию на плаву, для чего мне пришлось взять в союзники еще одного печатника, дабы упрочить наше положение.

– Разве ты не любишь своего нового мужа? – спросила я, думая о рыжеволосом мужчине.

– От твоей наивности у меня зубы сводит, Люссиета. Ты решительно настроена оставаться ребенком, но при этом требуешь от всех привилегий взрослого. Венделин говорит…

– Ты хочешь сказать, что разговариваешь с моим мужем, когда меня нет рядом? – Голос мой повысился до неприятного визга, хотя я изо всех сил старалась держать себя в руках.

– Только о делах в stamperia. Да, я прихожу на совещания по поводу рукописей, которые они планируют печатать, и провожу исследования насчет того, какие книги пользуются спросом. Я разговариваю и с другими типографами. Я позволяю мужчинам помочь себе самим, а не осложняю их и без того нелегкое положение всякими сказками и сплетнями, не отдавая себе отчета в том, к чему это может привести.

Не помню, что еще она мне наговорила. Наверное, я просто перестала ее слушать. Единственное, о чем я могла думать в тот момент, – это о том, что муж спрашивал у Паолы ее мнение в вопросах, которые не пожелал обсудить со мной. Краем уха я слышала, что он интересовался ее мыслями даже о Катулле! А мне он ни разу не говорил, что она приходит в stamperia! Я представила, как она торчит там, словно заразная болезнь, и меня буквально затрясло от ненависти.

Значит, у него уже вошло в привычку держать меня в неведении. У него есть от меня секреты. А ведь я не осмеливаюсь высказывать свое мнение в его присутствии. У меня есть только моя подруга Катерина и мой добрый еврей, только с ними я могу поговорить, а теперь Паола настаивает, чтобы я прогнала и его, причем только из‑за того, что натворила его жена. Ну скажите, разве это справедливо?

Очевидно, Паола и мой муж замыслили свести меня с ума. И пока я не окажусь на campo dei morti[206], они будут играть с моим усталым мозгом, играть… А ведь что-то уже оторвалось и носится, как безумное, у меня в голове.

* * *

Николо Малипьеро узнал об аресте Сосии в самый неподходящий момент. Он пытался влезть на пирамиду из столов, выстроенную над туалетным столиком, расписанным в ее честь. У него получилась эдакая импровизированная виселица, петлю которой он неумело соорудил из пояса своего домашнего халата. Она была привязана к рожку люстры, с которой он обычными ножницами срезал почти все подвески, и теперь внизу валялись осколки разбитого стекла. Обезглавленная люстра раскачивалась из стороны в сторону, жалобно позвякивая уцелевшими арабесками, пока Николо просовывал веревку сквозь ее рожки, нацелившись на крепкий крюк в потолке.

Причиной подобного поведения стало то, что, по случайному совпадению, сегодня утром он получил письмо от Сосии, в котором она сообщала, что более он для нее не существует. А если он перестал существовать для нее, то не желал прозябать и в каком-либо ином качестве.

Он не желал предаваться воспоминаниям, равно как и размышлять о вещах, на которые она его подвигла.

– Будь мужчиной. Если ты этого не сделаешь, то больше меня не увидишь, – заявила она ему в ту ночь, улыбаясь в неверном пламени свечей, а парни весело скалились, стоя за ее спиной.

Когда ему доставили конверт, он нащупал в бумажной обертке ключ от своей студии. «Вот, значит, как, – подумал он. – Она вернула мне ключ. И ради этого я отрекся от своей чести и покрыл себя позором».

Николо обмяк в кресле, сунув ладони под мышки. Он не мог поднять глаза. Они были опущены долу, как у Мадонны, ведь он не находил в себе сил взглянуть на жалкий спектакль, который разыгрывала перед ним жизнь. Время от времени он выдергивал из подмышки то одну вспотевшую горячую ладонь, то другую, и слабо взмахивал ими в знак безысходного отчаяния. Он смотрел себе под ноги, на пространство между краем кровати и полом. Затем он принялся расхаживать по своим апартаментам с таким видом, словно на плечи и грудь ему давила тяжелая сбруя, увлекавшая его из одной комнаты в другую. Ему было страшно сидеть на одном месте; он боялся, что боль настигнет его.

Почти все утро у него ушло на то, чтобы построить пирамиду из мебели. Не имея привычки к физическому труду, он очень устал, устал по-венециански, то есть фактически превратился в живого мертвеца. К несчастью, его пирамида возвышалась чуть в стороне от крюка с петлей, которая теперь покачивалась позади него, задевая его шею. Он потянулся руками и принялся вслепую нашаривать веревку. Наконец, со свойственной ему неуклюжестью, он нащупал кисточку от пояса, которая зацепилась ему за ухо, прежде чем он сумел стащить ее ниже, обдирая нежную кожу лица золотым плетением.

Его слуга почтительно постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа. Его сопровождали двое Signori di Notte, которые низко поклонились, прежде чем поднять глаза на Николо Малипьеро, стоявшего высоко над ними с побагровевшей физиономией, петлей вокруг шеи и одной ногой, болтавшейся в воздухе.

– Мое почтение, господин, – заговорил старший из них. – Вас приглашают пройти с нами во Дворец дожей. Avogadori хотели бы обсудить с вами одно небольшое дельце, если ваша милость ничего не имеет против.

Глава третья

…Не то бока завядшие и дрябленькие руки – Дождешься сраму! – жгучая тебе распишет плетка, И, как корабль, застигнутый жестокой бурей в море, Тогда ты под рукой моей заскачешь против воли!

– Обвиняемая, встать!

– Вы – еврейка Сосия Симеон из Далмации?

– Да.

– Вы – супруга врача Рабино Симеона, тоже еврея, проживающего в Сан-Тровазо?

– Да.

– Можете сесть.

– Второй обвиняемый, встать.

– Вы – вельможа и аристократ Николо Малипьеро, проживающий в Сан-Самуэле?

– Да.

– Вы приходитесь сыном Альвизе Малипьеро, также проживающему в Сан-Самуэле?

– Да.

– В этот день, 15 декабря 1472 года от Рождества Христова, вы оба обвиняетесь в совершении преступлений против Светлейшей республики Венеция. Вы обвиняетесь в прелюбодеянии, нарушении расовых уложений и в сделках с дьяволом. Последнее является нарушением закона от 28 октября 1422 года, который запрещает колдовство любого рода.

Avogadori нашего Comune[207] рассмотрели этот вопрос в свете осведомлений, собранных Signori di Notte. Мы изучили дневник заключенного, Николо Малипьеро, и показания свидетеля, некоего Ианно Спипполети, который видел, как вы совокупляетесь. Кроме того, мы располагаем свидетельскими показаниями монахини монастыря Сант-Анджело ди Конторта, сестры Джентилии Угуччионе.

Сосия Симеон, вы обвиняетесь в том, что соблазнительными речами, жестами и видом, а также с помощью листьев salvia[208], бобов и освященных масел породили в груди Николо Малипьеро дьявольское желание познать ваше тело плотским образом в постели, на сундуке, у ствола дерева, на campo dei morti нескольких церквей, в гондоле и множестве других мест.

Вас обвиняют в том, что двадцатого марта нынешнего года вы, Сосия Симеон, изготовили снадобье из сердца петуха, вина, воды и собственной менструальной крови, смешанной с некоторыми цветами, эзотерические свойства которых известны лишь ведьмам. Это снадобье вы поместили в железный сосуд и стали варить его на огне, пока оно не превратилось в рассыпчатый кекс. В ту же ночь или вскоре после нее вы убедили Николо Малипьеро отведать этого кекса, в результате чего он воспылал к вам безумной любовью. После этого его совокупления с вами стали частыми и продолжительными.

Далее мы утверждаем, что во время одного из оных совокуплений вы собрали пыль с его пупка и смешали ее со своей собственной. Затем вы растворили эту смесь в кубке с красным вином и заставили Николо Малипьеро отпить из него. Вы и сами сделали глоток. Начиная с этого дня, частота ваших с ним совокуплений, и без того неистовых, увеличилась в два раза.

Если бы государство своевременно не вмешалось, дабы спасти его, вы, совершенно очевидно, внушили бы ему чудовищное намерение оставить свою благородную супругу и жениться на вас, чтобы породить на свет скандальных и возмутительных бастардов, чье социальное положение было бы двусмысленным.

Мы утверждаем, что вы обладаете тайными дьявольскими умениями создавать запахи для соблазнения плоти, что подтверждается большой буквой «S», вытатуированной у вас на спине. Вы потребовали от Николо Малипьеро унизить и опозорить себя у ваших ног такими способами, каковые мы не осмелимся назвать в этом месте, причем вы пожелали, дабы он непрерывно шептал молитву «Отче наш», совершая это. Таким способом вы сделали его безумное вожделение к вам еще сильнее, равно как и вынудили его отнестись с возмутительным презрением к Господу и Светлейшей республике Венеция.

Кроме того, безумная любовь Николо Малипьеро подвигла его на прочие извращенные и заслуживающие порицания глупости. Например, своими уговорами вы заставили его забыть о достоинстве благородного гражданина Венеции и совершить акты отвратительной содомии с вами и молодыми людьми, коих вы подкупили для этих целей с помощью его денег. Вы сами принимали участие в этих актах.

Вас также обвиняют в том, что вы измерили membrum virile[209] Николо Малипьеро свечой, освященной в церкви. После того как вы нанесли определенные метки на эту свечу, соответствующие размеру membrum в спокойном и возбужденном состоянии, вы отнесли ее в церковь Святого Иова, на погребальное богослужение Моро, и лишили ее святости, созданной гением Ломбардо, тем, что зажгли эту самую свечу. При ее свете вы декламировали непристойные стихи языческих римских поэтов, особенно одного из них, известного под именем Катулл, прославляя отвратительные акты своей греховной любви.

Экземпляр этой книги, отпечатанной Венделином фон Шпейером, был обнаружен в ваших личных вещах в день вашего ареста. Судебный исполнитель поднимает ее над головой, дабы предъявить членам Совета Сорока.

Мы считаем своим долгом обратить внимание присутствующих на то, что ваше безупречное владение нашим языком, учитывая, что вы являетесь чужестранкой и женщиной, это еще одно доказательство того, что вы обладаете оккультными способностями, поскольку хорошо известно, что дьявол свободно говорит на всех языках. Садитесь. Встаньте, обвиняемый Николо Малипьеро. У вас есть что сказать по этому поводу?

– Нет.

– Садитесь. Совет Сорока всесторонне рассмотрел это дело. Мы вынесли приговор. Николо Малипьеро, вы признаны невиновным в прелюбодеянии и богохульстве, поскольку мы считаем, что вы действовали, будучи беспомощным и не отдавая себе отчета в своем состоянии, по дьявольскому наущению чужестранки Сосии Симеон. Мы считаем самым вашим отъявленным проступком то, что вы отвергли здравомыслие, тот бесценный дар, что отличает нас от животных, и поддались влиянию подобной женщины. За это ваше имя будет вычеркнуто из Libro d’oro, «Золотой книги» наших патрициев. Обвиняемый может покинуть зал суда. Встаньте, обвиняемая Сосия Симеон. Как иностранка, вы лишены права выступать в суде.

Венецианская Республика считает, что ответственность за злонамеренные деяния распространяется только на поступки, совершенные по умыслу. В этой связи мы с сочувствием относимся к Николо Малипьеро и полагаем, что он пострадал от временного умопомешательства, о чем недвусмысленно свидетельствует тот факт, что он попал в полную зависимость от такого создания, как вы. Он полностью подчинил свою волю вашей, посему именно на вас мы возлагаем вину за все деяния, совершенные им в то время, пока вы имели над ним неограниченную власть.

Вы признаны виновной по всем пунктам выдвинутых против вас обвинений, включая богохульство и прелюбодеяния. Проявив непотребную распущенность, вы дали волю своим низменным желаниям, действуя без оглядки на закон и вынудив Николо Малипьеро нарушить священный брачный обет и предать свою собственную благородную супругу. Позабыв о скромности и целомудрии, вы позволили ему познать вас образом, который порицают и запрещают законы божеские и человеческие. Выказав презрение Господу нашему и ничуть не боясь государства, вы своей волей подавили его угрызения совести и обесчестили равным образом его самого и его семью. Вы виновны в растлении благородного гражданина Венеции, фамилия которого занесена в «Золотую книгу».

Вы, будучи иностранкой и женщиной, не имеете чести, которую могли бы потерять. Вы приговариваетесь к следующему наказанию. В плетеной клетке вы проедете позорным маршрутом от Сан-Марко до Санта-Кроче. При этом вас будут пороть хлыстами, сплетенными из конского волоса и снабженными шипами, нанося удары по спине, почкам, печени, селезенке и сердцу. На голове вы будете нести позорную деревянную корону, разрисованную изображениями ваших непотребств. Перед вами будет идти герольд, громким криком перечисляя ваши преступления, особенно когда вы будете проходить мимо мест, где совершали их. При этом вы будете сносить оскорбления словом и действием, которые выразят вам достопочтенные горожане, швыряя в вас в своем праведном гневе различные предметы. От Санта-Кроче вас отведут на Пьяцетта Сан-Марко, где между колоннами вы взойдете на помост Справедливости. Там вам выжгут клеймо в форме буквы «S» – за ваше злонамеренное, черное искусство stregoneria – на обеих щеках и верхней губе. После этого вы будете навечно изгнаны из Венеции.

Если когда-либо после этого выяснится, что вы вернулись в Венецию, вас ожидает следующее наказание: вам отрежут нос и с кровоточащей раной прогонят по улицам. Вам отрубят правую руку, которой вы осквернили наши алтари и наших благородных вельмож, и повесят ее вам на шею на цепи. После этого вас отведут на Пьяцетта Сан-Марко, где и повесят на той же цепи, на которой вы будете висеть три дня.

Республика конфискует вашу книгу стихов Катулла, которая будет сожжена у ваших ног, пока вы будете претерпевать наказание. Пока же советуем вам покаяться в своих грехах, поскольку все мы совершаем их. И помните, что вы должны с почитанием и страхом относиться к Светлейшей республике Венеции, всем ее официальным представителям и законам. Всем встать и выйти. Ступайте с Богом.

Глава четвертая

…Видно, мало ей этого; но все же Мы железную морду в краску вгоним!

– Сдвинь ноги, сучка, и пошевели ими, если хочешь развести костер и согреться!

– Она вытворяет со свечами такое, чего жены не делают со своими мужьями.

– Что, сука, нету для тебя больше мужиков? Трахаешься с крысами? Смотри, как бы они не заблудились в твоем дупле, сука.

– На небесах не найдешь члена, сука. Там, куда ты попадешь, тебе придется оседлать вилы.

* * *

Сосия лежала в камере на подстилке из соломы, сырые прутики которой замерзли, превратившись в сосульки. Капельки крови стекали по ее рукам и ногам там, где острые льдинки проткнули кожу. Она находилась в одной из inferiori, камер, что тянулись вдоль пристани на уровне земли. Тюремщики с тяжеловесным юмором нарекли эти камеры помпезными именами, словно те были салонами в роскошном палаццо: Liona, Morosina, Mocenigo, Forte, Orba, Frescagioia, Vulcano.

После судебного заседания тюремщики бросили Сосию в Liona. Откуда-то стало известно, что ее посадили в одну из камер у самой береговой линии, которую можно увидеть с riva. Несмотря на сильный холод, целые толпы людей собирались посмотреть на ведьму, ожидая своей очереди, чтобы заглянуть через решетку. В окно ей швыряли гнилые овощи, завернутые в листы бумаги с написанными на них проклятиями. Тыквы, ударяясь о прутья решетки, взрывались, словно угли в костре.

Она подбирала эти подношения и поедала их вместе с бумагой. Стражники не верили, что она выживет после назначенного ей наказания, и потому перестали приносить ей еду. Запах в ее камере стоял ужасающий, куда хуже вони, доносившейся из помещений, в которых содержались другие пленники. Создавалось впечатление, будто вынесенный ей приговор уже приведен в исполнение и ее тело начало гнить, а в камере теперь обитал воплотившийся в нее злой дух, поджидая удобного момента, чтобы отомстить.

Публичная казнь ее должна была состояться в пятницу перед Рождеством. Сосия взглянула на стену, на которую падала ее смутная тень, – света в камеру проникало немного. Сейчас она в последний раз видела себя без клейма, хотя и не верила, что умрет. Глядя на шустрых блох, копошившихся в соломе при лунном свете, она не верила, что не увидит их вновь.

