Виктория Дьякова

Маркиза Бонопарта

Que la France etait belle sous le soleil de Messidor…

(«Как была прекрасна Франция под солнцем Мессидора[1]…»)

О. Барбье. Бонапарт

Глава 1. Вторжение

Многолюдно было в тот вечер в гостиной известной парижской модницы графини Адриены де Канизи. Гости приезжали и уезжали целый день с самого утра.

Хозяйка салона – красавица и тонкая ценительница всего прекрасного, чьи наряды служили образцом и предметом зависти для всех дам, вхожих в высший свет императорской Франции, а раз так, то и для всей Европы, – встречала приглашенных с неизменной милой улыбкой на устах. Черноглазая, яркая брюнетка, элегантно одетая в платье из лилового левантина[2] и такое же токе с длинной и тяжелой золотой цепью, спускающейся поверх одеяния, она успевала уделить внимание каждому. С каждым у нее находился повод поговорить о том, что того более всего занимало. И, как бы извиняясь, что не может задержаться долее, Адриена добавляла с обезоруживающей искренностью:

– Pardonnez-moi, s’il vous plait[3]. Сегодня – мой приемный день. Я принимаю по субботам. Столько хлопот! Но мы еще увидимся обязательно. И поболтаем… – С грациозным поклоном она удалялась навстречу вновь приезжающим.

Да, сегодня была суббота, приемный день. Обычно по субботам у графини де Канизи собиралось изысканное общество. Здесь приятно проводили время блестящие маршалы Наполеона, имена которых уже давно сложили славу его империи. Здесь можно было встретить известных дипломатов, актеров, художников, музыкантов, надменных светских красавиц и легкомысленных столичных повес. Самые последние новости узнавались здесь из первых рук. Здесь спорили об искусствах и политике, о розах, о модах и о духах. Все, кто был принят в доме графини де Канизи, как правило, имели доступ и в императорский дворец, к самой новой императрице – австриячке. (Впрочем, в Тюильри теперь стремились скорее по долгу службы, чем по зову сердца.)

После того как бесчисленные балы, охоты и театральные постановки, посвященные женитьбе Наполеона на пухленькой эрцгерцогине Австрии и рождению долгожданного наследника престола утихли, молодая хозяйка рьяно взялась прививать французам столь милые ее сердцу «орднунг» и строжайшую экономию. Она усадила дам за рукоделие, а господ кавалеров всерьез призвала положить конец супружеским изменам, давно утратившим драматизм и приобретшим вид невинного развлечения сродни гаданию на картах Таро. Тюильри заметно поскучнел.

Дамы со вздохом вспоминали, как при императрице Жозефине считалось дурным тоном, если иную особу видели в одном и том же одеянии два раза в день. Шумные продажи шелка, кружев и безделушек устраивали прямо на галерее дворца. А эти милые выходки, когда, вспомнив свою молодость, проведенную на Мартинике, Жозефина во время прогулки вдруг брала ножницы и, отрезав кусок юбки, дарила его иностранному послу на память? Она со смехом объясняла удивленному дипломату, что так поступали креольские женщины, чтобы отметить понравившегося им кавалера. Шелк следовало свернуть бантом и приколоть к мундиру. А сколько драгоценных шалей, в том числе персидских и индийских, упало с плеч императрицы прямо в руки посольских жен.

«Возьмите, возьмите! – уговаривала императрица дам. – Этот незатейливый платок ничего не стоит мне. А вам он так к лицу!»

Еще до знакомства с младшей дочерью австрийского императора, Марией-Луизой, Наполеон наивно полагал, что обе его жены могли бы встречаться и дружить. Но ему скоро пришлось отказаться от своего замысла, убедившись, что эрцгерцогиня невероятно ревнива. При одном имени Жозефины, произнесенном в ее присутствии, Мария-Луиза устраивала сцену и рыдала без умолку, пока сама не уставала – еще никому не удалось ее успокоить, даже самому императору.

Теперь в Тюильри не носили платья из легкого, воздушного шелка, как то любила Жозефина. Мария-Луиза ввела в моду туалеты, ткань которых скорее подошла бы для обивки мебели. И хотя покрой не изменился, но разрезы, доходящие до бедер, и милые «балкончики», позволяющие придать груди большой объем в декольте, сочли вызывающими и повелели убрать.

Прелестные аллеи парка зарастали – там больше не сажали пурпурные магнолии с Мартиники и розовый лавр, а черных лебедей в пруду заменили длиннохвостыми австрийскими утками – они напоминали новой хозяйке Тюильри о ее родине.

Длившаяся почти год необходимость повсюду приглашать прибывших с новой императрицей австрийских камергеров в «блошиного» цвета мундирах и грязно-серых рейтузах наконец прошла. После войны с Австрией, вспыхнувшей, вопреки ожиданиям, весьма скоро, о них забыли. Но светское вторжение грубоватых и прожорливых аламаннов[4] нанесло устоявшейся жизни ощутимый вред – многие рауты сделались по-казарменному однообразны.

Только в салоне мадам де Канизи еще сохранился прежний дух. Стены гостиной, задрапированные алым муслином, были обильно украшены драгоценной вышивкой, а мебель – позолотой. Лакеи в густо-черных ливреях, расшитых императорскими пчелами, – всегда отменно любезны и вышколены. Здесь угощали с размахом и изыском: после консоме[5] и итальянских закусок подавали заячий паштет, форель под винным соусом, великолепные сыры из Болоньи и даже английский честер, хотя считалось общеизвестным, как ненавидит император все английское. К концу вечера обычно появлялись ореховые кремы и пирожные – все орошалось малагой, бордо и восхитительным невшательским вином.

В салон мадам де Канизи съезжались послушать модных музыкантов. Совсем недавно здесь выступал итальянец Скалоне с ариями из оперы «Ричард Львиное Сердце», а нынче был обещан иной гвоздь программы: недавно сочиненное рондо Ортанс, дочери Жозефины и падчерицы Бонапарта, исполнит оперная прима…

Лакеи, бесшумно двигаясь, разносили прохладительные напитки и сладости. Гости смаковали бисквиты с мороженым – лакомством, изобретенным недавно итальянским кондитером, и любовались праздником: играли фанфары, юные балерины крутили фуэте, а смешной красноволосый музыкант-карлик исполнял соло на бургундском рожке.

Сама графиня Адриена, неизменно приветливая и легкая, накинув на плечи прозрачную сиреневую шаль, усеянную букетиками живых фиалок – при движении шаль развевалась и напоминала узорчатые крылья бабочки, – порхала от одной группки гостей к другой, успевая во всем принять участие, везде высказать свое мнение и все послушать. Ее любили, ею восхищались, конечно, и завидовали и даже ненавидели, но очень тайно.

Совсем недавно графиня стояла на грани краха: ей грозило бессрочное изгнание. Ведь не для кого не секрет, что именно ее брату поручил Наполеон неотлучно находиться при Жозефине и доставлять дважды в неделю отчеты о проживании и расходах его бывшей жены. Мария-Луиза же, узнав об этом, перестала допускать Адриену на порог. Но ловкая графиня сумела выкрутиться. Улучив момент, она преподнесла императрице по случаю рождения сына занимательную игрушку – китайские колокольчики с хрустальным звоном. Молодая императрица умилилась, и Адриена снова вошла в фавор.

В последнее время у гостей графини де Канизи появилось несколько поводов для прекрасного настроения.

Первой причиной тому послужила взбудоражившая всех новость: армия императора Наполеона вторглась в Россию! Вся Франция, узнав об этом, находилась в состоянии лихорадочного возбуждения. Она привыкла к быстрым победам Бонапарта, молниеносным войнам и непобедимость своей армии считала столь же обыденной, как черный провансальский виноград к кофе по утрам. Предвкушая быстрый триумф и последующие за ним походы на Восток – страшно сказать, в Китай и Индию! – все с нетерпением ждали известий о разгроме неприятельских армий. Императорские бюллетени извещали французов, что русские войска отступают. Вести об успехах распространялись с невероятной быстротой. Обычные письма солдат и офицеров из армии к родственникам приобретали поистине европейскую огласку и цитировались, как хвалебные гимны императору и его ни с чем не сравнимому гению. Озаренный всполохами фейерверков, Париж торжествовал.

Иная же причина казалась несравнимой по масштабам с первой, но имела особое значение для самой графини. Все собравшиеся в тот вечер на бал, обычно венчающий пышное субботнее собрание, наперебой поздравляли очаровательную хозяйку с… помолвкой. По окончании военных действий, которых не так долго ждать, графиня должна была стать женой графа Армана де Коленкура, императорского генерала и дипломата, в течение четырех лет служившего послом наполеоновской Франции в России.

О помолвке объявили недавно. Но о бурном романе Адриены с послом придворные судачили давно. Обсуждая грядущее событие, которое во всех умах неотделимо связывалось с победой и славой французского оружия (своим великолепием и размахом свадьба увенчает великую победу армии императора в только что начавшейся войне), изощренные в лести царедворцы желали графине Адриене счастья, превознося ее ум и красоту, но тайно, про себя, произносили еще одно имя, неразрывно связанное со всей этой историей.

Анжелика дю Плесси де Бельер… Ее упоминали шепотом, полунамеками, порой желая только жестом выразить свою мысль и дать знать собеседнику, о ком идет речь. Вот уже полтора года эта особа не появлялась в столице. Говорили, что она жила в своем прованском замке Ли де Трай, и жизнь ее там окружала тайна. Никто толком не знал никаких подробностей, но слухов вокруг затворницы витало много. Оставалось только строить предположения, почему прекраснейшая дама Парижа, прославившаяся далеко за его пределами не только своей красотой, но и гордым, дерзким нравом, из-за которого ее повсюду величали «неукротимой маркизой Бонапарта», вдруг оставила свет, где имела ошеломляющий успех, и уединилась в провинции, похоронив себя заживо в отцовском замке.

Вслед за Анжеликой в Прованс уехали и ее мать и младший брат Пьер, четырнадцатилетний юноша. Старший отпрыск семейства, Александр дю Плесси де Бельер, граф де Траиль, служил в одном из кавалерийских полков маршала Иоахима Мюрата и сейчас вступал в Россию вместе с доблестной наполеоновской армией.

* * *

Холодный, сухой ветер дул над Провансом, принося с собой горьковатый запах морских водорослей и мелкую пыль меловых скал.

Молодая женщина, зябко кутаясь в длинную накидку, отороченную горностаем, набросила широкий капюшон на золотистые волосы, собранные на затылке гребнем, и, пройдя по открытой галерее старинного замка, взошла на башенку. Отсюда ей открывался необъятный Прованс, который она знала и любила с детства. Женщина прислонила ладонь к лицу, чтобы солнце не сильно слепило глаза. Ветер рвал полы ее одеяния, но она, казалось, вовсе не замечала его.

Отсюда, с самой высокой башни отцовского замка, ей виделось сверкание заполненных водой лагун, похожих издалека на круглые золотые монеты, словно пригоршнями разбросанные по бухте. Далекая равнина моря, покрытая барашками волн, походила на раскинутую темно-синюю шаль, на которой кто-то неумелый вышил белыми нитками узор – как придется. Хорошо было видно, как вдали в золотой дымке покачиваются несколько парусов, как бы прилепившись к скалам.

– Мадам Анжелика, простите меня. – Пожилая служанка в темно-коричневом платье с большим белым воротником и таком же белом чепце, постукивая деревянными башмаками, какие издавна носили в Провансе, приблизилась к башенке и поклонилась госпоже. – Вода согрелась, как вы велели, – проговорила она, едва сдерживая дрожь от пронизывающего ветра.

– Да-да, благодарю, Биариц. – Маркиза де Траиль едва взглянула на женщину и снова устремила взор печальных темно-карих глаз на расстилающуюся перед ней местность. – Ступайте, не мерзнете. Я сейчас приду.

Та еще раз поклонилась и быстро ушла. Анжелика вздохнула. Пляшущие звуки последнего бала, на котором она присутствовала в Париже, настойчиво преследовали ее. И даже уединившись здесь, в Провансе, в старом замке, где она родилась и выросла, маркиза не находила для себя успокоения. Казалось, никогда боль разочарования и горькая обида предательства не коснутся ее. Ан нет! Разочарование в любимом и предательство самой лучшей, самой близкой подруги…

Сегодня маркиза провела бессонную ночь – уже не первую. Тихий, далекий от суеты мир ее спальни вдруг стал ей тесен. Анжелика почувствовала, что задыхается в огромной старинной комнате с высоким стрельчатым потолком. Спокойная, дремлющая под сенью бархатных портьер и пологов комната никак не могла утолить прерывистое, жаркое дыхание страсти, сжигавшее Анжелику изнутри. Не дожидаясь, пока служанка приготовит утреннюю ванну, она не вытерпела и выбежала на галерею, ища успокоение в бескрайности прованских просторов.

Темно-синие тучи на горизонте говорили о том, что ночью шел дождь. Странно, но Анжелика даже не слышала его. Теперь тучи уходили, подобно чудовищному стаду, теряющемуся беспорядочной вереницей вдали, просвет между ними и морем расширялся. Где-то вдалеке кричали птицы. Но, положив вздрагивающие локти на холодный камень балюстрады, Анжелика слышала только ускоренное биение своего сердца, высоко вздымавшее грудь. Ей казалось, в необъятной долине с огромными холмами по окраинам слишком мало воздуха, чтобы вернуть дыханию ровность и спокойствие.

О, как она гордилась прежде, что родилась здесь, и как любила все вокруг! Ее семейство дю Плесси де Бельер принадлежало к тем уважаемым французским династиям, чья слава, идущая из веков, со временем сделалась славой Франции. Аристократы его, ведущие родословную от походов Карла Великого и рыцарей-крестоносцев, увили свое генеалогическое древо лаврами многих заслуг как на поприще войны, так и в тайной дипломатии. Его мужчины не знали страха и были доблестны, а женщины славились чудесной красотой и прекрасным воспитанием.

Желая продлить семейную традицию и последовать деяниям своего отца, генерал-аншефа флота при короле Людовике Шестнадцатом, чей мундир украшали все высшие награды королевской Франции, старший брат Анжелики, граф Александр де Траиль, в юном возрасте покинул отчий дом и вступил в армию. Он отличился под Аустерлицем, и сам Наполеон заметил его на поле брани. Император предложил Александру стать его адъютантом, но юноша гордо отказался, предпочитая участвовать в сражениях.

Вращаясь в бурном водовороте столичной жизни, Анжелика приобрела немало поклонников, но увы, как оказалось, и немало скрытых врагов – только до поры до времени она и не задумывалась об этом. Обладавшая острым умом, благородная и справедливая маркиза презирала пустое позерство парижской знати, ее хвастовство, трусость и подлость тех, кто отсиживался на теплых местечках при министерствах, потуже набивая на войне свои карманы. Она не боялась открыто высмеивать их. И хотя знаменитый маршал Жерар Дюрок как-то раз публично обещал застрелить каждого, кто только посмеет обидеть «мадемуазель Анжелик», так кто же публично выскажется?

Ее враги действовали тайно. Жерар Дюрок уехал с императором на войну, а враги остались. Они оклеветали маркизу перед новой императрицей, но самое страшное – они покрыли грязной молвой ее имя в глазах Армана… Теперь Анжелика прекрасно знала имена всех злопыхателей: зачинщицей конечно же выступила вздорная сестрица императора мадам Полина, не терпевшая женщин, которые могли бы затмить ее со временем. Ну а помогла ей… Адриенна – самая милая, самая доверенная. Как же подруга могла?!

Вспомнив о графине де Канизи, Анжелика на несколько мгновений отдалась во власть нахлынувшего смятения. Сквозь ее душу как будто пронесся бурный поток ощущений и смутных мыслей, полных упреков и сожалений. С трудом справившись с ним, Анжелика поймала себя на том, что рассматривает свои затянутые в перчатки руки: маленькая жемчужная пуговка на одной из них только что оторвалась и упала с башни вниз, на двор замка. Невольно маркиза улыбнулась.

Гряда мрачных туч поредела – в прозрачном ярко-голубом воздухе медленно плыли легкие вереницы белых облаков, словно флотилии кораблей с надутыми парусами. Ветер стих. На другом конце долины Рона отливала тусклым блеском серебряного слитка, над которым вился туманчик от просыхавших после дождя крыш.

Так же прекрасно и безоблачно, как это утро, начиналась и жизнь юной маркизы в Париже. Будущее тогда казалось ей счастливым.

Едва ступив в придворный свет после окончания благородного пансиона, она произвела на всех большое впечатление. Трудно было вообразить, что даже на столь благодатной почве, как семейство де Плесси дю Бельер, может расцвести столь рано и столь пышно эта великолепная «златокудрая лилия». Анжелика с ходу затмила всех известных красавиц, покорила сердца мужчин. Ее любви добивались титулы и состояния. Дамы ей подражали, но и жестоко ненавидели ее. Она торжествовала над Парижем. Но слишком благородная, чтобы интриговать, Анжелика никому не подавала надежды, оттого что никого не любила.

Несмотря на многие ухаживания и восторги, сердце маркизы оставалось холодно, пока однажды в Тюильри она не встретила Армана де Коленкура. Он был единственным, кто остался невозмутим перед ее чарами. И удивленная Анжелика не смогла пройти мимо его безразличия, хотя и показного. «Лилия Парижа» влюбилась. Сердце ее воспылало, однако… роли поменялись. Теперь уже Коленкур оставался равнодушен, и Анжелике, на глазах всего света, приходилось добиваться взаимности. Она сама оказалась в положении безнадежно мечтающей о любви.

Невозмутимое спокойствие Коленкура злило Анжелику, и порой она впадала в сущее отчаяние. Наивная и доверчивая, Анжелика тогда еще не понимала его искушенной игры. Он всего лишь старался не затеряться в толпе ее поклонников, не хотел быть как все. Однако сколько бессонных ночей и слез стоила ей эта игра! В конце концов маркиза решилась. Необходимо было что-то предпринять! Время торопило. Все говорили о скором выступлении армии. Арман уйдет в поход, и тогда… Что будет тогда, маркиза с трудом представляла. Воображение рисовало юной девушке ужасные лики бородатых русских мужиков, которые вполне способны одним взмахом сабли убить все ее надежды.

«Я завоюю его!» – решила верная себе маркиза, и осада началась. О целях ее не знал никто, кроме ближайшей подруги, графини Адриены де Канизи. Никогда еще Анжелика дю Плесси де Бельер не была столь прекрасна, как в те дни «штурма» Армана де Коленкура. Прекрасна и… «победоносна, как Бонапарт», шутил позднее брат Армана, генерал кавалерии Огюст де Коленкур. «Если бы меня так штурмовали, я бы сразу сдался, – признавался он в кругу своих. – Я же не испанская Сарагоса[6], чтобы стоять насмерть… Я – боевой генерал, не дипломат, что значительно меняет дело».

В один прекрасный вечер наполеоновский посол все же пал к ногам маркизы, прося не отвергать его любви. Не в силах сдержать своего счастья, Анжелика опустилась на колени рядом с ним и прижалась щекой к генеральскому эполету на его плече. Покоренная, она плакала и шептала возлюбленному: «Да я же люблю вас, Арман! Боже, как вы заставили меня страдать!»

Их любовь оказалась недолгой, вскоре началась война. Но как же была счастлива Анжелика в те недолгие месяцы! Влюбленные почти не расставались, всюду появляясь вместе. В свете шушукались, но ослепленные счастьем, они не обращали внимания на ерничанья светских шаркунов. Как это прекрасно было – скакать верхом рядом, взявшись за руки, под кронами Булонского леса, где пробившиеся сквозь густую листву солнечные лучи зажигали огнем золотые эполеты на плечах генерала и играли золотом вьющиеся по ветру кудри Анжелики!

Как ждала она каждое его письмо с войны! Перечитывала десяток раз и покрывала тысячью поцелуями! От писем веяло порохом сражений, и Анжелика боялась за генерала. Как ей хотелось быть рядом с ним, разделить все тяготы похода. Ведь она хорошо умела ездить верхом, стрелять и фехтовать. Отец и старший брат всему ее научили. Почему же необходимо целыми днями сидеть здесь, среди надоевших придворных дам, когда там, на поле Аустерлица, кипит настоящая жизнь? Там решается судьба Европы! Но увы, она должна была соблюдать приличия, разорвать путы условностей ей пока не доставало решимости и душевных сил.

Она завидовала балетной примадонне Биготтини, которая не принадлежала к высшему свету, а потому могла вести себя, как того сама желала. Биготтини отправилась в поход вместе со своим возлюбленным маршалом Дюроком, и говорили, во время привалов она крутила фуэте прямо на лафете гвардейской пушки! Вот это жизнь! Там, где парят золотые орлы Бонапарта!

Встреча с возлюбленным после заключения Тильзитского мира также оказалась короткой. Арман отпралялся послом в Санкт-Петербург. Далекая заснеженная Россия очень пугала Анжелику. Но та все равно была готова ехать за любимым хоть на край света. Только… он не звал ее с собой, а на все «почему?» отвечал уклончиво что-то о морозах и о диких нравах скифов… Анжелика и впрямь почувствовала холодок – только не от русских морозов. Холодок появился в ее отношениях с Арманом. Увы, то было первое предвестие грядущего разрыва.

Жизнь без любимого вскоре превратилась для Анжелики в пытку. Она заочно ревновала, воображая его встречи на балах с петербургскими красавицами – просто писаными. Взять хотя бы фаворитку императора Александра, княгиню Тавриды Елизавету Потемкину. Она явилась с императором в Тильзит, и сам Наполеон отметил не только изумительную роскошь ее нарядов, когда алмазы сыпались с нее, будто мишура, но и ум, и красоту некоронованной русской императрицы. Весь Париж по возвращении Наполеона только и говорил, что о ней… А княгиня Орлова, владеющая половиной той огромной страны, куда уехал Арман? Анна Алексеевна, дочь екатерининского фаворита, тоже весьма недурна собой и молода. Ну и что, если за ней увивается русский генерал Милорадович? Надо полагать, не он один. Но сегодня Милорадович, завтра – Коленкур. С таким состоянием Анна легко может купить вообще всю Францию…

Было от чего затрепетать чувствительному сердцу юной маркизы. И на свой страх и риск, почти через год после отъезда Коленкура, она решилась отправиться в Санкт-Петербург. Пусть недолго, но побыть рядом с ним, увидеть собственными глазами, что там происходит, и успокоить свое сердце или окончательно разбить его.

Увлеченная надеждами, Анжелика летела в Петербург как на крыльях. Но, только въехав в окутанную сумраком тумана столицу Российской империи, она поняла, что совершила глупость. Никто ее здесь не ждал.

Нет-нет, при русском дворе ее принимали превосходно, наперебой приглашая в дома. Поэты, которых оказалось не счесть в России, слагали хвалебные гимны ее красоте. Балы, маскарады, концерты, обеды сменяли друг друга, как в калейдоскопе.

Поначалу Анжелика растерялась. Она не знала, как обращаться к даме, которая не является формально императрицей России, но везде ее успешно заменяет, тогда как императрицы давно никто не видит. Горделивое величие единственной дочери царицы Екатерины сначала подавило гостью, но Елизавета Григорьевна, вечно окруженная сонмом гусар и кавалергардов, которые, по слухам, некогда взяли русский трон на шпагу и усадили на него ее мать, отнеслась к французской маркизе весьма приветливо. Как только княгиня Лиз, как ее здесь называли, выразила свое поощрение и не одобрила намерение Анжелики отказываться от приглашений, все стали восхищаться француженкой. Император Александр танцевал с ней вальс в Ораниенбауме.

Только граф де Коленкур остался недоволен ее приездом. Он все время оказывался занят, уделял Анжелике мало внимания, и она подолгу пребывала одна. Так что княгиня Потемкина как-то напрямую спросила Армана:

– И чем это вы всегда так заняты, граф? Неужели мы доставляем вам столько хлопот?..

По отношению к русским Арман держал себя напыщенно, что весьма удивило Анжелику, так как сама она быстро освоилась в Петербурге и, благодаря дружбе императорской фаворитки, чувствовала себя даже лучше, чем в Париже.

Теперь Анжелика, наоборот, стремилась воспользоваться многочисленными приглашениями, чтобы сгладить надменность посла и казаться любезной, дружелюбной, приветливой. Елизавета Потемкина заметила ее намерения, а император Александр осыпал француженку милостями и подарками, не отпуская от себя ни на шаг. В честь нее устроили катание на санях в Царском Селе, завершившееся грандиозным фейерверком.

Анжелика присутствовала повсюду с неизменной улыбкой на устах, в действительности же не замечая уже ни красоты петербургских набережных, ни великолепия столичных салонов – сердце ее разрывалось от боли. Она чувствовала, что любовь ее погибает, и не находила причины тому. Арман все более становился непостижим – он отдалялся, не желая объясниться с ней, избегая, как всегда, прямых ответов. Напрасно она умоляла объяснить, в чем провинилась перед ним. Анжелика понимала – дело идет к разрыву, и потому, не прожив в Петербурге и трех месяцев, распрощалась с гостеприимной столицей российской империи и вернулась в Париж.

В начале 1811 года Арман де Коленкур был отозван императором из России. Его место занял граф де Лористон. Приехав в Париж, граф даже не пожелал увидеться со своей бывшей возлюбленной. Его галантность, его ухаживания теперь сделались достоянием графини де Канизи – та торжествовала свой Аустерлиц, сполна отомстив сопернице. Накануне похода в Россию граф де Коленкур официально предложил Адриене руку и сердце. Венчание назначили после победы над Россией.

Скрывая свое горе, Анжелика покинула столицу еще до объявления помолвки. Она поселилась в своем замке Ли де Траиль и никуда не выезжала оттуда. Время остановилось для нее, потопив в горечи разочарования разрушенные надежды. Она не знала, почему де Коленкур оставил ее, да и никто толком не знал, но от своего незнания маркиза мучилась еще больше. Разве не была она верна и преданна? Разве подлая, завистливая клевета, о которой она смутно догадывалась, способна убить истинную любовь? «Он никогда и не любил меня!» – эта мысль настойчиво одолевала маркизу, становилась огромной и тяжкой. В сердце маркизы бушевало чувство негодующего протеста, гнева, а из самых глубин ее существа всплывало воспоминание: Арман говорил с ней все теми же обжигающими, несмотря на промчавшийся год, словами: «Моя драгоценная, моя единственная…» Так легко он лгал? Как могла она верить? Но как же было и не поверить?!

Вновь набежавшая туча закрыла собой солнце – только несколько лучей его пробились к земле. Испещренный круглыми пятнами света правый берег Роны казался шкурой леопарда, раскинутой вдоль реки. Черные тени скользили по долине с мягкостью, слегка нагоняя друг друга. Одна из них, огромная, плывшая с величавостью морского судна, надвинулась на башню, где стояла Анжелика.

Маркиза почувствовала себя неуютно. Плотнее запахнув накидку, она двинулась в замок. Порывом ветра капюшон сорвало с головы, гребень, держащий прическу, выскочил – длинные золотые волосы маркизы заструились по плечам. Ветром их швырнуло вперед. Убрав волосы с лица и снова закрепив их на затылке, Анжелика вошла в покои.

В ее спальне, обитой алым бархатом с широкими золотыми полосами, блеклое солнце, пробиваясь сквозь цветные витражи в высоких готических окнах, рисовало причудливые узоры на широком бархатном покрывале, отороченном мехом черной лисицы. Увенчанное овальным балдахином ложе, покоящееся на четырех рогах изобилия, в изголовье которого возвышались два лебедя из позолоченного дерева, столько раз было свидетелем их любви с Арманом, что, казалось, еще хранило аромат настоя ночных фиалок, который денщик графа всегда добавлял в воду для умывания. Напротив ложа поблескивало зеркало в витиеватой золотой раме, напоминающее по форме распустившийся цветок, – перед ним на мраморном столике в золотом канделябре горели три свечи. Здесь ожидал госпожу завтрак, заботливо приготовленный Биариц: холодная ветчина, салат и вино из черного винограда.

Вода в широком деревянном чане, приготовленная для купания, уже остыла. Однако пар от нее затуманил зеркало. Взглянув в него, маркиза обнаружила, что отражение ее сильно замутнено. Вдруг что-то треснуло, зеркало пошатнулось, и если бы Анжелика не успела поддержать его, оно упало бы на пол и разбилось.

Увидев в том дурной знак, Анжелика в сердцах сорвала с себя горностаевую накидку и бросилась на кровать, уткнувшись лицом в одеяло. Более всего ей хотелось сейчас заснуть – глубоко, без снов. Чтобы не думать и не помнить ни о чем… Теперь Арман де Коленкур, словно двуликий Янус, повернувшийся своим неизвестным, уродливым лицом, представлялся ей лишь грубым существом, отравлявшим сердце горечью. Он дохнул на нее огненными словами, принес то смятение, которое впервые нарушило счастливое равновесие ее жизни. Мгновениями Анжелика просто ненавидела его.

* * *

Покинув в конце мая Дрезден, Наполеон Бонапарт отправился трактом через Позен и Торн к Кенигсбергу, где вот уже несколько месяцев подряд на берегах пограничной с Россией реки Неман сосредоточивалась перед броском его армия.

Император ехал в дорожной карете, запряженной шестеркой лошадей, окруженный пажами, адъютантами и многочисленным конвоем. По всему пути в городах и селениях местные жители выходили к тракту, цветами и криками приветствуя императора Франции. Однако Бонапарт был мрачен. В начале июня, почти догнав армию, он остановился в Вильковисском лесу, где для него квартирмейстеры приготовили апартаменты в имении бежавшего от французов польского графа. На другой день императору предстояло достичь Немана и обратиться с воззванием к армии.

Едва верный мамлюк[7] Рустан передал императору почту, Наполеон принялся разбирать ее сам, усевшись по-солдатски на деревянную лавку в коридоре и не дожидаясь, пока замешкавшиеся секретари организуют ему кабинет. Первое же письмо оказалось от экс-императрицы Жозефины. Быстро пробежав его глазами, император призвал к себе Коленкура.

– Вы знаете, Арман, – произнес Бонапарт, бросив на графа быстрый взгляд, – все, что касается Жозефины, довольно деликатно, а вокруг много ушей и злых языков, которым невтерпеж донести новости до молодой императрицы. Я доверяю вам, хотя при Жозефине оставил верного человека, который вскоре станет вашим родственником. Напишите от меня моей женушке, что меня огорчают ее неумеренные траты, хотя я и не удивлен. – По лицу императора скользнула улыбка, в которой Коленкур без труда прочел затаенную нежность. – И уговорите ее в конце концов не обращать внимания на все это… – Наполеон запнулся на мгновение, но тут же решительно продолжил: – …на все, что связано с Марией-Луизой. Я женился на брюхе, и ничего не изменилось… Вы поняли, Арман? – уточнил он нетерпеливо.

– Вполне, сир. – Коленкур склонил голову. – Я напишу все, как вы сказали, и принесу на подпись. Позвольте идти, Ваше Величество?

– Нет, постойте! – Император встал со скамьи и, заложив руки за спину, прошелся по коридору.

Несколько солдат под командованием Рустана втащили в императорский кабинет его походный раскладной стол, кресла и походную кровать. Наполеон посторонился, пропуская их, потом снова приблизился к Коленкуру и спросил:

– Вы по-прежнему считаете этот поход ошибкой, Арман?

Граф де Коленкур промолчал, он много раз высказывал императору свое мнение. И теперь Наполеон без слов понял его.

– Тот, кто освободил бы меня от этой войны, – неожиданно признался император, – оказал бы мне большую услугу. Конечно, драка на Немане выгоднее всего австриякам – только Меттерних[8] получит с нее выигрыш, не затратив ничего. А еще – англичанам! Но мы в ловушке, Коленкур! – Император снова заходил по коридору, не замечая, как Рустан придерживает на входе солдат с ящиками документов, чтобы они не прервали императора. – Скажите, зачем я сделал Бернадота королем Швеции? Для того чтобы он поддержал меня с севера, вернув себе Финляндию. А он? Вместо того чтобы союзничать со мной, он теперь – лучший друг императора Александра. Бернадот! Которого я из солдат произвел в генералы!.. А турки? Кутузов заключил с ними мир в Бухаресте. Это вы, Арман, проспали в Петербурге! – Он резко повернулся на каблуках. – Пока таскались там за юбками, вместо того чтобы сорвать этот мир. Теперь у Александра свободны и правая, и левая рука. Нам очень повезет, Арман, если мы вытащим русских за Неман и вынудим их напасть на нас первыми. Тогда русская война превратится для нас во вторую польскую кампанию и окажется кратковременной. В крайнем случае, даже если русские не поддадутся, мы дойдем до Минска – не дальше! – заставив их принять сражение, а потом вернемся к Вильно… – Император замолчал и продолжил ходить взад-вперед, меряя шагами узкий коридор на первом этаже захолустной польской усадьбы.

– Ваше Величество, – позволил себе заметить Коленкур, – насколько я знаю русских генералов, они не остановятся на Немане. Силы Багратиона и Барклая де Толли разобщены. Я уверен, они отступят, чтобы соединиться.

Наполеон, казалось, не слышал его.

– Сколько раз, – проговорил он задумчиво, – я долгими зимними ночами размышлял об этой кампании. Ни я, ни Александр не хотим этой войны, но обстоятельства сильнее нас. В борьбе с англичанами мы никогда не добьемся успеха, пока силой оружия не излечим Александра от его хитрой политики: кивать с согласием на континентальную блокаду Англии и тут же тайком пропускать для них грузы. Мы должны закрыть Балтику, эту последнюю щель, через которую английские товары просачиваются в Европу. Англичане же – главные враги Франции. Вы и с этим не согласны, Коленкур?

– Согласен, Ваше Величество…

– Тогда ступайте, – кивнул Наполеон устало и тут же заметил притихшего Рустана, бережно прижимающего к груди императорский портфель красного бархата, украшенный серебряным шитьем, изображавшим лавровый венок со звездами и пчелами. – Что вы стоите там? – прикрикнул Бонапарт на камердинера. – Несите, несите все это добро. И побыстрее!

Утром следующего дня император, надев мундир польского офицера, подъехал в коляске к Неману. Его сопровождали только Дюрок и Коленкур, также переодетые поляками. Император сразу приказал подвести коня и верхом направился вдоль берега, выбирая места для переправы.

По противоположному, русскому берегу проскакал казачий дозор – промелькнули красные флажки на пиках, донесся лихой посвист. Внимательно осмотрев местность, император в тот же день продиктовал начальнику штаба маршалу Бертье свое обращение к армии. «Солдаты! – говорилось в нем, – война начинается. Россия увлекаема роком. Судьбы ее должны совершиться. Так перейдем же Неман!»

Наступил двенадцатый день июня, заря едва забрезжила над Неманом. Выйдя из палатки, Наполеон Бонапарт, окруженный свитой, смотрел в подзорную трубу на выплывающие из Вильковисского леса многоцветные потоки войск, разливающиеся по трем мостам, наведенным на Немане. Заметив знакомую фигуру императора в походном, сером сюртуке и черной треуголке без плюмажа, солдаты приветствовали его криками «Да здравствует император!», колонны их неиссякаемым потоком, одна за другой все текли и текли к мостам и переходили на русскую сторону…

* * *

Известие о вторжении армии Наполеона застало русский двор в Вильно. Вот уже более месяца император Александр Павлович находился вблизи границы, лично наблюдая за приготовлениями к войне, которую давно ждали. Регулярно получая письма от французского императора с уверениями в вечной дружбе и верности прежним союзническим договоренностям, Александр все же не доверял Наполеону. Через своих лазутчиков на территории Польши он был осведомлен о передвижениях французских войск и потому, вопреки мнению многих своих военачальников, еще в январе отдал приказ – подтянуть на Неман все имеющиеся в наличии войска, оставив лишь несколько корпусов для прикрытия Петербурга.

Прекрасно зная о шпионах, которыми кишела его ставка, русский император старался действовать тайно. Три армии, сосредоточенные на границе, были надежно прикрыты, связь с ними поддерживалась секретно. Непосредственно у Немана на глазах французской армии оставались лишь пограничные казаки атамана Платова. Их спокойствие и даже безмятежность должны были убедить Бонапарта, что русские не догадываются о скорой войне.

Военные заботы тяжелым грузом лежали на плечах Александра. Его штаб до сих пор не выработал общий план ведения кампании, и споры в нем не утихали. Командующие двумя главными армиями, которым предстояло принять основной удар французов, князь Багратион и военный министр Барклай де Толли не ладили между собой и никак не могли договориться о совместных действиях. Принять же на себя общее командование молодой русский император не решался: поражение под Аустерлицом многому научило его и в первую очередь, что не ему тягаться с Бонапартом в полководческих талантах.

Чтобы надежнее сокрыть от ушей и глаз французских лазутчиков свою озабоченность и подготовку к войне, Александр приказал устраивать в Вильно балы. К тому же это помогало снять напряжение и усталость от постоянного ожидания вторжения.

Вечером одиннадцатого июня в Вильно давали обед и бал государю от корпуса польских генерал-адъютантов. Для праздника выбрали загородный дом графа Беннигсена, расположенный в Виленской губернии, а в хозяйки бала пригласили княгиню Елизавету Потемкину, зная, сколь приятно государю посетить праздник, верховодить на котором станет княгиня Лиз. После обеда и бала предполагали катание на лодках и фейерверк.

К полуночи бал в загородном имении графа Беннигсена был в самом разгаре. Государь шел в мазурке с княгиней Потемкиной. Дивные изумруды, украшавшие изящную шею княгини, мерцали в свете многочисленных свечей и перекликались с блеском золотой вышивки на ее темно-зеленом газовом платье. Праздник получился блестящий – на некоторое время все забыли о Наполеоне и его армии.

Генерал Балашев, один из генерал-адъютантов императора, внезапно прервав танец, покинул зал, а вскоре явился и вопреки придворному этикету остановился рядом с танцующим государем. Лицо генерала выражало тревогу.

Княгиня Потемкина первой заметила Балашева и остановилась. За ней на генерал-адъютанта обратил внимание удивленный император. Он взглянул на Балашева вопросительно, но сразу сообразив, что опытный царедворец не нарушил бы традиций, не будь на то важного повода, молча взял Балашева под руку и, попросив извинения у Лиз, вышел с генералом на балкон. Музыка стихла. Танцующие остановились. Все напряженно смотрели вслед государю.

Княгиня Орлова поспешила к Лиз.

– Что произошло? – спросила она взволнованно у подруги. – Неужели… – Анна не договорила. Она боялась произнести вслух слово, которое готово было сорваться с уст у каждого русского в зале, но все еще страшило – «война».

– Я не знаю, – вздохнула Потемкина. – Но думаю… – и тоже не закончила фразу. Накинув на плечи шаль, которая во время танца оставалась приколотой к платью, княгиня направилась к террасе: император и Балашев беседовали на фоне освещенного сада.

Приблизившись, Лиза услышала, как Александр Павлович возмущенно произнес:

– Не объявив войны, по-разбойничьи, тайком, вы говорите, он начал переправу? Никогда! Никогда я не примирюсь, покуда хоть один его солдат останется на моей земле. Вы отправитесь моим посланцем, Балашев. Если Наполеон не хочет известить меня о начале войны, то я извещу его сам – о том, что на своей земле мы ляжем костьми, но он не обойдется с нами, как с Австрией или Пруссией… – не договорив, император повернулся. У стеклянной двери, ведущей на террасу, он увидел Лизу.

Стянув концы шали на груди, та молча смотрела на него, и взгляд ее зеленоватых глаз был полон страдальческой решимости. В это мгновение она не выглядела блестящей светской дамой – весь облик Потемкиной выражал скорбь женщины, которой в самом ближайшем будущем предстояло отправить в сражение и единственного сына, и возлюбленного…

– Остановите бал, Балашев, – приказал император своему адъютанту. – Скажите же всем: офицерам и генералам немедленно отбыть в войска.

– Слушаюсь, Ваше Величество, – звякнув шпорами, генерал вышел.

– Ты слышала? – спросил Александр у Лиз, и голос его прозвучал мягко: – Нам предстоят многие испытания…

– Да, – коротенький ответ вырвался из груди княгини со вздохом. – Я верю, Ваше Величество, Господь не оставит нас. – Откинув шаль, княгиня поцеловала крест, висевший на ее груди под ожерельем из изумрудов. Потом повернулась к приблизившейся Орловой.

Догадавшись без слов, Анна осенила себя знамением. Из зала послышались вскрики дам и поспешные шаги многих ног – генерал Балашев объявил собранию о том, что французская армия перешла границу и движется к Вильно.

Глава 2. Нежданная встреча

В замке Ли де Траиль ужинали поздно. Так повелось издавна, и никому не хотелось менять традиций.

Вечер выдался теплым, и Анжелика, подойдя к окну, попыталась открыть его, но деревянный шпингалет, до которого давным-давно никто не дотрагивался, никак не поддавался. Наконец ей это удалось – и в просторную столовую залу ворвался свежий воздух. Солнце садилось за блестящую ленту Роны, тускло угасал закат.

Анжелика улыбнулась, поправила рубиновое колье поверх белого платья – она только что переоделась к ужину, – и вдруг в отблеске солнечных лучей на цветном стекле витража увидела отражение дворецкого, невысокого худощавого человечека с крошечным ртом и бледным болезненным лицом. Он прислуживал в замке, сколько Анжелика помнила себя. Теперь же дворецкий смотрел на молодую хозяйку с укоризной, и та сразу догадалась почему.

– Вы же знаете, ваше сиятельство, – произнес дворецкий нарочито строго, – ваша матушка терпеть не может сквозняков…

– Да, знаю, – Анжелика поморщилась, – но я ненадолго. В столовой пахнет, как в склепе. – Сообразив, что выразилась слишком резко, маркиза прикусила язык и снова отвернулась к окну.

Дворецкий никак не среагировал на ее слова и все так же стоял со спокойным и почтительным выражением на лице, ожидая, пока хозяйка соизволит снова обратиться к нему.

– Вы приказали накрывать на стол, Жан? – спросила Анжелика, не поворачиваясь.

– Да, мадам, – дворецкий слегка поклонился.

Полуобернувшись, маркиза взглянула через плечо. Легкий ветерок, разгуливая по зале, колебал пламя высоких свечей в канделябрах на столе, будто играл с ним. Дворецкий все так же стоял не шелохнувшись. В руках он держал широкий серебряный поднос с сочным, бархатистым виноградом, а рядом с гроздьями – она заметила – белел лист бумаги…

Сердце Анжелики вздрогнуло: «Не может быть!» Почему-то ей сразу подумалось, что дворецкий принес послание от Армана! Но почти сразу же маркиза остановила себя: если письмо ей, то почему дворецкий так долго тянет и не отдает ей его?

Стараясь не выдать волнения, она как бы невзначай спросила Жана:

– Вы принесли виноград?

– Да, мадам, – откликнулся тот.

– Так почему не ставите на стол?

– Если позволите, мадам, – неслышно ступая по ковру, дворецкий приблизился к столу и, поставив на него поднос, принялся небольшими серебряными ножницами разрезать грозди.

Теперь уж Анжелика ясно рассмотрела письмо и не утерпела:

– Скажите, Жан, что за письмо у вас? Кто его доставил и когда?

– Это письмо переслали из Парижа, – ответил дворецкий невозмутимо, – оно адресовано вашей матушке, мадам.

– От кого же? – удивилась маркиза, хотя и догадывалась. – От графа Александра?

– Да, мадам. От вашего брата. Из армии…

«Из армии… А может быть, Александр что-либо пишет об Армане? – мелькнуло в голове Анжелики. – Но почему Александр должен писать матушке об Армане – с какой стати? И все-таки…»

– Не трудитесь, Жан, – Анжелика закрыла окно и приблизилась к дворецкому, – письмо матушке я отдам сама, а вы займитесь ужином. – Она решительно взяла письмо с подноса и, не слушая возражений дворецкого, направилась в гостиную.

Усевшись напротив камина, в котором весело плясал огонь – огромные комнаты замка часто приходилось протапливать от сырости даже летом, – Анжелика поудобней подложила под спину диванную подушку и некоторое время не решалась открыть конверт. Она смотрела на огонь и пыталась представить себе Александра в генеральском мундире с золотыми эполетами и шитьем. Присев у костра, он вот так же смотрит на пламя и пишет домой… Быть может, Арман в это время проходит мимо, спеша по очередному зову императора, и даже приветствует ее брата..

Анжелика разорвала печать. Исписанная мелким торопливым почерком страница как будто исчезла – Александр сам заговорил с ней, присутствуя в воображении.

Он рассказывал о том, что, перейдя Неман, армия почти месяц движется по русской территории и теперь достигла Вильно. Русские отступают, не желая принять генеральное сражение. Французам повсюду встречаются покинутые жителями деревни, захолустные уездные городки, тонущие в тучах пыли. Иногда русских удается нагнать – и тогда видны бивачные костры их лагеря, но под покровом ночи они снова снимаются и уходят. Постоянное отступление русских огорчает французов больше всего. Но вера в гений в императора в войсках очень сильна – никто не сомневается, что порядком наскучивший поход все же закончится одним громовым ударом, и солнце Витебска или Смоленска станет для Франции вторым солнцем Аустерлица.

Дальше Александр справлялся о здоровье mamán, посылал приветы младшему брату Пьеру, с нежностью спрашивал о ней, об Анжелике. Про Армана – ни слова.

В конце письма Александр в который уже раз настойчиво уговаривал матушку не держать Пьера при своей юбке, а отправить его на службу – юноша достаточно вырос и сидеть у маменьки под опекой для него позорно. Прочитав это, Анжелика невольно улыбнулась, представив, как отреагирует старая графиня де Траиль на такие пожелания старшего сына. Если бы сам Александр слушался ее в свое время, он никогда бы не стал кавалерийским генералом.

Отложив письмо, Анжелика встала с дивана и, откинув кружевную штору, вышла на застекленный балкончик гостиной. Сквозь зелень ветки деревьев расплывчато вырисовывались на фоне неба. Внизу в фонтанах, пузырясь, струилась вода. Сумерки отбрасывали лиловые пятна на пол и на стены комнаты. В соседней зале слышались шаги и тихие разговоры служанок, легкий звон столового серебра.

Рассказ брата о русском походе взволновал маркизу. Она попыталась вообразить себе пустынные враждебные просторы: леса, долы, овраги, заброшенные пашни… Ускользающие русские армии, затягивающие французов все дальше в глубь своей страны. Внезапно Анжелике стало страшно… Конечно, Арман находится при ставке императора, но ядра не выбирают цели. Сам Наполеон уже неоднократно бывал ранен в сражениях. Что же говорить о его генералах? К тому же, если убьют кого-то из командиров, император вполне может послать Коленкура в бой. Что, если ей с ним больше никогда не суждено увидеться? И она никогда не узнает правды о том, что же их так жестоко разлучило?!

Решение пришло само собой. Передав письмо брата старой графине и не сказав ей ни слова о своих намерениях, Анжелика в ту же ночь собралась в дорогу – она решила догнать армию, найти Армана и во что бы то ни стало объясниться с ним – пока непоправимое не лишило ее последней надежды на счастье.

* * *

Император Наполеон не скрывал злости: война шла уже второй месяц, а русская армия лишь на подходе к Смоленску. До сих пор от нее обнаруживались только следы: павшие лошади, поломанные колеса, попорченная амуниция или ящики из-под артиллерийских зарядов. Ни одного солдата! Иногда на французский авангард наскакивали вихрем бородатые казаки с пиками – и сразу же исчезали, словно ветром уносило их. И наконец перед Смоленском, перейдя вброд небольшую речушку с труднопроизносимым русским названием «Красная» (французы прозвали ее «Креси»), быстрый Мюрат наткнулся на отступающий арьергард[9] русских.

Проскакав вдоль берега реки мимо палаток гвардии и итальянских полков вице-короля Евгения Богарне, Наполеон внимательно наблюдал в трубу, как последние кавалерийские полки Мюрата все еще переходят реку вброд – зеленые мундиры вестфальских улан с бело-голубыми флюгерами на пиках колыхались над водой, а синие мундиры поляков с бело-малиновыми флюгерами уже устремились в широкую березовую рощу, за которой виднелись – вот счастье-то! – темно-зеленые с белым ряды русских пехотинцев. Похоже, их оказалось там не меньше дивизии.

Построившись в каре, русские отступали по дороге к Смоленску. Мюрат бросал на них одну кавалерийскую дивизию за другой. Гусары, уланы, карабинеры, драгуны налетали на русских со всех сторон, стараясь врубиться в каре, но каждый раз откатывались назад. Русские отбивали их ружейным огнем. Мюрат свирепел и усердствовал, зная, что за ним наблюдает император.

Чем больше маршал кавалерии проявлял упрямство, тем больше портилось настроение у императора. Он послал Коленкура передать Мюрату приказ – прекратить атаки и дождаться конной артиллерии. Но не тут-то было. Войдя в азарт, Иоахим Мюрат не захотел даже слушать Армана. В сражении при Иене его генерал Лассаль легко разметал каре прусской пехоты, Монбрюнн даже брал крепости кавалерией. А что мешает здесь? «Всего лишь несколько жалких полков, прижавшихся испуганно друг к другу!» – воскликнул Мюрат и зло сплюнул на песок, притопнув высоким зеленым сапогом с золотой шпорой.

Однако, взглянув на место сражения в подзорную трубу, никакого испуга в русских Арман не заметил. Хотя их каре и состояли сплошь из юнцов-новобранцев, но держались те стойко. Сорок раз Мюрат посылал свою конницу на русских, и сорок раз откатывался ни с чем. Каре отступали в полном порядке и не пропустили французов в Смоленск, пока ночь не положила конец наскокам французской кавалерии.

– Кто командует ими? – спросил император у Армана, когда тот, усталый и запыленный, вернулся от Мюрата в ставку.

– Генерал Раевский, сир, – ответил мрачно Коленкур. – При нем два малолетних сына. Он вывел их перед фронтом, чтобы вдохновить солдат…

– Герой… Что ж, Багратион дерется как лев, и его генералы достойны похвалы, – оценил храбрость противника император. – А Мюрат – просто болван. Из-за него мы притащимся к Смоленску на хвосте русских.

Действительно, скоро Смоленск показался впереди. Французский авангард подошел к нему ясным и свежим по-осеннему августовским утром. Замысел Наполеона отрезать русские армии от Смоленска и прийти к городу первыми провалился – остатки пехотинцев генерала Раевского уже заняли его оборону. К ним на помощь к восточным и южным предместьям подтягивалась Вторая армия князя Багратиона в полном составе. На следующее утро появились и корпуса Первой армии Барклая. Становилось совершенно ясно – сражение состоится: Смоленск – первый исконно русский город на пути иноземцев – французам без боя не сдадут.

Несмотря на задержку, Наполеон был полон бодрости и надежды. Он рассчитывал выиграть генеральное сражение и продиктовать Александру условия мира, заставив «русского медведя» сидеть смирно в своей берлоге и прекратить поддержку Англии. А потом можно вернуться в Европу, хотя бы в Польшу.

Однако двое суток спустя радость императора померкла. Русские армии явно не собирались принимать сражение в «поле» и свернули там свои позиции, укрывшись за стенами Смоленска. Бонапарту не составило труда догадаться о намерениях русского главнокомандующего Барклая де Толли: он намеревался всего лишь задержать противника, чтобы дать возможность соединившимся русским армиям организованно отступить.

Рассерженный Наполеон приказал подвести к городу все осадные орудия. Сотни пушек били по Смоленску и его укреплениям целый день, но повидавшие виды старые стены с трудом поддавались французским ядрам. Пехота неоднократно бросалась на штурм, но истекающие кровью полки Раевского и Дохтурова стойко отбивали ее атаки.

К вечеру весь форштадт[10] Смоленска оказался в дыму и пламени. Внутри также начались пожары – французские гранаты подожгли деревянные дома, которые преобладали в городе.

* * *

Вечерело. Над Смоленском громадными столбами подымался к небесам густой черный дым, окрашивая их в багровый цвет. Яркие языки пламени сполохами пробивались в нем. Из этого моря огня, сквозь неумолчный гром пушек, сквозь бесконечную ружейную трескотню и отдаленный грохот барабанов, сопровождающих шествие французов, доносился колокольный звон. Не набатный, тревожный, а какой-то неуместно спокойный, даже идиллический.

Заслышав его, император Наполеон удивился.

– Почему они звонят? – спросил он, повернувшись к свите.

– У русских завтра большой церковный праздник, – поспешно объяснили ему адъютанты.

– Праздник? – насмешка скользнула по усталому лицу императора. – Праздник завтра будет у меня, а не у них.

Адьютанты переглянулись. Но как заставишь колокола замолчать, даже если такова воля недовольного императора? Для этого необходимо сначала взять Смоленск. Так что пушки продолжали греметь, а колокола – звонить. Бой постепенно затихал, но не утихали пожары, охватившие город. Они быстро разрастались, и вскоре за стеной дыма уже вставала сплошная стена огня.

Император Наполеон некоторое время прогуливался возле костров, разложенных у его палаток.

– Не правда ли, красивое зрелище, Арман? – спросил он у Коленкура, бросив досадливый взгляд на город, который ему так и не удалось захватить сегодня.

– Ужасное зрелище, сир, – честно признался Арман.

Словно не услышав эти слова, император промолчал. Он по-мальчишески подбросил носком сапога в огонь несколько валявшихся на земле сосновых шишек и пошел спать. За ним последовала и свита.

Не спалось только Арману де Коленкуру. Он бродил по лагерю, посматривая на Смоленск, а потом присел у костра на деревянный обрубок и, глядя на огонь, вспоминал далекую Францию и прекрасную Адриену де Канизи, которая ждала его из этого безумного похода… Незаметно Арман задремал.

Проснулся он от того, что кто-то потряс его за плечо:

– Месье, месье, проснитесь!

Пригрезилось или на самом деле он услышал такой знакомый, но забытый уже голос? Впрочем, нет. Он не забывал его никогда.

Арман поднял голову. Да, он не ошибся. Анжелика стояла перед ним, словно видение… Ангел, спустившийся с небес на обожженную войной землю. На ней был черный дорожный костюм. Легкий ветерок, доносящий хлопья золы от полыхающего города, шевелил края ее дорожного плаща и золотые локоны, выбившиеся из-под шляпы. Отсветы костра отражались на ее лице и, казалось, играли искорками в ее темно-карих с золотистой поволокой глазах, усталых и грустных с дороги.

Как она оказалась здесь, у стен осажденного города? Все-таки решила последовать примеру Бигготини? А мать? А брат? Пораженный ее явлением, Арман не мог вымолвить ни слова.

Лицо Анжелики тоже выражало удивление. Издалека она приняла Армана за другого, совсем не знакомого ей человека, и только хотела узнать, где найти графа де Коленкура. А оказывается, вот он сам, перед ней.

– Вы? Вы, граф?.. – спрашивала она растерянно.

Он не отвечал.

В это время сзади раздался топот копыт и перед костром возник младший брат Анжелики, Пьер, верхом на сером жеребце.

– Сестрица, сестрица! – воскликнул Пьер восторженно, указывая на пожираемые огнем стены Смоленска. – Вот город, захваченный нашей армией! Мы у цели…

– Смоленск еще не захвачен, – поправил юношу граф де Коленкур, – он только осажден.

– Но мы захватим его завтра! – не унимался Пьер. Он гарцевал на лошади вокруг костра.

Анжелика подхватила его коня под уздцы и строго заметила брату:

– Я прошу вас не шуметь. Посмотрите, все спят вокруг. Раненым в лазарете тоже необходим покой, – и тут же предостерегла от беспечности: – Осторожнее, Пьер, там крутой спуск! Я знаю, что не один де Траиль еще не умер от старости в своей постели, но что-то не припомню, чтобы кто-то из них свернул себе шею, упав с лошади. Вы можете опозорить всех своих предков. К тому же не забывайте, – добавила она уже ласковее, – вы мой личный будущий генерал. Так зачем же рисковать своей драгоценной жизнью? Слезайте!

Вняв убеждению сестры, Пьер резво соскочил с коня.

– А как ты думаешь, где сейчас Александр? – спросил он у Анжелики.

– Не знаю… – ответила она рассеянно, снова устремив взгляд на Коленкура. – Впрочем, сейчас узнаем, – поспешно добавила она, чтобы скрыть смущение. – Кто это там скачет? – взгляд ее скользнул в сторону. – Такой яркий и цветной? Что это за маскарад, граф? – она даже засмеялась, но голос ее дрогнул.

– Маскарад? – переспросил Коленкур, вставая. – Это не маскарад, моя маркиза. Это маршал кавалерии Мюрат, собственной персоной. Король Неаполитанский и шурин императора. Вы узнаете?

– О, да! Теперь – да!.. Что я вижу? Ваше Величество! – приветствовала Анжелика короля. – Вы и на войне верны себе. Как всегда, неотразимы: те же кудри, то же роскошество в одежде, та же кавалерийская удаль! Я думаю, русские замечают вас издалека!

Мюрат спрыгнул с седла и наклонился, целуя руку маркизы:

– Счастлив снова встретить вас, моя красавица, но никак не ожидал увидеть вас под огнем.

– Огонь по счастью стих пока… Но желтые сапоги, Ваше Величество? Я полагаю – это верх элегантности. Где вы достали их? – Она знала, Мюрат любил, когда хвалили его одежду, для того он и наряжался, чтобы его замечали дамы. – А как относятся к ним русские артиллеристы? Вы же в них – прекрасная мишень для них. Однако, мне известно, вы – неустрашимы, Иоахим. Кстати, я привезла вам привет от вашей супруги, королевы Каролины, сестры императора. Она в добром здравии и прекрасно выглядит, как всегда…

– Я представляю, как она выглядит, если об этом с восторгом говорит красивая женщина, – послышался рядом чуть хрипловатый голос маршала Бертье. Он только что закончил диктовать приказы секретарям и вышел из палатки, где размещался штаб императора.

– Я вовсе не то имела в виду. – Анжелика взглянула на него со смущенной и полной укоризны улыбкой. – Мой герцог, вы плохо знаете женщин. Они более благородны по отношению друг к другу, чем вы представляете себе. Но даже если в ваших словах и есть доля правды, она не относится к Анжелике де Траиль.

– О да, маркиза, всем прекрасно известно, что ваше благородство не знает границ, – покорно согласился с ней маршал.

Бертье, принц Невшательский, безнадежно влюбленный в одну женщину, итальянку Жозефину Висконти, ожидавшую его в Париже, тем не менее никогда не упускал возможности пофлиртовать с другими дамами. Это было известно. Жозефина безбожно обманывала его в прошлом, но со временем оценила верность возлюбленного. Особенно когда все вокруг стали поговаривать о необычайном сходстве Бертье с императором: тот же рост и та же комплекция, тот же сюртук и та же шляпа, и даже любимая женщина – Жозефина – только Висконти, а не Богарне. Только вот голова больше туловища и волос на ней маловато, но кто это видит под шляпой?

Анжелика знала о всех россказнях, вьющихся вокруг Бертье, но старалась не выдавать своего ироничному к нему отношения. Она даже сочувствовала «главному секретарю императора». Легко ли, когда все вокруг смеются над тобой!

Снова сев в седло, Иоахим Мюрат тоскливо смотрел на затихающий пожар в Смоленске. Витебск, Смоленск… Где-нибудь в Европе у Мюрата уже давно карманы бы были полны хорошенькими женщинами. А тут? Проехать столько лье от самой границы и не встретить ни одной пары любопытных женских глаз, ни одной манящей улыбки! Скучища!.. А эти крестьяне?

Мюрат припомнил, как по дороге от Витебска какой-то славянин спросил у него через толмача, глядя во все глаза на разукрашенные позументом зеленые доломаны его венгерских гусар:

– Откуда путь держите, люди?

– Из Парижа, – ответил ему Мюрат со злостью.

Похоже, крестьянин такого названия никогда не слышал. По крайней мере, по выражению лица это трудно было определить. Но главное открытие ожидало Мюрата впереди:

– А куды идете?

– На Москву. – И тут Мюрат понял, что старик не то что про Париж, он и про Москву никогда не слыхивал.

От грустных размышлений короля Неаполя оторвал юный Пьер де Траиль. Он подошел к маршалу, держа коня за повод, и, набравшись храбрости, обратился:

– Сир, возможно, я еще молод, но в моих жилах течет рыцарская кровь. Я был бы счастлив, если бы мне представилась возможность сражаться за императора в бою…

– Пьер! – воскликнула Анжелика, прервав его. – Вы же обещали mamán, вы же клялись ей не заводить речи об участии…

– Сестрица, позвольте заметить, – щеки Пьера порозовели от смущения, но он настаивал на своем, – вы забываете, что наш старший брат Александр вступил в армию, когда ему было пятнадцать лет. Мне на целый год больше…

– Александр сбежал из дома, – поправила его Анжелика. – Он доставил столько страдания родителям. Отец умер из-за того…

– Не отговаривайте меня, ma souer, я вполне ясно ощущаю, что нужда моего императора в верных солдатах велика. И готов отдать жизнь за него! – Пьер решительно тряхнул головой.

– О! Боже! – воскликнула Анжелика. – Что вы говорите? Вспомните о mamán!

Не обращая внимания на сестру, Пьер прикоснулся рукой к вышитому золотом желтому сапогу маршала кавалерии и умоляюще произнес:

– Возьмите меня, сир, вы не пожалеете. Я не боюсь трудностей…

– В самом деле, маркиза, – поддержал юнца Мюрат, – юноше уже шестнадцать, а вы хотите, чтобы он сидел взаперти при стареющей матушке, когда его ровесники к двадцати годам получают генеральские эполеты из рук императора, а наши армии переворачивают мир! Долг каждого француза вложить свою кровь в величие императора. Этот мальчишка – настоящий лев! – Наклонившись, Мюрат потрепал Пьера по плечу, и на губах молодого маркиза заиграла довольная улыбка.

– Вы неисправимы, Иохим, – грустно покачала головой Анжелика. – Как я могу переубедить его, когда он получил в вашем лице такую поддержку!

– Вот и порешили. – Мюрат прищелкнул по сапогу шелковой плеткой. – Подойдите к начальнику штаба, юноша, – приказал он Пьеру, – и скажите, что я принимаю вас в кавалерию, поступите в подчинение к вашему брату, генералу де Траилю.

– Ура! Ура! – Пьер запрыгал от счастья на одной ноге. – La guard fixe![11]

– Вы видете, Иохим, мой брат совсем еще ребенок, – упрекнула Анжелика маршала.

– Это скоро пройдет, мадам, – уверил ее Мюрат невозмутимо. – На войне быстро взрослеют, увы. Не отнимайте у юноши мечты. Надеюсь, маркиза, – он слегка поклонился Анжелике, – вам и вашей матушке станет намного спокойнее от того, что молодой человек будет постоянно находиться под присмотром старшего брата?

– Отчасти, да, – согласилась Анжелика неохотно. – Хотя Александр горяч и порывист, он всегда оказывается в самой гуще сражения…

– А где же еще, маркиза, прикажете быть кавалерийскому генералу? Если только у ваших ног, но в мирное время, – усмехнулся Мюрат. – Однако мне пора откланяться. Надеюсь, вы не скоро покинете нас и мы еще увидимся?

– Вполне возможно, – согласилась Анжелика. – По крайней мере, в ближайшее время я не собираюсь во Францию. Я еще хочу увидеть, как вступит в сражение мой героический рыцарь. – Она с улыбкой обратила взор к младшему брату. – Иначе, что же я скажу нашей матушке, если он стал солдатом вопреки ее воле и не показал себя героем. Тогда уж она точно не простит его никогда. Как вы считаете, сир, у него есть надежда заслужить похвалу императора? – спросила она у Мюрата с легкой иронией.

– Раз он сам уверен в себе, то – обязательно! – ответил маршал. – Скоро увидимся, юноша, – пообещал он Пьеру, пришпоривая коня. – Я лично буду наблюдать за вами.

– Vive L‘empereur![12] – воскликнул Пьер радостно, прикладывая два пальца к головному убору.

– Вы привыкаете к новой роли, юноша, – похвалил его Мюрат и обратился к Анжелике: – Всего хорошего, маркиза! – Маршал кавалерии склонился с седла и, поцеловав Анжелике руку, всадил звездчатые шпоры в бока своему коню.

Он ускакал – зеленый, малиновый, золотой… Только пыль взвилась следом.

– Павлин! – улыбнулась Анжелика вслед неаполитанскому королю: красив, элегантен и роскошен. Кто теперь вспомнит, что когда-то Мюрат был всего лишь сыном трактирщика из Кагора?

Маркиза обернулась, ища взглядом Коленкура. Тот молчал во время ее разговора с Мюратом, и теперь она с удивлением обнаружила, что, оказывается, граф просто ушел. Бивуак был пуст, костры догорали, слегка потрескивая. Маршал Бертье отправился к своим депешам, а Арман де Коленкур, по-видимому, – к дежурным генералам.

Несколько мгновений Анжелика размышляла. Ради объяснения с Арманом она проделала длинный путь. Завтра с утра возобновится осада города и Арману станет не до нее – он должен постоянно находиться при императоре, а самой маркизе ничего не останется, как присоединиться к лазарету. Нет, откладывать нельзя! Надо разыскать Армана немедленно! Мюрат галантный и любезный – но своим приездом он испортил ей встречу с возлюбленным.

Послав Пьера позаботиться о ночлеге, маркиза решительно направилась к штабным палаткам. Однако Коленкура в числе тех, кто охранял недолгий сон императора, разбирая для него почту, не оказалось. Арман ушел к себе.

Найти палатку императорского шталмейстера для Анжелики не составило труда. Она приблизилась к шелковому шатру и на мгновение остановилась в нерешительности – волнение стало сильнее. Но все же, взяв себя в руки, маркиза вошла внутрь.

Коленкур не спал. Спать он уже не мог. Приезд Анжелики обрадовал и огорчил его одновременно. Он лежал на походной кровати, подложив под голову конскую попону, в расстегнутом мундире, на котором при свете единственной зажженной свечи тускло поблескивала золотая вышивка. Он думал, вспоминал – все, с самого начала, с первого дня его встречи с золотокудрой маркизой.

Тиковый полог палатки откинулся – в открывшемся проеме мелькнуло озаренное пламенем пожара небо. Мелькнуло и погасло. Полог опустился – тонкая женская фигурка в черном проскользнула в палатку. Приподнявшись, Арман разглядел в полутьме золотистые волосы, выбивающиеся из-под шляпы, и серебряные узоры на широком поясе, охватывающем талию гостьи.

Женщина постояла немного, дожидаясь приглашения войти. Он слышал легкое дыхание ее и уже чувствовал знакомый аромат фиалкового сашé – Анжелика. Она пришла сама. Арман молчал, словно не мог совладать с собственным горлом и пригласить ее – слова застревали от волнения внутри него. Тогда, не услышав и слова приветствия, маркиза заговорила сама:

– Почему вы ушли, граф? Вы не хотели меня видеть? – Ее голос слегка дрожал от волнения, но она старалась не выдать себя. – Я понимаю, я смутила вас своим приездом. Но выслушайте меня, Арман. – Она сжала руки на груди. – Я боялась, что здесь, в далекой России, вы можете погибнуть, и я никогда больше не увижу вас. Я не смогу сказать, что сожалею о прежних недоразумениях. Я люблю вас, Арман. Я очень скучала. Я устала. Я больше не могла оставаться в Провансе и ждать, ждать… – В мелодичном голосе маркизы отчетливо послышались рыдания. Она уже не была прежней гордячкой, отвергавшей его ухаживания. Она переменилась, страдая.

– Не надо, не надо слез, моя дорогая. – Коленкур встал.

Он протянул руку, чтобы привлечь возлюбленную в свои объятия, но полог палатки снова откинулся – на пороге показалась приземистая фигура маршала Бертье. Нисколько не удивившись свиданию, невольным свидетелем которого он оказался, герцог Невшательский обратился к Коленкуру:

– Простите. Император проснулся, Арман, и призывает нас к себе. Поспешим! А для вас, маркиза, – обернулся он к Анжелике, – приготовлена палатка, и вы можете немного отдохнуть, пока тихо, – добавил он со вздохом. – Вон там, левее, – указал он, высунувшись на улицу. – Ваш брат уже там, мадам.

– Надеюсь, это не аванпост[13] врага, – пошутила Анжелика, чтобы скрыть огорчение, охватившее ее. – Я могу спать спокойно?

– Что вы! – восликнул Бертье испуганно. – Это почти рядом с императором. Наша армия будет охранять ваш сон, – добавил он галантно и поцеловал руку маркизы. – А вашему герою, – вспомнил он Пьера, – спать не придется. Его зачислили в кавалерию Мюрата, и теперь он должен отправляться по назначению.

– Как, уже? – вскрикнула Анжелика. – Он же заблудится! Как он найдет расположение?

– Не заблудится, – уверил ее Бертье. – Для начала его проводят, ну а там его встретит генерал Александр.

– Когда я смогу увидеть Александра? – робко спросила Анжелика о старшем брате. – Мы не виделись так давно.

– Когда возьмем Смоленск, – ответил Бертье, – не раньше, мадам. Идемте, Арман. Извините нас, маркиза.

Анжелика рассеянно старалась поймать взгляд Армана. Но генерал де Коленкур, застегнув мундир и оправив перевязь, надел треуголку с белым плюмажем и, холодно кивнув, вышел вслед за Бертье.

– Я удаляюсь на свои «аванпосты», – грустно добавила Анжелика и вздохнула.

Пожар в Смоленске затухал. Тишина, царившая в расположении Великой армии, нарушилась: послышались приказы, сновали ординарцы и адъютанты, потянуло запахом пищи с полевых кухонь. До рассвета оставалось всего несколько часов.

* * *

Императору Наполеону всегда лучше работалось по ночам. Граф Арман де Коленкур называл это присутствием духа после полуночи и даже говорил не раз императору. Однако за многие годы службы сам он не мог похвастаться тем, что приучился к подобному распорядку – дух у графа Армана после полуночи отсутствовал всегда и появлялся только утром. Коленкура клонило в сон, но зевать в присутствии императора он не мог себе позволить и потому сдерживался, отворачиваясь.

Кроме того, Арман старался, чтобы мысли его не переходили к маркизе Анжелике. Арман уже представлял себе, с каким сарказмом воспримет появление Анжелики в расположении армии император. Он прекрасно помнил, как негодовал Бонапарт по поводу приезда Бигготини к Дюроку и его грозное внушение Бертье, когда тот начал сожалеть, что не может отправиться в Париж, очень скучая по Жозефине Висконти:

«Придворные шаркуны, а не генералы! – заметил тогда Бонапарт сердито. – Я продержу вас в строю до тех пор, пока вам не стукнет по восемьдесят лет. Вы рождены на бивуаке, на нем и умрете! Имейте это в виду, господа». Теперь уж император обязательно выскажет, что не только к Дюроку любовницы приезжают прямо на бивуак, но и к прочим – тоже.

Накинув серый сюртук на плечи, Наполеон прохаживался около своего рабочего стола и диктовал распоряжения Бертье. Вдруг прервавшись, он взглянул на Армана и быстро спросил:

– Что вы думаете о Барклае? Он завтра опять уйдет? – Наполеону не хотелось верить в отход русских армий от Смоленска, и он искал поддержку в Коленкуре.

Конечно, опытный дипломат, Арман мог покривить душой и поддакнуть, но он не стал.

– Я по-прежнему думаю, сир, что русские отступят, – ответил он, глядя императору в лицо.