Навестить ее пришел Рабино, спрятав в рукаве целебные травы. Не сказав ни слова, она отвернулась от него. Он спрятал под одеждой и Тору, которую начал читать вслух, надеясь утешить ее. Подобно стражникам, он был уверен, что она не выдержит пыток, которые ее ожидали. Да и болезнь ее оказалась слишком уж запущенной. Он один знал о легком шуме в ее сердце, который мог стать смертельно опасным in extremis[210]. Шок клеймения, ужасный даже для зрителей, почти наверняка окажется чрезмерным для ослабевшей жертвы. Он лишь надеялся, что после порки, которая будет сопровождать ее на всем пути до Санта-Кроче и обратно, Сосия потеряет сознание и окажется настолько близко к последней черте, что даже запах собственной горелой плоти не заставит ее очнуться. Поэтому каждый вечер он читал ей из Торы отрывки о мученической смерти и страданиях евреев, пытаясь относиться к Сосии, как к истинной представительнице своего народа. Он уже представлял себе, как будет приходить на ее могилу на еврейском кладбище в Лидо, а следующей весной непременно принесет ей маленький букетик цветов.

Но, когда он явился к ней, еще живая Сосия плюнула в него. Она не разделяла его робкие фантазии.

Она ничего не сказала ему, но, когда он уходил, пробормотала, глядя ему вслед:

– Я сожалею только о том, что, среди прочего, меня обвинили в преступлениях, которые я еще не успела совершить. Кстати, убери это дурацкое выражение вины со своего лица. Вы ни в чем не виноваты, господин доктор, prodati muda za bubrege.

– Что это значит?

– Мои родители продали тебе яички вместо почек.

Он не обернулся. Рабино вовсе не желал ей столь страшной смерти, но не мог подавить и возмущения, которое захлестывало его при мысли о том, какой позор она навлекла на себя и, следовательно, на него тоже. Ему было стыдно за свой эгоизм, но поделать с собой он ничего не мог – подленькие мыслишки так и крутились в голове. Он станет вдовцом, к которому не захочет прикоснуться ни одна женщина, а ему самому уже до конца жизни не набраться уверенности, чтобы сделать первый шаг кому-нибудь навстречу. Он, даже больше, чем Малипьеро, единственный изо всех мужчин Сосии будет нести ее грехи на себе. И в могилу он сойдет, так и не узнав настоящей нежности. Но Рабино резко напомнил себе: «Я заслуживаю этого, потому что был одним из ее насильников».

Он беспокоился, что Сосия усугубит свои грехи, предприняв попытку свести счеты с жизнью, но теперь понял, что она будет бороться до конца. Она не собиралась умирать тихо и незаметно. Она уже ненавидела смерть, и из этой жизни уйдет, царапаясь и кусаясь. А он, Рабино, относился к ней так, словно она уже умерла, обретя возобновленную невинность.

«Смилуйся над нею, Господь, – молился он, – забери ее у нас как можно скорее и чище».

А за стенами камеры ревела и бесновалась толпа.

– Послушай их, – бросила Сосия в удаляющуюся спину Рабино. – Такое впечатление, что они все имели меня.

Он вдруг обернулся к ней, преисполнившись внезапной горечи.

– Да, это справедливо в отношении многих, но их ты не найдешь среди тех людей, что завывают снаружи, как дикие звери. Они тоже бросили тебя. Где они сейчас, те мужчины, которые говорили, что любят тебя? Где благородные вельможи? Где все остальные? – Слова его еще висели в воздухе, а он уже устыдился их. – Я прошу прощения, Сосия. Сейчас ты не заслуживаешь того, чтобы выслушивать от меня грубости.

– Нет, заслуживаю.

– Быть может, ты любила этих мужчин. Обо мне ты не беспокоилась никогда, поэтому я не могу распознать в тебе признаки любви. Но, по крайней мере, я постараюсь быть с тобой честным и расскажу тебе то, что ты, наверное, хочешь знать. Боюсь, Николо Малипьеро покинул город, так что он не сможет тебе помочь. Говорят, что он пытался повеситься, когда за ним пришли. Мне жаль, если тебе больно это слышать.

– Идиот! Он ничего не мог сделать правильно, – пробормотала Сосия. – Da padne na ledja, slomio bi kurac, если бы он упал на задницу, то сломал бы себе член.

– Значит, ты не любила его?

Сосия расхохоталась.

– А ты любила вообще кого-нибудь из них? Если ты хочешь поговорить и тебе от этого станет легче, я готов тебя выслушать. Не беспокойся о моих чувствах. Я всего лишь хочу тебе помочь.

Сосия не ответила.

Рабино спросил вновь:

– Неужели ты никого не любила?

– Ступай прочь, – прошипела она. – Или ты думаешь, что я тебе отвечу?

* * *

Говорят, что жену доктора признали виновной, что она вытворяла такое…

Стыд и позор, но он – хороший человек, этот еврей.

Говорят, жена доктора очень красива. И стоит только увидеть ее, как в сердце поселяется любовь. Говорят, она такая бледная, что восковая свеча падает в обморок, когда видит ее лицо. Говорят, что у нее кожа необычного золотистого цвета, а глаза – тоже золотистые и большие, как у совы. Потребуется несколько дней, чтобы сосчитать ее ресницы, такие они густые и роскошные. Но при этом она ругается, как сапожник, и от нее воняет, как от собаки!

Как всегда, я иду к своей подруге Катерине, чтобы узнать правду. Она много раз видела эту Сосию Симеон. И вот она говорит мне:

– Эта женщина красива только для тех, кто хочет видеть ее такой.

Услышав ее слова, я подумала, что могла запросто разминуться с этой Сосией на улице, даже случайно задеть ее рукой или попасться ей на глаза, но при этом не заметила бы ее, потому что не влюблена в нее. Так, что ли?

Но Катерина ответила:

– О нет, ты бы непременно заметила ее.

Интересно, откуда Катерине это известно? И тут выясняется, что жена еврея приходила в «Стурион», чтобы заниматься тем, в чем ее обвиняют, с Фелисом Феличиано! Это заставляет меня предположить, что она все-таки красива. Никогда не слыхала, чтобы он выбирал уродливых женщин для своей постели.

А вот еврей, он ведь прикасался к своей жене, а потом трогал меня. По-другому, разумеется, но у него на кончиках пальцев осталось ощущение ее и моей кожи. «Интересно, ему это нравится?» – думаю я.

Несмотря на свои проблемы, он по-прежнему приходит ко мне (Паола может убираться к дьяволу, если только тот согласится ее принять). Мы не вспоминаем жестокую историю с его женой.

Вместо этого мы обсуждаем жуткий случай на Риальто – в Венеции появились совы, которые похищают собак. Они хватают их когтями и уносят куда-то, и при этом клюют их в шею. Ни одна собака не может чувствовать себя в безопасности, если она маленькая, а домашние любимцы, как правило, совсем крошечные, поэтому город полон благородных женщин, которые прижимают маленькие пушистые комочки к груди, со страхом поглядывая на небо.

Говорят, что собаки постоянно сопровождали жену доктора. Теперь, выходя в город, я всякий раз вспоминаю о ней, стоит мне услышать собачий лай.

Внезапно меня переполняет ненависть к собакам, и мне хочется, чтобы совы унесли их всех до единой. Собаки и мужья носят свои пристрастия и совесть снаружи, а женщины хранят свои внутри.

За исключением этой Сосии Симеон.

Из‑за нее в городе неспокойно. Поначалу это замечаешь, глядя на сточные канавы, потому что небольшие лужицы, что натекли из них, покрыты рябью. При этом нужно помнить, что эти лужицы, подобно магическому кристаллу, показывают события, происходящие далеко отсюда. В данном случае – это мужские шаги, причем не одинокие, а сорока или даже шестидесяти человек одновременно. Это – плохой знак. Мы, жители этого города, ходим по двое или по трое, если нам того хочется. За исключением дней карнавала (когда мы надеваем маски и сходим с ума), мы не любим сбиваться в большие толпы, с друзьями или просто незнакомыми людьми. И только когда мы хулиганим или злоумышляем против кого-либо, то собираемся в стаю. Когда нам есть кого бояться или против кого сражаться.

О том, что в городе неспокойно, можно судить и по тому, что плавает в море. В обычное время плевки мужчин плавают поодиночке, как медузы или как хорошая мысль на странице. Но, когда они собираются вместе, мужские плевки образуют целый флот.

Сейчас плевки мужчин целыми армадами наплывают из плохих частей города, и становится понятно, что они размышляют о страшных вещах. Мимо проплывают и другие вещи – окровавленный головной платок или короткие обрывки веревки с завязанными на них узлами.

Мой муж не видит этого, потому что он родом не из этого города. Он не отличит плевка от морской пены, а сейчас он слишком занят, чтобы пристально всматриваться в воду.

* * *

В первую ночь, которую Сосия провела в камере, к решетке подошел человечек невысокого роста, скорее всего, монах, решила она. Он притащил с собой ящик, чтобы, встав на него, заглянуть к ней в камеру. Лица его под надвинутым капюшоном накидки она не разглядела; Сосия видела лишь блеск его глаз, которые встретились взглядом с ее желтыми глазами.

Пока она смотрела на него, он извлек из-под накидки пучок розог и начал стегать себя ими. Он полосовал свою кожу сильными ударами, не спуская с нее глаз. В конце концов человек протяжно и сладко застонал, а потом сполз по стене на землю.

От усердия капюшон его накидки наполнился воздухом, и Сосия заметила отвратительное уродство, которое, подобно мозжечку, пульсировало у него над левым ухом.

– До скорой встречи, малыш, – сказала Сосия, глядя на его удаляющуюся тень.

* * *

Венделин фон Шпейер особенно не интересовался тем, что случилось с Сосией Симеон. Он знал, что репутация бедного доктора наверняка пострадала, но не верил, что еврей любил ее так, как Венделин любил собственную жену, со всем пылом сердца и чресел, всей силой своего ума и души.

Проходя мимо толпы, собравшейся на берегу, он спрашивал себя, сколько из них владеют грамотой. А потом пытался высчитать, кто из этих грамотеев предпочтет читать отвратительные памфлеты фра Филиппо, а не книги, которые, собственно, и вызвали эту бумажную бурю оскорблений. Катулл по-прежнему продавался, но теперь уже изредка и понемногу. Первый его тираж уже почти закончился. Но Венделин не мог заставить себя отдать распоряжение напечатать второй, во всяком случае, пока дела обстояли так, как сейчас.

В городе только и говорили, что о скандале с женой доктора, и, пока все головы были заняты мыслями о ней, никто не станет думать о том, чтобы купить любовную поэзию.

По мосту, рядом с которым находилась камера, где сидела Сосия Симеон, взад и вперед вышагивали толпы мужчин и женщин. Венделин не ощущал в себе желания смотреть на нее, равно как и откладывать ее лицо в памяти. У него и без нее хватало забот, изрядно портивших ему жизнь. Он видел, как люди в толпе вытягивают шеи, чтобы взглянуть на нее, а потом быстро проходят мимо.

«Венецианцы скользят по ступенькам, словно взбивают рябь на воде, – вдруг заметил он. – Я же по-прежнему ступаю тяжело и грузно. Почему у них это получается, а у меня нет?» – озадаченно размышлял он, словно ребенок, который пытается понять, существуют ли ангелы на самом деле.

Он скомкал страницы своего последнего письма к падре Пио.

…мой дорогой падре, – писал Венделин, – женщины плюют мне вслед на улицах. Они полагают меня безбожником! И мне кажется горькой ирония судьбы, которая заключается в том, что свирепая жестокость Церкви направлена на лучшую книгу и самого великого автора, произведения которого когда-либо сходили с моего станка. А фра Филиппо приберег эту ненависть для самого замечательного певца любви.

Я никогда не задавался вопросом: «Нужно ли печатать книги?»

Я смеялся над своей женой, когда она открыто порицала слова и книги. Теперь ее точка зрения стала мне куда более понятной.

Имея в своем распоряжении лишь маленькие, достойные сожаления слова, можем ли мы надеяться на что-либо большее, нежели просто уловить отдаленное эхо истины? Более того, это слабое эхо становится неподвижным, словно бабочка, наколотая на булавку. Люди, которые читают книги, говорят одно и то же и вскоре теряют способность использовать собственное воображение. Они начинают верить в то, что знания доступны им только в печатном варианте. Какой яркий пример беспомощности человеческого интеллекта!

Истину нельзя передать словами. Вы понимаете это только тогда, когда держите кого-нибудь за руку и смотрите ему в глаза или когда влюбленные разговаривают друг с другом молча, но весьма красноречиво, лишь прикосновениями пальцев. Не забывайте, мне довелось узнать, что это такое – счастливый брак, и мне известно это по собственному опыту, из жизни, а не из книг.

К чему сравнивать гарнитуру шрифта Жансона с моей? Какой смысл сопоставлять яйцевидные выпуклости букв Roman с волшебными завитушками Gothic?[211] Какое это имеет отношение к жизни, истине или вообще чему-либо важному и значимому?

Я потерял веру, мой дорогой падре. Признаюсь в этом Вам одному и больше никому. Я вспоминаю Иоганнеса Сиккула (казненного печатника), то, как его отрубленная голова скатилась в корзину, и чувствую, как с моих собственных плеч падает огромная тяжесть. Эта тяжесть – моя честная немецкая искренность, которая в Венеции стала, увы, бесполезной.

Мы с Иоганном приехали сюда, потому что она – большая торговая метрополия. Мы прибыли сюда не паразитами. Мы приехали, исполненные веры и предприимчивости. Благодаря своей отваге и трудолюбию мы сделали Венецию центром литературной активности во всей Европе. Мы печатали своды законов, Библию, классику, филологическую литературу, труды по медицине, географии и астрологии; мы напечатали их больше, чем кто-либо иной. Наши книги попадают за границу: в Германию, Францию, Испанию, Голландию, Бельгию, Люксембург и даже в Англию, принося деньги и создавая рабочие места для целых династий венецианцев. И что же мы получили в благодарность от Венеции за свои труды?

Что представляет собой лагуна, если не сырую могилу для наших надежд?

Почему я должен зря тратить свое время на венецианцев? Их совершенно не волнует, что находится внутри книг. Они покупают их только ради красивых обложек. В последнее время, к стыду своему, я даже экспериментировал с ароматическими красками, чтобы понять, не помогут ли они вновь возбудить пресытившихся венецианцев. Я наряжаю свои книги, словно павлинов или шлюх.

Теперь я понимаю, что здешний fondaco – это всего лишь большая птичья клетка для немцев. Мы квохчем и несем золотые яйца, которые скатываются по лестницам в подставленные жадные руки венецианцев.

Говорят, что наши письма вскрываются и прочитываются, и если это действительно так, то из‑за этого письма меня наверняка ждут куда худшие неприятности, чем раньше. Но, оказывается, меня это больше не беспокоит.

Вы спрашиваете о моей супруге. Не знаю, что и ответить Вам. Прошу Вас, не задавайте мне больше таких вопросов. Просто молитесь за нее.

Венделин расправил скомканные страницы и сунул их в рукав. Как всегда, мысли его вновь устремились к жене, к шороху ее волос, когда она распускала их на ночь, к темным зрачкам ее карих глаз, устремленных на него, когда она, лежа в кровати, ждала его. Разумеется, эти дни остались в прошлом: теперь он знал, что она не хочет видеть его в своей постели. Она слишком ослабела после болезни и нуждалась в спокойном сне, который не нарушался бы неловкими движениями его крупного тела. А в последние дни она вообще стала страшиться того, что одним толчком он может разорвать ее худенькие бедра напополам.

Он покачал головой, стараясь прогнать от себя эти мысли. Их место тут же занял образ Бруно Угуччионе, который так любил эту Сосию. Бедный Бруно, он превратился в еще одного призрака, который тревожил его покой, помимо жены. Эти двое, супруга Венделина и его любимый работник, стали настолько эфемерными, что вполне могли уместиться в совершенно новой, третьей личности.

Он принялся размышлять о том, как их фигурки, самые чудесные из всех, какие он только знал, – пухленькие, с полагающимися выпуклостями и изгибами, облаченные светящейся кожей, – обрели почти призрачную худобу, и потерянная плоть унесла с собой их счастье. Оба казались щедро наделенными всем, что только могло обещать тело, а сейчас они походили на изголодавшихся нищих.

Хуже того, его жена, кажется, думает, что… Она думает, что стала ему неприятной. Как такое могло прийти ей в голову?

* * *

К Сосии пожаловал безногий нищий с пустыми штанинами. Он приполз на коленях, проделав весь путь от Занниполо, чтобы взглянуть на проститутку из Далмации, которая вот-вот должна была получить по заслугам. Он не мог забраться достаточно высоко, чтобы заглянуть в ее камеру, поэтому ему пришлось довольствоваться литанией самых черных ругательств на их общем языке, пока он не выбился из сил, бормоча отдельные слова под ее окном, словно молитву.

– Poljubi mi cello kurca! Поцелуй мой член в головку! – сказал он ей. – В прошлый раз тебе понравилось это проклятие. А как оно нравится тебе теперь, моя красавица? Судя по тому, что о тебе говорят, ты готова была расцеловать любую часть тела мужчины, если только она оказывалась достаточно близко от тебя.

Сосия повернулась спиной к его голосу, и лишь барабанная дробь ее пальцев выдавала, что она отдает себе отчет в его присутствии.

– Тебе никогда не стать мученицей, – крикнул он ей в конце, – если ты на это рассчитываешь. Ne pravi se pita od govana – из дерьма не испечешь пирог.