Словно в подтверждение его слов со стороны Смоленска раздалось несколько мощных взрывов. Наполеон напрягся и замер.

– Похоже, сир, – осторожно предположил Бертье, – они взрывают пороховые склады перед… – герцог запнулся и стал нервно покусывать ногти. Он никак не мог решиться продолжить о том, что так раздражало Бонапарта.

– Что вы молчите, Бертье? – Наполеон на удивление отреагировал спокойно. – Раз уж начали, так говорите до конца: они взрывают склады, перед тем как покинуть Смоленск. – Вздохнул: – Я так и знал! – И он продолжил диктовать депеши.

* * *

Когда император наконец отпустил его, Арман де Коленкур, ненадолго простившись с Бертье, пожелавшим соснуть часок, направился к палатке, куда начальник штаба, по его словам, поместил Анжелику.

Внутри палатки было тихо. Приподняв полог, Арман заглянул в палатку.

Анжелика лежала поверх пунцового покрывала, расшитого серебряными звездами, освещенная двумя свечами, горящими за отсутствием подсвечника на простой деревянной подставке. Устав с дороги, маркиза заснула. Сон молодой женщины казался спокойным и безмятежным. Дорожная шляпа и плащ, небрежно брошенные, лежали рядом. Расстегнутый ворот бархатного сюрко открывал тончайшее кружево сорочки, сквозь которое просвечивала гладкая, чуть смуглая кожа маркизы и темнели соски груди. Голову Анжелика склонила набок, и ее пышные золотистые волосы раскинулись по покрывалу волной. Сомкнутые ресницы едва заметно вздрагивали.

Охваченный волнением, Арман приблизился к ней, стараясь ступать как можно тише. Но маркиза все равно почувствовала его. Едва он подошел и присел на край ее постели, она открыла глаза и, протянув руки, с нежностью обвила его шею.

– Я не отдам тебя ей, не отдам, – прошептала Анжелика, привлекая графа к себе. – Я отниму тебя и верну назад наше счастье! Я останусь здесь, с тобой, и что бы ни случилось – мы будем вместе. Среди крови и смертей мы найдем утешение в любви, а если судьба окажется немилосердна – мы погибнем вместе, Арман. Я так люблю тебя… Я все готова разделить с тобой. Я ничего не боюсь. Ты слышишь?

Арман сжал маркизу в объятиях – золотые украшения на его генеральском мундире царапали ее нежную кожу. Она близко видела его улыбку и ощущала горячее желание, разгоравшееся в нем. Им обоим показалось, что время обернулось вспять. Вернувшееся чувство, более острое и пьянящее после долгой разлуки, уносило обоих на огненных крыльях, словно не было рядом с ними страдающего, дымящегося пожарами города. Забыв о войне, они отдались любви, сплетая тела и желая утопить давнюю ссору в долгих поцелуях и безудержных ласках. Их фразы начинались и обрывались на полуслове, уступая место молчанию, тогда как губы продолжали отвечать друг другу. Счастливая, маркиза смеялась под его поцелуями.

Осторожно взяв в руки ее прекрасное лицо, он увидел, как оно светится изнутри от нежности и восхищения им.

– Прости меня, прости! – прошептал Арман, прижав к своей груди прекрасную головку маркизы…

Под самое утро Анжелика задремала, прислонившись к широкому плечу Армана, и улыбка не сходила с ее губ.

От императорских палаток послышался голос Бонапарта: он шутил с гренадерами караула, говоря, что они хорошо прокоптятся в смоленском дыму. Потом приказал подать коня. Понимая, что император в любую минуту может хватиться его, Арман осторожно высвободился из объятий Анжелики и, заботливо укрыв возлюбленную покрывалом, начал одеваться.

Анжелика открыла глаза. Она сладко потянулась, но увидев, что любмый стоит перед ней в мундире, держа в руках шляпу с плюмажем, встревожилась:

– Что случилось? Уже все?

Коленкур кивнул и, наклонившись, поцеловал ее волосы:

– Пора, дорогая. На войне отдых недолог.

Анжелика смутилась – краска проступила на ее щеках. Она и вправду забыла, что находится не дома, в Провансе, а в действующей армии, где в любой момент может вспыхнуть сражение.

– Я скоро буду готова, – уверила она, притягивая к себе одежду.

Глава 3. Похищение

Оставив возлюбленную, Коленкур вышел из палатки. Его взору предстало впечатляющее и трагическое действо: по всему тракту, ведущему от Смоленска на восток, протянулись русские корпуса, покидающие город. За ними, сколько мог охватить взор, кто в перегруженных экипажах, кто в крестьянских телегах, а кто и просто пешком нескончаемой вереницей тащились жители Смоленска – от мала до велика. Со всех храмов города их провожали колоколами. Сквозь печальный перезвон до французов долетали плач и прощальные крики – никто не желал оставаться в городе на милость победителя.

– Почему они уходят? – не сдержавшись, воскликнул маршал Бертье. – Нигде в Европе жители не покидали город, они приветствовали нас… И почему не видно градоначальника, почему никто не несет ключи от города?

– Я думаю, мы не дождемся ключей, – помрачнев, заметил ему Коленкур вполголоса. – Они не сдаются – они уходят, чтобы сражаться дальше. Я давно думаю о том, что это война для нас станет не похожей на все остальные…

– Как бы она не стала последней, – поддержал Армана подъехавший в ставку Мюрат, – мои кавалеристы только что вернулись из города – Смоленск пуст: дымящиеся развалины, трупы, трупы… Живых нет.

Мюрат говорил громко, и император, стоявший невдалеке, услышал его – он бросил на Иоахима сердитый взгляд: вот уж не ожидал от давнего соратника такого упадка духа. Молча выпив чашку кофе, поднесенную Рустаном, Бонапарт сел в седло и, обернувшись к Мюрату, напомнил:

– «Труп врага хорошо пахнет». Вы не забыли мудрое изречение римлян, маршал? Или мне придется еще не раз напоминать вам его?

Мюрат промолчал – только склонил голову в знак согласия.

Кольнув белого арабского скакуна шпорами, Наполеон направился вниз по холму – к поверженному Смоленску. Сразу вслед за тем вся французская армия, раскинутая на холмах и в долинах у Днепра, пришла в движение. Замелькали распущенные трехцветные знамена, порванные ядрами, послышались бодрая музыка и барабанный бой. Построившись как на парад, армия Наполеона вступила в Смоленск.

Привлеченная праздничным шумом, Анжелика выглянула из своего обиталища. Вид черных обгоревших развалин города немного притушил в ней радостную приподнятость от счастливого свидания с любимым. На какое-то мгновение она подумала о тех, кто жил в разрушенных домах – наверное, они тоже любили и очень надеялись, что война минует их стороной. А вот теперь уходили вслед за своей армией, не зная, вернутся ли когда-нибудь назад к своим оскверненным очагам.

Внизу под холмом серел широкой полосой Днепр. Французские солдаты наводили через него переправу. Понаблюдав некоторое время за ними, Анжелика вернулась в палатку, взяла дорожный плащ и, сев на свою пятнистую кобылу по кличке Звезда, направилась к реке – она решила поискать укромный уголок, где можно было бы искупаться.

Уже спустившись с холма, маркиза поняла, что ее желание осуществить не легко. Весь Днепр с французского берега был запружен войсками.

Внезапно с одного из островков посреди реки грохнула пушка – стреляли русские. Послышались пронизывающий свист, удар… В пяти шагах от Анжелики ядро взрыло сухую землю и куда-то скрылось. Маркиза застыла, ощущая, как ледяной холод охватывает ее.

Немного придя в себя, она увидела, что невдалеке, где стоял какой-то польский батальон, засуетились солдаты – выносили убитых. Послышались стоны раненых…

Маркиза поняла, что надо где-то укрыться. Не дожидаясь решения хозяйки, лошадь Анжелики фыркнула, взвилась… И тут снова послышались крики. Кто-то из французов прокричал маркизе: «Берегись!» Звезда вздыбилась, встав на задние ноги, заржала – Анжелика едва удерживалась в седле. Наклонившись в бок, чтобы восстановить равновесие, она увидела, что привело лошадь в ужас – пушечное ядро дымилось и вертелось как волчок в нескольких шагах впереди. Перепуганная Звезда понеслась галопом вдоль Днепра, не разбирая дороги: по высокой траве, по кустам орешника, по камням…

Шляпа, украшенная перьями, соскочила с головы Анжелики – маркиза безуспешно пыталась остановить кобылу. Сзади слышались разрывы, стоны. А впереди… Впереди желтел песком и глиной глубокий овраг. Еще немного, и вместе с лошадью маркиза упадет в приближающуюся расселину. Анжелика попыталась свернуть в сторону, но кобыла не слушалась ее. Казалось, избежать падения невозможно, как вдруг сзади послышался конский топот – кто-то догонял Анжелику.

Маркиза обернулась. Лучи солнца брызнули ей в лицо, ослепляя. Все, что она разобрала, – синий мундир с золотым позументом, французский. Через несколько мгновений всадник уже скакал с Анжеликой стремя в стремя. Крепкой рукой он схватил Звезду под уздцы и тянул за собой. Они пронеслись по самому краю оврага.

Наконец кобыла встала. Соскользнув с седла, Анжелика села на траву, глядя на своего спасителя. Им оказался молодой адъютант императора граф Филипп де Сегюр. Прежде Анжелика нередко встречалась с ним – Филипп прославился при дворе своими стихами и очерками, посвященными походам Бонапарта.

– Не знаю, как благодарить вас, граф, – смущенная, Анжелика поднялась и поправила волосы. – Если бы не вы… – Ей самой страшно стало, как она представила себя летящей вниз головой в пропасть…

– Вы изрядно покалечились бы, мадам, а то и хуже… – понял ее переживания де Сегюр. Спрыгнув с коня, он наклонился и поцеловал руку маркизы: – Слава богу, все обошлось…

– Да, и только потому, что ангел-хранитель послал мне вас, – улыбнулась Анжелика, но тут же осведомилась: – А что русские? Еще стреляют?

– Стреляют. Они стараются помешать переправе…

– Их много?

– Вы можете взглянуть, мадам. – Граф де Сегюр достал из футляра подзорную трубу и предложил ее маркизе.

Действительно, русская пушка стреляла – отчаянно, безнадежно, ведь силы французов, сосредоточенные на берегу Днепра, намного превосходили скромные возможности одного артиллерийского расчета. Но главное потрясение ожидало маркизу впереди.

Как только дым рассеялся, она ясно увидела, что расчет орудия состоит… из босоногих крестьянских ребятишек в не по росту длинных рубахах, подпоясанных веревками. С чумазыми от пороховой гари лицами они старательно подтаскивали к орудию ядра, а стрелял из пушки старик, водрузивший на голову железную шапку с двуглавым орлом, какие носили русские солдаты, наверное, еще в прошлом веке.

– Что это, граф? – спросила Анжелика озадаченно у де Сегюра. – Там же дети.

– Да, – кивнул тот в подтверждение, взгляд его помрачнел. – И женщины, и старики, и дети… – Граф обернулся к дымящемуся Смоленску. – Дым – пока единственный свидетель наших бесславных побед, маркиза, – добавил он с усмешкой.

С колокольни одного из соборов в ответ русским заговорило французское орудие. Дуэль оказалась недолгой – через несколько выстрелов русская пушка замолчала.

Схватив трубу, Анжелика взглянула на островок. Все как один, русские «артиллеристы» лежали вокруг орудия мертвые. Железная шапка слетела с головы старика, он навалился на лафет, и его длинные седые волосы сделались сплошь багровыми от крови.

– Вам не нужно смотреть на это. – Граф де Сегюр отобрал у Анжелики трубу и добавил с горечью: – Война – жестокая штука, мадам. Вы зря приехали сюда.

Анжелика не ответила. Перед ее глазами все стояли растерзанные осколками тела русских детишек, и она чувствовала, что вот-вот заплачет. Молча она подошла к Звезде, теперь уже мирно щипавшей травку на поляне перед оврагом, и, обняв лошадь за шею, прислонилась к ней лицом.

– Возвращайтесь в ставку, мадам. – Граф де Сегюр старался говорить как можно мягче. – Я сейчас направляюсь к императору. Если желаете, мадам, я провожу вас.

– Нет, нет, спасибо, граф. – Анжелика попробовала улыбнуться в знак благодарности, но получилось неловко.

– Вам не стоит оставаться одной, – с тревогой предупредил де Сегюр. – На войне противник может появиться совершенно неожиданно…

– Не беспокойтесь, граф, я поеду сразу за вами, – успокоила его маркиза. – Вы почти не заметите моего отсутствия… Еще раз благодарю вас.

– Как знаете, мадам. – Де Сегюр недовольно покачал головой и, вставив ногу в стремя, сел в седло. – Я везу депешу императору и потому должен спешить. Я скажу Арману, что оставил вас здесь…

Проводив генерала взглядом, Анжелика взяла Звезду под уздцы и направилась с ней к реке. Ручей, протекавший по дну оврага, который едва не стал последней точкой в путешествии неукротимой маркизы, впадал в Днепр, образуя небольшую лагуну, поросшую плавучими желтыми цветами. Вдоль берегов возвышался густой кустарник… Анжелике показалось, что она нашла то самое место, о котором мечтала с утра. Тем более что теперь купание помогло бы ей немного отвлечься от печальных мыслей.

Привязав Звезду к дереву, маркиза приблизилась к лагуне и попробовала воду Днепра рукой – та показалась ей теплой, приятной и даже немного шелковистой. Сбросив одежду, Анжелика вошла в прозрачную, искрящуюся под солнцем воду и с наслаждением отдалась ощущениям.

Холодноватые течения, струящиеся по дну лагуны, словно мелкими иголочками покалывали ее тело. Анжелика легла на спину и смотрела ввысь, в раскинувшийся над ней голубой простор неба, где совсем неуместным напоминанием о войне проплывали темно-серые барашки дыма. Здесь не слышалось ни множества мужских голосов, выкрикивающих команды, ни барабанного боя, ни вспыхивающих то и дело артиллерийских перестрелок. На какое-то время Анжелика забылась и успокоилась.

Когда же она вышла на берег и оделась, то с удивлением обнаружила, что Звезда, дожидавшаяся ее неподалеку… исчезла. Отвязалась? Встревоженная, Анжелика выбежала на поляну, на которой недавно говорила с графом де Сегюром. Звезды по-прежнему не было видно. На поляне пустынно – никого…

И вдруг маркиза услышала потрескивание кустов за своей спиной. Решив, что это ее заплутавшая лошадка, маркиза обернулась, но… что-то влажное и отвратительно пахнущее обмотало ей голову. Наступила темнота. Маркиза пыталась кричать… хотя вряд ли кто-либо мог услышать ее на расстоянии более двух шагов.

Над самым ухом Анжелики заговорили грубо, по-мужицки, на непонятном ей языке. По-русски?! Ужас охватил маркизу. Что случилось с ней и как теперь ей вернуться в Ставку императора?! Вспомнились недавние предупреждения де Сегюра – не зря тот настаивал, чтобы она не оставалась одна. Но как русские оказались на этом берегу? Это же…

Додумать маркиза не успела – ее подняли и усадили на лошадь. Дотронувшись до крупа, Анжелика ощупью узнала свою дорогую Звезду. Кто-то прикрикнул на кобылу – и та двинулась. Анжелику все время придерживали, чтобы не упала, но воняющую конской мочой тряпку с головы не снимали. Лошади шли быстрым шагом, а вскоре вокруг захлюпала вода…

* * *

Въехав в Смоленск через днепровские ворота, Наполеон Бонапарт вошел в церковь, выстроенную над ними, и глянул оттуда на русский берег.

Коленкур молча стоял на почтительном расстоянии от императора, ожидая приказов. Удручение, испытанное графом при виде сожженного, пустынного города и множества трупов русских и французов, лежащих вокруг вперемежку и уже разлагающихся на солнце, не оставляло Армана.

Одинокая русская пушка стреляла по французам, наводившим на Днепре переправу. Поморщившись, император повернулся и приказал Коленкуру немедленно позвать артиллеристов: пусть втащат в церковь два орудия! Приказ исполнили, и Арман лично навел их. Вскоре русская пушка замолчала.

Указав расположить штаб в доме смоленского губернатора, император сразу направился туда. В березовой аллее, окружавшей резиденцию, уже расставила палатки старая гвардия – она встретила Бонапарта приветственными криками и пением «Марсельезы».

В комнатах губернатора слышался повелительный голос Рустана, готовящего для императора постель и рабочие апартаменты. Едва тихий императорский секретарь поставил на большом письменном столе походный чернильный прибор, Наполеон, как всегда не дожидаясь, пока все приведут в порядок, сел за письма. Первой – так уж повелось с давней итальянской кампании, – он написал Жозефине. Потом – несколько писем своим министрам. Призвав Коленкура, император приказал ему сочинить что-нибудь для Марии-Луизы и ее батюшки в Вену, а сам, скинув сюртук, отправился спать.

Озадаченный поручением императора, Арман вышел в приемную, где все еще хозяйничал неутомимый Рустан.

Здесь Коленкура и нашел Дюрок. Вбежав в приемную, он знаком попросил Армана подойти ближе. Запыленное лицо Жерара выражало тревогу. Когда Арман приблизился, Дюрок сразу же сообщил:

– Маркиза де Траиль исчезла. – И встретив изумленный взгляд Коленкура, пояснил: – Она отправилась к реке, одна, и не вернулась в лагерь. Мы искали – Анжелики нигде нет. Похоже, ее похитили. Или убили. Казаки.

– Казаки?! – воскликнул Арман. – Откуда?!

– Командир польских улан, расположившихся неподалеку, сообщил мне, что их, пожалуй, с сотню переправилось через Днепр. Пронеслись ураганом и, наведя панику, уплыли к своим.

Рассеянно вертя в руках письма, только что врученные ему Наполеоном для отправки, Коленкур бессильно опустился в кресло, оставленное Рустаном посреди приемной. Арману не хотелось верить словам Дюрока. Но к вечеру того же дня ему ничего больше не оставалось – маркиза Анжелика так и не появилась в ставке императора. Как выяснилось, граф де Сегюр последним видел ее у того самого оврага, где немногим позже как раз и высадились русские казаки.

Глава 4. «Народной веры глас»

Стояла страшная жара, редко перебиваемая грозами и ливнями. Двигаясь днем и ночью, русская армия, стараясь сбить со следа неприятеля, пробивалась лесными трущобами и топями. Тучи комаров и москитов изнуряли людей. Неприятельская кавалерия следовала за русскими по пятам – стычки казаков и гусар с французами происходили ежедневно.

Желая показать пример приунывшим солдатам, князь Петр Иванович Багратион, в парадном мундире, при орденах, встал рядом со знаменосцем Московского полка и продолжал идти в пешем строю. Вся свита князя последовала за ним. Поддерживая тех, кто уже утратил надежду, князь громко говорил:

– Братцы! Чудо-богатыри мои, тридцать лет я с вами, а вы со мной. Вспомним суворовские марши! Потяжелей нам приходилось, а видел ли кто русского солдата унылым?

И войска отзывались на слова любимого командира с теплотой, ускоряя шаг:

– Не было таких и не будет, ваше сиятельство! Выдюжим, Петр Иваныч, ты не сумлевайся! – И тут же спрашивали тихомолком: – А когда ж долбанем француза, а? Петр Иванович? Сколько ж будет водить лесами нас немец-то?

Под «немцем» армия подразумевала военного министра России Барклая де Толли, которому не доверяла. Багратион и сам недолюбливал всегда невозмутимого и немного грустного лифляндца, не одобрял его тактики заманивания противника, хотя и соглашался, что иного выхода у военного министра не было. Смирив гордыню, тот первым поехал к Барклаю в Смоленске, когда две русские армии соединились, хоть и имел звание выше. Барклай оценил этот жест, хотя взаимопонимания он не прибавил: Багратион требовал наступления, а Барклай опять тянул назад. Скрепя сердце Петр Иванович подчинился – угроза оказаться в неприятельском мешке стала ему очевидна после совершенных Бонапартом маневров. Смоленск отдали после ожесточенной битвы, и снова потянулись долгие версты отступления.

Наконец, дойдя до местечка Царево Займище, князь Петр Иванович приказал армии остановиться – как и все прочие он осознавал очевидную необходимость предоставить солдатам краткий отдых. В тесной крестьянской горнице, топившейся по-черному, Багратион, сжав губы, склонился над картой. Он глубоко задумался – положение представлялось ему опасным.

Прозвенев шпорами на крыльце, в штаб Второй армии вошел генерал Милорадович – давний соратник и друг князя. В руке он держал только что полученное письмо от княгини Орловой:

– Посыльный от Аннушки прискакал, из Петербурга, – сообщил с ходу, – пишет, совет собирает император, чтоб о командующем дело порешить. Надоела уж всем неразбериха. Тебе, Петр Иванович, сестрица императорская Екатерина Павловна поклон шлет. Хлопочет о транспорте санитарном. Вот уже пожертвования собрали – прибудут скоро.

На скамейке у остывшей печки, укрывшись попоной, прикорнул младший сын генерала Раевского Николенька, утомился. Но услышав голос Милорадовича, мальчик вскочил, радостный, – знал Михаила Андреевича с детства, помнил, как учил тот его деревянной сабелькой лопухи на огороде рубить.

– Я в сражении, в сражении был! – сообщил радостно, протирая глаза кулачком. От сна он разрумянился, посвежел.

Милорадович присел перед ним на корточки, погладил кудрявую голову:

– Слышал, слышал о подвигах твоих. Зачем же батюшка водил тебя в дело-то?

– Чтобы за Россию умереть вместе, ваше сиятельство, – просто ответил мальчик. Милорадович молча прижал голову Николеньки к своей груди.

– Нам необходимы самые подробные сведения о передвижениях французов, – проговорил Багратион, все так же глядя на карту. – Я поручал Платову постараться захватить «языков». Но французские уланы отрезали наш арьергард, и теперь Платов пробивается с боем. Надо послать кого-то к нему… – Подойдя к сеням, где расположился его штаб, командующий приказал начальнику штаба, обрусевшему французу Сен-При: – Позовите ко мне кого-нибудь из адъютантов!

Через несколько мгновений перед командующим предстал молодой гусарский офицер в коричневом мундире ахтырцев. В руках его поблескивал золочеными шнурами кивер.

– Ротмистр Анненков, ваше сиятельство, – бодро доложил он.

Багратион с улыбкой кивнул своему любимцу.

– Поедете к Платову, Алексей Александрович, – проговорил он. – Возьмите людей из своего полка – по дороге можете наткнуться на французов. Все сведения, которые удалось собрать казакам о передвижениях наполеоновских войск, сегодня же, до конца дня – ко мне.

– Слушаюсь, ваше сиятельство! – ответил ротмистр с готовностью.

– И еще, – добавил Багратион, помедлив. – Знаю, что Матвей Иванович держится из последних сил. Но казацкая удаль всем известна, у него каждый станичник французского эскадрона стоит. Попросите от меня атамана еще денька на два супостата задержать, чтоб солдаты отоспались…

– Все передам, Петр Иванович…

– Ну, с богом, Алешенька. Поезжайте!

Как и предупреждал князь Багратион, едва выехав из Царева Займища, Алексей Анненков и отправившиеся с ним к Платову гусары наткнулись на французов – скорее всего, разведчиков, прочесывавших лес. Однако углубляться далеко эти уланы явно побоялись: пошарили по опушкам и, спешившись, стали поить в реке коней.

Сначала, посовещавшись, гусары решили проскочить без боя – может, уланы и не заметят их, ведь распоряжение князя Багратиона надо было выполнять спешно. Но не тут-то было! Французы увидели неприятеля и, повскакав на коней, ринулись в схватку. Ничего не оставалось, как принять бой.

Алексей Анненков врубился в самую гущу противника. Сабля в его крепкой руке, со свистом рассекая воздух, поражала врага без промаха. Он видел полные смертельного страха глаза противника перед собой, слышал стоны тех, кого поразило его оружие… Не устояв под натиском ахтырцев, уланы попятились, но на помощь им уже спешило подкрепление.

Перевес сил оказался на стороне французов. В какой-то момент Алексей подумал, что уже не доберется сегодня до Платова. Однако казаки сами явились на помощь, не заставив себя долго ждать. Две отборные казачьи сотни, вылетев с гиканьем из леса, буквально смели противника, третья – преградила французам отступление.

Подскакав к казачьему полковнику, Анненков прокричал:

– От князя Петра Ивановича, к атаману. Проводишь?

Тот кивнул головой.

Казаки в рассыпном строю гарцевали перед уланами, зажав тех в клещи. Алексея подмывало остаться и снова ввязаться в бой. Но нельзя – он помнил приказ Багратиона. И потому, взглянув еще разок, как казаки то грозно сдвигаясь тучей, то рассыпаясь вновь, загоняют улан в болото, Анненков поспешил за полковником, позволив своим гусарам разделить с казаками лавры победы.

* * *

«Дела русского воинства день ото дня все хуже. Войска недовольны до такой степени, что ропщут даже солдаты, они не имеют никакого доверия к своему предводителю. Что до меня, то вам как никому известно мое стремление избавить Россию от нашествия супостатов. Начав службу Отечеству при вашей матушке, я тридцать лет жизни отдал служению ему. Но сейчас прошу вас, дорогая Лиз, довести Его Величеству мое желание отправить меня командовать хоть в Молдавию, хоть на Кавказ, хоть полком, хоть арестантской ротой. Терпеть позор больше не могу…»

Письмо князя Багратиона, переданное ему княгиней Потемкиной, не удивило императора Александра. Он знал, что постоянное отступление русской армии чрезвычайно удручало всех. Теперь уже всякий винил в неудаче армии ее командующего – военного министра Барклая де Толли. Не только за глаза, но и в лицо его называли «генерал Отступление», изменив прозвание, данное когда-то турками Александру Суворову – Генерал Вперед. Имя Барклая стало ненавистно всем, ему не верили ни народ, ни армия, ни император. Повсюду слышались призывы немедленно сместить его. Взоры устремлялись к императору, кого же выберет Александр, услышит ли он «глас народа»?

«Глас» Александр слышал и очевидность замены главнокомандующего понимал. Но хорошо помня о своей ошибке в битве под Аустерлицом, назначил специальный совет из шести человек, в который вошли бывший воспитатель Александра Павловича, председатель Государственного Совета граф Салтыков, петербургский главнокомандующий Вязмитинов, генерал Аракчеев, начальник полиции Балашов и два тайных советника, Лопухин и Кочубей. Им всем предстояло решить судьбу армии и судьбу России. Император же только подтвердит их выбор.

Но какой выбор? Багратион любим в войсках, однако излишне горяч и нетерпелив. Беннигсен – опять иностранец. Милорадович – не имеет опыта командования армиями, не тот охват. Кто же? Кто может оказаться равным «екатерининским орлам» предыдущего столетия? Кому доверила бы Россия свою судьбу?

В большом кабинете графа Салтыкова, выходящем окнами на Неву, теплым и тихим июльским вечером генерал Балашов назвал фамилию избранника, о котором уже твердили повсюду: «Кутузов». Генерал от инфантерии Кутузов сможет спасти Россию.

– Кутузов стар, он болен, – пытался возражать Аракчеев.

– Да нет, годов ему не так и много, – задумался Салтыков. – Пожалуй, что шестьдесят шесть…

– Для главнокомандующего шестьдесят шесть – это пустяки, – поддержал его Кочубей и улыбнулся: – Если кто и останется недоволен нашим выбором, так это Наполеон Бонапарт. Не может он простить Кутузову так ловко заключенного мира с турками под самым носом его дипломатов.

– Ну, значит, на том и порешим, господа? – обратился ко всем председательствующий Салтыков. – Избираем главнокомандующим всеми нашими армиями Михайлу Кутузова?

Никто не воспротивился, даже сомневающийся Аракчеев. Всем было известно, что еще до совета за Кутузова высказывалась княгиня Елизавета Потемкина: когда-то Михаил Илларионович служил под началом ее отца, князя Потемкина, – еще при штурме Очакова на заре своей карьеры. И потому спорить не стали.

В тот же вечер император Александр утвердил выбор совета. Назначение Кутузова в армии было воспринято с воодушевлением. Около дома нового командующего на набережной Невы собралась целая толпа – все бросали в окна букеты цветов, пели молитвы и здравицы.

* * *

Исполнив поручение князя Багратиона и забрав сведения, полученные казацкой разведкой, ротмистр Алексей Анненков вышел из штаба арьергарда и, вскочив в седло, уже собирался было возвратиться в Царево Займище, когда невдалеке услышал два голоса: мужской, грубый и резкий, сыпал отборными ругательствами, женщина звала на помощь по-французски.

Спрыгнув с седла, Алексей бросился на крик. Завернув за угол штабной избы, откуда слышались голоса, он увидел даму, одетую в черное. Она прижалась спиной к бревенчатой стене дома. Длинные светлые волосы, в беспорядке разбросанные, скрывали ее лицо. Она, как могла, отбивалась от подвыпившего казачьего сотника, который явно желал познакомиться с ней поближе.

Раздумывать было некогда. Ударом сбоку, Алексей помог незнакомке избавиться от назойливого кавалера. Сотник отлетел шагов на десять и грохнулся в пыль. Разразившись еще более отвратительными ругательствами, он попытался подняться, чтобы расквитаться с обидчиком, но не удержал равновесия и опять упал.

Вызвав караул, Алексей приказал отвести разгулявшегося вояку к командующему арьергардом атаману Платову – пусть разбирается со своим подчиненным. А сам обратился к женщине, которая все еще стояла, прижимаясь к стене:

– Он не поранил вас, мадам?

Женщина повела головой, отбрасывая волосы – лицо у нее было бледное, но глаза на нем, горячие, черно-карие, как спелые вишни, горели гневом.

– Я не понимаю, месье, – ответила она по-французски.

Немного удивленный, Алексей повторил свой вопрос по-французски и добавил:

– Кто вы? Француженка?

– Я – пленная, – прозвучал неожиданный ответ.

– Вы были во французской армии? – спросил Алексей озадаченно. – Как же вы оказались здесь?

– Очень просто, – вздохнула незнакомка. – Меня похитили. Разве командующий арьергардом еще не похвастался всем, какую важную птицу изловили его казаки? – съязвила она, но в голосе проскользнула горечь. – Наверное, они подумали, что я помню назубок все отметки на походной карте императора… Я вас не видела здесь, месье, – добавила она спокойнее. – Вы, верно, из другого… отряда? Извините, я не знаю, как называются у русских армейские подразделения, – смутилась незнакомка. – У нас – корпуса и дивизии.

– У нас так же, – подтвердил Алексей. – Я приехал из штаба армии. Но о вас действительно ничего не докладывали князю Багратиону.

– Еще бы! Я же добыча. Кто хочет делиться? – Женщина снова поникла головой.

– Я заберу вас отсюда, – на удивление быстро даже для самого себя решил Анненков. – Хоть вы и не хотите назвать своего имени мне, я надеюсь, вы назовете его князю Багратиону. Уверен, при штабе армии к вам будут относиться совершенно иначе. Вы согласны поехать со мной?

– Вы еще спрашиваете?! – воскликнула незнакомка и впервые улыбнулась. – Здешние герои мне совсем не по душе.

– Хорошо, – кивнул Алексей. – Тогда ждите меня здесь. Я поговорю с командующим арьергардом, – оставив незнакомку, он взбежал по ступенькам на крыльцо и скрылся за дверью.

Атаман Матвей Иванович Платов сидел в крестьянской горнице за широким дубовым столом – вдоль стола горели в серебряных подсвечниках свечи. Поверх генеральского мундира Донского войска с серебряным шитьем он накинул алую казацкую епанчу с серебряными шариками пуговиц и петлицами из тянутого серебра. Поседевшие усы атамана висели вниз, тщательно расчесанные и пушистые. Кудрявые черные волосы с проседью торчали вихрами – сброшенная баранья шапка, часто заменявшая атаману форменную, с красным шлыком и золотыми шнурами, лежала рядом на скамье. Подняв волосатую руку с жуковиной – как прозвали казаки крупный золотой перстень атамана с гербом. Платов выколотил о скамью трубку, набил ее, раскурил неторопливо и только после взглянул на Алексея молодо, задорно:

– Деваху, говоришь, ихнюю прихватили мои братаны? – Он усмехнулся. – А я и не слыхал. Все про фуры да про пушки говаривали, сколько эскадронов да сколько пеших, а про деваху – молчок. Ты-то не знаешь чего, Ириньица? – спросил у племянницы, накрывавшей на стол угощение для казачьих предводителей.

Молодая казачка, одетая в белого шелка рубаху с короткими по локоть рукавами и голубой шелковый сарафан на лямках, низанных бисером, бросила на ротмистра кокетливый взгляд, приподняла крутую черную бровь и, поправив украшавшую ее волосы рефить[14] с жемчугом, тихонько засмеялась. Быстрые руки казачки расставляли на столе блюда с кусками жареного кабана и чебака[15], кувшины с водкой и пивом.

– Чего молчишь-то? – прикрикнул на нее грозно Платов. – Слыхала? Опять Филька, дружок твой, отличился? Только что приводили его – лыка не вяжет? Кого своровал у французов?

– Так откуда ж мне знать, батюшка-атаман, – казачка испуганно всплеснула руками, – я ж по-ихнему не разумею. Молодую девицу в ясырь[16] приволок Филька – добыча, стало быть. Я ей поесть отнесла вот, коврижки да пряничков…

– Мне почему не сказывала? – нахмурился Платов. – Ясырь взяли они – видали?! И – тихомолком. И в ус не дуют… А француз, гляди, ротмистр, не теряется. – Атаман хитро подмигнул Анненкову. – На войну и то с курочками своими прибыл. Так и императрица ихняя пожалует. Вот тогда я сам за ясырем таким пойду – вспомню молодость. Пущай Аполиен подергается… без Жозефины. Сразу мира запросит! – Атаман засмеялся, но тут же снова посуровел, метнул на племянницу гневный взор.

Казачка побледнела лицом, присела на скамейку, теребя платок шелковый с меховыми кисточками.

– Как хоть звать ее, узнали, какого роду-племени? – продолжал спрашивать атаман и тут же безнадежно махнул рукой. – Что ж делать-то? – обратился атаман к Алексею. – Послать братанов, чтоб обратно отвезли? Только с бабами еще возиться мне! – пристукнул ладонью он об стол с раздражением так, что подсвечники вспрыгнули. – Вона, Бонапартий прет – продыха нету. Вот дурья башка, Филька этот! Только протрезвеет – отвинчу вмиг!

– Матвей Иванович, позволь мне барышню ту с собой забрать, к князю Петру Ивановичу, – предложил Анненков. – Там при штабе поспокойнее, князь и решит, как быть с нею.

– Да забирай ее! – махнул рукой Платов. – Возитесь тама. А мне б со своими разобраться. Совсем от рук отбились. – И снова он гневно взглянул на племянницу. – С Филькой таскаешься, чести не бережешь. Я тя припеку, зубами забрякаешь, волчье дышло!

– То неправда все, батюшка, – всплакнула казачка, прижав платок к глазам. – Лясы точит он – и всего-то…

– Твое счастье…

– Гей, атаман! – Дверь в горницу распахнулась. Загромоздив собой проход, появился широченный, огромный полковник казачьего войска Кутейников. – Тама наши схватилися с хранцузом, – выпалил он. – Только шмотья летят!

– Вот проклятье! – Платов встал, сдернул епанчу с плеч. – Опять поесть не дадут по-божески. – Он широко перекрестился на икону Богородицы в красном углу, спросил у Кутейникова строго: – Ты вентерь[17] заготовил, как сговорено?

– Как велел, батько, все сделал, – подтвердил полковник. – Башкирцы там стоят, с калмыками конными. А две сотни ужо сабли навострили – погонят на них француза, только прикажи.

– Добре, – покачал головой Платов. – Вели мне коня подать. Сам твоих поведу. Ужо мы покажем французу кузькину мать!

– Покажем, батька! – По-детски широко улыбнулся Кутейников и, громыхнув кадкой, которую Ириньица оставила при дверях, вышел из горницы.

– Ну, с богом, – обратился к Анненкову атаман, нахлобучивая на лоб баранью шапку. – Поезжай к князю, ротмистр. И кралю французскую забирай. Скажи там Петру Иванычу придержать француза – придержим мы, пущай не волнуется он. Только б подкрепил нас маленько, коли мочь имеется: артиллерии бы нам. А то ведь бросили частью пушки мы за Днепром, вот как за Барклаем-немцем поспеть торопились. Может, еще гусар пришлет. Скажи там, ладно?

– Скажу, Матвей Иванович.

Услышав, как брякнули затворы на пистолетах, приготовляемых атаманом к бою, Алексей отдал генералу честь и вышел из горницы.

– Милок, милок, – устремилась вслед ему Ириньица. – Ты куда ж с пустыми руками? Хоть подарочек от атамана князю Петру Ивановичу прихвати. Вот собрала я, что бог послал, гусака пряного да шамайки[18], пирожков еще… – Девица настойчиво вкладывала Алексею в руку угощение, завязанное в платок.

Ротмистр засомневался, стоит ли брать? Но отказать – неловко, знал, что обижаются сильно казаки, когда пренебрегаешь угощением их. Тут он вспомнил о французской незнакомке. Наверняка проголодалась. Пряником да коврижкой сыт не будешь. И решил взять.

– Благодарствую, барышня, – приняв узелок, ротмистр поклонился, а казачка, подбоченясь, со смехом зазывным прошла кругом, махнула юбкой – только пыль крылечная под каблучком окованным взвилась, и скрылась за дверью.

Алексей улыбнулся ей вслед – эка, какова! Такая не только Фильке голову заморочит, кого хочешь окрутит. Придерживая саблю, висевшую у ноги, он спустился с крыльца и поспешил к деревянной пристройке, где на стоге старой соломы оставил француженку.

Молодая женщина сидела, обняв руками колени, и покусывала травинку – лицо ее, с тонкими, немного заострившимися от пережитых испытаний чертами, выражало грусть. Завидев Анненкова, она встрепенулась.

– Все решилось, мадам, вы поедете со мной! Вы можете ехать верхом?

– Да, месье, я готова. – Анжелика поправила волосы.

– Вот, подкрепитесь, атаман прислал от своего стола, – ротмистр присел рядом с ней и развернул узелок.

Анжелике действительно очень хотелось есть, но она не решалась проявить свой аппетит при малознакомом офицере. Потому скромно взяла ломтик гусятины, отломила от него… И чуть не поперхнулась. Казацкая пища оказалась столь обильно сдобрена пряностями, что у маркизы с непривычки даже закружилась голова.

– Нет, нет, спасибо, – решительно отказалась она. – Давайте лучше поедем, месье.

За высоким дощатым забором раздался оглушительный свист и конский топот – целый казачий эскадрон, сопровождающий атамана Платова, пронесся по улице. Пыль поднялась клубами – Анжелика чихнула. Алексей Анненков подавил улыбку и предложил:

– Я схожу на конюшню и приведу коня для вас.

– Благодарю, месье, но я хотела бы ехать на своем, – попросила Анжелика, смахивая слезинки, выступившие у нее на глазах от казачьей удали. – Здесь моя кобылка все равно никому не пригодится. Точнее, пригодится, конечно, – исправилась она быстро. – Но мне не хотелось бы расставаться с ней. Ее зовут Звезда. Она светло-серая, в темных пятнах.

– Хорошо, – кивнул Аненнков, – если вы настаиваете, мадам, я схожу за вашей кобылкой. А пока поешьте еще. Дорога предстоит неблизкая.

Молодой офицер ушел к конюшням. Анжелика же, немного оправившись от кашля, снова заглянула в казацкий узелок. Надкусила пирожок – это угощение показалось ей намного приятнее. Пирожки были легкие, пышные, с капустой и зайчатиной внутри. Неспешно пережевывая, маркиза думала о том, что лицо нежданного русского спасителя, избавившего ее от неприятного сотника, почему-то показалось ей знакомым. Как будто они встречались прежде. Но где? Когда? В Париже – невероятно. В Петербурге, во время ее давнего приезда туда? Вполне может быть… Почему-то интуиция подсказывала ей, что молодой офицер служит в гвардии – он великолепно говорит по-французски, имеет прекрасные манеры, даже надушен, несмотря на войну. В таком случае, она точно встречалась с ним в Петербурге. Надо будет обязательно спросить, как только представится повод.

Вскоре Алексей Анненков появился, ведя за повод Звезду. Обрадовавшись, Анжелика быстро поднялась и, подбежав, обняла лошадку за шею:

– Дорогая моя, жива и целехонька! Теперь мы снова вместе.

Когда они тронулись в путь, маркиза обдумывала, как бы уместнее спросить у русского гусара про гвардию, но неожиданно он сам пришел ей на помощь.

– Мадам, – офицер старался придержать своего коня, привыкшего к быстрой скачке, чтобы он шел рядом с неторопливой, задумчивой Звездой маркизы, – простите за дерзость, но мне помнится, вы прежде бывали в России? Я ошибаюсь?

– Вероятно, нет, – откликнулась француженка.

– Бывали в Петербурге? – заинтересовался он. – Лет пять назад?

– Лет пять назад, – подтвердила маркиза немного загадочно и внимательно посмотрела на Анненкова. Про себя она обрадовалась, что русский офицер первым начал разговор – теперь уж она удовлетворит свое любопытство.

– Лет пять назад, – задумчиво повторил он, вспоминая, – я служил в гвардии. И на приеме у княгини Потемкиной в Таврическом дворце, мне кажется, мы встречались…

– Вы служили в гвардии и бывали у княгини Потемкиной? – голос Анжелики дрогнул, она приостановила Звезду. – Как ваше имя, месье?

– Простите, мадам, я не представился. Граф Алексей Анненков, – ответил ротмистр и слегка склонил голову.

– Вы верно угадали, месье граф, – призналась Анжелика, немного помолчав. – Я – маркиза Анжелика де Траиль. И я действительно приезжала в Петербург и посещала бал у княгини Потемкиной.

– Вы?! – воскликнул ротмистр в удивлении. – Как же вы оказались в армии, мадам? Столь хрупкое и нежное создание! Да еще угодили в плен!

– Обстоятельства весьма личные, граф, – сдержанно отвечала ему Анжелика. – Я не хотела бы объяснять. Но по сути, по той же самой причине, по какой посещала Петербург.

– Вы приехали к жениху? – ротмистр даже присвистнул от неожиданности. – За столько верст от Парижа. Это невероятно!

– К бывшему жениху, – поправила его Анжелика грустно. – Теперь граф де Коленкур – жених моей бывшей лучшей подруги…

Ротмистр осекся:

– Я понимаю, простите меня.

Они замолчали. Анжелика настойчиво рылась в памяти, пытаясь вспомнить молодого офицера в Петербурге. Нет, встреча с ним у княгини Потемкиной ей не запомнилась – все помыслы Анжелики были заняты тогда только Арманом. А вот в театре…

– Скажите, – спросила она, нарушив молчание, – вы бывали на премьере Гольдони?

– Да, конечно, – улыбнулся Анненков, – кто же не был тогда в театре? Столько шума…

– Я припоминаю… – теперь Анжелике вспомнилось отчетливо.

В тот дождливый вечер в Петербурге спектакль в императорском театре начался как обычно в пятом часу. Анжелика, немного удрученная холодностью Армана, сидела рядом с ним в ложе послов. Она оделась в нежно-голубое с лиловым платье и старалась не выдать своего плохого настроения – выглядела веселой, пожалуй, даже слишком.

Уже играли первый акт, и зрители восхищались мастерством актеров и дивной итальянской музыкой, когда в своей ложе – как раз напротив посольской – появилась княгиня Потемкина. Ее сопровождали несколько офицеров гвардии.

В антракте Анжелика невольно обратила внимание на одного из них – высокого роста, с выразительными темно-синими глазами, с волнистыми каштановыми волосами и красивыми, правильными чертами лица. Молодой офицер был одет в алый мундир лейб-гвардейского гусарского полка, а на левом плече у него, поверх сверкающего золотом доломана красовалась шкура белого барса с крупной золоченой пряжкой, украшенной изумрудами – император только что разрешил гвардейцам носить мех на мундире, и он считался предметом особого щегольства.

Красивый, холеный офицер приковывал к себе взоры дам – Анжелика сразу заметила это. Наверняка он имел успех в салонах, но вел себя учтиво и сдержанно, даже скромно. Дав волю фантазии, Анжелика тогда на время забыла об Армане и своей обиде на строптивого посла. Ей очень хотелось познакомиться с гусарским офицером. Но княгиня Потемкина, пригласившая Анжелику к себе в ложу, не успела представить молодого человека маркизе – начался второй акт пьесы.

Отъезжая от театра к французскому посольству, Анжелика видела, как карета княгини, завернув к Таврическому саду, остановилась. Офицер, ехавший за каретой верхом, соскочил с коня. Дверца кареты распахнулась, слуга опустил подножку, и офицер вскочил в карету, привязав к ней своего коня. Анжелика не могла знать с уверенностью, что тем офицером, удостоенным чести ехать с княгиней Потемкиной в одном экипаже, был именно Алексей Анненков, – она наблюдала всю сцену издалека и довольно короткое время. Но почему-то ей подумалось тогда, что это вполне мог быть он. Кто же еще?

Да, похоже, теперь война совершенно неожиданно выполнила давнее пожелание маркизы, и знакомство, не состоявшееся пять лет назад, случилось теперь при столь странных обстоятельствах. Война свела их вновь, и тот красивый молодой офицер из свиты княгини Потемкиной теперь сопровождает ее, Анжелику, к командующему. Только мундир на офицере почему-то не роскошно-алый, а темно-коричневый и меньше украшенный вышивкой.

– Вы больше не служите в гвардии? – осторожно поинтересовалась у Алексея маркиза.

– Я попросился в обычный полк, – ответил он серьезно, – чтобы иметь возможность участвовать в боевых действиях. Но князь Петр Иванович держит меня при себе адъютантом, не отпускает на вольную волюшку.

– Почему? – спросила Анжелика недоуменно.

Алексей промолчал. Потом произнес:

– На выход из гвардии требуется разрешение самого императора или хотя бы военного министра, а ни тот ни другой без особой провинности офицера не позволят ему такого. Но князь Петр Иванович уговорил генерала Барклая до окончания войны зачислить меня в Ахтырский полк при условии, что я буду при нем адъютантом – такая «ссылка» показалась нашему военному министру почетней.

– Я думаю, немногие светские франты сейчас стремятся оказаться в гуще дела? – спросила Анжелика, не скрывая восхищения. – В Петербурге ведь спокойнее и сытнее…

– Гвардия прибудет со дня на день, – ответил Анненков. – Если главное сражение все же состоится, она обязательно примет участие в нем, и пехота, и кавалерия. То, что вы говорите, маркиза, – всего лишь парижские домыслы. Сейчас каждый офицер, будь он гвардеец или нет, готов выполнить свой долг Отечеству и не пожалеет жизни. Без исключения.

Уверенность, с которой молодой граф произнес эти слова, впечатлила Анжелику. Отправляясь на войну, она мало думала о русских. Точнее, не думала о них вовсе. Маркизу гнали в путь тоска и личная обида. Теперь же на фоне разворачивающегося перед ее глазами действа все личные переживания показались Анжелике мелкими и не стоящими упоминания.

– Как вы думаете, граф, – решилась она спросить Алексея о том, что волновало ее больше всего, – меня отпустят назад? К армии я имею в виду…

– Не знаю, – Анненков пожал плечами. – Ведь вы – не обычный пленный. Вы – женщина. Я думаю, князь примет во внимание это обстоятельство, – добавил он с улыбкой. – Не волнуйтесь, мадам.

– Я очень надеюсь на благородство князя, – печально вздохнула маркиза, – там остался мой младший брат Пьер, – объяснила она. – Он настоял, чтобы его зачислили в кавалерию маршала Мюрата. Я обещала mamán, что с ним ничего не случится.

Граф Анненков понимающе покачал головой.

* * *

Перед самым Царевым Займищем дорогу им преградили санитарные фуры. Ополченцы в серых одеждах, темных по спинам от пота, таскали сюда на носилках раненых с расположенного неподалеку перевязочного пункта. Здесь же суетился доктор в окровавленном фартуке, он размахивал большими, измазанными по локоть в крови руками и кричал:

– Э, мужичье, полегче, полегче трясите! В ногу идите – разболтаете ж, вот олухи!

Мужики остановились, приладив поплотнее носилки на плечах, потом снова пошли, попав, наконец, в ногу.

– Куды везти-то? – крикнул с фуры возничий. – А, ученый?

– Матушка Лизавета Григорьевна велели в госпиталь к ним, – ответил доктор, возвращаясь в перевязочную палатку.

– А где ж он? – снова крикнул возничий.

– Езжай к штабу, там, в березняке, увидишь…

– Скоро ли тронутся они? – спросила Анжелика у ротмистра. Она не понимала по-русски, но видела – раненых должны вот-вот увезти.

– Сейчас поедут, – ответил Алексей. – Мы – сразу же за ними…

– А куда их везут?

– В госпиталь ее высочества великой княгини Екатерины Павловны, – последовал ответ. – Как видите, маркиза, не только офицеры гвардии стремятся участвовать в войне, но и самые знатные дамы помогают армии.

– Я очень сожалею о своих словах, – призналась ему Анжелика честно. – Если возможно, забудьте о моем легкомыслии.

Наконец фуры двинулись. Ехали они медленно, чтобы легкораненые, бредущие вокруг них, вполне поспевали за их движением. Из повозок слышались хрип, стон, плач и ругань. Некоторые бредили. Воронье, почуяв кровь, злобно налетало на фуры, но санитары отгоняли птиц.

Вскоре показался госпиталь. Он состоял из десятка раскинувшихся на краю березняка палаток с подвернутыми полами, совсем недалеко от штаба Второй армии князя Багратиона. Направляясь в штаб, миновать его было никак нельзя. Вдалеке виднелись такие же длинные фуры, стоящие в лесочке, только уже пустые – с них разгрузили раненых, и лошади, отдыхая, жевали овес, делясь им с подпрыгивающими вокруг воробьями.

Подъехав ближе, Анжелика с ужасом увидела, что вокруг палаток почти нет свободного места. Всюду лежали, сидели, стояли окровавленные люди в разноцветных военных одеяниях. В какой-то момент маркиза даже зажмурила глаза – так поразило ее скорбное зрелище. Не задумываясь о том, сколько смертей и разрушений несет с собой война, она часто думала о ней, как почти о праздничном параде в Париже, где под бой барабанов выступают чистенькие, отутюженные полки старой гвардии Бонапарта. Конечно, Анжелика знала, что на войне убивают и проливают кровь многие, – но она никогда не видела воочию прежде, как выглядят те, кто только что вышел из сражения.

Из палаток слышались то громкие злые вопли, то стенания и плач. В двух шагах от Анжелики стоял, опершись на сук, высокий унтер-офицер с перевязанной головой. Он был ранен в голову и в ногу пулями. Не обращая внимания на ранения, унтер увлеченно рассказывал что-то собравшимся вокруг него легкораненым и носильщикам и даже размахивал рукой, изображая кавалерийскую атаку. Заметив взгляд Анжелики, офицер подмигнул ей.

– Алексей Александрович, друг мой, здравствуйте! – ротмистра по-французски вдруг окликнул какой-то женский голос.

Анжелика повернулась. Им навстречу от одной из палаток шла стройная женщина в простом темном платье, наглухо закрытом по рукавам и воротнику. Через плечо на грудь у нее свешивалась толстая русая коса, перевязанная обычной коричневой лентой. Анжелика не сразу узнала в этой женщине блестящую русскую княгиню Анну Орлову, ту «владелицу половины России», которую также встречала прежде в Петербурге.

О богатстве Анны Орловой-Чесменской в Париже слагали легенды. Казалось, на каждом ее пеньюаре украшений и драгоценностей было больше, чем может позволить себе на выход сама французская императрица. Наряды Анны Алексеевны всегда отличались особой роскошью – они ослепляли. Но теперь Анжелика видела княгиню перед собой совсем иной – усталой, одетой просто. На белом переднике княгини, повязанном по талии поверх платья, маркиза заметила бурые, расплывшиеся пятна. Это была кровь. Анна Орлова самолично перевязывала раненых!

– Здравия желаю, ваша светлость! – Граф Анненков соскочил с седла и поцеловал руку княгини. – Давно ли прибыли?

– Всего несколько часов, – ответила та. – Три ночи ехали без единой остановки, торопились очень. Екатерина Павловна беспокоилась, что не успеем к Цареву Займищу, вдруг опять дадут приказ об отходе… Только прибыли, а солдатиков – вон уж сколько, – она обернулась к госпиталю. – Михайлу Андреевича не видали ли, Алексей? – сразу спросила она о Милорадовиче.

– Вчера видел при штабе, ваша светлость, – ответил Анненков. – Жив, здоров, не ранен, слава богу. Письмо от вас показывал…

– Доставили, значит? – Анна радостно улыбнулась. – Ну, хорошо, коли так, – и тут же взглянула на Анжелику. На ее бледном лице, лишенном румян, отразилось искреннее удивление. – Маркиза де Траиль, если не ошибаюсь? – узнала она. – Вы ли? Откуда?

– Маркизу захватили казаки, – пояснил граф Анненков. – Случайно. Теперь вот едем к князю Петру Ивановичу, чтоб решить, как маркизе вернуться назад…

– А из Парижа-то вы зачем сюда приехали, в Россию? – спросила у Анжелики Орлова, и в голосе ее прозвучала враждебность. – Посмотреть, как мы страдаем?

Словно иллюстрацией к словам княгини из палатки вынесли на носилках человека, покрытого до горла простыней, багровеющей от крови. Человек судорожно рыдал и захлебывался. Анжелику охватил озноб.

– Что вы?! Я вовсе не думала о том! – она хотела вскрикнуть, но едва выдавила из себя сказанное. Конечно, маркиза прекрасно осознала про себя, что ничего иного, кроме осуждения и враждебности, в лагере русской армии она не встретит.

– Анна, где ты? – из крайней палатки послышался голос княгини Лиз. Вскоре вышла и она сама – в таком же строгом платье. Единственным украшением его служил золотой крест с ликом Богородицы в финифти на перекрестье, висящий у Потемкиной на груди. Пышные волосы княгини скрывала крестьянская косынка.

С самой ранней юности своей Елизавета Григорьевна Потемкина считалась одной из самых красивых женщин России. Вельможи постарше, кто служил при императрице Екатерине и хорошо помнил отца княгини Лиз, блистательного князя Тавриды, с уверенностью говорили о том, что лицом и статью великая княгиня пошла в него. Гармоничное сочетаний линий, изящество форм отличали Елизавету Григорьевну и не изменили ей с годами. От матери, императрицы Екатерины Второй, состоявшей с князем Потемкиным в морганатическом браке, княгиня Лиз унаследовала свой властный, ироничный, а иногда и грозный нрав, а также недюжинный ум и умение расположить к себе окружающих. Особую славу Лиз снискали ее великолепные зеленоватые глаза, которые иные поэты сравнивали со сверкающими изумрудами, а иные – с задумчивой, холодной яшмой. С самой юности ее глазам никогда не было свойственно выражение наивной девичьей мечтательности, они сохраняли серьезность, взгляд их притягивал необыкновенной проницательностью и увлекал.

От Армана де Коленкура Анжелике было известно, что в молодости будущий император Александр Павлович был страстно влюблен в Лиз, и она отвечала ему взаимностью. Александр всерьез мечтал видеть Лиз своей законной супругой и императрицей России. И даже просил об этом Екатерину. Но политические соображения взяли верх, и венценосная бабушка оставила желание внука без внимания. Она настояла на женитьбе Александра на красивой, но нелюбимой им немецкой принцессе. Свою же дочь, родившуюся, когда Екатерине давно уже минуло сорок лет, императрица выдала замуж…

Анжелика не могла точно вспомнить фамилии покойного супруга княгини Потемкиной, которую так никто и не величал по его фамилии. Тот был значительно старше Лиз. По слухам, отцом ее сына являлся не он, а великий князь Александр Павлович, император России.

Бабушка рассчитывала, что со временем юношеская привязанность Александра к Лиз остынет и молодая законная жена займет достойное место в жизни ее внука. По той ли причине или просто по случайности – несчастливой, ужасной – при венчании по православному обряду будущую императрицу нарекли так же: Елизаветой. Хуже ничего и нельзя было придумать. Едва появившись при русском дворе, императрица Елизавета Алексеевна, писаная красавица и умница, оказалась самой несчастной и одинокой из всех русских императриц, царствовавших до нее. Говорили, что перед самой свадьбой с Александром, ей, тогда еще немецкой принцессе, явился во сне князь Потемкин и предупреждал ее…

Что во всей это истории соответствовало правде, а что уже домыслили дворцовые сплетники, как часто случается, Анжелика не знала. Но так или иначе княгиня Лиз Потемкина уже много лет оставалась близким другом императора, и ее влияние на Александра Павловича не ослабевало – оно было огромным.

Выйдя из операционной палатки, княгиня сразу же оказалась в кругу солдат:

– Матушка, долго ль ждать нам еще, скажи, – спрашивали они наперебой. – Сколько ж костоправы еще мучить будут?

– Потерпите, потерпите, миленькие, – уговаривала их Потемкина. – Докторов мало, а вас вон сколько. Каши наварили, сейчас поесть принесут…

– Вот дожили до чего, матушка, – проговорил рядом с княгиней старый, седой как лунь солдат. – Сколько уж солдатскую лямку тяну, а не видал такого позору. При батюшке твоем пацаном желторотым на речку Рымник ходил с Ляксан Васильичем. Далеко было, – он потер рукой слезящиеся глаза, – а тута по своей земле топаем. До самой Москвы, почитай, дотопали-то…

– Ты, старик, очереди не жди, – решила Потемкина. – Куда ранило тебя?

– Да вота, в бок царапнуло, покажу сейчас. Перевязать – перевязали, а чо внутри – бес знает…

– Я доктора попрошу, он тебя вперед возьмет.

– Не надобно, матушка, – запротестовал солдат. – Куды мне вперед? Тута и потяжелей меня есть. А я крепок еще. Вота поправлюсь, вернусь в строй, может, и доживу – погоним мы хранцуза, а? Государь-то как думает?

– Государь, как ты, отец, думает. – Потемкина обняла старика за плечи, усадила на ящик. – Присядь. В ногах правды нет. Так же думает государь: погоним мы француза, отец, за милую душу погоним. Доживем. А если не доживем, помянут нас те, кто доживет-то…

– Да ты не трогай меня, не трогай ручками-то белыми, – засмущался старик, – грязный я…

– А я грязи солдатской не боюсь, – ответила Лиз просто. – Батюшка мой, князь Григорий Александрович, не боялся, ел и спал с солдатами на походе. А мне ж чего? Ну, погоди, погоди пока.

– Посмотри, Лиз, кого привез к нам граф Алексей Александрович, – заметила княгиня Орлова, когда Лиза, оставив солдат, подошла к ним. – Маркиза де Траиль, если помнишь?

– Как же не помнить – помню, – кивнула Потемкина, и бледные губы ее тронула легкая улыбка. – Где добыли столь прекрасный трофей? – повернулась она к Анненкову, и Анжелика заметила беглое, мимолетное движение зеленоватых глаз княгини, выразивших радость и теплоту. – Господа гусары уже дошли до Парижа? Пока мы здесь, как тот солдат сказал, к Москве топаем… Могу даже угадать героев дамского похода: наверняка вы, граф, ваш приятель Тройкин и наш поэт Денис Васильевич Давыдов… Он, кстати, тоже из гвардии вон вышел. Вы не знаете? К вам в ахтырцы записался. По рапорту. Хочет заняться партизанской войной.

– Увы, ваша светлость, – слегка склонил голову Анненков. – К сему геройству и добыче мы с Денисом отношения не имеем. Отличились казаки атамана Платова. Вот захватили мадам в полон. «На ясырь», как они выражаются.

– Хороша добыча! – язвительно заметила Потемкина. – Матвей Иванович себе не изменяет, – обратилась она к Орловой. – Под Вильно схватил бывшего куафера императрицы Жозефины, который нынче у Бонапарта писарем пристроился, – чтобы он нам всем прически делал. А теперь вот – маркизу. А вы отбили, Алексей, мадам у казаков и везете в гусарский полк? – предположила княгиня. – Анжелика, оставайтесь с нами, – пригласила она. – Там у них теперь веселья нет. Не то что в Петербурге бывало: только стычки да перестрелки…

– Маркиза хотела бы вернуться к своим, – сообщил Алексей.

– К своим? – переспросила Лиз с удивлением. – Что ж в этом трудного? Французов нынче кругом пруд пруди.

– Мы едем к князю Багратиону, чтоб он решил…

– Что ж, поезжайте, – пожала плечами Лиз. – Но если князь Петр Иванович вас, маркиза, по какой-то причине не отпустит, приезжайте к нам. Конечно, если вы не боитесь крови и не очень часто падаете в обморок.

– Благодарю, – ответила та с признательностью. – Я обязательно загляну перед отъездом…

Анжелика сказала и вдруг поймала себя на том, что говорит о возвращении в госпиталь так, как будто собирается заехать на светский раут. Она снова почувствовала неловкость и очень надеялась, что княгиня Потемкина не заметила ее бестактность.

– Заглядывайте, заглядывайте, ma chère, – ответила та, однако в голосе ее чудилось осуждение и скрытая насмешка.

* * *

Получив пакет с донесениями разведки, князь Багратион был очень удивлен, когда пред ним предстала золотоволосая француженка в черном дорожном костюме, изрядно запыленном после постигших ее приключений. Гораздо больше озабоченный передвижениями французских войск, князь лишь мельком взглянул на маркизу, и она не могла не заметить выражение крайней усталости в твердых и мужественных чертах русского командующего. Однако не проявить внимания к даме вовсе генерал не мог позволить себе даже на войне. Улыбнувшись немного неловко, князь оторвал усталые, воспаленные глаза от карты и проговорил по-французски:

– Я не могу признаться, мадам, что мы очень рады вашему посещению. Но, принимая во внимание обстоятельства, о которых мне доложил мой адъютант, я полагаю, мы не будем настаивать, чтобы вы задержались у нас слишком долго. Ротмистр Анненков и подполковник Давыдов завтра поутру проводят вас безопасной дорогой, увы, предложить большего я не могу. Развлечений у нас нет, мадам, – война.

– О, нет, mon general! – воскликнула Анжелика. – Мне не хотелось бы, чтобы вы думали, будто я намеренно желала бы обременить вас своим присутствием. То, что вы приказали своим офицерам – это самое большее, о чем я только могу мечтать. Признаться, я испытываю неловкость, что отрываю их от более важных дел.

– Вы отправитесь завтра поутру, – тон Багратиона немного смягчился, в глубоких черных глазах мелькнул огонек. – Сегодня уже скоро стемнеет, а путешествия по лесу в темноте весьма опасны. Княгиня Потемкина с удовольствием примет вас, мадам, и даст приют и ночлег, так что вы ни в чем не будете нуждаться. Возможно, мы еще увидимся за ужином. А сейчас извините, – он взглянул через раскрытую дверь на нескольких генералов в приемной, – нам надо вернуться к нашим обязанностям. Желаю вам, маркиза, хорошо отдохнуть. Ротмистр Анненков занят, но, я полагаю, вы сами легко доберетесь до госпиталя великой княгини, это недалеко отсюда. Впредь путешествуйте осторожнее, мадам!

– Теперь я понимаю это гораздо лучше, чем в Париже, mon general, – искренне призналась Анжелика.

Еще раз поблагодарив русского командующего, она вышла из горницы, служившей Багратиону походным кабинетом, и туда сразу ринулись несколько писарей с приказами. Какой-то генерал, наверное, начальник штаба, быстро, по-французски, докладывал:

– Они атаковали Милорадовича с двух сторон. Мишель просит поддержки…

– Я сказал – не ввязываться! Не ввязываться, – раздраженно повысил голос Багратион. – Надо беречь людей. Они нам еще пригодятся! Немедленно отвезите Милорадовичу мой приказ: пусть организует отход в полном порядке!

Анжелика тихо покинула приемную, где оставалось только несколько штабистов, – тем более что про нее сразу забыли и никто не обращал внимания.

Вдали слышалась мощная артиллерийская канонада – серый пороховой дым густым облаком нависал над лесом и постепенно затягивал округу. Иногда вспыхивала ружейная трескотня – тогда казалось, что кто-то ломает деревья и щепки с визгом и воем взлетают в воздух.

Отвязав Звезду, Анжелика пешком отправилась к госпиталю великой княгини Екатерины Павловны, ведя лошадь в поводу. Там она привязала свою лошадку к березе и направилась к операционной палатке.

У палатки один из докторов курил сигару, время от времени поводя головой вправо и влево, разминая шею, – он вышел отдохнуть. Конопатый фельдшер, выскочив с ведром, зачерпнул воды из огромной бочки и что-то прокричал сидящим вокруг палатки раненым – наверное, устанавливал очередь. Рядом с палаткой на конской попоне спал мальчик лет одиннадцати – Анжелика сразу обратила внимание, что он очень похож на княгиню Лиз, и удивилась: «Неужели это сын принцессы? Зачем она привезла его?»

Когда Анжелика вошла в палатку, сразу увидела Лиз. Княгиня, работая тряпкой не хуже крестьянской девицы, привыкшей с детства к ручному труду, вытирала со стола, с которого только что сняли раненого. Разобрать в отдельности все, что происходило в палатке, было трудно, тем более с непривычки. Жалобные стоны доносились со всех сторон. Все сливалось в одно общее впечатление окровавленного, замотанного в покрасневшие бинты человеческого тела…

Анжелика в растерянности остановилась у входа. Но подняв голову и увидев ее, Лиза сразу позвала маркизу к себе.

– Помогите мне, если не боитесь, – предложила она. – Надо разложить перевязочный материал, – и усадив на низенькую скамейку, сунула Анжелике в руки большую корзину из ивовых прутьев, полную бинтов, совсем бурых и немного почище. – То, что использовать уже нельзя, выбросить, – распорядилась княгиня, – а то, что еще пригодится, отдайте Анне, она выстирает их.

Только сейчас Анжелика обратила внимание на Орлову. Та вполголоса разговаривала с сидящим на операционном столе солдатом, похожим на татарина, с широким, узкоглазым лицом. Рядом валялся его мундир – такие Анжелика видела на казаках, похитивших ее. Доктор в очках что-то резал на спине солдата, а тот сопел и, слушая разговор княгини, отхлебывал из железной кружки, которую Анна держала перед ним…

Когда Анжелика уже принялась за корзину, внутренне содрогаясь от запаха прогнившей крови, княгиня Лиз спросила у нее:

– Что вам сказал князь Петр? Отпустил? Вы заехали попрощаться с нами?

– Да, князь был столь любезен, что даже назначил мне сопровождающих, – ответила Анжелика, стараясь подавить тошноту. – Завтра утром я покину вас.

– И сразу же отправляйтесь домой! – посоветовала ей княгиня Лиз. – Здесь чем дальше, тем станет только горячее.

– Да, я уже думала об этом, – согласилась Анжелика.

Княгиня выжала тряпку в деревянной кадке – Анжелика вспомнила, сколько дивных перстней украшало эти прекрасные руки в Петербурге, а вот теперь… Если бы поступок Лиз был бы единичен, возможно, Анжелика бы и удивилась, но самоотверженность русских, всех, от мала до велика, независимо от званий, встречалась повсюду, и теперь маркиза понимала, что Лиз просто не могла поступать иначе. Первая и избранная в мирной жизни, она несла свой крест стойко и в лихую годину, подавая пример всем остальным и побуждая их к мужеству.

– Ух! Ух! – послышались вскрики подопечного княгини Анны. Он вдруг пронзительно завизжал, взвился, а потом осел.

Анна прижала его голову к груди и что-то нашептывала на ухо, поглаживая по плечу, как ребенка. Доктора быстро наложили повязку – казака сняли со стола и увели. Вытерев платком со лба выступившие бусинки пота, Анна присела на скамью, уронив голову на руки. Она смотрела перед собой – мысли княгини явно блуждали далеко.

Лиза подошла к ней и ласково дотронулась до плеча.

– Он приедет, – проговорила она негромко, – я уверена. Надо немного подождать.

– Где-то так сильно стреляют, – вздохнула Анна, прислушиваясь. – Мне кажется, Миша там. Я привезла с собой Чесменскую шпагу моего отца, – сообщила она, подняв на Потемкину повлажневшие синие глаза, – это самая дорогая память, которая мне осталась от батюшки. С ней Алексей Орлов разгромил турок при Чесме. Я всегда хранила ее как зеницу ока. Когда павловские гвардейцы поволокли меня в ссылку, унизив до смерти отца, все, что я успела схватить, – это его шпагу и икону… Шла с ними босиком по острым камням и прижимала к груди. А павловцы еще хлестали меня нагайками… Теперь вот хочу отдать эту шпагу Мише. Может быть, она принесет удачу нашему войску?

– А я привезла с собой сына, – грустно улыбнулась Потемкина, – и таврический клинок, как ты. На нем еще не просохла кровь Платона Зубова, который все же поплатился за то, что отравил князя Потемкина в Яссах. Он думал, никто не узнает про то. Но я узнала.

– Ты посылала Алексея?.. – встрепенулась удивленная Орлова.

– Тихо! – остановила ее Потемкина. – Не надо так громко. Я посылала тех, кто любит Россию и помнит о ее славе, поруганной высокомерным сребролюбием. Теперь с этим клинком в бой вступит мой сын.

– Но ему всего тринадцать лет, Лиз, – в голосе Анны послышался упрек. – Это так мало!

– Этого достаточно, когда на карту поставлена судьба Отечества, – ответила Лиз твердо. – Саша пойдет в сражение. Князь Петр Иванович обещал мне взять его. Внук князя Потемкина не может сидеть в стороне, когда каждый русский проливает кровь за Россию.

Полог палатки откинулся – заглянул солдат в накинутой поверх посеревших бинтов, перекрещенных на груди, артиллерийской шинели. Поискал глазами, потом, завидев Потемкину, радостно прокричал:

– Вота она, матушка! Там это, Лизавета Григорьевна, фельдъегерь от государя тя ищет… – И, оглянувшись, замахал призывно рукой: – Сюды, сюды иди, служивый!

– Курьер от императора? – черные, точеные брови Потемкиной недовольно дрогнули. – Не успели приехать – уже второй. Александр торопит меня с возвращением, – пояснила она Орловой, направляясь к выходу. – Он не хочет, чтобы я долго оставалась при армии.

– Он знает, чего не хочет, – загадочно улыбнулась Анна. – Еще бы…

– А для меня это единственная возможность, – вернувшись на несколько шагов, вполголоса произнесла Потемкина, – быть рядом, и чтобы Он, – она выразительно указала взглядом туда, откуда вот-вот должен был появиться фельдъегерь, – чтобы Он не наблюдал за мной. Хотя ему, конечно, донесут… Прихвостней при штабе полным полно.

Полог палатки снова откинулся – на пороге возникла рослая фигура фельдъегеря в белом с иголочки мундире и черной треуголке. Наклонив голову, он прошел внутрь и произнес отчетливо и громко:

– К ее светлости княгине Елизавете Григорьевне Потемкиной от Его Величества государя российского Александра Павловича Первого – пакет.

В операционной палатке мгновенно наступила тишина. Доктора и раненые застыли в тех позах, в каких застало их громогласное сообщение.