Здесь его ожидала богатая пожива; поглазеть на заключенную стекалось великое множество зевак, что давало ему великолепную возможность заарканить их своими пустыми брючинами. Он даже решил поселиться здесь, словно ее персональный страж или опекун. Для толпы он исполнял свои маленькие танцы, размахивая руками, как завзятая балерина, и дергая резиновыми ногами, словно парой марионеток на ниточках. Он проторчал у камеры три дня, пока его не прогнали оттуда Signori, получившие жалобы на то, что он загораживает доступ к самой большой достопримечательности Венеции.

* * *

Я знаю, что мой муж думает о жене еврея. Не спрашивайте, откуда мне это известно. Я просто знаю, и от этого знания мне становится плохо, еще хуже, чем раньше.

Я знаю, что он проходит мимо ее камеры и думает о ней. Она – умная женщина, которая любит книги, в отличие от меня. Я думаю, он платит еврею, чтобы тот приходил ко мне, и, каждый раз вкладывая золото в его бледную ладонь, муж должен представлять, как оно смотрится на белой коже жены еврея, как раньше – на моей.

Я слышала, что мужчины у нее бывали десятками, так что она даже не знала, кто в данный момент лежит на ней сверху или пристроился сзади, и что она занималась этим без любви, только ради собственного удовольствия, всякий раз, когда ей приходила такая блажь, подобно дикому зверю в лесу.

В голову мне приходит гадкая мысль о том, что мой муж был одним из них и потому так изменился. Если она – ведьма, тогда ее заклятие могло добраться и до меня. Наверное, это она писала мне так называемые любовные письма; во всяком случае, именно ее рука направляла его руку.

Мысль о том, что мой муж был с ней, мне невыносима. Я чувствую, как в горле у меня рождается крик, но я не могу выпустить его на волю, иначе он услышит и придет узнать, что случилось. Он остановится, опершись ладонью о дверную притолоку, и не подойдет ко мне вплотную, а будет смотреть на меня, и на лице его опять появится это выражение, которое казалось мне таким знакомым, но теперь я его не знаю.

Когда он придет сюда снова, я обнюхаю его в поисках ее запаха, чтобы узнать, был ли он с ней.

Думаю, что я этого не вынесу и умру от боли, но потом понимаю, что сделала очередной вдох и все еще живу, хотя и не хочу этого.

В том, насколько мне плохо, есть своя роскошь. Даже величие, если хотите. Теперь я часто спрашиваю себя: та любовь, которую мы делили вдвоем, мой муж и я, возносила нас на самую высокую вершину рая, но соответствует ли она глубине той ямы, в которой мы оказались сейчас? Не помню.

Я думаю о целом мире плохой любви. Бруно, славный молодой работник моего мужа, любит эту ведьму, Сосию. Она сама, как сказала мне Катерина, любит Фелиса, который не любит никого, кроме себя и еще красоты, и который предпочитает покупать продажную любовь вместо того, чтобы поселиться с какой-нибудь женщиной. Я люблю своего мужа, который тоже может хотеть Сосию. А теперь, я думаю, еврей любит меня.

Глава пятая

…Ныне тебя я узнал и ежели жарче пылаю, Много ты кажешься мне хуже и ниже теперь. Спросишь: как? почему? При таком вероломстве любовник Может сильнее любить, но уж не так уважать.

Бруно приходил к решетке ее камеры каждый вечер и ждал, пока не уйдет Рабино, глядя, как тает его худощавая тень в неосвещенном переулке. Поначалу он думал, что ему будет любопытно увидеть мужа Сосии, объект столь многих его болезненных фантазий. Но теперь Рабино казался ему лишним и ненужным, одним из тех, кто всего лишь пользовался Сосией.

«А для самого Рабино, – думал Бруно, – это всего лишь очередное злосчастное дежурство. Он привык говорить последнее “прощай” людям, а я – нет. У меня не в обычае терять друзей в столь публичной манере. Я даже не попрощался со своими родителями после того, как они умерли».

Перед его внутренним взором вдруг встали, как живые, его отец и мать, веселые и смеющиеся, держащиеся за руки. Быть может, подумал он, именно то, что он не попрощался с ними, и сохранило память о них.

Он заглянул в камеру. Сосия не желала смотреть в его сторону.

Но он все равно разговаривал с ней, как если бы она лишилась чувств и звук его голоса мог вернуть ее к жизни. Он рассказывал ей о том, что узнал за годы их знакомства. Глядя на воду, покрытую рябью, отчего она походила на взъерошенную шерсть облезлого кота, он говорил с ней обо всем, что приходило ему в голову.

– Вслушайся в шум волн, Сосия. Это полезно для души. Они измеряют глубину твоей боли и регулируют ее ритм. Чувства, которые бушуют в тебе, вынуждены замедлять свой бег, приспосабливаясь к тому, как они накатываются на берег и вновь отступают. Позволь им помочь тебе, дорогая моя; вслушивайся в них и дыши размеренно: вдох и выдох.

Она слегка повернула голову в сторону воды и, как показалось Бруно, прислушалась. А он продолжал:

– То, что происходит сейчас, не имеет никакого значения для нашей любви. Для нас это даже несущественно. Мы с тобой накрепко связаны друг с другом многими нитями, тесно переплетенными между собой; нельзя просто взять и оборвать плетеный канат любви. Для этого нужно перерезать каждую ниточку по отдельности, но даже тогда любовь будет сопротивляться до последней жилочки, пока и та не оборвется. Вот как я люблю тебя. До последней жилочки.

* * *

Посмотреть на нее пожаловал и фра Филиппо. Он захватил с собой небольшую когорту монахинь с Мурано, чьи мечты он распалил подробным описанием прегрешений Сосии. В отличие от монахинь из Сант-Анджело ди Конторта, его собственные были безупречно чисты.

Их строгому надзору он и поручил похожую на поросенка монахиню. Фра Филиппо имел удовольствие видеть ее, одетую в смирительную рубашку и с кляпом во рту.

В качестве награды за труды он пригласил ее надсмотрщиц совершить с ним поездку в Венецию, дабы поближе познакомиться с бедами и несчастьями, которые приносит колдовство.

– Вы только взгляните на нее! Она – живое свидетельство существования дьявола в женском обличье. – И он гордым жестом указал на пленницу, словно своей волей сотворил Сосию, сделав из нее яркий образчик человеческих пороков.

Монахини захихикали, издавая такой звук, словно сухие листья под ногами, прикрывая рты ладошками.

Сосия повернулась на соломе и раздвинула перед ними ноги. Монахини в панике бежали, роняя головные платки, сладкое печенье и небольшие склянки с водой и вином.

Сосия же совершила одну из редких вылазок к решетке. Она выглянула наружу и окинула взглядом улицу, высматривая одну-единственную фигуру: Фелиса Феличиано.

* * *

Я уловила исходящий от него запах.

Вернувшись поздно вечером домой с работы, он склонился над тарелкой, и я остановилась у него за спиной. Я обнюхивала его затылок – а он ничего не замечал, – пока не уловила этот запах.

Растерянная и сбитая с толку, я заморгала так часто, что ресницы мои подняли ветер. За ужином губы мои открывались и закрывались, как створки путешествующего моллюска. Пока он жевал, словно кающийся грешник, пригоревшую еду, я глотала желчь и болтала обо всем, кроме того, что занимало меня по-настоящему: остро пахнущей капли пота этой подзаборной шлюхи, этой бродячей собаки из Далмации. А он попросил мазь, жалобно глядя на меня своими покрасневшими глазами, которые, вне всякого сомнения, натрудил тем, что весь вечер пялился на нее через решетку Ее камеры. Он не мог оторваться от Нее.

– Она закончилась, – сообщила я ему, – мази больше нет.

Он пришел в смятение и опустил глаза.

А я подумала: «Быть может, Она у него не одна, и этот запах остался после нескольких шлюх? Неужели я оказалась настолько слепа, что ничего не замечала?»

А он тем временем пытается задобрить меня и спрашивает, не принесла ли я с Риальто новых рассказов о привидениях. Но я обрываю его, подсунув ему тарелку с недозрелой малиной и стопку писем от кредиторов.

– Давай пойдем в постель, – предлагает он, словно она не была уже осквернена.

Мы занимаемся супружеской разновидностью любви. А я думаю о том, какой она бывает еще.

Ночью меня, словно кокон, окутал Ее запах, и глаза мои тут же распахнулись, словно и они могли нюхать воздух. Внутри у меня все вскипело, когда я подумала, что он притворяется, будто спит, и я едва не взорвалась, когда поняла, что он действительно уснул. А он имел наглость засопеть, причем так, как я любила, издавая негромкое ворчание. Его утренний поцелуй показался мне липким и противным, как голос коробейника.

Неужели нашей невероятной любви оказалось ему недостаточно? Из всех его подлых поступков этот – самый отвратительный, из всех грязных дел это – самое омерзительное. Уж лучше бы он избил меня отливками для букв и отпечатал на мне синяк в форме буквы S – ее ведь зовут именно так, Сосия, верно?

Сердце мое разрывается от горя, когда я думаю о том, что он был с ней. Я жажду узнать мельчайшие подробности. Она продает ему свое тело – но как? По часам, по минутам, по поцелуям?

Стоит мне подумать, что мое любопытство удовлетворилось и умерло, как появляется что-нибудь новое, и оно вновь расцветает пышным цветом. Даже сейчас я спрашиваю себя, а действительно ли он ушел в stamperia? Или забавляется с какой-нибудь потной проституткой в темном переулке?

Неважно, кто вы – скромная порядочная жена или особа, которая выставляет свои бедра напоказ всему городу, все всегда заканчивается одинаково.

* * *

Суд на Сосией взбудоражил жителей города. На десятую ночь у ее камеры толпа собралась внезапно и неожиданно, словно просочилась сквозь камни Пьяццы, подобно acqua alta[212]. Похоже, все они весьма смутно представляли себе, что им нужно от ведьмы-еврейки; создавалось впечатление, что они просто хотели оказаться как можно ближе к ней. Воздух вокруг ее камеры был сухим и лихорадочно горячим. Люди столпились у входа на крытую галерею тюрьмы, толкаясь и лягаясь, чтобы занять место получше.

Это мало походило на обычное сборище. На этот раз люди привели с собой жен и детей. Казалось, будто преступления, совершенные Сосией, заставили их объединиться в своем неприятии и праведном гневе.

Каждую ночь на протяжении трех дней подряд они собирались здесь, наблюдая и выжидая, словно рассчитывая в любую минуту получить нужный сигнал. Те, кто оказался ближе всех к решетке, сообщали о каждом движении Сосии в камере. Их слова передавались шепотом по толпе, так что новости расходились с потрясающей быстротой, как круги на воде. Услышав же: «Она повернулась на соломе спиной к нам» – люди даже удовлетворились ненадолго, сложив руки на груди и в унисон покачивая головами. Но с каждой ночью напряжение нарастало, а народу приходило все больше.

Погода как будто сговорилась с толпой, внося свою лепту в атмосферу подспудного ужаса. Ночь за ночью зарницы полосовали небо, но со свинцовых туч на землю не сорвалось ни капли влаги.

Фелис Феличиано стоял у окна своей комнаты в гостинице «Стурион» и смотрел на толпу, собиравшуюся внизу по вечерам, чтобы отсюда двинуться на Сан-Марко. Он смотрел на нее каждый вечер, будучи не в состоянии лечь в постель и заснуть.

Судьба Сосии не причинила ему особых страданий, но случившееся он перенес довольно тяжело. Оно повлияло на него так, как Фелис и представить себе не мог. Все дело в том, что Бруно был уничтожен и раздавлен, и смириться с таким положением вещей Фелис не мог.

* * *

«Почему, – думала Сосия, лежа в тысяче ярдов от него, – они не могут оставить меня в покое? Больше мне ничего не нужно. Пусть они все уйдут и умрут. За исключением Фелиса. Почему он не приходит навестить меня?»

Зато к ней вернулся невысокий мужчина с инородным мозжечком. Посреди ночи она услышала его дыхание, от которого запотели прутья решетки. Завидев ее, он почти немедленно возобновил свои шумные движения под накидкой.

– Привет, малыш, – сказала Сосия, – ты ведь священник или кто-то вроде него, верно? Или незаконнорожденный раб какого-нибудь священника? Да?

Он поморщился, но оказался слишком увлеченным своим занятием, чтобы остановиться.

– Господин мальчик священника, я должна вам кое-что сказать, – заявила Сосия, садясь на соломе. – То есть сделать признание. Исповедаться. Слушайте или уходите.

– А‑а‑а, – неразборчиво пробормотал Ианно, но не тронулся с места.

– Знаешь, дружок, здесь очень интересно. Полагаю, тревожное ожидание всегда вызывает интерес. Тревога и беспокойство… Глаза твои начинают замечать то, на что раньше ты не обращал внимания. Произвольное расположение предметов обретает характер, который иначе как угрозой и не назовешь. Проходящий мимо незнакомец кажется заслуживающим доверия. Ты начинаешь относиться ко всему чересчур строго – почему именно три листочка с описанием моих преступлений и вынесенного мне приговора приколоты на стене? Аккуратно отпечатанные, но составленные безграмотно. Смотри, здесь допущены четыре ошибки… Я пришла к заключению, что раздражение и стремление порицать всех и вся – эта та небольшая власть, которая у меня еще остается.

Ианно прервал свое занятие и придвинулся поближе. Он никак не ожидал, что она заговорит с ним, да еще столь красноречиво. Никто и никогда не отзывался о ней как об «умной еврейке» – ее называли только и исключительно «грязной еврейкой». Он пока еще не знал, как правильно воспользоваться своим новым знанием об этой женщине, но оно произвело на него успокоительное действие – эрекция его начала уменьшаться. Он разочарованно опустил глаза на свой пах.

Сосия продолжала:

– Время растягивается, становясь сотканным из разрозненных частей. Когда ты не знаешь, что будет дальше, каждый миг превращается в начало нового периода тревожного ожидания. Одиночное заключение утомляет до чрезвычайности; тебе нужны дополнительные доказательства того, что время идет, дабы убедить себя в том, что ты еще жив.

Ианно шмыгнул носом. Он готов был согласиться с этим утверждением, вспоминая долгие часы, проведенные им в неблагодарных трудах, когда он разносил листовки для фра Филиппо или переписывал бесчисленные отрывки из непристойных книг для своего хозяина, и что он получил в знак благодарности?

– Чтобы убить время, я рассказываю себе всякие истории, но только правдивые.

Голос ее зазвучал глуше и мягче, словно она с головой погрузилась в собственные воспоминания.

Он подобрался еще ближе и ухватился за один из прутьев. Сосия подняла глаза на его мускулистую руку, обхватившую металл.

– Будешь слушать дальше?

– М‑м‑м.

– Ну вот, я выбрала тебя, чтобы рассказать обо всем. Кое-кто из тех мужчин, что трахали меня, умоляли меня поведать эту историю им. Они думали, что, рассказав ее, я избавлюсь от ненависти, живущей у меня внутри. Они думали, что надо мной надругались. Другие говорили, что, описав свою боль, я выпущу ее наружу. Но я ничего не рассказала никому из них. Я оставила их в недоумении. Я не хотела излечиваться от ненависти, потому что это сделало бы меня слабой. Не хочу и сейчас, зато у меня появилось желание поговорить об этом. Ты ничего не имеешь против, господин мальчик священника?

Ианно согласно кивнул.

И Сосия рассказала ему свою историю. Она поведала ему о том, как родилась в Далмации и как жила в глухой провинции, находящейся под формальной властью Венеции. Венецианцы приходили и уходили, требуя дань, забирая все мало-мальски красивое из церквей и домов и ничуть не беспокоясь о населении, которое присоединили к своей империи из сугубо стратегических соображений.

Сосия рассказала Ианно о маленьких, но кровавых гражданских войнах, не представлявших ни малейшего интереса для Венеции, которые вспыхивали непонятно из‑за чего и столь же быстро угасали, наполняя кладбища новыми могилами. Она рассказала ему о солдатах, которые убили ее дедушку и бабушку, и о том, как сама лишилась любящего материнского взгляда.

– Это было хуже всего, – вспоминала Сосия. – Потому что тогда моя семья сочла меня грязной, не заслуживающей даже презрения. Солдаты сказали, что я недостаточно хороша для того, что согреть постель какого-нибудь венецианца, и потому решили тоже не связываться со мной; после этого члены моей семьи стали вести себя так, словно и они испытывали ко мне то же самое. Даже моя мать – моя мать! – не желала смотреть на меня. Они убили во мне всякие чувства. Душа моя умерла, чтобы никогда не возродиться; правда, есть один человек… но он тоже не видит меня, точно так же, как и моя мать.

Ианно глухо заворчал. Он кое-что знал о том, что это такое – быть изгоем. Он всегда знал, что люди избегают смотреть на него.

А Сосия тем временем продолжала свой рассказ, описывая бегство своей семьи, их безмолвное путешествие в Зару и кошмарное плавание на корабле в Местре. Не щадя себя, она во всех подробностях рассказала ему о том, как соблазнила своего будущего мужа, так что он вынужден был жениться на ней.