Княгиня Потемкина, с трудом подавив улыбку, притворно строго нахмурила брови и, приняв письмо от посыльного, заметила ему:

– Нельзя ли потише, милейший? Здесь – раненые.

– Прошу прощения, – смутился тот, взглянув вокруг.

* * *

Наступал вечер. Бой затихал – разрывы слышались все реже. Анжелика задремала в отведенной ей палатке, она так устала после всех происшествий. К тому же несколько часов, проведенных в операционной, окончательно измотали ее.

Когда раненого татарина-казака увели, на его место санитары принесли большого полного человека с серебряными эполетами на мундире, цвет которого трудно было разобрать – так обильно он был покрыт пороховой гарью. От запаха пороха, смешанного все с той же едва переносимой вонью гнилой крови, у Анжелики закружилась голова. Она разбирала бинты в корзине, уже плохо понимая, что и куда класть.

Нового пациента уложили на стол, и несколько докторов сгрудились вокруг него. Анжелика видела только ногу пациента – она часто, не переставая, дергалась лихорадочно. А потом появилась вторая нога – сплошь красная от крови. Доктора распороли сапог, и кровь полилась в деревянную кадку, подставленную санитарами… Все это Анжелика уже не могла выдержать.

Отбросив корзину с бинтами, она выбежала из палатки на воздух. Тошнота подступала у горлу, голова кружилась. Добежав до Звезды, маркиза уткнулась лицом в теплую конскую шею. Скорей бы уж уехать отсюда! Во французском лагере, находясь при ставке императора, она, конечно, не увидит ничего подобного – во всяком случае, Арман позаботится о ней и не позволит.

Из операционной палатки вышла Анна Орлова. Ни словом не упрекнув Анжелику, она предложила маркизе выпить вина и отвела ее в пустую палатку – отдохнуть. Наконец-то Анжелика осталась одна.

Лежа на шерстяном солдатском одеяле, которым для нее застелили постель, она вспоминала все, что произошло с ней. Мысли маркизы часто возвращались к Арману, к той краткой ночи любви, которую они провели вместе… Но усталость вскоре взяла верх, и Анжелика заснула, надеясь, что, когда проснется, путешествие по грустному и грозному русскому лагерю, который вовсе не походил на веселый в ее представлении французский, останется для нее позади. Она вернется к своим. К Арману…

– Маркиза, проснитесь, – кто-то осторожно тронул Анжелику за плечо. – Пора ужинать.

Только что во сне Анжелика видела цветы магнолии в саду Тюильри и черных лебедей в пруду, вокруг которого она любила прогуливаться, видела и Армана в парадном темно-синем мундире, скачущего к пруду по прекрасной аллее цветущих каштанов.

– Арман… – Маркиза протянула руку, еще не открывая глаз, и наткнулась… на что-то мягкое, чуть шершавое.

Испугавшись, она вскочила и открыла глаза: перед ней стояла Лиз Потемкина, а то, что так испугало маркизу, оказалось… всего лишь оторочкой на накидке княгини, опушенной мехом черно-бурой лисицы. Потемкина переоделась. Теперь под ее накидкой Анжелика увидела темно-лиловое бархатное платье с золотой вышивкой и жемчужное ожерелье в глубоком декольте. Черные волосы княгини были собраны в высокую прическу – их также украшали мелкие жемчужины.

– Командующий Второй армией князь Петр Иванович Багратион и я приглашаем вас, маркиза, отужинать с нами, – проговорила Потемкина, как будто не заметив смущения Анжелики.

– Но я не одета, – смутилась маркиза, оглядывая себя, – сообразно случаю. Мне неловко.

– Ничего страшного, – успокоила ее Потемкина. – Вы увидите сами. У нас – походный стиль. Вот здесь вода, чтобы умыться. – Потемкина указала на серебряное ведерко, стоящее рядом со входом на подставке. – И я приказала, чтобы вам принесли зеркало.

Большое овальное зеркало в широкой серебряной раме, водруженное на узком походном столике, оказалось прямо за постелью, и Анжелика обрадовалась: в зеркало она не смотрелась от самого Парижа.

– Приберитесь, я подожду снаружи, – кивнула Потемкина и вышла из палатки – длинный шлейф ее платья, мерцая вышивкой как чешуей, змеей скользнул за порог.

Наскоро умывшись и оправив волосы, Анжелика осмотрела себя в зеркало. Конечно, ей хотелось предстать перед русскими генералами в чем-то более привлекательном, чем лишенный всяческих украшений дорожный сюрко, но ничего не поделаешь – ее саквояж с лучшими нарядами из Прованса остался у французов.

Не желая причинять беспокойства долгими сборами, Анжелика поспешила к княгине. Та ожидала ее в открытой коляске, запряженной двойкой лошадей. Рядом с княгиней сидел ее сын. Там же, напротив Лиз, Анжелика увидела Анну Орлову.

Едва маркиза подошла к коляске, Лиз приветствовала ее легким наклоном головы и тут же сказала сыну:

– Александр, познакомьтесь с маркизой Анжеликой де Траиль, она прибыла к нам из Парижа.

Мальчик, конечно, удивился, но ничем не выдал себя. Он приподнялся и, церемонно поклонившись, предложил Анжелике руку. Княгиня Потемкина усадила маркизу рядом с собой. Так как стояла уже середина августа и вечерами холодало, княгиня предложила француженке накинуть палантин, обшитый бархатом и подбитый пушистым белым мехом, – несмотря на войну, потемкинский шик не изменял княгине.

– Трогай, – наклонившись, Лиз слегка стукнула кучера перчаткой по плечу, и коляска покатила.

Вечер стоял ясный – пороховой дым рассеялся, тучи разошлись, видно было далеко. На западе пылали яркие сполохи бивачных костров – много, тысячи!

– Там – французы? – спросила Анжелика.

– Да, там – французы, маркиза, – ответила княгиня. – Наш лагерь кажется им издалека таким же – сплошное море огней.

– Как близко… – удивилась Анжелика.

– Возможно, вас это радует, – ответила ей Потемкина в своей привычной чуть ироничной манере, – а нас – весьма огорчает.

Когда подъехали к главной квартире Второй армии, здесь все еще сновали ординарцы. Писари, набившись в тесных сенях, строчили распоряжения и доклады на ящиках от использованных снарядов и на опрокинутых вверх дном кадках, пахнущих огурцами. Свечи мигали, так как в распахнутые окна дул легкий ветерок – была почти полночь.

Отправив сына откушать за отдельным столом, накрытым для него и младшего сына генерала Раевского Николеньки в сенях, рядом с писарями, княгиня Лиз прошла к Багратиону. Анна Орлова и Анжелика последовали за ней.

Ужин накрыли в походном кабинете князя Багратиона, уже знакомом Анжелике, сдвинув карты и документы на край длинного деревянного стола. Угощение оказалось в основном крестьянское – из запасов хозяина дома: холодная пряная курятина, квашеная капуста, соленые огурцы, сало. Только французское и немецкое вино немного разнообразило его.

Какой-то молодой офицер невысокого роста в таком же коричневом, как и у графа Анненкова, гусарском доломане, вскочив на скамью, громко читал сугубо мужскому собранию, блистающему эполетами и орденами на лентах:

– Ради бога, трубку дай!

Ставь бутылки перед нами,

Всех наездников сзывай

С закрученными усами…

– Ну, оглушил, оглушил, Денис Васильевич, – заметила Потемкина, появившись в дверях. – Сколько же в тебе задора да силищи этакой!

– Еще Москва полна стихами, которыми я Лизу прославлял, – продолжил чернокудрявый гусар и, соскочив со скамьи, низко поклонился. – Здравия желаю, ваша ослепительная светлость!

Все мужчины за столом встали, приветствуя Потемкину и вошедших с нею дам. Князь Багратион вышел и, предложив княгине руку, пригласил сесть рядом с ним. Обернувшись к Анжелике, Потемкина знаком попросила ее также следовать с ними.

Княгиня Анна уселась прямо у дверей, прикорнув головой к плечу темноволосого генерала с красивым, энергичным лицом – наверное, это его она ждала целый день. Анжелика села рядом с Лизой, и та объявила собранию:

– Сегодня мы пригласили нашу очаровательную случайную гостью из Парижа… – Она сделала многозначительную паузу. – Да-да, имею честь представить, господа: маркиза Анжелика де Траиль. Путешествует по свету, и вот… заехала к нам на войну.

– Надолго ли? – спросил кто-то.

– Не надейтесь, не надолго, – ответила за маркизу Лиз. – Завтра наш поэт Денис Давыдов и вот, Алексей Александрович, – только сейчас Анжелика заметила Анненкова, сидевшего почти напротив нее, – доставят маркизу в кавалерию маршала Мюрата, с наилучшими пожеланиями от нас.

Встретив взгляд темно-синих глаз Алексея, Анжелика улыбнулась – ей снова вспомнился Петербург, дождливый вечер и представление в театре. От воспоминаний ее оторвал голос Багратиона:

– Вот, Елизавета Григорьевна, наш герой, – генерал указал на Давыдова, – отказывается брить бороду и скоро отправится в леса махать вилами. Саблей ему теперь уже несподручно, не тот размах…

– Да, слышала я, – вздохнула Потемкина. – Генерал мужицкой армии наш Денис Васильевич нынче.

– Ваша светлость, – горячо заговорил Давыдов, – смех смехом, а народ-то – он повсюду, он француза поперед нашего достанет. Я вот думаю…

– Ты поосторожней, Денис Васильевич, – вступил в разговор Милорадович. – Не забывай, среди нас – французская маркиза, которая завтра отправится к Мюрату. Вот уж она расскажет там о твоих огромных планах.

– Нет, что вы! – воскликнула Анжелика. – Я ничего не скажу.

– А ты думаешь, Михаил Андреевич, – ответила генералу Потемкина, – от того, что она расскажет, народ меньше вилами колоть станет? Как бы не так… А вы, Алексей Александрович, – обратилась княгиня к Анненкову, – вилами махать не собираетесь с Давыдовым заодно? Вы, Давыдов, Бурцев, Тройкин – всей компанией двинетесь или все-таки с нами останетесь?

Граф Анненков не ответил ей и отвел взгляд.

– Алексея я оставляю при себе, – произнес Багратион, – хотя он и рвется. Там Давыдов за двоих справится.

– Справимся, ваша светлость. Хоть и скучновато будет.

– Я очень рада…

За столом продолжали оживленно бедовать, обсуждая давыдовский план открыть в тылу французов «мужицкий фронт» – на Анжелику уже почти не обращали внимания. Пригубив красное вино из бокала, Лиза Потемкина наклонилась к маркизе и проговорила по-французски:

– Ma chère, завтра вы снова окажетесь во французском расположении. Я подумала, что мне стоит предупредить вас, чтоб впредь вы не решались на безрассудные действия, не зная всей правды…

– Правды? Какой правды? – насторожилась Анжелика. – О чем вы, princessе?

– О вашем ненаглядном Армане де Коленкуре. Ведь это ради него, как я понимаю, вы проехали пол-Европы и вот, оказались у нас. А если бы пришлось – добрались бы и до Урала. Я не права?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, princessе, – пожала плечами Анжелики, но внутренне она уже чувствовала разгоравшееся волнение.

– Я наблюдала за вами в Петербурге, – продолжала Потемкина все так же негромко. – Вы держались молодцом. Хотя я, как никто другой, знала, что вам дорого стоила ваша стойкость. Граф Арман непростительно открыто пренебрегал вашим обществом – это все замечали, только не подавали вида. Готова поспорить, что за все годы, прошедшие с той поры, вы так и не узнали, почему он обращался с вами так холодно. Я права?

Анжелика промолчала – ей нечего было сказать.

– Ваш Арман вовсе не достоин того, чтобы носиться за ним по всему свету, – говорила Лиз. – Простите меня за жестокость. Я хотела сказать вам о том в Петербурге, чтобы положить конец вашим страданиям, но надеялась, что вы раскроете все для себя сами. Как вижу, вы по-прежнему бродите в темноте. Уж не знаю, любил ли вас когда-то Арман и чем он так околдовал вас на столько лет, но в Петербурге… – Лиз на мгновение запнулась, собираясь с духом: – В Петербурге у него была другая женщина.

– Другая?! – Анжелика вскрикнула, забыв о приличиях, и сидящие рядом офицеры как один обернулись на нее. – Ох, извините, – маркиза смутилась и снова заговорила с Потемкиной: – Но кто она? Да и откуда вам известно?

– Ее семья эмигрировала из Франции сразу после революции и обосновалась в Петербурге, – ответила ей княгиня Лиз. – А знаю я о них потому, что княгиня Анна Алексеевна по доброте душевной много лет ссужала их безвозмездно деньгами, так что они и до сих пор проживают за ее счет. Естественно, Анне известны все тайны этого семейства, даже то, с кем проводит ночи их непутевая единственная дочь-бесприданница, которую им трудно пристроить в России. Если только Анна Алексеевна не расщедрится.

Анжелике показалось, что стены дома, где они находились, закачались перед ней. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть.

– Как ее имя? – спросила она потухшим голосом.

– Луиза де Монтеспан. Конечно, вы знаете ее… – Помолчав, Потемкина добавила: – Прошу понять меня, я рассказала все, ma chère, не для того, чтобы намеренно ранить вас или только открыть глаза на неверность возлюбленного. Я рассказала в надежде предупредить, чтобы вы не подвергали себя опасности понапрасну ради того, кто вовсе не оценит и не примет ваших жертв…

– Простите… Простите меня, мадам. – Анжелика встала из-за стола. Не говоря ни слова, она выбежала из горницы, провожаемая изумленными взглядами.

* * *

Маркиза не помнила, как добежала до своей палатки, как нашла дорогу – слезы застилали глаза, а ноги несли сами… Задернув полог, она наконец осталась наедине с собой и своими мыслями.

Свеча в подсвечнике перед зеркалом сгорела наполовину – внутри ее временного жилища царил полумрак. Усевшись на походную кровать, состоявшую из жесткого матраса и куцего солдатского одеяла, положенных на деревянную основу, Анжелика сжала ладонями виски – страдание ее приняло странную форму. Она металась в сомнениях, она никак не могла решить, что ей следует предпринять – сидеть или, сорвавшись с места, бежать куда-нибудь, скакать верхом… Нестерпимая боль пронзала сердце Анжелики до самой глубины.

Слова Потемкиной все еще отчетливо звучали в памяти, Анжелика никак не могла разобрать, что ей отвергнуть и что принять из услышанного. Зачем Лиза нанесла ей рану? Только из-за того, что Анжелика француженка? Не могла же русская принцесса не знать, как больно уязвляют подобные признания, или она никогда не испытывала мук ревности? А может быть, она точно знала, что это – то страдание, перетерпев которое, станет намного легче…

Луиза де Монтеспан… Напрягая память, Анжелика вспомнила ее. Молодая, смазливая кокетка, основным талантом которой всегда считалась невообразимая способность болтать без умолку в любой обстановке. Дочь императрицы Екатерины не принимала семейство де Монтеспан. Легкомысленная Луиза раздражала великую княгиню именно своим даром нескончаемой болтовни.

Анжелика встречала как-то ее… да, да, на прощальном вечере во французском посольстве, посвященном возвращению ее, Анжелики, в Париж. Встречая гостей у парадной лестницы дворца, маркиза невольно обратила внимание на подвижную, изрядно молодящуюся особу в несколько старомодном туалете, которая ринулась подставлять скамеечку к экипажу княгини Орловой, не жалея бархатных рукавов платья в стиле Марии-Антуанетты, волочащихся по грязи. Спросив позже у Армана, кто такова эта особа, Анжелика получила ответ, немного удививший ее: экс-герцогиня де Монтеспан, уехавшая после революции из Парижа. Маркиза теперь хорошо понимала, отчего так усердствовала мать Луизы – ведь по скамеечке сходила не просто знатная дама Российской империи, а… туго набитый кошелек, который следовало открыть для нужд оставшихся без гроша французских эмигрантов.

А что же Арман? Выходит, все время, что Анжелика провела в Петербурге, он делил свое внимание между ней и дочкой этой самой вертлявой герцогини, мелко завитой, как голубой пудель княгини Лиз, вечно скачущий и тявкающий под ногами гостей. И оставляя Анжелику одну перед всем петербургским светом, он спешил на рандеву с маленькой вертихвосткой, променяв на нее «маркизу Бонапарта»! О боже! Помилуй, помилуй…

Анжелика перевела взор на пламя свечи, слабо колыхавшееся в подставке, – ей показалось, что она увидела насмешливые голубые глаза Луизы и ее полные губки, скривленные в улыбке. Анжелика протянула руку, чтобы отогнать видение, и сразу отдернула – пламя свечи обожгло ей пальцы.

Оглушенная, потрясенная известием, маркиза даже не прилегла на кровать – она так и сидела, ровно, не расслабив спины. Анжелике казалось, что она плывет под толщей воды, давящей на все ее существо. Вопреки воле, воображение рисовало ей, как Арман, высокий, красивый, обращается со словами полными соблазна к молоденькой герцогине и его горячие темно-карие глаза излучают обволакивающую негу, а в голосе сквозят нежно ласкающие интонации, так хорошо знакомые Анжелике, – все это окутывает Луизу, и она конечно же поддается ему…

Что ж, если признаться честно, Луиза не лишена очарования. Даже чувство, близкое к ненависти, которое в эти мгновения Анжелика испытывала к ней, не могло бы затмить очевидного. Эта робкая, немного нерешительная улыбка, приоткрывающая беленькие зубки, лучащийся взгляд огромных черных глаз… Весьма милое легкомыслие, которым всегда так легко поработить мужчину… Бесспорная грация… А что еще нужно для того, чтобы заставить любого броситься очертя голову в раскрывшуюся бездну – броситься даже и Армана?

А почему «даже»? Анжелика посмеялась внутренне над собственной наивностью. Неужели она вообразила себе, что, находясь за столько лье от нее, Арман хранит ей верность, не поддавшись кокетству ни одного миленького взора? Их всегда немало устремлялось на красивого и элегантного генерала. Арман ведь вовсе и не звал ее, Анжелику, в Петербург тогда, впрочем, не звал и на войну сейчас. Она сама поехала, поддавшись тоске и своим собственным фантазиям. Потому и встретил не слишком горячо? А может, он опять ждал каких-то иных встреч и объятий?.. Конечно, он о ней и не думал…

Однако поверить в то, что Арман не любил ее, маркиза не могла. Еще недавно в Смоленске она ощутила, что он вовсе не отдалился от нее. Мужчине, который все время находится на войне, можно простить и флирт и увлечения посерьезней – отрицать или пытаться исправить что-то бесполезно. Когда армия входит в покоренные города, женщин берут как трофей, но после их оставляют, возвращаясь к единственным, к любимым. Или все же маркиза обманывала себя?

Все, что сказала княгиня Лиз, казалось правдоподобным. Анжелика не находила для Лиз повода намеренно лгать ей: сегодня они встретились с русской принцессой, а завтра – расстанутся навсегда. Им нечего делить. Ведь Анжелика вовсе не претендует на… князя Багратиона.

Маркиза поймала себя на мысли, что она почему-то связала Лиз именно с князем – русский главнокомандующий поразил Анжелику спокойной мужественностью и скрытым обаянием, которые сквозили в немного резких, восточных чертах его лица. В какое-то мгновение она сравнила русского князя с легендарным арабским воином Саладином, стоящим у стен осажденного Иерусалима. Она была уверена, что только такой сильный и властный мужчина может привлечь княгиню Лиз – ведь неслучайно именно к нему, а не к другому русскому командующему она приехала с госпиталем.

Так что Лиз сказала ей правду. Просто Анжелика никак не желала принять ее – в ее представлении Арман был связан с ней неразделимо, навечно, и не мог исчезнуть из ее жизни, как Солнце не могло исчезнуть с небес…

Анжелика не знала, сколько прошло времени. Свеча догорела, в палатке сделалось темно. Маркиза прилегла на одеяло. Иногда ей казалось, что на нее находит затмение и тьма вокруг нее сгущается до могильного мрака. Все чувства притуплялись, и она не могла точно определить, что связывает ее с Арманом, что связывает ее с другими людьми, что связывает ее с жизнью.

Она повторяла себе, что все кончено, все отравлено – и надежды, которые питали ее прежде, ныне представляют собой пепелище. Особенно мучило все ближе и ближе подступающее событие – необходимость отправиться во французский лагерь и встретиться там с Арманом лицом к лицу.

Маркиза вдруг поняла, что не готова к этой встрече, даже боится ее. Боится показать свою слабость… Она не вытерпит, она выскажет ему все – и этим унизит себя. Нет, она не поедет. Решение, принятое спонтанно, интуитивно, становилось все более крепким. Так и надо сказать завтра всем этим гусарам, которые рано утром приедут за ней. Она не поедет назад, а… останется пока здесь, если ей позволят. Ну а не позволят – поедет, куда глаза глядят.

* * *

Немного успокоившись, Анжелика с опаской вытянулась на своей походной постели, будто боялась разбить, как хрупкое стекло, то состояние внутреннего равновесия, которого с таким трудом достигла, решив не возвращаться к французам.

В тонкую щель меж пологом палатки заструился серый лучик – светало. Услышав за стенами палатки конский топот, она поняла, что это прибыли гусары. Вскоре послышались и приглушенные голоса…

– Анжелика, вы спите? – услышала маркиза голос княгини Лиз. – Пора ехать. Мне можно войти?

– Да, конечно, princesse, входите, – откликнулась Анжелика и села на кровати, поправив одежду, быстро смахнув с лица остатки слез, обильно пролившихся из ее глаз ночью.

Полог палатки откинулся. Лиз вошла внутрь, держа в руке зажженную свечу. В проеме, открывшемся за ее спиной, Анжелика увидела несколько офицеров, ожидающих ее верхом. Лошади нетерпеливо перебирали ногами, озаренные солнцем, поднимающимся над лесом.

Пройдя в палатку, княгиня Лиз выбросила из подставки прогоревшую свечу и заменила ее новой, потом взгянула на Анжелику:

– Вы готовы ехать, маркиза? – спросила она, и сразу заметила, как поблекло лицо ее гостьи за прошедшую ночь. Догадаться о причине не составило труда. – Princesse Anne упрекнула меня, что я напрасно ранила вас, вмешавшись не в свое дело, – произнесла она с сожалением. – Если так, простите.

– Не скрою, вы сильно меня обидели, мадам, – выкрикнула, не в силах сдержаться, Анжелика.

– Я знаю, – ответила Потемкина невозмутимо. – Но иногда, милочка, случаются такие недуги, которые прорастают в болезненные опухоли. И если их вовремя не вскрыть и не вычистить заразу, то они отравят весь организм. Приходится пострадать, чтобы дальше жить счастливо.

– Как вы можете рассуждать о страдании? – возмутилась Анжелика. – Что вы о нем знаете? Вы – царица России. Вас все боготворят, вас любит император, вас любит Багратион, вас все любят…

– Багратион?! – по лицу Лиз скользнуло удивление. – Что я знаю о страдании? – нисколько не смутившись упреком, княгиня задумчиво взглянула в зеркало – оно отразило благородное лицо с дивными, чуть удлиненными по форме глазами, горящими точно зеленые звезды, и длинные волосы, вьющиеся по плечам. – Я полагаю, – продолжила княгиня, – у нас разные представления о страдании, мадам. Мой отец умер на моих руках, брошенный всеми посреди молдаванской степи, покинутый соратниками, побежавшими поклониться новому фавориту. Преданный моей матерью, забывшей о горячих чувствах, некогда скреплявших их союз, и о той славе, которую снискал князь Потемкин для России. Я была еще моложе вас, ma chère, когда раз и навсегда отвернулась от императрицы, подарившей мне жизнь, не простив ей смерть отца. Ведь она вполне могла бы не любить его, но зачем же убивать? Князя Потемкина отравили с ее ведома, я хорошо знаю об этом.

Вы скажете, прощание с отцом и горечь за него – это другое. Возможно. Но вскоре после его смерти моя мать, зная о том, как сильно любит меня великий князь Александр, обманом отправила меня с посольством в Турцию, тем временем сосватав ему невесту – нынешнюю императрицу Елизавету. Вы полагаете, я не страдала, когда, не выдержав моих полных упреков вопросов, посланник императрицы, князь Кутузов, давний друг моего отца, признался, что по просьбе матушки специально увез меня из Петербурга, чтобы Александр не колебался? Великому князю тогда сказали, что я сбежала с гвардейским офицером, чем-то похожим на Григория Орлова… И решив, что яблоко от яблони недалеко падает – я имею в виду мою мать, – Александр сдался и женился на немке. Вы полагаете, я не страдала? Конечно, теперь я понимаю, что моя мать заботилась об интересах России, рассчитывая укрепить дипломатическим браком положение империи и найти для нее союзников. Где теперь эти самые ненаглядные ее немцы? В одной армии с французами идут по нашей земле! А их принцесса, ставшая нашей императрицей? Она так и не смогла завоевать сердце императора! У России нет наследников по прямой линии, а мой сын, про которого всем известно, что он сын государя, не может претендовать на престол. Стало ли России лучше?

Страдание… – Лиз вздохнула. – Мой сводный брат, император Павел, зная, что у меня должен родиться ребенок, запер меня в одном из брошенных бастионов Кронштадта, где меня просто съели огромные голодные крысы. Мою единственную подругу, которая могла бы помочь мне, princesse Anne, в это время гнали босиком в кандалах по промерзлому тракту. Куда? Ну куда у нас еще могут гнать? В Сибирь. Но до Сибири Anne не дошла – упала почти мертвой под Тверью. Император, смилостивившись, позволил ей остаться на поселении там.

Великий князь Александр не мог простить мне «предательства», да к тому же боялся гнева отца. А спасла меня племянница князя Потемкина, графиня Натали Броницкая. Блестящая светская дама, рискуя вызвать гнев императора, она назвалась простым именем и, устроившись служанкой в дом одного из моих охранников, тайком передавала мне еду. А известный вам граф Алексей Анненков, тогда совсем еще юноша, привез мне из Петербурга доктора. Мой сын, внук Потемкина, все же родился на свет, но оказался так слаб, что до трех лет никто не верил, что он проживет долго.

Император Павел ненавидел всех, кто когда-то был дорог его матери Екатерине, и расправлялся с нами безжалостно. Это ли не страдание, маркиза? – по красиво очерченным губам Лиз проскользнула ироничная улыбка. – Собирайтесь. Наши гусары проводят вас, как обещал князь Багратион. Надо торопиться. Расположение войск может поменяться в любую минуту. К тому же сегодня прибывает командующий армией.

– Как, разве князь Багратион..? – Анжелика спросила растерянно, рассказ Потемкиной произвел на нее большое впечатление. Глядя на княгиню Лиз, казалось, воплощавшую собой благополучие, она и предположить не могла, что жизнь столь жестоко обходилась с ней. И маркизе стало немного стыдно за свою слабость, с которой она ничего не могла поделать.

– Князь Багратион останется на своем месте, – прервала Лиз, подавая Анжелике ее дорожный плащ. – А объединенную армию возглавит князь Кутузов. Император назначил его недавно. Так что можете даже шепнуть об этом Бонапарту, – добавила княгиня насмешливо.

Анжелика взяла из рук Лиз плащ и тут же положила его снова на кровать.

– Я не поеду, – выговорила она и затаила дыхание, боясь услышать ответ княгини.

– Как это не поедете? – переспросила Лиз с удивлением. – Вы же так стремились вернуться к своим. К тому же, мне сказали, там остался ваш младший брат. Что будет с ним?

– Он не один, – ответила Анжелика поспешно. – Он при старшем, Александре. А я… – она запнулась, волнуясь. – Поймите меня, я никак не смогу сейчас увидеться с… Если возможно, позже… Если я, конечно, не стесню вас… позвольте мне немного задержаться, мадам, чтобы хотя бы решиться…

Видя волнение молодой женщины, княгиня Потемкина пожала плечами:

– Я не стала бы откладывать, ma chère, – заметила она. – На войне никогда не знаешь, что будет раньше, что – позже. Мне понятны ваши переживания, мадам, но на вашем месте я не побоялась бы предстать перед тем, кто меня предал. Чего бояться? Это он виноват перед вами, а не вы.

– А я, princess, наверное, не высидела бы в одном бастионе с голодными крысами и одного дня, – призналась Анжелика, стараясь не давать воли чувствам. – Я бы просто умерла. Потому прошу, сжальтесь надо мной. Позвольте мне пока не возвращаться. Я ничем не стесню вас…

– Хорошо, – решила Потемкина, – я отпущу пока эскорт. В голоде и холоде мы вас не оставим. Вы подумайте еще немного. Вы роста примерно такого же, как я, – княгиня окинула Анжелику взглядом, – и сложением мы схожи. Если что-то не подойдет из моего гардероба, так при Аnne модистка, она перешьет. Вы можете воспользоваться всем, что есть в нашем распоряжении.

Оправив подбитую мехом лисицы накидку, княгиня Потемкина вышла из палатки.

Уткнувшись лицом в одеяло, Анжелика закрыла глаза. Все пережитое ею в предыдущие вечер и ночь оставалось в ее памяти как невыносимая тяжесть, и она собирала силы, чтобы сохранить от разрушения свою веру и радость жизни, не признать себя побежденной и сломленной окончательно. Маркиза очень надеялась, что события, разворачивающиеся вокруг нее, мужество и стойкость многих людей, кого она уже повстречала в русском лагере и еще встретит, послужат той соломинкой, при помощи которой она сможет выбраться из нынешнего своего положения, похожего на то, что испытывает человек, выброшенный кораблекрушением на необитаемый остров.

Анжелика постаралась отвлечься от грустных мыслей и задремала. Проснувшись, день уже разгорался, она обнаружила в своей палатке присланный княгиней Лиз саквояж с самыми необходимыми вещами. Перед зеркалом стоял серебряный поднос, накрытый салфеткой. Протянув руку, Анжелика обнаружила там кувшин с молоком и несколько еще теплых кусочков ягодного пирога. Но самое большое удивление маркизы вызвал букет полевых цветов у самого изголовья постели. Он состоял из ромашек и васильков и еще какой-то зеленой пахучей травы… Кто же принес цветы? Несомненно тот, кто знал о злоключениях маркизы и желал ее утешить.

Анжелика взяла букет и прижала его к лицу. Ей почему-то очень хотелось, чтобы неведомым дарителем оказался гусарский офицер граф Анненков, и у нее рождалась смутная уверенность, что так оно и было на самом деле.

* * *

Приезд нового главнокомандующего Михаила Илларионовича Кутузова вызвал в русской армии всеобщее ликование. Накануне из Петербурга прибыла гвардия. Потому встречали Кутузова по всем правилам – выстроенной в почетный караул ротой лейб-гвардии Преображенского полка.

Отдохнув и приведя себя в порядок, маркиза вышла из своей палатки и услышала громогласное «Ура!», доносящееся из самого центра Царева Займища. Она сразу обратила внимание, что лагерь русских заметно опустел – остались только те, кто не мог отлучиться без приказа. Анжелика заволновалась – произошло что-то явно важное. Вспомнив слова княгини Потемкиной о приезде нового главнокомандующего, она отвязала свою кобылку и, сев на нее верхом, тоже поспешила к месту события.

Уже издалека Анжелика увидела невероятное скопление сверкающего на солнце золота и серебра – весь цвет русского генералитета в парадных мундирах при эполетах и орденах, в черных шляпах то с черными, то с белыми хвостами, встречал пожилого, полного человека в скромном сюртуке без эполет, в простецкой бескозырке с красным околышем да еще с ногайкой через плечо. Ехал он не на породистом жеребце, а на гнедой, спокойной кобыленке, немного похожей на задумчивую Звезду маркизы. Массивная фигура нового командующего, его крупные черты лица, пухлые щеки и добродушная улыбка производили какое-то успокаивающее, почти домашнее впечатление.

Князь Кутузов – Анжелика вспомнила, что именно так называла нового главнокомандующего Лиз, – ехал по лагерю, и от одного корпуса к другому неслись ликующие приветственные крики. Всюду виделись счастливые, улыбающиеся лица солдат и офицеров – все искренне надеялись, что с приездом нового командующего позорное отступление прекратится.

Объехав армию и поговорив с солдатами, Кутузов осмотрел выбранную для генерального сражения позицию, принял рапорты военачальников. Затем от лица генералитета его пригласили к обеду.

Новый главнокомандующий направлялся к дому, где располагался штаб армии. На крыльце его ожидали хозяин – генерал Барклай де Толли, а также князь Багратион как старший в армии по званию. Вокруг них расположилась многочисленная блестящая свита.

Подъехав ближе, Анжелика увидела княгиню Лиз. Почему-то маркизе представлялось, что княгиня окажется в самых первых рядах приветствующих Кутузова – ведь Лиз давно была знакома с ним и даже дружна. Но Анжелика не могла не отметить: особым свойством русской принцессы было везде занимать то место, которое в данный момент оказывалось наиболее подходящим. Дочь императрицы Екатерины скромно стояла в стороне. Так же как и княгиня Анна, она ожидала, пока генералы закончат свои дела и главнокомандующий сам обратит на нее внимание.

Заметив Анжелику, княгиня Лиз пригласила ее присоединиться к ним.

– Я вижу, что вы оправились, ma chère, – сказала она с улыбкой, когда Анжелика подъехала.

– Да, вполне, благодарю вас, мадам, – ответила та.

В это время Михаил Кутузов, поднявшись на крыльцо, увидел княгиню и, поклонившись, хотел снова спуститься к ней.

– Не нужно, не нужно, Михайла Илларионович, не трудись, – видя, как тяжело новому главнокомандующему даются подъемы и спуски по лестнице, Лиз сама поспешила к нему.

– Матушка Лизавета Григорьевна, – еще раз поклонился Кутузов, встретив княгиню на крыльце и расцеловав ей руки. – Вот уж погляди, свет ты мой, я тебе письмецо привез. От государя… – Он тут же достал из-за лацкана сюртука конверт и передал его Лиз.

Выражение лица княгини не оставляло сомнений – послание вовсе не порадовало ее.

– Супружница моя, Катерина Ильинишна, поклон тебе шлет, – продолжал Кутузов.

– Как здоровье ее? Как дочки? – спросила княгиня, все еще глядя на конверт.

– Да живы-здоровы помаленьку…

Несмотря на яркий солнечный день и праздничное настроение, царящее вокруг, Анжелика лишь внешне старалась выказать бодрость. Она по-прежнему скованно чувствовала себя среди русских. Сам воздух вокруг казался ей насыщенным невысказанными угрозами и непонятными опасностями. Ей почему-то казалось, что каждый русский видит в ней только врага и следит за каждым ее движением. Потому, когда обе русские дамы прошли по приглашению Кутузова в дом, где был накрыт обед, Анжелика не торопилась последовать за ними, хотя княгиня Лиза, обернувшись, знаком позвала ее.

– Я сегодня так и сказал князю Петру Ивановичу, – услышала Анжелика за собой уже знакомый голос гусарского поэта Дениса Давыдова. – Ведь коли до Москвы докатимся и сдадим Первопрестольную, так Бонапартий нас не ровен час с собой на Индию потащит. Нет, уж если должно мне погибнуть, то лучше здесь костьми лягу. За чужую пользу в Индию не пойду…

– Ты, Денис, одно слово, что поэт. Красиво мыслишь, далеко, – ответил ему другой голос, который Анжелика не признала. – Но ведь помирать – то лучше в Индии, у амазонок тамошних.

– А наши бабы чем хуже? Кто ж за них помирать станет? – возмутился Давыдов. – Я за справедливость!

– Фантазируешь ты, Денис. Тебе сам Багратион сказал про то: никто не собирается в Индию. Разве только Бонапарт туда как-нибудь иначе попадет, не через нас.

– А я тебе скажу, чего французов туда тянет. Там, в Индии, у каждого раджи по многу жен, а у них в Париже, так же как и у нас, у каждого по одной, вот и заскучали мужики-то! В Индию собрались.

– Они заскучали, а мы причем?

– Маркиза, позвольте обратить ваше внимание к нашей скромной компании, – обратился Денис Давыдов к Анжелике.

Она отъехала на несколько шагов, чтобы не мешать разговору молодых людей.

– Признаюсь, мы все счастливы, что вы не захотели возвращаться к французам, а предпочли наше общество.

– Мне было неловко, что я окажусь невольной слушательницей, – смутилась Анжелика.

– Но мы не разглашаем секретов, – рассмеялся Давыдов и тут же предложил: – Позвольте, я представлю вам моих друзей. Ротмистр Тройкин, лейб-гвардии Гусарский полк, – начал он и тут же иронически добавил: – Явиться изволили, на третий-то месяц войны…

Молодой офицер сдернул кивер и поклонился Анжелике, встряхнув густой шевелюрой русых кудрей.

– А также мой брат, Левушка, – продолжал Давыдов.

– Я счастлив познакомиться, – проговорил тот, и Анжелика по голосу узнала участника разговора, упрекавшего поэта в излишнем фантазерстве.

– Вы собираетесь на генеральский банкет? – поинтересовался Денис у маркизы.

– Да, я приглашена. А вы?

– Мы нет, – ответил он со смехом. – Пока еще не доросли эполетами. Но мы тоже собираемся отметить приезд нового главнокомандующего. Правда, обстановка и угощение у гусар поскромнее: «Заменяет все диваны куль овса, вместо зеркала сияет яркой сабли полоса», – процитировал Денис свои стихи. – Простите, в переводе на французский получается не так гладко. «Стукнем чашу с чашей дружно. Нынче пить еще досужно. Завтра громы загремят…» Так, может быть, вместо генеральского, посетите наш банкет, мадам? – спросил гусар с хитрецой.

– С большим удовольствием, – согласилась Анжелика. Ей самой хотелось побыть с людьми, которых она совсем не знала и которые, тем более, почти ничего не знали о ней. – А ротмистр Анненков будет там? – спросила она как-то неожиданно даже для самой себя.

– О, господа! – воскликнул Левушка. – Мы зря стараемся, наши карты биты еще до начала игры. Ну что же, порадуемся за боевого товарища. Однако, – Лев наклонился к уху Анжелики и продолжал вполголоса: – По-дружески, – он подчеркнул, – исключительно по-дружески должен предупредить вас, там – о-го-го! – он покрутил пальцем над головой, изображая корону…

– Лев! – строго осадил брата Денис.

– Прошу прощения, – тот бросил на Давыдова-старшего насмешливый взгляд.

– В Петербурге говорят, – вступил в разговор Тройкин, явно желая разрядить обстановку, – недавно адмирал Чичагов отличился. Просто смех! Он нагрузил с собой на войну обозы дорогими сервизами да приборами столовыми – как загородили дорогу, армии ступить негде. Ну, французские кирасиры и отбили у него все добро – кушают теперь, радуются.

– Ох, господа, до родной моей сторонки всего-то день пути остался, если скоро ехать, – с сожалением произнес Денис Давыдов, оглянувшись на восток, – на пригорок заберешься – так и увидишь уже. Я сегодня поутру глянул, Лев, – обратился он к брату, – так сердце и зашлось. За синим лесом белая колоколенка стоит. Помнишь? Крест позолоченный в лучах солнца рассветного блещет, змейкой речушка стелится, крыши домишек, соломой крытые, видны… Куда докатились-то? До дома родного. Вырос я там.

– А как дом твой прозывается? – спросил у него Тройкин.

– Деревня Бородино, – вздохнул Давыдов. – Если снова отступать станем, так денька за два до нее и доберемся.

Глава 5. День Бородина

«Гусарские хоромы», как весело именовал Денис Давыдов временное жилище, где расположились офицеры, представляли собой пустой дом. По дороге Анжелике объяснили, что все жители Царева Займища выехали из деревни, так как их дома оказались на той самой позиции, где Барклай де Толли намеревался дать Бонапарту генеральное сражение. Потому в избе, куда квартирмейстеры разместили гусар, остался один кот, которому теперь неплохо жилось на гвардейско-армейском пайке новых хозяев.

Не спрашивая разрешения у кота, гусары обставили жилище на свой лад – но кот и не возражал. Еще подъезжая к «хоромам», Анжелика увидела рыжего полосатого хозяина – тот сидел на крыльце и деловито облизывал лапку, испачканную в сметане.

Внутри убранство дома было неприхотливым, но выдержанным, как заметил Давыдов, «в духе» – оно напоминало восточный шатер: полы застелены повидавшими виды коврами и медвежьими шкурами. Повсюду виднелось холодное оружие. Широкий стол без скатерти украшали шампанское и мадера рядом с нехитрой крестьянской закуской.

Когда Анжелика вошла, она увидела человек пятнадцать офицеров гусарских и драгунских полков в коричневых, голубых и красных мундирах, расшитых золотом. Они сидели и лежали на шкурах. Кое-кто сменил мундир по случаю стоянки на дорожный бешмет или даже бархатный полукафтан под пояс. Многие курили трубки, в доме витал щекочущий запах табака.

Увидев Анжелику, появившуюся на пороге рядом с Давыдовым, офицеры повскакали с мест, застегивая мундиры и приводя себя в порядок. Глядя на маркизу блестящими черными глазами, Денис Давыдов объявил собранию:

– Господа! Богиня! Французская богиня! Маркиза Анжелика любезно согласилась сегодня отметить приезд главнокомандующего в нашей скромной компании! Предпочтя нас генералам, – добавил он с хитрецой. – Ура, господа!

Офицеры ответили дружным «ура!».

– Наливай, – распорядился Тройкин и, подбежав к столу, отпил шампанского прямо из бутылки. Потом он откупорил новую и, налив в стакан пенящегося светло-желтого вина, преподнес его Анжелике. – Бокалов у нас нет, маркиза, – извиняющимся тоном заметил он, – Чичагов вез, да все украли у него, – ротмистр скрыл улыбку в пышные усы. – Так что вот из стаканов, пожалуйте.

– Меня это не пугает, – улыбнулась Анжелика и пригубила шампанское.

– Чего ж из стаканов? Ты вон в ту кадушку наливай, – Давыдов вытащил из сеней старинную деревянную ендову весьма внушительных размеров, – сюда бутылок пять войдет разом. Вот уж откушаешь так откушаешь. А из бокалов маркиза и в Париже попьет. Эка невидаль!

– А в самом деле, – подхватил Тройкин, – сливай сюда, сколько влезет, – пустим по кругу.

Идею ротмистра поддержали – наполненную ендову гусары передавали друг другу, отпивая из нее. Анжелику усадили на шкуры, подстелив поверх бархатное одеяло, отороченное мехом рыжей лисицы. Денис Давыдов взялся за гитару.

Тут же невесть откуда в центре комнаты появилась цыганка – красивая, худая и бледная, с блестящими черными глазами и с черными курчавыми, сизого отлива волосами. Взмахнув красной шалью, она извивалась в танце как змея, позвякивая монисто и бесчисленными браслетами, украшавшими запястья. Потом упала на колени – вся грудь ее задрожала, заходила ходуном, звон монисто сделался сильнее – она откинулась назад, длинные волосы ее пронеслись по полу, и вдруг выпрямилась, поднялась молнией, и снова закружилась в танце, быстро перебирая босыми ногами.

– Ох, Матреша! Ох, огонь! – восхищались плясуньей офицеры.

Ротмистр Тройкин куда-то исчез, но как только цыганка закончила танец, появился, бросил танцовщице в награду нарядный вышитый шелком платок и громко объявил:

– А теперь, господа, гвоздь программы! Мадемуазель Жорж прочтет монолог… – Он отступил на шаг и… придавил кота, скользнувшего за Тройкиным в комнату.

Послышалось душераздирающее «мяу». Гусары захохотали.

– Это еще не мадемуазель Жорж, – не растерялся Тройкин. – Это кошачье соло. Ну-ка, пошел вон отсюда! – Тройкин схватил «хозяина» за шкирку и выбросил в чулан. – Погуляй там покуда… А вот теперь, господа, – снова объявил он, – уже точно мадемуазель Жорж.

К большому удивлению Анжелики, чувствовавшей себя скованно среди русских, она оказалась не единственной француженкой здесь. Французская актриса, которую война застала в Петербурге, похоже, вовсе и не намеревалась, как Анжелика, отправляться к своим.

Тройкин подошел к небольшой комнатке, отделенной от главного «зала» большой русской печью, откинул попону, служившую занавесом, – и мадемуазель Жорж вышла из импровизированного закулисья, поклонившись собранию. Ее встретили восторженными репликами и аплодисментами, собрались в полукруг, образовав своеобразный зрительный зал.

Денис Давыдов расположился рядом с Анжеликой.

– Если позволите, маркиза, – спросил он.

– Да, конечно, – ответила Анжелика, оживленная от вина.

– Ravissante[19], – заметил Давыдов, указывая на актрису.

Мадемуазель Жорж, с оголенными руками, в золотистой шали, надетой на одно плечо, встала в середине оставленного для нее пространства и, оглядев публику, начала произносить по-французски стихи, повествующие о преступной любви матери к сыну. Местами актриса возвышала голос, местами шептала, торжественно поднимая голову, местами останавливалась и почти басила, закатывая глаза…

– Adorable, delicieux[20], – слышалось со всех сторон.

– Рядом с вами, маркиза, она вовсе не хороша, – услышала Анжелика за собой голос Анненкова.

Она обернулась.

– Вы приехали! – воскликнула взволнованно, глаза маркизы, цвета расплавленного золота, лучились.

– Да, мадам. И очень рад, что нашел вас здесь.

– Признайтесь, граф, – прошептала Анжелика, когда Алексей сел на медвежью шкуру рядом, – это вы принесли мне букет цветов утром?

– Не признаюсь, мадам, – ответил ротмистр, лукаво отведя взгляд. – Нет, это был не я…

– Я не верю, – Анжелика шутливо ударила его перчаткой по руке. – Кто же еще?

Тем временем актриса закончила монолог, и публика встала, бурно выражая свой восторг. Анжелика тоже аплодировала, хотя выступление ей не понравилось. Гусары окружили актрису, наперебой нахваливая ее искусство. Выстрелили пробки – шампанское полилось рекой, ему оказалось мало даже старинной ендовы, и Денис Давыдов предложил… пустое корыто. Цыганки – теперь их оказалось трое – снова пустились в пляс, звеня бубнами.

– Княгиня Лиз сказала мне, – произнесла Анжелика, радуясь, что их оставили с Алексеем наедине, – будто вы с юности принадлежите к лучшим ее друзьям и помогли ей в трудную минуту…

– Княгиня Елизавета Григорьевна очень добра, – ответил Анненков, чуть помедлив. – Действительно, мой отец когда-то удостоился покровительства ее батюшки, князя Григория Потемкина, и верно служил ему до самой смерти. Княгиня же Елизавета ныне заботится о тех, кого отличал ее отец. В том числе некоторое ее внимание достается и мне. Но это нельзя ни в коем случае назвать дружбой. В моем положении, маркиза, я не могу предложить свою дружбу императору. А это почти одно и то же.

Ответ Алексея показался Анжелике уклончивым, но в то же время искренним. Она видела его темно-синие глаза так близко от своих глаз, что на какое-то мгновение они заслонили от нее окружающее. Потом общее веселье отвлекло и закружило их обоих.

Наутро, только забрезжила заря, по русскому лагерю разнеслась весть – приказано отступать.

* * *

Рассмотрев положение армии, ее резервы и запасы, Кутузов пришел к неутешительному для себя решению – боя при Царево Займище не будет. Необходимо сосредотачивать силы, подождать подкрепление, да и позицию приглядеть повыгоднее.

Сняв лагерь, русские двинулись на Гжатск, а оттуда – к Можайску. В двенадцати верстах от города между двумя смоленскими трактами, Старым и Новым, квартирмейстеры присмотрели поле, представлявшее собой холмистую равнину, покатую к западу. Располагалось оно невдалеке от селения Бородино – все поле рассекала речка Колоча с крутыми берегами и многими притоками.

Осмотрев позицию, Кутузов все же остался недоволен, но отступать дальше уже выходило невозможным – до Москвы рукой подать. Главнокомандующий согласился на Бородино. Армия остановилась, и саперы на Шевардинских холмах заработали кирками да лопатами, возводя редут. Всем стало ясно – сражение, которого так долго ждали, наконец состоится.

– Вот оно, мое Бородино! – крикнул Денис Давыдов, сорвав с головы кивер. – Здравствуй, родная сторонка!

Анжелика, которая ехала за гусарами следом, не могла не заметить слезы в глазах поэта.

Дым биваков тянулся над зеленой равниной, поблескивали штыки среди несжатых хлебов на полях, войска покрыли собой холмы…

– Вот здесь, мадам, – Денис указал рукой на ближайшие взгорки, – я когда-то читал известия о завоевании Суворовым Италии. Там сейчас закладывают укрепления, – вздохнул он, – Николай Николаевич Раевский встанет со своими солдатушками. А мы с Базилем, бывало, ох, уж резвились там. А вон в тот красивый лесок я бегал на первые свидания, тайком от матушки, к крестьянской девчонке… – Он засмеялся, но в смехе Давыдова сквозила грусть. – Кто там встал ноне? – спросил он у Анненкова.

– Там егеря, Денис, – ответил тот.

– Вот то-то и оно, что егеря… Зато Главную квартиру Михайла Ларионович в нашем доме велел расположить[21], – снова заговорил гусарский поэт. – Так что всех приглашаю в гости, пока они там расставляются. Вперед!

Гусары медленно ехали по широкой и пыльной деревенской улице, занятой различными войсковыми частями. Наконец впереди показалась усадьба. При выезде из нее отдыхали только что подошедшие ратники московского ополчения. Давыдова окликнули:

– Батюшка барин!

Гусары остановились. Давыдов обернулся. Высокий ратник в белой рубахе с ополченским крестом на шапке, отделившись от товарищей, подошел к нему.

– Никифор! Ты! – воскликнул Давыдов и, соскочив с коня, обнял мужика. – Вот встреча-то? Ты как здесь?.. Старый солдат, воспитатель мой, – объяснил он своим спутникам.

– Так мы все бородинские в ополчение подались, Денис Васильевич. Горько родные места покидать. Как, барин, отдадут Бородино французам? – спросил солдат осторожно, посмотрев Давыдову в лицо.

– Не отдадут, – ответил Денис уверенно и бросил взгляд на Анненкова за подтверждением. – Все костьми ляжем, но не отступим больше, так и скажи всем…

Опускался вечер, ясный, прохладный. С грустью смотрел гусарский поэт с опушки тронутого позолотой леса, как солдаты разбирают бородинские избы и заборы для постройки укреплений, для костров…

– Мне кажется, мадам, – обратился к Анжелике граф Анненков, он говорил вполголоса, чтобы не потревожить Давыдова, – вам все-таки надо подумать о возвращении к французам. Пока есть возможность. Одному Богу известно, чем закончится это сражение. Будем мы ли живы, чтобы проводить вас, а доверять столь прекрасную даму малознакомым людям нам с Денисом не хотелось бы…

– Я не хочу возвращаться, граф, – Анжелика немного сдвинула на переносице красивые темные брови. – Если бы мне позволили, я все же осталась бы здесь пока…

– Но почему? – удивился Алексей. – Из французского лагеря вы прямиком отправитесь в Париж.

– Там меня никто не ждет, – вздохнула грустно Анжелика. – Там все очень рады моему отсутствию…

– Вас обидели? – спросил Анненков участливо.

– Более чем, граф. Предали… Я думала прежде, только подруга. А оказалась – не только она…

– Простите, мадам… Тогда, я полагаю, вам лучше всего переждать сражение в госпитале у княгини Лиз, – предложил Анненков.

– Я очень благодарна ее светлости. Но от меня так мало проку, что мне даже неловко находиться там. – Анжелика не призналась Алексею, она боялась признаться и себе самой, что обида на Коленкура неким образом переносилась в ее сознании и на княгиню Лиз, и как не старалась Анжелика подавить свои чувства, пока что ей не удалось это. Маркизе представлялось, что всякий раз, глядя на нее, и Лиз, и Анна внутренне насмехаются над ней. И хотя откровения княгини давали совершенно иное представление о ее жизни, чем Анжелика думала прежде, но тот, кто брошен и обманут, тот всегда смешон.

– В моем доме, где располагается сейчас штаб Кутузова, – откликнулся вдруг Давыдов, услышав их разговор, – полным-полно места. Я уверен, что даже главный квартирмейстер армии Карлуша Толь не найдет там все углы, известные мне. Потому, я полагаю, вам незачем утруждать себя наблюдением за изувеченными и страждущими, в конце концов вы, маркиза, гость в нашем лагере…

– Но я не желала бы стеснить главнокомандующего или помешать ему… – воспротивилась Анжелика.

– Я так думаю, что вы даже не попадетесь ему на глаза, – успокоил ее Давыдов. – Я покажу вам любимую комнатку моей крестницы, а к ней из сада ведет совершенно отдельная лестница и особый ключик. Комнатушка эта столь мала и располагается настолько далеко от главных покоев, что ее сочтут чуланом и в лучшем случае разместят в ней какой-нибудь армейский скарб. А скарб можно и вынести в коридор. Я поговорю с Толем…

– Я так признательна вам, Денис, – улыбнулась маркиза.

Она хотела еще добавить, что ей очень нравятся стихи гусарского поэта, но в это время их отвлек топот копыт невдалеке – и на опушку выскочил ротмистр Тройкин верхом на вороном коне.

– Вот вы где! – прокричал он издалека. – Я вас уж час разыскиваю. Князь Багратион возвратился от светлейшего и требует тебя, Денис, к себе. Велел сказать, чтоб ты особо торопился. Михайла Ларионович одобрил твой план и дает для пробы пятьдесят гусар и восемьдесят казаков… Я тоже напросился. Меня включили, – добавил ротмистр с гордостью.

– Дай боже! – Давыдов широко осенил себя крестом. – Ох, покажу я им всем, – забыв о присутствии Анжелики, он погрозил в сторону французов кулаком и сразу поинтересовался у Тройкина: – Когда выступаем?

– Так сразу ночью. Пока палить не начали!

– Вам лучше всего отправиться с ними, – быстро сообразив, заметил Анжелике граф Анненков, – Денис сумеет довезти вас незаметно под самый нос какому-нибудь французскому подразделению, а там уж…

– Я не поеду, – горячо воспротивилась Анжелика. – Я останусь с вами! – В синих глазах Анненкова мелькнуло удивление, и маркиза прервала себя, осознав, насколько странно прозвучало ее признание…

– Друг мой, – Давыдов уже подошел к Анненкову и обнял его за плечи. – Мне жаль, что мы расстаемся накануне битвы. Отправимся со мной!

– Я был бы рад, – ответил Алексей, вздохнув. – Но ты же знаешь, меня в партизаны не включат ни при каких условиях, князь Багратион не подпишет приказ…

– Точнее, его попросят не подписывать, – понимающе покачал головой Давыдов и тут же в сердцах произнес: – Бросал бы ты все это, Алексис, сколько раз тебе говорю. Свобода – она дороже. Ведь все равно проку нет. Не выгорит там, в Петербурге-то… А так как в плену…

– Я не могу бросить, – ответил Анненков сдержанно. – И хватит об этом.

– Прости, – нахмурился Денис. – «Не повторяй мне имя той, которой память – мука жизни…» – проговорил он по-русски. – Так, значит, расстаемся? Решено?

– Решено, – повторил Анненков твердо. – Я здесь, у твоего дома родного, Денис, постою перед французом и за себя, и за тебя…

– А я уж там, за фронтом, за двоих рубить стану… – Давыдов окинул Алексея теплым взглядом, затем порывисто притянул к себе.

Спрыгнув с коня, Тройкин присоединился к ним.

– О квартирмейстере ты не беспокойся, – произнес Алексей, стараясь подавить охватившее его волнение. – Езжай за предписанием и сразу – в путь. А я с Карлом Федоровичем сам поговорю.

– Ключ в третьей колонне справа в щелке внизу, – сообщил Давыдов. – А сама комнатушка, как в сад въедешь, так и увидишь ее с торца, еще балкончик ажурный при ней, почти под самой крышей… Думаю, маркизе будет удобно в ней. – Денис перевел взгляд блестящих глаз на Анжелику: – Мне жаль, мадам, что я не могу лично показать вам мой дом.

– Я буду каждый день вспоминать о вас там. – Анжелика хотела ободрить Давыдова улыбкой, но общее волнение передалось и ей – губы только неловко дрогнули…

Давыдов наклонился и поцеловал руку маркизы.

– Я тоже буду вспоминать о вас, мадам… – И уже садясь на коня, расспрашивал Тройкина: – От кого гусар берут?

– Да от Васильчикова и от Карпова, – быстро отвечал тот. – Князь Багратион сказал, с левого фланга разить французов, обозы и парки расстраивать, фураж отбирать, переправы ломать – таков приказ светлейшего…

Махнув на прощание Анненкову и Анжелике, оба гусара ускакали в штаб. Алексей проводил их взглядом, в котором маркиза совершено ясно прочитала горькое сожаление.

– Вам очень хотелось бы поехать с ними? – спросила она, мягко тронув ротмистра за руку.

– Конечно, – признался он. – Мы все дружны почти что с детства. Вся жизнь прошла бок о бок, а вот теперь, если смерть настигнет, – далеко окажемся друг от друга…

– Князь Багратион так высоко ценит вас, что не хочет отпустить? – поинтересовалась Анжелика осторожно. – Выше всех остальных? Выше Давыдова?

– Выше Давыдова?! – усмехнулся Алексей. – Он поручает Денису отдельное, очень важное дело! А выше Давыдова меня ценит не Багратион…

– А кто?

– Тот, кто не отпускает уже давно, и не отпустит никогда. Ни в партизаны, ни куда-нибудь еще, – ответил Анненков с плохо скрываемой грустью. – Давайте лучше, маркиза, отправимся в усадьбу и посмотрим апартаменты, которые так нахваливал Денис. А также поищем там главного квартирмейстера…

* * *

Над Бородино звонили колокола – созывали к вечерне.

Штаб русской армии, расположившийся в давыдовском доме, был почти полностью освещен и издалека напоминал муравейник: всюду сновали адъютанты, ординарцы, квартирмейстеры, пронырливые и деловитые денщики. Сам Михаил Илларионович занимал кабинет хозяина усадьбы, отца Дениса Давыдова, любезно предоставившего свои апартаменты. В маленьком зальце перед кабинетом расположилась канцелярия командующего.

В нескольких шагах от Главной квартиры расположились телеги с ранеными, ожидавшими, пока их примут в госпиталь: обвязанные тряпками, бледные, сосредоточенные или, наоборот, возбужденные, солдаты сидели по двое-по трое на телегах и даже по четверо. Все они почти с наивным детским удивлением смотрели на проезжающую мимо «мадам» и ее широкополую шляпу с лиловыми перьями. Здесь же бойко голосили маркитанты. Разбитные молоденькие бабенки размахивали лотками, на которых виднелись бублики, какие-то ткани, ленты…

Когда подъехали к дому, к Анненкову сразу кинулась женщина средних лет в парадном розовом платье, похрустывающем шелком, с высоким воротником и в широкой лиловой шали, скрывающей обнаженные руки.

– Алексей Александрович, светик мой, ну хоть одно знакомое лицо! Слава богу, а то с ног сбилась…

Сойдя с коня, Анненков быстро обнял даму, поцеловал руку ей.

– Здравствуйте, милая тетушка, – произнес он по-французски, и Анжелика поняла, что это, наверное, была какая-то родственница Давыдова. – Почему остались? Почему в Москву не отправились?

– Так как же? – всплеснула руками та. – Надо же принять главнокомандующего по-людски. Что ж, Михайла Ларионович светлейший в пустой дом пожалует, где же видано такое?! Вот и остались мы с дедом. Хлеб-соль приготовили. А вручить – не вышло. Торопятся все. Светлейший сказал примет, я уж заглядывала, а у него – все генералы, генералы… Неловко как-то…

– Вы, тетушка Елена Евдокимовна, время не тратьте зря, – ответил ей ротмистр серьезно, – вещи собирайте необходимые и как можно скорее в Москву трогайтесь. Михайла Ларионович вас простит, хлеб-соль покушает – оставьте адъютантам его. Время ныне не то, чтоб традиции блюсти…

– Так куда ж ехать, Алешенька? – воскликнула женщина и, всхлипнув, прижала к глазам шелковый платок. – Вот уж Олсуфьевы, соседи наши, воротились – забиты дороги на Москву: и казаки там, и фуры госпитальные, и ополченцы, и духовенство. Не проедешь.

– Все равно попытайтесь, – уговаривал ее Анненков. – Если ж не удастся, укройтесь подалее. Артиллерия, сами понимаете, – не выбирает, ядро куда угодно залететь может. А на ставку метить станут, как пить дать.

– Ой ли? – тетушка всплеснула руками. – Верно говоришь, побегу я к деду… А Денис наш? – спросила вдруг. – Ты видал его? Неужто не заедет хоть на часок?

– Думаю, не заедет. Он на очень важное задание отправлен князем Багратионом. Кланяться не велел – думал, что уехали вы все. Но жив-здоров, видел я его недавно.

– Ну, слава богу, – женщина осенила себя крестом. – А твоя-то матушка, Алеша? В Москве или в Петербурге?

– В Петербурге…

– То уж лучше, – закивала она. – Ну, побегу, побегу… – И уже пошла в дом, но остановилась, спросила с испугом у Анненкова: – Алешенька, а далеко ли француз нонче?

– День пути, – ответил тот.

Женщина молча повернулась на колокольню Бородинской церкви, прошептала по-русски:

– Матушка Богородица, оборони! – Потом перекрестила Анненкова: – Храни тебя Господь, сынок…

– Спасибо, Елена Евдокимовна, – ротмистр, сдернув кивер, поцеловал ей руку. – Насмерть встанем, не сомневайтесь. Идите, собирайтесь поскорее.

– Да, побегу, побегу… Ох, что сотворилось – из дома родного и то уходить надобно. Порушат все…

Попросив Анжелику немного подождать, граф Анненков направился в адъютантскую залу и, подойдя к невысокого роста коренастому человеку с пышными эполетами на мундире, быстро переговорил с ним. Наверное, это и был главный квартирмейстер армии.

Выслушав ротмистра, собеседник Анненкова кивнул. Возвратившись к Анжелике, Алексей сообщил ей:

– Все в порядке, мадам. Вам позволено остановиться в усадьбе.

Пройдя на парадное крыльцо к колонне, указанной Давыдовым, ротмистр извлек из укромного места ключ от комнаты Денисовой крестницы, и вместе с Анжеликой они объехали дом – небольшое оконце под самой крышей действительно виднелось с торца, перед ним располагался балкон, а с земли к нему вела аккуратная каменная лестница.

Алексей поднимался первым. Чтобы маркиза, которая шла следом, не поскользнулась на покрывшихся от времени мхом ступенях, он придерживал Анжелику за руку, и это прикосновение его – исполненное заботы и тепла – заставило сердце маркизы забиться чуточку сильнее.

Наверное, в комнатку чаще попадали изнутри, а со стороны балкончика замок не сразу поддался. Немного нажав на него, Алексей открыл дверку – в комнате было темно и пусто, пахло духами и завядшими цветами.

Пройдя к небольшому столику, на котором виднелся подсвечник, ротмистр зажег свечи. Анжелика огляделась. Комната оказалась отделанной розовым атласом, по всему было видно, что здесь жила маленькая девочка: в беспорядке везде лежали ленты для волос, игрушки, вырезанные картинки…

– Располагайтесь, маркиза, – произнес Алексей мягко, – Денис сказал правду, здесь довольно уютно и, думаю, вам будет удобно. Гораздо удобнее, чем в палатке в госпитале. Я прикажу, чтобы сюда перенесли ваши вещи.

– Да, здесь очень мило, – заметила Анжелика тихо. – Почти как дома. Жаль, что Денис не может увидеть, как мне здесь нравится. Я искренне благодарна ему.

– Он конечно же почувствует это, – улыбнулся ротмистр. – Ведь он не только кавалерист, но и поэт, тонкая душа. Я договорился с Толем, – продолжал он, – вам принесут сюда ужин.

– Еще раз благодарю. – Анжелика сняла шляпу, и ее тяжелые золотые волосы волной упали на плечи.

Анненков несколько мгновений смотрел на нее – взгляд его стал глубже. Потом он отвернулся и подошел к окну.

Окно и балкон выходили в сад. За верхушками деревьев хорошо виднелись шевардинские холмы. Приблизившись, Анжелика тоже посмотрела на них через плечо русского ротмистра. Ей очень хотелось дотронуться до этого широкого крепкого плеча, которое конечно же обнимала и видела обнаженным какая-нибудь очаровательная кокетка – наверняка у ротмистра есть возлюбленная, ждущая его с войны.

Чувствуя себя обманутой и одинокой, не зная, собственно, куда ей и податься теперь от этой совершенно чужой и по большому счету враждебной ей армии, маркиза искренне завидовала той незнакомке. Ей почему-то казалось, что русский граф мог бы внести утешение в ее смятенную душу. Но Анжелика сдерживала себя, одергивая и заставляя вспомнить, что не имеет никакого права вмешиваться в чужую жизнь. Ну и что, что она так по собственной же вине обманута Коленкуром, да еще на глазах всего петербургского света?

Конечно же ротмистр только из вежливости спрашивает ее, не хочет ли она вернуться к французам. Наверное, он не хуже Потемкиной знает и про Луизу де Монтеспан, и про все издевки, которые высказывались об Анжелике за глаза. Ведь он был в те годы в свите княгини Лиз, он не мог не знать. Однако вежливо делает вид, что ему ничего не известно.

Анжелика не смогла подавить вздох. Она провела рукой вдоль плеча графа по воздуху, не прикасаясь к нему…Казалось, Алексей этого не заметил.

Вечер стоял ясный и потому хорошо виделось, как над спокойными, голубоватыми Шевардинскими холмами завилась пыль. Она быстро сгущалась…

– Что это там? – спросила маркиза у ротмистра тревожно.

– Это наша кавалерия. Арьергард, – ответил Анненков, в голосе его звучало напряжение. – Прижали, видно, Милорадовича, отходит он. На рысях движутся. Скоро и французы покажутся.

– Французы? Уже?

Действительно, скоро от холмов послышалась ружейная трескотня, а к ней присоединились и орудия Шевардинского редута. Оттеснив охранение русских, французы начали переправу через речку Колоча. Все поля и взгорки на той стороне реки быстро покрылись синими мундирами.

– Извините, маркиза, мне надо вернуться к князю Багратиону, – заторопился Анненков.

Надев кивер, он поцеловал руку маркизы, и хотя Анжелика немного задержала свою руку в его ладони – граф вышел на балкон, не взглянув больше на нее, и, позвякивая саблей, быстро спустился по лестнице. Она слышала, как он сел на коня и ускакал в сгущающиеся сумерки.

* * *

У деревни Шевардино разгорался горячий бой. Квадраты пехоты французов двигались на русский левый фланг. Гром пушек усиливался, к нему примешивались шипение и свист гранат, непрерывный треск ружейной стрельбы. У леса, где еще недавно Анжелика и Анненков распрощались с Давыдовым, часто мелькали красные огоньки отдельных выстрелов. Французские ядра зажгли деревню – над крышами сначала завился серый дымок, а потом вспыхнуло пламя. На редуте, которые еще днем укрепляли ополченцы, заметались синие мундиры – французы вскочили на него, но громкое «ура!» и колыхание знамен с двуглавыми орлами скоро возвестило, что русские отбили укрепление.

Французских конников, разливающихся цветным потоком по равнине, можно было легко разглядеть и без зрительной трубы. На мгновение Анжелика представила себе брата Александра, ведущего в бой своих кирасир, и юного Пьера с ним. Почувствовав, как слезы комом подступают к горлу, она отошла от окна и, забравшись на диван с ногами, прижала к груди одноухого мишку, оставшегося от прежних хозяев. Усидеть было невозможно – она снова вышла на балкон.

Со всех сторон подступали густые осенние сумерки. Деревня Шевардино горела среди них жарким костром. Небо чертили огненно-яркие ядра…

Вскоре перестрелка прекратилась – стало совсем темно. Небо затянули низкие тучи. Зарево пожара зловеще пылало. На лугу горели стога сена. Сомнений не оставалось – завтра французы двинутся на Бородино всей массой, а потому сегодня ночью в русском лагере никто до самого рассвета не ляжет спать. Так думала Анжелика, и она не ошиблась.

Как только бой закончился, сам главнокомандующий Кутузов вышел из штаба и, сев на коня, поехал в сопровождении адъютантов и ординарцев к деревне Семеновское, где располагался штаб армии Багратиона. Наверное, там ожидали главного удара Бонапарта.

Когда с отъездом главнокомандующего в штабе стало потише, в дверь комнаты, где находилась Анжелика, постучали. Пожилой солдат в длинном хозяйственном фартуке поставил около дверей саквояж маркизы, а потом внес присланное квартирмейстером угощение: холодную курицу, хлеб и чай с вишневым вареньем в стеклянной розетке.

Поблагодарив его, Анжелика поужинала. Затем улеглась поверх одеяла на кровать. Прижавшись щекой к плюшевому мишке, она пыталась заснуть. Но ей стало нестерпимо душно. Сердце колотилось, и, чтобы прийти в себя и успокоиться, маркиза вышла на балкон, несколько раз глубоко вдохнув вечерний воздух. Однако тот оказался таким густым и тяжелым, насыщенным множеством запахов, усиленных тревогой перед грядущей баталией, что это не принесло ей никакого облегчения.

Маркиза вдруг ощутила, как панический страх перед тем, что должно произойти, охватывает ее. Завтра будет бой. Завтра, когда все это огромное множество пушек с обеих сторон грохнет друг на друга, многие погибнут наверняка. Ими вполне могут оказаться и оба ее брата, которых она любила, и тот ненавистный, но все еще милый сердцу Арман де Коленкур, и граф Алексей Анненков. От всплывающих в ее голове предположений у маркизы дрожь пробежала по телу. Ей показалось, что ноги налились свинцом и едва держат ее.

С маленького балкончика давыдовской усадьбы французский лагерь за шевардинскими холмами казался очень близким. Он сверкал множеством огней – они сливались с темным небом и звездами на нем, которые изредка проглядывали из-за пороховых туч. Из расположения отчетливо слышались приветственные крики – проезжал император…

Всю ночь в русской штаб-квартире с возвращением светлейшего сновали писари и адъютанты. Сюда ехали ординарцы со всех частей армии. Прохаживаясь по саду, тот самый квартирмейстер, который позволил Анжелике остаться, взволнованно разговаривал с Кутузовым, усевшимся на лавочке под усыпанной плодами яблоней:

– Я объехал все, Михайла Илларионович. Бородинская позиция не сильна. Мы прошли в отступлении много иных, гораздо более выгодных позиций. Сражение при Бородино – самоубийственно, ваша светлость, мы погубим армию. Князь Багратион слишком горячился, настаивая на баталии. Его раздражает бездействие, я понимаю…

– Не кипятись, Карлуша, – остановил его Кутузов. – Я знаю, что ополченцы не смыслят в фортификации и строят укрепления на скорую руку. Я знаю, что не все наши резервы еще подошли и что позиция наша не просто плоха – она ужасна. Но мы дадим сражение – почти в открытом поле, с плохими укреплениями и с количеством солдат, вдвое уступающими наполеоновым. Почему? – Он сделал паузу и вздохнул. – Взгляни на дорожные столбы, Карлуша, – до Москвы всего девяносто восемь верст. И уповать нам придется не на позицию, не на укрепления и не на превосходство сил, а едино только на мужество нашего солдатика и на нашу всеобщую любовь к России. А еще – на Господа Бога! Вот так-то, Карлуша…

Повисло тягостное, тревожное молчание. Сильный, пронизывающий ветер донес с французской стороны бодрое звучание музыки – в наполеоновском стане царило веселье. Еще бы! То, о чем мечтал Бонапарт, к чему он так стремился, наконец-то должно было свершиться: русские остановились и готовились дать бой. В русском стане не пели и не танцевали: солдаты и офицеры деловито и придирчиво осматривали амуницию и вооружение.