– Он – венецианец, хотя и еврей, – пояснила она.

Ианно вновь фыркнул, на сей раз – с любопытством.

– Понимаешь, – пустилась в объяснения Сосия, – я все время думала о том, что они тогда сказали. Солдаты. Что венецианцы побрезгуют прикоснуться к такой замухрышке, как я. Эти грязные свиньи, эти солдаты, они посмели сказать мне, что я недостаточно хороша для венецианцев. Очевидно, после этого моя семья стала думать точно так же: раз я недостаточно хороша для венецианцев, значит, и для них тоже.

Что ж, все они ошиблись, не так ли? Я оказалась весьма хороша, причем для очень многих венецианцев. Чертовски хороша. Иногда я спрашиваю себя, что сказала бы моя мать, если бы узнала о том, что я делила постель с венецианскими вельможами, а не с грязными солдатами из провинции. Обняла бы она меня и прижала бы к своей груди, если бы узнала, как высоко я взлетела? У меня было столько венецианцев, что я сбилась со счета. Я дорого им обошлась, потому что только так вы, мужчины, понимаете, что чего-то стоите; имей это в виду, малыш.

Итак, солдаты ошиблись. Венецианцы бегали за мной, умоляли меня, опускались передо мной на колени, плакали из‑за меня и унижались передо мной самым невероятным образом, малыш. И ни один из них даже не заикнулся о том, что я недостаточно хороша для него. Многие из них мучились вопросом, достаточно ли хороши они для меня.

Полный горечи голос Сосии понизился до едва слышного шепота и вскоре умолк окончательно.

Ианно вытянул шею, напрягая слух, чтобы расслышать еще хоть слово, но из камеры больше не доносилось ни звука. Он слез со своего ящика и заковылял прочь. Сосия надолго задержала его своей исповедью. По бледному манускрипту неба уже побежали первые пальцы рассвета, так что оставаться и дальше у ее камеры было опасно.

* * *

На двенадцатый день сенаторы решили, что молчаливая бурлящая толпа им надоела. Они испугались, что ситуация может выйти из-под контроля. Им не нравилось внимание, которое горожане уделяли какой-то никчемной иностранке; они вообще не любили, когда жизнь какого-либо одного человека возводилась в культ.

Было принято решение очистить riva. Стражники вооружились и молча выстроились у огромных ворот во дворе Дворца дожей. Лунный свет расплавленным серебром залил их облаченные в шлемы головы.

По сигналу колокола ворота распахнулись, и солдаты хлынули наружу двумя колоннами, разделяя толпу пополам. Они не тратили силы на крики; у них был приказ рассеять толпу, не щадя тех, кто убегать не захочет.

Первые удары обрушились на головы самых высоких горожан, многие из которых, как подкошенные, повалились под ноги стражникам. Те, кто побежал, слышали, как трещат под их ногами маленькие косточки, потому что дети, естественно, умирали первыми. Вот какая-то мать упала навзничь, а ребенок лег под прямым углом к ее груди, и они образовали жуткое распятие из окровавленной плоти.

Не прошло и нескольких минут, как riva была очищена от горожан, не считая тех, кто уже не мог пошевелиться. Умирающие обменивались последними взглядами. Повсюду сновали собаки, лая на мертвых в надежде разбудить их и на живых, чтобы получить дальнейшие приказания.

Но вскоре перестали скулить даже собаки, и тишину нарушал лишь скрип тележек, на которых погибших должны были развезти по домам. К рассвету все стихло; sestiere раскрыли объятия своим избитым и покалеченным сыновьям, после чего вновь сомкнулись вокруг них, подобно ртам двух огромных рыб. Беспорядки закончились, и спокойствию Венеции более ничто не угрожало.

Сенат принял для этого надлежащие меры. Действуя на основе сведений, представленных его бывшим помощником, Совет Сорока отправил Signori арестовать некоего фра Филиппо де Страта на острове Мурано. Из заслуживающего всяческого доверия источника стало известно, что священник сеял недовольство среди горожан; именно он заставил их ополчиться на печатников и направил их ненависть на ведьму из Далмации.

Против фра Филиппо не было выдвинуто официальных обвинений, но сенаторы решили, что ему не повредит немного охладить свой пыл на материке, пока он не усвоит преподанный урок. По крайней мере до тех пор, пока государство не покарает Сосию Симеон с надлежащей помпой и соблюдением всех церемоний. Государство Венеция не могло допустить, чтобы какой-то истеричный священник со склонностью к демагогии лишил его права самостоятельно вершить судьбу своих граждан.

– Он ненавидит книги, – заметил один из сенаторов. – Ровиго тоже ненавидит книги. Давайте сошлем его туда.

В злосчастном Ровиго всегда была открыта вакансия священника, поскольку во всей провинции Венето городишко пользовался жестокой и дурной славой.

– И какая же конгрегация собирается там по воскресеньям? – полюбопытствовал кто-то из сенаторов.

– Три человека, считая мышей и вдову псаломщика.

* * *

В ночь перед тем, как должны были привести в исполнение приговор Сосии, Венделин, по обыкновению, отправился на прогулку, разговаривая сам с собой. Он думал о том, что посоветовал бы ему в его нынешнем положении Иоганн. У братьев не было привычки разговаривать по душам, но годы, проведенные в Венеции, и счастливый брак с женой научили Венделина раскрывать свое сердце, подобно плачущему ребенку. Так что ему было нелегко вновь обрести замкнутую сдержанность.

Единственный человек, к которому ему страстно хотелось обратиться, отгородился от него. Она избегала смотреть на него, за исключением редких мгновений, когда, встречаясь с ним взглядом, она посылала ему физически ощутимый сигнал боли, который поражал его в самое сердце. Венделин понимал, что ей плохо, что это он каким-то образом виноват во всем и что она без слов просит его помочь ей. Сосредоточившись, он чувствовал ее боль, и та каким-то мистическим образом очень походила на его собственную. Но он никак не мог понять, откуда эта боль берется.

Вот только вчера вечером, например, когда он вернулся домой незадолго до полуночи, жена явно испугалась, увидев его. А тарелку с едой она поставила перед ним с таким злокозненным выражением на лице, что он подумал было, а не подсыпала ли она туда яда. Склонившись над столом, он ощутил на шее ее жаркое дыхание.

Она говорила больше обычного, но как-то странно, перескакивая с одной темы на другую. При этом Люссиета даже не поинтересовалась, почему он так долго задержался на работе. Его эксперименты с ароматизированными красками закончились полной неудачей. Он сам схватился за черпак, чтобы остановить образование эмульсии, которая грозила уничтожить все его дорогостоящие ингредиенты. Венделин так яростно размешивал раствор, что тот попал ему на лицо и волосы, и он даже закричал от боли, когда горячая жидкость обожгла ему глаза. Они, кстати, болели до сих пор.

Венделин спросил себя: «Но разве дождался я сочувствия? Получил ли я свою мазь?»

Она обожала рассказы о привидениях: чтобы сгладить напряженность за столом, он даже спросил, нет ли у нее в запасе чего-нибудь новенького, но получил в ответ лишь кислые ягоды без меда, бессмысленную тираду и кипу счетов.

Руки его начинали гореть, как в огне, когда она смотрела на него вот так.

На рассвете он сбежал из дома и, даже не умывшись, быстрым шагом направился в stamperia. Пахучая жидкость до сих пор жгла ему глаза и цеплялась за волосы. В тихом дворе он принялся украдкой плескать на себя ледяной водой из колодца, чувствуя себя униженным и обманутым. Теперь все могли видеть, что его выгнали из собственного дома.

Это чума так изменила ее, пытался убедить он себя. Ранние симптомы ее угнетенного состояния, пожалуй, свидетельствовали о том, что болезнь набирала силу. Но теперь, выздоровев, она, похоже, не получала ни малейшего удовольствия от того, что осталась жива. Она избегала общения с другими людьми и даже стала посылать на Риальто вместо себя служанку, оставаясь равнодушной к спелости и вкусу винограда или слив, тогда как раньше уделяла им самое пристальное внимание.

Венделин вдруг вспомнил, как давным‑давно, еще когда он ухаживал за нею, она взяла его за палец и осторожно провела им по пушистой кожице абрикоса. Он вспомнил, как потом они съели этот абрикос вместе и как она смеялась: «Ecco, любимый, нам обоим досталось по кусочку солнечного света!»

Венделин вспомнил, как любил слушать шорох ее платья, когда она поднималась по лестнице, и звяканье ее браслетов, когда она откладывала в сторону вилку. Люссиета обладала потрясающим чувством аромата, каким-то ретроспективно-историческим его ощущением! Своим крошечным носиком она улавливала старые запахи и запросто могла определить, чем они пахли в молодости. Разумеется, подобно всем венецианцам, она больше всего обожала запахи рыбы, соленой воды и дорогих духов… И запах его собственной шеи каждую ночь, когда он целовал ее. Потому что тогда она зарывалась носом в складки его кожи.

Она стремилась прожить каждый день сполна. Ее крошечная крепкая фигурка буквально излучала счастье. Груди ее так и норовили выпрыгнуть из корсажа. Она в любую минуту готова была разразиться звонким смехом. Из нее на каждом шагу вылетали маленькие радости, разноцветные и невесомые, как золотистые пылинки. Губы ее всегда готовы были сложиться в лукавую улыбку, запечатлевая невесомые поцелуи на его руке, локте, щеках, сопровождая их восклицаниями: «Ага! Тебя преследуют бабочки!» Она могла усадить на одну руку сына, на другую – кота и пуститься с ними в бесшабашный пляс, кружась, словно балерина, с ними обоими по кухне. Их сын радостно смеялся довольным детским смехом; даже кот прятал коготки и подбирал хвост, устраиваясь поудобнее на сгибе ее локтя, словно и ему, подобно Венделину, хотелось оказаться поближе к источнику этого незамутненного счастья. А потом она сочно целовала сына и кота в макушки и подбрасывала обоих на мгновение вверх, пока они вновь не приземлялись ей на руки смеющимся клубочками шерсти и нежной розовой кожи, а она зарывалась в них лицом, осыпая их поцелуями.

Но этот образ потускнел в его памяти, сменившись видением той жены, которая была у него сейчас, соломенной вдовы, сырой, как намокшая веревка, которая выскальзывала из его объятий, неподвижно лежала на постели или съеживалась на стуле.

«Она больше не хочет жить, – подумал он, – а ведь раньше она олицетворяла собой всю радость жизни». И тут ему в голову пришла дикая, невозможная и страшная мысль. Венделин развернулся и побежал, не разбирая дороги, в сторону дома.

Глава шестая

…Любовь встречает его во всеоружии, Даже когда он наг, как дитя.

Паола снова пришла говорить мне гадости. Подобно ведьме, она всегда знает, куда уколоть меня, чтобы я корчилась от боли у нее на глазах.

Она принесла тарелку с фруктами, которую держала перед собой на вытянутых руках, словно таран, когда я отворила дверь. Я не пригласила ее внутрь, но она все равно вошла и последовала за моими безжизненными шагами на кухню. Там она взглянула мне прямо в лицо и заявила:

– Если хочешь знать, твой муж не изменяет тебе.

Но мне-то известно, что она имеет в виду нечто совершенно противоположное. Она, которая проводит ночи на улицах, встречаясь с рыжеволосым мужчиной. Откуда мне знать, быть может, она тоже продает свое тело, как…

Я захлопываю рот и не говорю ничего. Я не тянусь к фруктам, я не хочу, чтобы она заметила, что руки мои стали тонкими, прозрачными и безжизненными, словно увядшие водоросли.

После того как она ушла, я вновь взялась за книгу, в которой написано, как избавиться от жены.

Книга говорит, что низкорослая жена должна подойти к табуретке. Она говорит, что низкорослая жена должна взобраться на нее.

Я больше не могу этого выносить.

Я вновь перечитываю последнюю записку из ящика.

«Я хочу видеть воздух под твоими танцующими ногами».

Я больше не сомневаюсь в том, чего он хочет. Я устала бороться и с его холодным сердцем, и со своим подступающим помешательством.

Пожалуй, история любви получилась недолгой. Зато она принадлежала мне.

Браслеты мои стали такими тяжелыми, что я с трудом поднимаю руки.

И как легко история любви может превратиться в страшную сказку о привидениях.

Однажды я предрекла, что когда-нибудь у fondaco появится собственное привидение. Теперь мне кажется, что им стану я.

* * *

Бруно сидел на Пьяцетте, на которой царила какая-то сверхъестественная тишина, и смотрел на колонны.

Он репетировал чудовищную боль, которую вскоре предстояло испытать и ему, и ей. Вот на этом самом возвышении Сосию привяжут к плетеной раме, после чего выпорют хлыстом и заклеймят. Метка ведьмы навечно будет выжжена у нее на щеках. И запах ее горелой плоти заглушит ее же собственные крики.

Ему уже доводилось видеть процедуру клеймения. Он вспомнил раскаленное свечение железного тавро, гревшегося в мареве углей, и белые искры, срывавшиеся с него, когда палач вынул прут из пламени. Толпа затаила дыхание, переводя взгляд с раскаленного металла на щеки мужчины, торговца заклинаниями, которому предстояло носить на себе его печать. В самый последний момент Бруно отвел глаза, но он хорошо запомнил невыносимо сладкий аромат горелого мяса и поросячий визг мужчины, когда металл приблизился к его плоти. А потом наступила долгая тишина, которую нарушил еще один нечеловеческий вопль, пронзивший воздух, словно атакующая хищная птица. Он раздался слишком поздно, когда все уже сочли, что человек не чувствует боли. Это было хуже всего, потому что зрители вновь и вновь мысленно переживали последние невообразимые мгновения его безмолвных страданий.

Сосия никогда не плакала, но он знал, что она пронзительно закричит в этот момент, когда железо устремится к ней.

Он прислушался, глядя на campanile[213]. Каждый из пяти ее колоколов имел собственное предназначение. Самый маленький из них, Maleficio, возвещал смертные приговоры, отбивая звонкие удары, похожие на капли крови. Сегодня он не зазвонит, объявляя всему миру о смерти Сосии, но это будет чистой воды лицемерием. Сосия не сможет пережить пытку.

Над крышами домов заухала сова. Бруно вспомнил старинное суеверие – крик совы означал, что где-то неподалеку девушка лишилась невинности. Он сидел, сжавшись в комок, облитый лунным светом, и вспоминал, как это случилось с ним самим в объятиях Сосии.

В голове у него забрезжил некий план, слишком отвратительный, чтобы рассматривать его всерьез.

С наступлением рассвета Бруно отправился на работу. Вынырнув из тени, у двери его приветствовал Фелис Феличиано, обнял и ласково погладил по спине.

– Но почему? – простонал Бруно.

Фелис ответил:

– Дело Сосии лишний раз продемонстрировало то, что всегда подозревали сенаторы… Низкорожденный чужестранец всегда может сыграть на чувствах благородного вельможи-венецианца, чтобы опозорить и погубить его, а ведь тот, в конце концов, является частью государства.

Бруно пролепетал:

– Но почему мы ничего не делаем? Почему мы стоим в стороне, позволяя ей умереть медленной смертью?

– По сравнению с той машиной, что выступила против нее, мы совершенно бессильны. Толпа уже заранее ненавидит ее. Именно ее винят в состоявшейся бойне. Ей предстоит испытать на себе всю силу гнева государства и ярость населения, которые обрушатся на ее стройные бедра и шрам на ее спине…

Услышав столь подробное описание интимных местечек Сосии, Бруно поднял глаза на друга и внезапно понял все, чего Фелис и добивался. Он понял, что писец намеренно отбросил всякую осторожность ради того, чтобы помочь ему возненавидеть Сосию и хоть немного облегчить боль от ее кончины. Фелис предлагал пожертвовать их дружбой, чтобы помочь Бруно справиться с невыносимо тяжкой ношей. Бруно понял Фелиса и даже проникся к нему благодарностью за его мотивы, но не мог быть с ним заодно.

– Понятно, – сказал он, так плотно сжав губы, что они побелели. – Значит, и ты тоже, Фелис?

– Ты можешь возненавидеть меня, если хочешь, мой дорогой Бруно, но ты должен знать, что я люблю тебя, – сказал Фелис, – и такая безнадежная любовь для меня невыносима.

* * *

Венделин со всех ног бежал обратно к дому. Взлетев по лестнице, он помчался к их спальне, миновав свой кабинет, бюро… Нет, стоп, что-то торчало из одного выдвижного ящика. Это оказалось его собственным письмом, вот только оно было усеяно маленькими дырочками, словно прокушенное насквозь стаей насекомых. Неужели она стала хранить здесь свои вещи? В этом самом бюро, которое так ненавидела?

Венделин выдвинул ящик и вытащил оттуда письмо.

Оно было сложено вчетверо, как и все его любовные послания жене. Развернув лист, он принялся читать то, что было написано его собственной рукой: «Я связываю тебя канатами любви, крепко-накрепко».