* * *

Исполнив все приказания князя Багратиона, ротмистр Анненков подъехал к госпиталю великой княгини Екатерины Павловны.

Госпиталь располагался недалеко от главной усадьбы, вокруг разломанных сараев сельца Князьково. Рядом протянулись полосой тридцатилетние березы с обрубленными нижними сучьями, за ними виднелась истоптанная пехотой пашня с раскиданными по ней копнами овса и поломанный кустарник. Дымы костров стелились над округой. Солдаты готовили свой нехитрый ужин, да и завтрак заодно с ним: кто ж на сытое брюхо помирать станет? На голод оно издавна легче.

Спрыгнув с лошади, Алексей привязал ее к дереву и направился к палатке, где остановилась княгиня Потемкина. Он слышал, как переговаривались между собой ополченцы, которых отрядили носильщиками к госпиталю, – на всякий случай каждый достал по чистой рубахе и надевал ее теперь:

– Попадет шальное ядро – куды денешься, придется помирать. А в чистом понесут – так оно не стыдно.

Все в русской армии, от солдата до генерала, прекрасно понимали, что предстоящее сражение – самое страшное из всех, в которых приходилось участвовать, и потому затевали как бы ни с того ни с сего разговоры о прошлой жизни – к ней, может статься, уже и не вернешься никогда. Иные молились тихо, сами с собой, и все смотрели в сторону, куда уплыла, покачиваясь на солдатских плечах, Смоленская икона Богоматери – по приказу Кутузова ее проносили перед всем фронтом и только что она побывала в госпитале. Церковное пение доносилось теперь от Бородина, там виднелись при сполохах костров ряды пехоты со снятыми киверами и с ружьями, опущенными книзу.

Вдруг пение разом прекратилось. Алексей обернулся. Икону внесли на гору, и она засияла золотым окладом в зареве Шевардинского пожара, так что издалека виден был черный лик Богородицы. Сняв головной убор, Алексей осенил себя крестом. Ополченцы невдалеке попрыгали с телег и, пав на колени, тоже закрестились.

– Матушка, заступись, не оставь в годину лихую, – послышался шепот…

Повисев в мрачном окаймлении пожара, икона двинулась дальше, сопровождаемая плачем, стенанием, вздохами и тихими клятвами.

Алексей шагнул к госпитальной палатке. Княгиня Лиз ожидала его. Едва заслышав позвякивание шпор, она сама распахнула полог и вышла под сумрачное, затянутое пороховым дымом небо – простоволосая, закутанная в широкий крестьянский платок, расшитый белыми петухами по красному.

– Ты не возвращаешься в Петербург? – спросил Алексей, едва только она протянула ему руку, и он прижал ее к груди. – Почему, Лиз? Ведь завтра…

– Как я могу, Алешенька? – отвечала княгиня взволнованно. – Мой долг остаться здесь…

– А император? Он будет гневаться…

– Пусть гневается, – не смущаясь посторонних взглядов, княгиня прислонилась лбом к плечу ротмистра. – Он не сможет упрекнуть меня, я остаюсь там, где считает своим долгом находиться всякий русский.

Алексей обнял ее, прижимая.

– Тебе лучше всего вернуться в Петербург. – Алексей поцеловал черные волосы Лиз, пахнущие ванилью. – Я буду гораздо спокойнее завтра в бою, зная, что ты и твой сын в безопасности.

– Нет, Алешенька! Ни за что! – наотрез отказалась княгиня. – Я останусь с тобой, что бы не писал мне император, чего бы он не требовал от меня… Я хотела просить, Алеша. – Лиз подняла голову, ее чудные зеленоватые глаза повлажнели. – Возьми завтра моего Сашеньку с собой. Он рвется в бой, и я не имею права его удерживать.

– Сашу – в бой?! Да ты с ума сошла! – Алексей отрицательно покачал головой.

– Вовсе нет, – ответила Лиз спокойно. – Он внук князя Потемкина. И если сыновья Раевского показывают геройство, то и мой мальчик не захочет остаться в стороне… Князь Петр Иванович согласился, чтобы Саша находился при его свите. Присмотри за ним, пожалуйста.

– Хорошо, – Анненков пожал плечами. – Раз ты настаиваешь, я сделаю все, чтобы защитить его от опасности…

– Нет, – быстро возразила Лиз и прижала указательный палец к его губам. – Я не смею просить в день, когда все наши жизни едино только и принадлежат России, чтобы мой сын избегал опасности. Я только прошу, постарайтесь вернуться оба ко мне живыми, если судьба позволит… Оба. И он, и ты…

– Ты знаешь, как я люблю тебя, – ротмистр горячо целовал лицо Лиз, по которому двумя дорожками катились слезинки. – Я полюбил тебя сразу, как только увидел тогда в Кронштадте. Я люблю и теперь, и это никогда не кончится. Если ты будешь ждать и помнить…

– Я тоже люблю тебя, – откликнулась Лиз с нежностью. – Ты знаешь… И даже император это знает, хотя не желает принять и смириться. Что же, пора прощаться. – Она посмотрела на сереющее над лесом небо. – Сейчас я позову Александра. Он готов, я знаю, – отстранившись от Алексея, княгиня вернулась к палатке и откинула полог, позвав негромко: – Саша, ротмистр Анненков ждет. Вам пришло время отправиться к войску. Уже светает.

– Я готов, матушка.

Черноволосый худенький мальчик, одетый в белый мундир, напоминающий кавалергардский, но без эполет и нашивок, вышел из палатки. На боку у него висела шпага, сверкавшая даже в предрассветной мгле драгоценными украшениями по эфесу. Алексей сразу узнал оружие – легендарная Таврическая шпага его деда Потемкина, с которой тот продиктовал разгромленной Оттоманской Порте[22] мир в Яссах! Мальчик горделиво придерживал шпагу рукой. Отвязав коня, он повернулся к матери и ротмистру, ожидая, что ему скажут дальше.

– Подойди, Александр, – позвала Лиз сына и тотчас же обняла его, прижав кудрявую голову к груди. – Ступай, любимый мой, – она старалась, чтоб голос ее не дрожал. – И помни, ты – внук Потемкина, ты – мой сын. Ты – русский.

– Я помню, матушка, – откликнулся Саша. Опустившись на колено, мальчик поцеловал материнскую руку. – Вам не будет стыдно за меня. Я покажу себя смельчаком или погибну…

Он так легко произнес это «погибну» и так реально быстро наступало зловещее утро, с которым все ожидаемое и неожидаемое страшное становилось возможным как никогда, что Лиз не выдержала – тихо вскрикнула и закрыла лицо руками.

Алексей молча взял юного князя Потемкина за руку и подвел к коню.

– Садитесь, ваша светлость. Нам пора трогаться.

Сам же, вернувшись на несколько шагов, он отнял руку Лиз от лица и, наклонившись, прижался к ней щекой…

– С богом, Алексей Александрович! – прошептала княгиня. – Да хранит вас Господь…

* * *

Утро баталии выдалось над Бородино туманным и облачным. Проведя бессонную ночь, Анжелика встретила его на ногах, полностью готовая к тому, что должно произойти. Допив холодный чай, она вышла на балкон и удивилась – повсюду царила удивительная тишина. Восток едва серел, старинные березы, тянущиеся вдоль смоленского тракта, золотились осенней желтизной. Ветерок принес запах грибов и прелых листьев, смешанных с горьковатым запахом пороха…

Главная квартира армии угомонилась к рассвету, когда сам Кутузов отправился немного отдохнуть. Но не выдержав в бездействии и четверти часа, главнокомандующий снова поднялся на ноги и поднял всех. Наскоро позавтракав и не надевая парадного мундира, все в том же сюртуке без эполет и в белой бескозырке, Кутузов вышел на крыльцо и сел в коляску. Экипаж тронулся по длинной липовой аллее и затем простучал колесами через речку Стонец, за которой громоздились лазаретные фуры.

– Голубчик, – позвал Кутузов одного из адьютантов, – скачи-ка к Лизавете Григорьевне, матушке, чай, не спит она. Пущай медикусов своих растолкает. Скажи, пора.

Офицер приложил руку к высокой черной уланской шапке и, отделившись от свиты, поскакал к госпиталю. Главнокомандующий направился к правому флангу армии. За ним, кто на дрожках и в колясках, кто верхом, последовала свита.

Оставшись в штабе почти одна, Анжелика спустилась по лестнице в сад. Она решила тоже двинуться к фронту – ее тащило за собой невероятное чувство причастности к происходящему. Ей очень хотелось, чтобы Наполеон одержал сегодня верх, но и жалость к русским и их страданиям сдавливала сердце. От тех из них, кого она узнала за короткое время пребывания в их лагере, она видела только участие и теплоту.

В отличие от главнокомандующего маркиза поехала не направо, а в левую часть армии – туда, где у сожженного Шевардино стояли части князя Багратиона. Там, видные издалека, темнели плотные четырехугольники французской пехоты и кавалерии.

Анжелика знала, что именно там, на левом фланге, вступят в бой все, кого любит или любила там и кого она знает здесь: кирасиры генерала де Траиля, ахтырские и гвардейские гусары, а с ними – и граф Алексей Анненков.

Из французского расположения доносились приветственные крики – читали приказ императора перед боем. В русском царила тишина, только иногда раздавались церковные песнопения…

Томительно тянулись последние минуты перед сражением. Но вот первый солнечный луч позолотил купола Бородинской церкви. И тотчас с французской стороны ударила первая пушка. Вице-король Италии Евгений Богарне пошел в атаку на Бородино. Вслед за первой пушкой сотни орудий ударили по левому флангу Багратиона. Пороховой дым стремительно застилал округу. Под несмолкаемый гром орудий французские полки с развернутыми знаменами двинулись на русские флеши, вдохновляемые пением «Марсельезы».

Первыми из русских наступающую пехоту Богарне встретили отважные егеря…

Тем временем Милорадович, одетый в парадный генеральский мундир с лентой через плечо, чисто выбритый и надушенный как на бал, повязал на шею три разноцветных шарфа – для пущей важности – и уселся перед фронтом на попону… завтракать под французскими пулями.

– А ну, Ивашка, неси кофею, – приказал он денщику. – Покажем Бонапарту, как мы его не боимся.

Перед Милорадовичем на попоне сверкала алмазным эфесом Чесменская сабля, которую вручила ему накануне битвы княгиня Анна Орлова.

Наблюдая за генералом с холма, Кутузов недовольно качал головой: «Какие завтраки? Что удумал, фанфарон! Ну что за ребячество?» – И тут же черкнул Багратиону записку: «Завтраки покуда отложите, Петр Иванович. Не время ныне».

Артиллерийский обстрел нарастал. Русские отвечали, и от беспрестанного гула сотен орудий дрожали земля и воздух. Пороховой дым в несколько мгновений застлал все еще хорошо видимые с утра пригорки и долины, занятые войсками, и скрыл косые лучи осеннего солнца. Дальние леса, выступающие углами, точно высеченные из желто-зеленого камня, золотые поля и перелески, запруженная войсками Смоленская дорога – все сразу почернело и стало едва отличимым.

Анжелика едва не сбилась с дороги – путь ей преградили пехотные ряды солдат, быстрым шагом выдвигающиеся к переднему краю. Склонившись с седла, Анжелика хотела спросить у молоденького офицера, правильно ли она едет к Багратиону, – но тот пробежал мимо, так ничего и не ответив маркизе. Совсем рядом ударило ядро. Звезда шарахнулась в сторону – Анжелика едва удержалась на ней, схватившись за гриву.

– Чаво встали посеред батальона, дамочка! – прикрикнули снизу и кто-то ударил кобылку прикладом по заду: – А ну, пошла!

Прижавшись к луке, Анжелика дернула поводья – Звезда рванулась вперед и вынесла маркизу на обочину. Мелькнувшая яркая вспышка почти ослепила ее. Золотой купол бородинской церкви, просвечивающий сквозь дым, вспыхнул красным – в него попало ядро. Завесу дыма разорвало, и Анжелика увидела егерей, располагавшихся у леса рядом с речкой – под натиском итальянской армии Богарне они бежали к Колоче и переправлялись на правый берег. Опять запылали костры – егеря подожгли за собой единственный мост, и увлекшиеся преследованием итальянцы оказались отрезанными от своих. Русские легко расправились с ними.

Тот самый лес и речка Колоча, мимо которых Анжелика проезжала вчера с Анненковым и Давыдовым, подсказали маркизе, что она почти доехала до армии Багратиона.

– С дороги, с дороги! – снова закричали ей. Мимо протащили пушки: – Как это вы не боитесь, барыня? Ладная такая… – хихикнул кто-то из солдат.

– Маркиза, как вы тут? – услышала она рядом с собой по-французски.

Обернулась. Из дыма рядом с ней вырос гусарский офицер, которого Анжелика встречала в Царево Займище у Давыдова.

– Бурцев, Бурцев я! Помните меня? – прокричал он, но Анжелика едва расслышала – гром орудий не умолкал.

– Я еду в расположение prince Багратиона, – прокричала она в ответ.

– Я – туда же! – откликнулся Бурцев. – Из ставки главнокомандующего скачу. Едем! Ну и жарень там у нас! Прет сынок императорский Богарне – спасу нету! Как к родимой мамке за пазуху лезет!

– Далеко ли еще? – спросила Анжелика, устремляясь вслед за Бурцевым.

– Да сейчас на курган вскочим, а там уж – видать!

– Посторонись! – уступив пушкам, по дороге потянулись раненые: большинство само шло пешком, иных несли на носилках.

– К госпиталю верно идем, батюшка? – спросил у Бурцева долговязый артиллерист с перевязанной головой.

– Верно, так и держи, – крикнул ему на ходу гусар.

Проехав позади артиллерии, которая, выдвинутая вперед, стреляла, оглушая своими выстрелами, Анжелика и Бурцев промчались по небольшому леску, где было прохладно, тихо и пахло осенью…

– Здесь сразу за лесом – уже наши стоят, – сообщил гусар. – На кургане – редут Раевского. Смотрите вниз, мадам, – предупредил он, – канав нарыли много, не везде пушки разместили. Некоторые так бросили. Не ровен час, навернетесь еще…

По лицу Бурцева Анжелика видела, что он говорит еще что-то, но разобрать она уже не смогла – в окопанном рвами кургане стреляли десять пушек, высунутые в отверстие валов, а с обеих сторон кургана виднелись еще десятка два орудий, тоже беспрестанно стрелявшие. Со свистом пронеслась граната – Бурцев рванул Анжелику за собой, схватив за руку и едва не вырвав маркизу из седла. Где-то рядом грохнул взрыв. Потом еще и еще… Волной снесло шляпу с головы Анжелики, но подобрать ее уже не представлялось возможным – Бурцев тащил маркизу за собой, уводя от опасного места…

* * *

Располагавшиеся за редутом Раевского флеши Багратиона французы атаковали с особой настойчивостью. Наполеон прекрасно видел, как слаб левый фланг русских, и намеревался решить исход сражения именно здесь. Потому на левом фланге Кутузов сосредоточил лучшие свои силы – пехотные и кавалерийские гвардейские полки, – и поставил лучших своих генералов: Воронцов, Раевский, Неверовский, Дохтуров – и все под руководством князя Багратиона.

Вполне отдавая себе отчет, что гибель левого фланга означает гибель армии и гибель всей России, русские стояли на флешах насмерть, а французы атаковали их, накатываясь как морские валы в шторм – яростно и беспрерывно. Подъезжая, Анжелика видела, как сквозь разорванные клочья дыма и пыли, поднятой тысячами людей и лошадей, движутся синие колонны французской пехоты, сверкающие на солнце сталью штыков, мчатся желтые, белые, синие эскадроны кавалерии, горят каски, латы, сабли и палаши конников…

Князь Багратион в парадном мундире с лентой через плечо и в неизменной кавказкой шапке на волнистых с проседью черных волосах, несмотря на природную пылкость, хладнокровно наблюдал за атаками французов со своего командного пункта. На поле между деревней Бородино и флешами на открытом и видном протяжении происходило главное сегодня, и он понимал это.

– Браво! Браво! – приветствовал он, чуть сощурив блестящие черные глаза, французов, марширующих как на параде, и чтобы сбить наступающим пыл, отдал приказ контратаковать. Он приказал подвести коня и, сменив кавказскую шапку на генеральскую шляпу с султаном, сам повел в контратаку свои войска…

Оставив Анжелику, оглушенную ружейной и пушечной пальбой, треском барабанов и командными криками рядом с подводами, с которых только что сгрузили ящики с гранатами, Бурцев поспешил с приказом Кутузова к своему командующему.

Анжелика издалека увидела Багратиона на белом коне, рядом с ним – его начальника штаба француза Сен-При, а среди адъютантов – Алексея Анненкова. При ротмистре она заметила мальчика с кудрявыми черными волосами и признала в нем сына княгини Лиз. Алексей Анненков обернулся, взгляд его упал на Анжелику.

– Зачем вы здесь?! – прокричал ей Алексей, подскакав ближе, в его руках сверкнула сталью обнаженная сабля. – Немедленно уезжайте!

В этот момент князь Багратион взломал печать на конверте и, пробежав глазами послание Кутузова, возвестил штабу:

– Главнокомандующий шлет нам резерв, он верит в нас. Мы должны удержать флеши во что бы то ни стало. В наших руках – судьба России. Вперед, господа! За Русь! Вперед! За мной, русские чудо-богатыри, – перекрикивая орудия, возвестил князь, выезжая к солдатам. – Вспомним Суворова, вспомним Рымник и Измаил! Вспомним отцов и дедов наших – вперед! Ура!

Командующий двинулся вперед, и вся свита последовала за ним. Солдаты строились за командующим, мелькали запыленные, исполненные решимостью лица. Перед фронтом по приказу Багратиона бросали георгиевские кресты, и каждый, кто оказывался достаточно храбр, чтобы идти вперед, – становился их обладателем. Осколком от разорвавшегося ядра под Багратионом убило лошадь, но ему тут же подвели новую.

Где-то невдалеке послышались громкие крики по-французски. Анжелика оторвала свой взор от Багратиона и… сердце ее почти остановилось. Волна французских кирасир накатывалась на батарею генерала Раевского, а впереди, маркиза была уверена, она ясно увидела своего брата.

– Позвольте, позвольте, – Анжелика выхватила подзорную трубу у кого-то из русских штабистов, навела ее на курган.

Так и есть. Подхватив трехцветное знамя из рук убитого знаменосца, генерал Александр де Траиль взлетел на курган – и тут же столкнулся с русским кавалеристом, который саблей с размаха ударил его по лицу. Анжелика вскрикнула. Обливаясь кровью, Александр согнулся в седле. Все снова заволокло дымом. Забывшись, Анжелика уже хотела бежать туда, на курган, но совсем рядом раздался взрыв, потом другой…

– Князь Багратион убит! – прокричал кто-то.

В самом деле, несколько адъютантов, в том числе граф Анненков, снимали с коня князя Багратиона. Нога его была залита кровью. По счастью, он оказался только ранен и продолжал руководить сражением.

– Не стоять! Вперед! – прокричал командующий левым флангом.

– За мной! – молоденький князь Потемкин вытащил из ножен сверкающий алмазами Таврический клинок и, кольнув шпорами свою лошадку, устремился к французам, его еще неокрепший голос едва слышался за разрывами: – За мной, чудо-богатыри!

– Александр, стойте, куда вы?! – оставив Багратиона Бурцеву и его товарищам, Анненков вскочил на коня и поскакал за юношей.

Снова послышался свист, переходящий в вой.

– Берегитесь! Берегитесь! – закричала Анжелика, но никто не слышал ее. Она рванулась следом за Анненковым.

Блеск большого огня на мгновение осветил Алексея и юного князя Потемкина, лошадь которого граф подхватил под уздцы, останавливая. Сильный толчок откинул их обоих, и сразу раздался оглушающий, зазвеневший в ушах маркизы гром, треск и свист. Потом всех накрыло черным дымом. Больше Анжелика не видела ничего.

Очнувшись, она сидела на коленях, опираясь руками на землю. В ушах у нее звенело. Вокруг валялись обожженные доски на обгоревшей траве, бывшие еще недавно повозкой. Звезда лежала рядом и тихо стонала, помахивая хвостом. Потом лошадь поднялась и, не глядя на хозяйку, поскакала прочь, к кургану. У Анжелики не было сил даже окликнуть ее.

Санитары уносили князя Багратиона, положив его на пушистую рыжую бурку. В том месте, где Анжелика совсем недавно видела молодого князя Потемкина и графа Алексея Анненкова, общим окровавленным холмом лежали вперемежку люди и кони – оттуда слышались стоны. Превозмогая себя, Анжелика поднялась на ноги и, как могла, быстро направилась к ним, пригибаясь под обстрелом.

– Маркиза, куда? Стойте! – услышала она над собой голос Бурцева.

– Алексей жив? – спросила она. – Где санитары? Они унесли его?

– Их не дождешься, – откликнулся Бурцев и, первым подскакав к кровавому скоплению людей, начал растаскивать тех, кто находился сверху.

Ими оказались пехотинцы Московского полка. Все были мертвы. Подбежав, Анжелика принялась помогать…

Алексей Анненков оказался в самом низу этого холма смерти. Он лежал спиной вверх, накрыв собой Сашу Потемкина, который получил всего несколько ушибов и благодаря Алексею остался цел – только потерял сознание от удара о землю. Сам же ротмистр истекал кровью – осколки поразили его в трех местах. Перевернув друга и прислонив ухо к его груди, Бурцев радостно известил Анжелику:

– Жив, жив! В госпиталь его срочно! – И вскочив закричал: – Санитары! Сюда! А… – и тут же опустился со стоном. Французская пуля прошила его плечо.

Анжелика поддержала его:

– Что? Что?!

– Да ерунда, – проговорил он, скривив лицо от боли. – Царапнула малость. Пустяки. Лешку, Лешку надо нести в госпиталь. Срочно! Где санитары? – Он вытер пот со лба рукавом мундира и, слегка приподнявшись, повертел замазанное гарью лицо: – Где это мужичье? А, вон они! – он махнул здоровой рукой вперед. – Маркиза, ведите их сюда. Вон жмутся за укрытием, боятся нос высунуть…

– Я сейчас! – Анжелика уже хотела бежать за санитарами, как ее снова ударило взрывной волной – она упала наземь, свернувшись как подстреленная на лету птица, в глазах сделалось неясно и пасмурно.

– Маркиза, – тормошил ее Бурцев, – скорее…

– Я бегу, бегу…

На флешах ядра свистели одно за другим, они бились в брустверы, в солдат, в пушки. Анжелика вскочила на ноги и, высмотрев ополченцев, поспешила к ним…

Ядро ударило в самый край вала, где она только что находилась, и в глазах маркизы мелькнул черный мячик, в то же мгновение рядом шлепнуло что-то. Ополченцы побежали прочь, приседая и волоча за собой пустые носилки – они придерживали руками серые шапки с крестами и озирались испуганно. Анжелика бежала за ними, крича:

– Месье, месье, постойте!

– Ась? Чаво? – Они услышали крик, остановились. – Нам, что ли?

– Картечью – огонь! – крикнул кто-то недалеко.

– Так зарядов нет, ваше благородие!

– Месье, постойте. – Анжелика, задыхаясь, подбежала к ополченцам и, забыв, что они не понимают по-французски, горячо говорила им: – Идемте со мной, месье, там раненый, тяжело!

– А ну, стой, руки вверх! – Один из мужиков принял ее, видно, за французского солдата – свои длинные волосы маркиза спрятала под шапку, которую подобрала на поле боя, так как шляпа ее давно была потеряна. – Куды волочишь-то нас?

Несмотря на то что другой, пошире в плечах и повыше ростом, пытался схватить в охапку ее саму, Анжелике все же удалось протащить его за собой, но она упала наземь, споткнувшись, недалеко от того места, где находился раненый Анненков. Второй же ополченец бежал следом, волоча носилки и недоумевая:

– Куда, куда, Фролка? К хранцузу, никак?

– Чего уперлись-то? А ну сюда, быстро! – Бурцев заметил их. – Носилки давай!

– Таки хранцуза словили, ваше благородие, – прокричал ополченец, все еще держа Анжелику за плечи.

– Какого француза, спятил, что ли? – прикрикнул на него Бурцев. – Чего лапаешь? Немедленно отпусти мадам!

– Так она чё, наша, что ли? – смутился мужик. – Все не по-нашему лопочут, не разберешь, кто где!

– Ты лясы не точи, сюда, сюда иди, – торопил его Бурцев.

Перекатная пальба пушек и ружей все усиливалась по всему полю, но на флешах Багратиона от черного дыма и гари становилось уже трудно дышать. Люди обливались потом, едва успевая окатывать водой, которую подносили ополченцы, себя и орудия – для охлаждения. Под барабанный бой на флешах замелькали синие мундиры французов – русские встретили их в штыки. Повсюду завязались рукопашные схватки.

Худощавый, с потным лицом француз возник рядом со все еще лежащим на земле Анненковым – в руке его блеснула шпага. Перехватив саблю левой, здоровой, рукой, Бурцев встретил его, но противник выбил у него оружие. Тогда Бурцев схватил француза обеими руками, да так, что тот сам выронил шпагу. Они покатились по земле.

Грохнул взрыв. Анжелика упала на землю, закрыв голову руками. А когда подняла ее, то увидела, что Бурцев встает с земли, пошатываясь и все еще держа в руках тело француза с оторванной головой.

Князь Багратион, видя, как развиваются события, приказал санитарам, уносившим его в госпиталь, опустить его у одного из орудий и продолжал руководить сражением, не давая даже перевязать рану. От сильной потери крови ему становилось все хуже.

– Петр Иванович, надо срочно в госпиталь, – уговаривал князя начальник его штаба Сен-При. – Вы рискуете жизнью…

– Мое дело в том и состоит, – спокойно отвечал ему князь, – чтобы рисковать жизнью ради России. – Но он и сам чувствовал, что сознание скоро покинет его, и потому приказал Сен-При: – Пошлите кого-нибудь к Милорадовичу, пусть примет командование на себя. Скажите: держаться любой ценой! Любой! – повторил он строго, сосредоточенно. – До полной гибели…

– Я поеду! – вызвался раненый Бурцев, вытирая о колени руки, замаранные кровью француза. На светлых лосинах гусара отпечатались багровые полосы.

– Бурцев – со мной в госпиталь! – резко ответил Багратион.

– Так я могу еще, ваша светлость…

– Со мной в госпиталь! – повторил тот. – И еще, голубчик, – придержал Багратион графа Сен-При, подзывающего к себе драгунского офицера, намереваясь послать его к Милорадовичу, – Михайле Ларионовичу скажите, ранен я, пусть назначит Милорадовича…

Юный князь Потемкин, который только что пришел в себя, сидел на земле, тряся головой, – его тонкая, еще детская рука сжимала как могла крепко эфес Таврической сабли.

– Ваша светлость, как вы? – спросил, присев перед ним на колени, Бурцев.

– Хорошо. Только голова болит немного, – признался мальчик и сразу спросил: – А Алексей Александрович? Он жив?

– Жив, жив, – успокоил его Бурцев.

– А французы? Отбили их мы?

– Отбили… – махнул рукой гусар. – Покатились они до Парижа. – Он засмеялся. – Вы сами сможете идти, ваша светлость? В госпиталь к матушке вашей отправимся сейчас…

– Я не поеду в госпиталь! – воспротивился Саша, вскочив на ноги, и тут же закачался. У него закружилась голова. – Я останусь с солдатами, – настырно твердил он…

– К матушке, к матушке! Я приказываю, – послышался голос Багратиона. – Подойдите сюда, Александр. Будете сопровождать…

Потемкин нехотя подчинился.

Тем временем ополченцы склонились над графом Анненковым. Перевернувшись, Алексей лежал на груди без сознания – пока звали ополченцев и отбивались от атаки французов, он пришел в себя и попытался встать. С правой стороны живота по траве расходилось большое пятно крови. Ротмистр едва заметно дышал, в дыхание его прорывался хрип…

Мужики взяли офицера за плечи и ноги.

– Осторожнее, осторожнее, – просила их Анжелика, поддерживая голову Алексея.

Ротмистр застонал. Испугавшись, мужики бросили его наземь.

– Да вы что! – накинулась на них маркиза. – Мало того, что он ранен. Вы его разобьете еще!

В этот момент один из санитаров, которые несли князя Багратиона, обернулся и признал ротмистра:

– Алексей Александрович! – воскликнул он, позвал себе помощника и подбежал к Анненкову. – Давыдовский я, Никифор, помните? – спросил он у Анжелики.

Маркиза речи его русской не поняла, но по лицу узнала мужика, который разговаривал с Денисом Давыдовым при въезде в Бородино. Она радостно улыбнулась.

– Сейчас, сейчас, Алексей Александрович. – Никифор в одиночку поднял Анненкова с земли и уложил на носилки. – Чего мнешься?! – прикрикнул на долговязого «пленителя» Анжелики. – Помогай мне!

Тот быстро прихватил носилки сзади.

– Подлаживайся под меня, – командовал Никифор. – Теперича понесли.

Анжелика старалась идти рядом с ними, поправляя голову ротмистра, которая все время скатывалась набок. Алексей на несколько мгновений открыл глаза, взглянул на Анжелику и снова опустил веки. Кто-то ткнулся маркизе в спину. Анжелика обернулась и увидела свою кобылку. Перепуганная Звезда вернулась и теперь неотступно следовала за хозяйкой. Анжелика взяла ее за повод.

* * *

Раненые поступали в госпиталь великой княгини Екатерины Павловны сплошным потоком. Даже князю Багратиону невозможно было бы протиснуться через фуры с ранеными, забившие единственный мост через ручей Стонец, да командующий и не велел торопиться вперед всех. Некоторые просто ползли кто на четвереньках, кто и вовсе по-пластунски со стоном и криками, и это особенно поразило французскую маркизу. Создавалось впечатление, что едва ли не пол-армии скопилось вокруг госпитальных палаток. Вся трава, вся земля вокруг них пропитались кровью.

Выйдя из операционной палатки и увидев своего сына, измаранного в крови, княгиня Лиз едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть… Усталое лицо ее, с воспаленными от бессонных ночей глазами, посерело. Она молча смотрела на Александра, ожидая, верно, что он вот-вот упадет замертво.

– Матушка, матушка, – юный князь Потемкин подбежал к княгине и, обняв, прижался лбом к ее груди. – Мы не пустили французов на флеши, матушка! Мы отбились. Я вел атаку. Граф Алексей Александрович спас мне жизнь…

– Мальчик мой, герой мой… – Тонкие руки Лиз с бледными дрожащими пальцами гладили плечи сына, взгляд повлажневших глаз устремился на носилки, она, вздрогнув, рванулась вперед, но остановила себя.

– Он жив, он только ранен, – успокоил ее Александр, имея в виду графа Анненкова.

– Лиз, князь Петр Иванович здесь, – отвлекла княгиню Анна Орлова. – Заносите, заносите срочно в палатку, – скомандовала она санитарам, которые несли командующего.

Но глядя на длинную солдатскую очередь, Багратион приказал остановиться.

– Я подожду, – решил он…

– Куды ж ждать, ваша светлость, – заговорили вокруг. – Мы тебя сами занесем к медикусам, коли мужики не понесут. Мы ж без тебя – куды ж? Нашего-то брата, солдата, по Руси всегда сыщется. А тебя мы побережем…

– Спасибо, спасибо, братцы, – растрогался Багратион.

– Нечего говорить долго, – торопилась княгиня Орлова. – Заносите скорее. И графа Анненкова тоже… Бурцев! Бурцев где? – воскликнула она.

– Да я вернусь, пожалуй, – откликнулся гусар, садясь на коня. – Заживет как на собаке. Эка чепуха!

– Бурцев, немедленно на перевязку! – Анна почти силком стащила его с седла.

Положив Багратиона на операционный стол, доктора вспороли ему сапог. Лиз подошла сзади и опустила руки на золотые генеральские эполеты князя. Голова ее все время поворачивалась к соседнему столу, где находился граф Анненков. Там фельдшер с засученными рукавами снимал с графа окровавленный доломан, а маркиза Анжелика помогала ему.

Расстегнув пуговицы мундира, Багратион достал пачку писем, которые хранил при себе на груди, и протянул их Лиз.

– Вот возьми, Лизавета Григорьевна, – проговорил он, переведя на нее взгляд черных горячих глаз, в которых мужество превозмогало страдание. – Юнцом стоял я в карауле в Яссах, когда батюшка твой, Григорий Александрович, заметил меня и наградил крестом со своей груди за штурм Измаила. С тех пор много воды утекло, но преданность мою и он, и ты много раз испытывали. Ты знаешь, что никого у меня на свете нет, Лиз, – один как перст, средь солдат всю жизнь. Но, если что случится со мной, я не хочу, чтобы имя единственной женщины… Ты понимаешь, о ком я говорю… Я не хочу, чтобы имя ее стало достоянием сплетен. Вот письма ее ко мне, я всегда носил их под сердцем. Если я умру, – сожги их, Лиз.

Он протянул Потемкиной письма великой княгини Екатерины Павловны, которую любил много лет. Княгиня взяла их, стараясь унять волнение.

– Я знала всегда, что ты – настоящий мужчина, Петр Иваныч, – вздохнула она. – Но я верю, что рана твоя не смертельна. Ты встанешь на ноги, обязательно, и еще поведешь нашу армию к победе… Письма я пока возьму, у меня они будут сохраннее. Потом верну. И никому не покажу, не сомневайся.

– Спасибо, Лиз, – князь Багратион с благодарностью сжал ее руку.

Она наклонилась вперед – слезинка, скатившись по щеке, упала на лицо командующего.

– Не плачь, Лиз, не плачь, – проговорил он, и голос неустрашимого Багратиона дрогнул. – Я запрещаю тебе, я – русский генерал…

– Жить будешь, батюшка, – сказал доктор, осмотрев рану. – Только поберечься надобно…

Услышав его вердикт, Багратион улыбнулся и сразу же попросил:

– Пошли кого-нибудь, Лиз, пусть узнают, как там, на левом фланге, держатся ли?

Вызвался Бурцев, его уж перевязали.

Когда гусар вернулся, лицо его выражало тревогу. Князь Багратион приподнялся на локте.

– Что? Что? Говори! – потребовал он…

– Отступили наши… – проговорил Бурцев глухо, – француз на флешах… Генерал Милорадович отступил за овраг…

– Как отступил?! – воскликнул Багратион и ударил кулаком по столу, на котором лежал. – О, дьявол, – простонал Багратион. – Они отдали левый фланг Бонапарту! Все кончено, Россия потеряна. Все – зря… – Черноволосая с проседью голова князя откинулась, он захрипел, доктора засуетились вокруг него.

Алексею Анненкову обильно прыскали водой в лицо. Ее капли, смешанные с кровью, падали и на Анжелику, которая находилась рядом с ротмистром. Низко наклонившись над раной Алексея, доктор ощупал ее и тяжело вздохнул.

– Вы бы шли отсюда, мадам, – проговорил он, взглянув на маркизу. – Не женское дело смотреть на такое…

– Нет, я останусь, – ответила Анжелика решительно, – я буду с ним..

– Ну, как знаете, – пожал плечами доктор. – Но имейте в виду, я предупредил вас. Видите, сколько раненых у нас, выхаживать вас от обморока нам некогда.

Анжелика нахмурилась и промолчала. Про себя она решила, что вытерпит что бы ей ни довелось увидеть.

Доктор подозвал санитара. Тот заслонил раненого от Анжелики спиной. Она слышала только глухой стон, вырвавшийся из груди Алексея, потом в посудину посыпались разбитые кости, отрезанные куски мяса…

* * *

Пушки продолжали греметь. Потеснив и взломав левый фланг русских, Наполеон выхватил ключи от всей бородинской позиции, и теперь ему оставалось только разгромить центр. Горы трупов громоздились на кургане Раевского. Десятки атак французской пехоты и кавалерии обрушивались на батарею: вот-вот, еще немного и – оборона лопнет.

Но русские держались самоотверженно. Раевский и части разбитого фланга Багратиона, которые присоединились к нему, казалось, не теряли силы, а только удесятеряли их. Чтобы отвлечь Наполеона от центрального редута, Кутузов бросил в тыл противника лихие казачьи части. Они пронеслись ураганом, сея смерть. Французы вынуждены были отступить, чтобы ликвидировать прорыв, – это отняло время, спасло Раевского, а вместе с ним и всю русскую армию от разгрома.

Наступал вечер, солнце заходило за тучи… Наконец, утихла и жестокая артиллерийская дуэль. Опустилась тишина, столь непривычная всем, кому довелось пережить этот страшный день. Ни русская армия, ни французская не продвинулись ни на шаг, они оставались на тех же позициях, на которых стояли утром, перед тем как все началось.

Убедившись, что опасность для графа Анненкова миновала, Анжелика поехала к кургану. Все время, пока она оставалась рядом с русским офицером, ее не покидали мысли о брате. А вдруг Александр ранен и лежит среди чужих и некому ему помочь? Она с содроганием думала, что ее старший брат мог быть и убит. Тогда кто же предаст земле его тело?

Ужасное поле боя раскинулось перед маркизой. Долины, холмы и овраги были покрыты телами убитых и раненых так густо, что под ними не видно было земли. Трупы громоздились друг на друга в несколько рядов, особенно на самом редуте и влево от него, где еще с утра стояли дивизии Багратиона. Повсюду валялись разбитые пушки и остовы зарядных ящиков. Стадами бродили искалеченные раненые кони.

Страшный вид Бородинского поля поразил Анжелику настолько, что она не смогла удержать слез. Над всем полем, на котором десятилетиями отец Давыдова, его деды и прадеды собирали урожаи и пасли скот, теперь опустилась тьма смертельной, удушающей сырости, сильно пахло порохом и кровью. Начал накрапывать дождь…

Издалека Анжелика увидела мальчика, сидящего на лафете разбитой русской пушки и смотрящего перед собой на поле. Подъехав ближе, она узнала его – это был младший сын генерала Раевского Николенька. Тот обернулся – все волосы впереди у него оказались седыми.

– Мадам, я был здесь с самого начала и до конца, – проговорил он так, как будто продолжал какую-то свою мысль, о которой Анжелика не знала, но легко могла догадаться.

На фоне огромной трагедии, простершейся перед ее взором, маркизе показалось излишним кривить душой и выспрашивать у мальчика то, что ей хотелось узнать больше всего. И она спросила его напрямую:

– А французского генерала, который вел со знаменем кирасир, убили? Вы не видели его, Николя?

– Видел, – ответил мальчик. – Он очень храбро дрался, и папа даже восхищался им. Его ранило, и конь понес его к своим…

Глядя на кровавый дол, бывший еще утром столь оживленно-зеленым, лишь тронутым желтизной, Анжелика размышляла, что же ей делать теперь. При русской армии ее никто не держал и не просил остаться. Наоборот, здесь все почувствуют облегчение, если она уйдет. При французской… Конечно, там находятся оба ее брата, если они живы. Но среди огромной толпы израненных людей, измученных, голодных и злых, вспоминают ли они о своей сестре? Увы, за долгие годы разлуки с Александром сама Анжелика относилась к старшему брату скорее как дорогому сердцу образу, чем как к живому человеку, которого почти забыла. Они давно стали чужими. Зачем обманывать себя?

Остается только Пьер. Наверняка перепуганный, покинутый всеми. Но кто сказал, что он все еще при армии? Возможно, Александр уже отправил его домой к матушке. Наверняка отправил. Ведь mamán написала ему не одно письмо с требованием вернуть «мальчика» под родной кров. Анжелика не сомневалась в этом.

Как явится она, как скажет она брату Александру, который в лучшем случае лежит в лазарете, что видела его атакующим, находясь на русских позициях? Как объяснит, почему не приехала раньше? Она думала, что битва, которая только что закончилась, будет просто битвой, как все предыдущие, а оказалось… Анжелика не могла точно подобрать слово, что «оказалось». Чем могло оказаться для всех участвовавших в нем Бородинское сражение? Началом конца или началом всех начал? Но она чувствовала отчаянную безысходность кровавого побоища и глубокую скорбь кругом…

Стоя на покрытом трупами кургане Раевского рядом с его сыном, для которого, очевидно, в этот страшный день детство закончилось навсегда, Анжелика положила руку на плечо русского мальчика, и они оба молчали, наблюдая, как санитары с обеих сторон вывозили раненых. Как артиллеристы у курганных пушек, запотелые, в порохе и крови, оставшиеся по два-по три человека из расчета, собирали заряды, складывая их по ящикам, и проверяли фитили. Их лица, осунувшиеся, серые, были полны решимости повторить завтра все, что они сделали сегодня.

Вдруг какой-то артиллерист, высунувшись с кургана, показал пальцем вперед, и все как по команде повыскакивали за ним, глядя туда же.

– Смотри, смотри. Он, он, – переговаривались они. – Аполиен ентот…

Услышав их, Анжелика села в седло и, поместив Николеньку перед собой, устремила свой взор, куда указывали артиллеристы. Действительно, широкий луч вечерней зари, пробив пороховой дым и дождевые тучи, осветил человека в сером сюртуке и черной треуголке без плюмажа, который ехал по полю битвы верхом на ослепительно-белом статном коне. Он ехал одиноко, подолгу останавливаясь перед убитыми, а многочисленная свита следовала за ним на большом расстоянии позади.

Глядя на Бонапарта издалека, Анжелика вдруг почувствовала неодолимое желание опустить Николеньку на землю, ударить шпорами Звезду и скакать туда, к ним… Наверное, она так и поступила бы, но сзади ее окликнул русский гусар Лешка Бурцев:

– Маркиза, я извиняюсь, там Лизавета Григорьевна спрашивают, вы ужинать будете с нами? Все приготовили уже. Едем?

Он, Бурцев, позвал ее так просто, по-родному, как свою. Анжелика сразу вспомнила утренний бой на флешах и как Лешка, этот молодой гусар, которого она и знала-то всего несколько часов на общем празднике у Давыдова, закрывал ее собой от осколков ядра… Вспомнила и Алексея, израненного трижды…

– Николай, – призвал тем временем Бурцев мальчика. – Тебя отец ищет. Быстро домой. На сегодня отвоевались – хватит…

– Мы сейчас едем, – откликнулся тот и, не слезая со Звезды, повернул голову к Анжелике, взглянув на нее чистыми серыми глазами, и спросил негромко: – Едем, мадам?

Так все и решилось для французской маркизы. Сама еще не отдавая себе отчета, зачем она делает это и что ждет ее дальше, Анжелика поворотила кобылку и поехала к госпиталю великой княгини Екатерины Павловны – на русскую сторону. Впервые за многие годы она за весь прошедший день ни разу не вспомнила о Коленкуре.

На берегу речушки Стонец, где располагался госпиталь, все еще громоздились телеги с ранеными и сновали ополченцы в серых кафтанах. Невдалеке Анжелика заметила свежие могильные холмики, на которых стояли связанные прутьями кресты из веток, – хоронили тех, кто умер от ран, так и не дождавшись своей очереди к доктору, или кому уже ни один доктор не мог помочь…

– Как чувствует себя граф Анненков? – спросила Анжелика у Бурцева, забеспокоившись.

– Пришел в сознание, – ответил тот. – Про вас узнавал, не уехали ли…

Маркиза вздрогнула, услышав слова гусара, – Анненков как будто почувствовал, что она собиралась вернуться к французам.

– А князь Багратион? – снова спросила она.

– Петр Иванович – плох, – вздохнул Бурцев. – Не верит, что удержимся здесь и сбережем армию. Очень переживает. Думает, если бы не позволил унести себя с поля боя, так ни за что не отдали бы левый фланг. Во всем себя винит… Но известное дело – на все Божья воля. Вот и Лизавета Григорьевна про то ему говорит… Как-то Денис наш там, в лесу-то? – вспомнил он о Давыдове. – Думает о нас, наверное, волнуется. «Бурцев, ера, забияка, собутыльник дорогой», – процитировал он весело. – Это он про меня написал! Горжусь!

Глава 6. «Россия – не в Москве…»

Вернувшись в русский лагерь, Анжелика сразу же направилась навестить графа Анненкова. Княгиня Потемкина распорядилась перенести его в небольшую избу, уцелевшую по соседству с госпиталем, так как единственную палатку, оказавшуюся свободной, она полностью отвела для князя Багратиона.

Передав Николеньку Бурцеву и пообещав не задерживаться долго, Анжелика подъехала к дому и, отворив дверь, ступила на мягкую, пропитанную влагой землю сеней. Прямо у порога спал ополченец, которого поставили охранять покой раненых. Перешагнув через него, Анжелика прошла внутрь. В заднем углу просторной горницы она увидела кровать, около которой на лавке стояла нагоревшая большим грибом сальная свечка.

Стараясь ступать как можно тише, – вдруг Алексей спит, – Анжелика сделала несколько шагов вперед и едва не наступила еще на двух раненых, лежащих прямо на полу. Напротив Анненкова, на лавке под образами, она также увидела перебинтованного человека, который метался и что-то бормотал во сне.

Анжелика подошла к страдающему и, смочив ему пересохшие губы водой из кувшина у лавки, поправила одеяло. Потом, обернувшись, взглянула на Алексея. В щели затрещал сверчок. Нагоревший гриб свечки свалился, и она ясно увидела Анненкова, лежащего на спине с выпростанными на одеяло руками.

Алексей не спал. Его блестящие синие глаза, которые на осунувшемся сером лице казались больше, чем были, следили за ней. Скинув плащ и набросив его на руку, Анжелика подошла к постели ротмистра и быстрым гибким движением стала на колени, чтобы не загораживать свет единственной свечи.

Еще днем, после проведенной операции, маркиза узнала, что у ротмистра повреждены внутренности. Более того, в рану попали куски одежды и еще какая-то грязь, и если начнется гниение, то оно может унести жизнь больного. Но спокойный и обстоятельный немец Шлосс, главный врач русской армии, которому княгиня Лиз и поручила Анненкова, тут же обнадежил Анжелику, так как ротмистр, по его словам, молод, крепок телом и вполне справится.

– Вы здесь? – спросил Алексей вполголоса, стараясь не потревожить тех, кто спал рядом. – Отчего вы не уехали?

– Уехать? Куда? – Анжелика наклонилась к нему, заботливо поправляя отложной воротник рубашки.

– Куда же? К французам, – прошептал он, и его рука с нежностью коснулась ее выбившихся из прически золотистых волос, вьющихся над виском. – Сейчас очень удобный случай. Все так утомлены сражением, что никто не заметит ни вашего отсутствия здесь, ни вашего присутствия там…

– Я не уеду, пока вы не поправитесь, – ответила она и, заметив удивление и быструю радость, мелькнувшую у него в глазах, потупила взор, настойчиво одергивая край простыни.

Сверчок все кричал над сенями. По образам, тускло освещенным свечой, бегали тараканы, а осенняя толстая муха билась об стену у самого огонька. Раненый напротив опять застонал и приподнялся, пытаясь повернуться. Анжелика оставила Алексея и поспешила на помощь – перевернула его, уложила осторожно, чтобы тело не давило на рану.

– Что наша армия? – спросил Алексей, когда она вернулась к нему. – Стоит?

– Стоит, – ответила маркиза, положив свою прохладную руку поверх его, воспаленной и горячей.

– А левый фланг? Взяли? – продолжал спрашивать он.

– Я не знаю, – Анжелика запнулась. Она никак не могла сообразить, что ответить, потому что расстраивать ротмистра ей не хотелось.

– Взяли… – Он сам догадался и отвернул лицо к стене. – Князь Петр Иванович жив? – спросил, чуть погодя.

– Жив. Ранен… – ответила маркиза с состраданием. – Но доктор сказал, поднимется.

– Ну, слава богу…

За окном послышался топот копыт – кто-то спешно проскакал мимо. Граф Анненков приподнялся на локтях, лицо его напряглось.

– Лежите, лежите, Алексей, – Анжелика заботливо обняла его плечи, – вам нельзя вставать, ни в коем случае…

– Обещайте мне, маркиза, – попросил он, с тревогой глядя на затянутое пузырем окно крестьянской избы, – если вы узнаете что-то неприятное, вы не будете от меня скрывать.

– Я обещаю, – кивнула Анжелика согласно, хотя сама предпочла бы не делать этого…

Муха, зажужжав, спрыгнула со стены на подушку и едва не коснулась лица Анненкова, Анжелика вовремя отогнала ее. Муха плюхнулась на пол и больше не шевелилась. Топот копыт стих…

* * *

Адъютант главнокомандующего Грабе проскакал мимо госпиталя – он торопился во Вторую армию к генералу Милорадовичу со срочным приказом Кутузова.

Холмы и долины, где еще недавно кипела кровавая сеча, тонули в кромешной тьме осенней ночи. Кое-где горели неяркие костры, к которым со всех сторон тянулись искалеченные люди. Темен и тих был французский лагерь за Колочей – никто не праздновал там обещанной утром победы. Только стоны раненых и мольбы о помощи слышались из-за реки.

Грабе не без труда нашел покосившийся сарай, в котором разместился штаб Второй армии. У разломанной двери клевал носом часовой. Приоткрыв дверь, Грабе насилу дозвался кого-то из слуг. Заспанный, всклоченный, появился денщик Милорадовича, и то только когда услыхал, что Грабе приехал от самого главнокомандующего с приказом. Недовольно ворча, денщик высек огонь и зажег огарок свечи. Грабе ступил вслед за денщиком на порог.

Колеблющийся свет огарка упал на полтора десятка человек, спавших вповалку на соломе, настеленной на землю. Виднелось шитье штаб-офицерских мундиров, шарфы, торчали сапоги со шпорами. Стараясь не наступить на лежащих, денщик кое-как пробрался в середину и затормошил кого-то:

– Ваше высокопревосходительство, проснитесь! От главнокомандующего прибыли!

– Что? Кого принесло там? – послышался знакомый голос Милорадовича. Он встал, высокий, в расстегнутом генеральском мундире, поблескивающем эполетами, под которым виднелась смятая сорочка… – Кто там, Ивашка? В чем дело? Французы, что ли?

– Приказ главнокомандующего, ваше высокопревосходительство! – доложил Грабе и передал Милорадовичу бумагу.

– Почему мне? – удивился тот, пожав плечами. – Почему не этому, не принцу Вюртембергскому[23]? – Генерал криво усмехнулся. – Он, кстати, с нами не ночует, отдельно устроился. С удобствами.

– Приказано передать вам, Михаил Андреевич, – ответил бесстрастно Грабе, – про его высочество ничего не указали.

– Понятно. – Милорадович вскрыл пакет и подозвал денщика: – Ивашка, посвети-ка…

Генерал нагнулся к свече, прочел приказ, потом встряхнул головой, словно отгоняя сон, и прочел еще раз.

– Не понял, – проговорил он в замешательстве. – А от кого приказ-то? – Он странно уставился на Грабе. – От Михайлы Ларионовича?

– Конечно, – подтвердил адъютант. – Вы разве подпись не видите?

– Да, вижу, вижу, – в голосе Милорадовича послышалось раздражение, а лицо его побледнело. Это было заметно даже в полутьме.

– Что? Что там, ваше высокопревосходительство? – с тревогой спрашивали проснувшиеся офицеры, ожидающие, когда генерал объявит о приказе.

– Опять отступление, – выдавил из себя Милорадович. – Приказано отходить…

– Отходить?! – в общем возгласе послышалось изумление, смешанное с негодованием.

– Армию возглавит Дохтуров, – продолжал генерал с видимым спокойствием, но скулы его вздрагивали. – Он поведет ее к Можайску. Первая армия генерала Барклая уже выступила туда. А нам дано отдельное приказание. – Милорадович повернулся к своему штабу: – Необходимо создать арьергард, который удержит француза и поможет армии оторваться от противника. Так что отдых отменяется, господа. Подъем!

Офицеры, переговариваясь, начали вставать, оправлять обмундирование.

– И еще, господа… – громко возвестил Милорадович, и все остановились и замолчали, глядя на него. – Кто будет навещать князя Петра Ивановича – ни звука об отступлении. Понятно? Нам надо заботиться о выздоровлении нашего командующего и не огорчать его. Вы – тоже, – Милорадович строго взглянул на Грабе, – передайте в ставке: князю Багратиону про отступление – молчок.

Все согласились с одобрением. Адъютант Кутузова понимающе кивнул головой и, отдав честь, вышел из сарая – он исполнил свою миссию.

Русская армия, оставляя поле Бородина, двинулась к Москве и уже на пятый день отхода достигла Дорогомиловской заставы, с которой хорошо были видны башни Кремля и золотые маковки московских церквей. Уже замаячила впереди Поклонная гора, с чьей высоты легко можно было разглядеть конные войска русского арьергарда и передовые французские части, преследовавшие Милорадовича по пятам.

Сколько охватывал человеческий глаз – бесконечной чередой, в пыли, двигались к Москве русские полки. Все надеялись – перед Москвой Кутузов даст Бонапарту еще одно, самое решительное сражение. Как же иначе?

* * *

Подводы и длинные фуры, перевозившие раненых, достигли Москвы ранним, чуть прохладным утром первого сентября. Выехав вперед, маркиза Анжелика де Траиль взглянула на город, расстилавшийся внизу.

Белокаменная, златоверхая, так не похожая на Петербург своей восточной пестротой, Москва бурлила как растревоженный улей. Казалось, люди не замечают ни ярких красок листвы, которыми осень расцветила сады и бульвары Первопрестольной, ни безмятежно витающей в воздухе неги бабьего лета. Тревожно звонили над Москвой колокола. Ополченцы, сняв серые кафтаны и шапки с крестами, крестились на купола церквей и усердно продолжали свою работу – рыли окопы вдоль Поклонной горы. Шанцевый инструмент, которого так не хватало у деревни Бородино, теперь лежал у их ног грудами.

Издалека Анжелика заметила главнокомандующего с блестящей свитой. Он осматривал позицию и как-то невесело качал головой. Генералы вокруг него молчали, их лица, суровые и сосредоточенные, все были обращены к главнокомандующему, все взоры устремились на него.

Москвичи спешно покидали город. В городе давно уже стала слышна далекая орудийная канонада. Тысячи раненых, привезенных с поля боя после Бородинского сражения, отход русской армии к Можайску – все красноречиво свидетельствовало о надвигающихся суровых днях. Сполохи бивачных армейских костров освещали по ночам полнеба, а там, откуда шел Бонапарт, виднелись пожары – их зарево пугало всех. Но если в конце августа москвичи еще надеялись, что французов не допустят до второй русской столицы, то теперь, когда любой житель невооруженным глазом легко мог разглядеть не только русские войска, но и внушительные силы французов, движущиеся непрерывным темно-синим потоком, волнение и суматоха увеличивались с каждым часом.

К заставам тянулись дормезы, берлины, колымаги, коляски, брички, дрожки, возки, кибитки, телеги, повозки. Модные щегольские кареты катили рядом со старомодными рыдванами, тощие рабочие клячи тащились впереди прекрасных выездных лошадей.

Приехавшая к княгине Лиз, чтобы остаться в госпитале, ее давняя подруга Елена Голицына, жившая в Москве, рассказывала, что никто теперь не верит, будто армия удержит город, а на Кутузова надеются меньше, чем прежде на Барклая. Москвичи не спят ночами – собирают вещи и прячут то, что невозможно увезти с собой.

– Что будет? Что будет с нами, Лизонька? – сокрушалась Голицына и вытирала платком слезы, выступающие на глазах.

Княгиня молча обнимала подругу – она ничем не могла утешить ее. Как и многие, Потемкина предчувствовала самое худшее – силы армии истощены, Москву скорее всего отдадут без боя. И тогда наступит очередь Петербурга…

В тот же вечер, остановившись в скособоченном домике крестьянской вдовы Фени Ивановой в деревне Фили, главнокомандующий русской армии Кутузов собрал у себя военный совет. Позиция перед Москвой, выбранная квартирмейстерами, – единственная, которую можно было выбрать, – представлялась ему не менее гибельной, чем при Бородино, и даже еще худшей. В полках русской армии после сражения оставалось человек по сто, и командовали ими офицеры в звании не старше поручика. Артиллерия в большинстве своем была разбита и брошена на бородинском поле. Подкрепления не подошли, да Петербург и не обещал их в ближайшее время – все, что было подготовлено к войне заранее, уже сгорело в топке нашествия и было потеряно безвозвратно.

В госпитале о совете узнали случайно. Приехавший навестить матушку штаб-ротмистр конногвардеец Саша Голицын шепнул княгине Елене, что сегодня главнокомандующий примет очень важное решение и для того созвал к себе всех «предводителей народных наших сил». О том, что совет состоится, знали только самые близкие к Кутузову люди. Приглашенные на него генералы помалкивали, иначе к невзрачной вдовьей избушке собралась бы ожидать своей участи вся армия.

Генералы съезжались в Фили молчаливые, сосредоточенные – все понимали трагизм положения и готовы были стоять до конца. Терпеливо выслушав их всех, Кутузов встал и, опираясь руками о столешницу, отдал приказ, от которого многие повскакали с мест, а те, кто остался сидеть, застыли безмолвно: «За все придется платиться мне, – сказал главнокомандующий. – Я жертвую собой ради блага Отечества. Приказываю отступить из Москвы без боя».

– «Россия не в Москве, среди сынов она, которых верна грудь любовью к ней полна!»[24] – процитировал, услышав решение, генерал Раевский.

Но лишь некоторые из присутствующих на совете согласились с ним. Наступал последний день Москвы…

* * *

Уже наутро затарахтели подводы, засуетились ополченцы – госпиталь, не успев развернуться в Филях, должен был снова двинуться с места.

Желая узнать, куда они направляются, Анжелика зашла в избу, где остановилась княгиня Потемкина, и увидела Лиз, одетую в черное. Склонившись над свечой, княгиня сжигала на огне письма, одно за другим, молча наблюдая, как исписанные красивым округлым почерком листки превращаются в пепел. Рядом с ней на лавке сидел Бурцев. Он закрыл лицо руками, плечи его вздрагивали.

Заслышав шаги, княгиня Лиз обернулась к маркизе. Ее бледное лицо под черной траурной вуалью заливали слезы.

– Что, princess? Что случилось? – испуганно спросила Анжелика, подходя к ней.

– Князь Петр умер, – выговорила Потемкина, и голос ее задрожал от сдерживаемого рыдания. – Под самое утро… Узнал о том, что Москву оставят без боя, вскочил в гневе… А вставать-то ему нельзя! Быстро умер. Ничего уже сделать не успели…

– Мы же не говорили, не говорили ему, – пробормотал глухо Бурцев, сжав кулаками виски. – Он расспрашивал, куда движемся, почему назад, а не вперед, что Кутузов думает. А мы все повторяли дружно: маневр, мол, совершаем, идем в обход… Но он догадывался. Это ведь солдат поверит, а князь Багратион… Он все понимал. Но надеялся на Михайлу Ларионовича. А как про совет узнал, так разгорячился. «Я поеду к Кутузову, – говорит. – Я поговорю, я докажу ему!» Велел мундир принести, шпагу. Мы уже согласились, хотели в коляску его посадить, мундир достали. А он… грузин же! Гордый! «В какой коляске?! – говорит. – Багратион в коляске не поедет. Багратион верхом перед армией поедет!» Ну и встал, как не удерживали его… И все, – Бурцев замолчал и снова закрыл руками лицо. – Нет больше Петра Ивановича…

– А кто же сказал ему про совет? – воскликнула Анжелика. – Кто посмел? Ведь хранили секрет как зеницу ока.

– Да все принц этот Вюртембергский, черт его! – Бурцев выругался и плюнул на пол, не думая о присутствии дам. – Никак не переживет, немец, что не утвердили его вместо Багратиона Второй армией командовать, а Дохтурова поставили. Вот и мутит. Приехал в госпиталь после совета как бы поделиться мыслями своими о благе России, – продолжал Бурцев горячо. – А нужно оно ему, это благо, как корове второй хвост! «Вот, – говорит, – стыдно уступать столицу без боя! Что Европа скажет?» Какая там Европа! – Бурцев махнул рукой. – Что нам до Европы этой? Или мы не знаем, как они там все перед Наполеоном повалились?! А под Аустерлицом? Да если бы эти самые австрияки не драпанули, еще поглядел бы я, чье солнышко там взошло поутру. – Он закашлялся, но потом опять заговорил: – Нам бы самим справиться, и чтоб Петр Иванович был жив и здоров. Мы уж Европу поучили бы, как надо воевать. А Вюртембергский опять свое: «Поезжайте, – говорит, – князь Петр, поговорите с главнокомандующим. Вы – опытный, известный генерал, воспитанник Суворова. Вас Кутузов послушает. Может, мол, изменить позицию чуток, фланг туда, фланг сюда?» И все гнет свою линию. Не его же добро, чего стесняться?.. А император, мол, – опять же. Разгневается, мол, Александр Павлович, что опозорили его, не знаете, что ли?.. Вот и добился своего. Как только уехал из госпиталя этот принц треклятый, так наш Петр Иванович и засобирался… А теперь что? Жалко Москву, – вздохнул Бурцев горько. – Да пока живы мы, Бонапарту спуска не дадим. Встанет ему Москва колом в заднем месте! Только кто поведет нас на него теперь? Как же мы без Петра Ивановича?.. – Голос его потух.

Поддавшись сочувствию, Анжелика подошла и, обняв поникшую вихрастую голову гусара, прижала ее к себе.

Княгиня Потемкина, так и не проронив больше ни слова, сжигала письма на пламени свечи, и оно то почти гасло, когда слезы княгини падали на него, то разгоралось сильнее от слов мужества, преданности и любви, которые сгорали на нем…

Анжелика с горечью подумала об Анненкове. Как же она скажет ему теперь о двух этих страшных событиях, которые сразили почти каждого в русской армии: об оставлении Москвы и о смерти его любимого командира, с которым Алексей прошел с самой юности немало боевых дорог. В последнее время ротмистр почувствовал себя лучше. Постоянные переноски с фуры в избу, и наоборот, еще тревожили его, и он иногда даже терял сознание – начиналось кровотечение. Но общий жар уменьшился, и доктор Шлосс даже разрешил Анжелике дать раненому ломоть хлеба с чаем… Что же сделается с ним, когда он узнает обо всей трагедии, захватившей армию?

– Не говорите ему о Петре Ивановиче, – услышала маркиза вдруг голос Лиз. Он прозвучал как-то холодно, отстраненно, и сначала показался Анжелике чужим. Как будто Потемкина прочла ее мысли: – Одной Москвы пока достаточно…

– Да, верно, Лешку надо поберечь, – согласился с печалью Бурцев. – Он Петра Ивановича как отца родного любил. У самого-то батюшка давно уж умер. Да и у меня – тоже. Всем нам Петр Иванович и за командира и за батю был…

Получив письмо Кутузова о том, что армия не будет давать сражение под стенами Москвы и оставит город без боя, пройдя на Рязанскую дорогу, генерал-губернатор города уже не стал удерживать никого и открыл все заставы. Первыми через Москву провезли фуры с ранеными, за ними с Дорогомиловской заставы вступили в город первые армейские части. Пригорюнившись, низко опустив головы проходили по улицам русские солдаты – всем было стыдно за отступление.

Анжелика верхом на Звезде ехала рядом с телегой, на которой лежал раненый граф Анненков и с болью в сердце взирала вокруг себя – в Москве творилось неописуемое. Улицы, переулки, площади – все было забито жителями, которые ехали и шли со всеми домочадцами и со всем скарбом, сами не зная куда, кто за армией, кто, наоборот, подальше от нее, а кто и вовсе с горя куда глаза глядят. Дворяне, купцы, простой народ – все перепутались в толпе. Отовсюду неслись стенания и плач. Колокола звонили на всех церквях, не умолкая ни на мгновение. Какие-то ухари, не падающие духом, воспользовавшись моментом, решили погулять напоследок в трактире, да выкатив на улицу бочки с вином, купались в них. Растерянные простоволосые женщины с криками падали на колени перед солдатами, умоляя защитить, и протягивали им своих детей – но те только молча обнимали их, поднимая с колен, и скрывали слезы.

Такого страшного людского исхода Анжелика не видела никогда в жизни. Она даже не могла себе представить где-нибудь в Париже или у себя в родном замке на реке Роне, что такое может происходить с людьми. Казалось, весь город уходил прочь, так же как и в Смоленске, не желая сдаваться на милость иноземного захватчика.

Наклоняясь с седла, маркиза старалась защитить лежащего Анненкова, чтобы его случайно не потревожил кто-нибудь из толпы. Ротмистр лежал неподвижно, глядя в вышину на золотые главы соборов, и только иногда осенял себя крестом. Еще блестящие лихорадочным огнем глаза его были черны. Иногда болезнь снова охватывала его и начинался озноб, но зная, что в создавшейся обстановке никто не поможет ему, он сам справлялся со своей слабостью. Известие об оставлении Москвы, сообщенное ему Анжеликой, граф внешне принял спокойно.

* * *

Княгиня Потемкина ехала с санитарным обозом, но верхом. Она молча взирала на накатывающее волной людское горе из-за черной траурной вуали, которую не сняла, и крестилась на купола соборов, что-то тихо шепча. Рядом с ней так же молча ехал ее сын Саша, рука мальчика сжимала эфес Таврической сабли, но в глазах его стояли слезы, с которыми он еще по-детски не умел справиться.

День над Москвой разгорался ясный, теплый, отменный, но никто не замечал его. Вся армия двигалась в одной колонне, а у Поклонной горы, где еще недавно стояли лагерем русские войска, командующий арьергардом Михаил Милорадович уже без подзорной трубы видел передовые кавалерийские части Мюрата, несущиеся к Москве. Только что ополченец принес Милорадовичу записку от княгини Орловой. «Мы вышли из Москвы, – писала она, – и движемся на Бронницы. С нами много людей: старики, дети, женщины… Все плачут. Друг мой, Мишенька, сердце мое разрывается от горя, но я стараюсь крепиться, вспоминая о папеньке и думая о тебе. Буду ждать. Люблю. Всегда твоя, Анна».

Отстегнув пуговицы мундира, Милорадович спрятал письмо Анны на груди и призвал к себе ординарца, которого посылал узнать, как выходят из Москвы войска.

– Главнокомандующий проехал со штабом, ваше высокопревосходительство, – доложил тот. – Лазареты тоже прошли. Но артиллерия и обозы встали. Народ, народ идет, Михаил Андреевич…

Милорадович снова посмотрел вниз на наступающие французские войска. Стоял полдень. По дороге, ведущей к Дорогомиловской заставе, за клубами пыли отчетливо виднелись пять кавалерийских полков – не меньше.

– Атаковать надо, ваше высокопревосходительство! – опередив многих старше его по званию, подал голос Бурцев. После смерти князя Багратиона он попросился в арьергард к Милорадовичу, и Михаил Андреевич взял его.

– Не торопись, ротмистр, не торопись, – остановил его Милорадович, раздумывая. – Главнокомандующий приказал нам не ввязываться. Пока мы сражаться станем, так французы обойдут нас за милую душу и вперед окажутся в Москве. А у нас у самих еще артиллерия и обозы… – Он сощурился на солнце, а потом объявил: – Потянем время, заговорим французу зубы… Я сам поеду к Мюрату вести переговоры.

– Вы?! – воскликнули в один голос штабисты. – Но они же запросто заберут вас в плен!

– А вот посмотрим, – усмехнулся Милорадович. – Бурцев! – призвал он любимца Багратиона. – Ты по-французски говоришь бойко, слышал я, как ты с маркизой их любезничал…

– Так с детства, ваше высокопревосходительство, – бодро ответил тот, – особенно с дамами…

– Но с дамами пока не обещаю, – пошутил Милорадович, – а вот с маршалом Мюратом мы с тобой побеседуем. Поедешь со мной.

– А о чем говорить будем? – насторожился Бурцев. – С Мюратом-то? Я в смысле словарного запаса интересуюсь…

– Сам не знаю, – пожал плечами Милорадович. – Надо нам остановить их, ввести в заблуждение. А о чем говорить – на месте смекнем. Поехали. Али трусишь? – поддел он гусара и вспомнил Давыдова: «Бурцев, ера, забияка…»

– Да что мне Мюрат, ваше высокопревосходительство! – загорелся Бурцев. – Я хоть с самим Бонапартом поговорю!

– Вот тот-то! Бери дудку у трубача – подашь сигнал. Трубить-то умеешь, Лешка?

– Справимся! – уверенно заявил Бурцев и тут же позаимствовал трубу у драгун.

– А ты, – Милорадович подозвал к себе полковника Браницкого, родственника Потемкиных, – останешься пока за меня. Да пошли к Кутузову адъютанта: пусть знает Михаил Илларионович, что в бой вступать мы не станем, попробуем задержать французов переговорами. Ясно?

– Совершенно, ваше высокопревосходительство, – ответил тот.

– Тогда с богом! – решил Милорадович и махнул Бурцеву: – За мной!

Пустив коня с Поклонной горы, генерал направился навстречу французам. Лешка Бурцев помчался за ним, и вскоре оставшиеся на горе штабисты услышали, как внизу запела звонко драгунская труба…

Спустя несколько часов Кутузов у Коломенской заставы получил известие от адъютанта Милорадовича: командующий русским арьергардом выговорил у Мюрата перемирие до семи часов утра, пригрозив в противном случае драться за каждый дом в городе.

Французский маршал, не желая портить себе праздник первым вступить в нетронутую Москву, согласился не наседать на арьергард и позволить Милорадовичу с обозами и артиллерией спокойно выйти из города. А заодно и тем жителям, кто еще остался. Мещанские красотки и их добро интересовали Мюрата меньше всего – он ждал мира, победы и конца войны. А также благородных, изысканных петербургских дам, которые конечно же станут искать его покровительства, как только закончится вся эта неразбериха.

Глава 7. Посол властелина

Оставив город, русская армия и многочисленные жители Москвы, примкнувшие к ней, прошли по Рязанской дороге и, дойдя до Москвы-реки у Боровска, поворотили на запад, к Подольску. Дальше двигались скрытно и, запутав французов, остановились у села Тарутино, лежащего на большаке между Москвой и Калугой. Там и встали лагерем.

Здесь на последнем переходе у реки Нара граф Анненков узнал о смерти Багратиона. Алексей уже начал вставать, но, услышав от Лиз печальную весть, почувствовал себя хуже – снова началось кровотечение. Пока бегали за доктором, княгиня Лиз сама взялась перевязать его, чтобы остановить кровь. Сжав тонкую руку Лиз в своей, Алексей поднес ее к лицу…

– Говорят, Москва горит, – объявил вдруг хрипло девяностолетний, с замшелыми зелеными бровями дед, которого Лиз от самой Москвы пригрела в госпитале.

Лиз отпрянула, Анненков отпустил ее пальцы, повернувшись к старику.

– Вона полыхает, – как ни в чем не бывало продолжал тот, тыча крючковатым пальцем в тусклое оконце.

– Я хочу посмотреть, – Анненков сделал движение, чтобы подняться.

– Нет, нет, Алеша, нельзя, – протестовала княгиня.