Венделин почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Боже, какие убогие и неуклюжие фигуры речи он выбрал! Насколько примитивен оказался его итальянский! Он вдруг увидел угрозу, замаскированную в его собственных любовных признаниях. Быть может, и Люссиета поняла его письмо именно так, разглядев в нем один лишь зловещий смысл.

Он выдвинул другой ящик. Внутри, сложенный вчетверо, лежал очередной лист бумаги. Он прочел написанное: «Я хочу видеть, как широко открываются твои глаза, когда веревка затягивается туже».

Он принялся выдвигать ящики один за другим.

В каждом из них лежали его письма, причем содержание каждого из них, когда он взглянул на него новыми глазами, показалось ему ужасающе двусмысленным.

Только теперь Венделин понял, что стало причиной ее болезни и затянувшегося выздоровления.

Но письма, как они очутились здесь все сразу? Откуда их столько взялось? Ему казалось, что выдвижные ящики бюро сами выделяют их, словно яд из железы. Он распахивал все новые и новые ящики, в которых обнаруживались все новые послания. Бюро стало походить на настоящую мануфактуру, по своей производительности далеко обогнавшую stamperia. Но при этом все до единого письма были написаны рукой Венделина.

«Я хочу обладать тобой в этой жизни – и в следующей тоже».

«Я не буду счастлив, пока ты не окажешься вне досягаемости для боли».

Венделин содрогнулся, вновь распихал письма по ящикам и задвинул их.

«А это бюро, оказывается, какое-то порождение зла. – Мысли путались у него в голове. – Я позволил его красоте заглушить голос собственного сердца. Люссиета была права, – понял он, – и мне надо бы послушать ее. Она способна чувствовать куда лучше и тоньше меня, хотя книги она презирает. Она верит и предвидит события на таком уровне, который намного глубже моего собственного восприятия. Я просто читаю и киваю головой фактам, которые попадают в нее. Это – примитивное и мелкое познание. А понятия и образы, которыми руководствуется Люссиета, живут у нее в крови. А где же она сама? – вдруг подумал он. – Моя бедная, несчастная, любимая жена? Я должен за многое извиниться перед ней».

И вдруг откуда-то сверху, с чердака, до него донесся слабый шум – он услышал, как что-то скрипнуло и закачалось там.

* * *

Бруно купил стрелу во frezzeria, квартале ремесленников, причем одну-единственную. Запершись у себя в квартире, он упражнялся до тех пор, пока мог держать лук и пока ему не пришлось сделать над собой усилие, чтобы промахнуться мимо цели.

В два часа ночи он осторожно подошел к камере, спотыкаясь на немощеной Пьяцца. Он миновал виноградники и деревья, растущие в одном ее углу, и прошел мимо небольшого дворика каменотесов, расположившегося в тени campanile. Бруно машинально отвернулся от вони общественной уборной. Даже ночью, когда залитая лунным светом базилика выглядела особенно величественно, резкий запах человеческих экскрементов напомнил Бруно о странном сочетании возвышенной роскоши и приземленных потребностей, которые ярко проявились на Пьяцца, делая ее похожей на утонченную аристократку, прозябающую на своей вилле в деревенской глуши. Днем здесь бурлили блошиный и фруктовый рынки, работали пекарни, цирюльни и нотариальные конторы. Даже вокруг колонн Дворца дожей приткнулись маленькие лавчонки, а неподалеку находилась лечебница. Сидящие в клетках под campanile опозоренные клирики прижимались к прутьям решеток.

«Здесь сосредоточились жизнь и смерть, – подумал он, – а теперь тут оказалась и Сосия. В кои-то веки она не прячется у себя дома, в Сан-Тровазо, а выставлена на всеобщее поругание».

Хотя в такой час глазеть на нее было просто некому.

Он наклонился и заглянул в камеру. Сосия спала, а вокруг нее дремали крысы. Как она вообще может спать? Зная, что утром ее ждет долгая пытка?

Он опустился на колени и вгляделся в полумрак камеры. Она лежала лицом к нему, и ему показалось, что она крепко спит. Он разглядел одно веко, темно-красное в тусклом лунном свете. Ее темные волосы выглядели куда более чистыми и блестящими, чем он помнил, словно она уже начала обретать некую святость. Сосия спала намного спокойнее, чем тогда, когда он наблюдал за ней в тишине своей квартиры. Она обхватила себя обеими руками и поджала колени к груди. Со стороны казалось, будто она спит в чьих-то объятиях.

«Я был эгоистом, – подумал Бруно, – я хотел, чтобы она стала чистой и доброй. Но ведь это противно ее природе. Это то же самое, что учить собаку летать или корову – плавать. И они тоже были эгоистами, все остальные ее мужчины. Они хотели, чтобы она стала для них кем-то бóльшим, чем была на самом деле. А чего хотел от нее муж? Он доволен конечным результатом?»

Все-таки он, Бруно, был лишним в ее жизни. Он понятия не имел, что думал Рабино Симеон о своей супруге и ее очевидных преступлениях, знал ли он, что она невиновна в колдовстве, беспокоило ли его это.

По-прежнему стоя на коленях, Бруно достал лук из-под накидки и наложил стрелу на тетиву. Он заколебался на мгновение, не из‑за сомнений в том, что поступает правильно, а выбирая наиболее подходящий угол для стрельбы.

Он негромко прошептал:

– Я люблю тебя. Я уберегу тебя от судьбы, которую ты презирала бы, родная моя. Я избавлю тебя от невыносимой боли.

В тот миг, когда стрела сорвалась с тетивы, Сосия проснулась, вероятно, разбуженная свистом рассекаемого воздуха. Она взглянула Бруно в лицо, и губы ее приоткрылись. Стрела угодила ей прямо в горло, пробив вену, и блестящий кончик показался с обратной стороны шеи.

Бруно помнил, как водил пальцем по этому мягкому горлу. Он вспомнил, как, бывало, с ненавистью смотрел на него, когда из него низвергалась ложь о том, где она была и чем занималась.

Сосия тем временем пыталась вырвать стрелу из горла, но добилась лишь того, что сломала древко, расширив рану, из которой сильными толчками била темная кровь.

Бруно смотрел, как проснулись крысы и окружили ее. Он увидел, как откинулась ее голова и оперение стрелы выпало у нее из рук.

Он не заплакал и не забился в рыданиях, хотя и думал, что с ним это непременно случится. Вместо этого Бруно почувствовал жар в ладонях и понял, что у него горят щеки. Несколько минут он не дышал и сейчас силился протолкнуть в легкие воздух.

А потом на плечо ему легла чья-то рука, и ровный, уверенный голос Фелиса прошептал ему на ухо:

– Так я и думал, что найду тебя здесь.

На мгновение Бруно дал волю своему гневу.

– Даже здесь не можешь оставить ее в покое? – бросил он Фелису.

Писец на мгновение прикрыл глаза, давая понять, что удар достиг цели.

– Дело не в этом, Бруно. Я искал тебя.

А Бруно почувствовал, что вот-вот лишится чувств. Черты лица его исказились, и по щекам потекли слезы. Фелис внимательно вглядывался в его лицо, читая его, словно открытую книгу. Шокированный увиденным, он даже сделал шаг назад.

Фелис впервые заглянул в камеру, а потом перевел взгляд на лук в руках Бруно. Он откинул со лба юноши прядь волос и запечатлел поцелуй на его бледном челе. Быстро выхватив из рук Бруно лук, он уронил его в канал. Вернувшись к другу, Фелис бережно обнял его за плечи, отрывая от камней тротуара перед камерой Сосии.

Бруно рванулся из его рук, чтобы еще раз взглянуть на Сосию, но Фелис взял его за подбородок и нежно, но твердо развернул в сторону моря.

– Быстрее! Надо уходить отсюда, Бруно. Поспешим!

Бруно почувствовал, как ноги машинально понесли его вперед. Он опустил глаза – да, он действительно шел сам. Значит, это и впрямь возможно – взять и просто уйти. Их никто не преследовал. Тишину нарушало лишь их хриплое дыхание, раздававшееся в унисон. Отойдя шагов на пятьсот от камеры, они вышли на площадь, где в тавернах еще тлела жизнь, остановились и посмотрели друг на друга.

Оба молчали, не желая обсуждать случившееся. Они постояли, напряженно вглядываясь в глаза друг другу, ожидая, что вот сейчас на Сан-Марко раздастся шум, убийство обнаружат и послышатся крики и топот бегущих ног. Но вокруг по-прежнему царила мертвая тишина.

– Джентилия передала мне весточку с Мурано. Она просит тебя навестить ее, – проговорил наконец Фелис. – Но сначала я должен кое-что рассказать тебе о твоей сестре.

Он протянул Бруно листок бумаги. Он был исписан аккуратным почерком Джентилии. Бруно поднес его к свету, падающему из двери таверны. Это был черновик письма с заклинаниями, призванными закабалить душу Николо Малипьеро.

– Это сделала Джентилия? – спросил Бруно. – Не Сосия?

– Не Сосия.

Бруно покачнулся, и Фелис едва успел подхватить его.

– В таком случае я не поеду к ней, сегодня и вообще никогда. Лучше я пойду к Сосии. Она, по крайней мере, вела себя честно. И оказалась невиновной.

– Сосия не была невиновной, – возразил Фелис.

– Когда-то ведь она была такой.

Бруно попытался представить ее себе, выгнувшуюся не в смерти, а в любви и страсти, с ним, на его тюфяке. Но у него ничего не получилось. Ее лицо стерлось у него из памяти, словно пар от дыхания – с зеркала.

А Фелис повлек его дальше, и юноша долго молчал, не интересуясь тем, куда они идут с такой быстротой и целеустремленностью. Только когда они добрались до Риальто и стали подниматься по деревянным ступенькам моста, Бруно приостановился, чтобы спросить:

– Куда мы идем?

– В гостиницу «Стурион», к Катерине, – ответил Фелис, – она просила меня привести тебя к ней.

– В такой час? Я… я не готов…

– И она тоже, но это хорошо, что ты придешь к ней сейчас и немного поговоришь. Это пойдет на пользу вам обоим, – сказал Фелис. – Ты думаешь, что любовь – это только проигрыш и потери. Так вот, позволь сказать тебе, что выигрывать намного приятнее, – с улыбкой добавил он.

Он с удивлением понял, что улыбка далась ему нелегко, но что он, тем не менее, был готов принести эту жертву.

* * *

После того как Венделин перерезал веревку и вынул ее из петли, жена еще смогла улыбнуться ему перед тем, как лишилась чувств.

Хотя она лежала без сознания, с каждой секундой цвет ее лица оживал и улучшался. Веки дрогнули, а губы сложились в знакомую улыбку.

Следы от чумных язв заживали и светлели на глазах, и Венделин снял с нее верхнее платье и уложил на кровать. След от веревки у нее на шее еще не успел обрести синюшный оттенок. В отблесках пламени свечи она выглядела юной и свежей, совсем как в тот день, когда они поженились.

Пока он смотрел на нее сверху вниз, задыхаясь от любви, она пошевелилась и слегка приподняла голову. Она распустила завязки своей ночной сорочки и взяла его за руку, которую и поднесла к губам.

– Иди ко мне, – без слов сказала она ему. – Мы должны снова найти друг друга.

Венделин склонился над нею, бережно целуя ее в нос, губы, лоб. Она понюхала его шею и улыбнулась от удовольствия, а потом зарылась носом в складки его кожи.

Прежде чем присоединиться к ней, он знаками объяснил ей свои намерения – последовав ее примеру, он захотел обойтись без слов. Венделин отправился в свой кабинет и в щепы разнес бюро железной табуреткой.

Когда бюро превратилось в груду измочаленных досок, он подтащил его к открытому окну и свалил в угольно-черную воду канала. Он не стал смотреть, поплывет ли оно против течения, как это случилось с яйцами немного раньше.

Глава седьмая

…Женщина так ни одна не может назваться любимой, Как ты любима была искренно, Лесбия, мной. Верности столько досель ни в одном не бывало союзе, Сколько в нашей любви было с моей стороны.

Кажется, что я очень давно слышала, как бюро разбилось и упало в воду. Но на самом деле с того дня миновал всего один год, зато год этот был полон чудес.

На примере с бюро мы оба поняли, что надо уметь отдавать и брать. Мой муж сумел признать, что сделал ошибку, когда купил и привез его в наш дом. Я же поняла, что в тех письмах, которые он писал мне, не было ничего дурного. Уже в тот момент, когда он спас меня, я знала, что его послания, которые я считала зловещими и угрожающими, были всего лишь неверно истолкованы мною, а ошибочные мысли, которыми мы обменивались, лишь добавили масла в огонь. Это не бюро отравило письма, а мое собственное к ним отношение.

Мой муж научился уважать призраков Венеции. Я же научилась смеяться над ними, правда, при определенных обстоятельствах. Мы оба узнали, что инстинкты – это не полная противоположность разуму, а привидения – не обратная сторона жизни.

Кроме того, мы научились открывать свой мир и сильнее любить своих друзей. Для души плохо, когда она заперта, словно в пузырьке, наедине с единственным человеком, какие бы радуги внутри него ни загорались. Стоит начать холить и лелеять собственные секреты у себя в груди, и они изранят ваше сердце. И, когда что-нибудь идет не так, как иногда случается, нужно, чтобы друзья протянули руку помощи и объяснили вам правду, потому что со стороны виднее.

К нам часто приходят Бруно с Катериной, и Бруно читает нашему сыну поэмы Катулла. Маленький Иоганн, шепелявя, старательно повторяет их, и в его исполнении они звучат так мило и славно. Я очень люблю слушать, как он декламирует стихи о воробье. А ведь Бруно начал писать стихи сам! Он пока еще слишком застенчив, чтобы предложить их публике, но Катерина, краснея, говорит мне, что они – чудесные.

Именно в моем доме Бруно лицом к лицу столкнулся с Рабино, мужем его прежней возлюбленной, и я думала, что встреча эта будет болезненной. На самом же деле они лишь взглянули друг на друга, и в уголке правого глаза у обоих показались слезинки. А потом они молча обнялись, а мы с Катериной заплакали, она – изящно и тихо, а я – шумно.

Теперь Бруно помогает Рабино записывать все сведения о чуме, которая время от времени приходит в наш город, в надежде, что характер вспышек эпидемии когда-нибудь подскажет что-либо полезное. Рабино, в свою очередь, навещает Джентилию на Мурано, где ее содержат, а потом рассказывает Бруно о прогрессе в ее исцелении, который идет медленно, но надежда на благоприятный исход остается. Она никогда не сможет жить нормальной жизнью, но, возможно, когда-нибудь перестанет представлять опасность для других. Забота и ласка не дадут ей с прежним ужасным энтузиазмом стремиться к печальному исходу. И, когда Бруно уверяет, что Джентилия просто не понимала, что затеяла, я верю ему. Русалочьи дети, крысы, зашитые в саван, колдовство… Думаю, она чрезмерно увлеклась своими нелепыми страстями, тогда как разум ее повредился от сознания собственной вины. Я‑то знаю, как такие вещи способны изменить цвета и краски мира.

Рабино, помимо всего прочего, очень помог тому несчастному карлику, что прислуживал исчезнувшему священнику из Мурано. Оказалось, что срезать его отвратительное родимое пятно, которое так уродовало его, на удивление легко и просто, и после этой операции из человечка хлынул такой поток любви и благодарности, что он всем сердцем привязался к Рабино и служит ему теперь с истовой верностью послушника. Там, где раньше Ианно творил зло, сейчас он стремится делать только добро.

В этой связи я часто вспоминаю Фелиса Феличиано, который, словно одержимый, занялся изучением золота. Он превратился в алхимика, чем, несомненно, опозорит и погубит себя, да еще и разорится. Он уехал из Венеции, и мы редко видим его. К тому же Фелис теперь похож на человека или заколдованного каким-то ужасным заклятием, или влюбленного в кого-то, кто отвечает ему жестокостью. Впрочем, не могу сказать, что жалею о тех несчастьях, которые обрушились на него. К Фелису у меня ровно столько жалости, сколько молока у голубя. Мне невыносима мысль о том, что он бывает у Катерины и Бруно, потому что его развращенность и душевная гниль все еще могут бросить между ними тень.

Хотела бы я сказать, что смягчилась и по отношению к своей невестке, этому матримониальному фениксу по имени Паола. Но это не так. Лучше не думать о ней, но я до сих пор не могу понять, ради чего она живет на свете. Тем не менее я желаю ей добра. Наверное. Иоганн ди Колонья кажется мне здоровым мужчиной, так что ей еще нескоро придется флиртовать с новым мужем. Надеюсь, ее рыжеволосому приятелю достанет терпения.

Раз уж мы заговорили о брачном союзе, надо сказать, что наш кот нашел себе жену, на которую его воровство не произвело особого впечатления. Ему пришлось отказаться от всего, что он нажил нечестным путем. Женившись, он явно чувствует себя озадаченным и сбитым с толку. Он даже присматривает за котятами, когда она уходит по делам. Забросив прежнее ремесло, он изрядно разжирел.

Осенью навестить нас приезжает падре Пио, и я надеюсь, что он успеет как раз вовремя, чтобы окрестить нашего ребенка. Да, похоже, я снова беременна, и на этот раз – девочкой, к чему приложила должные усилия.

Но во мне растет и развивается кое-что еще.

Это – любовь к словам.

Теперь я каждый день пишу своему мужу любовные послания и обертываю ими свежий хлеб, который пеку ему на обед, чтобы он поел, когда около полудня впервые поднимет голову от своего рабочего стола в stamperia, испытывая чувство голода.

Теперь с наступлением сумерек я жду его с такой же радостью и нетерпением, с какой когда-то страшилась его прихода. Я представляю, как он спешит ко мне и заходящее солнце окрашивает его запрокинутое лицо последними ярко-оранжевыми каплями. Я вижу, как он проходит мимо гондольеров, которые режут волны носами своих лодок. Я представляю, как он идет сквозь лес мачт, которые качаются, словно пьяные, а волны лижут самые нижние ярко-зеленые ступеньки. И, куда бы он ни шел, повсюду расцветают улыбки и дружеские пожатия рук.

– Вот идет наш Tedeschino, наш маленький немец, – говорят друг другу венецианцы. – Благослови его Господь за его доброту.

Я вижу, как он на мгновение останавливается и вытирает глаза, увлажнившиеся от благодарности за искреннюю любовь, которой отвечает ему наш город.

А он, в свою очередь, приносит подарки мне. Куда бы он ни отправился, в cartolai, к торговцам кожей или на Broglio, чтобы потолковать с купцами, он всегда спрашивает у них:

– Вы не знаете какой-нибудь свеженькой истории о привидениях? – И, услышав таковую, с девственницами, чудовищами и мурашками на спине, в тот же вечер он укладывает меня в постель пораньше, обнимает и пересказывает ее мне.

Эпилог

…Если что-либо иметь мы жаждем и вдруг обретаем Сверх ожиданья, стократ это отрадней душе. Так же отрадно и мне, поистине злата дороже. Кто же сейчас счастливей меня из живущих на свете? Что-либо можно ль назвать жизни желанней моей?

Как оказалось, он был мужчиной невысокого роста, совсем не высоким и не темноволосым, как описывали его некоторые. В мочке уха у него не покачивалась серьга. Не мог он похвалиться и ухоженными усиками. Он не расхаживал с важным видом и не чванился, но и не семенил мелкими шажками на французский манер.

Волосы у него были рыжеватого цвета, а вовсе не того золотисто-каштанового, который так любят в Венеции. Лицо его усеивали веснушки; глазки у него были маленькие и светлые, а поведение – скромное и сдержанное. От него исходил слабый запах кроличьего клея.

Венделин сидел за своим столом и читал гранки, а перед ним лежала разломанная на краюхи буханка свежего хлеба. Никто не обратил внимания на рыжеволосого мужчину, застывшего в нерешительности на пороге. Он походил на мелкого чиновника или процветающего коробейника.

Наконец, его окликнул Морто:

– Контора sensale находится на первом этаже. Здесь мы ничего не покупаем.

Рыжеволосый мужчина почти прошептал, настолько скромной была его речь:

– А, нет, я пришел не за этим. Дело в том… Я – Николя Жансон, и я пришел повидать Венделина фон Шпейера.

В stamperia воцарилась тишина. Все замерли, глядя, как невысокий мужчина неуверенно приближается к Венделину.

Жансон не протянул ему руку, но слабая улыбка, скользнувшая по его губам, свидетельствовала о наличии внутренней силы и душевного тепла, сродни тому, что живет в сердце земли.

Венделин поднялся из‑за стола.

Негромким, но ясным и чистым голосом Жансон произнес:

– Вы же знаете, я не желал вам зла.

Венделин кивнул. Теперь, глядя на Жансона, он и сам в этом убедился.

– Ни вашей жене, ни вашему сыну, ни всем этим людям. Я разговаривал с Паолой, вашей невесткой, и она убедила меня в том, что то, чего я желаю всем сердцем… не вызовет у вас отвращения.

К Венделину наконец вернулся дар речи.

– Быть может, вы присядете для начала? – вежливо предложил он.

Но Жансон шагнул вперед и подошел ближе, остановившись рядом со старым креслом Иоганна. Он положил руку на его спинку, явно утомленный тем усилием, которое ему пришлось сделать на глазах у людей Венделина.

Запинаясь, он проговорил:

– Я поздравляю вас. Вы опубликовали Катулла. Я бы никогда на это не осмелился.

– Но если бы я помог вам…

Он ссутулился и вытер пот со лба.

– Я совершенно пал духом. Я не привык к таким…

Венделин сочувственно пробормотал:

– Не спешите.

Жансон с видимым усилием постарался взять себя в руки. Наконец он проговорил:

– На самом деле все очень просто. Вы – единственный типограф в Венеции, которого я уважаю. Я хотел бы стать вашим партнером. Вы, по крайней мере, обдумаете мое предложение?

В комнате повисла напряженная тишина.

Жансон повторил:

– Вы обдумаете его, по крайней мере?

Примечания

Вымышленными героями в моем романе являются Сосия, Рабино, Бруно, Морто, Джентилия, Ианно, падре Пио и даже Николо Малипьеро.

Следующие персонажи существовали в действительности: Гай Валерий Катулл и его брат Люций, Гай Юлий Цезарь, Клодия Метелла (Лесбия) и ее брат Публий Клодий Пульхр, Фелис Феличиано, Иоганн и Венделин Хайнрихи из Шпейера (хотя их подлинная фамилия по-прежнему остается предметом дискуссии), Паола ди Мессина и ее отец, Доменико Цорци, Катерина ди Колонья из гостиницы «Стурион», Джованни Дарио, Джероламо Скуарцафико, Джованни Беллини, фра Филиппо де Страта с его кампанией против печатников (хотя и не направленной именно против Катулла), Николя Жансон.

Венделин действительно женился на венецианке, но имя и личность Люссиеты придуманы мной.

Поэмы Катулла были и впрямь случайно обнаружены в Вероне у торговца зерном или вином. Начиная с этого момента их ждала непростая судьба. Местный писец сделал с самого первого манускрипта, названного Веронским, копию, которая известна ученым под именем «А». Сразу же после этого оригинал Веронской рукописи исчез. С копии «А» были сделаны еще два списка[214], которые ныне известны нам под именами «О» и «Х». Но, как только копия «А» получила свой дубликат, она тотчас же затерялась. Копия «Х» попала в руки Гаспаро деи Броаспини, жителя Вероны, который одолжил ее флорентийскому схоласту Колуччио Салутати. При этом копия «Х» породила список «R», который в данное время хранится в Ватикане, и в 1375 году – список «G», находящийся ныне в Париже. С ватиканской копии «R» и парижской «G» были сделаны сотни списков, одним из которых и владеет в моем романе Доменико Цорци.

Первое современное издание Катулла было напечатано в Венеции в 1472 году Венделином фон Шпейером. В эту же книгу он включил произведения Тибулла, Проперция и Стация, хотя мотивы, которыми он руководствовался, я придумала сама. Но, похоже, это editio princeps[215] так и не было переиздано. Второе издание Катулла, уже со всеми необходимыми поправками, сделанными Франческо Путеолано, было отпечатано в Парме Стефано Коралло. В течение следующих тридцати лет в текст вносились многочисленные правки и уточнения, стихотворения, объединенные в одно, разделялись, а пропущенные строчки были восстановлены.

Перевод поэм Катулла я сделала собственноручно, с неоценимой помощью Никифороса Доксиадиса Мардаса. Там, где это возможно, я принимала на веру утверждение, что эмоциональная окраска поэзии отражает личность и убеждения поэта. Ученые продолжают спорить по поводу того, кто послужил прообразом его Лесбии: на эту роль имеется несколько претенденток. Я изобразила брата Катулла, Люция, солдатом, хотя с таким же успехом он мог последовать семейной традиции и заняться откупом провинциальных налогов. В те времена Троада была вполне мирным аванпостом империи. Очевидно, смерть Люция можно отнести, самое позднее, к 56 году до н. э. И местонахождение его могилы – могилы почтенного и состоятельного римского гражданина – наверняка ни для кого не было секретом.

Восковая фигурка devotio в том виде, в каком она изображена в книге, была хорошо известна в Древнем Риме. Суд над Клодией описан Цицероном в его «Речи в защиту Марка Целия Руфа». Катулл мог, конечно, присутствовать на нем, но вполне возможно, что в это самое время он еще пребывал в Вифинии. Датой его смерти, скорее всего, следует считать 54 год до н. э. Я предположила, что он умер от туберкулеза, который свирепствовал в Древнем Риме. На последних стадиях это заболевание приводит к возникновению лихорадочного состояния с расстройством сознания, пик которого случается ежесуточно и обычно приходится на вечер, отсюда и проистекает его якобы предполагаемая связь с эротизмом, повышенным половым инстинктом. Одно из горько-ироничных стихотворений Катулла посвящено как раз кашлю.

Венделин и Иоганн фон Шпейеры стали первыми немецкими типографами, прибывшими в Венецию (хотя в Италии они были не первыми: Свайнхейм и Пуннартц сначала отправились в Субиако в 1465 году, а уже оттуда прибыли в Рим в 1468 году).

В точности неизвестно, когда и где фон Шпейеры организовали свою типографию. Документ, касающийся обручения дочери Иоганна в 1477 году, позволяет предположить, что они прибыли в Венецию задолго до 1468 года. Вне всякого сомнения, им пришлось иметь дело с Fondaco dei Tedeschi на Риальто (ныне – это главпочтамт Венеции). Первое здание оригинальной постройки сгорело в 1505 году, но было быстро восстановлено и сохранилось до наших дней, и в первые годы после строительства фасад его украшали фрески Джорджоне и Тициана. Увы, сырое дыхание Гранд-канала погубило их.

При составлении проповедей де Страты я исходила из нескольких сохранившихся текстов и его стихотворения против печатников (которое, правда, было написано позже времени действия романа). В 1492 году Филиппо де Страта отправил, как он сам выразился, «сто тридцать четыре стиха, написанных эпическим метром», вновь избранному патриарху Томмазо Донато с просьбой «через посредство печатников распространить мой труд по многим странам, дабы Ваше преосвященство могли насладиться заслуженной славой».

Кризис с наличными деньгами и последующее преследование печатников отражают реальные события, имевшие место в Венеции в 1472 году. На могиле дожа Николо Трона в соборе Санта-Мария Глориоза деи Фрари имеется надпись, прославляющая его действия как раз в это время.

В основе суда над Сосией Симеон лежит настоящее уголовное дело, которое в 1480 году рассматривали Avogadori: это было дело гречанки по имени Грациоза, обвиненной в соблазнении венецианского вельможи с помощью колдовства. Обвинительный приговор и наказание были в точности такими, какие ожидали Сосию в моем романе.

Евреев, за исключением врачей, действительно высылали из Венеции с 1397 года вплоть до начала шестнадцатого века, хотя еврейская община в Местре, как полагают ученые, уже в то время была весьма значительной, и хроники 1483 года свидетельствуют о наличии там красивой синагоги. Торговцы и коммерсанты могли получить двухнедельный допуск в Венецию, но при этом они были обязаны нашивать на накидки желтые круги и, скорее всего, носить желтые кипы[216], а их деловая активность ограничивалась операциями со старой одеждой и ростовщичеством. Время от времени евреев обвиняли в ритуальных убийствах, во время которых они якобы пили кровь младенцев. Именно по этой причине в двух случаях детоубийства в Венето обвинили евреев. Однако вряд ли евреи подвергались бóльшей дискриминации, чем представители любой другой некоренной нации или народности в Венеции. Поэтому жестокое обращение с Сосией со стороны государства Венеция объясняется в равной мере ее иноземным происхождением и низким социальным положением.

Известно, что евреи со стародавних времен проживали в Сербии и Македонии, но общиной их признали только в 1492 году, после массового бегства из Испании. Таким образом, восприятие Сосии как сербской еврейки отражает чисто венецианскую точку зрения.

Джованни Дарио, родившегося на Крите в 1414 году, отправили с дипломатической миссией ко двору султана Оттоманской империи, и именно он, как предполагают историки, устроил визит Джентиле Беллини[217] в Константинополь в 1479 году. Дарио затеял реставрацию своего дома на Гранд-канале в 1486 году, в перерывах между поездками на Восток. Новый палаццо был отчасти выстроен на древнем готском фундаменте. Его дочь Мариетта действительно вышла замуж за представителя богатейшего и влиятельного семейства Барбаро, но только в 1493 году. Собственно говоря, знаменитое проклятие относится как раз к новому зданию. Дочь Дарио стала его первой жертвой. Она умерла от сердечного приступа после того, как ее отец и супруг разорились. Череда финансовых скандалов, убийств и самоубийств продолжается и по сию пору. Здание, расположенное неподалеку от церкви Санта-Мария делла Салюте, по-прежнему остается необитаемым, а во времена действия романа большинство венецианцев и вовсе считали его проклятым. Но на фотографиях предстает внутреннее убранство исключительной красоты, в стилистике которого заметно сильное влияние Востока. Историю с бюро я придумала сама, как и таракана вкупе с дамасской чумой.

Гостиница «Стурион» действительно существовала в то время, хотя известна была под названием «Стерджен»[218]. Но сегодня у рынка Риальто до сих пор предлагает услуги постояльцам гостиница «Стурион».

Женский монастырь Сант-Анджело ди Конторта существовал на самом деле. Папа Римский своим эдиктом распорядился закрыть его в 1474 году, когда стало известно о развращенности его монахинь, – только за один XV век было отмечено пятьдесят два таких случая. Монастырь должен был влиться в состав куда более добродетельной организации – монастыря Санта-Кроче, расположенного на соседнем острове Гуидекка. Но благородных вельмож, которые отправили своих дочерей в Сант-Анджело и завалили его подарками, подобное положение дел не устраивало, и поэтому удалось достичь типично венецианского компромисса. Монахиням, по-прежнему проживавшим в Сант-Анджело, разрешили оставаться там вплоть до самой смерти, хотя новых послушниц в монастырь уже не принимали. Посему преследование сексуальных преступлений продолжалось вплоть до 1518 года, хотя с течением времени их количество неуклонно уменьшалось, что объясняется, скорее всего, тем, что обитательницы стали слишком старыми и непривлекательными для своих бывших покровителей. В конце концов, после смерти последней монахини монастырь закрыл свои двери в 1555 году, после чего его превратили в пороховой склад. Но однажды в 1589 году произошло самопроизвольное его возгорание, и здание было полностью уничтожено мощным взрывом, не оставив после себя никаких следов, кроме пятна на репутации в документальных анналах Венеции.

Перо Тафур, испанский путешественник, побывавший в Венеции в 1436 году, отмечает огромное количество детских трупиков в лагуне в момент своего визита.

Заклинания и талисманы, которыми воспользовалась Джентилия, отражают доказательства, представленные во время тогдашних судебных разбирательств по делу о колдовстве. Говорят, что в Венеции до сих пор живут призраки, которых описывала Люссиета. Triaca[219] действительно пользовалась в то время в Венеции большой популярностью, являя собой весьма живописное снадобье, составленное из амбры, трав и восточных специй, скорее всего, столь же безвредное, сколь и бесполезное. Поросята действительно невозбранно бродили по Венеции, пока специальным декретом в 1409 году их не лишили свободы передвижения.

Путешествие Венделина и Люссиеты придумано мною, хотя в основу его легли многочисленные отчеты о подобных странствиях, пусть и в более раннее время. Альпийские драконы с головами кошек неоднократно упоминаются (в сопровождении прекрасных иллюстраций) в некоторых путеводителях того периода. Движение колесного транспорта через Альпы началось только в 1775 году. Гостиница «Красные медведи» до сих пор предлагает туристам свое гостеприимство во Фрайбурге. Свидетельства ранней эпохи Возрождения в Шпейере весьма фрагментарны: французы несколько раз сжигали городок в 1689 году, а впоследствии Наполеон дочиста разграбил то, что еще уцелело от городских архивов, увезя с собой 160 ящиков с ценными бумагами, которые больше никто никогда не видел. Однако же Шпейер до сих пор остается уютным и симпатичным городком, над которым по-прежнему возвышается колоссальный собор, находящийся неподалеку от Литтл-Хэвенз-Элли и хорошо сохранившихся еврейских купален.

Какой бы венерической болезнью Сосия ни заразилась, инфицировав ею своих любовников, вряд ли это был сифилис в современном понимании. Появление mal franzoso/napoletano[220] обычно ассоциируется с возвращением моряков Колумба из Нового Света. Во всяком случае, в большинстве заслуживающих доверия источников указывается середина 1490‑х годов как время, когда эта заразная болезнь начала расползаться по Европе. Однако множество венерических заболеваний, например гонорея, уже были широко известны в ту эпоху, когда разворачивается действие романа.