Но бывший ротмистр (в Тарутино Алексей узнал, что за Бородинскую баталию ему сразу присвоено звание полковника) все же настоял на своем и, придерживая рану, опираясь на руку Лиз, вышел на крыльцо. Все, кто находился в русском лагере, как один тоже вышли на улицу и смотрели в сторону Москвы. Она полыхала. Страшное зарево стояло над городом, переливаясь всеми цветами радуги. Послышались крики ужаса и плач.

– Что же это?! Что же такое?! – спрашивали, обращая свои взоры к военным, мужики и бабы. – Неужто пропадем мы все? А?

Склонившись над клюкой, старик спросил у Лиз, утерев слезинку с подслеповатых глаз:

– Как же так, матушка? Я с батькой твоим на турка ходил, двух Егориев солдатских имею, а вот знать не знал, что у нас на Руси солдатушек, оказывается, нехват. Коли ж мало вышло войска, чтобы остановить Аполиена ентого, чего ж мужичье не кликнули? Все бы пошли! Я б и то пошел, коли мне хотя бы дубину дали, или бы косу свою взял – все одно чем шеи-то лиходеям рубить…

Услышав упрек, Лиз склонила голову и закуталась в шаль, Алексей теснее прижался к ней.

– Ничего, дед, – княгиня, казалось, едва выговаривала слова – так перехватило у нее горло от жалости к Москве. – Ничего. Отплатим мы французу за все. Пусть потешится. Все же мы стоим здесь: и ты, и я, и главнокомандующий наш, и у всех сердце заходится. И армия у нас есть, и сила будет… Вот тогда и рассчитаемся. Скоро уже. Погоди.

– Да я-то погожу, – ответил со вздохом старик. – Он бы погодил маленько, Аполиен-то…

– Тебе надо вернуться в дом, – Лиз повернулась к Анненкову, заботливо поправляя повязку у него на груди. – Прохладно делается. Идем?

Алексей кивнул, но едва они зашли в сени, как он неловко обнял ее, прижав в полутьме к влажной, бревенчатой стене. Горячие, страстные губы коснулись ее шеи…

– Алеша, увидят, увидят нас, – прошептала Лиз, но дыхание ее замерло.

– Кто увидит? – ответил он. – Дед твой, солдат? Пусть смотрит… – Он поднял голову, глаза его, потемневшие, яркие, взглянули в лицо княгини. – Сашка Голицын нам избушку сыскал. Говорит, недалеко, на озере стоит, брошенная. Жил там, видно, отшельник какой, да ушел ныне… Пойдем туда, Лиз…

– А ты уж и Сашку Голицына послал, чтоб время не терять, – не скрыла улыбку Лиз, проводя руками по его широким, сильным плечам.

– Я не посылал – он сам. Помнит, как у него на съемной квартире в Петербурге встречались с тобой тайком, когда от императорских соглядатаев деться некуда стало… Его Михайла Ларионович с Карлушей Толем послал позицию у Тарутино осмотреть, так вот он и осмотрел, и Михайле Ларионовичу – хорошо, и – нам. Идем, идем, Лиз! Истосковался я… – Он снова сильно прижал княгиню к себе.

Серебряная заколка, сдерживавшая на затылке длинные, тяжелые волосы Лиз, выскользнула, и они вуалью упали вперед.

– Так рана же, Алеша, – попыталась возразить княгиня, сама ощущая, как тает ее сопротивление…

– Ты о ране не думай, – усмехнулся он, – она мне не помешает… Так придешь? Сейчас же…

– Приду, – выдохнула княгиня…

Когда Анжелика, разыскав наконец доктора Шлосса, – он ставил горчичник простудившемуся сильно генералу Барклаю, – привела того в госпитальную избу, где оставила Анненкова, гусарского офицера там не оказалось.

– Где же раненый, которому плохо, – недовольно поморщился немец, поправляя очки. – Стоило ли отрывать меня от дела, мадам? – выговаривал он Анжелике по-французски.

На печке, занимавшей половину горницы, зашевелились и вскоре показался дед, который, потирая нос, с удивлением воззрился на Шлосса.

– А чаво надобно, любезный? – спросил он скрипуче. – Али кого?

– Где полковник Анненков? – четко разделяя на западный манер слова, спросил у того доктор. – Куда подевался?

– Так куды он подевался, – пожал плечами дед, – я того не знаю. Вот схватил одежу свою с ентими, с эполетами, значит, и ускакал. Они ж молодые – шустрые. Ускакал – и все. А куды – не сказывал. Вы если голодны, так на столе там старуха моя молока справила, каравая медового, а в печи – щи… Кушайте на здоровье, – невозмутимо говорил дед, снова укладываясь на полати. – Ну а я сосну, покуда они обратно не примчались. – С печи послышался монотонный храп.

* * *

Река Нара у Тарутино неглубока и неширока, правый берег ее – нагорный, крутой и высокий, а левый – пологий, окруженный лесами и врезающимся в них множеством небольших озер. У одного такого озерца, чистого и мелкого – так что каждый камушек на дне видно в воде, – и расположился крохотный домишка с двумя окошками, заколоченными досками, который и отыскал вездесущий сообразительный штаб-ротмистр Сашка Голицын.

Вокруг озера густо разрослись ивняк и осока. К избушке по самой воде вели деревянные мостки. Княгиня Лиз, приподняв подол платья, осторожно ступила на них и, вскрикнув, чуть не упала в воду – у самых ее ног плеснула гладкая, блестящая выдра и, показав княгине мелкие острые зубки, скрылась в осоке. Лиз засмеялась.

Весь противоположный берег Нары золотился в закатных лучах. По темно-серой озерной ряби бежали розовые блики. Осторожно пройдя по мосткам, Лиз подошла к избушке и тут ее снова обрызгали – прохладная вода попала на лицо, и не успела Лиз опомниться, крепкие сильные руки – те, которые она узнала бы всегда, пусть даже мир перевернется и покатится в бездну, – подхватили ее и перенесли на сушу…

– Мадам Лиз, – услышала она негромкий голос, и Анненков наклонился к ней, целуя ее висок. – Я вас здесь жду…

– Ты сумасшедший, Алешка, – Лиза слегка ударила рукой по новеньким полковничьим эполетам, поблескивающим на его плечах, и прислонилась щекой к мягкой морде барса, свисающей впереди.

Алексея снова зачислили в лейб-гвардию, и он вернул себе прежний алый мундир, который в самом начале войны так легко поменял на коричневый, ахтырский…

– Ваша светлость сама убедится, что рана – ерунда, и ее наслаждение нисколько не пострадает от происков французских кирасир, – засмеялся он. – И даже артиллеристов…

– В этом я как раз не сомневаюсь…

Душистое свежее сено, набросанное в полутемной горнице на полу, приняло их обоих. Лиз успела заметить, как голубеют в свете тонких розовых лучей, пробивающихся в щели между досками, еще не увядшие васильки.

Несколько мгновений Алексей молча смотрел на нее – темные волосы упали ему на лоб. Сумрак, царящий вокруг, передавал ему запах женщины, знакомый ему с юных лет: нежный аромат персиковых и клубничных саше, которые служанки всегда добавляли в воду для княгини, смешивался с горьковатым, тревожащим душу запахом полыни и ковыля крымских степей, где прошло детство Лиз, – немного солоноватый привет Черного моря, соединенный с тем болотным и сырым воздухом, что ни с чем не спутаешь, с воздухом Петербурга…

Мягкая, податливая трава повторяла изгибы прекрасного тела княгини – Алексей провел рукой вдоль выреза на ее платье, почувствовав щекочущее прикосновение кружев и упругость выступающей груди… Сияние ее волос окаймляло дивный овал лица, который не портили серые тени от многих бессонных ночей, проведенных в госпитале. В этот момент его любовь к ней граничила с болью…

– Я так благодарна тебе за сына, – проговорила она, не в силах больше выдерживать молчание. – Ты спас ему жизнь…

– Я многие годы мечтал и мечтаю, чтобы у тебя родился мой сын, Лиз, – ответил он, – но пока забочусь об Александре. Ведь в нем – и твоя частичка, не только императора…

– Треклятая лихорадка, которую я подхватила еще в Крыму, усилилась после сидения в Кронштадте, – произнесла она с горьким сожалением. – Она не позволяет мне еще иметь детей…

– А как бы ты сказала о том императору? – напомнил он насмешливо.

– Александр уже не ревнив… – возразила Лиз. – Он давно увлечен мадам Чарторыйской, которая ныне зовется Марьей Антоновной Нарышкиной…

– Тем не менее он пишет тебе каждый день. И требует твоего возвращения. Александр Павлович, хоть и именуется помазанником Божьим, на самом деле такой же земной мужчина, как все, – он не может позволить никому другому обнимать женщину, которую обнимал сам, хотя теперь и волочится за иной. Но он ее не любит, Лиз. Он любит тебя.

Потемкина промолчала. Она знала: Алексей прав.

– Прости, – Анненков наклонился над ней, расстегивая пуговицы на платье. Он прикоснулся губами к ее лицу. – Все это ребячество. Никчемные подозрения, которые только теребят впустую сердечные раны. Я так люблю тебя… Но так же как и Александр, я не могу смириться с тем, что твое тело – не только мое. Пусть даже он и император…

– Алексей, – Лиз откинулась назад и с нежностью обхватила руками его голову – он увидел совсем близко сияние ее изумрудных зрачков. – Когда все началось тогда, в Кронштадте, я думала – все игра… – заговорила она почти шепотом, и ее губы почти касались его губ. – Я думала, все быстро пролетит, пройдет… Но вот уже почти двенадцать лет я, позабыв о себе самой и о Боге, который зовется Александр, я только жду… Я много старше тебя..

– Всего на пять лет… Тогда это значило что-то, теперь – почти ничего.

Бессвязные слова любви, ее горячий шепот, еще звучали, но крепко обняв Алексея, – так сильно как только могла, – княгиня сбросила с плеч расстегнутое одеяние и, распахнув его мундир, прижалась лицом к бинтам, готовая умереть, – он ясно почувствовал это, – здесь, сразу, только не удаляясь… Приподняв ее голову, он приник губами к ее полураскрытым губам – и их горячая близость захлестнула собой все ревнивые подозрения, все недомолвки, имевшие значение до того.

Когда охватившая их страсть на время иссякла, удовлетворившись, а измучивший обоих любовный голод утих, – они были изнурены, околдованы соединением. И в благодатной усталости Лиз откинулась на мягкую траву, обнаженная, красивая, тихая… По ее влажному чудесному лицу прошли волны, его озарила светлая, счастливая улыбка, которая тут же сменилась выражением почти отчаянной боли, которое так часто сопровождает радость глубокой любви.

Густые волосы княгини рассыпались. Она собрала их одной рукой и обнажила плечо, чтобы он мог коснуться губами ее груди. И его губы спускались вдоль ее разгоряченного любовью тела. Он покрывал ее страстными поцелуями, всю… И хотел еще и еще раз сказать, как сильно любит.

Лиз опередила его. Она произнесла негромко, но совершенно четко, так что ослышаться было невозможно:

– Я решила вернуться в Петербург. Я не могу испытывать долго терпение императора.

Он перестал ее целовать. Он отстранился довольно резко, взглянул в ее лицо – Лиз что-то царапнуло в его помрачневшем взгляде. Крепко взяв за плечи, он приподнял ее с травы и… отбросил от себя. Не произнеся ни слова, Алексей поднялся, надел красный с золотым шитьем доломан, быстро и умело застегнув его на множество пуговиц, – она только успела заметить расплывшееся по бинтам багровое пятно и догадалась: снова пошла кровь. Не обращая внимания даже на боль, которую он должен был испытывать, полковник поднял кивер, пристегнул саблю.

– Куда ты? – вскрикнула Лиз и, вскочив, не подбежала – подлетела к нему, горячая, встревоженная, нагая… – Почему ты уезжаешь? Ведь ты знаешь, я же… я не могу иначе, – сбивчиво оправдывалась она, поворачивая к себе его лицо. – Ничего не изменится. Все будет так, как было. Я только немного побуду с ним, а потом… Пока идет война, у меня всегда есть повод… Я обману его!

Она говорила, она тормошила и прижимала его к себе – но Алексей отворачивался, его губы сжались, подбородок заострился… Потом он вдруг крепко обнял Лиз, словно сгреб в свои руки, приподнял, целуя быстро, страстно, почти сумасшедше ее волосы, ее лицо, ее обнаженные плечи и грудь… В голосе промелькнула заметная хрипотца:

– Я знаю, что ты не можешь иначе, Лиз. Но и я не могу. Я не могу делить тебя с императором. Я не хочу этого, не при каких условиях. Нет таких условий, чтобы я согласился на то, чтобы ты проводила с ним время в постели. Чтобы была его любовницей. На самом деле – спроси любого в Петербурге, он скажет: «Лиз Потемкина – не любовница императору, она ему – жена, она – настоящая императрица, а все остальные – всего лишь фаворитки, чье время быстро проходит». – Он помедлил, словно собираясь с духом. – Я хочу, чтобы ты была женой только мне, Лиз, – Анненков закончил и, усадив княгиню на траву, вышел из избушки.

Упав на спину и закрыв руками лицо, княгиня услышала тихое ржание лошади, приветствующей своего хозяина, всплеск воды. Удаляющийся топот копыт подсказал ей, что Алексей уехал. Он уехал от нее. Уехал прежде, чем она собралась уехать от него.

* * *

В тускло освещенной крестьянской горнице сморщенная старуха в полотняной вышитой рубахе и паневе[25], завязанной по поясу, щурясь на свечу, сидела над прялкой. Напротив нее молодая золотоволосая женщина грустно оперлась на руки и смотрела неотрывно, как вьется над лопастью кудель.

Левой рукой пряха ловко вытягивала прядево, а правой вращала веретено. Веретено в умелых руках старухи крутилось как волчок, оно все было покрыто каким-то затейливым орнаментом. Как сказал Анжелике Бурцев, заезжавший поутру навестить своего друга, на Руси издавна принято так украшать предметы, чтоб от дурного глаза оберечься: «А то знаете ли, всякое бывает. У нас, в лесах дремучих, нечисти полно, так и стережет. Только не бойтесь, мы вас защитим, мадам!» – Он посмеялся и уехал снова на аванпосты, к Милорадовичу.

Солнце уже зашло, по-осеннему быстро темнело. На печи похрапывал кавалер двух Егориев – участник суворовских походов, напротив Анжелики в красном углу перед украшенными вышитыми полотенцами иконами поблескивала лампада. Давно уже ушел по своим делам главный лекарь армии немец Шлосс. В волнении за Анненкова Анжелика обежала почти весь русский лагерь, опоясанный оврагами, побывала при Главной квартире Кутузова… Полковника гвардии лейб-гвардии гусарского полка никто не видел.

Столкнувшись при штабе с ротмистром Голицыным, Анжелика поделилась с ним своими опасениями: Алексей куда-то уехал из госпиталя, а у него поутру открылась рана… Круглолицый веселый Сашка, как ни странно, вовсе не удивился сообщению маркизы и посоветовал ей не беспокоиться зря.

– Вернется скоро, – сказал он, как-то многозначительно улыбнувшись, и Анжелика даже почувствовала себя неловко. – Поезжайте, маркиза, он сам появится. Ничего с ним не сделается, только лучше будет от… э… свежего воздуха, – хохотнул Сашка и, хлестнув коня, поскакал по поручениям главнокомандующего.

Анжелика в задумчивости вернулась в госпитальную избу. Незваной-непрошеной гостьей к ней явилась грусть. Если Анненков так легко встал с постели, даже несмотря на кровотечение, и уехал куда-то по своим делам, значит, состояние его заметно улучшилось и он больше не нуждается в ее опеке. Армия Наполеона вступила в Москву, не сегодня завтра русские подпишут с императором мир. Война окончена. И что бы ни говорил своим солдатам Кутузов, Анжелике казалось, что русский император не захочет дальнейшего кровопролития и потерь – он подчинится Бонапарту.

Сама не зная отчего вдруг, маркиза ощутила огромную удушающую тоску – ей захотелось вот сейчас, сразу же, оставить этот лагерь в глуши лесов и отправиться назад, к блестящей свите Наполеона, которая конечно же празднует в эти дни победу. Зачем она осталась? Надеясь на симпатию гусара, поддавшись обаянию его мужества, проявленного в битве при Бородино, увлекшись сочувствием к бедам русского народа? Но ведь никто здесь, а особенно граф Анненков, не оценил ее участия – все заняты собой, а она среди них – чужая…

Часы текли, Алексей все не появлялся. И чем дольше он отсутствовал, тем настойчивее приходило Анжелике в голову: надо завтра же отправиться в арьергард к Милорадовичу и оттуда – прямиком в Москву. Она была уверена, что в русском лагере ее отсутствия никто не заметит…

Под окном избы остановился всадник. Звякнула сабля, прозвенели шпоры по крыльцу – Анжелика напряглась. Она не знала наверняка, но чувствовала – это он. Сердце ее забилось сильнее.

Старуха все так же невозмутимо крутила веретено. Послышались шаги в сенях – его шаги, теперь уж Анжелика узнавала их из тысячи. Дверь открылась. Наклонившись, чтоб не задеть головой заброшенную на притолоку овчину, которую опускали на ночь для тепла, – Алексей вошел в горницу. Анжелика сразу увидела, как он изменился в лице – мрачный, даже злой, хотя по привычке сдерживается. Она все время повторяла себе, что ни за что не заговорит с ним первой. Но не удержалась, воскликнула:

– Где вы были, граф? Я и доктор Шлосс… Мы сбились с ног, разыскивая…

– Не стоило беспокоиться, мадам, – ответил он, и даже тени прежней теплоты она не услышала в его голосе. Холод такой, что мурашки бегут от него по телу, окончательно смутил ее.

– Что случилось? – она едва пролепетала, чувствуя, как слезы от незаслуженной обиды подступают к горлу…

– Это вас не касается. Простите, – ответил, как ударил.

Анжелика оторопела: впервые за все время ее пребывания у русских она услышала, что ее откровенно просят не вмешиваться… До сих пор французской маркизы касалась даже партизанская война – Давыдов открыто говорил с ней об этом. Ошарашенной, ей даже не пришло в голову, что полковника может тяготить что-то личное.

Отстегнув саблю и оставив ее на лавке, Алексей уселся на постель, набил трубку, раскурил ее. Он расстегнул доломан, и Анжелика увидела пятна крови на бинтах, но даже не посмела предложить ему перевязку. Его быстрый, холодный и совершенно безразличный взгляд сам по себе заставлял ее молчать. Она не понимала разительной перемены, но ей ничего, кроме как смириться с ней, не оставалось.

Некоторое время полковник молчал. Слышалось равномерное шуршание веретена и посапывание старого солдата на печке. Тень пробежала по лицу Алексея, он сжал губы. Анжелика догадалась, что какая-то скрытая боль гложет его сердце. Потом он отбросил трубку, резко встал – кровавое пятно на бинтах увеличилось, но полковник не обращал на него внимания, только на мгновение пошатнулся. Анжелика же, не утерпев, подбежала к нему, поддержала под локоть.

– Нельзя же так, нельзя, – говорила она, позабыв об обиде. – Надо беречься. Что бы ни случилось – все пройдет. Надо сначала выздороветь.

Он всегда с нежной признательностью и даже смущением принимал ее заботы. Но теперь вдруг отстранил: повернувшись, снял со своей руки ее руку, попросил спокойно, но твердо:

– Не нужно, мадам. Не стоит. Я очень благодарен вам, но прошу, больше не надо опекать меня. Я почти здоров и со всем справлюсь сам. Еще раз благодарю. – Он наклонился и поцеловал ей руку.

О, вовсе не такого поцелуя она ожидала! Он показался ей подобным укусу змеи – равнодушный, вежливый, и не более того. Ничего более… Ничего более не нужно… Анжелика растерялась. Она отступила на шаг, вырвав руку, которую он все еще держал. Потом торопливо взяла лежащий на сундуке, недалеко от двери, сюрко. Ничего не сказав, выбежала в сени, остановилась, прижалась спиной к стене, ожидая, что он выйдет за ней, окликнет… Но полковник Анненков ее не окликнул, не пошел следом, не сделал даже шага. Она слышала, как на печке завозился дед.

– Э, солдат, – послышался его скрипучий голос, – где же носют тебя черти-то? Тута уж обыскались тебя. – Видимо, кряхтя, старик слез на пол, притопнул ногой, надевая сапоги, и предложил: – Давай выпьем, что ли, солдат? Помянем Москву-матушку, погорелицу нашу. Али как?

– Давай, – согласился Анненков, усаживаясь, скрипя лавкой. – В самый раз будет, батя.

– Это дело, – развеселился дед. – Бабка, хватит вертеть свое, – прикрикнул на жену. – Тащи из подклета чаво там есть.

Бабка закопошилась, послышались звуки выбиваемой об стол трубки деда.

Анжелика, конечно, только догадывалась по звукам, о чем говорил со старым воякой полковник гвардейских лейб-гусар, но теперь знала уже точно – ничего больше не удерживает ее в русском лагере. Надо возвращаться к французам – и как можно скорее!

Поплотнее застегнув сюрко, она вышла из сеней в темноту осенней ночи – русский лагерь сиял множеством костров. Посмотрев на него, маркиза направилась к избам, где располагались петербургские и московские дамы, оставшиеся с армией. Накрапывал дождь, где-то слышалось треньканье балалайки и протяжная, со вздохами, русская песня.

* * *

«Это только внешне Кутузов – неповоротлив и выглядит старо. А на самом деле сердце у него молодое, он все примечает, и хорошую шутку ценит, да и сам пошутить горазд. А с дамами – галантен» – так еще в Царево-Займище говорил о новом тогда главнокомандующем гусар и поэт Денис Давыдов. Теперь же, войдя в дом княгини Потемкиной, Анжелика убедилась, насколько Давыдов был прав: потеснив свой штаб, Кутузов приказал выделить дамам самую просторную, самую теплую и самую светлую избу в деревне.

Уже подходя к крыльцу, маркиза заметила лошадей у коновязи и поняла, что у княгини Потемкиной гости. Однако, не зная, куда ей на ночь глядя идти, она все же решилась побеспокоить хозяйку.

Открыв дверь и миновав сени, маркиза вошла в горницу, гораздо ярче освещенную, чем та, которую она только что покинула. В доме ужинали. Скинув плащ, Анжелика оглядела собрание и обнаружила, что княгини Лиз нет, а верховодит всем Анна Орлова.

Строго причесанная, в неизменном черном платье, поверх которого висел на широкой цепочке большой золотой крест, усеянный сапфирами, – Анна сидела во главе стола. Рядом с ней Анжелика увидела сына Потемкиной Александра, невдалеке – княгиню Елену Голицыну, в броском розовом платье с высоким, расшитым жемчугом воротником. Среди гостей Анжелика сразу узнала генерала Алексея Ермолова с его львиной шевелюрой и громогласным басом, а также Петра Коновницына, ныне дежурного генерала штаба русской армии.

Маркиза хотела поздороваться, но Орлова сама уже заметила ее. Вообще, от самого Царева Займища, с той первой встречи в госпитале великой княгини Екатерины Павловны, Анна относилась к французской гостье куда холоднее, чем княгиня Лиз. Скорее всего, это было вызвано более прямолинейным складом ее ума и характера, а также обстоятельствами жизни. От того же Давыдова Анжелика не без удивления узнала, что княгиня Орлова – монахиня.

В не такое уж далекое правление сына императрицы Екатерины, Павла Первого, Анна на одном из балов в Зимнем познакомилась с молодым генерал-майором Михаилом Милорадовичем, только что прибывшим из итало-швейцарского похода Суворова. Полюбив друг друга, они собирались обвенчаться. Но император Павел воспротивился их браку – посчитав, что доблестный, но бедный генерал не пара богачке Орловой, хотя и ненавидел Анну всеми силами души. Анна же настаивала на своем. И тогда император, прославившийся своими гневными вспышками и непредсказуемыми решениями, приказал ей выйти замуж за бывшего своего брадобрея, которому он пожаловал графский титул. Орлова приняла удар, не произнеся ни слова царю наперекор. Но когда поутру в орловский дворец пожаловали посланцы государя, чтобы отвести Анну Алексеевну к жениху, они обнаружили там не блистательную княгиню, а… инокиню в черных одеяниях: чтобы не выходить замуж за нелюбимого и избежать публичного унижения, Анна предпочла удалиться от мира и отказалась от всего своего богатства.

– О, проклятая орловская порода! – бессильно кричал император, когда ему доложили обо всем – Анна Орлова вышла из-под его власти, посвятив себя Царю Небесному. Он мог только отправить ее в ссылку, и так и сделал.

Смерть императора Павла, восхождение на трон его старшего сына Александра, благоволившего ко всем любимцам своей бабушки и их отпрыскам, вернули Анну Орлову к прежней жизни, но пережитое без сомнения наложило отпечаток на нее.

– Не хотите ли отужинать с нами? – пригласила Орлова французскую маркизу. Она ни чуть не удивилась, увидев Анжелику на пороге своего дома, и не спросила, почему та пожаловала к ним.

Генерал Коновницын тут же встал, чтобы помочь Анжелике снять плащ. Он пригласил маркизу сесть между ним и Ермоловым:

– Чтобы мы могли ухаживать за вами, мадам, – объяснил он улыбаясь. – Обслуги нет – все сами. Полевые условия…

На столе стояла дорогая столовая утварь: серебряные, золоченые и граненые блюда, богато украшенные сердоликами и яшмой. Угощение на них также выглядело обильным и сугубо русским: жареные рябчики со сливами в молоке, духовые зайцы рассольные, сочные бараньи почки… Здесь же возвышались хрустальные сосуды с винами и серебряные ендовы с медами.

– Калужские купцы и дворянство прислали, – объяснила Орлова, заметив скользнувшее по лицу Анжелики удивление, смешанное с недоумением: она помнила, как после Бородинской баталии и генералы и солдаты одинаково ели кашу из жестяных солдатских мисок.

– Помощь армии оказывают, – продолжил Коновницын. – Узнали, что стоим рядом с ними лагерем, вот и собрали. Солдатам – пряников и баранок, раненым вареных ягод в подкрепление, беженцам – вещей разных, ну а нам – вот мясца… А чтоб из чего поесть было – свое пожертвовали. Угощайтесь, маркиза, не стесняйтесь!

– Верно ли слышала я, Петр Петрович, – продолжила Орлова прерванный появлением Анжелики разговор, – будто шлет Наполеон к нашему главнокомандующему посланца? Если не секрет – расскажи…

– Секрета нет никакого, – ответил Коновницын охотно. – Разговор о том завел маршал Мюрат на аванпостах. Он ведь там, Анна Алексеевна, с Михаилом Андреевичем твоим с завидным постоянством встречается и всё разговоры ведет. Часами…

– Если б то не маршал Мюрат был, а какая парижская девица, то я бы и приревновала, – скупо улыбнулась Орлова. – А уж к маршалу Мюрату – не стану. Знаменит как никак. Напишет потом Мишель в мемуарах…

– Как съедутся, – вступил в разговор Ермолов, – что тебе два помещика в отъезжем поле. И все говорят, говорят… И скажу тебе, Анна Алексеевна, по правде: не всегда француз в хвастовстве первенство одерживает. Наш Мишель тоже не отстает. По обоим ним новую моду определять можно. Мюрат – он же страсть как тряпки любит. Мне так Лешка Бурцев говорил, он там завсегда в свидетелях, Мюрата на мушке держит, чтоб чего не вышло. Вот мчится Мюрат – аж в глазах рябит. Прям завзятая кокотка – каждый день в новом костюме. Одни глазетовые[26] штаны чего стоят, – Ермолов захохотал. – Сапоги то красные у него, то зеленые. Одно слово, Анна Алексеевна, заморская птица этот Мюрат.

– Ну а что ж Михаил Андреевич? – в серьезных темно-голубых глазах Орловой промелькнул смешок. – Что-то я у него глазетовых штанов не припомню…

– Нет, наш сурово выглядит, – ответил Коновницын, – с достоинством. Всегда в парадном мундире со звездой. На шее – три шали персидские: красная, зеленая и оранжевая. А скачет – словно хвост жар-птицы развевается…

– Помню я эти шали. В Бухаресте турки ему подарили. Только три-то зачем сразу? – вспыхнула Орлова, и на лице ее загорелся румянец. – Жарко же.

– Так то ж для форсу, Анна Алексеевна, – снова подал голос генерал Ермолов. – И скажу вам от души, со всем этим форсом третьего подобного Мюрату и нашему Милорадовичу в обеих армиях не сыщешь…

– Так вот на днях Мюрат этот прикатил и, пощелкивая шелковой плеточкой по зеленым сапогам, сообщает: мол, приедет к нему на аванпосты посол ихнего императора, хотел бы с главнокомандующим поговорить…

– А кто же послом будет? – поинтересовалась Елена Голицына, до того усердно нажимавшая на рябчиков.

– Мюрат и сам не знает, похоже. Но намекнул, что кто-то из бывших послов в Петербурге.

Услышав это, Анжелика едва не поперхнулась, сердце ее дрогнуло.

– А их там всего двое было: либо Коленкур, либо Лористон.

– Вот бы на Коленкура посмотреть, – проговорила Елена мечтательно. – Я же в Петербурге не жила тогда, а все дамы, кто встречал его, восхищались: «Ах, Коленкур! Ах, Коленкур!» Говорят, красив очень и любезен невероятно. Верно? – Она обратилась к Анне: – Ты же знала его?

Бросив взгляд на Анжелику, Орлова не ответила Голицыной.

– Да куда уж любезнее Мюрата, – хохотнул Коновницын.

– А когда ж известно станет, кто приедет-то? – снова спросила Голицына. Видно, известие о приезде французского посла задело ее за живое.

– Да скоро уж, – ответил ей Ермолов. – Мюрат все и скажет…

Дверь в горницу опять отворилась. Все обернулись. На пороге появилась княгиня Лиз в длинной бархатной накидке, подбитой мехом черной лисицы, и поприветствовала всех. Улыбка на ее бледном лице показалась Анжелике натянутой.

– Лиз, ты отужинаешь с нами? – предложила ей Орлова.

– Нет, благодарю, извините, господа. У меня болит голова, – ответила Потемкина и прошла в соседнюю горницу.

* * *

Когда ужин закончился, генералы попрощались с дамами, отправившись выкурить трубочку в штабной «клуб», который сам собой образовался в покрытом изнутри сажей небольшом овине на дворе Главной квартиры. Там обычно собирались офицеры: попить чайку, или чего покрепче в мужской компании, приходили покалякать вестовые и адъютанты Кутузова, а также все приезжающие в армию и привозившие свежие новости из Петербурга.

Последней такой новостью оказалось то, что император Александр присвоил генералу Кутузову за Бородинскую баталию звание фельдмаршала и шлет в Тарутино своего генерал-адъютанта князя Волконского с указом. Весь лагерь обсуждал это. Но для французской маркизы куда важнее оказалось известие о том, что не русский, а французский император Наполеон собирается направить к Кутузову посла, и им вполне может оказаться Арман де Коленкур.

Анжелика разволновалась. После ужина она попросила у Анны Орловой разрешения переночевать в их избе. Как обычно, сдержанная и строгая дочь князя Орлова не спросила у маркизы, чем вызвано такое желание, только вскинула в легком удивлении холодные темно-голубые глаза, а потом отвела Анжелику в небольшой, но теплый чулан, располагавшийся недалеко от входа, в сенях.

– К сожалению, более отдельного помещения у нас не имеется, – проговорила она. – А стеснять вас, маркиза, нам не хотелось бы…

Чулан вполне устроил Анжелику. Изба топилась по-черному, а дым выходил в основном через несколько окошек, проделанных в верхней части чулана, – от того стены в нем были темны и прокопчены. Кроме походной кровати, не существовало никакой мебели. Глиняный пол устилала солома, которую для Анжелики покрыли конской попоной. По наросту сажи шустро бегали черные блестящие тараканы. Но они бегали везде, даже по карте боевых действий у главнокомандующего – никуда не денешься.

Анжелика запалила свечи, закрыла на засов дверь и улеглась на сложенные в несколько рядов на сколоченных досках одеяла – их Орлова велела постелить специально для маркизы, и все они оказались роскошны: голубые бархатные расшиты серебром и подбиты горностаем, пурпурные в золоте – на мехе черно-бурой лисицы. Анжелика вспомнила передававшиеся из уст в уста рассказы о богатстве Орловой – похоже, они соответствовали действительности, хотя Анна так легко отказалась от него ради любви к генералу Милорадовичу. Как и многое другое у русских, Анжелика с трудом понимала ее.

Закутавшись в мягкий, теплый мех, Анжелика улеглась на походной кровати, глядя, как трепещет пламя свечей в канделябре над ее головой. Мысли маркизы унеслись далеко. В полудреме ей вспомнился окаймленный пальмами янтарный песок в Ницце, темно-синее море, ласково набегающее волной на берег. Где-то вдали, у горизонта, силуэты кораблей… В легком белом платье, открывающем теплому южному ветру шею и руки, она бежит по песку, почти не касаясь его ногами, и тот же ветер-шалун бросает ей в лицо ее шелковистые золотые волосы… Она летит к нему… Хотя его еще не видно, но ясное ощущение, что Арман – здесь, он – рядом, не оставляет ее. Единственное желание охватывает все существо маркизы – дождаться его, прижаться к горячему телу, пусть даже он и оттолкнет ее. И вот он появляется – в генеральском мундире с золотым шитьем. Он не отталкивает ее. Он раскрывает руки и изо всех сил прижимает ее к себе, едва она подбегает. Они так близки, что Анжелика чувствует, как против воли слезы вот-вот хлынут у нее из глаз… О, это – чудо, небесный дар, благословляющий их обоих стойко перенести удары судьбы. Взглядами, любовными жестами они передают друг другу неослабевающее свежее чувство…

Ах, если бы все это было не сном, а явью! Сердце заныло болью – маркиза вдруг ощутила такой прилив тоски, что ей захотелось, не дожидаясь утра, прямо среди ночи, сесть на Звезду и скакать в Москву, к нему, к Арману. Ей даже показалось, что она простила его. Она совершенно простила его. Ведь все что было – то давно прошло…

– Его величество шлет к нам в Тарутино князя Волконского, – четко услышала она за стеной голос княгини Лиз, и это сразу вернуло Анжелику к действительности, – Александр настоятельно желает знать, почему теперь, когда боевые действия временно прекратились и организация госпиталей не требует моего постоянного присутствия, я все еще задерживаюсь в лагере. Вручив главнокомандующему указ императора на этот счет, Волконский вернется в Петербург, и мне, Анна, приказано, – она выделила последние слова, они прозвучали трагически, – вернуться вместе с ним…

– И ты вернешься? – спросила слегка приглушенно Орлова.

Лиз помедлила с ответом:

– Да…

– Он знает?

– Я сказала ему сегодня…

– Двенадцать лет, Лиз, – в голосе Орловой явно проскользнул упрек. – Ты держишь его при себе двенадцать лет. Ты просто погубишь его жизнь.

– А что я могу поделать, Анна? – воскликнула Потемкина. – Ты полагаешь, что если я открыто сделаю свой выбор и извещу о нем императора, он мне позволит жить так, как я того желаю? Да он сошлет его в Сибирь, а меня… даже не выпустит к нему. Мука станет еще тяжелее. Не будет ни блестящей карьеры, ни Петербурга – ничего, ты сама знаешь.

– Ты просто не так уж сильно любишь его, Лиз, – возразила ей спокойно Анна, – тебя тешат его чувства, потому что он молод и красив собой. Но ты всегда помнишь, что император – это император, и ни за что не согласишься, чтобы Александр окончательно разлюбил тебя. Ты раздуваешь каждую искру его давнего чувства. Впрочем, – Анна вздохнула, – вы оба, ты и Его благословенное Величество, поступаете одинаково: не получив возможности в юности соединиться навсегда, вы мучаете тех, кто любит вас, но ни за что не отпустите друг друга до самой смерти… Он также поступает с Нарышкиной. И кстати, с Ее Величеством императрицей, которая только в том и виновата, что не в то время и не туда попала…

– Ты не права, Анна, – возразила Потемкина, но не очень уверенно.

– Я – права, – ответила та. – Когда любишь – не думаешь о последствиях, действуешь по велению сердца, а там – хоть трава не расти. Все мы русские – таковы, головой платим за милых своих. Если бы я прикидывала да раздумывала, ты думаешь, я бы отказалась от отцовского наследства и пошла бы в монастырь только ради того, чтобы не предать Мишеля. Но я уверена, мой отец поступил бы так же. Он нисколько не дорожил тем богатством, которым его наградила твоя мать…

– Вы – русские, вполне возможно, так и поступаете, – недовольно возразила ей Лиз. – Но я – наполовину немка, не забывай. И мне до вас далеко… Хоть моя мать, немецкая принцесса, став русской императрицей, понимала наш народ куда лучше прочих русских же…

– Я не про то говорю, Лиз, – примирительно заметила Орлова. – Я лишь хочу сказать, что ты не любишь его так, как я Мишеля, потому и делаешь все с оглядкой. Тебе не хочется жертвовать собой, Лиз. А он… Он многим уже пожертвовал. И пожертвует еще. Всем тем, что у него имеется. В частности, и жизнью…

– Так что же мне делать, Анна? – спросила Потемкина грустно. – Не ехать в Петербург?

– Не знаю, – вздохнула та. – Наверное, сначала – все решить для себя и разобраться в собственном сердце. От чего-то отказаться… Но я не думаю, Лиз, что ты решишься отказаться от императора. Тем более что сам император теперь легко бы смирился с этим.

Голоса за стеной стихли. Где-то за печкой замурлыкал, запел свою песенку кот. Забыв о Коленкуре, Анжелика размышляла над тем, что услышала. Из всего выходило, что возлюбленным княгини Лиз, ради которого она приехала в армию и оставалась столь долго, рискуя вызвать неудовольствие императора, был вовсе не князь Багратион, как думала французская маркиза прежде, а кто-то другой. Имени ни Лиз, ни Анна не назвали в разговоре. Но как-то само собой Анжелике вспомнилось помрачневшее лицо графа Анненкова накануне вечером, его холодность и скрытая раздраженность… Вспомнился театр в Петербурге, княгиня Лиз в ложе и при ней – молодой офицер в алом гусарском доломане… Неизвестный поклонник, который сопровождал карету Лиз до Таврического сада, а потом пересел в нее… Неужели? Алексей Анненков – соперник императора и возлюбленный княгини Лиз? Это просто невероятно, чтобы между собой могли соперничать молодой гусар и всесильный император!

От всего услышанного решение маркизы вернуться к французам, и поскорее, только укрепилось. Подложив под голову горностай и почти до подбородка укрывшись мехом чернобурой лисы, маркиза уже представляла себе, как она появится перед Коленкуром в поверженной Москве, но тут же былые сомнения снова охватили ее. А как ее встретит Арман? Он наверняка спросит ее, почему она не вернулась сразу. Он конечно же предположит, что оставалась она здесь неспроста. Снова начнутся подозрения, ревность. Будучи послом в Санкт-Петербурге, Коленкур хорошо знает русское светское общество и его щеголетоватых франтов… Он не поверит ни за что, будто Анжелика оставалась… А собственно, почему она оставалась? И так ли уж не прав будет Коленкур, приревновав ее к Алексею Анненкову?

Размышляя над этим, Анжелика решила действовать осторожно и начать со своих братьев. Ее действительно волновало, как чувствует себя Пьер и как перенес ранение Александр. Потому она решила использовать встречи на аванпостах маршала Мюрата и генерала Милорадовича, о которых рассказывали за ужином генералы, и передать через Мюрата письмо своим братьям, в тайной надежде, что говорливый Мюрат конечно же не утерпит и сообщит Коленкуру в ставке, что она нашлась. Как поступит Арман? Анжелике очень хотелось бы, чтобы граф первым предпринял какие-либо шаги, – тогда ей намного легче будет вернуться к нему…

Успокоенная правильным, как ей казалось, решением, маркиза заснула под утро. Проснулась она оттого, что в дверь чулана постучали и княгиня Анна пригласила ее к завтраку.

Решив написать Мюрату через генерала Милорадовича, проще всего, казалось, было обратиться к Анне за посредничеством. Но маркиза побоялась сделать это. Она не могла даже предположить, как отнесется Анна к ее просьбе, и опасалась, что княгиня не постесняется ей отказать. Анжелика предпочла дождаться Бурцева, который время от времени приезжал к главнокомандующему с донесениями Милорадовича. Вот его она и попросит отвезти ее просьбу командующему арьергардом. С Бурцевым Анжелика чувствовала себя не так скованно, как с обеими знатными русскими дамами.

На накрытом к завтраку столе пыхтел самовар. Выпив чаю с еще теплыми – с пылу с жару – пирогами, Анжелика поблагодарила княгиню Орлову и направилась в канцелярию при штабе армии к уже знакомому ей генералу Коновницыну.

* * *

За несколько недель стоянки в Тарутино русская армия хорошо обжилась на новом месте. Прежде все обмундирование солдат и офицеров носило следы Бородинской битвы – порванные мундиры, обгоревшие головные уборы, – теперь же всех одели в новенькое. У офицеров появилось прежнее петербургское щегольство. В армию со всех концов страны везли кто что только мог: масло, мед, крупу, яйца. Приходили пополнения, доставлялись снаряды и порох. С самого раннего утра ржали кони, звонко перекликались кузнечные молоты – это полковые кузнецы ковали подковы, обивали железом колеса, стучали топоры, слышались крики торговцев…

Подойдя к избе, занимаемой канцелярией армии, Анжелика поморщилась – из открытой настежь двери валил густой черный дым. Денщик генерала Коновницына топил печь и готовил для всей канцелярии завтрак. Прикрыв нос платком, чтобы не чихнуть, Анжелика поднялась на крыльцо и, войдя в избу, попросила у генерала несколько листов бумаги, а также перо и чернила.

Вернувшись к себе, она заперлась в чулане и, набросав свою просьбу генералу Милорадовичу, долго сочиняла, как ей изложить свои злоключения старшему брату, а потом еще дольше мучилась над тем, писать или не писать Арману. В конце концов решилась написать. Написав же – сразу испугалась и хотела порвать в клочки, но остановила себя. Снова идти к генералу и просить еще бумаги она сочла неловким. Генерал и так поинтересовался, зачем это очаровательная маркиза берет столько листов сразу, и пошутил, не собирается ли мадам написать на досуге свои мемуары о встречах с Бонапартом и размышления о Бородинской баталии. «Очень интересно было бы послушать, – пояснил он. – Дамский взгляд на войну».

Теперь оставалось только дождаться Бурцева. В ожидании Анжелика несколько дней подряд заглядывала в «секретную квартирмейстерскую канцелярию», как именовали молодые офицеры овин во дворе Кутузовского дома, где проводили свои собрания. Она знала, что, передав донесения и получив новые указания от фельдмаршала, Бурцев обычно засиживается здесь допоздна. Маркиза волновалась, не столкнется ли она в «клубе» с графом Анненковым – ведь при штабе Кутузова у Алексея водилось немало дружков. Тот же Саша Голицын, к примеру.

Обида маркизы на красивого русского полковника, который столь холодно оценил ее заботы о нем, еще не улеглась и теперь ощущалась даже острее, чем прежняя неприязнь к Коленкуру. Оставаясь наедине с собой в своем тесном и темном чулане, она нередко спрашивала себя, почему? Почему ее так задело невнимание Анненкова, что буквально душило до слез?

Анжелика не могла не признать, что если еще накануне Бородинской баталии она лишь искала в молодом ротмистре «лекарство» от тоски по Коленкуру, то в тот момент, когда Алексей на флешах бросился под ядро, закрыв собой Сашу Потемкина, он заслонил собой не только сына княгини от смерти, он заслонил для Анжелики Армана… Да, он заслонил его! Геройство русского офицера произвело огромное впечатление на маркизу. «И как же теперь ты отправишься к Коленкуру в Москву? – иронизировала она над собой. – Будешь взирать с Кремлевской стены на русский лагерь и думать о русском гусаре? А ведь он еще в театре задел твое сердце…»

Даже написав Арману полное самых нежных выражений письмо, Анжелика гораздо чаще ловила себя на мыслях об Анненкове, чем возвращалась ими к Арману… Однако Анненков в овине не появлялся. Она вообще больше ни разу не увидела полковника в русском лагере. А вездесущий Сашка Голицын сказал ей, что Алексей вполне поправился и занимается комплектованием своих гвардейцев где-то у соседней деревни Леташевки… Анжелике очень хотелось поехать в эту труднопроизносимую Леташевку, чтобы посмотреть на полковника хотя бы издалека, но она сдержалась.

Офицерский «клуб», который теперь часто посещала Анжелика, представлял собой низенький домик без окон, чем-то напоминавший чулан маркизы, но намного просторнее. Официально здесь проживал комендант Главной квартиры полковник Ставраков, а на деле дневали и ночевали все, кому не лень. В овине не было уже печи, но даже ночью и рано утром здесь не страдали от холода – курились бесчисленные трубки, заваривались и разливались бесконечные чаи, и Анжелике оставалось только удивляться, сколько же можно… За чаем штабная молодежь и всякий заезжий-приезжий вели долгие беседы о том о сем. И Анжелика, вспоминая свой давний визит в Петербург, теперь с удивлением признавалась себе: напрасно она считала прежде, что русские очень похожи на французов. Возможно, в танцевальных залах и на торжественных приемах они и соответствовали ее прежним представлениям, но на деле просто не походили ни на кого! Взять хотя бы этот чай с бараночками… Тем не менее Анжелику принимали здесь радушно, наперебой ухаживали, но первенствовал над всеми конечно же ротмистр Голицын.

Бурцев появился только через четыре дня после того, как Анжелика дрожащей рукой составила свои послания. Подходя к овину, когда уже почти стемнело, маркиза услышала его тенорок, которым тот выводил частушки.

– Я гляжу, господа, вы все в трезвенники здесь записались, – заговорил он с кем-то насмешливо. – А у нас на аванпостах казаки чаи не пьют, все вишневку норовят или сливянку… С Дона навезли.

– Так ты бы и нам доставил, – ответили ему.

– А ты думал – нет? Казаки – народ не жадный, да и мы, гусары, – тоже! Разливай…

– Вот это дело!

Заметив Анжелику, Бурцев радостно приветствовал ее:

– Как поживаете, мадам? Наше почтение, – он легко перешел на французский, ловко разливая из большой деревянной бутыли по чаркам напиток, пахнущий медом и ягодами. – Не хотите ли отпробовать казацкого угощения? Крепковато, правда, для дам, но такого вы в Париже не попробуете. Хотя, я думаю, Бонапарт в Москве уже откушал…

– С удовольствием, – согласилась Анжелика, усаживаясь рядом с ним.

– Слышь, Бурцев, – окликнул того Сашка Голицын. – Расскажи, чего там Мюрат-то…

– Мюрат-то? – рассмеялся Лешка. – Мюрат, ребята, – это картина, одно слово. Поляком тут заделался: шапочку с пером нацепил. Скачет, и все нашему Михайле Андреевичу свистит: «Как бы это нам, месье женераль, защитить французских фуражиров от поэт-партизан и его взбалмошного народа?» Уж тормошит их там Денис Давыдов с отрядами, спуска не дает – нигде покоя француз не знает. А Мюрат морщится: «Противно это правилам войны!» Вы извините, маркиза, – Бурцев повернулся к Анжелике, – что я так о вашем знакомом, о Мюрате то есть…

– Ну а наш чего?

– А наш – молодцом! Глаза голубые вытаращит на него и тоже свое гнет: «Какие партизаны? Ничего не знаем, не слышали. А мужики – так они и есть мужики. Неграмотные. Кто ж им объяснит про правила? По-французски они не понимают. А по-ихнему, по-русски, так мы и сами плохо говорим. Вот так-то, уважаемый месье маршал. Как русский язык подучим – так сразу и поможем!» И посочувствует еще. Мюрат злится.

Вокруг захохотали. Чарки с вишневкой быстро опустели, Бурцев налил еще.

– А вы, маркиза? – удивился он, взглянув на Анжелику. – Так и не решились отпробовать?

– Мне нужно сказать вам несколько слов наедине, – произнесла она, смущаясь. – Вы не выйдете на минуту?

– Он выйдет даже на две минуты, а то и вовсе до утра, – пробасил хозяин «клуба», полковник Ставраков. – Бурцев, ты уж там не плошай перед французом, партизань как надо.

– А ну прикусите языки, – нахмурился притворно Лешка. – Без вас разберусь. Пейте себе. Мало, что ли?

– Да, хватит пока..

– Мне неловко просить вас, в самом деле, – начала Анжелика, когда они вышли из клуба и пошли вдоль чернеющего берега Нары, – но я совершенно в безвыходном положении.

– А что случилось? – Бурцев сразу отбросил шутки и спросил участливо: – Что-то с Алексеем? – Он имел в виду Анненкова. – Ему хуже?

– Нет, что вы! – Анжелика улыбнулась. – Алексей вполне здоров. Я говорю о себе.

– Я слушаю, мадам.

– Не могли бы вы, месье, – начала она, робея, – передать от меня письмо… – она запнулась и, решившись, выдохнула: —…маршалу Мюрату. Точнее, не вы, а генерал Милорадович, который встречается с ним. А вас я хотела бы просить стать посредником между мной и вашим генералом, которого я не могу попросить лично, так как он не появляется в лагере…

– Вы хотите вернуться к французам? – догадался Бурцев, и Анжелика заметила, что голос его погрустнел.

– Да, мне уже пора, – подтвердила она, – Алексей поправился. Я становлюсь лишь обузой тут…

– Я, конечно, сделаю, что вы просите, – немного помолчав, заговорил Бурцев. – И это ваше дело, маркиза. Но я считаю своим долгом предупредить: вам не понравится в Москве. Там все сгорело, грабежи, голод. Французская армия, увы, не такова, какой вы знали ее прежде. Она разваливается.

– Разваливается?! – ужаснулась Анжелика. – Этого не может быть! А где же император?

– Император там, где и всегда, – при армии, – ответил Бурцев. – Но он не может справиться с такими противниками, как голод, холод, страх…

– Я не верю, – прошептала Анжелика, схватив Бурцева за руку.

Он с нежностью пожал ее пальцы.

– Оставайтесь с нами, маркиза, – предложил, понизив голос. – Победа будет на нашей стороне. Зачем страдать? Или там, во французской армии, есть кто-то, кто очень дорог вам? Тогда почему вы тянули так долго?

– Там, во французской армии, у меня два брата, – ответила ему Анжелика. – Один из них – совсем юноша, немного старше сына княгини Лиз. Я сомневалась, но в конце концов решила дать им знать о себе. Они наверняка считают меня погибшей. Так пусть хотя бы порадуются. Если мои братья простят мне мое отсутствие и позовут меня, то я вернусь к ним. И если французской армии предстоят трудные времена, как вы говорите, – то как же я брошу юного Пьера?!

– А как вы бросите нас? – спросил вдруг Бурцев. – Меня и Лешку Анненкова?

– Граф Анненков в последнее время очень холоден со мной, – призналась маркиза и, не утерпев, спросила: – Вы наверняка знаете, скажите мне, у него здесь, в лагере, есть дама сердца?

Теперь уж Бурцев молчал значительно дольше.

– То, что он был холоден, – так вы не обижайтесь, мадам, – произнес наконец гусар. – Я уверен, это никак не связано с вами. Он благодарен вам. А насчет дамы… Простите, Анжелика, но я не могу открывать чужих секретов, – проговорил виновато. – Он сам скажет, если сочтет нужным. Я передам генералу Милорадовичу вашу просьбу, а он наверняка поговорит с Мюратом. Если с французской стороны поступит ответ, – не сомневайтесь, я привезу.

– Спасибо вам, – Анжелика обрадовалась и поцеловала Бурцева в щеку.

Он смутился.

– Мне бы хотелось, чтобы вы целовали меня не так, – признался он, – но даже не смею мечтать. Повезло там кому-то у французов. Тому, кому вы пишете сейчас. Уж не Мюрату ли? – пошутил он, чтобы скрыть смущение.

– Не Мюрату, – ответила она печально. – Я пишу старшему брату.

– Извините, мадам, – Бурцев несколько раз поцеловал руку маркизы и, взяв листки, протянутые Анжеликой, сунул их в гусарскую сумку, ташку. – Если завтра Мюрат прискачет проветриться, Михайла Андреевич его ошарашит, – проговорил он уже веселее. – Как бы король неаполитанский с коня не упал от удивления. Придется тогда казачков звать, чтоб поднимали Его кавалерийское Величество, – побалагурив, Бурцев снова направился в овин к Ставракову, и вскоре Анжелика, оставшаяся посидеть на крыльце «дамской» избы, опять услышала его звонкий голос:

– А Мюрат по-русски выучился «пасибо» говорить. Вот так и сказывает «пасибо», мол. Силен!

– Про посла-то ничего не говорил? – спросили у него.

– Ничего пока. Принесет на хвосте, как только Бонапарт там решит чего-нибудь.

Ночной осенний холодок уже начинал пробирать, и маркиза ушла к себе в чулан, отказавшись от ужина. Она не могла сомкнуть глаз и то вставала с походной своей кровати, то опять ложилась. Слова Бурцева о грозящем развале французской армии и окончательной победе русских чрезвычайно встревожили ее. Она не могла себе представить, что это такое – развал Великой армии Бонапарта? Армии, не знавшей себе равных. Значит, русские все же не собираются заключать мир, они пойдут до конца. И чем тогда все закончится? Для нее, для Александра, для Пьера, для всей Франции?

Не менее взволновалась маркиза и оттого, что так и не получила ответ на свой вопрос, поставленный Бурцеву: кто стоит между ней и графом Анненковым. Хотя полагать, что гусарский офицер и верный друг Алексея начнет сплетничать, конечно же было глупостью. Но то, что тут замешана еще одна женщина, Анжелика теперь не сомневалась, как, впрочем, и в том, что сложившиеся с графом отношения не оставляют ее равнодушной. Она влюбилась в красивого русского полковника и ничего не могла поделать с этим, как не убеждала себя.

* * *

Иоахим Мюрат ехал на аванпосты рассерженным – император только что выругал его за то, что, поддавшись на уговоры Милорадовича, Мюрат позволил русскому арьергарду беспрепятственно покинуть Москву, а в результате – русская армия ускользнула. Ее искали почти две недели, а Мюрат все так же продолжал слушать Милорадовича, который умно вводил его в заблуждение.

Осенняя слякоть и мелкие косые дожди тяготили Мюрата. На их фоне зеленая венгерка неаполитанского короля с золочеными шнурами, соболиная шапка с султаном и красные сапоги – все это, яркое и веселое где-нибудь в другом месте, в России выглядело как-то излишне вычурно.

Милорадович уверял кавалерийского маршала, что за его казаками находится вся русская армия, а на деле выяснилось, что ее там нет. Высмеяв Мюрата, император направил его искать русских, при том обвинил в глупости. Мюрат собирался высказать свое возмущение всем этим Милорадовичу. Он позволил русским выйти из Москвы не для того, чтобы потом его водили за нос, он рассчитывал на сотрудничество.

– Вы обманули меня! – вскричал Мюрат, едва генерал Милорадович появился, взяв, как привык, с места в карьер. – За вашими казаками нет никаких русских войск! Русской армии нет на Рязанской дороге, мне это доподлинно известно!

– Вы не верите слову русского генерала? – гордо возмутился Милорадович. – Желаете проверить? Милости прошу – атакуйте, и вы узнаете, сколько войск стоит за нами. Только предупреждаю, Ваше Величество, мы приготовились к хорошему кавалерийскому делу…

– Ах, какое я «величество», Мишель? – возразил Мюрат, но ему было приятно, что Милорадович называет его именно так. – Я такой же генерал, как и вы.

– Тогда, ваше высокопревосходительство, я считаю своим долгом показать вам топкие места, которые могут воспрепятствовать атаке вашей первоклассной кавалерии, – предложил Милорадович с хитрецой. – Болота, знаете ли, Ваше Величество, – повторил он намеренно. – Не проедете ли со мной, я сам провожу вас, ваше величество, о, простите, ваше высокопревосходительство…

Нахмурившись, Мюрат задумался. Атаковать представлялось ему очень заманчивым – сразу открылись бы все карты, хитрил Милорадович или нет. Но насчет того, чтобы атаковать, у Мюрата не было никаких распоряжений от императора Наполеона, а в последнее время тот и так корил Мюрата за проявленную не к месту самостоятельность. Милорадович сразу подметил сомнения неаполитанского короля и снова предложил:

– Позвольте, я покажу вам нашу позицию, Ваше Величество. Должен заметить, казаки искренне восхищаются вами. Им будет любопытно посмотреть на вас поближе.

– Они так восхищаются, что сразу обстреляют меня, – сыронизировал Мюрат.

– Ни в коем случае, – убедительно воскликнул Милорадович. – Слово русского генерала – если Ваше Величество доверится мне..

Отказываться показалось Мюрату проявлением малодушия, и Мюрат согласился. Проезжая вдоль аванпостов, Милорадович как бы вскользь заметил ему:

– Я пригласил вас на прогулку, Ваше Величество, потому что имею весьма щекотливое поручение к вам… От дамы. Она находится в столь затруднительном положении, что только вы можете помочь ей.

– От дамы? Ко мне? – Мюрат от неожиданности даже придержал коня. – А в чем дело? – живо заинтересовался он.

– Да, к вам, – подтвердил, скрывая улыбку, Милорадович, – маркиза Анжелика де Траиль, Ваше Величество. Если припоминаете…

– Маркиза де Траиль?! – переспросил Мюрат в удивлении и тут уж вовсе остановился. – Признаться, мы полагали, что с маркизой случилось несчастье, она погибла под Смоленском … – произнес он в замешательстве.

– С маркизой, Ваше Величество, все в порядке, смею вас уверить, – невозмутимо ответил ему Милорадович. – На войне много путаницы, вы сами знаете, и сбившись с дороги, мадам оказалась в расположении нашей армии еще в начале августа. Вот до сих пор у нас и находится…

– У вас в лагере?! – Мюрат не поверил собственным ушам. – То есть как это, у вас в лагере? Все это время? Но почему? – спрашивал он. – Мадам удерживают?

– Нет, мадам не удерживают, – отверг его предположение Милорадович. – Причины же, по которым она предпочла столь долго оставаться с нами, мне неизвестны, Ваше Величество, – продолжал он. – Я все время нахожусь на аванпостах и не имел счастья общаться с маркизой лично. Полагаю, она изложила все в письме, которое любезно доверила мне передать вам. Оно адресовано, как мне сказали, ее брату, генералу де Траилю. Полагаю, он жив и я могу порадовать маркизу?

– Александр? – переспросил обескураженный Мюрат. – Да, да, генерал Александр жив, но все еще проходит лечение после московской баталии. Второй брат мадам, которым она конечно же интересуется, тоже при армии. Под Москвой он держался молодцом… О, Мишель! – Мюрат поправил соболиную шапку, тем самым выдав волнение. – Мы были так опечалены гибелью маркизы. А граф Арман де Коленкур, он просто онемел от горя, когда узнал, что маркизу похитили…

– Теперь вы можете обрадовать месье де Коленкура, – ответил Милорадович. – Более ему не придется печалиться. Я счастлив передать вам послание маркизы, – отстегнув золотые пуговицы мундира, Милорадович достал склеенный конверт и вручил его французскому маршалу. – Если же потребуется передать какой-либо ответ маркизе, я всегда к вашим услугам, Ваше Величество. Только один звук трубы – и я сразу примчусь, чтобы выступить вашим посланцем к мадам. Так же легко, я полагаю, мы сможем организовать и переход маркизы через аванпосты, пока Ваше Величество, ох, извините, ваше высокопревосходительство, не изволили атаковать нас…

– Нет, атаковать мы не будем, – поморщился Мюрат. – Благодарю вас, друг Мишель, – закивал он рассеянно. – Вы чрезвычайно порадовали меня. И не меня одного…

– Всегда к услугам Вашего Величества и прекрасной маркизы де Траиль, – галантно поклонился Милорадович.

Весьма озадаченный и даже смущенный, Мюрат поворотил коня и поскакал к своим. О том, чтобы искать русскую армию, он сейчас вовсе не думал.

* * *

Прохаживаясь по кремлевским хоромам, император Наполеон осмотрел спальню русских царей. Широкая мягкая постель под балдахином, в которой можно просто утонуть в драгоценных мехах и бархате, вызвала у Бонапарта насмешку.

– Как возможно что-то решать и чем-то управлять, почивая на такой кровати, – пожал плечами он и присел на край – его сразу же окутала нежнейшая ласка меха и тончайших материй. – Наверное, так почивает Бог, – произнес Наполеон, поднимаясь. – Но не тот, кто должен думать и руководить войсками. Я не удивляюсь, что император Александр вяло управляет своим государством… Принесите мою походную кровать, – приказал он Рустану. – И поставьте здесь палатку. Я не хочу, чтобы все это роскошество отвлекало меня.

Приказание императора исполнили быстро. Удовлетворившись, Наполеон уселся за свой привычный раскладной стол. Наконец-то, на двенадцатый день после взятия Москвы, он достоверно узнал – не от Мюрата, конечно, – что Кутузова нет на Рязанской дороге. Хитрый русский лис – главнокомандующий провел свою армию фланговым маршем и, выйдя на старый Калужский тракт, встал лагерем у реки Нара. Покричав на Мюрата, Бонапарт скоро забыл о нем. Он прекрасно знал и давно: если где надо скакать в атаку сломя голову или ухаживать за дамами, – тут Мюрат незаменим, а уж если требуется думать или плести дипломатическую интригу, – увольте, зови кого другого.

Находясь на своей территории, русская армия постоянно пополнялась и набирала силу, тогда как французы, оторванные от своих тылов, с каждым днем теряли ее. Ни победа при Бородино, когда русские отступили, истекая кровью и с трудом сохраняя боевой порядок, ни взятие французами Москвы – ничто не произвело впечатление на Кутузова, а уж тем более на императора Александра. Они и не заикнулись о мире. А мир был очень нужен. Самому Наполеону – в первую очередь. Ему необходимо было заканчивать войну и в конце концов добиться от Александра союзничества в борьбе с Англией. В сложившейся ситуации ничего не оставалось, как только самому послать к Кутузову своего дипломата. Но кого? Поразмыслив, Наполеон призвал к себе Армана де Коленкура:

– Вы поедете к генералу Кутузофф с моим посланием, – начал он. – Вы попытаетесь добиться от него, чтобы вас допустили до императора Александра. Я сам готов встретиться с русским государем где угодно. В Москве, в Петербурге, у этой самой… – Наполеон, поморщившись, взглянул на карту. – Калигулы… – прочитал он.

– Калуги, Ваше Величество, – поправил его де Коленкур.

– Хорошо, пусть там. – Бонапарт даже не удосужился повторить. – В любом месте. При дворе русского императора немало людей, которые выступают за мир с французами. Нам необходимо использовать их влияние, чтобы добиться своего.

– Если мне позволено будет заметить, Ваше Величество, – твердо ответил Коленкур, – я скажу, что моя поездка принесет только вред Франции и всей нашей армии.

– Это почему? – нахмурился Наполеон, и видя, что Коленкур медлит, поторопил его: – Говорите, говорите, Арман. С каких пор вы стали бояться меня? Прежде я не замечал ничего подобного? Заразились от Бертье?

– Ваше Величество, – продолжил Коленкур, – мой приезд отчетливо покажет русским наше безвыходное положение и излишне сильное желание выйти из игры, сохранив лицо. Русским впору просить нас о мире, но они не делают этого, и как я понимаю, не собираются. Они готовятся продолжить военные действия.

– Вы полагаете, русский император не согласится подписать мир? – спросил Бонапарт, раздельно, подчеркнуто произнося слова.

– Я полагаю, что император Александр не послушает ни свою мать, ни тем более своего брата, которые пишут Вашему Величеству, желая примирения. На самом деле они всего лишь дрожат за Петербург и за собственное благополучие. Русская императрица сама находится при армии в Тарутино, возглавляя госпиталь, – это ли не самое явное доказательство истинных намерений Александра?

– Русская императрица? – поморщился Наполеон. – Вы имеете в виду княгиню Потемкину? Она всего лишь любовница императора. Называйте вещи своими именами, Арман.

– Я так и называю, – настойчиво повторил де Коленкур, – я жил в Петербурге, и я знаю. Княгиня Потемкина – самый близкий к императору человек, гораздо ближе матери и брата. К тому же она мать единственного сына императора, признанного им. Так вот оба они, княгиня и ее сын, находятся при армии. Они ждут наступления, которое наверняка планирует император Александр. Нам надо готовится к нему, а не вести пустые разговоры, следуя примеру Мюрата. Мы не должны показывать русским свою слабость.

– Так вы не поедете? – спросил Наполеон раздраженно и отвернулся. Он тоже понимал, что в словах Коленкура есть резон, но все же решил поступить по-своему.

– Я не поеду, сир, – поклонился Арман. – Только если вы не отдадите мне приказ.

– Тогда я пошлю Лористона. Мы не можем примириться с зимовкой в Москве без победы. Без подтвержденной победы, Арман. Солдаты не поймут – они станут роптать. Они привыкли возвращаться к зиме с победой – я избаловал их. К тому же нам надо думать о хлебе насущном. Да-да, – император встал и заходил по кабинету, нервно сжав руки за спиной. – О самом простом хлебе, Арман. Побежденная страна всегда кормит армию-победительницу. А русские откармливают сами себя и вовсе не собираются брать нас на содержание. И что делать?

– Вы хотите, сир, чтобы я или Ло де Лористон попросили у императора Александра подбросить нам сена и хлебушка? – со скрытым сарказмом поинтересовался Коленкур. – Генерал Милорадович на аванпостах уже сказал Мюрату, что они не приглашали нас в гости, а потому угощать не желают и на вежливость просят не рассчитывать. Я думаю, генерал Кутузофф ответит приблизительно так же.

– Сначала я думал зимовать в Москве, – признался, чуть помолчав, Бонапарт. – Она представлялась мне неплохой позицией, политически и стратегически. Но теперь я понимаю – нам надо возвращаться, Арман. Чтобы сохранить лицо, чтобы сберечь армию. Но мы не можем уйти просто так. Мы должны спасти честь Франции. Честь Франции! Вы слышите, Арман? – Он резко повернулся к Коленкуру: – Речь идет о чести Франции, о чести нашего оружия, наконец! Идите, – отпустил он дипломата. – Вы не поедете к генералу Кутузофф. С таким настроением вы там в самом деле никуда не годитесь. Скажите Бертье, пусть позовет ко мне Лористона. – Император отошел к окну и мрачно смотрел на кремлевские стены, за которыми еще дымились остовы сгоревших в пожаре зданий.

Арман де Коленкур поклонился и вышел из кабинета. В просторной приемной маршал Бертье сидел над бумагами. Он разбирал исписанные мелким торопливым почерком Наполеона листки и тщательно раскладывал их, чтобы потом раздать ординарцам. Завидев Коленкура, Бертье сообщил:

– Мюрат прилетел, носится по Кремлю. Того гляди с ног снесет. Весь взволнованный – наверняка узнал от казаков что-то сверхъестественное. Они избрали его своим «гетманом», не меньше, – шутливо предположил он, – разыскивал вас, Арман. – И снова углубился в бумаги.

– А меня-то зачем? – удивился Коленкур и, вспомнив, сообщил: – Его Величество просил пригласить к нему Лористона.

– Хорошо, – с готовностью кивнул начальник штаба.

В задумчивости Коленкур шел по кремлевским палатам, направляясь в отведенные ему покои. Разговор с императором очень встревожил его и никак не шел из головы. Он все время спрашивал себя, правильно ли поступил, отказавшись ехать к Кутузову. И всякий раз убеждался – да. Возможно, гениальная интуиция Наполеона всегда выручала его прежде, но здесь, за толстыми кремлевскими стенами, она, скорее всего, подвела императора.

* * *

Арман де Коленкур занимал две боковые залы, соединенные между собой и богато украшенные каким-то русским орнаментом по стенам и овальным сводам потолка. Когда он вошел, белокожая блондинка Луиза де Монтеспан, приехавшая в Москву недавно, обнаженная, только прикрытая прозрачной гипюровой накидкой, лежала на диване и, болтая в воздухе ногами, поедала мороженое из хрустальной вазочки. Увидев Коленкура, она поставила вазочку, опрокинув ее на ковер, но даже не заметив этого, и протянула к Арману руки, обнажив пышную голую грудь.

– Я соскучилась, иди сюда! – позвала она. – Ко мне! Скорее!

Но Арман вовсе не чувствовал расположения к любовным играм. Присутствие Луизы, забавное в первые дни занятия Москвы и упоения победой, теперь его тяготило. Мадемуазель желала удовольствий и развлечений, а их как раз, как и хорошего настроения, во французской армии становилось все меньше. «И чего только тебя принесло сюда?» – проговорил он негромко, но с явным неудовольствием.

– Что? Что? – воскликнула Луиза, перевернувшись на живот и теперь демонстрируя ягодицы. – Иди сюда. Я жду!

– Я говорю, чего тебе не сиделось в твоей Олтуфьевке, куда тебя с матушкой отправила благодетельница? – спросил Коленкур, не глядя на нее. – Зачем понесло на войну?

– Как зачем? – скривив губки, удивилась Луиза. – Я как узнала, что французы вошли в Москву, так сразу решила, что ты тут. А от Олтуфьевки до Москвы – рукой подать. Деревня… – Луиза поморщилась, как будто проглотила кислое. – Моя благодетельница уж не знала, как бы меня подальше упрятать. Princesse Orloff – просто злая и жадная особа. Фу!

– Жадная? – усмехнулся Коленкур. – Насколько я знаю, она содержит вас уже лет десять. Как у Христа за пазухой живете.

– Денег у нее – куры не клюют, а на что еще ей их тратить, деньги-то? – рассмеялась пискляво Луиза. – Мужиков у нее – всего один, и тот постоянно на войне, считай с другими бабами. Ну, собой он – ничего, глазки голубые. – Луиза поковыряла пальцем в носу. – Волосы черные, вьются. Она же все госпиталя какие-то собирает, чтоб за ним гоняться – волнуется, что отобьют. А генерал тот на женскую красоту – падкий, только боится этой старухи. Я ему намекала, но – бесполезно. Он от старухи – ни на шаг, все с ней… Конечно, она ему приплачивает, как иначе? Охота ему ради меня доход терять…

– Какой старухи? – размышляя о своем, Коленкур не понял, о ком это Луиза заговорила теперь.

– Да princesse Оrloff, она же старуха и есть, – пояснила та с подкупающей искренностью. – Годов-то ей – ого-го! Я ей говорю: «Хочу платье такое, как у княгини Потемкиной, изумрудами вышитое». – Луиза мечтательно закатила глаза. – А она мне: «Не доросла еще». И, мол, пошла вон. Но вежливо только… Скряга!

– Ох, неблагодарная людская порода, – заметил Коленкур, качая головой. – Как бы ты жила без своей «старухи»? – упрекнул он Луизу, поворачиваясь. – Побиралась бы?

– Я бы замуж вышла, – ответила та уверенно.

– Кто ж тебя возьмет замуж без приданого, дурочка? Да еще в России?

Луиза обиженно поджала губки и отвернулась.

– А мадам Орлова – вовсе не старуха, – продолжал он. – Она – очень красивая и благородная дама. Тебе бы поучиться у нее, хотя бы как себя вести в обществе.

– А что мне учиться? – пискнула мадемуазель. – Меня mamán без нее научит.

– Да, научила уже, видно сразу, – вздохнул Коленкур.

В дверь постучали и, не дождавшись разрешения войти, открыли. На пороге показался Мюрат. Увидев его, Луиза быстро оправила волосы и спустила покрывало еще ниже. Взглянув на девицу, Мюрат на какое-то мгновение забыл, зачем он пожаловал.

– Мне сказал Бертье, что вы искали меня, Иоахим, – проговорил Коленкур, желая отвлечь маршала от Луизы.

– О, да, да. – Мюрат с трудом оторвал взор от пухленьких Луизиных форм. – У меня к вам поручение, мой друг, – проговорил он запинаясь. – Я в некотором роде – добрый вестник для вас. – И снова уставился на Луизу. – Вы не представите меня, Арман, прелестной даме?

– Как же не представить – обязательно, – Коленкур с трудом скрыл усмешку. – Моя петербургская знакомая, мадемуазель де Монтеспан. Это маршал Мюрат, Луиза, – кивнул он девице, наслаждавшейся произведенным на маршала впечатлением.

– Я очень рада, мой маршал, – Луиза томно протянула Мюрату руку, и тот столь рьяно кинулся целовать ее, что едва не упал, споткнувшись о ковер на полу.

– Осторожнее, Иоахим, – предупредил его Коленкур, – русские любят застилать и завешивать все гобеленами так, что не продохнешь.

Но Мюрат уже не слушал его. Он покрывал горячими поцелуями руку Луизы, поднимаясь все выше и выше – туда, где под черным густым гипюром просвечивала ее обнаженная грудь. – А что за новость-то, Иоахим? – Коленкур легонько постучал Мюрата по эполету. – Вы не забыли обо мне, случайно?

Ненадолго остановившись, маршал выхватил из-за венгерки склеенные листы и быстро сунул их Коленкуру:

– Вам письмо от одной особы, – проговорил он, снова принимаясь за поцелуи.

– Мне? – удивился Арман. – А кто передал?

– Генерал Милорадович, – ответил Мюрат торопливо.

– А, это генерал моей старухи! – воскликнула громко Луиза. – Она написала тебе письмо, Арман? Ха-ха…

Коленкур пожал плечами и отошел в сторону, открывая послание.

– Моя богиня, как вы прелестны, – шептал тем временем Мюрат, напирая на мадемуазель своим изысканным костюмом. – Где же Арман скрывал вас, негодник?

– В Олтуфьевке… – притворно всхлипнула Луиза. – Ох, мой маршал, это такая дыра!

– В… В Олтуфьевке? – повторил за ней Мюрат. – Какая несправедливость. Вам место – в Париже, о прелестница!

– А где же скрывались такие галантные мужчины? – спросила в свою очередь Луиза…

– О мадемуазель, на аванпостах…

– Где-где? – Луиза широко раскрыла глаза от удивления. – На аванпостах? А что это такое? Там, наверное, очень интересно! – И тут же захлопала в ладоши: – Я хочу на аванпосты! Арман, я хочу на аванпосты, ты слышишь?!

– Поедешь, поедешь, дорогая, – откликнулся тот. – Маршал тебя проводит, обяза… – он не договорил. Только открыв письмо, врученное ему Мюратом, Арман де Коленкур сразу узнал почерк маркизы Анжелики. Он снова повернулся к маршалу, спросил громко, так, что тот сам остановил ласки, вздрогнув: – Где вы взяли это, Иоахим?

– Я же сказал, мне передал командующий русским арьергардом, генерал Милорадович, – ответил маршал недовольно и повернулся. – Что неясно?

– А откуда это письмо у Милорадовича?

– Он взял его у своей старухи, – со смехом предположила Луиза и потянула Мюрата к себе.

– Помолчи, – резко, почти грубо одернул ее Коленкур.

– Я так понял, что генерал Мишель получил это письмо из рук самой маркизы, Арман, – ответил Мюрат, понимая состояние графа, а потому сдерживаясь. – Прочтите. Я спросил Мишеля, но он ничего не знает о деталях. Наверное, мадам сама объяснит вам… Кто же еще, как не она?

– А какая мадам? Какая мадам? – спрашивала Луиза, дергая Мюрата за шнуры на венгерке. – А?

– Она – жива? – спросил Коленкур, не обращая внимания на мадемуазель.

– Оказывается, да, – пожал плечами Мюрат, тоже позабыв о Луизе. – Я даже не знаю, мой друг, сочувствовать мне вам или радоваться с вами.

– Почему? – насторожился Коленкур.

– Потому что непонятно, отчего она так долго оставалась у них и почему остается теперь. Мишель уверил меня: ее никто не удерживал! Я имею в виду официально… – Мюрат многозначительно приподнял бровь и замолчал.

Но Коленкур и так понял, что Иоахим имел в виду. В сердце его шевельнулась пока еще безотчетная ревность.

Пройдя в соседнюю комнату, он начал читать письмо. «Mon cher ami…» – казалось, голос возлюбленной прозвучал наяву. Он сразу увидел маркизу перед собой, в ее парижском чайном будуаре, обтянутом шелком нежнейшего розово-желтого цвета. Как страстно и нежно она прижимает свою голову со льющимися золотыми волосами к его груди и смеется звонко, нисколько не стесняясь своей радости. Она горит желанием, и он обнимает ее, бессильный удовлетворить сразу этот ненасытный любовный голод, который она открыто показывает ему.

В чьих руках она смеется теперь и кому теперь демонстрирует свою страстность сродни мужской? Тому самому генералу Милорадовичу, передавшему Мюрату от нее письмо? Или кому еще? С кем практикует тонкое искусство любви, сводившее его с ума? Да, Анжелика пишет ему о своих чувствах и о тоске, которую испытывает по нему… Но зачем писать? Почему просто не сесть верхом на лошадь и не приехать сюда, если ей нечего скрывать от него. Она не побоялась приехать из Парижа под осажденный Смоленск, когда война шла в полном разгаре, теперь же, когда давно уже не стреляют, она испугалась Москвы? Даже Луиза не испугалась, а уж куда малодушнее Анжелики…

Конечно, война полна всевозможных неожиданностей. Передвижения войск стремительны, и нет ничего удивительного, что маркиза могла оказаться на чужой стороне. Однако на дворе почти октябрь, а известие об исчезновении маркизы он получил от де Сегюра в начале августа. Она не то что не удосужилась вернуться, она даже не черкнула записочку ему, хотя имела возможность, как выясняется. Почему?

Он снова вернулся мыслями в Петербург 1807 года. Тогда он сошелся с Луизой де Монтеспан, ослепленный ревностью к своему родному брату Огюсту. Перед отъездом Армана из Парижа Анжелика открыто флиртовала с Огюстом, как будто хотела позлить напоследок и поссорить братьев между собой. Теперь, по прошествии лет, когда Огюст уже погиб, и они, два брата, не объяснились между собой, потому что Арман служил в Петербурге, а Огюст воевал в Испании, – теперь все те недоразумения представлялись Арману пустячными. Хотя натворил он из-за них много, и, в частности, сделал предложение мадам де Канизи, которая как раз первой и шепнула ему о мнимой связи брата с «маркизой Бонапарта».

Когда Анжелика появилась под Смоленском и он снова окунулся в то лихорадочное, сладчайшее наслаждение, в котором оба они полностью растворились, тогда он был готов проститься с Адриеной и даже написал ей письмо о расторжении помолвки. Но Анжелика исчезла. Он до сих пор не отослал письмо и теперь только похвалил себя за это.

Он едва не сошел с ума от горя, когда маркиза пропала. Он оплакивал ее, скорбел о ней. А она… Она обедала за одним столом с этим самым генералом Кутузофф, к которому сегодня утром его хотел направить послом император Наполеон. Надо было бы поехать, посмотреть там на них! Ах, если бы Мюрат передал ему послание маркизы пораньше… Куда на самом деле ехала Анжелика летом, к нему, или как раз туда, где она находится сейчас, к кому-то из своих петербургских вздыхателей? Вполне вероятно, что он зря подозревает ее, но все же столь затянувшийся «визит» к русским казался ему необъяснимым.

«Может быть, ей там шепнули о Луизе де Монтеспан?» – мелькнула у него догадка. Прислушавшись, он уловил любовное воркование в соседней комнате. Да, в русском лагере предостаточно людей, которые знали о его связи: он открыто появлялся с Луизой до приезда Анжелики в Петербург. Почему? Да просто не мог себе представить, что она, Анжелика, приедет. Полагал, точнее, сам убеждал себя, что она отправится с Огюстом. А маркиза приехала к нему…

Сделанного уже не воротишь, как и многого сказанного сгоряча. Но почему даже в обиде надо скрываться где-то у врага, где наверняка к ней не расположены дружелюбно, учитывая состояние войны, а не приехать и не поговорить обо всем открыто. Они оба достаточно виноваты друг перед другом, и оба должны друг друга простить, чтоб больше не расставаться никогда!

– Тебе хорошо со мной? – спрашивал он ее в Париже, когда, утомленная страстью, она откидывалась на розовые подушки в будуаре, горячая, обнаженная, прекрасная…

– Мне чудесно, чудесно… – шептала она, снова прижимаясь к нему и обнимая.

И что же теперь?.. Он сложил письмо и задумчиво смотрел на свечное пламя. А теперь она опять не готова вернуться. Она просит его встретиться с ней на аванпостах… А зачем? Зачем говорить под пулями казачьих разъездов да еще в присутствии Мюрата и того самого Милорадовича о том, что касается только их двоих. Пусть те даже не будут стоять рядом, но все равно будут маячить, ездить туда-сюда. Их не попросишь удалиться – они на службе, и войны еще никто не отменял. Зачем ей все эти посредники? Она не доверяет ему? Все еще сохраняет пути к отступлению, чтобы снова уехать к русским? Выходит, неплохо ей там живется…

Что ж, пусть будет так, как хочет она. Наверное, при встрече она объяснит ему больше, чем он понимает теперь. Так решил Коленкур и, спрятав письмо на груди, вернулся в соседнюю комнату.

Мюрат обнимался с Луизой на диване, но заслышав шаги Коленкура, встал, оправляя обмундирование. Выглядел он помято и, отводя взор, виновато смотрел в пол.

– Я намереваюсь посетить ваше расположение, Иоахим, – сообщил ему Коленкур, не высказав ни слова неудовольствия по поводу любовных игр с Луизой.

– Вы? – удивленно вскинул синие глаза Иоахим. – Зачем?

– Сообщите генералу Милорадовичу, – продолжал Коленкур, как будто не услышав его вопроса. – Послезавтра около полудня я буду.

– А причем здесь Милорадович? – снова выразил недоумение Мюрат, но заинтересовался.

– Пусть передаст мадам, – объяснил ему Коленкур с неохотой. – Вы понимаете, о ком я говорю…

Мюрат наконец догадался и кивнул, надевая свою украшенную страусовым пером соболиную шапку.

– Я передам, не беспокойтесь.

– Вы поедете на аванпосты? На аванпосты? – подала голос притихшая Луиза. Она чувствовала себя обиженной, почти оскорбленной: Мюрат только что почти овладел ею, – она не сильно сопротивлялась, – пока Арман читал там свои бумажки, а Коленкур теперь даже и вида ревности не подал. Не показал, что ему небезразлично ее тело! Они, видите ли, собрались… – Вы едете на аванпосты?! – она почти взвизгнула нетерпеливо.

– Да, милочка, да, – подтвердил Коленкур, поморщившись от визга.

– Я тоже поеду, – привстав, топнула ногой Луиза. – Вы возьмете меня с собой. Я хочу посмотреть на этих, – она потерла носик пальцем, – на казаков и купидонов. Вот.

– Каких еще «купидонов»? – не понял ее Коленкур. – На купидонов во дворцах смотрите, милочка, а не на аванпостах…

– Так называют мои кавалеристы башкир и татар, которые служат у русских, – объяснил ему Мюрат. – Я только что рассказал о них мадемуазель…

– Понятно. Нет, вы, Луиза, останетесь здесь, – решительно заявил Коленкур. – Даже не думайте ехать.

– Я поеду, я поеду! – Луиза подпрыгнула на диване, гипюровая накидка с нее полностью свалилась, и она осталась совершенно нагой.

Коленкур усмехнулся, а Мюрат закашлялся – его соболья шапка снова упала с головы и покатилась под накрытый русской червчатой[27] скатеркой стол.

* * *

Встретив следующим утром Мюрата на аванпостах, генерал Милорадович с печальным видом жаловался ему, что подкрепления, которые приходят к русской армии, очень плохо обучены, в Тарутинском лагере тяжело с продовольствием – ведь лучшие земли России захвачены французами и разорены войной. Так Михаил Андреевич исполнял поручение Кутузова, которое привез ему накануне – вместе с письмами Анжелики – его адъютант Бурцев. Он, конечно, не просвещал французского маршала на тот счет, что вся подноготная мюратовского авангарда хорошо известна и ему самому и фельдмаршалу Кутузову – казачья разведка постаралась, – русские вообще скоро собирались напасть на Мюрата. До поры до времени Милорадович щадил пылкое гасконское сердце маршала.

– Мы все теряем форму, простаивая без настоящего дела, – жаловался Мюрат, пощелкивая плеточкой по синим блестящим сапогам.

– Если хотите, вполне можем размяться, постреляв друг в друга, – с улыбкой предложил ему Милорадович, – не только перекидываясь словами, – он бросил на маршала иронический взгляд.

Но Мюрат подвоха не заметил. Французский маршал с тоской оглядел тянущиеся вдалеке черные верхушки елей, потом сказал:

– Так вот, насчет мадам, генерал…

– Насчет которой? – снова поддел его Милорадович. – Я полагаю, у Вашего Величества нет отбоя от хорошеньких женщин. Я помню, как в восемьсот девятом году мы отбили ваш обоз – там оказалось дам гораздо больше, чем нужных армии вещей. Французы весело живут: от сражения сразу переходят к любви. И наоборот.

– Я говорю о нашей общей протеже, – уточнил Мюрат, – о мадам Анжелике…

– Вы привезли для нее ответ? Я – готов.

– Да, – кивнул Мюрат, – но в устной форме, генерал. Граф Арман де Коленкур приедет сюда завтра в полдень…

– Граф Арман де Коленкур? – удивился Милорадович. – Приедет на аванпосты? Не отправится ли он послом в нашу ставку, Ваше Величество? – осторожно высказал он предположение.

– Нет, Арман де Коленкур не поедет к Кутузову, – уверенно возразил Мюрат. – Он приедет на встречу с мадам Анжеликой.

– Да у нас тут прямо дом свиданий, – хохотнул Милорадович. – Согласитесь, Ваше Величество, это даже романтично.

– Ничего особенно романтического тут у вас я не нахожу, – вспыхнул Мюрат. – Что же касается ставки… – Мюрат остановился, вспомнив было, что его предупреждали не открывать имя посла Бонапарта до поры, но… он уже почти проболтался. Иохим помолчал, размышляя.

Милорадович терпеливо ждал, что же скажет дальше неаполитанский король. Откроет ли имя посланника или все-таки вывернется? Выворачиваться Мюрат не любил – он всегда шел напрямик. Потому и решил уж не отступать.

– А послом в ставку поедет Лористон, – сообщил как ни в чем не бывало маршал. – И тоже завтра. Так что – ждите…

– С превеликим удовольствием, Ваше Величество, ох, ваше высокопревосходительство, простите, – чуть склонив голову, ответил Милорадович.

Мюрат дал шпоры коню и помчался к своим…

Адъютант Лешка Бурцев прискакал в Тарутино вечером того же дня. Анжелика помогала княгине Орловой разбирать поступившие для раненых медикаменты, когда гусарский офицер вбежал в госпитальную избу, и только взглянув на его осунувшееся от скачки, возбужденное лицо, маркиза поняла – он имеет для нее важное сообщение.

– Генерал Милорадович просил сказать, мадам, – выпалил Бурцев с ходу, – завтра вам следует быть на аванпостах. Поедем с раннего утра. Я провожу, – и выхватив из гусарской сумки конвертик, передал его с поклоном Орловой: – Письмецо от Михайлы Андреевча, ваша светлость.

– Спасибо, Алексей. – Анжелика заметила, как вспыхнуло изнутри обычно строгое и скупое на выражение эмоций лицо княгини. Она сунула письмо за узкий вырез платья, а потом спросила Бурцева: – А мадам зачем ехать на аванпосты? Вы собираетесь покинуть нас? – повернулась она к Анжелике.

– Я и сама не знаю, – растерянно пожала плечами маркиза.

– Мюрат сказал, что в полдень приедет какой-то важный французский чин, который хочет говорить с маркизой, – ответил за нее Бурцев. – А вечером, – он усмехнулся, – наконец-то пожалует посол, которого так долго ждали. Господин де Лористон, собственной персоной.

– Лористон? – переспросила Анжелика. – Как, разве не Арман? Не Арман де Коленкур?

– Нет, – Бурцев уселся напротив нее и с удовольствием жевал пирожки с капустой, корзинку с которыми ему пододвинула Анна. – Этот самый Коленкур приедет как раз в полдень на встречу с вами, мадам.

– Коленкур?! – воскликнула Анжелика, и ее руки, лежащие на столе, вздрогнули. – Приедет? Приедет…

– Я тоже удивился, – Бурцев понял ее по-своему. – Писали-то вроде брату, а приедет Коленкур…

– Вы все-таки собрались назад? – еще раз серьезно спросила Анжелику Анна.

– Я… – маркиза запнулась. Ей стало неловко от того, что она ничего не рассказывала Анне прежде, а теперь вот все выяснилось само собой. – Я не знаю, мадам. Я хотела убедиться, что с моими братьями все в порядке. Мой старший брат Александр был тяжело ранен в баталии…

– Вам следовало предупредить меня заранее, – заметила ей Орлова. – Мы бы собрали вам в дорогу еды и выделили ли бы лекарства для лечения брата. Я знаю, что у французов сейчас очень трудно со всем, и ваш брат наверняка не получает должной помощи.

– Я не рассчитывала на ваше внимание, – виновато призналась Анжелика. – Мне не хотелось излишне утруждать вас.

– Да уж какой труд, – ответила Орлова и взглянула на Бурцева: – Когда ты повезешь маркизу на аванпосты?

– Вот как рассветет, так и поедем, Анна Алексеевна, – кивнул тот, набив полный рот.

– Заедешь ко мне сегодня попозднее, – приказала ему Орлова, – я напишу Михаилу Андреевичу и соберу для мадам все самое необходимое… Уважая и понимая ваши чувства к соотечественникам, мадам, я не имею никакого права удерживать вас, – темно-голубые глаза княгини взглянули в лицо Анжелики. – Но французам сейчас приходится туго. Не лучше ли, мадам, вам все же остаться здесь, – предложила она, – пока… Пока как-то не прояснится дальнейший ход событий: будет ли продолжаться война или она закончится миром…

– Я вот тоже говорю, – поддержал Анну Бурцев. – Куда вам ехать, мадам, конину, что ли, есть?

– Но мы должны понять, Алексей, – видя, что Анжелика взволнованна и ей трудно собраться с мыслями, проговорила Анна. – Брат маркизы тяжело ранен, за ним наверняка никто не ухаживает. Как мадам может спокойно относиться к подобному положению?

– Да, конечно, – пожал плечами Бурцев, – только Коленкур-то здесь при чем? – в голосе гусарского офицера Анжелика с удивлением услышала ревнивые нотки. – Он-то уж при императоре не бедствует. А про брата там вообще никто не заикнулся. Даже Мюрат.

– Не твоего ума дело, – одернула его Орлова. – Что за неуместная болтовня, Алексей? Тебе генералом приказано доставить маркизу, вот и доставляй.

– Простите, мадам, – Бурцев с грустью посмотрел на Анжелику, а потом снова сунулся в корзинку. – А пирожков-то уж больше нет, Анна Алексеевна? – спросил он.

– Сейчас принесут, – улыбнулась Анна, – наешься вдоволь. А вы ступайте к себе, мадам, – разрешила она Анжелике. – Я здесь справлюсь сама. Вам необходимо выспаться перед завтрашней поездкой, да и подумать… – Она понимающе покачала головой.

– Благодарю, princesse, – Анжелика хотела улыбнуться, но получилось как-то натянуто. – Я в самом деле пойду, – поднявшись, она взяла свой плащ, – пальцы рук все еще дрожали, – и вышла из госпитальной избы.

На крыльце ее нагнал Бурцев и, преградив дорогу, спросил:

– Я сегодня еще заскочу в Леташевку. Сказать Анненкову, что вы завтра уезжаете?

– Нет, нет, – воскликнула маркиза. – Ни в коем случае…

– Почему? – удивился Бурцев, но, вспомнив наставление Орловой, пожал плечами: – Как знаете…

Он вернулся в избу, а Анжелика, встревоженная, потрясенная, заторопилась в свой чулан. Да, Анна Орлова оказалась совершенно права – ей было о чем подумать.

Ворочаясь на своей походной кровати, маркиза провела бессонную ночь и от волнения, охватывавшего ее перед встречей с Арманом, Анжелику бросало то в жар, то в озноб.

Старые обиды, которые уже позабылись, вдруг встали заново в ее воображении, и она думала, что не поедет ни за что. Пусть только Бурцев появится утром – она и объявит ему, что не едет на аванпосты. А Арман… Тот будет только рад. И уже решив отказаться от затеи, которую сама же и начала, маркиза вроде бы успокаивалась. Но не проходило и нескольких мгновений, как злые образы прошлого утрачивали свою ядовитую горечь, и Анжелика снова вспоминала жаркие ночи, проведенные в объятиях Армана в Париже – он покрывал ее всю страстными поцелуями, он повторял, что столь сильно любит ее, что не найдется слов выразить всю его любовь. О, только вспомнив о тех ночах, Анжелике хотелось лететь на крыльях к Арману. Сейчас же, не дожидаясь утра… Потом демоны снова начинали коварную игру с ее сердцем, подсовывая совсем иные мысли, и Анжелика опять сомневалась…

Едва забрезжила над Тарутино скудная осенняя заря, и Бурцев подъехал к дому, где проживали дамы, Анжелика встретила его, уже полностью готовая ехать. Следы ночных сомнений виднелись на ее лице – она побледнела.

Анна Орлова, вышедшая проводить маркизу, не могла не заметить этого.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она участливо. – Быть может, лучше все отложить? Потерпит денек и Арман де Коленкур тоже..

– Нет, нет, зачем же, – ответила Анжелика, – я не хотела бы беспокоить всех из-за себя во второй раз… Я поеду сегодня.

– Ну, смотрите сами, – вздохнула Анна. – Бурцев, ты все взял, что я приготовила вчера? – спросила она у гусара.

– Так точно, ваша светлость, – отрапортовал тот.

– Я положила хлеба в достатке, пирогов, мяса копченого, меда, сыров три вида. А также бинты, лечебные травы, бальзамы, лекарства. Что же еще? – Анна задумалась. – Ах, да, – вспомнила она, – клюкву с сахаром. Хорошо способствует выздоровлению. Так что, я думаю, ваш брат поправится, маркиза…

– Я даже не знаю, как благодарить вас, – Анжелике искренне хотелось обнять Анну, но она не решалась.

– Не стоит, – Анна сама привлекла ее к себе. – Вспоминайте о нас. Даст бог, свидимся после войны. Приезжайте ко мне в Петербург. Я всегда буду рада. – Она помолчала, потом добавила: – Княгиня Лиз не смогла сегодня проститься с вами. Ее замучила лихорадка. Как осень, так начинает трясти. Но она просила передать вам, что… – Анна сделала паузу и серьезно взглянула Анжелике в лицо, – если сегодня на аванпостах произойдет что-то неприятное для вас или даже непредсказуемое и обидное, если даже потом, когда вы окажетесь у французов, вам станет трудно одной, я уж не говорю о худшем, – возвращайтесь. Михаил Андреевич пока еще будет командовать нашими передовыми частями, так что он встретит вас и проводит к нам… Не сомневайтесь.

– Спасибо, princesse, – проговорила Анжелика, и голос ее дрогнул от нахлынувших чувств. – Я буду помнить о вашей доброте. Всегда.

* * *

Уже достигнув выезда из Тарутино, Анжелика обернулась и увидела, что Анна все еще стоит на крыльце и смотрит им вслед. Анжелика помахала ей рукой и вздохнула – она и сама не знала, правильно ли поступает. Почему-то никакого восторга от предстоящего события она не испытывала – наоборот, необъяснимое предчувствие беды терзало ее сердце, она едва не плакала. Казалось бы, все происходило так, как она того хотела. Арман откликнулся на призыв и сейчас наверняка тоже выезжает из Москвы на встречу с ней.

Маркиза старалась гнать от себя мысли, которые возвращали ее к графу Анненкову. За все время, прошедшее с того вечера, когда она перестала ухаживать за ним и ушла, обиженная его холодностью, – он не мог не заметить этого, – русский полковник даже не разу не поинтересовался, где она и как устроилась. Выходит, он вовсе забыл о ней? Так что теперь сомневаться?.. И дав шпоры Звезде, Анжелика поспешила догнать Бурцева, уехавшего далеко вперед.

Мелкий дождик, моросивший с ночи, прекратился. Утро разгоралось теплое и безветренное. Над рекой Нарой плыл туман – он же закрывал и видимость впереди. Бурцев молчал, сосредоточенно думая о своем. Анжелика не заговаривала с ним. Да и что она могла сказать? Ведь он полагал, что она очень радовалась своему возвращению, и даже не догадывался, как ошибается.

Только когда послышались хорошо различимые голоса перекликающихся людей и, вынырнув из тумана, замелькали пики и синие кафтаны станичников, несущих службу на передовых постах, Анжелика поняла, что они приехали. Сердце ее кольнуло. Вот сейчас, сейчас она увидит его…

Но первым маркиза увидела генерала Михаила Милорадовича. Он разъезжал вдоль своих позиций и все время оборачивался в сторону лагеря – ждал их.

– Я рад приветствовать вас в здравии, маркиза, – подъехав, генерал галантно поцеловал руку Анжелики, наверняка почувствовав, что она холодна как лед, но никакого удивления по этому поводу не выразив.

– Я так признательна вам, – проговорила Анжелика, с трудом выдавив улыбку, – я вам доставила хлопоты…

– Что вы, мадам! – широко улыбнулся Милорадович. – Нам ничего не стоит, поверьте. Мы счастливы оказаться полезными… Что, Бурцев? – он быстро взглянул на адъютанта.

– Приказы от главнокомандующего и письмо от Анны Алексеевны, – доложил тот.

– Давай, – Милорадович взял штабной пакет и маленький конвертик, пахнущий духами – даже на расстоянии чувствовался сладковатый аромат любимых духов княгини Орловой, и строгое, красивое лицо ее, смотрящей вслед с крыльца, снова всплыло в воображении Анжелики.

Отстегнув пуговицу на мундире и спрятав письма, Милорадович указал Анжелике на французские позиции:

– Ваши уже приехали, ждут, – сообщил он, – Мюрат прокатывался здесь, интересовался, – взяв Анжелику под локоть, генерал заставил ее немного проехать рядом с собой. – Вы понимаете, маркиза, – начал он, – сейчас идет война. Мы были счастливы оказать вам гостеприимство, но военные секреты – это военные секреты, здесь решаются судьбы народов. Надеюсь, вы понимаете меня.

– Я все понимаю, Мишель, – Анжелика догадалась, что он имел в виду, – я умею быть благодарной. Кто бы не спросил меня о действительном расположении русского лагеря, я ничего не скажу. Обещаю вам.

– Я рад, что вы столь догадливы, маркиза, – генерал с улыбкой еще раз поцеловал ей руку. – Сегодня туман, – продолжал он, – но я предупредил своих казаков, чтобы они не стреляли ни в коем случае до особого моего распоряжения. Надеюсь, французы сделают то же самое. Во всяком случае, Мюрат обещал мне. Я вам советую немного проехать вдоль нашего расположения, а потом свернуть в низину. Так будет безопаснее. Надеюсь, господин де Коленкур неплохо ориентируется на местности и трудностей не возникнет. – Потом, помолчав немного, Милорадович посмотрел вперед, спросил: – Вы готовы, мадам?

– Да, вполне, – ответила Анжелика, чувствуя, что голос едва слушается ее.

– Тогда с богом! – решил генерал. – Лешка, – крикнул он Бурцева, – зови трубача и давай французам сигнал.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, – бодро ответил Бурцев и, наклонившись к Анжелике, проговорил: – Желаю вам счастья, мадам. – Потом, быстро поцеловав ей руку, отъехал.

Запела драгунская труба. Появившись из тумана, первым к маркизе направился Иоахим Мюрат. Она узнала его издалека. Помахав Анжелике рукой, Милорадович наблюдал за ними со своей позиции. Мюрат ехал в ярком оранжевом доломане и вишневом ментике с золотыми шнурами. На его голове красовалась вышитая золотом шляпа, украшенная красными страусовыми перьями. Как ни была взволнована Анжелика, она не могла не обратить внимания на то, что, завидев неаполитанского короля, казаки захихикали между собой и что-то обсуждали вполголоса.

– Мадам, я счастлив, – подлетев, Мюрат сорвал с головы шляпу и, низко поклонившись, поцеловал руку маркизы. – Мы все едва не сошли с ума от горя, когда стало известно о происшествии, случившемся с вами…

– Я тоже рада видеть вас, Иоахим, – пролепетала Анжелика и невольно перевела взгляд поверх его головы, ища Коленкура.

Мюрат заметил это.

– Я знаю, что вы ждете не меня, – с легкой обидой проговорил он, – но готов уступить первенство тому, кто достоин его по праву. Граф де Коленкур приехал, он здесь. Но я попросил его предоставить мне возможность первым увидеться с вами, так как хочу передать вам письмо вашего брата Александра. Вот оно, – Мюрат достал из-за доломана конверт и протянул его Анжелике. – Надеюсь, этим вы извините мою настойчивость, мадам.

Взглянув на письмо, Анжелика удивилась и встревожилась:

– Но это почерк не Александра. Кто-то писал за него?

– Да, – грустно ответил Мюрат. – Писал под его диктовку один из сослуживцев. Я вынужден сообщить неприятную весть, мадам. Ваш брат тяжело ранен и… – Иоахим запнулся, – он очень плох..

– Я привезла ему лекарства, – заговорила Анжелика поспешно, на время позабыв о Коленкуре, – они должны помочь ему. И хорошей еды, чтобы укрепить его силы… Вон там, у гусара, – она махнула в сторону русских позиций. – Спросите у генерала Милорадовича.

– Это большая подмога, – не проявив особой радости, ответил ей Мюрат. – Но наш врач говорит, что все уже поздно. Слишком обширное заражение…

– Как?! – вскрикнула Анжелика. – …А Пьер? – спросила она, чуть помедлив. – Он тоже при армии?

– При армии, мадам, – подтвердил Мюрат. – Он очень переживает за брата. Но я обрадовал его, сообщив, что он теперь не будет одинок… Он ждет вас в нашем расположении, мадам. Не расстраивайтесь, – Мюрат сочувственно прикоснулся рукой к ее руке, – солдаты идут на войну, чтобы умирать. Увы, такое случается и с генералами… Я не смею задерживать вас. Арман ждет…

Анжелика едва расслышала его, потрясенная известием о состоянии брата. Она лишь кивнула рассеянно и, устремив свой взор в туман, ждала…

Мюрат отъехал к Милорадовичу. Вот-вот должен был показаться Коленкур, как вдруг она услышала женский голос. Очень знакомый, капризный, плаксивый голос, который ненавидела всей душой:

– Это и есть аванпосты? О боже, как холодно и ничегошеньки не видно… Мюрат! Мой маршал, куда вы ускакали, я потеряла вас… – и вместо Коленкура Анжелика увидела Луизу де Монтеспан, которая выехала из тумана в светло-бежевой амазонке, верхом на стройной белой лошадке. – Куда все подевались? Я ничего не понимаю, – недоумевала она, все еще не замечая Анжелику. И вдруг увидела Милорадовича. – Генерал Мишель! – закричала она так, что у Анжелики заложило ухо. – Как там поживает досточтимая princesse Anne? Все еще лечит раненых? Ха-ха!

– Это что еще за явление?! – донесся до Анжелики рассерженный голос Милорадовича. – Откуда здесь взялась эта приживалка княгини Орловой? – Он с возмущением уставился на Мюрата. – Это вы ее притащили, Иоахим? У нас аванпосты, а не проходной бабий двор!

Мюрат смутился:

– Да, я… я не знаю, право. Мы оставили мадемуазель в Москве…

– В какой Москве?! – все так же звонко крикнула ему Луиза. – Ты, может, скажешь, что и не спал со мной сегодня вон в том вонючем курятнике, который ты называешь своим штабом!

Мюрат покраснел от злости, а Милорадович с трудом скрыл улыбку:

– У меня были куда более высокие представления о вашем вкусе, Ваше Величество, – заметил он Мюрату. – А эта особа, я вам скажу, отнюдь не tres belle et noble[28]. Простушка!

– Вы знаете ее, генерал? – с трудом выдавил из себя пристыженный Мюрат.

– Еще бы, – Милорадович даже присвистнул. – Она достаточно намозолила мне глаза во дворце княгини Орловой в Петербурге. Я же сказал, это ее приживалка и содержанка.

– Приживалка? – воскликнул Мюрат. – Содержанка?!

– А вы думали кто?

– Эй, я не вижу, где они? – продолжала кричать Луиза. – Где эти купидоны? Пускай выезжают. Я хочу посмотреть на них!

Маркиза де Траиль была потрясена. Конечно, она хорошо слышала, что Луиза провела ночь с Мюратом, но это вовсе не означало для нее ничего – приехала-то мадемуазель де Монтеспан в Москву конечно же к Коленкуру. Все прежнее и горькое, вернувшись в один момент, захлестнуло Анжелику, и она задохнулась от подступивших рыданий. Так вот почему она не ощущала никакой радости от предстоящей встречи с Арманом, вот почему ее все время грызли сомнения – она предчувствовала… Она предчувствовала, что он… он просто жалеет ее. Не любит, нет. Давно уже не любит вовсе. Все прояснялось для маркизы теперь – и удивление Коленкура под Смоленском, и его холодность и стремление избежать близости с ней, его молчание на все ее письма до того… Она верно, верно угадала тогда – он ждал вовсе не ее. Он ждал вот эту… И теперь вновь эта с ним в Москве…

Не думая о том, что делает, что последует за ее поступком, и увы, даже не вспомнив в этот момент о тяжело больном брате, маркиза поворотила Звезду и, хлестнув ее, понеслась во весь опор обратно, в русскую сторону. Нет, она не вернется! Она не позволит Арману унизить ее, открыто отдав предпочтение этой распущенной девице, перед ней, маркизой де Траиль… О боже, боже! Какая боль!

Деревья, пожухлые стога на лугах мелькали по обеим сторонам вязкой проселочной дороги, по которой она безжалостно гнала Звезду. Позади слышались какие-то крики, мужские голоса. Потом начали стрелять…

Женский крик «а-а-а!» заставил маркизу остановиться. Повернув разгоряченную кобылку, она посмотрела в низину, про которую ей говорил до того Милорадович. Белая лошадка Луизы крутилась вокруг хозяйки, а та лежала на мокрой траве, и на ее бежевой амазонке расплывалось большое кровавое пятно. Со всех сторон к ней скакали… Анжелика увидела генерала Милорадовича, который мчался к Луизе, что-то крича.

– Ее убили? Убили? – спросила, едва переведя дух, Анжелика у подскочившего к ней Бурцева. – Кто?

– Да черт знает кто! – прокричал тот. – Кто-то из казаков выстрелил, не рассмотрел в тумане!

– Поедем же! – Анжелика кольнула шпорами лошадь и поспешила обратно. Для себя она решила, что к французам уже не вернется.

Генерал Милорадович в бешенстве распекал узкоглазого, вихрастого казака, стоявшего перед ним с виновато опущенной головой. В могучих, загорелых до черноты жилистых руках тот мял свою меховую шапку с поблескивающим двуглавым орлом.

– Как тебя угораздило-то? А?! – кричал на него Милорадович. – Ты что, приказа не слыхал? Или забыл? Я тебе память прочищу!

– Так я же не по мамзель, – отвечал казак уныло. – Я ж мамзели-то и не видал вовсе. Заяц там метнулся в кустах, вот я и не утерпел, саданул…

– Саданул, – гремел над ним Милорадович. – Распустились! Я тебя научу – белую рубаху одену, так узнаешь у меня! Под арест! – крикнул он сотнику. – И врезать как следует! – Потом, вытерев платком выступивший на лбу пот, генерал повернулся к Анжелике: – Произошел печальный инцидент, мадам, – произнес он устало. – Но ничего не отменяется. Граф де Коленкур ждет вас, вы можете ехать. Бурцев проводит вас до самой французской линии со специальным флагом. Чтобы больше никому не захотелось поохотиться на зайцев, – генерал бросил гневный взгляд на казака, которого уводили.

От одного только имени «Коленкур» Анжелику пробил озноб. Она перевела взгляд на французские позиции – оттуда действительно выдвинулись навстречу всадники. Отделившись от группы, двое из них подняли мертвую Луизу и повезли ее прочь. Другие же продолжали ехать к тому месту, где стояли Анжелика и Милорадович. В одном из них, самом первом, Анжелика узнала Коленкура, точнее, она догадалась, что это он, по генеральскому мундиру.

– Я не поеду, Мишель. Объясните им, – проговорила она отчаянно, не глядя на русского генерала, – я хочу вернуться в русский лагерь. Как вы считаете, мне позволят?

– Конечно, – пожал плечами в недоумении генерал Милорадович. – Только отчего, маркиза? На вас так подействовал несчастный случай с Луизой? Не беспокойтесь, мы обеспечим вашу безопасность.

Коленкур приближался. Оставалось не так уж далеко, и Анжелика могла рассмотреть его лицо – красивое, когда-то безумно любимое ею. Но лик Луизы, ее блестящие глаза и пухленькие розовые губки снова всплыли в памяти.

– Я не поеду! – вскрикнула Анжелика. – Я прошу вас, очень прошу, – она повернулась к Милорадовичу, и тот с удивлением увидел слезы, текущие по бледным щекам маркизы. – Все, что собрала княгиня Анна для моего брата, который умирает, передайте маршалу Мюрату, пожалуйста, а я приеду потом, скажите ему… Не сейчас… Простите… Простите меня! – И оставив русского генерала да и подъезжающих французов в полном недоумении, она помчалась назад, в русское расположение, с трудом замечая дорогу…

* * *

– Что случилось? – княгиня Анна с удивлением вскинула на Анжелику глаза, когда та, бледная и заплаканная, вбежала в дамскую избу в Тарутино. – Вы не уехали? Что произошло с вами?

Упав на скамью, Анжелика прижалась лицом к влажной бревенчатой стене и не могла остановить рыданий.

– Мой брат, он умирает в госпитале, – едва проговорила она. – А я… Я не смогла… Я не смогла… О, как я себя ненавижу!

– Ваш брат умирает? – Анна присела рядом с ней и ласково погладила по спутанным волосам. – Ну успокойтесь, успокойтесь. Мы что-нибудь придумаем… Как ты полагаешь, Лиз? – она обратилась к Потемкиной.

Подняв голову, Анжелика впервые за несколько последних дней увидела княгиню. Лицо Лиз пожелтело и осунулось, глаза выглядели воспаленными, она похудела.

– Мы сможем договориться с французами, чтобы доктор Шлосс осмотрел брата маркизы? – спросила у нее Анна.

– Я полагаю, да, – подтвердила Потемкина. – Надо известить главнокомандующего. Я уверена, Михаил Илларионович разрешит и даст нужные распоряжения… Доктор Шлосс съездит к ним и сделает все, что возможно. А уж материала у него в избытке.

– Вы слышите, – Анна снова обратилась к Анжелике. – Доктор Шлосс самый лучший врач во всей Европе. Он обязательно спасет вашего брата.

– Где маркиза? Она приехала? – в избу влетел Бурцев, запыхавшийся от быстрой езды и, увидев Анжелику, обрадовался. – Ну, слава богу, – он шумно сел на скамью отдышаться.

– Да что там у вас произошло, Лешка? – спросила у него нетерпеливо Орлова. – Я ничего не пойму.

– Да это просто театр, Анна Алексеевна, – проговорил Бурцев. Он подошел к столу и, взяв кувшин, стоящий посередине, сделал несколько глотков. – Хорошее винцо, – похвалил. – Так вот, – продолжал он, вытерев усы. – Просто представление. Если бы все так печально не закончилось, то можно бы обхохотаться. Какая-то дура, прошу пардону за выражение, но другого слова не подберешь, Луиза… как ее? – Бурцев наморщил лоб, вспоминая. – Де Монтеспан, кажется, любовница Мюрата, заявилась прогуляться на аванпосты, а ее там и подстрелили…

– Насмерть? – ужаснулась Анна Орлова.

– Насмерть, увы, – развел руками Бурцев. – Война же – палят взаправду. А отличился Филька, сотников племянник. Ему, видите ли, заяц померещился. Вот и стрельнул. В общем, все дело с отправлением мадам маркизы к французам расстроилось из-за того… Кто его знает? – Бурцев вздохнул и покосился на Анжелику. – Может, оно и к лучшему…

– Какая нелепость! – воскликнула горестно Орлова.

– Луиза де Монтеспан? – переспросила княгиня Лиз, до сих пор хранившая молчание. – Сдается мне, Анна, это твоя Луиза де Монтеспан, дочка бывшей французской герцогини, которую ты содержишь ныне…

– В самом деле, а я и не сообразила сразу, – помрачнела Орлова.

– Она самая, – легко подтвердил Бурцев. – Михаил Андреевич как увидел ее, так и сказал «приживалка и содержанка княгини Анны». Мюрат чуть с коня не свалился, услышав такое. Он думал – принцесса крови.

– Молодая женщина погибла, а ты ерничаешь, – упрекнула его Орлова. – Мне надо как можно скорее известить ее мать. И что-нибудь послать ей в утешение.

– Он прав, Анна, – проговорила, поморщившись, княгиня Лиз. – Тебе одним ртом меньше. Так значит, эта самая Луиза находилась в Москве, – продолжала она, и Анжелика почувствовала на себе проницательный взгляд Потемкиной. Он словно говорил: «Я же предупреждала вас, мадам, а вы не поверили мне…»

– Как она оказалась в Москве? Я же отослала ее весной в Олтуфьевку, – недоумевала Анна, а потом вскинула брови, догадавшись: – Она наверняка приехала… – Сразу вспомнив о присутствии Анжелики, княгиня не договорила, пощадив чувства маркизы, и переменила тему: – А как же?.. – она запнулась. – Даже язык не поворачивается сказать. Тело-то где? Тело-то Луизы? – спросила она Бурцева.

– Как бы не так, – ответил тот. – Французы к себе повезли.

– Надо бы забрать у них, – проговорила Анна задумчиво. – Похороним ее в Олтуфьевке по-людски. Я напишу Мишелю. Господи, прими ее душу грешную, – Анна обернулась на иконы и осенила себя крестом. – Я сейчас же отошлю письмо ее матери, – собралась она. – И попрошу аудиенции у фельдмаршала по поводу вашего брата, Анжелика… Бурцев, – окликнула она гусара, – на сколько отпустил тебя Михаил Андреевич?

– Да ни на сколько, – пожал плечами тот. – Я и не спрашивал, сам поскакал. Испугался, как бы маркиза не убилась на лошади. Или дорогу не спутала. Хватит уж нам одной Луизы на сегодня.

– Ничего, – решила Орлова. – Я чиркну генералу записку, что задержала тебя здесь. Проводишь доктора Шлосса, если Михаил Илларионович позволит.

– С великим удовольствием, ваша светлость, – откликнулся Бурцев и, присев рядом с Анжеликой, шепнул ей: – А я очень рад, маркиза, что все так вышло. Жаль, конечно, мадемуазель. Но выходит, нечего вам у французов делать. Оставайтесь с нами. Мы скоро в наступление пойдем. Так до самого Парижа вас и доставим. До дома.

– До дома? – Анжелика плохо понимала, о чем он говорил, но сквозь слезы улыбнулась.

Потрясение, испытанное ею на аванпостах, подкосило маркизу. Добравшись до своего чулана, она упала на кровать и долго плакала, уткнувшись лицом в теплые меха. Анна Орлова принесла ей горячего меду, сдобренного пряностями, но Анжелика даже не притронулась к нему. Все смешалось для нее, прошлое и настоящее, – она почти бредила наяву. Потому, когда незапертая дверь чулана скрипнула и в ее скромное жилище вошел высокий офицер в алом гусарском доломане с золотыми эполетами, она подумала, что все это только кажется ей.

Приподняв голову, маркиза смотрела на офицера, не узнавая. Он подошел ближе и, прошуршав по покрытому соломой полу саблей, которую придерживал рукой, присел на ее кровать:

– Что с вами случилось, Анжелика? – спросил он. Голос подсказал маркизе – это был граф Анненков. – Лешка вчера сообщил, что вы уезжаете к французам, я хотел приехать и попросить вас, чтобы вы не уезжали, Анжелика. Но меня призвал командующий гвардией, и я опоздал. Так вы не уехали?

– Я, наверное, почувствовала, что вы, граф, не хотите этого, – проговорила она едва слышно.

– Но почему вы плачете? Что-то случилось, маркиза?

– Если и случилось, то очень давно, – призналась она. – Гораздо раньше того, как началась эта война. Просто я все время не желала понять и принять очевидного. От того и натворила всякого…

– Фельдмаршал разрешил доктору Шлоссу осмотреть вашего брата, – сообщил Алексей, желая ее успокоить. – Бурцев отвезет его завтра на аванпосты. И княгиня Анна поедет с ними. Генерал Милорадович организует палатку на нейтральной полосе, куда Мюрат доставит вашего брата, и доктор Шлосс его осмотрит. Возможно, ему окажут помощь…

– Я так благодарна, – впервые за весь этот ужасный день Анжелика искренне обрадовалась. – Я тоже поеду с ними..

– Как пожелаете, – согласился Анненков. – Только предупредите заранее княгиню Орлову… Мадам, – чуть помедлив проговорил он и с нежностью прикоснулся рукой к ее тонким, трепещущим от пережитого пальцам, – Бурцев сказал, что вы почувствовали себя оскорбленной той холодностью, с которой я, к стыду своему, отблагодарил вас за хлопоты…

– Но я просила Бурцева ничего не говорить о том, – Анжелика возмутилась и приподнялась. – Зачем?

– Он правильно сделал, что сказал, – вступился за товарища Алексей. – Поверьте, мадам, после ранения у меня скопилось очень много срочных дел в полку, но я сам бы приехал к вам все равно. Не сердитесь на меня, Анжелика! Я вовсе не имел в виду то, что вы подумали. Я благодарен вам…

Маркиза не могла не почувствовать, какое тепло исходило от его слов, и не могла не ощутить нежность, прорвавшуюся в ее изболевшееся сердце. Отведя взор, она молчала. Густые золотистые волосы ее скатились волной с плеча и закрыли лицо. Алексей осторожно поправил их. Поддавшись порыву, она обвила руками его шею, он прижимал ее к себе…

Анжелика и не заметила, как дверь чулана приоткрылась. Она услышала только вздох и подняла глаза: княгиня Потемкина стояла на пороге, глядя на них. Инстинктивно Анжелика оттолкнула Алексея от себя. Он обернулся. Маркиза видела, как помрачнело его красивое лицо, подтвердив тем самым все ее прежние догадки.

Не сказав ни слова, Потемкина ушла. Длинный подол ее пышной шубы скользнул по порогу хвостами черной лисицы. Анжелика, боясь выдать свое разочарование, закрыла руками лицо и откинулась на одеяла.

Быстро поцеловав руку маркизы, Алексей встал, и вскоре его шаги раздались уже в сенях. Он тоже больше ничего не сказал ей. Просто ушел – и все. На какое-то мгновение Анжелика словно провалилась в безмолвие, ей показалось, что наступила смерть.

В тот же вечер Главную квартиру русской армии посетил посол императора Наполеона Ло де Лористон. По этому поводу фельдмаршал приказал в русском лагере выказать особенное веселье. Тарутино засияло множеством костров. Отовсюду слышались смех, песни и музыка. Кое-где, поближе к штабным избам, даже пустились в пляс – пущай француз посмотрит, мол.

Выслушав Лористона, Кутузов принял от него письмо французского императора, но допустить посланца к императору России наотрез отказался.

– У меня нет никаких оснований делать это, – сказал старый дипломат молодому. – Я немедленно доложу обо всем Его Величеству, но пока не последовал ответ, я не имею полномочий останавливать военные действия. Как только Его Величество пришлет свое решение, ваш государь узнает об этом – я сообщу через генерала Милорадовича, – пристукнув ладонью по столу, Кутузов встал, показывая Лористону, что больше говорить не о чем.

Как и предполагал Арман де Коленкур, посольская миссия Лористона полностью провалилась – беседа с русским фельдмаршалом окончилась ничем.

На следующее утро генерал-адъютант императора Александра князь Волконский, прибывший в Тарутино накануне, повез письмо Бонапарта в Петербург. Князь ехал один. Сославшись на жестокую лихорадку, которая одолевала ее, княгиня Потемкина не поехала с ним, как того требовал император. Она лишь добавила к письму Бонапарта свое, в котором в основном описывала Александру Павловичу, как проводил время в Тарутино их сын, и очень просила оказать дополнительную помощь госпиталю…

Глава 8. Крушение

Анжелика спала. Она не слышала веселья в русском лагере, не знала о том, что к фельдмаршалу Кутузову пожаловал посол Бонапарта Ло Батист де Лористон. Маркиза уснула, обнадеженная тем, что завтра она увидит своих братьев, и доктор Шлосс, – она надеялась на него как на бога, – обязательно поможет старшему из них.

Рано поутру Алексей Анненков приоткрыл дверцу ее чулана – маркиза спала. Пережив сильное волнение накануне, она спала крепко. Свечи в канделябре, стоявшем в изголовье ее кровати, уже потухли, и только один огонек освещал Анжелику, огонек той свечи, которую Анненков держал в руках. За его спиной теснились княгиня Орлова и Алексей Бурцев.

На лице спящей маркизы Алексей не заметил тревоги, оно казалось умиротворенным. Красота ее притягивала и соблазняла, и только сознание близкого присутствия княгини Лиз удерживало его от того, чтобы не прикоснуться к ней.

– Ну что? Она спит? – прошептала княгиня Анна. – Как же мы скажем ей? Боюсь, ударов для мадам уже довольно…

– Немного не дотянул, – так же шепотом произнес Бурцев. – Доктор Шлосс уже собрался, все приготовил, а тут – на тебе.

– Не будем будить ее, – решила княгиня. – Пока она спит, она еще надеется, – и выдворив всех, Анна осторожно прикрыла дверь.

Где-то совсем близко прокукарекал петух. Анжелика открыла глаза. На какое-то мгновение ей показалось, что она находится в своем чайном будуаре в Париже, и тонкий шелк белья на ее постели еще хранит очертания и тепло тела того, кто был здесь с ней, а теперь уехал, потому что его призвал к себе император… О, это жалкое пробуждение, щемящее сердце, – нет ни усыпанных вышитыми розами гобеленов на стенах в ее родном и уютном гнездышке, ни кровати-раковины, кружево белья из которой выглядывает наподобие морской пены. Нет и не будет никогда белых роз, какими Арман всегда приветствовал ее поутру, даже если находился далеко, – их привозил курьер, и они будили маркизу своим нежнейшим запахом… Ничего этого нет. А есть тоска по дому, усталость от всего пережитого, закопченные стены чулана и утренний осенний холод – так что носа не высунешь из-под меховых одеял, пока не затопят печь.

Однако маркизе некого упрекнуть, кроме самой себя. Ее никто не звал на войну. Анжелика сама решила расстаться с прозрачными пеньюарами, тончайшими чулками и трепетным запахом духов. Точнее, она все это загрузила в дорожный саквояж, но война оказалась совсем не такой, какой представлялась в Провансе. И пробыв при ставке Бонапарта всего лишь несколько часов, маркиза очутилась в конечном итоге вот здесь, в закопченной избе, топящейся по-черному, вынужденная надеяться на милость двух дам, едва знакомых ей прежде. Арман же обманул ее ожидания еще горше, чем это сделала война.

События минувшего дня и появление Луизы на аванпостах снова встали в памяти Анжелики, и чтобы не позволить грусти лишить ее решимости, она откинула одеяла и встала, дрожа от холода.

Быстро одевшись и попрыскав на лицо ледяной водой, стоявшей рядом с канделябром в серебряном кувшине, Анжелика выглянула в сени – ее поразила тишина в большой горнице, где обычно поутру уже слышался гомон слуг. Главный из них, очень забавный, как казалось Анжелике, малоросс, всегда возился с самоваром, все засовывая щепки в трубу, хотя тот вовсю уже кипел. Сегодня же – никого. Анжелика встревожилась. А может быть, она проспала и княгиня Анна с Бурцевым уже отвезли доктора Шлосса на аванпосты? Но как же без нее? Почему не разбудили? Пожалели? Ах, зачем! Теперь придется скакать самой…

Досадуя на хозяйку дома да и на себя саму, Анжелика распахнула дверь в горницу – и остановилась на пороге. Сердце ее вздрогнуло – она сразу почувствовала неладное. Оказывается, никто никуда не уехал. Обе русские княгини, Анна и Лиза, сидели за пустым столом, а Бурцев и граф Анненков стояли чуть поодаль, у печи, которую никто еще и не думал топить. Все они молча смотрели на нее, и Анжелика вдруг заметила, что в темно-голубых глазах Анны блеснули слезы. Маркиза пошатнулась – ее словно ударили. Где-то в глубине души она уже догадывалась, но боялась поверить самой себе.

– Что? – спросила она, превозмогая слабость, которая вдруг охватила ее – и ноги подкосились. – Мы не едем на аванпосты? Почему? Французы? – пораженная общим молчанием, она ухватилась за свое предположение, как за последнюю соломинку. – Французы отказались показать Александра доктору Шлоссу? Но почему?

Женщины за столом переглянулись, и Анна решила взять всю тяжесть сообщения на себя.

– Ma chère, вам надо собрать все мужество, – произнесла она, поднимаясь и направляясь к французской маркизе. – Мы все готовы исполнить свои обещания вам, и маршал Мюрат ни в коем случае не стал бы препятствовать, но увы, наши старания теперь бесполезы. Вот Алексей… – она указала на Бурцева и хотела продолжить, но слезы перехватили ее голос, она замолчала и прижала платок к лицу.

– От Мюрата прискакал адъютант, – проговорил Бурцев глухо, не глядя на Анжелику, – ваш брат, генерал де Траиль… умер… в госпитале… ночью… – Лешка отвернулся, – мы опоздали…

Анжелике показалось, что она ослышалась…

– Умер? Как?! Этого не может быть! – воскликнула она. – Мы же послали ему лекарства, еду…

– К сожалению, ваш брат не получил ничего, – проговорила Анна, вытирая слезы, – Мюрат передал нашу посылку своим адъютантам, а те растащили все… Теперь у французов все так – каждый за себя.

Прижавшись к стене, Анжелика опустилась на скамью и в отчаянии сжала руки. Ее сухие расширившиеся глаза смотрели перед собой.

– Это я виновата, – прошептала она, – я… Я знала, что он ранен. Я видела его на Бородинском кургане. Я не поехала к нему – струсила, струсила за себя. И теперь… Если бы я сама отвезла ему лекарства, он был бы жив. О боже! – она сжала руками виски и, низко наклонив голову, замотала ею. Спутанные волосы разметались до пола. – Я все время думала только о себе. Как я наказана! – простонала она. – О Александр! Я не думала, не думала, что выйдет так…

– Не убивайтесь, на все воля Божья, – Анна Орлова пыталась утешить ее, понимая, что всякие слова излишни. – Ведь у вас остается еще один брат. Вы можете отправиться к французам и заботиться о нем. Мы проводим вас…

– Да, да, я готова, – собралась Анжелика. Она встала и хотела сразу же вернуться в чулан, чтобы забрать свою шляпу и дорожный плащ, но острая боль в груди заставила ее вскрикнуть – и все померкло перед глазами.

Сделав несколько неловких шагов, маркиза наклонилась вперед и упала бы, если бы подскочивший Бурцев не подхватил ее на руки. Маркизу уложили на постель. Граф Анненков срочно отправился за доктором Шлоссом.

Силы Анжелики не выдержали. Она металась в горячечном бреду, не чувствуя ни себя, ни текущего времени. Когда же сознание вернулось к ней и она открыла глаза, то обнаружила себя все в том же закопченном чулане. Прошло уже семь дней.

Память плохо возвращалась к маркизе. Она обвела глазами скромную обстановку своего жилища, наморщила покрытый испариной лоб, совершая усилие, – и резким толчком что-то прояснилось в ее мозгу. Она попыталась сесть. Но боль в груди заставила ее снова опуститься на подушки.

– Мне надо ехать к Пьеру, надо ехать, – задыхаясь, твердила она.

– Куда ехать, милочка? – недовольно проговорил доктор Шлосс, склонившись над ней. – Вам надо лежать и лежать. Вы нескоро еще вернетесь к прежнему состоянию…

– Но я не могу оставаться более, – проговорила маркиза. – Мой маленький брат. Он теперь совсем один. – Она тихо заплакала и отвернулась к стене. – О горе мне, горе…

– Не надо изводить себя, мадам, – ответил ей немец довольно сухо. – Все равно это бесполезно, пока организм сам не позволит вам осуществить ваше намерение. Излишним же страданием вы только ослабляете его. Придет время – поедете, куда захочется… А пока – подумайте о себе…

– Я и так думала о себе слишком много, – прошептала она.

Доктор Шлосс ничего не сказал на этот раз – он собирал свой саквояж, только поправил очки, невольно выдав внутреннее волнение. Зато Анжелика услышала рядом вздох и тихую молитву – по голосу она узнала княгиню Анну:

– Votre Excelеnce[29], – маркиза повернулась так быстро, как только могло позволить ее больное тело, и протянула к Анне тонкие дрожащие руки. – Вы же знаете, мне нельзя задержаться. Ни на денек. Мой брат, мой Пьер… Он тоже может погибнуть в любую минуту. Пожалуйста, помогите мне…

– Моя дорогая. – Анна присела на ее кровать, строгое лицо княгини выражало искреннее сочувствие. – Я разделяю ваше горе и ваше страдание. Но во-первых, вы очень слабы и не сможете даже выйти из дома, не то что доехать до аванпостов и долго находиться там, у французов, где вам никто не окажет помощи. Вы не облегчите положение своего брата, явившись к нему больной, а станете обузой для него. А во-вторых, – она вздохнула, – даже если бы вы и смогли ехать, – теперь это невозможно. Главнокомандующий издал приказ о наступлении, и значит, все передвижения невоенных лиц по лагерю прекращены, и вас, да и меня тоже, просто не допустят на аванпосты. Надо укрепить силы и ждать другого случая… – Она ласково провела рукой по осунувшемуся личику Анжелики. – Даст бог, Вы свидитесь со своим братом, но немного позже… Когда армия выступит, вы поедете в карете княгини Лиз, потому что не сможете ехать верхом…

Что еще могло прозвучать для Анжелики печальнее? Какое еще сообщение оказалось бы более разрушительным даже для тех немногих сил, которые еще оставались у нее? О, как корила она себя за все прежнее, что именовала теперь не иначе как глупостью и высшим проявлением себялюбия. Но что она могла поделать? Предательская болезнь сковала все существо маркизы, продлевая страдание, уже представлявшееся бесконечным, обрекая на муку и ее саму и брошенного ею брата. Но разве она предполагала, могла ли представить себе, что во французской армии, бывшей некогда идеалом благородства и самопожертвования, адъютанты маршала запросто прикарманят предназначенное для раненых? О боже, что будет с Францией?! Что будет с Пьером? Увидятся ли они еще когда?

Разрыдавшись, маркиза утратила контроль над собой. Анна пыталась успокоить ее, но решив, что лучше оставить пока француженку одну, ушла проводить доктора Шлосса.

Алексей Анненков тоже навестил маркизу вскоре. Однако Анжелика не повернулась к полковнику, предпочитая, чтобы он думал, будто она в беспамятстве. В эти дни она ненавидела Алексея. Ей казалось несправедливым, просто насмешкой дьявола, что русский офицер, пусть во всех смыслах исполненный достоинств, но чужой ей человек, любовник другой, такой же чуждой ей женщины, остался жив, благодаря ее, Анжелики, стараниям о нем, а ее родной брат умер. Кто виноват? Анненков? Да, она винила его. Коленкур? Она проклинала его. Но больше всех их она винила и проклинала себя. Свои чувства, свои заблуждения, свои разбитые надежды.

* * *

Адъютант командующего арьергардом Лешка Бурцев летел в ставку Кутузова как на крыльях. Он шпорил верного своего коня-калмыка и несся, не разбирая дороги, – она всюду была одинаково плоха. Под луной блестели лужи вчерашнего дождя, который лил всю ночь. Грязь летела из-под копыт калмыка во все стороны – все сапоги и даже гусарская сумка со срочнейшим донесением Милорадовича и маленькой неизменной запиской Анне Алексеевне оказались замараны ею.

Всего несколько часов назад Милорадович получил сообщение от партизанского командира Дениса Давыдова – французы выходят из Москвы и движутся в южном направлении. Прочитав его, Милорадович просиял (так радостно и светло он не улыбался уже многие месяцы, от самого Немана) – и сразу погнал Лешку к Кутузову. А Лешка – и рад был стараться, торопился как мог.

Около полуночи влетев в Тарутино, Бурцев соскочил с измученного калмыка у знакомой фельдмаршальской избы и, отворив тяжелую дверь, вбежал в сени. Проскочив мимо изумленного главного квартирмейстера Карла Толя, он юркнул за печь – знал, что именно там почивает обычно Кутузов.

– Куда?! – кричали ему возмущенно Толь и подоспевший Коновницын. – С ума спятил? Кто тебе позволил главнокомандующего будить?

– Россия, Россия-матушка, господа, – весело отвечал им Лешка.

Те в недоумении замолчали.

– Да что стряслось-то? Что? Ты кто таков? – Кутузов еще не спал, так – дремал. Он приподнялся на кровати.

Лешка сунул главнокомандующему сюртук и помог надеть.

– Лешка Бурцев я, ваше сиятельство, помните? – говорил он. – Михаил Андреевич меня прислал, срочно велел сообщить…

– Ну шустер, шустер ты, браток, – покачал головой Кутузов, застегивая сюртук. – Всех генералов обскакал. Ну, говори, не томи, что там у Михайлы Андреевича случилось.

Бурцев помолчал, выдерживая паузу, а потом провозгласил так, чтобы слышали все штабные – и позавидовали, что он первый узнал и принес весть:

– Ваше сиятельство! Денис Давыдов сообщил: Наполеон выходит из Москвы. Бегут! Бегут! Вот донесение…

– Уррра! – закричали за перегородкой и было слышно, как упала скамейка. Генералы и офицеры обнимались и поздравляли друг друга.

– Господи, благодарю тебя, – проговорил Кутузов растроганно и, обернувшись к иконам, осенил себя крестом. – Вот теперь и мы за дело примемся, – он решительно пристукнул себя по коленке ладонью. – Молодец, Лешка, неси свечу!

– Как ветер, ваше сиятельство!

Еще недавно затерявшаяся среди лесов деревенька Тарутино мирно спала, а теперь ожила: повсюду в окнах засветились огни, захлопали двери изб. Тишину лунной ночи разорвали громкие голоса, по улицам зацокали копыта лошадей – ординарцы и вестовые мчались от фельдмаршальского дома во все стороны, поднимая фонтаны грязи.

– Анна Алексеевна! Елизавета Григорьевна! – взяв у Кутузова приказ Милорадовичу срочно разведать, где находится французский авангард, а потом следовать за русской армией, Лешка Бурцев ворвался в «дамскую» избу и, пока разбуженные хозяйки одевались, зажег все свечи, которые только были в горнице.

– Что такое, Алексей? – Анна вышла, накинув на тонкую кружевную рубашку цветастый крестьянский салоп. Волосы ее, распущенные, длинные, спускались по плечам ниже пояса. – Что кричишь?

– Выступаем, Анна Алексеевна! – Бурцев даже пританцовывал от радости. – Французы бегут из Москвы. А мы теперича – за ними: кто скорее обратно до Немана добежит. Я у фельдмаршала был, он приказ отдал – всем подъем, и в поход!

– Господи, Пресвятая Богородица, благословенная, – Анна перекрестилась на иконы. – Неужели дождались?

– Письмецо от Михаила Андреевича, – Бурцев подсунул ей конвертик. – Ответ уж потом пришлете. Я полечу – некогда мне. – Он поцеловал руку княгини. – Теперь уж только на победу согласные мы? – подмигнул он весело. – А на меньшее – ни-ни.

– Лешка, на словах скажи, что обнимаю, что желаю удачи, – попросила Анна. – Может, съешь чего? Голодный поди?

– Не-а, – Бурцев мотнул головой, одевая кивер. – Лететь надо. А меня у фельдмаршала накормили. Курочкой. За такое известие без чарки да угощения кто отпустит?

– Ну, беги, – улыбнулась Анна, хотя в глазах у нее стояли слезы. Она повернулась к Лиз, вышедшей за нею, и, приникнув головой к груди своей давней подруги, заплакала: – Сколько страданий! Дождались…

Потемкина молча гладила рукой волосы Анны, но слезы тоже, не спросясь, заблестели на ее щеках.

На тихих улицах деревеньки уже слышался топот солдат, громыхали пушки – армейские части выходили из лагеря. За ними к утру потянулись обозы и госпиталь. В полдень 11 октября русская армия окончательно оставила Тарутино.

Как и предполагалось, Анжелику перенесли в карету княгини Лиз. В ней, устроенной уютно и богато, погруженная в отчаяние и все еще мучимая горячкой маркиза ехала за движущейся куда-то армией по скучной и грязной проселочной дороге. Она замечала радостное возбуждение на лицах русских – но даже не поинтересовалась причиной. Теперь ей было все равно, куда ехать, маркизу охватили апатия и полное бессилие перед судьбой. Она не то что казалось сломленной – она ощущала себя таковой. И сочувствуя ее состоянию, Анжелику старались не беспокоить.

Уже на рассвете до нее донеслись орудийные выстрелы – где-то впереди кипел жаркий бой. Слышались перекаты ружейной перестрелки.

– Что это? Где мы? – вяло спросила Анжелика у Анны, когда та принесла ей на завтрак горячего чая и пироги с черникой.

– Мы в пяти верстах от Малоярославца, – ответила ей княгиня.

Анжелике название ничего не сказало. Заметив недоумение на лице маркизы, Орлова объяснила ей:

– Это такой город, недалеко от Калуги и от Тарутино, где мы стояли лагерем. Туда сейчас рвутся французы…

– Рвутся французы? – слегка удивленно переспросила Анжелика. – Разве они не в Москве?

– Нет. Бонапарт ушел из Москвы и теперь движется на юг, – сказала Анна. Она торопилась к раненым, которые уже поступали с места сражения, и Анжелика больше не стала расспрашивать княгиню.

Скоро потянуло знакомым терпким запахом пожара. Барабанный бой, крики, лязг штыков – сражение разгоралось нешуточное, сродни Бородинскому.

Анжелике очень хотелось встать, сесть верхом на Звезду и скакать туда, где вполне мог оказаться Пьер. Простившись с русскими (довольно уже, загостилась!), спасать своего единственного теперь брата. Но болезнь никак не отпускала ее, и она даже не могла пошевелиться, не то что скакать…

– Ура! Ура! – послышалось совсем близко.

Русские отбили Малоярославец – уже в третий или в четвертый раз. Мимо кареты Анжелики пронесся сияющий как именинник Михаил Милорадович – его авангард, несказанно быстро проделав пятьдесят верст, наконец, присоединился к армии. За генералом такой же торжественный и радостный пролетел Бурцев.

Проводив их взглядом, Анжелика отвернулась от окна. Она чувствовала себя чужой на русском празднике как никогда прежде. Конечно, никто из них, ни граф Милорадович, ни тем более гусарские офицеры Бурцев или Анненков не были виноваты в том, что она так долго не могла разрешить своих сердечных дел и погубила родного брата. Они кормили ее, они помогали ей, они сочувствовали ей – все, без исключения…

Знаменитые вишневые сады Малоярославца полыхали – они освещали округу, хотя теплая ночь уже укутала ее. Длившийся более полусуток бой затихал. На некоторое время воцарилась тишина, изредка прерываемая стихийными перестрелками. Потом рядом с каретой заговорили. Анжелика слышала, как заржала тревожно Звезда. Кто-то громко прокричал приказ возничему. Карета тронулась. Вслед за армией, уходящей от Малоярославца, госпиталь снова двинулся в путь.

* * *

Не сумев пробиться на юг России, французы вынуждены были свернуть на Старую Смоленскую дорогу, по которой они пришли в Москву, а теперь откатывались на запад. Гусары Милорадовича и казаки атамана Платова преследовали их по пятам, не давая передышки. Вся остальная армия шла стороной, по менее разоренным землям.

Атаковав французов у Вязьмы, Милорадович впервые за всю войну вошел в освобожденный русский город с музыкой. Вскоре Наполеон оставил и разрушенный, сожженный в августе Смоленск.

Когда госпиталь приблизился к городу, доктор Шлосс впервые разрешил Анжелике сесть верхом. Она с ужасом смотрела на все, что побросали, отступая, французы: тут валялись скопом награбленные в Москве люстры, фарфор, картины, ковры… – вперемешку с оставленными пушками и ружьями.

Множество французских солдат и офицеров сдавалось теперь в плен, надеясь на кормежку у русских. Анжелика объехала их всех, надеясь, что среди них окажется Пьер. Но, увы, брата она не нашла. Никто из тех, у кого она спрашивала про него, ничего не рассказал ей – просто не знали. У Кутузовской палатки складывали, точнее, сбрасывали навалом, трехцветные знамена некогда знаменитых дивизий…

Представшая ее взору картина полного разложения и позорного бегства наполеоновской армии потрясла маркизу, а испытываемый ею страх за младшего брата стал просто паническим. Она решила при первой же возможности все-таки примкнуть к французам и искать, искать его. Но как искать, когда сами пленные признаются – они не знают, кто движется с ними рядом, а кто просто напросто отстал? Никакой организации больше не существовало.

В середине ноября у города Борисова на берегу реки Березины главные силы русских наконец настигли самого Бонапарта и те немногие войска, которые еще соблюдали при нем порядок. Отбросив невероятным усилием авангард генерала Милорадовича, французы под прикрытием сорокапушечной батареи принялись наводить переправу на реке. Даже без окуляра легко можно было рассмотреть, как толпы безоружных солдат и обозы с награбленным добром, с которым многие никак не желали расстаться, беспрерывной чередой движутся по шатким переходам, сделанным на козлах.

Ожидая приказа атаковать, русские смотрели на них свысока, в прямом смысле, с высокого речного берега. Анжелика попросила у генерала Милорадовича зрительную трубу и внимательно рассматривала своих земляков, подходящих к переправе. Их было много, все пестро одеты… Маркиза почти отчаялась, как вдруг фортуна улыбнулась ей. Она увидела Пьера. Тот брел, прихрамывая, закутанный в пятнистый плед. Потом он уселся на снег и начал перематывать обмотки, которые скрывали его покалеченные ноги. У Анжелики слезы хлынули из глаз, слезы радости и отчаяния одновременно.