Шутливые слова и выражения, используемые в Sposalizio[221] Люссиеты, взяты из мадригала на 15 голосов композитора Джованни Габриели Udite, chiari e generosi figli.

Я постаралась как можно точнее описать технический процесс книгопечатания в XV веке. Среди водяных знаков на бумаге, использовавшейся Венделином фон Шпейером, встречались ножницы, весы, крылатый лев, голова быка в короне, лилия, дракон и замок. А Жансон действительно одним из первых заинтересовался малоформатной литературой. Настоящим шедевром его типографии стал Officiettum, небольшой требник с молитвами Божьей матери. Известно о трех его вариантах, самый первый из которых появился на свет в 1474 году, позже, чем я вывела его в своей книге. Требник печатался на sedecimo[222] и был совсем не дешевым: стоимость его колебалась от полулиры до лиры. Но он действительно предназначался как для священников, так и для прихожан, и легко умещался в рукаве.

Аллегории Джованни Беллини, нарисованные на дереве, включая рисунок, которому я придала сходство с Сосией, как предполагают ученые, были созданы около 1480 года, но и тут их мнения расходятся. Эти крошечные шедевры недавно были отреставрированы, им вернули оригинальные цвета, и полюбоваться ими можно в Художественной галерее Accademia Gallery в Венеции.

Фелис Феличиано родился в 1433 году и стал связующим звеном между типографами и художниками Венеции. Личность его представляется весьма и весьма неординарной. Марин Лоури в своей блестящей биографии Николя Жансона видит в стиле Фелиса «…преднамеренную порочность, предшественницу и провозвестницу Бердсли[223] и Бодлера[224]».

Фелис был частым гостем в Венеции и близким другом Андреа Мантеньи, зятя и приятеля братьев Беллини. Описание Люссиетой дома Катулла на берегу озера в Сирмионе основывается на отчете Фелиса о романтическом путешествии, которое он с Андреа Мантеньей предпринял в 1464 году. Некоторые из его изумительных рукописей сохранились до наших дней, включая несколько писем Доменико Цорци, в одном из которых он в шутку упоминает свою мечту о парящем над водой яйце и разгневанном дьяволе, который настоятельно советует ему воздержаться от поедания бобов. В 1475–1476 годах Фелис пытался организовать собственное печатное производство, но, очевидно, потерпел неудачу. Скончался он в 1479 году нищим, совершенно разорившись после алхимических экспериментов.

Братья Беллини поддерживали связи с немецкой общиной в Венеции. Оба брата служили sensale в Fondaco dei Tedeschi, как и Тициан, правда, некоторое время спустя. Я убеждена, что расцвет живописи масляными красками и расцвет книгопечатания в Венеции не случайно пришлись именно на это время. Существует большой соблазн, перед которым не устояла и я, предположить, что между Беллини и Венделином существовало нечто вроде дружбы, поскольку их миры искусства и книгопечатания соединились благодаря узам брака (Паола и Иоганн) и Фелису Феличиано. Близость Джованни Беллини к северному мироощущению совершенно отчетливо прослеживается в его работах. Более того, он стал единственным венецианцем, сумевшим завязать дружеские отношения с Альбрехтом Дюрером, когда великий немецкий художник посетил Венецию в 1505 году. Быть может, именно благодаря своим дружеским связям с первыми печатниками он и проявил большее терпение, нежели его собратья-венецианцы?

После событий 1472 года партнерский союз Шпейер – Колонья – Мантхен продолжал борьбу за венецианский рынок с Жансоном. После смерти Иоганна ди Колонья Паола ди Мессина вскоре вновь вышла замуж. Мужем номер четыре в сентябре 1480 года стал Рейнальдус Наймеген, тоже выдающийся художник.

А вот сам Венделин постепенно исчез из поля зрения. Очевидно, к 1475 году вся его команда редакторов перешла к Жансону. В 1476 году Венделин, по всей видимости, вновь предпринял попытку открыть собственное производство, но сумел продержаться всего несколько месяцев. Последний раз о нем слышали в 1477 году, а после этого – тишина. Вполне вероятно, что примерно в это время он все-таки вернулся в Шпейер.

Некоторые исследователи выдвинули гипотезу о том, что Николя Жансон работал на Венделина и Иоганна фон Шпейеров вплоть до момента смерти последнего, после чего и воспользовался представившейся возможностью отправиться в одиночное плавание самостоятельно, но я полагаю, что он прибыл в Венецию, уже вооруженный собственными амбициозными планами.

Печатное дело в Венеции навсегда изменилось после вспышки особенно опасной эпидемии чумы в 1478 году. Из двадцати двух компаний, работавших на рынке в начале года, уцелели только одиннадцать, когда смертельная болезнь ослабила свою хватку. К этому времени кое-кто из старых конкурентов предпочел объединиться… Жансон и Иоганн ди Колонья (третий супруг Паолы) объединили свои активы в одну компанию. Но Иоганн ди Колонья умер в 1480 году, и Жансон ненадолго пережил его. Последняя сцена романа, в которой Жансон навещает stamperia фон Шпейера, является плодом моего авторского воображения. Мне бы хотелось, чтобы все было именно так, но увы…

Венделин был прав: Жансон действительно превратился в культовую фигуру своего времени, как и его побочный наследник Альд Мануций[225], издательский дом которого Aldine Press приобрел большую известность в эпоху Возрождения. (К слову, первое издание Катулла домом Альда было напечатано в 1502 году фантастическим тиражом в 3000 экземпляров.)

Но современная наука вернула братьям Шпейерам историческую честь именоваться первыми книгопечатниками, основавшими типографию и опубликовавшими книгу в Венеции.

Как нет никаких сомнений и в том, что именно Венделин фон Шпейер первым напечатал поэмы Гая Валерия Катулла.

От автора

Спешу выразить самую сердечную благодарность своему редактору Джилл Фоулстон, равно как и свое восхищение той изысканной легкостью и сноровкой, с которыми она высвободила на свет то, что было заточено во тьме этой рукописи. В этой связи, как и во всех прочих, хочу сказать теплые слова благодарности в адрес моего агента Виктории Хоббз из издательства «А. М. Хит».

Я признательна Саймону П. Оуксу за его неоценимую помощь в изучении и воссоздании жизни немецкой общины в Венеции. Хочу поблагодарить Алана Моррисона за перевод архивных записей Fondaco dei Tedeschi; Елену Брайович и моего отца, Владимира Альберта Ловрика, за помощь в подборе хорватских поговорок и проклятий. Восстановлением исторической справедливости в моем романе занимались раввин Пауль Робертс, Говард Фитцпатрик из Художественного музея Венеции и особенно Мартин Лоури, проявивший потрясающую щедрость в отношении своего времени и собственных исследовательских архивов, – всем им я искренне благодарна. За помощь в изучении истории книгопечатания хочу сказать отдельное спасибо Петеру Фернандеусу, Лоренсу Пенни и Лилиан Армстронг; за правку моих описаний Древнего Рима – Петеру Вайземанну и Льюэллину Моргану.

Я чрезвычайно признательна Орнелле Тарантоле за проверку итальянских слов и выражений, равно как и за «итальянскость» моих героев, а Венди Оливер и Сюзанну Рикардс хочу поблагодарить за их помощь в доработке текста.

Спешу передать свою благодарность сотрудникам Британской и Лондонской библиотек, а также персоналу библиотеки Marciana Library в Венеции и Национальной галереи в Лондоне.

Эта книга была написана с помощью исследовательского гранта, выделенного Художественным музеем London Arts, за что я им бесконечно признательна.

Не могу оставить без внимания исключительную щедрость профессоров и кураторов в Германии, которые предоставили в мое распоряжение свое время и знания, помогая выяснить то немногое, что нам известно о Венделине и Иоганне фон Шпейерах. Я смогла воссоздать определенный период жизни и работы Венделина с помощью Ханнелоры Мюллер из музея Гутенберга в Майнце, Хартмута Хартхаузена из библиотеки Pfalzische Landesbibliothek в Шпейере, Корнелии Эвиглебен из музея Historischen Museum der Pfalz и в особенности Катрин Хопсток из Государственного архива Шпейера. Но прежде всего выражаю сердечную благодарность превосходному городскому гиду Ирмтруде Дорвейлер, которая показала мне все достопримечательности в Шпейере и жизнерадостно отвечала на все мои странные и нелепые вопросы. Только после того, как она просмотрела последний вариант романа, я обрела уверенность в том, что с ее помощью мне удалось воссоздать в образе Венделина настоящего гражданина Шпейера позднего Средневековья.

Вновь посылаю в Венецию слова теплой признательности Серджио и Роберте Грандессо, на сей раз – за prosecco[226], и Грациелле, Эмилио и Валентине Скарпе за великолепный капучино с пенкой в баре «Да Джино» в Сан-Вио, который они подавали мне в 6 утра и без которого эта книга никогда не была бы написана в срок. Между прочим, к тому времени, как мой роман будет опубликован, Валентина родит близнецов, о которых даже не мечтала в момент появления идеи этой книги.

Сноски

1

Альфонс де Ламартин (1790–1869) – знаменитый французский писатель и политический деятель. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Здесь и далее: Гай Валерий Катулл Веронский. Перевод С. В. Шервинского.

3

Сирмионе (итал. Sirmione) – город в итальянском регионе Ломбардия, в провинции Брешия.

4

Марк Лициний Красс (115–53 гг. до н. э.) – древнеримский полководец и политический деятель, триумвир, один из богатейших людей своего времени.

5

Pater – отец, батюшка (лат.).

6

Претор (лат. praetor) – государственная должность в Древнем Риме. В период ранней римской республики (после упразднения царства) преторами именовали две высшие магистратуры – консулов и диктаторов. С 367 г. до н. э. верховное должностное лицо именовали «консулом», а термином «претор» обозначали следующую по старшинству должность, при этом его основной компетенцией стало совершение городского правосудия по гражданским делам. В отсутствие консула претору принадлежала высшая власть.

7

Ложный шаг, оплошность (фр.).

8

Озеро Гарда (в эпоху Древнего Рима – озеро Бенакус или Бенакское озеро, что в переводе означает «благословенное») – самое большое озеро в Италии, расположенное вблизи южного подножия Альп в котловине ледниково-тектонического происхождения.

9

Гай Валерий Катулл (ок. 87 г. до н. э. – ок. 54 г. до н. э.) – один из наиболее известных поэтов Древнего Рима и главный представитель римской поэзии в эпоху Цицерона и Цезаря.

10

Кибела – Великая Мать богов, фригийская богиня, символизирующая плодородие.

11

Аттис – в древнегреческой мифологии юноша необычайной красоты, родом из Фригии, возлюбленный Кибелы.

12

Форум – открытая площадь в центре города, служившая рынком или местом общественных собраний.

13

Холодность, сдержанность (фр.).

14

Феллаторический – от слова «феллаторизм» (форма орогенитального сексуального контакта).

15

Кирена – древнегреческий город в Северной Африке (на территории современной Ливии), у побережья Киренаики. С 4 века до н. э. – интеллектуальный центр со знаменитой медицинской школой.

16

Дворец, палаццо (итал.).

17

Небольшое ателье, мастерская, студия (итал.).

18

«Золотая книга» – альманах эпохи итальянских республик, в который золотыми буквами вписывались фамилии итальянской знати.

19

Далмация – историческая область Югославии.

20

Гостиная (итал.).

21

Инфекционная больница, лепрозорий (итал.).

22

Местре – бывший город, через который исторически осуществлялась связь островов Венецианской лагуны с материковой частью Венето, ныне административным регионом в Италии, разделенным на 7 провинций: Беллуно, Венецию, Верону, Виченцу, Падую, Ровиго и Тревизо.

23

Глава муниципального управления охраны здоровья (итал.).

24

Одновесельная плоскодонная лодка (итал.).

25

Клуатр – прямоугольный или квадратный монастырский двор, окруженный с четырех сторон крытыми арочными галереями. В центре каждой галереи был выход во двор, в котором располагался крест, фонтан или бассейн.

26

Бракосочетание (Венеции с морем) (итал.).

27

Кошениль – природная красная краска из тлей.

28

Паром (итал.).

29

Берет (итал.).

30

Здесь: интрижка; история (итал.).

31

Синьор, господин (итал.).

32

Немецкий товарный склад (итал.).

33

Агент, маклер, посредник (итал.).

34

Бубон – воспаление лимфатического узла, обычно пахового или подмышечного.

35

Драгоценная влага, жидкость (итал.).

36

Панацея (итал.).

37

Берег (итал.).

38

Печатный цех (итал.).

39

Синьорина (итал.).

40

Двойник (итал.).

41

Кровать в алькове (фр.).

42

Кровать под балдахином (фр.).

43

Кровать с ванной (фр.).

44

Здесь: кровать-бастард, кровать-гибрид (фр.).

45

Кровать с куполом (фр.).

46

Здесь: двойная кровать (фр.).

47

Орк – бог подземного царства (Аид; Гадес) у древних римлян.

48

Коллегия; объединение (итал.).

49

Светлейшая; старинное название Венецианской республики (итал.).

50

Джованни Беллини (1430–1516) – знаменитый итальянский и венецианский живописец.

51

Гостиница «Стурион» (итал.).

52

Пьяцца – площадь Сан-Марко (итал. Piazza San Marco), или площадь Святого Марка – главная городская площадь Венеции. Архитектурной доминантой площади является Дворец дожей и находящаяся на некотором расстоянии колокольня базилики Святого Марка.

53

Дом Дарио (итал.).

54

Праздник, торжество (итал.).

55

Твердая земля, суша (итал.).

56

Магазин канцелярских принадлежностей (итал.).

57

Здесь: мудрейшие; старейшины (итал.).

58

Вот и она! Какое чудо! (итал.)

59

Здесь: члены городского Совета (итал.).

60

Люссиета имеет в виду глагол.

61

Полная вода (итал.).

62

Поздравления, пожелания (итал.).

63

Плотники, столяры (итал.).

64

Наборщик; композитор (итал.).

65

Помещение для переписывания рукописей (в средневековых монастырях) (итал.).

66

Иллюминатор – художник-иллюстратор рукописной книги.

67

Азур – краситель синего цвета.

68

Шафран – краситель темно-оранжевого цвета.

69

Начальник, главарь, командир (итал.).

70

Салат из фасоли (нем.).

71

«Сказочные грибы» – поганки.

72

Мерсерия (Merceria) – улица, на которой расположены галантерейные лавки.

73

Имеется в виду площадь Сан-Марко.

74

Баптистерий, крестильная (нем.).

75

Лист аканта – архитектурное украшение, обычно коринфской капители.

76

Андреа Мантенья (1431–1506) – итальянский художник, представитель падуанской школы живописи. В отличие от большинства других классиков итальянского Ренессанса, писал в жесткой и резкой манере.

77

Фалеков гендекасиллаб – сложный пятистопный метр, состоящий из четырех хореев и одного дактиля, занимающего второе место. Фалек – поэт периода эллинизма, живший в Александрии. Сведений о нем мало, известен лишь изобретенным стихотворным размером. Фалеков гендекасиллаб стал популярен в результате того, что его активно использовали древнеримские поэты Катулл и Луксорий.

78

Календы – первое число месяца у древних римлян, когда предъявлялись к оплате счета и объявлялся порядок дней.

79

Луций Волузий Сатурнин – видный римский военный и политический деятель, консул-суффект Римской империи.

80

Обкаканная бумага (итал., груб.).

81

Атриум – главное помещение в римском доме.

82

Эсквилинские ворота – ворота, ведущие на Эсквилинский холм, самый большой и высокий из семи холмов Рима.

83

Суппозиторий – медицинская свеча.

84

Обетование; заклинание, магическая формула проклятия (лат.).

85

Благая (Добрая) богиня – древнеиталийское божество плодородия и изобилия; в честь нее матроны при участии весталок ежегодно справляли празднества в доме консула или претора (1 мая и особенно в начале декабря).

86

Весталка – жрица в храме Весты, богини домашнего очага и огня в Риме, давшая обет целомудрия.

87

Сивилла (по имени древнегреческой прорицательницы Сивиллы) – колдунья, предсказательница.

88

Засечка – дополнительный графический элемент на концах основных штрихов литеры.

89

Джованни Беллини (1430/1433–1516) – итальянский художник венецианской школы живописи. Беллини уже при жизни был признанным мастером, выполнявшим множество самых престижных заказов, однако его творческая судьба, равно как и судьба его важнейших произведений, плохо документирована, поэтому датировка большинства картин приблизительна. Неизвестна и точная дата рождения художника.

90

Кампанила – в итальянской архитектуре Средних веков и Возрождения квадратная (реже круглая) в основании колокольня, как правило, стоящая отдельно от основного здания храма. В число наиболее известных кампанил входит Пизанская башня. Также хорошо известна кампанила собора Св. Марка в Венеции.

91

Здесь: вот так, увы (итал.).

92

Ка’ д’Оро, или палаццо Санта-София – дворец в Венеции, на Гранд-канале в районе Каннареджо. Второе название дворца – «Золотой дом», так как при первоначальной отделке было использовано сусальное золото. Также при отделке использовались вермильон и ультрамарин. Дворец считается образцом венецианской готики.