– Мой мальчик, мой мальчик! – прошептала она. – Наконец-то я нашла тебя! Боже мой, только не ходи на этот мост, подожди, подожди меня!

Пушки с французской батареи продолжали стрелять, но даже не думая об опасности, Анжелика хлестнула Звезду и погнала ее вниз, к реке.

– Маркиза! Куда вы? Вот черт! – услышала она сзади голос Бурцева.

– Там мой брат! – только и успела прокричать ему она.

С крутого берега Звезда, хотя и подкованная по-зимнему, все равно скользила, но Анжелика не жалела ее. Она напряженно вглядывалась – Пьер все еще сидел у моста. Сзади за маркизой послышались крики, топот – кто-то помчался за ней следом.

Слетев с пригорка, Звезда опрокинулась и придавила бы хозяйку, если бы та ловко не соскочила с нее, успев вытащить ногу из стремени. Оставив лошадку подниматься, Анжелика побежала к брату. Пули свистели, ядра рвались вокруг… Маленький, худой французский солдат с трудом взобрался на коленки, а потом встал со снега и пошел прихрамывая дальше…

– Пьер! Пьер! Пьер, подожди!

Он остановился. Потом как-то робко оглянулся, боясь, что ослышался. Анжелика бежала к нему, сбросив шляпу и плащ, чтобы не мешали, чтобы скорее, чтобы успеть – золотые волосы маркизы трепал холодный северный ветер:

– Братик мой, родной! Подожди меня!

Несмелая улыбка скользнула по потрескавшимся, серым губам солдата, он выронил свой тощий мешок.

– Анжелика… Анжелика, – он не верил своим глазам. А когда она подбежала и обняла его, прижав к себе, заплакал… – Неужели, неужели это ты, сестричка моя? – шептал он. – Я совсем ослаб, я так одинок, сестрица. Они воруют у меня еду, они избивают меня, потому что я еще мал… Александр умер. Они даже не похоронили его. Они выбросили его в канаву, и еще издевались… Я так ждал тебя в Москве. Маршал Мюрат сказал мне, что ты приедешь. Я так ждал…

– Я не смогла, – она сняла с его головы форменную шапку, повязанную сверху платком, и ласково гладила по слипшимся волосам. – Я заболела. Я долго болела, мой мальчик. А как только поправилась – сразу стала искать тебя… Мы теперь вместе. Ты не бойся – все самое страшное уже позади… Мы поедем домой…

Пьер радостно кивнул.

Сзади послышалось шипение… Анжелика обернулась – и обомлела: рядом с ними на льду вертелась граната, запущенная с французской батареи.

– Бежим! – крикнула она Пьеру и сильно дернула его за собой.

Но они не успели – раздался взрыв. Анжелика рванулась вперед и повалила Пьера на снег, закрывая собой. Последнее, что она успела услышать прежде, чем все звуки померкли для нее, – это русское «ура!» где-то совсем близко. Авангард генерала Милорадовича пошел в атаку на французов…

– Маркиза, маркиза, вы живы? – из полной, кромешной тьмы и тишины до нее вдруг донесся знакомый голос Бурцева. – Анжелика, вы слышите меня?

Приподняв голову, она посмотрела вперед – мосты через Березину пылали. Наполеон приказал поджечь их, чтобы задержать русскую армию на противоположном берегу. Перед мостами, потеряв всякую надежду на спасение, толпились солдаты, которых император Наполеон просто бросил на произвол судьбы. Они десятками, сотнями сдавались в плен, и даже радовались ему.

– Вы живы, Анжелика, – произнес Бурцев радостно.

– Да, да, – проговорила она, повернувшись. Тотчас же острая боль от ушиба сковала ей виски. Преодолев ее, маркиза тут же вспомнила о Пьере. – Это мой брат, – сказала она Бурцеву. – Я нашла его…

Пьер неподвижно лежал на спине, глаза его были закрыты.

– Убит? – вскрикнула Анжелика. – Неужели убит?! – она бросила на Бурцева взгляд, в котором тот легко прочел отчаяние.

Русский гусар наклонился над мальчиком. Осмотрев его, он сдернул со своей головы кивер.

– Увы, мадам, – печально произнес он. – Дыхания нет.

– Я не верю, я не верю! – Анжелика вскочила на ноги. – Несите его к доктору Шлоссу. Несите немедленно, Алексей. Этого не может быть! Нет!

– Доктор Шлосс не поможет, – вздохнул Бурцев и хотел привлечь Анжелику к себе, но маркиза оттолкнула его. Наклонившись, она схватила брата за плечи и по снегу потащила его в русский госпиталь. Понимая, что разубеждать ее бесполезно, Бурцев молча помогал ей.

Увы, доктор Шлосс сказал маркизе то же самое, что и гусарский офицер, – мальчика поразил осколок прямо в сердце. Единственное утешение – он совсем не мучился. Умер сразу. Будто вздохнул…

Анжелика не плакала. У нее уже не осталось слез, чтобы плакать. Она поцеловала мертвые губы брата. Русские солдаты вырыли Пьеру могилу, Анна Орлова облачила его в парадный мундир с золотыми эполетами, который нашелся в одном из брошенных французских обозов. Так посмертно сбылась мечта младшего брата маркизы – он стал генералом. Похоронили Пьера в русской земле, на берегу реки, который, по словам Анны, летом очень красив и зелен. Почтили салютом. Офицеры и даже сам генерал Милорадович отдали мальчику честь…

Вот и все. Вот теперь она точно – одна. И некого ждать, и не о ком больше беспокоиться. Она шла среди густо облепленных снегом елей, а Звезда послушно плелась за ней, иногда утыкаясь мордой в спину хозяйки. Вот и все. Александр – мертв, и маленький Пьер – тоже. И где-то там, в Провансе, еще остается их несчастная мать, которая ничего пока не знает, но, когда узнает, – не переживет горя. Кто скажет ей? Анжелика понимала, что она сама должна это сделать. Она, единственная оставшаяся в живых из троих детей старой графини де Траиль.

* * *

Когда русская армия вошла в Вильно, где полгода назад русский император Александр Павлович узнал о переходе французов через Неман и начале войны, Анжелика уже окончательно решила для себя, что должна ехать к матери. У французов больше не существовало ни центра армии, ни флангов – все перемешалось между собой: пехота, пушки, артиллерия – армия Бонапарта была разгромлена и бежала из России. Война подходила к концу.

День вступления русских в Вильно выдался чудесным – солнечный, тихий. Установился небольшой морозец, снег искрился и скрипел под ногами.

Анжелика с грустью смотрела, как русские полки готовятся к смотру на площади у ратуши. Этот день, она полагала, должен стать последним для нее в России. По просьбе маркизы генерал Милорадович договорился с Мюратом, все еще командовавшим остатками французской кавалерии, что маркизу проводят к ним, а маршал в свою очередь даст ей сопровождение для возвращения в Прованс.

С удивлением Анжелика узнала, что Мюрат остался теперь за главного во французской армии – император Наполеон, бросив своих солдат, удалился в Париж. За ним последовал и Арман де Коленкур, из-за которого и произошли все несчастья в ее жизни. Теперь Анжелика вовсе не жалела о нем и не желала увидеться. Никогда. Там, в Париже, его ждет Адриена де Канизи, которая не знала и не видела всего того, что довелось пережить Анжелике, и которая по-прежнему считает императора Бонапарта великим, а красивого, галантного де Коленкура – благородным. Вот пусть и будут они счастливы там – все вместе!

Анжелике же теперь ближе всех сделался Мюрат – он оставался с армией и покорно принимал все невзгоды. Потеряв двести двадцать четыре эскадрона кавалерии, а вместе с ними – всю свою роскошную красу и задор, Мюрат командовал теперь мелкими частями, в которых полковники сделались рядовыми, а бывшие блестящие корпусные командиры – генералы Себастиани и Латур-Мобур, – взводными. Когда-то Арман посмеивался над не очень тонким и неглубоким умом Мюрата. Но у неаполитанского короля обнаружились такие достоинства, как храбрость и стойкость, а Коленкур просто сбежал, как трусоватый придворный заяц, а не генерал.

Маркиза перевела взор на заснеженную замковую гору с остатками башни Гедемина – все сияло в солнечном свете. Анжелику морозец даже радовал, если можно было отыскать возможность радоваться в глубоком мраке, царившем в душе маркизы. Соболья шуба и высокая шапка – колпак, отороченная серебряным кружевом, – подарки щедрой Анны Орловой, – хорошо согревали Анжелику. Издалека она видела Кутузова и его штаб – они готовились принимать парад.

Вот от ратуши показалась первая колонна гренадер. Гренадеры шли весело и бодро, одетые не по форме, в меховых шапках и валенках, в теплых полушубках. Из солдатских рядов вперед выбежали десятка два человек и приплясывая завели бодрую песню.

Посмотрев на них, Анжелика отправилась к себе – готовиться к отъезду. В Вильно стояли не в палатках и даже не в крестьянских избах, а в уютных богатых домах местных панов. Наконец-то после стольких месяцев Анжелике представилась возможность принять ванну и выспаться в мягкой, теплой постели, а также вдоволь наглядеться на себя в широкое овальное зеркало – ей отвели целых три комнаты с прекрасной обстановкой. Возможно, такая перемена чрезвычайно воодушевила бы маркизу, предвещая, что все тяготы, выпавшие на ее долю, заканчиваются, если бы не смерть Пьера…

Вернувшись в свои апартаменты, Анжелика скинула шубу и принялась разбирать вещи, которые сегодня вечером намеревалась взять с собой в походном саквояже. Конечно, заботливая княгиня Анна, с кем теперь, после событий в Тарутино, Анжелика сблизилась даже больше, чем с Лиз, собрала маркизе в дорогу и теплые меховые пелерины, и пушистые платки, и муфты, чтобы руки не мерзли, и немало съестных припасов, и даже сухие духи на всякий случай. Анжелика перебирала все, думая с благодарностью о строгой, даже суровой русской княгине, которую прежде просто побаивалась.

Внезапно ей под руку попался солдатский ранец Пьера – все, что осталось на память от брата. От обоих братьев. Приподнятое настроение сразу потухло. С тех пор как Пьера похоронили на берегу реки Березины, Анжелика не смотрела, что хранилось в ранце, – просто духу не хватало. Теперь же она расстегнула его.

Среди прочего ей попалась бесконечно знакомая и дорогая сердцу вещица – томик поэта Ронсара, который Пьер прихватил с собой на войну из родного дома. Маркиза знала, что пометки на его страницах сделаны еще отцовской рукой. С трепетом взяла Анжелика книгу и, погладив стертую обложку, открыла ее – множество воспоминаний пронеслось в мозгу, вызвав слезы…

Вдруг из самой середины книги выпал сложенный вчетверо листок, помятый и уже желтеющий. Подняв его, Анжелика узнала почерк старого дворецкого Жана, который жил в их замке в Провансе. Чернила в нескольких местах расплылись – над письмом плакали…

Еще не открыв письма, Анжелика почувствовала, как сердце ее упало и все похолодело внутри. Похоже, впереди был новый нежданный удар. Ей хотелось отбросить письмо, зарыться с головой в мягкие пуховые подушки и ничего не знать. Но все же маркиза заставила себя прочесть послание Жана.

С первых же строк она поняла, что ей незачем стремиться в Прованс – там больше ее никто не ждал… «Мне горько писать вам, месье Пьер, но кроме вас теперь уже некому сообщить о том несчастье, которое случилось у нас вчера. Мадам графиня, как вам известно, уже не вставала с постели с тех пор, как узнала о гибели мадемуазель Анжелики. Сообщение же, полученное нами о смерти генерала Александра в Москве, окончательно подкосило вашу матушку. Она умерла в беспамятстве. Мы схоронили ее».

Дочитать до конца Анжелика не смогла – только взглянула на дату внизу. Да, это письмо Пьер получил в начале ноября, сразу после отступления французов из Москвы, и оно конечно же отняло у него все мужество, какое еще оставалось. Их мать умерла в октябре, потеряв всякую надежду на возвращение своих детей. Сердце пожилой дамы не выдержало горя, обрушившегося на нее.

Прижав письмо к груди, Анжелика чувствовала, как ее снова одолевает озноб, на лбу выступила холодная испарина. Она вспомнила, как умоляла ее старая графиня де Траиль не брать Пьера на войну, как уговаривала ее саму не ездить, подождать…

Маркиза не послушала мать. Она думала тогда только о Коленкуре, стремилась к нему, мечтала о нем. Для чего? Чтобы узнать, что он давно уже разлюбил ее и изменяет с вертихвосткой? Ради этого она загубила Пьера, довела до смерти собственную мать…

Не в силах больше сдерживаться, Анжелика села на кровать и, сжав руками голову, закричала… Она кричала от боли, которая разрывала ее сердце. Кричала от отчаяния, душившего ее. От безысходности. Оттого, что ничего, ничего не могла изменить и никакое чудо не поможет ей.

Заслышав этот крик – крик смертельно раненного зверя, прощающегося с жизнью, – в комнату маркизы вбежала Анна Орлова, занимавшая соседние апартаменты. Увидев состояние Анжелики, она кинулась к ней. Маркиза оттолкнула Орлову и, все еще крича, повалилась на подушки – письмо выпало из ее рук. Анна Орлова подобрала его, пробежала глазами и все поняла…

За окном смеркалось. Перестав кричать, Анжелика лежала на постели, устремив вверх взгляд остановившихся почерневших глаз. Спустя некоторое время у нее опять начался жар – подоспевший доктор Шлосс констатировал, что горячечная лихорадка взялась за нее снова. Маркиза металась в бреду. Ни о каком возвращении к французам уже не могло быть и речи.

Генерал Милорадович уведомил Мюрата, что маркиза де Траиль все еще тяжело больна, так что лучше ей пока остаться у русских.

2 декабря остатки главной французской армии ушли за Неман – в Польшу. Преследовавший их Милорадович, вспомнив о великодушии Мюрата при оставлении русскими Москвы, не стал мешать возведению французами переправы и позволил неаполитанскому королю увести войска без боя. Война закончилась.

Глава 9. «Гром победы раздавайся!»

11 декабря в Вильно встречали русского императора. Узнав об изгнании армии Бонапарта, Александр Павлович выехал из Петербурга со всей своей свитой и примчался во временную армейскую столицу за четыре дня. Прямо в дорожных санях император сразу направился к замку генерал-губернатора, где расположился со свитой Кутузов.

Несмотря на сильный мороз, у замка стояла большая группа генералов и офицеров в полной парадной форме, а также выстроенный почетный караул Семеновского полка. Чуть поодаль, обнимая за плечи сына, ожидала княгиня Лиз – легкий ветерок бросал морозные, колючие хлопья на шубу из черно-бурой лисы, укрывавшую ее, и на бархатный с меховой оторочкой капор, окаймлявший красивое, носящее следы грустной усталости лицо княгини – она предчувствовала неприятный разговор с императором и внутренне готовилась к нему.

Едва экипаж императора показался на площади, как фельдмаршал в парадной форме при всех орденах появился на крыльце. Ноги у Кутузова болели – ему трудно было спускаться по обледенелым ступеням, чтобы отдать императору рапорт. Княгиня Лиз, опередив штабных генералов, поддержала старого военачальника под локоть.

– Вот уж благодарствую, матушка, – взволнованно проговорил он. – Обременил тебя, прости.

– Что ты, Михайла Илларионович, – ответила княгиня с улыбкой. – Не бремя мне тебе помочь, долг радостный. Отец мой, доживи он до твоих лет, тоже бы вот так ходил – он ран-то поимел в избытке.

Государевы сани подскочили споро – Александр и его генерал-адъютант князь Волконский вышли. Обняв Кутузова и поздоровавшись с офицерами, император обошел почетный караул. Потом направился к Лиз. С его приближением княгиня опустилась в глубоком поклоне, а Саша Потемкин отсалютовал государю шпагой.

Обняв обоих, Александр тотчас созвал генералов на совет. Он ни словом не попрекнул княгиню Потемкину, попросив только уделить ему время, когда он закончит дела и осмотрит армию. Глубокий же лучистый взгляд императора, которым он окутал ее, сказал Лиз, что тот соскучился и не стоит тратиться на пустые пререкания.

На следующий день в Вильно давали торжественный обед и бал победителей. Как только опустился вечер, весь город озарила иллюминация. Праздничные огни сверкали повсюду, а на сапфировом небосклоне им вторили такие же яркие звезды. Все ночное покрывало, укрывавшее город, казалось вышитым миллиардами бриллиантовых бликов и подпоясалось серебристой лентой Млечного Пути, хорошо видного отовсюду. Пушистый снежный покров расстилался под ногами в свете выплывающей желтой луны.

Перед генерал-губернаторским дворцом, где остановился русский император, раздавался звон бубенцов от саней и скрип многочисленных полозьев – гости прибывали на прием, и вот уже целый час теснились нескончаемой вереницей их экипажи. Из них таким же нескончаемым потоком выходили и поднимались по застланной коврами лестнице люди, завернутые в шубы, епанчи, покрытые военными плащами с пышными меховыми воротниками. Иногда из-под верхней одежды показывался краешек богатого платья, а из-за отогнутого лацкана плаща – орденская лента.

Анжелика вовсе не собиралась ехать на бал. Пролежав в горячке почти четыре дня, она оправилась благодаря заботам доктора Шлосса и не оставлявшей ее своим вниманием княгини Анны. Едва придя в себя, она заявила им о своем твердом на сей раз намерении отправиться к Мюрату, но с горьким удивлением узнала, что никакой возможности такого рода для нее больше не существует – французская армия ушла из России. Отправиться домой она, конечно, может – но стоит ли теперь торопиться?

Известие о приезде императора и приглашение на обед и бал застали Анжелику врасплох. Все ее состояние после печальных событий, происшедших с ней, вовсе не располагало к танцам и веселью. Но надеясь, что светское развлечение поможет маркизе пережить горе, Анна Орлова настойчиво уговаривала ее:

– У вас много чего не было, но я выручала вас, – возразила ей спокойно Орлова, – выручу и сейчас. Мне доставили из Петербурга новый гардероб и украшения, так что вы можете выбрать себе все, что пожелаете.

– Благодарю. Но как же… – Анжелика замялась. Она чувствовала неловкость в том, чтобы признаться Орловой – ей вовсе не с кем пойти в губернаторский дворец, а появляться одной, без кавалера, – это нарушение этикета.

– Я понимаю, – догадалась княгиня Анна и тут же успокоила ее: – Не волнуйтесь. Для представления императору вы пойдете вместе с нами, со мной и Мишелем. Генерал Милорадович, я полагаю, легко согласится послужить кавалером для нас обеих. А что касается дальнейшего, я уверена, мадам, вас не оставят без внимания. – Анна многозначительно улыбнулась. – Хотя бы тот же Давыдов или наш неутомимый Бурцев…

– Давыдов вернулся? – впервые за долгое время Анжелика проявила прежнюю живость.

– Вернулся, – подтвердила ей Анна. – Как же иначе? Партизанская деятельность его закончилась, и он опять со своими друзьями… Так вы поедете? – спросила она еще раз, заметив, что настроение маркизы поменялось.

– Да, поеду, – кивнула Анжелика, немного смущаясь своей готовности.

– Тогда я прикажу показать вам гардероб, – обрадовалась Орлова.

Из всего предложенного ей Анжелика выбрала платье из голубого гипюра с атласной подложкой и глубоким вырезом, отороченным кружевами жемчужного цвета, а также сапфировое колье и серьги. Куафер княгини Анны сделал маркизе прическу, украсив ее нежными голубыми цветами. Уже готовая к выходу, Анжелика посмотрелась в зеркало – и не могла поверить, что видит себя. Платье было очень красивым – в его складках при малейшем движении играли то бледно-голубые, то нежно-розовые отблески, неуловимые, как цвет зари. Несмотря на все потрясения, Анжелика пришла от него в восторг и сама себе показалась волшебным сказочным существом. Кожа ее, немного смуглая от природы, будто излучала свет в воздушном, легком как пушинка наряде.

Воспользовавшись любезностью Орловой, Анжелика тщательно приготовила к балу не только волосы, но и лицо: подкрасила глаза, четко очертила брови, добавила немного румян – смесь бледной охры со слегка оранжевым тоном, которые подчеркивали линию щек.

Когда она вышла на крыльцо, чтобы сесть в экипаж, где ожидали ее генерал Милорадович и русская княгиня, маркиза с удовольствием заметила восхищение, мелькнувшее в глазах Мишеля, и поощрительную, добрую улыбку его спутницы.

– Вы прекрасно выглядите, моя дорогая, – заметив некоторое замешательство маркизы, поддержала ее Анна. – Я очень рада видеть вас такой. Несломленной.

Лакей помог Анжелике расположиться в карете, и они поехали по Вильно к губернаторскому дворцу. Их сопровождал гусарский эскорт, который разгонял многочисленных служанок, казачков и лакеев местной знати, снующих по узким улицам.

Анжелика смотрела, как из магазинов, винных лавок и трактиров, куда забегали и шляхтичи, и народ попроще, то и дело вырываются клубы пара, растворяясь в желто-красных отблесках факелов, пламенеющих повсюду, и не могла унять волнение. Она была уверена, что на балу она обязательно встретит Анненкова, и почему-то боялась этой встречи.

Перед губернаторским дворцом стояло множество карет, колясок и саней. На ступенях дворца и в вестибюле толпились подобострастные польские вельможи со своими дамами, спешащие выразить готовность служить русскому трону так же верно, как они еще недавно служили Бонапарту.

В гардеробной собралось так много гостей, что яблоку негде было упасть. Из салопов и широких шуб появлялось великое множество ниспадающих, шелестящих и украшенных драгоценными каменьями туалетов, золотом и серебром расшитых мундиров, переливающихся всеми цветами радуги фраков. Критически взглянув на себя в зеркало, гости направлялись по выстланной красным ковром лестнице наверх, где в парадной зале представлялись императору.

Как только Анжелика, выйдя из экипажа, вслед за княгиней Анной ступила на крыльцо дворца, к ним подошел лакей в парадной ливрее и, низко поклонившись, сказал:

– Ее светлость княгиня Елизавета Григорьевна Потемкина просят в свои покои, чтобы оправиться – не толкаться со всеми. Прошу – за мной.

Проведя их по боковой лестнице, лакей открыл золоченую дверь в небольшой будуар, выдержанный в темно-синих тонах с золотом. Здесь Анна и Анжелика сняли шубы и поправили прически. Когда роскошное горностаевое манто упало с плеч княгини Орловой, Анжелика увидела, что та была одета в изумительной красоты бархатное платье густого темно-фиолетового тона и казалась облитой сверканием бриллиантов. За месяцы войны Анжелика уже привыкла видеть Орлову в очень скромной, даже простой одежде. Но война закончилась победоносно, и к одной из первых русских дам вернулось ее прежнее великолепие. Глядя на нее, Анжелика вспомнила замечание Наполеона, слышанное когда-то в Тюильри: «Только темные блондинки могут считаться королевами красоты». Анна Орлова относилась именно к таковым.

Предложив одну руку княгине Анне, а другую – маркизе Анжелике, генерал Милорадович провел их для представления императору. Стоя под огромным двуглавым орлом, тот принимал гостей в парадном мундире, с орденской лентой через плечо. Рядом с ним Анжелика увидела княгиню Лиз. Как и Анна, она выглядела роскошно: светло-серое платье с поразительным зеленоватым отливом в цвет великолепных глаз княгини все сверкало изумрудами. Изумруды же поблескивали и в волосах Лиз, и украшали ее шею.

Император очень тепло приветствовал Милорадовича.

– Вы добрый ангел России, Михаил Андреевич, – сказал он. – На крыльях вы преследовали французов, пока те не убрались вон из нашей Отчизны.

– Я с детства мечтал служить Отечеству, Ваше Величество, и его монаршим особам, – проговорил в ответ генерал. – И рад, что мое скромное усилие, слитое с общими, стяжало славу им.

Дамы поклонились. Взгляд Александра упал на Анжелику.

– Ваше Величество, – произнесла, заметив это, княгиня Потемкина, – маркиза де Траиль самоотверженно ухаживала за ранеными в госпитале, начиная от самых грустных дней нашего отступления. Ее помощь оказалась поистине неоценимой для нас.

– Ваша светлость очень добры, – смутилась от ее похвалы Анжелика. – Я лишь старалась делать то, что требовалось от каждого сострадательного сердца…

– Я очень рад, что вы с нами, мадам, – кивнул Анжелике император.

Они прошли в соседнюю залу, и у Анжелики на мгновение закружилась голова от обилия золотого шитья на мундирах, сверкания драгоценностей и яркого света множества свечей в люстрах.

– Маркиза, я счастлив, что вы не покинули нас, – к Анжелике подошел молодой человек с круглой курчавой бородой, в черном чекмене и красных шароварах, в котором маркиза не без труда узнала Дениса Давыдова. Заметив изумленный взгляд маркизы, Денис рассмеялся: – Я вернулся в гвардию и, конечно, завтра облачусь в свой красный доломан и черный кивер. Но сегодня я специально так оделся, чтобы все видели, особенно эти польские барчуки, как выглядит русский партизан, которого боялся сам Наполеон. Ох уж и вылупили они глаза на меня!

– Денис верен себе – никак не обойдется без представления, – заметила Орлова.

– Анна Алексеевна, душечка, я так соскучился! – Давыдов наклонился и поцеловал Орловой руку. – Вы не представляете себе, для меня – ну, что Георгия на грудь – так приятно было, когда один фанфарон, граф Ожеровский, увидев вашего покорного слугу, направил на него пенсне и говорит своей матроне: «Это партизан Да-ви-дофф, о, дорогая! Казак, дикарь, вар-вар!!»

Все засмеялись.

– Моя маркиза, – обратился Давыдов к Анжелике, – скажите честно, вот так, в шароварах, я могу рассчитывать на кадриль с вами?

– Я полагаю, не только на кадриль, – пошутил Милорадович. – Кто ж устоит, право?

– Конечно, Денис, – подтвердила Анжелика. Оглядывая гостей, она искала Анненкова, но пока не находила его.

Прозвучали фанфары, заиграли «Гром победы раздавайся!». Император Александр Павлович объявил о награждении фельдмаршала Кутузова орденом Георгия Победоносца первой степени, и главнокомандующему русской армии поднесли на серебряном блюде крест. В ответ, по старой екатерининской традиции, Кутузов приказал бросить ему под ноги захваченные знамена французской армии, и Александр, пригласив гостей к обеду, с нескрываемой гордостью прошествовал по ним, ведя под руку княгиню Лиз. Второй парой за ними шли Михаил Милорадович и княгиня Анна.

– Нашего Михаила Андреевича никто бы сроду следом за императором не пустил, – негромко проговорил Анжелике Давыдов. – Сказали бы не дорос происхождением. Какие-нибудь Корфы бы толпились или Беннигсены, а еще пуще – принц Вюртембергский, вон, стоит, нахмурился, – Давыдов усмехнулся. – Они в сражениях-то подальше держаться предпочитают, зато на балах – первые лица. Только вот княгиню Орлову никто из них не подвинет. Никакому Вюртембергскому это не по зубам. Не только спесь иметь надо! Орловская порода – немцу не раскусить.

За обедом Анжелика оказалась недалеко от императора – опять-таки благодаря Анне, которая старалась не выпускать маркизу из внимания. Подавали стерлядь, обильно разливали шампанское. Под звуки полонеза трижды пили стоя за здоровье государя императора и столько же – во славу русского оружия и одержанную ныне победу. Генералы и офицеры громко кричали «Ура!», звенели разбитые об пол бокалы.

Когда же голоса поутихли, а гости принялись за еду, генерал Милорадович передал Анжелике записку. Она развернула ее на коленях и прочла: «Мадам, смею надеяться, на сегодняшнем балу вы не откажете мне в туре вальса. Алексей Анненков». Анжелика вспыхнула, боясь поднять глаза. Она подумала, что сейчас полковник наверняка смотрит на нее. Действительно, едва решившись посмотреть вокруг, маркиза сразу же встретилась с ним взглядом. Оказывается, он сидел напротив и чуть поодаль от нее, рядом с Давыдовым, – в парадном мундире с золотыми эполетами. Его теплый, полный восхищения взгляд успокоил все сомнения маркизы – она почувствовала себя легко.

Бал открылся полонезом. Государь, пригласив княгиню Потемкину, вышел с ней в первой паре, и все дамы, имеющие кавалеров, приготовлялись идти за ними. Княгиня Орлова незаметно подтолкнула Милорадовича, и он пригласил Анжелику. Сама же Анна вышла в польский с генералом Коновницыным, который тут же подоспел к ней.

Анжелика волновалась – она боялась спутать фигуры, ведь так давно уже не танцевала. Но все шло гладко. Милорадович вел ее умело и заодно развлекал разговором. Анжелика отыскала взглядом Анненкова – он не принимал участия в полонезе, о чем-то беседуя с Бурцевым. Заметив Анжелику, когда Милорадович провел ее мимо них, оба улыбнулись.

Наконец, государь остановился – за ним остановились все. Император кивком подозвал к себе адъютанта-распорядителя и что-то сказал ему. Спустя мгновение с хор зазвучали отчетливые, осторожные и увлекательно мерные звуки вальса.

Оглядев залу, государь направился к княгине Орловой. Сделав реверанс, Анна с улыбкой подняла руку и положила ее на плечо государя. Крепко обняв свою даму, император пустился с ней глиссадом по краю круга, а на углу залы подхватил ее левую руку и повернул партнершу – из-за убыстряющихся звуков музыки слышались только мерные щелчки шпор. Через каждые три такта на повороте вспыхивало алмазной крошкой, развеваясь, бархатное платье Анны. Анжелика с восторгом наблюдала за русским императором – что не говори, Александр был красив собой и танцевал великолепно. Государь и Анна танцевали одни – никто не решался присоединиться к ним, это не полагалось.

Наконец, они остановились. Сразу следом великий князь Константин Павлович закружил по паркету княгиню Лиз.

– Позвольте, мадам, пригласить вас, – услышала Анжелика рядом с собой голос графа Анненкова.

Она повернулась. Он обнял ее за талию – они оказались второй парой, вошедшей в круг. Почувствовав его объятие, сильное, крепкое, надежное, Анжелика затрепетала – у нее перехватило дух. Все страхи, все огорчения растаяли, она почувствовала себя парящей на крыльях и почти счастливой. Боль потерь, сжимавшая ее сердце, прошла. Ее тонкий, подвижный стан слился с его рукой, а блестящие темные глаза неотрывно смотрели в его лицо.

Весь оставшийся вечер они провели вместе. Танцевали веселый катильон, и он любовался ее радостью. Кадриль же, как и предполагалось, похитил Давыдов, поразив всех ловкостью, которую демонстрировал в танце, и вызвав аплодисменты императора. Музурку она отдала своему старому другу Бурцеву, а потом снова танцевала с Алексеем, отказывая всем прочим кавалерам.

Когда бал подходил к концу, граф Анненков попросил у Анжелики разрешения проводить ее. Маркиза согласилась. Он подошел к Анне Орловой и, наклонившись, что-то шепнул той на ухо. Княгиня кивнула головой. Накинув на Анжелику ее соболье манто, Анненков усадил маркизу в сани, и они заскользили по притихшим улочкам Вильно. Шумные по вечеру паны и панове, не приглашенные во дворец, уже улеглись спать. Анжелика тесно прижалась к Алексею, он обнял ее за плечи. Мороз ослабел, и мягкий снег кружился и падал хлопьями, скрывая следы полозьев. Колокольчики мерно позвякивали…

У дверей своей комнаты Анжелика остановилась. Во всем доме царила тишина. Бал у генерал-губернатора еще не закончился, да Анна Орлова и не уедет сразу – останется с княгиней Лиз и императором на щербет. Маркиза почувствовала, что Алексей подошел к ней совсем близко, она ощутила каждым волоском на затылке его дыхание. Манто соскочило с ее плеч, открывая муаровое кружево платья, под которым просвечивало смуглое, напряженное тело. Его рука легла на ее руку. Анжелика повернулась – и утонула в его объятии, сильном, страстном, о котором мечтала прежде, но почему-то вовсе не ожидала теперь.

Алексей прижал ее к груди, осыпая поцелуями, потом поднял и перенес на постель. Его руки ласкали ее обнаженные плечи, а губы обжигали страстью шею и грудь. Она отвечала ему, и сжимая друг друга в объятиях, они растягивали сладостное упоение…

Все убыстряя и убыстряя свое кружение, снег падал над Вильно. Приоткрыв глаза, маркиза видела вырисовывающиеся в ночной темноте неясные очертания соседних домов. Едва различимые струйки дыма над крышами принимали отблеск олова или серебра. Вдали поднимался силуэт колокольни собора. Луна, вышедшая из-за облаков, сияла позади собора, а в ее ажурном свете четко проступали и перила, и колоннада башни, и высокий крест, и уносящийся в ночное небо маленький флюгер. Все покрывал собой летящий снег…

Глава 10. Из Петербурга в Прованс

Завершив освобождение своей территории, русская армия отправилась в заграничный поход – спасать от Бонапарта трусливых европейских королей, взывавших о помощи к императору Александру. Война разгорелась с новой силой, но уже на землях Польши и Германии.

Всю зиму и раннюю весну 1813 года маркиза де Траиль провела в имении Кузьминки, расположенном на берегу Москвы-реки и принадлежащем княгине Анне Орловой. По соседству лежали прочие орловские владения – Калинка, Орловочка и та самая Олтуфьевка, в которой прежде проживала Луиза де Монтеспан с матушкой.

Имение Кузьминки находилось в стороне от мест военных действий и не пострадало в нашествие. Отправиться туда Анна предложила Анжелике после беседы с доктором Шлоссом, настоятельно рекомендовавшем маркизе длительный отдых – иначе он не ручается за здоровье мадам и даже за ее жизнь. Вместе с Анжеликой княгиня послала своего камердинера, хорошо говорившего по-французски, туда же из Петербурга она отписала вышколенную прислугу и опытного столичного медикуса.

– В Провансе сейчас вам находиться опасно, – уговаривала Анна маркизу, – война покатилась в Европу. Никто не знает, как будут развиваться события. Вы вполне рискуете оказаться на самом театре действий. Не забывайте, Австрия – совсем рядом. А она теперь бросает Наполеона и присоединяется к нашим войскам, несмотря даже на то, что ее эрц-герцогиня стала императрицей в Париже. Наверняка австрияки пойдут в Италию, на которую зарятся, и конечно же – через Прованс.

Доводы княгини показались маркизе резонными, и она согласилась. К тому же не покидать пока Россию ее просил Алексей, а это значило теперь для Анжелики очень много. При расставании в Вильно, он много и нежно целовал ее и обещал писать каждый день, или хотя бы через день. Она верила ему, и уезжала в Кузьминки с чувством покоя и счастья в сердце.

Господский дом в Кузьминках располагался на пригорке. Вся орловская усадьба на Москве-реке поразила Анжелику своей писаной зимней красотой. Выйдя из дормеза[30], она не могла налюбоваться на округу. Снежные утесы полыхали под заходящим солнцем нежно-фиолетовым огнем. За рекой высился зимний лес, обсыпанный снегом. Казалось, под тяжестью снижающегося светила он прогибался, а солнце тонуло в его бело-голубом и фиолетовом блеске, цепляясь алыми лучами за пустое небо, на котором в синей высоте уже проступали первые сильные звезды. В тишине отчетливо слышалось, как колотятся в лесу о стволы дятлы, добывая себе пропитание.

Жизнь в Кузьминках, сытая, спокойная, размеренная, быстро пошла на пользу Анжелике. Головные боли, мучившие ее с Тарутино, стали утихать, она почувствовала прилив энергии. По вечерам дворовые устраивали на Москве-реке катание на санях: от господского дома с пригорка – и прямиком на лед, кто дальше уедет. Закутавшись в соболиные меха, Анжелика с удовольствием наблюдала за ними, а потом, накопив силы и собравшись с духом, сама прокатилась не раз, ощутив восторг, как когда-то в детстве, в Провансе, во время первого круга по двору верхом на смирной маленькой лошадке.

Алексей сдержал обещание. Он писал ей часто. Едва ли не каждые три дня курьер привозил в Кузьминки его письма. С ними иногда попадали приписки от Дениса Давыдова, наставления Анны Алексеевны прислуге, а также по-немецки педантичные рекомендации доктора Шлосса. Из этих писем Анжелика узнавала о том, что гусары Анненкова и Давыдова по-прежнему под командой генерала Милорадовича идут в авангарде армии, что у Дрездена они малыми силами атаковали корпус маршала Даву и захватили город, за что обоим друзьям присвоили звания генерал-лейтенантов. Правда, у Давыдова потом эполеты отняли было, спутав его с кем-то, но, разобравшись, вернули.

Вьюжным, пасмурным выдался в Кузьминках день, когда прискакавший курьер привез сообщение о том, что недалеко от Дрездена скончался русский главнокомандующий Кутузов, а император Александр теперь принял командование армией на себя. Второй вестью, повергшей Анжелику в прежнее печальное состояние, стало сообщение о гибели бесстрашного и веселого Лешки Бурцева – он спас генерала Милорадовича, закрыв собой от разорвавшегося невдалеке ядра. О фельдмаршале Кутузове Анжелика скорбела, но о Лешке… О Лешке она плакала навзрыд несколько дней, не вставая с постели, и петербургский доктор, приставленный к маркизе княгиней Орловой, всерьез опасался возвращения к ней болезни.

Возможно, так бы и произошло. К тому же писем от Алексея после горького известия, вопреки прежнему, не поступало долго, и Анжелика почувствовала себя хуже. Однако ранней весной Алексей сам приехал к ней. Оказалось, он был ранен в плечо и лежал в госпитале, зато теперь ему полагался отпуск, и новоявленный генерал-лейтенант с радостью воспользовался им.

Стояла середина апреля. В Кузьминках снег уже сошел и на влажной земле пробивалась зеленая трава. Отзавтракав теплыми пирогами с белорыбицей и сырниками с вишневым вареньем, Маркиза собралась на обязательную часовую прогулку, которую настоятельно рекомендовал ей в письмах доктор Шлосс. Надев бархатное манто, подбитое куницей, она убрала под капор свои роскошные золотые волосы и вышла на крыльцо.

До нее сразу донесся перезвон бубенцов – по широкой аллее, ведущей к дому, ехал экипаж. Еще не зная, кто пожаловал к ним, Анжелика почувствовала, что сердце ее затрепетало. Она встала, прижимая к груди сочинение Вольтера – обычно, устав ходить, она садилась в беседке над Москвой-рекой и читала.

Лошади резво подкатили закрытый дормез. Кучер соскочил, чтобы распахнуть дверь, – но ее открыли изнутри, и Анжелика пошатнулась в волнении: перед ней появился сам Алексей Анненков в дорожном военном плаще, под которым виднелся щегольской генеральский мундир со множеством наград.

Взбежав по лестнице, Алексей обнял ее одной рукой и прижал к себе.

– Ты… Ты, – прошептала Анжелика. – Я так боялась… – Она уткнулась лицом ему в грудь и обнимала за шею. Потом заметила, что вторая рука его висит на черной ленте, и спросила испуганно: – Что? Когда случилось?

– Не беспокойся, – он с нежностью убрал с ее лица золотые локоны, выбившиеся из-под капора. – Слегка царапнуло. Если б у нас здесь случилось – даже в госпиталь бы не пошел. А уж там, у немцев, и отдохнуть можно. Ты очень бледна, – заметил, взглянув ей в лицо. – Неужели лечение не помогает?

– Помогает, конечно, – откликнулась Анжелика. – Но в последнее время я что-то расклеилась. Как про Бурцева узнала…

– Да, – голос Алексея погрустнел, – нет больше Лешки с нами. Похоронили мы его с Денисом, точнее, то, что осталось от него. Рвануло так… Да ладно, – он остановился, – лучше не вспоминать. А знаешь, он, бывало, в Петербурге мазурку пятнадцать часов кряду плясал без усталости, всех барышень переберет. А к матери своей деньги просить прямо в столовую верхом заезжал… «Бурцев, ера, забияка, собутыльник дорогой, ради бога и арака посети домишко мой…» – Он вздохнул.

В тот вечер, когда за окном барабанил дождь, а они сидели рядышком на бархатном диване в уютной гостиной и, тесно прижавшись друг к другу, смотрели, как пляшет в камине огонь, Алексей вдруг сказал ей:

– Я думал о нас там, когда бывало затишье. Мне следовало бы сначала отписать твоему отцу, как положено, а потом уж, получив его согласие, говорить с тобой. Но я знаю, что оба родителя твои мертвы, и старший брат, который мог бы заменить их, – тоже. Мне остается только сказать тебе напрямую: я счел бы за великое счастье, если бы ты согласилась стать моей женой…

– Но у вас в России нельзя выйти замуж, если у тебя нет приданого, – выговорила Анжелика. Почему-то именно эта мысль первой пришла ей в голову, когда она услышала предложение Алексея. – А я… я не знаю, что осталось у меня во Франции. Твоя матушка не даст согласия на бесприданницу. – Она повернулась, ее темно-карие глаза лучились, а на щеках вспыхнул нежный румянец.

– Моя матушка, конечно, дама строгих правил, – улыбнулся Алексей, гладя ее волосы. – Начнем с того, что, если ты примешь мое предложение, нам предстоит венчаться в церкви. А не расписываться, как делали у вас в республике. А значит, тебе придется принять православие…

– Со времени революции мы, французы, отучились много думать о Боге, – легко ответила она, – так что такое препятствие меня не пугает.

– А что до приданого – матушка будет довольна, – загадочно ответил он. – Уезжая из госпиталя, я позаботился об этом. – Он отстегнул пуговицу на мундире и вытащил сложенный вчетверо листок. – Прочти. Ты теперь – помещица.

– Я?! – Анжелика удивилась и развернула послание.

Оно оказалось дарственной. Княгиня Анна Орлова жаловала ей Кузьминки, Орловочку и Олтуфьевку, а также земли, примыкающие к ним со всеми душами мужеского и женского пола.

– Но… – Маркиза встряхнула золотыми кудрями, – я не могу принять… Это же… Я никогда не смогу вернуть столько…

– Не волнуйся, – успокоил ее Алексей, – предоставь все это мне. Конечно, мы с тобой не обделим Анну Алексеевну ни на грош. А матушке моей будет спокойнее. Не себе на горб сажаю, как она любит выражаться. А уж если Анна Алексеевна кус отвалила – так матушка только счастлива станет от одного только осознания, что и ей орловского богатства достается. – Потом он привлек Анжелику к себе, спросил, понизив голос, будто негой облек: – Так ты не ответила мне на главный вопрос, моя маркиза. Ты согласна стать моей женой?

– Я согласна, – прошептала Анжелика. Она чуть опустила голову и почувствовала на своих губах его губы – горячий поцелуй соединил их.

– Я счастлив, – прошептал он, блестя глазами.

– Я тоже, – отвечала она, снова и снова целуя его. – Я совершенно счастлива… Чего же мне желать?

* * *

Венчаться решили, не откладывая, – отпуск Алексея был краткосрочен и ему предстояло вернуться к армии. В первую очередь следовало отправиться в Петербург, чтобы получить благословение матушки графа. Туда и поехали вдвоем следующим утром, проведя жаркую, почти бессонную ночь в объятиях друг друга.

Столица Российской империи встретила Анжелику неласково. Густой туман окутал улицы. Три дня подряд с Финского залива дул сильный, холодный ветер. Нева, и без того грозная, вздулась и стала бурной как море. Люди, столпившись на набережных, следили за подъемом воды – боялись наводнения. В реке Фонтанке, на берегу которой стоял дом Анненковых, вода тоже поднялась, и графиня Анна Ивановна замучила слуг, все время посылая их глядеть – на сколько… Вода действительно стала появляться на улицах к вечеру, и экипаж, доставивший Алексея и Анжелику, проехал по Невскому, когда там вода уже скрывала копыта лошадей…

– Господи, успели, успели! – графиня Анненкова, еще стройная, высокая дама с высокой копной седеющих волос, одетая в изысканный туалет темно-синего шелка с кружевной отделкой, поспешила навстречу сыну и его спутнице. – Я приказала все перетаскивать на второй этаж. Ну, здравствуй, здравствуй, милый мой, – она обняла сына и троекратно расцеловала. – А я вот уже третий день со стихией маюсь: прольет – не прольет… – Тут взгляд дамы упал на Анжелику, все еще стоящую в прихожей.

– Это моя невеста, матушка, – сообщил ей Алексей, – маркиза Анжелика де Траиль, я тебе писал о ней.

– Да, да, я припоминаю. – Анжелика заметила, что взгляд графини сделался настороженным. Она еще раз посмотрела на Алексея, затем, подойдя к Анжелике, холодно полуобняла ее. – Вы, милочка, меня простите, – сказала она. – Знаю, что из Парижа вы. В молодости-то я бойко по-французски изъяснялась. А теперь все больше в деревне живу и позабыла половину – за ошибки уж не ругайте. Проходите, проходите, мадемуазель, – с вежливой улыбкой пригласила она Анжелику. – Чувствуйте себя по-домашнему, да вы уж и дома, считай…

Анжелике отвели комнаты на втором этаже – все они были обиты зеленым бархатом в золотых и серебряных разводах, напоминающих арабскую вязь. Мебель черного эбенового дерева с позолоченными ножками и перламутровой инкрустацией выглядела изящно и богато. Сбросив дорожную пелерину, Анжелика прилегла на обтянутую зеленым бархатом кушетку и, подложив под голову подушку, также обильно вышитую золотом, закрыла глаза. За окном, задернутым тяжелыми шторами, свистел ветер. Сквозь неплотно прикрытую дверь до нее донесся голос Анны Ивановны – думая, что Анжелика не понимает по-русски, она довольно громко выговаривала сыну:

– Ты хорошо ль подумал, Алешенька? Ты под что себя да нас всех подставляешь? Она ж у тебя якобинка поди. Что «нет»? Чего ж она тогда во Франции-то при Бонапарте оставалась? Все порядочные да знатные уехали поди…

Анжелика улыбнулась. Она не все поняла из речи графини – русский язык в Кузьминках она начала учить, но пока не слишком продвинулась в нем. Но все-же кое-что она улавливала…

– К тому же бесприданница, чую, а ты у меня жених богатый, видный – генерал, герой. Какое там богатство у них во Франции – так, землишки с гулькин нос на брата. Хоть и маркиз у нее отец, хоть и генерал-аншеф, как ты сказываешь, да только знаем мы их, аншефов, – все беспортошные.

– Не волнуйтесь, маменька, – проговорил с едва заметной иронией Алексей. – У Анжелики на вашу претензию ответ сыщется. Ей Анна Алексеевна Орлова три деревни жалует да народу там сколь живет. При них еще винокуренный завод имеется – в Тульчине. Какой же гусар, матушка, от винокуренного завода откажется?

– Анна Алексеевна? – проговорила Анна Ивановна с почтением. – Ну, тогда другое дело. Только руками развести. Выгодная партия, выходит, твоя маркиза. Выгодная… Ну а та? – Анна Ивановна сделала паузу. – Неужто позволит она? Ох, не верю я…

– А это уж, матушка, мое дело, не обессудьте, – ответил Алексей строго. – Если вода не выйдет, завтра помолвку объявим, а потом и венчаться сразу. Мне к армии возвращаться скоро.

– Как скажешь, как скажешь, милый мой, – согласилась с ним графиня.

К большой радости всех петербуржцев, ветер к середине ночи стих – вода с улиц ушла и стала заметно опускаться в каналах и на Неве. Еще накануне она хлестала через парапет набережных и достигала памятника Петру Великому, теперь же после нее остались обломки мебели и тела утопленников, кто оказался недостаточно расторопен или просто пьян.

Получив благословение матушки, Алексей попросил ее пригласить на помолвку только самых близких. Пиршество по поводу своей женитьбы он предполагал провести после окончания военных действий в Европе, так как большинство его боевых товарищей находились при армии и не могли присутствовать на свадьбе.

Несколько дней пролетели в бурных приготовлениях к венчанию. В домовой церкви Анжелику посвятили в православие, дав ей русское имя Екатерина – по второму французскому имени она была Анжелика-Катрин – и отчество Петровна – по имени отца, Пьер. В тот же день к вечеру самый модный петербургский портной доставил в дом Анненковых свадебное платье.

На следующее утро Анжелика проснулась рано. Наступал особенный день в ее жизни – она выходила замуж. Алексей разбудил ее нежным поцелуем, и когда она, еще не открывая глаз, обвила руками его шею, осторожно одел на нее ожерелье из трех нитей жемчуга.

– Это мой подарок тебе. Оно прекрасно подойдет к твоему сегодняшнему платью, – прошептал он.

– Как? – Анжелика вскинула ресницы. – Откуда ты знаешь, каково оно. Ведь все говорят, жених не должен видеть платье невесты заранее. Если увидит – дурной знак.

– Я не видел, – признался Алексей, любуясь ею. – Но я оплачивал счет, а там было написано про очень много жемчуга…

– Ах вот как! – Анжелика засмеялась.

Поймав его взгляд, она почувствовала, что ему страстно хочется покрыть ее поцелуями, и уже приникла к его губам, как в дверь постучали и тонкий голосок камеристки произнес:

– Мадам Анжелика, пора одеваться…

– Я удаляюсь, – Алексей быстро, но жарко расцеловал ее. – Буду ждать, когда ты предстанешь предо мной. Я полагаю, это будет много прекраснее, чем я могу себе вообразить.

– Я счастлива, – все еще не отпуская его руку, проговорила она. Ей казалось, что очень важно сказать ему сейчас, именно сейчас, слова, выражающие переполняющую ее сердце радость: – Я люблю тебя, я люблю этот город, я с радостью буду жить в нем с тобой…

– Я тоже люблю тебя, – проговорил он. Взгляд сверкающих глаз Анжелики проникал в самое его сердце. Ответив ей нежной полуулыбкой, Алексей вышел из ее спальни.

Платье невесты, которое достала камеристка из гардеробной сразу после ухода графа, сшили из тончайшего бело-серебристого шелка, и оно действительно было сплошь унизано жемчужными розами. Казалось, подвенечный наряд маркизы воплощает собой торжественность, юность и чистоту. К платью прилагалась длинная фата под сплетенным из белых роз венцом, которая, к удивлению Анжелики, спускалась не только сзади, но и спереди – на лицо. Маркизе объяснили, что такова дань русской традиции – в старину жених не должен был до венчания видеть лица своей невесты. Все дополнял великолепный плащ из белого меха на подкладке из белого атласа, также вышитый по краям жемчугами.

– Граф Алексей Александрович ждет вас в гостиной, – сообщила ей камеристка, когда невеста, полностью одетая, с ожерельем на шее, в последний раз придирчиво осмотрела себя в зеркало и осталась довольна собой.

Анжелика вышла на лестницу. Алексей в полной парадной генеральской форме двинулся ей навстречу, чтобы помочь спуститься. Она видела, что его взгляд блестит от восхищения и он хотел бы выразить ей свой восторг, но в присутствии матери сдерживается. Графиня Анненкова, торжественно одетая во все бархатно-зеленое с богатой золотой вышивкой, также ожидала свою будущую невестку, присев в кресло.

– Вы очаровательны, дитя мое, – воскликнула она, искренне растрогавшись. – Как хороша, как хороша, право.

Им подали открытый экипаж, запряженный двойкой белых лошадей, покрытых красными с золотом попонами и украшенных золотыми кисточками по уздечкам и золотыми султанами на головах. Впереди сидел кучер в парадной шляпе и в праздничной темно-синей ливрее. Два лакея несли за Анжеликой длинный серебристый шлейф ее платья, словно припорошенный тонким белоснежным газом фаты. Алексей помог своей избраннице сесть в экипаж, сам сразу сел рядом, и они тронулись. Матушка и несколько гостей следовали в экипажах за ними. Алексей не отпускал руку Анжелики, и ей казалось, она чувствует его тепло, ощущает каждый взволнованный удар сердца.

* * *

После урагана, бушевавшего несколько суток подряд, день в Петербурге выдался тихий и солнечный. До церкви ехали недолго. Священник уже ждал их и вышел навстречу, одетый в парадную кумачово-золотую рясу. Все приглашенные собрались у церкви и любезно приветствовали молодых. Гостей оказалось немного, только очень близкие к Анненковым семейства, в основном пожилые люди.

С замиранием сердца Анжелика оперлась на руку своего избранника, и он ввел ее в церковь. Венчание проводилось по полному канону, и все шло очень тожественно и гладко. Однако в самый разгар действа обручальное кольцо в бриллиантах, которое жених собирался надеть на палец своей избраннице, вдруг выпало и покатилось по полу. «Дурной знак, дурной знак, свят, свят, свят», – зашептали все вокруг. Однако граф Анненков, не проявив ни малейшего беспокойства, поднял и, окропив кольцо святой водой, все же надел его на руку Анжелике…

Расстроенная, маркиза пыталась гнать от себя плохие мысли, но прежнего подъема и восторга уж не испытывала. Она вдруг почувствовала озноб и, невольно повернувшись к дверям, на пороге церкви увидела… княгиню Елизавету Потемкину.

Та вошла, даже не осенив себя крестом и не покрыв по русской традиции головы – ее волосы, не собранные в прическу, вились по плечам, спадая на отороченное рыжей лисицей бархатное манто. Взгляд Потемкиной, устремленный на маркизу, выражал издевательскую насмешку и ударил в сердце Анжелики как заточенный кинжал. Невеста невольно пошатнулась.

Священник прекратил пение. Вслед за Анжеликой обернулись все, и Алексей тоже. Лицо его помрачнело, глаза сделались темнее и глубже.

– Ваша светлость?… Ва-ша свет-лость… Вот так сюрприз, – пролепетала графиня Анненкова и, подобрав юбку, засеменила к Потемкиной. – Мы вовсе и не знали, что вы в Петербурге. Мы бы пригласили вас, о, простите, ваша светлость… Мы полагали, что вы при армии. Там, где Его Величество… О господи, какой недогляд. Я так виновата…

– Ничего страшного, любезная Анна Ивановна, – холодно ответила ей Лиза. Взор ее блестящих зеленых глаз перенесся теперь с Анжелики на графа Алексея, и маркиза прочла в нем столько скрытого гнева, что ей сделалось страшно. – Я приехала всего на несколько дней. Я поздравляю молодых. И очень рада за вас, генерал, – она кивнула Анненкову. – Мои подарки вам доставят позже. Желаю счастья, маркиза, – склонив голову, она натянуто улыбнулась Анжелике, и пожелание подействовало на невесту как укус змеи – яд дурного предчувствия мгновенно отравил всю радость и счастье, которые Анжелика испытывала до того.

Произнеся свое поздравление, княгиня Лиз вышла из церкви, и вскоре закрытый золоченый экипаж, запряженный двойкой гнедых, увез ее.

Весь праздник был безнадежно испорчен. Быстро завершив обряд, священник благословил новоиспеченных супругов, и они отправились домой. Небольшой семейный банкет прошел вяло. Алексей старательно скрывал тревогу, клокотавшую в его сердце, старался быть мягким, заботливым и предупредительным к Анжелике. Но она чувствовала, что удается это ему с трудом.

Матушка графа все время сидела как на иголках – она то и дело поглядывала на зеркальные двери залы, в которой накрыли свадебный стол, словно боялась, что Потемкина вот-вот явится вновь. Гости вполголоса переговаривались между собой, но все разговоры, с чего бы они ни начинались, возвращались к внезапному появлению всесильной фаворитки императора. Молодым несколько раз кричали «Горько!», но без должного задора, и поцелуи Алексея казались невесте холодными – ей было ясно, что мысли его унеслись далеко от молодой супруги.

В сердце Анжелики все больше закрадывались тревога и обида. До сих пор Алексей не давал ей повода для беспокойства. Он был внимателен, нежен, добр… Жемчужное ожерелье, подаренное им и столь прекрасное утром, теперь давило маркизе шею, как удавка. Анжелика боролась с отчаянием, чтобы ни в коем случае не показать его окружающим. Множество вопросов занимало ее голову. Почему Потемкина приехала? Неужели Алексей отважился сделать предложение Анжелике, так и не решив окончательно своих отношений с княгиней? Как же теперь поступит фаворитка Александра Первого? При ее влиянии на императора сделать она может все, что угодно. Самое меньшее – разрушить карьеру Алексея или даже отправить его в ссылку. Да, маркиза вполне понимала графа – ему было отчего испытывать тревогу. Для себя Анжелика решила: что бы ни случилось с ее мужем, она все разделит с ним.

В это время во дворце княгини Орловой-Чесменской на набережной Невы сама Анна Алексеевна, не успев даже выпить чаю с дальней дороги, выговаривала своей подруге с нескрываемым упреком:

– Я очень жалею, Лиза, о том, что рассказала тебе про просьбу Алексея, касавшуюся поместья. Ты черт знает что (Господи, прости!) наговорила императору, прилетела в Петербург, привезла меня с собой. Зачем? Зачем это все тебе? Помнишь наш разговор в Тарутино? – Анна ходила по главному залу, стены которого сплошь сияли мозаикой из уральских самоцветов. – Ты долго мучила графа Анненкова, почти пятнадцать лет ты властвовала в его сердце, не отпуская ни на шаг. Но он имеет право на собственную жизнь. Если ты не можешь быть с ним, – будь хотя бы благородна. Лиза, отпусти его. Возможно, он нашел свое счастье. Зачем ты поехала в церковь? Они не знали о нашем возвращении…

Теребя в руках украшенный бриллиантами веер из черных страусовых перьев, княгиня Потемкина смотрела в окно на плещущиеся у гранитного парапета набережной темно-серые невские волны, поблескивающие в лучах солнца. Не поворачиваясь к Анне, она ответила ей вопросом:

– А ты? Зачем ты подарила ей эти Кузьминки? Для чего?

– Алексей обратился ко мне с просьбой, и я посчитала нужным пойти ему навстречу, – объяснила Орлова, пожав плечами, и подошла к холодному камину, над которым красовался двуглавый орел, выложенный темно-синим лазуритом. – Что в этом такого? Мы заключили с ним договор, по которому окончательный доход от земель должен был возвращаться ко мне. Он просил так, чтобы успокоить его мать. Ты же знаешь, как она придирчива в том, что касается приданого. Однако, поразмыслив, я приняла решение окончательно подарить все три деревни маркизе де Траиль – как мой подарок к свадьбе, от меня не убудет.

Потемкина недовольно дернула плечом.

– Я желаю Алексею счастливого семейного покоя, Лиза, – настойчиво продолжала Анна. – Он вполне заслужил его и наконец, я полагаю, обретет. Зачем ты опять вмешалась?

– Потому что я люблю его, – призналась Лиз, и голос ее дрогнул.

– Ну, я тогда не знаю, право… – Анна развела руками, выражая безнадежность.

* * *

Когда праздничный обед закончился, Алексей проводил Анжелику до ее покоев и, пожелав ей хорошо отдохнуть, быстро удалился к себе. Уже вечерело.

Разобрав постель, маркиза в белоснежном пеньюаре ожидала своего мужа, но он так и не пришел к ней. Обеспокоенная его отсутствием, Анжелика сама прошла в комнаты Алексея. Но ни в кабинете, ни в библиотеке, ни в опочивальне графа не оказалось. Чувствуя недоброе, Анжелика еще успокаивала себя, что, возможно, его вызвали в полк – хотя какой полк, когда полк на войне, в Силезии?! Может быть, он уехал по какому-то срочному делу?

Сердце маркизы колотилось все сильнее. Она спустилась в гостиную и увидела там матушку Алексея, графиню Анненкову. Даже не думая разоблачиться к ночи, та ходила по темной комнате в парадном бархатном одеянии и, держа перед собой свечу, что-то шептала и время от времени осеняла себя крестом. Взглянув на нее, Анжелика вдруг все поняла – весь ужас положения открылся ей.

– Где он, мадам Анна? Где ваш сын? – спрашивала она у графини.

Но пожилая дама виновато отводила от нее глаза. Она не отвечала. Когда же Анжелика, настаивая, схватила ее за руки и повернула к себе, она увидела слезы в глазах матери генерала.

– Так где же ему быть? – вскричала та. – Все у нее, все у Потемкиной. К ней поехал. Я уж думала, он счастье сыскал, а оно опять все по-новой закрутилось. Бедная, бедная ты моя. Откуда ж тебе знать-то?

Это было крушением. Не слушая сочувствий графини, Анжелика сжала руками виски и, едва ощущая собственные ноги, ставшие вдруг ватными, вернулась в свою спальню, заперев за собой дверь. Упав на кровать, она уткнулась лицом в подушку – как будто в бездну провалилась… Потемкина отобрала у нее мужа. Потемкина отобрала у нее все. Так вот что она хотела ей сказать в церкви своим жестоким и насмешливым взглядом: «С кем бы он ни венчался, кому бы ни говорил о любви – он все равно вернется ко мне, Елизавете Потемкиной. И так будет всегда. Всегда…»

Золоченая карета, запряженная двумя гнедыми лошадьми, прокатила по набережной Невы от Орловского дворца к Таврическому. Лакей предупредительно распахнул дверцу – княгиня Лиза вышла из кареты у мраморного крыльца.

Она всегда любила свой дом, как будто созданный феями, и скучала по нему вдалеке. Когда-то Таврический дворец был построен ее отцом, князем Потемкиным, среди лугов, в ознаменование побед России над Турцией. Она выросла здесь – в его великолепной обстановке, среди античных статуй и озер с золотыми рыбками. Она всегда ощущала восторг, приезжая сюда даже из Зимнего с его феерической роскошью, и всегда у самого начала широкой мраморной лестницы, застеленной ковром, ей казалось, она вот-вот услышит до боли знакомый голос своего папеньки – он приказывает доставить ему любимых малоросских вишен, с которых князь Потемкин неизменно начинал каждый свой день, будь то летом или зимой.

Сегодня же Лиз не заметила ничего из того, что ее окружало. Так и не сбросив подбитой лисьим мехом накидки, она прошла по анфиладе комнат, машинально кивая лакеям, предупредительно распахивающим перед ней покои. Войдя в свою просторную спальню, убранную под восточный шатер, по середине которого в подсвеченной воде мраморного бассейна цвели белые лилии и журчал фонтан, Лиза плотно закрыла за собой золоченую дверь и прислонилась к ней спиной. Слезы душили ее. Она испытывала такую муку ревности, что ей хотелось разорвать собственную грудь и вынуть проклятую занозу, не дававшую ей дышать.

Вдруг княгиня почувствовала, что в комнату со стороны балкона струится прохладный воздух. Пригляделась – в тусклом свете свечей она увидела, что балконная дверь приоткрыта. Кто-то проник в ее спальню – сразу мелькнула мысль. Встревожившись, княгиня сделала к балкону несколько шагов, приблизилась к широкой постели под алым балдахином с перьями. Она хотела позвать слуг, как вдруг кто-то обнял ее сзади и ласково прикрыл ладонью рот. Где-то в глубине ее сердца дрогнуло радостно: он, он! Лиза быстро повернулась – Алексей Анненков стоял перед ней…

– Ты? Ты как здесь? – спросила она, запинаясь от волнения.

– Как обычно – через балкон, – легко ответил он.

– Но почему… – она не договорила, но по тревожной тени, промелькнувшей по ее лицу, он понял, о чем она хотела спросить.

– Да, я не со своей невестой, – подтвердил он, вздохнув. – Я с тобой. Я пришел к тебе, Лиз. Несколько месяцев после Тарутино ты избегала меня, а с Вильно император постоянно находился рядом с тобой. Я страдал от ревности, от любви, которую ты больше не желала замечать. Я решил поменять свою жизнь, раз и навсегда избавившись от боли, – все так. Я совершил смертельный грех. Я выбрал женщину и без того несчастную, теперь же полностью разбил ее сердце и разрушил ее жизнь. Но увидев тебя здесь, одну, когда император при армии, я не смог удержаться, Лиза. Ты – единственная моя любовь. Другой нет и не будет никогда..

– О боже! – воскликнула Лиз, обнимая его и прижимая голову к его груди. – Что же ты наделал, милый мой. Что же ты наделал!

– Я за все отвечу перед Господом. Один. Ты же не вини себя, – проговорил он, приподняв ее лицо. – Ты ни в чем не виновата. Я так люблю тебя, Лиз. Я на все готов, на адский пламень, на осуждение ближних, на проклятие матери, в конце концов. Я так люблю тебя… так люблю. – Он горячо целовал ее волосы, ее наполненные слезами зеленые глаза…

– Я тоже, – прошептала она, отвечая на его ласки. – И сегодня я поняла это, как никогда прежде.

Короткая ночь быстро прошла и рано рассвело. Да, не так собиралась встретить это утро маркиза Анжелика де Траиль еще накануне – в горячих объятиях мужа, любимая и любящая, счастливая и изможденная после долгожданной брачной ночи. Но муж оставил ее одну. Он уехал к своей давней любовнице, разбив все ее надежды и опорочив все ее чувства. Что же теперь ей делать?

Поплакав вдоволь и послав проклятия разлучнице, Анжелика взяла себя в руки. Она решила немедленно покинуть Петербург, собрала все вещи и уже заказала почтовую карету. Она хотела только дождаться Алексея, чтобы взглянуть ему в глаза.

Он, боевой генерал, столь хладнокровный на поле битвы, не смог устоять против прилива давнего чувства, о котором он почти забыл? Впрочем, маркиза вспомнила, что Алексей никогда не говорил ей, что забыл Лиз или порвал с ней. Он просто не упоминал о княгине. В глубине души Анжелика надеялась, что Лиз сильно привязана к императору – она сама наблюдала это во время бала в Вильно, и в конце концов привязанность та сыграет решающую роль: многолетняя любовь Алексея к княгине затухнет. Пока все это не касалось ее напрямую, Анжелика даже соглашалась терпеть и смириться. Но теперь… Быть брошенной, осмеянной женой – это ли не наказание, не казнь пострашнее многих? Нет, она не согласна. Она ни на секунду не станет терпеть – не имеет права терпеть. Служить прикрытием двум голубкам, прячущимся от императора, – что за насмешка! Увольте!

На самом деле, Анжелика не верила в то, что Алексей приедет от княгини рано, а карету она заказала на семь утра. Скорее всего, он протянет время, чтобы придумать, как оправдаться перед ней, – а оправдываться-то уже будет и не перед кем. Но она ошиблась. Граф Анненков появился за полчаса до ее отъезда и, не скрываясь, не лукавя, направился в апартаменты своей молодой жены. Казалось, он вовсе не удивился, увидев Анжелику в дорожном костюме с привычным саквояжем в руках.

– Я узнала от вашей матушки, граф, – воскликнула она, не дав произнести ему ни слова, – что вы провели эту ночь у княгини Лиз, вашей любовницы.

– Вам не было нужды, мадам, беспокоить мою матушку, – ответил он спокойно. – Я сам пришел сказать вам об этом.

– Но зачем, Алексей?! – Анжелика старалась удержать слезы, но они прорывались вопреки ее воле. – Ради чего тогда?

Он вздохнул и опустил глаза.

– Я искренне думал, что смогу забыть Лиз, – признался он. – Но это оказалось выше моих сил. Я люблю ее так же, как прежде, в ней – вся моя жизнь. Простите меня…

– Я уезжаю, – услышав его признание, Анжелика схватилась за спинку стула, чтобы он не заметил, как она покачнулась, приняв удар. – Я не могу остаться здесь.

– Как пожелаете. – Он не стал ее удерживать, рассеяв последние сомнения. Еще час назад она полагала, что она останется, ведь ей некуда ехать, он знает это. – О материальной стороне можете не беспокоиться, – продолжал он все так же, с видимым спокойствием на лице и в голосе. – Деньги будут регулярно поступать вам.

– Мне ничего от вас не нужно, граф, – вскричала Анжелика и, ударив саквояжем по ножке трюмо, выбежала из комнаты.

* * *

Рано утром в казенной почтовой карете, которую она наняла, маркиза Анжелика де Траиль, теперь графиня Анненкова, покидала Петербург – прекрасный, но холодный и коварный, обманувший и отвергнувший ее во второй раз. Она ехала налегке, ничего не взяв с собой из подарков, преподнесенных к свадьбе, ничего, что могло бы во Франции напомнить ей о предавшем ее муже. Она увозила с собой свои разбитые надежды и сердце, едва трепещущее.

В этом городе царствовала княгиня Потемкина. Она царствовала и в императорской семье, она царствовала и в душе Алексея Анненкова – для Анжелики здесь не оставалось места. Перед самым отъездом маркиза написала письмо княгине Орловой, с благодарностью отказываясь от подаренных деревень. И ни слова больше. Она не сомневалась, что Анна была абсолютно осведомлена обо всем, что произошло, и не ожидала от нее ни слова сочувствия в ответ. К тому же как могла она упрекнуть Орлову? Нельзя же требовать, чтобы та ради иностранной маркизы отказалась от подруги, с которой выросла и столько пережила вместе? Им оставаться и жить в этом городе. А Анжелика уезжает. Уезжает в свою разграбленную, поверженную, униженную Францию. Победители не допустили ее к своему торжественному столу. Пожалуй, это даже справедливо.

Над Петербургом стояли белые ночи и рано утром уже было так же светло, как днем. Улицы столицы оставались еще пустынны. От Зимнего и от казарм слышались команды – сменялся караул. Кричали, носились над Невой чайки… Вот мелькнули и постовые столбы – Петербург остался позади, и потянулась по обеим сторонам дороги Россия, в которой она провела почти год и в которую больше никогда не хотела возвращаться.

Недалеко от города Борисова маркиза попросила остановить карету. На покрывшемся свежей зеленой травкой крутом берегу Березины она отыскала могилу Пьера и долго плакала над ней. Потом собрав белых весенних цветов, положила их брату, пообещав, что обязательно заберет его отсюда, чтобы похоронить дома. Постояв под березами, стволы которых хранили отпечатки пролетавших здесь полгода назад осколков от снарядов и гранат, Анжелика вспомнила, как бежала по этому склону к Пьеру, надеясь, что ей удастся спасти его. Вспомнила верного Лешку Бурцева, со смертью которого она потеряла лучшего друга в своей жизни. Словно воочию увидела, как, обхватив бездыханного Пьера, он помогает ей под обстрелом дотащить мальчика до госпиталя, понимая, что ничего уже нельзя изменить. Вспомнила, и снова залилась слезами…

Прованс встретил маркизу туманом, который стелился от моря и висел в низинах между холмами. Старый дворецкий Жан, выйдя на крыльцо со свечой в руке, не поверил своим глазам – из дормеза, остановившегося перед замком, вышла… маркиза Анжелика. Сбросила с головы черный капюшон плаща – золотые волосы рассыпались по плечам. Старый дворецкий прижался спиной к косяку двери, и Анжелика увидела слезы, текущие по его сморщенным щекам. Молча взошла она на крыльцо и обняла старика Жана. Оба плакали…

Целый год она не была дома. Как не похоже было это возвращение на то, что она представляла себе, отправляясь на войну, да и война – все, что ожидало златокудрую маркизу, и все, что случилось с ней, – как разнилось оно с тем, что думалось прежде! Ничто не изменилось здесь: та же обивка алым бархатом с широкими золотыми полосами, те же цветные витражи на высоких готических окнах, то же ложе на четырех рогах изобилия с двумя птицами в изголовье. Вот только зеркало – другое. Квадратное, в прямом золотом обрамлении.