93

Заутреня; тот, кто рано встает, «жаворонок» (итал.).

94

Колокол на звоннице собора Св. Марка, отбивавший начало и конец рабочего дня. Название его происходит от итальянского marangone – «плотник».

95

Сосия имеет в виду, что рабочий день не должен длиться дольше 10 часов.

96

Аниций Манлий Торкват Северин Боэций (ок. 480–524/526) – римский государственный деятель, философ-неоплатоник, теоретик музыки, поэт и христианский теолог.

97

Исидор Севильский (ок. 560–636) – архиепископ Севильи в вестготской Испании, последний латинский отец Церкви и основатель средневекового энциклопедизма. Исидор Севильский многими католиками считается покровителем Интернета.

98

Юлиан Толедский (642–690) – святой, почитаемый Римско-католической церковью (день памяти – 8 марта), архиепископ Толедо.

99

Ратхер (или Ратерий), епископ Веронский (887–974) – богослов и церковный деятель.

100

Палимпсест – рисунок или текст, написанные на месте прежнего, стертого.

101

«О граде Божьем», один из основных трудов философа и богослова Аврелия Августина, в котором Августин представил развернутую концепцию философии истории.

102

Площадь (в Венеции) (итал.).

103

Брольо – одно из самых любопытных местечек Венеции. Расположенный у подножия Дворца дожей, неподалеку от Пьяццетты, он обязан своим названием существовавшему тут когда-то огороду. И в этом месте даже венецианцы, не говоря уж об иностранцах, частенько останавливались, зачарованные. Ежедневно здесь встречались патриции, дабы обсудить последние общественные события и дела.

104

Совет Десяти – орган Венецианской республики, основанный указом Большого совета в июне 1310 года. Формально состоял из десяти советников, однако они не могли самостоятельно принимать решения, а только вместе с дожем и шестью его личными советниками по районам Венеции (систере). Таким образом, Совет фактически состоял из семнадцати человек.

105

Здесь: интрижка с Малипьеро (итал.).

106

Улица в Венеции (итал.).

107

Имеется в виду одна из четырех аллегорий художника – Vanitas, написанная в 1490 году. По одной версии – это аллегория «Благоразумие», по другой – «Тщеславие» или «Суета сует».

108

Амур (итал.).

109

Доска – здесь: деревянная поверхность (вместо холста), на которую наносится изображение.

110

Праздник, празднество (итал.).

111

Милосердие, сострадание (итал.).

112

Титивиллус – маленький дух, насмешливый и зловредный, враг распространения текстов греческих и латинских классиков, в особенности Отцов Церкви. Демон-покровитель писцов.

113

Бардак, бордель (итал.).

114

Стихотворные размеры античной (древнегреческой и римской) поэзии.

115

Байи – приморский город в провинции Кампания, на берегу Неаполитанского залива. Долгое время городок не имел практически никакого значения, пока, наконец, во времена расцвета Римской империи не сделался любимым местопребыванием древнеримской аристократии, благодаря живописному местоположению, плодородию окрестностей и минеральным источникам.

116

Каперсник – стелющийся шиповатый кустарник от одного до двух метров высотой. Род включает около 300 видов кустарников, деревьев, лиан и многолетних трав, распространенных в субтропических и тропических областях планеты.

117

Авл Геллий (ок. 130–180) – древнеримский писатель и филолог. Любитель древностей и представитель архаизирующего направления латинской литературы II века.

118

Амвросий Феодосий Макробий (V век н. э.) – древнеримский писатель, филолог, философ-неоплатоник, теоретик музыки.

119

Луций Юний Модерат Колумелла (ок. 4–70 гг. н. э.) – один из древнейших римских авторов, осветивших в своих произведениях тему сельского хозяйства. В своем главном сочинении – трактате «О сельском хозяйстве» Колумелла подробно, со ссылками на собственный практический опыт, опыт своего дяди Марка Колумеллы и на труды своих римских и греческих предшественников рассказывает об основах сельскохозяйственной деятельности и дает множество полезных советов.

120

Антиква – вид шрифта; прямой латинский шрифт.

121

Здесь: подсобные и складские помещения (итал.).

122

Район города (в Италии).

123

Пессарий – маточное кольцо, вагинальный суппозиторий.

124

Колоцинт – стелющееся по земле растение семейства тыквенные, вид рода арбуз, с мелкими желтыми и круглыми плодами. Он известен также под именами «горькое яблоко», «горький огурец» или «лоза Содома».

125

Альберт Великий или св. Альберт, Альберт Кельнский, Альберт фон Больштедт (ок. 1200–1280) – философ-теолог, ученый. Видный представитель средневековой схоластики, доминиканец, признанный католической Церковью Учителем Церкви, наставник Фомы Аквинского.

126

Лакомый кусочек (итал.).

127

Морской черенок (съедобный моллюск) (итал.).

128

Стромбиды – семейство больших и красивых брюхоногих травоядных моллюсков, питающихся микроскопическими водорослями. Стромбиды выделяются среди брюхоногих благодаря выемке на раковине, из которой на ножке торчит правый глаз.

129

Гай Саллюстий Крисп (86–35 гг. до н. э. (?)) – древнеримский историк, реформатор античной историографии, оказавший значительное влияние на Тацита и других историков.

130

Луций Корнелий Сулла Счастливый (138–78 гг. до н. э.) – древнеримский государственный деятель и военачальник, бессрочный диктатор «для написания законов и укрепления республики», консул, император, организатор кровавых проскрипций и реформатор государственного устройства. Стал первым римлянином, который захватил Вечный город силой, причем дважды.

131

Плотин (204/205–270) – античный философ-идеалист, основатель неоплатонизма.

132

Реликварий – рака для мощей или иных реликвий.

133

Святой Трифон (ок. 232 – ок. 250) – христианский мученик, пострадавший за веру во время царствования императора Деция Траяна.

134

Набережная вдоль моря в Венеции, застроенная сплошным рядом зданий. Сейчас здесь находятся одноименный театр и больница.

135

Пуансон (итал.).

136

Фра (итал. fra, усеченное frate) – брат. Употребляется перед именами монахов, начинающимися с согласных.

137

Мауро Кодуччи, или Кодусси (1440–1504) – итальянский скульптор и архитектор ранней эпохи Возрождения. Кодуччи первым в Венеции применил флорентийские мотивы при проектировании зданий, он смог удачно сочетать инновации эпохи Возрождения с существовавшим стилем византийской архитектуры.

138

Камальдулы, камальдолийцы – католические монашеские автономные конгрегации, живущие в духе реформы св. Ромуальда, проведенной им в XI веке. Основными особенностями камальдолийского устава стали очень строгие посты, обеты молчания, практика ночного чтения «Литургии часов», умерщвление плоти, в том числе ношение власяницы.

139

Причальная тумба для гондолы в Венеции (итал.).

140

Улица имени Катулла (итал.).

141

Вертячка – паразитарное заболевание копытных, вызываемое личинками ленточных червей Taenia multiceps и некоторых близких видов.

142

Альбий Тибулл – древнеримский поэт, живший в I веке до н. э. Главным содержанием двух книг «Элегий» Тибулла, названных так из‑за размера, которым они написаны (чередование гекзаметра и пентаметра), служат любовные истории поэта.

143

Секст Аврелий Проперций (50–16 гг. до н. э.) – древнеримский поэт. До нас дошли четыре книги его «Элегий».

144

Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан (155/165–220/240) – один из наиболее выдающихся раннехристианских писателей и теологов, автор 40 трактатов, из которых сохранился 31. В зарождавшемся богословии Тертуллиан впервые выразил концепцию Троицы. Положил начало латинской патристике и церковной латыни – языку средневековой западной мысли.

145

Пьяцетта – небольшой участок площади Сан-Марко, пространство перед Дворцом дожей и Библиотекой, являющееся своеобразным коридором, ведущим от моря к самой площади.

146

Здесь: Черт побери! (итал.)

147

Здесь: Ах, черт возьми! (итал.)

148

Здесь: Будь ты проклят! Чтоб я сдох! (итал.)

149

Хозяин, владелец (итал.).

150

Приап – в античной мифологии древнегреческий бог плодородия; полей и садов – у римлян. Изображался с чрезмерно развитым половым членом в состоянии вечной эрекции.

151

Здесь: дорогуша; красавчик (итал.).

152

Напротив (итал.).

153

Шрифты округлого написания.

154

Девиз, объявление (итал.).

155

Публий Папиний Стаций (40‑е годы – ок. 96 г. н. э.) – латинский поэт, современник Домициана, автор эпических поэм «Фиваида» и (незавершенной) «Ахиллеида», а также сборника «Сильвы».

156

Осколки стекла, используемые в мозаике (итал.).

157

Корнелий Непот – римский историк, друг Аттика, оратора Цицерона, Катулла (Катулл ему посвятил книгу своих стихотворений), жил между 99 и 24 гг. до н. э. Произведения Корнелия традиционно использовались при обучении латыни наряду с «Записками о галльской войне» Юлия Цезаря. Непот входил в число «школьных авторов» в России XIX века, и его книга неоднократно переиздавалась в оригинале с примечаниями.

158

Фалернское вино – сорт античного вина в Древнем Риме. В конце республики и I веке н. э. фалернское вино янтарного цвета считалось самым благородным сортом.

159

Школа Святого Марка (итал.).

160

Сирокко – сильный южный или юго-западный ветер в Италии. Обычно считается, что сирокко – это удушающий, обжигающий, очень пыльный ветер с высокой температурой (до 35 ℃ ночью) и низкой относительной влажностью, однако в некоторых районах Средиземноморья он является теплым влажным морским ветром.

161

Канал (в Венеции) (итал.).

162

Булочка (итал.).

163

Здесь: любовные заклинания (итал.).

164

Здесь: дом оглашенных (итал.). Оглашенные или катехумены в христианстве – люди, не принявшие крещение, но уже наставляемые в основах веры (в церковнославянской филологии прилагательное «оглашенный» означает «желающий принять Святое Крещение и учащийся христианским догматам»).

165

Здесь: солнечная вода (итал.).

166

Ковчег – деревянный священный сундучок, висящий на стене или стоящий в нише, для хранения свитков Торы в синагоге.

167

Шкаф (итал.).

168

Таможня (итал.).

169

Здесь: монстр (чудовище) черных вод (итал.).

170

Док; бассейн; залив (итал.).

171

Здесь: нужник, отхожее место (итал.).

172

Дворец Пизани Моретта («Пизанская полумаска»), место проведения карнавалов и маскарадных балов.

173

Младенец Иисус (итал.).

174

Бубон – воспаление лимфатического узла, обычно пахового или подмышечного.

175

Черный камень – здесь: черный углекислый сланец.

176

Венецианский Арсенал – комплексное предприятие для постройки и оснащения боевых кораблей, включающее кузницы, судоверфи, оружейные склады и различные мастерские, основанное в Венеции в 1104 году для оснащения боевых кораблей, требовавшихся для крестовых походов, в которых участвовала Венецианская республика.

177

Суккуб – дьявол в облике женщины, приходящий по ночам к спящим мужчинам для совокупления.

178

Первая типография в Венеции (итал.).

179

Троада – древнее название полуострова на северо-западе Малой Азии, который вдается в Эгейское море к югу от Мраморного моря и Дарданелл.

180

Ида – самая высокая гора острова Крит (2456 м над уровнем моря), на вершине которой, согласно древнегреческой мифологии, жили демонические существа дактили, служители Фригийской матери.

181

Мужской половой орган (лат.).

182

Моралите – особый вид драматического представления, в котором действующими лицами являются не люди, а отвлеченные понятия.

183

Моноспектакль (театр одного актера) – это спектакль с единственным исполнителем.

184

Квадрантария (лат. Quadrantaria) – стоящая ¼ асса, древнеримской медной монеты; четвертной.

185

Секст Клелий – клиент и доверенное лицо П. Клодия Пульхра, плебейского трибуна 58 г. до н. э. Занимался составлением законопроектов Клодия и реализацией его хлебного закона, участвовал в сносе дома Цицерона, портика Катулла и поджоге государственного архива, в интересах Клодия организовывал массовые беспорядки.

186

Серапис – эллинистический бог. Серапис отождествлялся со многими египетскими и греческими богами – с Осирисом, Дионисом, Зевсом, Агатодемоном, Гераклом, Асклепием и др. В римский период он стал не только покровителем Александрии, но и божеством-врачевателем, способным решать вопросы жизни и смерти, у него можно было испросить оракул или обратиться с просьбой о повышении по службе.

187

Крыса (итал.).

188

Цехин (старинная золотая монета) (итал.).

189

Буржуа; городской житель (итал.).

190

Левантинцы – термин, применявшийся к римско-католическому населению средневековых государств Ближнего Востока. К ним относились государства крестоносцев, Латинская империя, владения Венеции, поздняя Византийская империя, затем – Османская империя.

191

Брента – река в Италии, течение которой начинается в провинции Тренто и заканчивается в Адриатическом море. Брента впадает в Венецианский залив, расположенный в регионе Венето.

192

Сердцевидка – съедобный моллюск.

193

Трупное окоченение (лат.).

194

Отвар, травяной чай (итал.).

195

Ныне – Грузия.

196

Аматусия – Венера, по названию города Амафунта на посвященном ей Кипре, где расположен одноименный храм.

197

Тринакрийская скала – имеется в виду огнедышащая Этна (Тринакрия – мифологическое название Сицилии).

198

Архитрав – балка, являющаяся нижней из трех составляющих классического антаблемента, основным его конструктивным элементом, обычно опирающимся на капители колонн.

199

Негропонт, или Негропонте, или Синьория Негропонта – средневековое государство крестоносцев, занимавшее остров Эвбея в Эгейском море, а также делившее его на протяжении своей истории с многочисленными соперниками. Несмотря на постоянные конфликты и небольшой размер, просуществовало 265 лет (с 1204 по 1470 годы).

200

Даны – древнегерманское племя, населявшее нынешние Швецию и Данию. Первое упоминание о данах восходит к VI в. н. э. в рукописях историка Иордана. В эпоху викингов даны начали завоевание полуострова Ютландия, постепенно вытеснив оттуда германское племя ютов.

201

Церковь Сан-Джоббе – церковь Святого Иова.

202

Досл.: властители ночи (итал.). В средневековой Венеции это были шестеро вельмож, по одному на каждый район города, облеченных правами следователя, судьи и палача одновременно. В первую очередь они расследовали гомосексуальные преступления, но не только – под их юрисдикцию подпадали и прочие мелкие правонарушения.

203

Мост Эмилия (лат. Pons Aemilius) – первый и самый древний каменный мост, построенный в Риме через реку Тибр в 179 г. до н. э. консулом Эмилием Македонским.

204

Возлюбленная (итал.).

205

Авогадоры – в Венецианской республике члены особой высшей судебно-административной коллегии, имевшей влияние на ход общественных дел и наблюдавшей за исполнением законов.

206

Здесь: кладбище (итал.).

207

Муниципалитет, городской совет (итал.).

208

Шалфей лекарственный (итал.).

209

Половой член (лат.).

210

В обстоятельствах крайнего порядка; в последней стадии болезни (лат.).

211

Roman, Gothic – разновидности типографских шрифтов.

212

Высокая вода (итал.).

213

Кампанила, колокольня (итал.).

214

Список – здесь: точная копия.

215

Первое издание (лат.).

216

Кипа – традиционный еврейский мужской головной убор.

217

Беллини Джентиле (1429–1507) – итальянский художник, сын Джакопо Беллини и, предположительно, старший брат Джованни Беллини. Чрезвычайно почитаемый при жизни художник. В 1479 году был послан в Константинополь к султану Мехмеду II, который просил прислать хорошего портретиста.

218

«Стерджен» (Sturgeon) – осетр, белуга.

219

Панацея, противоядие (итал.).

220

Французско-неаполитанская болезнь, сифилис (названа так в честь страны, в которой, по тогдашнему мнению, она появилась впервые) (итал.).

221

Бракосочетание (Венеции с морем) (итал.).

222

Формат в 1/16 долю листа (итал.).

223

Обри Винсент Бердслей или Бердсли (1872–1898) – английский художник-график, иллюстратор, декоратор, поэт, один из виднейших представителей английского эстетизма и модерна 1890‑х годов.

224

Шарль Пьер Бодлер (1821–1867) – поэт и критик, классик французской и мировой литературы.

225

Альд Мануций (1449–1515) – итальянский гуманист, издатель и типограф (книгопечатник), работавший в Венеции. Основатель издательского «Дома Альда», просуществовавшего около ста лет.

226

Просекко – итальянское вино, сухое игристое. Просекко известно как основной ингредиент «коктейля Беллини», а относительно недавно стало популярным в качестве менее дорогого заменителя шампанского.

Content

Ловрик Мишель Венецианский бархат

Мишель Ловрик Венецианский бархат

Предисловие

Часть первая

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть четвертая

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть пятая

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть шестая

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть седьмая

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Эпилог

Примечания

От автора

Сноски