Заметив взгляд госпожи, горничная Биариц объяснила ей:

– В январе ударил сильный мороз, и зеркало треснуло. Мы заменили его, мадам…

Анжелика вздрогнула: зеркало предупреждало о несчастье.

Вместе с Жаном они отправились на могилу матери. Проводив госпожу, дворецкий отошел, и Анжелика, присев на скамеечку, долго рассказывала старой графине обо всем, что случилось с ней за прошедший год: о смерти Александра, о гибели Пьера, о своем неудачном замужестве…

Несколько дней после приезда она провела в полном покое, почти не покидая спальни. Дворецкий не заводил с ней разговоров о состоянии дел в хозяйстве, давая возможность успокоиться и прийти в себя. Однако, заметив тревогу на лице старика, Анжелика сама спросила его. Жан горестно вздохнул и развел руками:

– Дела в расстройстве, мадам. В большом расстройстве.

Просмотрев бумаги, маркиза пришла в ужас: матушка оставила ей громадные долги, а средств на погашение их взять негде. Замок и прилегающие к нему земли оказались заложенными и перезаложенными несколько раз и, по сути, уже не принадлежали де Траилям. Кредиторы осаждали Жана требованиями. Теперь же, пронюхав о возвращении маркизы Анжелики, они наносили визиты ей. Стараясь держаться с достоинством, маркиза уверяла их, что вскоре погасит все долги, но видела только насмешку в глазах – ее не принимали всерьез, так как прекрасно знали плачевное положение дел. Де Траили считались уже банкротами.

В таких условиях Анжелика вынуждена была смирить гордыню и пересмотреть свое решение об отказе от денежной помощи мужа. Война продолжалась, но деньги из России пересылались ей через доверенных лиц, приезжающих во Францию. Маркиза теперь с благодарностью принимала их, полностью расходуя на погашение долгов. Постепенно положение улучшилось, и Анжелика вздохнула свободнее, подумывая даже о том, чтобы заменить обстановку в замке, как вдруг случилось новое несчастье, едва не сломившее ее окончательно.

Однажды рано поутру у замка показалось до двух сотен австрийских солдат – они направлялись в Италию и шли через Прованс. Появились австрияки неожиданно, а ворота замка, закрывающиеся с трудом, запереть не успели. Австрияки ввалились на двор, намерения их не оставляли сомнения – они собирались мародерничать.

– Бегите, мадам, бегите, – дворецкий Жан почти насильно втолкнул Анжелику в дверь потайного хода, замаскированного в стене кухни на первом этаже. – Они надругаются над вами. Спрячьтесь. Я постараюсь успокоить их, отвлечь.

Не слушая возражений маркизы, он запер за ней дверь. Потайной ход вел из замка в близлежащий лес, но Анжелика не торопилась уходить. Она стояла под дверью и прислушивалась к тому, что происходило в замке. Жан упрашивал австрийцев не разрушать ценности, грубые насмешки на немецком языке слышалась в ответ. Потом раздалось несколько выстрелов – Жан простонал, и Анжелика с ужасом поняла, что ее дворецкого больше нет в живых.

Потянуло запахом дыма – австрияки устроили поджег. В темноте подземного перехода, несколько раз спотыкаясь о камни и сильно разбив ноги, Анжелика добралась до выхода. Выбежав на опушку леса, она взглянула на замок – в его разбитых окнах полыхал огонь. Австрийцы удалялись, нагрузив на телеги все, что только могли увезти.

Когда они ушли, Анжелика побежала назад. К ней присоединились многие жители округи – их позвала чудом спавшаяся Биариц. Совместными усилиями они потушили огонь, но отцовский дом, ее родной дом, представлял собой печальное зрелище.

Внутри он оказался разгромленным – все, что австрийцы не смогли забрать, они варварски испортили. В огне пожара сгорели полотна Леонардо и Боттичелли, украшавшие главный зал. Оружие ее предков, собиравшееся веками, было похищено. Мебель поломана. Множество чудесных вещей, привезенных из крестовых походов с востока, – разбито и растоптано. Растерянная, в полном отчаянии бродила Анжелика по пепелищу. Такая же растерянная и притихшая тенью следовала за ней Биариц. Вместе они похоронили Жана.

По счастью, один флигель замка оказался совершенно нетронутым – его пощадили и австрийцы, и пожар. Там можно было жить. Но как восстановить сам замок, когда еще множество долгов не покрыто, а кредиторы стоят в очередь?! Анжелика потеряла сон. Она перебирала в памяти всех, у кого могла бы просить помощи во Франции, но постоянно оказывалось, что они так же, как и она, разорены войной. Положение представлялось маркизе унизительно бедственным.

* * *

Помощь пришла неожиданно и оттуда, откуда Анжелика вовсе и не ждала ее, – из Санкт-Петербурга. Однажды утром, когда маркиза съела свой скудный завтрак, Биариц принесла ей письмо. На конверте стоял штемпель с двуглавым орлом – письмо пришло из России. Кто написал его? Алексей? Война подкатывалась к столице Франции, и граф Анненков должен был находиться при армии. Конечно, ощущая вину, Алексей бы помог ей, но Анжелика попросит его, только когда исчерпает все остальные средства.

Дрожащими руками Анжелика вскрыла конверт и сразу узнала красивый, решительный почерк… Анны Орловой. «Моя дорогая маркиза, – писала ей русская княгиня. – Мне известна ваша щепетильность, но также хорошо известно сложнейшее положение, в котором находится в связи с кризисом каждый француз теперь. Прошу вас, в память о священном дне бородинской баталии, который мы пережили вместе, о днях в Тарутино и в память нашего общего друга Леши Бурцева, прошу принять от меня скромный дар – небольшую сумму денег, которая поможет вам пережить тяжелое время. Поверьте, в иных обстоятельствах я не стала бы предлагать, щадя вашу гордость, но в нынешних условиях – считаю своим долгом… Пожалуйста, если вы ничего не имеете против, пишите мне о вашей жизни и о состоянии ваших дел. Возможно, вам необходима еще какая-то помощь. Рассчитывайте на меня. Ваша Анна».

Далее следовала «небольшая» сумма, которой хватило бы Анжелике не только на то, чтобы рассчитаться с кредиторами и полностью восстановить замок, но и на то, чтобы многие годы безбедно жить самой. Некоторое время Анжелика сомневалась. Могла ли она принять такой дар? Но ее положение – оно обязывало, оно вынуждало маркизу сделать это, забыв о себе. Ради памяти отца, ради памяти всех ее предков, она не могла позволить пустить с молотка разоренное родовое гнездо.

Анжелика приняла подарок княгини и сразу же известила о том кредиторов. Одно имя княгини Орловой, платежеспособность которой не вызывала сомнения ни у кого в Европе, произвело впечатление – Анжелику сразу же оставили в покое.

Маркиза отправила в Петербург письмо с выражением благодарности, и Анна ответила ей. Так, казалось бы, навсегда порванная ниточка, связывавшая ее с Россией, восстановилась. В своих письмах Орлова тактично не упоминала ни об Алексее Анненкове, ни о княгине Лиз. Благодаря Анне Орловой, Анжелике удалось осуществить давнюю мечту – перевезти тело Пьера в Прованс и похоронить его рядом с матерью и отцом.

Однажды Анна переслала Анжелике письмо Дениса Давыдова и его новые стихи, чем очень обрадовала ее. Потом гусарский поэт сам стал писать французской маркизе. В одном из писем он восторженно сообщал о пятнадцатилетнем мальчике, с которым его познакомил Вяземский. «Чудно сочиняет, чудно, – восхищался Давыдов, – помяните мое слово, всех нас еще обскачет. Восторжен – в гусары просится, под мою команду!» Звали мальчика – Саша Пушкин.

Разбирая бумаги Жана, Анжелика наткнулась еще на одно письмо. Оно дожидалось ее с начала тринадцатого года. Развернув листок, Анжелика увидела, что в письмо вложено еще одно, написанное, видимо, значительно раньше. Под первым стояла подпись: Иоахим Мюрат. Просто – без званий и титулов… «Моя маркиза, – писал ей маршал, – я все время надеялся передать вам лично послание, обнаруженное среди вещей вашего брата Александра. Но ваша болезнь и перипетии войны не позволили мне сделать это. Потому пересылаю с курьером в надежде, что драгоценное здоровье ваше исправилось и вы благополучно добрались до дома».

С болью в сердце вспомнила Анжелика о Мюрате – лихом, бесстрашном, красивом гасконце… От своего соседа, вернувшегося недавно из Парижа, она уже знала, что Мюрат погиб – австрийцы расстреляли его в Неаполе. Верный себе, он сам выстроил солдат, которые должны были казнить его, и командовал ими. Из того же источника дошла до Анжелики весть и о Коленкуре: Арман, также действующий в привычном для себя стиле, от императора Наполеона сбежал, и теперь выступал министром иностранных дел короля Людовика на переговорах с победителями. Конечно, сразу же по возвращении из России он женился на Адриене де Канизи – свадьба была шумная. О Коленкуре Анжелика не жалела – даже в самой сокровенной глубине ее сердца ничего не шевельнулось к бывшему возлюбленному. О Мюрате же ей думалось часто, как и о Лешке Бурцеве.

Письмо, пересланное ей Мюратом, оказалось написанным еще в 1809 году и принадлежало старшему брату Армана – Огюсту де Коленкуру. Александр служил тогда в кавалерийской дивизии под командой Огюста, и они были друзьями. На письме виднелись еще засохшие капельки крови, и от него исходил запах пороха – запах войны.

С трепетом развернула Анжелика полученное столь поздно письмо. «Я не надеюсь на многое, я солдат, меня убьют в бою. Но то, что я хранил в своем сердце годы, должно открыться вам, мадам. Я вас люблю. И я умру, вспоминая ваше имя, моя маркиза…» – писал ей Огюст, и она видела его самого, в громе сражения поднимающего в атаку своих кирасир. Его, самого знаменитого из всех генералов в коннице Мюрата, самого смелого, бесшабашного и дерзкого, получившего золотые эполеты от императора в двадцать лет. Сейчас он говорил с ней из того времени, когда слава Бонапарта еще была велика и не поругана предателями, когда республика цвела, а французская армия шла по Европе в громе сражений и побед – все склонялось перед нею, перед пыльной гвардией, перед лафетами пушек, перед вдохновенной «Марсельезой»…

Почему Анжелика оказалась так глуха? Почему она не откликнулась на призыв сердца этого мужчины, который представлялся ей теперь полной, лучшей противоположностью его брату? Ведь он ждал от нее только одного словечка, и, может быть, не отправился бы тогда в Испанию – он был ранен и ему полагался отпуск. И может, он остался бы жив. Ослепленная, она предпочла тогда другого – и тот, другой, разрушил ее жизнь, все ее надежды, послужил причиной смерти обоих ее братьев.

Вполне вероятно, в России ей тоже следовало бы выбрать Бурцева, а не Анненкова – ведь веселый адъютант генерала Милорадовича питал нежные чувства к ней, хоть и скрывал их – она чувствовала это. И может быть, он тоже бы не погиб.

Потрясенная, опустив руки, Анжелика склонилась над письмом Огюста, и ее слезы растопили запекшуюся на бумаге кровь французского генерала. Над Провансом дул сильный, пронзительный ветер – мистраль…

Глава 11. Декабрьский бунт

Прошло двенадцать лет.

Ноябрь 1825 года выдался в Петербурге холодным и промозглым: почти постоянно шел дождь. Казалось, погода отражает уныние многих в столице: весть о тяжелой болезни императора Александра Павловича, поступившая из Таганрога, куда он направился в путешествие, достигла Петербурга. Во всех соборах служили молебны во здравие императора, но надежды таяли.

Рано утром 27 ноября военный генерал-губернатор столицы Михаил Милорадович подъехал к дворцу княгини Орловой и, сбросив на руки выскочившего к нему лакея мокрую шинель, взошел по лестнице в парадный зал дворца. Там, у растопленного камина, его ожидали Анна и Лиза. Обе сидели, тихо переговариваясь. Вот уже несколько дней и ночей, как только ее известили о тяжелом недуге Александра, Лиза пребывала в постоянном напряжении и не смыкала глаз. Анна, как могла, поддерживала ее.

Едва Милорадович вошел в зал, женщины вскочили с кресел, не решаясь спросить его, какие же новости о здоровье императора. По наполненным слезами глазам графа они поняли без слов – император Александр умер.

– Император скончался, – подтвердил Милорадович и платком смахнул слезы с лица.

Анна подошла к Лизе и обняла ее.

– Надо мужаться, дорогая, – проговорила она, – у тебя остается его сын. Помни об этом.

Потемкина кивнула, потом протянула руку к камину, взяла с полки колокольчик и позвонила в него – бесшумно появился лакей.

– Пошлите в полк к князю Александру Александровичу, – приказала она, заострившиеся скулы на ее побелевшем лице дрожали, губы против воли кривились. – Попросите его приехать к Анне Алексеевне. Срочно. Сашенька должен узнать от меня. От меня…

Лакей проворно выскользнул. Лиз оперлась рукой о спинку кресла – все тело ее дрожало. Анна усадила ее и сжала похолодевшие руки в своих руках.

– Но ему было всего сорок восемь, – прошептала Лиз. – Я не верю, не верю…

– Как бы то ни было, – вполголоса произнесла Орлова, – а судьба сама сделала за тебя выбор…

– Какой выбор? – Лиза подняла на нее потемневшие от горя глаза. – О чем ты, я не понимаю?

– Из двоих мужчин, которые любили тебя, она оставила тебе одного….

Со смертью императора Александра Павловича в столице Российской империи стали происходить странные события. Оказалось, что наследник трона так и не определен. Оставшийся старшим в августейшем семействе великий князь Константин Павлович занимать престол отказывался, а следующий по старшинству его брат Николай не имел права, так как Константин не желал приезжать в столицу из Варшавы, где сидел наместником, чтобы официально передать власть. Период неопределенности продолжался почти половину месяца, в течение которого гвардия и даже сама царственная фамилия уже успели присягнуть Константину. Теперь же выходило, что присяга не имеет силы в связи с отказом цесаревича от трона и присягать надо кому-то еще…

– Константин займет трон, – настаивал в орловском дворце Милорадович. – Гвардия, народ вынудят его. Они не примут никого, кроме Константина Павловича. Иначе будет бунт.

– Я не была бы столь уверена, – грустно возражала ему Потемкина, траурно одетая во все черное. – Константин – вылитый отец его, император Павел. Он очень упрям. Хотя для меня и для нас всех – Константин лучше Николая. По крайней мере, он старше и многое помнит.

– Главное, что он будет относиться к тебе так же, как и Александр, – согласился Милорадович. – А Николай… Он тебя не любит, следуя примеру их матушки, Марии Федоровны, которая считает тебя главной виновницей неудачного брака ее старшего сына.

Их разговор состоялся десятого декабря, а через три дня, окончательно убедившись, что ему не дождаться Константина и что надо предпринимать решительные действия самому, Николай взял императорский скипетр и назначил переприсягу в гвардии и в Сенате. «Я или умру, или буду царствовать», – произнес он, пристально глядя на Лиз Потемкину.

В полностью закрытом черном бархатном платье без единого украшения она подходила к нему, чтобы вслед за его матушкой и младшим братом, за сестрами, супругой и детьми нового императора принести клятву верности. «Я умру или буду царствовать», – повторил он, когда, склонившись, Лиз откинула черную вуаль и поцеловала руку новоявленного властелина. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, потом княгиня отошла. Она хорошо знала, что для Николая она, как и Анна Орлова, олицетворяет прежнюю историю России и ту самую гвардию, которая вознесла на трон императрицу Екатерину и убила его отца, Павла Петровича, возведя царствовать Александра. Ту гвардию «Екатерининских птенцов», из которой вышли братья Орловы и Григорий Потемкин. Николай Павлович боялся ее и беспрестанно думал о ней. Но как вскоре выяснилось – отнюдь не «екатерининцы» угрожали ему.

* * *

Рано утром 14 декабря в столице вспыхнул мятеж. Действовавшие до того втайне заговорщики «Северного общества», целью которых являлось свержение императора с престола и установление в России республики наподобие французской, воспользовались нерешительностью власти и вывели на Сенатскую площадь верные им полки.

– Что же вы удумали, братцы мои! Что же вы русское оружие опозорили? – говорил, выехав к ним, генерал-губернатор Милорадович и поднял над головой осыпанную бриллиантами Чесменскую саблю. – Вспомните Суворова, Кутузова, Багратиона. Не стыдно ли вам супротив государя императора выходить? Разве не вместе с вами проливали мы кровушку в Бородинскую баталию за Россию-матушку нашу и за царя. На колени! На колени перед государем императором! Просите о милости, чтоб простил вас!

В рядах мятежников началось волнение. Увидев любимого своего командира, солдаты закричали «Ура!» и готовились присягнуть императору.

– Веди нас, веди нас, Михайла Андреевич, – послышались голоса. – Веди, как прежде водил!

– За мной, братцы! – призвал их генерал.

Вдруг раздался пистолетный выстрел – и Милорадович, закачавшись в седле, схватился за грудь…

Анна Орлова, прибежав пешком от Мраморного дворца на Сенатскую площадь, кинулась к генералу, который еще держался в седле.

– Что, Мишенька? – спрашивала она, подняв лицо, и снег, падая, таял на ее разгоряченных щеках. – Сильно ранило?

– Ерунда. Ничего страшного, Аннушка, – проговорил он и даже улыбнулся ободряюще. – Посильнее бывало. Кто ж стрелял? Неужто солдат русский?

– Разве ж солдат посмел бы? – Анна понимала, что Милорадович обманывает ее – он почти терял сознание. – Какой бы солдат посмел, Мишенька?! Из гражданских он, совести в нем нет, крови русской – ни на грош, пороху сроду не нюхал…

– Гляди-ка, бабенка, – послышалось из рядов восставших, и снова кто-то взвел курок. – Барыня какая, что ль? Пульнем?

Орлова обернулась. Темно-синие, сапфировые глаза ее сверкали. Сбросив соболью шубу, которая и так, накинутая на плечи, почти сползла с нее, – она смело шагнула вперед:

– Не просто барыня. Орлова я. Екатерининского дружка Лешки Орлова дочка. Стреляй, вот я перед тобой!

Мятежники замолчали.

– Ко мне! Кирасиры, ко мне! – собрав последние силы, прокричал верным войскам, пришедшим с ним, генерал Милорадович.

Конная гвардия тут же окружила и его, и княгиню Орлову, заслонив от восставших. Потеряв сознание, генерал сполз с седла – его сразу перенесли в карету великого князя Михаила Павловича, подоспевшего с адъютантами на Сенатскую.

Соскочив с коня, князь Алексей Орлов, двоюродный брат Анны, развернул гвардейскую артиллерию. Он выхватил банник из рук канонира и сам поднес фитиль к запалу:

– За государя императора, за сестрицу мою, получи, изменники! – прокричал с яростью.

Раздались четыре пушечных выстрела, за ними последовал такой же залп. Около шестидесяти человек упало в снег мертвыми и ранеными. Послышались крики – мятежники бросились в рассыпную: по Галерной улице, по Английскому проспекту, по Исаакиевскому мосту и по замерзшей реке Неве. За ними поскакали гвардейские кирасиры и гусары.

Генерал Милорадович лежал в карете. Анна перевязывала его рану, дожидаясь, когда приедет доктор Шлосс, за которым она срочно послала. Генерал пришел в себя. Взяв дрожащую руку Анны, он молча прижал ее к своей груди.

К карете подъехал командир гвардейских гусар граф Алексей Анненков.

– Что такое, Алексей? – строго взглянул на него Милорадович. – Почему ты не преследуешь мятежников?

Вытащив из ножен саблю, Алексей протянул ее генерал-губернатору.

– Много сражений прошли мы вместе, Михаил Андреевич, – сказал он. – В память о двенадцатом годе я прошу тебя – прими мое оружие, пока мне не пришлось отдать его новому государю. Я состоял в тайном обществе, я был заодно с заговорщиками…

– Ты?! – воскликнул Милорадович и, превозмогая боль, приподнялся на локте. – Ты?! Чего ж тебе-то не хватало, Лешка? Что Лиза-то? Как же?

Анна Орлова ахнула.

* * *

Михаил Милорадович умер ночью. Закрыв траурным платком зеркало, Анна Орлова повернулась к Лизе – от прошедшей агонии генерала, от того, как отчаянно боролась она за его жизнь, у княгини поседели волосы на висках и глубокие морщины залегли под ее синими, прекрасными глазами.

– Они убили не только его, – произнесла она сухо, – они и меня убили. Они убили все, чем я жила, все, что я любила, все, во что верила, – без Миши ничего не имеет смысла. В отличие от тебя у меня не было выбора – он всегда был у меня один. Теперь я его потеряла… – она замолчала, прижав сжатые кулаки ко лбу.

Лиза подошла и, обняв подругу, прислонилась головой к ее голове.

– Я потеряла… – повторила Анна, – безвозвратно. Но ты-то, – она крепко сжала плечо Лизы, – ты-то еще можешь вернуть, можешь спасти…

– Кого? О ком ты? – недоумевала та, не понимая ее.

– Как о ком? – переспросила Орлова. – Я тебе об Алексее говорю. Он хотел сдать Милорадовичу саблю – признался сам, что участвовал в заговоре, состоял в тайном обществе. Но Миша не взял. Вспомнив все, что пережили в войну, – наотрез отказался. Так что графа Анненкова арестовал великий князь Михаил Павлович. Он же и отправил его в Петропавловскую крепость, до выяснения…

– Алексей – против государя? – воскликнула Потемкина, не веря услышанному. – Против власти императора?!

– Он не против власти императора, – горько усмехнулась Орлова. – И не против государя, а тем более – Господа Бога и так далее. Он был против лично Александра Павловича Благословенного, как я понимаю. Потому что двадцать с лишним лет вынужден был делить тебя с ним. Я предупреждала тебя, Лиза, ты его погубишь. Считай, что так и произошло. Сейчас на следствии он возьмет на себя все, что угодно, лишь бы покончить с жизнью – столь велико его отчаяние. А Николай Павлович разбираться долго не станет, он казнит. Он же не Александр с его бабушкиным просвещением, он – гатчинский солдафон, раз, отрезал – и готово. Торопись, Лиза. Ты должна упросить императора помиловать Алексея. Хотя бы это ты можешь сделать ради него? Ведь ты – член императорской семьи…

– Но как же я пойду к Николаю, – растерялась Лиза. – Он знает, как ко мне относился Александр, все знают. И вот теперь не успело остыть тело императора, а я уже открыто прошу за другого…

– О чем ты говоришь, – прервала ее Орлова. – О чем ты думаешь? Если бы мне сейчас пришлось просить Господа, чтобы он вернул мне Мишеньку, я бы ни мгновения не помедлила, ни о ком бы не думала, только вот просить я Его могу только о том, чтобы Он душу драгоценного моего принял и успокоил ее. А Алексей – жив. И если ты сейчас не сможешь пренебречь телом императора, который мертв, завтра или в крайнем случае через месяц таких тел у тебя станет два… Иди к императору, Лиз, – настаивала она. – Иди и не раздумывай…

– А ты? Как же ты?

– А мне нянька не нужна, – Орлова постаралась изобразить улыбку, но получилось вымученно. – Обо мне не думай. Я вот Мишеньку пока к похоронам соберу. Чтоб красивый лежал в гробу, при орденах и регалиях. Последний уж он из воспитанников папеньки твоего, последний из екатерининских генералов. Сколько народу прощаться придет: гвардия, Сенат, императорская фамилия! – Она сделала паузу. – А уж как похороним его, так я в монастырь пойду, за него молиться стану. Ничего мне больше не надобно. Брось ты, Лиза, брось меня, – она сжала руки подруги. – Спасай Алешу. Сними грех с души – век же потом не простишь себе, если опоздаешь. Пиши прошение императору…

Над Петербургом ярилась метель. Выйдя из Мраморного дворца, княгиня Потемкина садилась в экипаж, когда заметила у ограды женщину – должно быть, она давно стояла там, так как всю ее, с ног до головы, запорошило снегом. Завидев Потемкину, женщина поспешила к ней и упала перед княгиней на колени.

– Матушка, родненькая, пощади, – проговорила она дрожащим голосом, да и вся трепетала от холода. – Пощади, голубушка, пособи. – Она сдернула платок с головы, и Лиза узнала графиню Анну Ивановну Анненкову. – Только на тебя вся моя надежда. Вдовая я – не к кому мне за заступничеством податься. Сыночков одна растила, в должной богобоязни и верности государю. А теперь беда свалилась: Алексей мой в крепости, арестован. С ним и младшенький, Иван. Говорят, в заговоре против императора состояли они. А Григорий, средненький, – убит недавно на дуэли[31]. Помоги, матушка. Вызволи сыночков моих. Коль не ты, так кто же тогда? …Попроси за них государя – может, смилуется.

– Встаньте, встаньте, Анна Ивановна. – Потемкина подняла ее. – Рано еще убиваться. Ступайте к Анне Алексеевне. Обогреет она вас – замерзли вон как. А я похлопочу, похлопочу, не сомневайтесь. Проводите Анну Ивановну к княгине, – приказала она выглядывающему из дверей лакею и повторила: – Не сомневайтесь. Все что смогу – все сделаю.

– Милочка, благодетельница моя, – заплакав, графиня снова упала на колени и хотела поцеловать ноги княгини, но Лиза не позволила ей. Передав рыдающую женщину слугам, она села в карету.

Вернувшись в Таврический дворец, Лиза сразу же написала к Николаю Павловичу, прося государя об аудиенции. Ответ не заставил долго ждать. Курьер привез княгине приглашение императора посетить его «ввечеру».

* * *

Черный шелк длинного шлейфа княгини шуршал по паркету Зимнего. Снегопад утих, и тусклое солнце, выглянув из-за туч, отбрасывало квадраты света на мужественные лики защитников Отечества в портретной галерее героев двенадцатого года. Откинув траурную вуаль с лица, Лиза подошла к портрету императора Александра и с нежностью прикоснулась рукой к изображению. Потом взгляд ее скользнул по другим: Кутузов, Багратион, Барклай де Толли, Коновницын, Дохтуров, Милорадович… Уже никого не осталось в живых. Слава России постепенно умирала. А вот и граф Алексей Анненков, рядом с давним другом своим, партизанским главнокомандующим Денисом Давыдовым, вышедшим теперь в отставку.

Закрыв глаза, Лиза вдруг ясно, как никогда, представила себе Тарутино и трагические дни оставления Москвы. Залитый теплым солнечным светом берег реки Нары и блестящую выдру, выскочившую из-под мостка у ее ноги… Слезы выступили на глазах княгини, но совладав с чувствами, она направилась в кабинет императора. Как только дежурный генерал-адъютант распахнул перед ней двери – Лиза вздрогнула, входя: ничего не изменилось – все те же шторы на окнах, все та же мебель, вот только император – другой. Вместо мягкого, ласкающего взгляда Александра, ее встретил иной – колючий, настороженный, быстрый, спрашивающий по-гатчински грубо и прямо: «Что надобно?»

Склонившись в глубоком поклоне, Лиза ждала, когда Николай пригласит ее подойти. Но тот не торопился, и княгиня понимала, что он наслаждается этой минутой, минутой своей власти над ней.

– Рад видеть, сестрица, – донесся до нее наконец голос императора, – что вы стойко несете испытание, выпавшее нам всем со смертью благословенного брата моего. Подойдите. Я получил ваше прошение, – продолжил он, когда Лиз приблизилась, – в кутерьме дел, свалившей на меня ныне, я не смог обойти его стороной.

– Я благодарна, Ваше Величество, – Лиза еще раз поклонилась, – и не задержу вас долго.

Она видела, что Николай, не стыдясь, рассматривает ее, как будто видит впервые. Наверняка он пытался представить, как встречал ее, сидя за тем же столом, его брат Александр, и что он говорил ей, когда они оставались наедине, советовался ли как с равной, или целовал, уверенный, что никто не видит, а даже если и видит – то что ж…

– Я слушаю, сестрица, – снова услышала она императора. – Что вас тревожит?

– Ваше Величество, – начала княгиня, – я пришла просить о милости и сострадании к несчастной женщине, графине Анне Ивановне Анненковой. Потеряв супруга своего, славного участием в суворовских походах, она одна вырастила троих сыновей, один из которых ныне умер, а двое других находятся в заключении в крепости…

– Вы говорите о генерале Алексее Анненкове и его младшем брате Иване? – перебил ее император, и княгиня увидела, как грозно сдвинулись над переносицей его брови. – А с какой стати, моя дорогая сестрица, вы заступаетесь за них? – в глазах императора мелькнула оскорбительная насмешка.

Лиза понимала, что он прекрасно знает причину, побудившую ее к ходатайству, но все же не решается уронить достоинство повторением сплетни.

– Как я и сказала, Ваше Величество, исключительно из сострадания к их матушке и ради памяти их отца, который, как вы знаете, был не однажды вознагражден императрицей Екатериной за храбрость, проявленную при походе на Рымник и при штурме крепости Измаил.

– Он был любимчиком вашего отца, – Николай подтверждающе кивнул головой, – я помню, помню… – Он снова пристально, испытующе посмотрел на княгиню, но она выдержала его взгляд. – Так, так, так… – Николай встал и, заложив руки за спину, заходил вдоль стола. – Так вы просите о помиловании. А если я выберу одного, то кого из них? – Он знал, о чем спросить, коварный Николай Павлович.

Он полагал, она растеряется, но Лиз не дрогнула:

– Кавалергард Иван Анненков еще очень молод и, возможно, легче выдержит испытание. Алексей Александрович же прошел четыре войны, был много раз ранен, его здоровье…

– Не продолжайте, я догадался, – остановил ее Николай. – Вы просите за Алексея Анненкова.

– Да, Ваше Величество, – поклонилась Лиз.

– Не нужно так часто кланяться, ведь мы родня. – Император подошел к Лизе и вдруг задал вопрос, которого княгиня никак не ожидала: – Вы знали о заговоре? Отвечайте!

– Я? – княгиня воскликнула в изумлении. – Откуда?

– Вы все знаете, что делается в гвардии. Кому же еще знать, как не вам и не княгине Анне Алексеевне? Про гвардию-то, – его утверждение прозвучало провокационно.

– Возможно, государь Александр Павлович и знал о существовании тайных обществ, – ответила Лиз выдержанно, – но никогда не говорил со мной об этом. Что же касается покойного графа Милорадовича, то и он, вероятно, по долгу службы был осведомлен. Но не выносил сведений за пределы своего ведомства. Иных же источников я не имела, вам это известно, Ваше Величество.

В глазах Николая она снова прочитала усмешку. Но возразить тому было нечего.

– Мой брат узнал о заговорщиках незадолго до смерти, – подтвердил он, – он поручил Милорадовичу следить за ними. Так вот, данные этой слежки свидетельствуют, что граф Алексей Анненков активно участвовал в заговоре. Он часто посещал квартиру господина Рылеева, где все они собирались.

– Я знаю от княгини Орловой достоверно, – смело возразила Лиз, – что, когда Алексей Александрович сдавал Милорадовичу саблю, признавшись в своем участии в восстании, Милорадович был потрясен. Если бы он имел подобные данные, его реакция не оказалась бы столь бурной.

Николай недовольно дернул плечом.

– Как бы то ни было, – продолжил он, – но граф сам признался. Он был здесь, и я разговаривал с ним лично. – Император выдержал паузу, с удовольствием наблюдая, как волнение проступило в чертах княгини. – Алексей Анненков… – Николай подошел к окну, – сын суворовского генерала, герой войны, любимец Багратиона – храбрец! Какая фамилия! Какая история! Сколько наград! Портрет персоны в галерее! А что он говорил мне, – Николай резко повернулся к Лиз, – что он говорил мне здесь? Какая возмутительная чушь! Он, видите ли, читал конституцию Англии и полагает ее приемлемой для России. Ему симпатично государственное устройство Голландии! Ему стыдно за человеческое рабство, когда крестьянами торгуют как слепыми щенками на базаре! Он все это говорил мне в лицо, Лиз, – не выдержав, император опять взволнованно заходил вдоль стола. – Мне, императору всероссийскому! А кто виноват? – Он остановился и взглянул прямо в лицо княгини: – Кто виноват, я спрашиваю, что все это случилось? Что все это свалилось на меня? Вы знаете?

Лиз отрицательно покачала головой. Император мерил кабинет быстрыми шагами.

– А я вам скажу. Мой братец Александр, который так благоволил к вам, и все тот же генерал Милорадович! Господи, прости за грешное слово, – он быстро перекрестился на икону и, поймав недоуменный взгляд княгини Потемкиной, пояснил: – Они всё говорили, говорили о реформе. Двадцать лет говорили и даже готовились, а так ничего и не сделали. А теперь все оставили мне – расхлебывай, Николай Павлович… Простите, – немного успокоившись император сел за стол. – Я позволил себе бестактность. Так вот, об Алексее Анненкове, – он пристукнул ладонью по столу. – Я согласен смягчить его наказание и даже отпустить его из крепости, оставив при том на службе. Учитывая его заслуги, учитывая славу его начальников, князей Кутузова и Багратиона, учитывая состояние его матушки и, наконец, учитывая и в основном полагаясь на ваше заступничество, Лиз. Но при одном условии. – Император выразительно посмотрел на княгиню. – Если он в письменной форме откажется от своих заблуждений и так же письменно осудит своих соратников. Я сегодня же пошлю к нему моего адъютанта с таким предложением…

– Позвольте мне самой поехать к графу, Ваше Величество, – попросила княгиня, прекрасно понимая, что имеет в виду император. – Мне не хотелось бы причинять вам излишнее беспокойство. Если граф Анненков согласится, то я сразу привезу вам его письмо.

– А мне не хотелось бы подвергать вас этому испытанию, сестрица, учитывая ваши скорби, – проговорил император, но княгиня видела, что он вполне доволен. – Однако полагаю, что в самом деле стало бы лучше и быстрее разрешить вашу просьбу при личном вашем участии. Когда вы направитесь к графу Анненкову? Я напишу коменданту крепости…

– Если Ваше Величество позволит, то прямо сейчас, – решительно ответила Лиз.

– Что ж, тогда с богом, сестрица. – Император написал на бумаге несколько строк и передал записку княгине.

Лиза низко поклонилась, чувствуя, что пол под ней качается, – она нисколько не сомневалась, какой ответ получит от Алексея, но все же надеялась уговорить его.

– Я прикажу кавалергардам сопровождать ваш экипаж, в городе еще неспокойно, – услышала она от императора, когда почти достигла выхода из его кабинета.

– Нижайше благодарю, Ваше императорское Величество, – княгиня снова поклонилась. Упав вниз, черная вуаль заслонила от пронзительного взгляда Николая ее побледневшее лицо…

У Дворцового моста дорогу картежу Лиз перегородили гвардейские гренадеры. Узнав княгиню Потемкину и едва взглянув на записку императора, их ротный командир отдал приказ солдатам – пропустить. Гвардейцы взяли на караул. Вдруг Лиза услышала, что кавалергарды отгоняют кого-то от кареты. Отогнув шторку, Лиза взглянула в оконце.

– Да мне до матушки княгини надобно, слово сказать… – просил конников солдат.

Потемкина приказала кучеру остановиться.

– Пропустите его. – Она сама открыла дверцу кареты и спросила: – Кто таков?

Пожилой седоусый гренадер-унтер, смущаясь, приблизился к ней.

– Так я, матушка, того… – начал он, вдруг утратив при взгляде на княгиню всю смелость.

– Не робей, говори, – подбодрила его Потемкина. – С какой поры боятся меня солдаты?

– В лазарете я лежал после батальи-то у Бородина, – проговорил он. – Ты мне, матушка, письмецо маманьке моей отписала, повязку оправила… Вот, живой до сей поры…

– Ну, так рада за тебя, – слабо улыбнулась Потемкина. – Как зовут тебя?

– Федот. Федот Воронов, владимирские мы… Я только спросить хотел, матушка, коли позволишь… – Он замялся.

– Говори, говори…

– Да про Ляксея-то Ляксандровича, адъютантом он у князя Петра Иваныча служил, а потом под Ляйпцихом ихним дрались мы совместно, – при воспоминании солдат просиял, а потом продолжил озабоченно: – Видал я, в крепость провезли его, Ляксеюшку-то. Так неужто – всё таперича? Ничем уж не поможешь ему, а? – Слезящиеся от мороза глаза солдата с выжиданием смотрели на Лиз.

Она промолчала, только вздохнула тяжело. Не дождавшись ответа, солдат попросил:

– Ты уж похлопочи тама, матушка, добрый он человек. Заботливо к нашему брату относился…

* * *

Она сразу увидела Анненкова. Он сидел на деревянных палатях, освященный тусклым пламенем одинокой свечки. Было тихо – ни единый звук не прорывался за толстые крепостные стены.

– Ты?! Ты пришла, – граф встал в изумлении и оправил одежду. – Зачем? Отчего, Лиз? Отчего ты здесь?

– Я пришла, чтобы передать тебе помилование императора, – ответила она и сделала несколько шагов к нему – длинные полы ее шубы заскользили лисьими хвостами по дощатому настилу камеры. Она протянула руки, желая обнять его.

Он всем телом было потянулся к ней, но остановился. Ее руки упали.

– Помилование? – переспросил он, с вниманием глядя ей в лицо. – Мне не нужно помилования. Я виноват, я участвовал в заговоре, и я понесу наказание, как все…

– Император просит тебя всего лишь написать ему, что ты отказываешься от заблуждений, – произнесла она, еще не теряя надежды…

– Но я не отказываюсь, Лиз, – усмехнулся он невесело.

– Даже ради меня? – спросила она, затаив дыхание. – Даже если я прошу тебя от этом?

– Ты просишь, – он с нежностью взял ее руки и прислонил их к своей груди. – Я тоже просил тебя, если ты помнишь. Но дело даже не в том. Как я могу отречься? Как я могу, боевой генерал, сохранить жизнь, поругав свою честь? Нет, Лиз, я не откажусь. И не проси. Я все решил для себя…

– Но ты же не против императора, – воскликнула она отчаянно, обняв ладонями его осунувшееся, посеревшее лицо. – Точнее, ты был против того императора, который умер. Но его уже нет, Алешенька…

– Все, что случилось со мной, Лиз, – проговорил Анненков, целуя ее пальцы, – и все, что случится вскорости, – заслуженная мною кара за грехи. Я обидел невинного человека, оскорбил его чувства. Обнадежил, увлек и разбил его мечту.

– Ты говоришь о маркизе Анжелике? – догадалась она. – Ведь прошло столько лет…

– Да, прошло. Но она до сих пор остается моей венчанной женой, – заметил он. – И я перед Богом обещал любить и оберегать ее. А что сделал с ней? Я говорил тогда, и сейчас повторяю, я не виню тебя, Лиз. Виноват только я сам. Я один.

– Милый мой, милый, – Лиз обвила руками его шею и прижала голову к его груди, – ведь все преграды рухнули между нами. Ты губишь наше будущее…

– Я несвободен, – с грустью возразил ей Алексей. – Я женат, и жена моя, насколько мне известно, жива и находится в Провансе. К тому же наше будущее, Лиз, теперь так же далеко от нас, как и прежде. Император никогда не позволит, чтобы граф Анненков, пусть даже и герой войны и не самый бедный дворянин в империи, стал вдруг хозяином Тавриды. Такое уже случалось. Вспомни Анну… Что Михаил Андреевич? – спросил он. – Жив ли?

– Мишель умер…

– А Анна?

– Она только делает вид, что жива. Что же до Тавриды… Если Николай Павлович будет настаивать, я откажусь от Тавриды, пожаловав ее в казну, – с решимостью произнесла Потемкина. – Мой отец завоевал Крым для России, а не для единственной дочки, как бы сильно он меня не любил. Вот России я и отдам ее.

– Не нужно таких жертв, Лиз, – Анненков только с сомнением покачал головой. – У тебя есть сын. И ему предстоит еще властвовать над Крымом. В его жилах – императорская кровь, никто не отберет у него потемкинского наследства. А для нас с тобой – все поздно. Скажи императору, что я благодарен за предоставленную мне им возможность спастись и за то последнее свидание с тобой, о котором я даже не смел мечтать. Как бы то ни было, вспоминай обо мне, Лиза. Я очень люблю тебя. Прощай.

– Но как же… Как же… – Она еще цеплялась за его руку, но он сам оттолкнул ее. – Ступай. Передай все императору. Я не откажусь…

Пошатываясь от рыданий, терзавших ее грудь, княгиня Лиз вышла из каземата и прислонилась спиной к холодной стене Петропавловского равелина. Ветер с Невы дул ей в лицо и сыпал мокрым снегом… Какой-то офицер подошел, предложив помощь. Опираясь на его руку, княгиня дошла до кареты.

– В Зимний, – приказала едва слышно кучеру.

Уже стемнело, но император Николай Павлович ждал ее. С самого порога, как только княгиня появилась в его кабинете, он понял по ее лицу, что Анненков не принял его милости, – впрочем, Николай и не представлял себе иного.

– Ваше Величество, – проговорила Лиз, стараясь держаться спокойно, – позвольте мне спросить, возможно ли предложить иные условия, не столь суровые для чести графа Алексея Александровича?

– Никаких других условий нет, – рявкнул на Потемкину император, его черный пудель, выскочив из-под стола, с лаем кинулся на княгиню и вцепился в ее платье.

– Ко мне, – отозвал Николай собаку. – Других условий нет, – повторил он веско. – Либо то, что я предложил, либо ничего вовсе. И не стойте, не стойте зря, любезная сестрица! – Он снова сорвался на крик. – Я вам не Александр Павлович, и вам не удастся вертеть мной. Уходите! Уходите! Вон!

Она ясно услышала в его вскриках знакомые нотки его батюшки Павла, увидела себя, как стояла здесь перед сводным братцем своим четверть с лишним века тому назад и как с издевкой тот приказывал своим гатчинцам лупить ее шомполами.

Не поклонившись императору, Лиз повернулась и вышла из кабинета, пристукнув дверью кинувшегося за ней вдогонку пуделя. Теперь как никогда до того ясно она понимала, что для нее, как и для всех прочих в империи, настали новые и далеко не лучшие времена.

И все же еще и еще раз, не отступаясь, княгиня писала к императору, так как он больше не допускал ее до себя – уже не мечтая о помиловании, она умоляла его о смягчении наказания для Алексея. Княгиня понимала, что Николай упивается унижением бывшей всесильной фаворитки, а его приближенные открыто игнорируют ее. Но она не сдавалась. Анна Орлова посоветовала Лиз обратиться в Варшаву к великому князю Константину Павловичу и попросить его выступить посредником между ней и императором – ведь Николай обязан брату престолом и не сможет отказать.

В память о давней юной дружбе и о годах, проведенных вместе при Екатерине Второй, Константин быстро откликнулся на просьбу Лиз. В результате его переписки с Николаем княгиня Потемкина получила из Зимнего записку, извещающую, что ее ходатайства о смягчении наказания Алексею Анненкову, возможно, примут во внимание. Так и случилось. Провинностей, взятых на себя Алексеем намеренно во время следствия, хватило бы на смертную казнь. К ней его и приговорили, но по личному решению императора заменили вскоре на ссылку.

В день свершения приговора над Невой стоял легкий туман, застилавший противоположный берег. Дворцовый мост был перекрыт войсками. Проведя бессонную ночь, Лиз смотрела на крепость из окон парадного зала в Мраморном дворце княгини Орловой. За несколько минут до четырех утра перед крепостью вспыхнул большой костер. Туман начал рассеиваться, и на его фоне нарисовались силуэты виселиц. Не утерпев, Лиза выбежала из дворца и по набережной Невы побежала к мосту, расталкивая теснящихся зевак. У моста стояли гвардейские гренадеры. Солдат Федот Воронов, узнав, пропустил княгиню, а его ротный не воспрепятствовал тому. Когда Лиз подбежала к крепости, – уже вывели приговоренных к ссылке. Все они были в парадной форме и при орденах. Солдаты несли за ними шпаги.

Никто из охранявших не посмел спросить у княгини Таврической, как она оказалась в крепости, каждый полагал, что уж у нее-то должно быть разрешение императора – у нее всегда имелось разрешение… Осужденные же взирали на Лиз с удивлением. Она смотрела на них, узнавая каждого: Волконский, Трубецкой, Анненков… Встретив взгляд Алексея, Лиз вынудила себя улыбнуться, из чудных зеленоватых глаз княгини скатилась непрошенная слеза. Он слегка кивнул ей, ободряя.

Привели пятерых смертников в серых балахонах с белыми капюшонами. Возведя на эшафот, им накинули капюшоны и одели на шеи веревки. Послышалась барабанная дробь… Лиз зажмурила глаза – она знала, что в России со времен царствования ее матери Екатерины никого не казнили, тем более людей благородного сословия.

Потом наступил черед «ссыльников». Им зачитали приговор, по которому они лишались чинов, орденов и имущества, сорвали эполеты и все награды – палач к ужасу Лиз бросил в их огонь. Над головой каждого из них сломали боевое оружие. Шпага Алексея никак не хотела ломаться, она сопротивлялась отчаянно… Не выдержав зрелища, княгиня Лиз потеряла сознание.

Очнулась она уже в Таврическом дворце – на кровати под пурпурным восточным балдахином. Рядом тихо журчал фонтан. Анна Орлова, сидящая в изголовье, наклонившись, прижалась к ее щеке – обе плакали.

Глава 12. В Сибирь

Крымская лихорадка, обострившись, на многие месяцы приковала Лиз к постели. Доктор Шлосс, лечивший княгиню с юности, не раз приходил в отчаяние. Когда же состояние Лиз улучшилось, уже наступила осень следующего, 1826 года. Мысли Лиз сразу обратились к Алексею. Княгиня Анна, неизменно находившаяся рядом, сообщила ей, что Анненкова по этапу доставили в Тобольск, а окончательным местом ссылки для него избран Нерчинск.

Самую же невероятную новость Анна приберегла напоследок. Оказывается, княгиня Екатерина Трубецкая – теперь уже не княгиня, а просто Катя Трубецкая – добилась от императора Николая разрешения отправиться вслед за мужем в ссылку. Следом за ней собралась и дочь генерала Раевского Маша, ставшая недавно женой князя Сергея Волконского…

– Поехали в Сибирь? – недоверчиво спросила у нее Лиза. – И Николай разрешил?

– Катюша отреклась от всего, от последнего платка носового, так он замучил ее, – рассказывала Анна, вытирая холодную испарину со лба подруги. – Голая, считай, поехала, да еще мытарили ее по пути всякий, кому не лень. Ну а Маша… – Анна вздохнула, – Николай Николаевич, папенька ее, чуть с ума не сошел от горя, но ничто ее не остановило, даже от сына новорожденного отказалась, матери оставила. На Бога одного и надеется только…

Лиз помолчала, обдумывая сообщение Анны. Потом вдруг резко села на кровати, сбросив укрывавший ее поверх одеял верблюжий плед.

– Я тоже поеду, – решительно произнесла она, – пусть и меня он пустит босой…

– Но ты же не жена Алексею, – напомнила ей мягко Анна, – и не невеста. Ты ему вообще никто. А он женат – не забывай об этом…

– Все равно. – Княгиня наклонила голову, ее длинные волосы с тремя седыми локонами впереди упали на белоснежный шелк одеял. – Сама каторжницей пойду. Хоть кем! Не могу я здесь при Николае оставаться. Задыхаюсь я, задыхаюсь, Аннушка. Ты в монастыре укроешься, а я как?

– А что же Сашенька, сын твой? – спросила ее осторожно Анна. – Его тоже на каторгу поведешь? Сына покойного императора?

Лиз не ответила. Она опустилась на подушки и отвернулась к стене. У нее снова начался озноб.

Спустя несколько дней княгиня Потемкина все же известила императора письмом, что имеет намерение отправиться в Нерчинск, на рудники, на постоянное поселение…Получив такое послание, Николай Павлович забыл, что поклялся себе никогда больше не допускать Потемкину в Зимний – он послал в Таврический дворец курьера с приказом княгине немедленно явиться к нему, хоть здоровой, хоть больной. «И даже мертвой пусть принесут!» – кричал в запале.

Она предстала перед ним – изрядно похудевшая, пожелтевшая от болезни, но все так же исполненная достоинства дочь великой императрицы. Анна Орлова ждала ее в приемной, готовая в любой миг прийти на помощь.

В который раз уже, глядя на Лиз, Николай невольно вспомнил, как часто прежде, подпевая матери и осуждая своего старшего брата Александра, он втайне завидовал ему, мечтая об этой женщине. А вот теперь, поругав все его мечты, все его надежды, лелеемые с юности, она собралась в Сибирь за гусарским генералом, даже не соизволив заметить его императорской симпатии…

– Я прочитал, сестрица, что вы в ссылку отправиться желаете, – начал он сухо, и тон его не предвещал ничего хорошего. – Так, так… В ссылку… Пешком пойдете? В Сибирь, как по молодости случалось – до Кронштадта, – напомнил он ей язвительно, но Лиз и бровью не повела. – Нет! – взбешенный ее невозмутимостью, император вскочил и ударил кулаком по столу так, что зазвенела хрустальная чернильница и перья в подставке подпрыгнули. – Не будет этого! – гремел он, подбежав к княгине. – Вы на кого равняетесь, на девок шаловливых, которые вам в подметки не годятся?! На госпожу Лаваль, иностранку мелкую, которая теперь по мужу княгиней Трубецкой прозывается? Точнее, прозывалась, – исправился он и продолжал: – На непослушную, неблагодарную девицу генерала Раевского, которая своего папеньку ни в грош не поставила? А он кровь за Россию проливал! Вы за ними следовать хотите? Вы… – задыхаясь от гнева, император замолчал и сжал кулаки. Потом, набрав воздуху, проговорил уже спокойнее: – Вы, позвольте мне спросить, Елизавета Григорьевна милейшая, так память брата моего почившего уважить желаете? Или отца с матушкой? Чтобы все они в гробах перевернулись, что ли? Или сына своего наградить на всю жизнь оставшуюся? Не Тавриду ему – гроша ломаного не дам, так и знайте. За Машей Раевской она… Той – двадцать лет, простите, конечно… Ума у нее еще не набралось. И потом, – император понизил голос и, подойдя к Лиз вплотную, почти что прошептал: – Софья Алексеевна, матушка ее, – женщина, без спора, во всех отношениях достойная, но не русская императрица, как ваша! – повторил он громогласно. – Никогда не позволю! Никогда! И заберите бумагу свою, – он бросил Лизе в лицо ее прошение. – Я вас лучше здесь в Петропавловском каземате сгною, чем позволю государскую фамилию позорить. А самовольничать станете, как привыкли, – растопчу! – Он отвернулся к окну, давая понять, что говорить больше не о чем.

Подобрав прошение, Лиза вышла из кабинета императора – она едва держалась на ногах. Анна Орлова поспешила к княгине, но ее опередил императорский генерал-адъютант. Поддержав Лиз под локоть, он сообщил ей вполголоса – так, чтобы не услышал сквозь неплотно прикрытую дверь Николай:

– Вас Ее Величество императрица Мария Федоровна ожидают… В галерее двенадцатого года… Пожалуйте, ваша светлость..

Лиза остановилась и с удивлением взглянула на военного. Голос Николая еще звучал у нее в ушах, и она не сразу осознала, кто и где ее ждет.

– Мария Федоровна… В галерее, – повторил генерал шепотом, так как император, прохаживающийся по кабинету, как раз приблизился к двери. – Идемте скорей…

– Я подожду тебя в карете, – быстро сказала ей Орлова.

Лиза последовала за генерал-адъютантом. Она недоумевала, отчего вдруг вдовствующая императрица, которая прежде не удостаивала ее и кивка головы, считая плодом разврата бездушной свекрови, лишившей своего сына Павла престола на долгие годы, теперь вдруг назначила ей свидание. И не где-нибудь – а в галерее двенадцатого года…

Мария Федоровна, одетая во все черное, стояла перед портретом старшего сына и, завидев Лиз, отпустила генерал-адъютанта, а потом поманила княгиню к себе, не дав той даже поклониться.

– Не стоит, девочка моя, – произнесла она с необыкновенной для себя ласковостью. – Как вы чувствуете себя нынче? Я знаю, вы были серьезно больны. Я денно и нощно молилась за вас Господу…

– Благодарю, Ваше Величество, – склонила голову Лиз, – мне много лучше…

– Я рада… – Матушка царя снова обратила взор на портрет Александра. – Я тоскую о нем, – призналась она проникновенно. – И думаю, вы – тоже. Он был самым любимым, самым умным, самым красивым из моих сыновей. И внешностью пошел в меня. Я знаю, Лиз, вы искренне любили его. – Она дотронулась пальцами до руки княгини. – Я многие годы была несправедлива к вам. Теперь я позвала вас сюда тайком от императора, чтобы пред лицом Сашеньки попросить у вас прощения.

Прежде я полагала вас сыгравшей решительную роль в намерении Александра до срока занять отцовский престол, потом почти ненавидела за то, что из-за вас его отношения в семье не складывались. Но теперь я понимаю: только с вами он был счастлив, и я благодарна вам за то, что вы прошли с ним рука об руку всю жизнь и сделали ее светлой и спокойной. Я каждое утро смотрю на плац, где маршируют войска, – я вижу там вашего сына, Лиз, и в нем я узнаю Александра. – В глазах императрицы блеснули слезы. – Нас только двое, Лиз, кто помнит и любит его. И вы во всем можете полагаться на меня, как полагались бы на собственную матушку. Я вам признаюсь, – она понизила голос, – Александр явился мне во сне. Он знает, что вы больны. Он просил меня укрепить вас… Мне стало известно, конечно, тоже в тайне, что вы подали прошение императору отпустить вас в Сибирь? – осторожно спросила она.

– Да, Ваше Величество, – призналась Лиз, – но император только что отказал мне.

– Я не буду спрашивать вас, дитя мое, – продолжила императрица, – по какой причине вы собрались в Сибирь. Я знаю ее так же, как знал Александр. Но так же, как он, я никогда не попрошу вас признаться мне. Я понимаю, что вам трудно теперь здесь, с Николаем Павловичем. Он часто невыдержан и чрезвычайно строг. Но в своем ответе вам Николай прав: вы принадлежите к императорской семье, а значит, должны соблюдать правила. Мы не можем позволить себе многого из того, что позволяют простые смертные, пусть даже и знатные дворяне. На нас лежит ответственность за Россию, за ее доброе имя, за ее вечную и непреходящую славу, наконец… Вам следует скрепить сердце, девочка, и, оставаясь в Петербурге, добиваться возвращения того, кто вам дорог. Добиваться его здесь – нигде в другом месте вы этого не добьетесь, Лиз. Я буду помогать вам. А пока, – Мария Федоровна сделала значительную паузу, – насколько я знаю, граф Анненков был женат, – вспомнила она, чем поразила Лизу. – Так, может быть, чтобы скрасить его пребывание в ссылке, пока мы не убедим императора простить его, к нему бы направилась его жена, француженка, если я не ошибаюсь, – предложила императрица. – Я готова сама ходатайствовать перед Николаем Павловичем. Отпустить француженку ему будет гораздо проще, чем всех остальных, своих. К тому же таким образом он извинит себя за грубость перед вами, от которой страдает, я уверена… Он же тоже в юности был в вас влюблен. Так как насчет графини Анненковой?

– Я, право, не думала, Ваше Величество, – смутилась Лиз, озадаченная нежданным поворотом.

– А вы подумайте, – ободряюще посоветовала ей Мария Федоровна, – и если надумаете, – сообщите. Следовало бы написать ей, я полагаю. Почаще заезжайте ко мне. Ведь кроме вас мне не с кем теперь и поговорить об Александре… И приводите ко мне вашего сына. Ведь как никак я ему бабушка, а он меня совсем не знает…

* * *

«С Алексеем случилось несчастье. Если в вас сохранилась хоть капля сострадания к нему, приезжайте в Петербург», – прочитала маркиза де Траиль в письме княгини Орловой, полученном ею в декабре 1826 года. Возможно, если бы ей написал сам граф Анненков или кто другой по его просьбе, она бы еще задумалась, ехать ей или нет. Но письмо пришло от Анны Орловой, которой маркиза была обязана всей своей спокойной жизнью в прошедшие после войны тринадцать лет. Она не могла не откликнуться – она поехала, желая помочь, как помогла ей Анна, когда казалось, что жизнь уже подошла к концу.

Отдав поручения Биариц и ее мужу, назначенному теперь новым управляющим замком вместо Жана, маркиза отправилась в Петербург, хотя давно уже решила никогда больше не посещать город, обманувший ее надежды дважды. Она даже не представляла себе, какой долгий путь в действительности ожидал ее.

Столичный русский город, как показалось Анжелике, совсем не изменился за последние тринадцать лет, но заметно помрачнел. Проехав по Невскому проспекту мимо Казанского собора, ее экипаж миновал Дворцовую площадь и свернул на набережную к Мраморному дворцу.

Когда лакей, попросив гостью подождать немного, доложил о ее визите хозяйке и Анна появилась перед ней, – Анжелика с трудом сдержалась, чтобы не выразить вслух, как почти неузнаваемо переменилась княгиня, как она постарела. Но Орлова и сама понимала, какое впечатление произвела на француженку, потому грустно улыбалась, спускаясь по мраморной лестнице к маркизе.

– Я счастлива, что вы откликнулись на мое письмо, – проговорила она привычно мягко и обняла Анжелику, причесанная строго, как всегда, но с явной сединой в темно-русых волосах, в строгом черном платье. – Признаюсь, я ждала вас…

– Что случилось? – сразу спросила маркиза, сбросив подбитый соболем салоп на руки лакея. – Я, право, не знала, что и думать…

– Пойдемте, – Анна пригласила ее в покои. – Я все расскажу вам. Нам с вами о многом надо поговорить.

Княгиня провела свою гостью в уютную спальню на втором этаже дворца, обитую светло-зеленым шелком и обставленную белой мебелью.

– Я полагаю, что вам следовало бы отдохнуть с дороги, – произнесла она с заботой. – Сосните часок, а потом…

– Нет, нет, – решительно возразила Анжелика, – я вовсе не устала. Не будем терять времени. Я знаю, что император Александр умер в прошлом году…

– Да, он умер, – вздохнув, подтвердила Анна, – но это явилось всего лишь первой нашей бедой, а их затем последовало немало. Вы ничего не слышали о восстании?

– О восстании? – изумилась маркиза. – Нет, ничего… О каком восстании?

– Здесь, в Петербурге. – Анна позвонила в колокольчик и приказала лакею принести им чай. – Наследник престола великий князь Константин Павлович отказался занять трон, и несколько гвардейских полков взбунтовались, не желая присягать его младшему брату Николаю. Всей ситуацией воспользовались заговорщики…

– Заговорщики? – переспросила Анжелика в недоумении. – Какие заговорщики?

– Они стремились к свержению монаршей власти и желали установить республику, подобную французской, – объяснила ей княгиня. – Во время подавления восстания один из мятежников по фамилии Каховский, – голос Анны дрогнул, но она совладала с собой, – убил Мишеля…

– Генерала Милорадовича? – воскликнула маркиза, потрясенная известием. – Генерал Мишель погиб?

– Да. Он умер от полученной раны, – подтвердила Анна и опустила голову, чтобы скрыть слезы. – Вот уже год я одна, – проговорила она дальше, – и давно бы уже отправилась в монастырь, если бы не некоторые обстоятельства, удерживающие меня в Петербурге. Каховского казнили, – добавила, выдержав паузу. – Перед казнью я посетила его в камере. Я сказала ему, что не держу на него зла. Пусть уходит с миром….

– О боже! – Анжелика сжала ладонями виски – теперь она начинала кое-что понимать. – Как я сочувствую вам, princesse…

– Благодарю вас, – слабо улыбнулась Анна, – но я пригласила вас в Петербург не для того, чтобы жаловаться на свою судьбу. Мы должны поговорить с вами об Алексее…

– Он в столице? – быстро спросила Анжелика. Сообщение о заговоре и восстании заставило ее взволноваться о муже.

Княгиня Орлова не успела ответить ей. Дверь в покои открылась – появился лакей, который нес на подносе чай, а за ним входила… княгиня Потемкина. Анжелика вздрогнула, увидев ее.

– Нет, он не в столице, – ответила она вместо Анны, и попросила Орлову: – Оставь нас на время, пожалуйста…

Анна вышла из покоев. Маркиза Анжелика и княгиня Потемкина остались наедине. Так же как и Анна, бывшая всесильная фаворитка императора Александра значительно переменилась за прошедшие годы – в ее волосах сквозила седина, а поражавшее тончайшими чертами лицо прорезали скорбные складки. Только глаза, знаменитые глаза Лиз, оставались прежними: зелеными, подвижными, блестящими. В руках она держала какой-то свиток, который то клала на каминную полку, то снова забирала с нее. Она не присела – все ходила в явном волнении вдоль камина, и черный шлейф ее платья тянулся следом, скрывая собой профили римских кесарей, вышитые на темно-зеленом ковре.

– Мы обе были уверены, что не увидимся, – повторила задумчиво Лиз, – и не имели такого желания. Но все повернулось иначе. Алексей не в Петербурге, – сообщила она и устремила взор прямо в лицо Анжелики, – он сослан в Сибирь, на рудники…

– На рудники?! – маркиза в ужасе прижала руки к груди. – Как? За что?

– Он состоял в заговоре и злоумышлял против государя…

– Алексей… Алексей … – Потрясенная, Анжелика растерялась. – Но как такое возможно? Как?

– Мне так же, как и вам, невероятно сложно было смириться с этим, – согласилась Лиз. – Но, тем не менее, это так. Поверьте мне, я ничего не знала об этом. Если бы я знала, то наверняка смогла бы воспрепятствовать. Но он хранил в тайне свои связи с заговорщиками. Так же в тайне он хранил и боль, которую испытывал годами оттого, что недостойно поступил с вами. – Лиза остановилась напротив маркизы, и тонкие бледные пальцы ее все теребили и теребили бумагу… – Он сильно переживал и сам признался мне в том накануне ссылки, – продолжила она. – Вероятно, сердечные мучения и вынудили его пойти на поступок, который однозначно должен был стоить ему жизни…

– Но вы? Вы-то! – воскликнула Анжелика и вскочила с кресла. – Почему вы не удержали его?! Вы же были здесь! А потом… Вы же могли спасти его, очень просто!

– Увы, – скорбные складки на лице княгини стали еще глубже. – Пока был жив император Александр Павлович, я ничего не знала ни о самом заговоре, ни тем более об участии Алексея в нем, – проговорила она. – Когда же Александр умер… Все изменилось, я не имею никакого влияния нынче. И если я наподобие Анны уйду в монастырь, при дворе нового государя только вздохнут с облегчением…

– Что же теперь? – упавшим голосом спросила Анжелика и снова села в кресло. Руки ее безвольно упали на колени. – Он никогда не вернется оттуда? Будет жить в Сибири?

– Вы не понимаете до конца, – мрачно усмехнулась Потемкина. – Жить в Сибири… Алексей – не просто ссыльный. Он – каторжник. Он – в кандалах. Он больше не генерал, не граф. Он – никто…

– И это все он сделал с собой из-за меня? – маркиза потрясенно сжала руки. – Из-за вины, которую он испытывал? О боже! – На ее глазах выступили слезы. – Но разве невозможно было ему приехать в Прованс и просто встретиться со мной? Ведь я простила, я давно простила его…

– Теперь уж поздно сожалеть обо всем, что сделано, и что не сделано – тоже, – заключила Лиз Потемкина. – Остается только оказать ему ту помощь, которую нам позволено ему оказать свыше – больше ничего…

– Да, да, – спохватилась Анжелика, – говорите, я на все готова…

– Подождите, – остановила ее Потемкина. – Ведь вы еще не знаете, что я намереваюсь вам предложить. Что мне позволено предложить вам императором Николаем Павловичем, – уточнила она и показала бумагу, которую держала в руке.

– Что там? – спросила ее маркиза.

– Там разрешение для вас поехать в Сибирь и увидеться там с Алексеем Анненковым, – проговорила Лиза не без усилия. – При вашем желании, вы можете даже остаться с ним на проживание сроком на год. Пока это все, что мне удалось добиться от императора, чтобы хоть как-то облегчить страдания Алексея. И то при участии государыни Марии Федоровны. Но я неустанно хлопочу о его возвращении…

– Поехать в Сибирь? – Конечно, маркиза не ожидала ничего подобного и ощущала себя ошеломленной.

– Несколько жен сподвижников Алексея, также осужденных на ссылку, отправились вслед за мужьями, – продолжала Потемкина. – Увы, это позволено только женам, иначе мне не пришлось бы звать вас из Прованса, я бы ни мгновения не раздумывала и отправилась бы сама… Я понимаю все ваши чувства ко мне, – признала она, – и поверьте, сама испытываю к вам такие же. Между нами стоит один мужчина, которого мы любим, или хотя бы любили. Поверьте мне, я много пережила здесь за минувший год и много передумала, – тяжелый вздох вырвался из груди княгини, – но я решила. Я обещаю вам, что если за тот год, который вам дозволено императором находиться с Алексеем, вы поймете окончательно, что жизнь рядом с ним невыносима для вас, то известите меня, я помогу вам вернуться в Прованс и продолжу борьбу одна. Если же вы найдете в себе участие к его судьбе и теплые чувства, которые вы испытывали прежде, то не сомневайтесь, я помогу вам остаться с ним надолго, продлив пребывание в Сибири, и буду добиваться от императора Николая возвращения для вас обоих. Я никогда больше не появлюсь в вашей судьбе. – Зеленые глаза Лиз потемнели, но она держала себя. – Считайте, что я отказываюсь от него. Только молю вас, спасите. Спасите его. У Алеши четыре ранения в войну. Он не выдержит в ссылке долго. Я молю о сострадании к нему. Спасите его и спасите меня. Его – чтобы он узнал в жизни хотя бы немного счастья. А меня… – Она сделала паузу. – Ну хотя бы, чтобы я могла умереть спокойно, не мучаясь совестью за свои грехи… Вот разрешение императора, – Лиза протянула Анжелике бумагу, – подумайте. Я оставлю вас. Если вы согласитесь, – завтра же приготовят экипаж, а княгиня Орлова выделит вам сопровождающих. Препятствий не будет. Император велел всем своим чиновникам по пути до Тобольска оказывать вам всяческое содействие…

– Благодарю, – тихо произнесла Анжелика, подавленная всем услышанным, – признаться, я никогда не думала прежде, что вы способны на такую жертву. Я полагаю, лояльное отношение императора ко мне вызвано вовсе не его симпатией – меня он не знает, а вашей стойкостью, Лиз… Мне незачем думать до утра, – решила она и смахнула со щеки слезу, – я поеду в Сибирь. Так и сообщите Его императорскому Величеству…

– Я верила, что вы согласитесь, – ответила Потемкина и тут же добавила: – Только я прошу вас, когда вы увидите его, не упоминайте обо мне. Скажите, что всего добились сами и что Анна Орлова помогла вам. Если же он будет настаивать, скажите, что я весела при дворе и живу как прежде. Пусть он думает, что я забыла о нем. Ему легко будет в это поверить, – она грустно улыбнулась, – и тогда я навсегда уйду из вашей жизни. Наконец-то.

Без слов Анжелика обняла княгиню. Они обе плакали. А утром, написав Биариц письмо, Анжелика де Траиль села в предоставленный ей экипаж и отправилась в дальнюю дорогу – через всю Сибирь в Нерчинск.

Иная Россия открывалась маркизе в долгом пути: густые заснеженные леса, кишащие волками, и огромная белая равнина, без единой возвышенности вплоть до Тобольской губернии, пронизанная ветрами. Не доезжая несколько верст до главного города Сибири, Анжелика и сопровождающие ее слуги княгини Орловой едва не оказались похороненными под толщей снега во время бурана. Наконец, измученные тяжелой дорогой, они добрались до Нерчинска.

* * *

Завидев поселение, Анжелика приказала вознице остановиться, и выйдя из саней, огляделась. Ей предстал унылый, бесконечно белый пейзаж. Деревушка в несколько изб, покосившаяся над оврагом, недалеко – дома с решетками на окнах. Вокруг него виднелись часовые…

Закрывая лицо платком от колючего ветра, Анжелика подошла к дому и спросила у часового – она с трудом вспоминала русские слова:

– Здесь ли живут преступники?

– Здесь, – угрюмо ответил ей солдат и внимательно оглядел с ног до головы. – А чаво надо? Сейчас нету их – на работе оне.

– А где это? – снова спросила у него маркиза.

– А тама! – часовой махнул рукой в сторону небольшого снежного холма. – Под землей…

Озадаченная, Анжелика направилась туда. Вскоре она увидела небольшую дверцу, действительно ведущую внутрь холма, наверное, под землю. Сторожевой солдат штыком преградил маркизе путь:

– Куды прешь? Не велено пускать!

– Пустите, пустите меня, – попросила его Анжелика, молитвенно сложив руки на груди, – я приехала из Франции. Это так далеко… Я проделала такой длинный путь. У меня муж там. Вот разрешение государя императора, – дрожащими пальцами она выдернула из-за шубы документ и, борясь с ветром, показала его солдату. Но тот, сжалившись, и без бумаги готов был впустить женщину, он распахнул дверцу.

– Благодарю вас. – Анжелика вошла в полутемный коридор.

На стене одиноко мерцал факел. Маркиза взяла его и двинулась с ним по проходу. Пройдя несколько шагов, она наткнулась на крутую скользкую лестницу и осторожно спустилась по ней. После ослепительного белого сияния, которым ей пришлось любоваться много дней подряд, глаза с трудом привыкали к полутьме. В подземелье было сыро. Несколько раз на маркизу сверху проливалась вода или падали мокрые комья земли. Вся тропинка была покрыта рытвинами, и Анжелика падала, спотыкаясь в них. Позади она слышала сердитые голоса, но не различала, о чем там говорили. Вот показалась площадка на возвышении, оттуда доносился стук молота, мелькали яркие огни…Привстав на влажную доску, Анжелика взобралась наверх…

– Кто здесь? – услышала она простуженный мужской голос, и перед ней возник… высокий человек с обросшим бородой лицом, в рваной одежде.

– Я… я… – начала Анжелика, не совладав с дыханием от волнения. – Я ищу Алексея Анненкова… Я его жена…

– А я – князь Оболенский, – представился ей узник и сразу грустно добавил: – Бывший князь, конечно. Пойдемте, сударыня, я провожу вас.

Поддерживая маркизу под локоть, он провел ее по шаткому настилу и подвел к группе узников, среди которых Анжелика сразу узнала Алексея. Увидев ее, все остальные, среди которых мелькнул, растаяв в полутьме, и Трубецкой, отошли, оставив их одних.

– Вот, я приехала к тебе, – проговорила Анжелика, чтобы хоть как-то нарушить тишину, которую уже не могла стерпеть. Она протянула к нему руки. Слезы дрожали на ее ресницах и, скатываясь, проливались по щекам. – Я приехала, чтобы остаться с тобой, – продолжила она дрожащим голосом. – Если ты не прогонишь меня. Император разрешил мне пробыть год, но я уже решила, пока ехала сюда, я останусь до самого конца…

– Анжелика, – приблизившись, Алексей с нежностью сжал ее руки. – Как же ты узнала? Как добралась сюда? Как добилась всего?

Прильнув к его груди, Анжелика помолчала и, не в силах таить правду, призналась:

– Она просила ничего не говорить тебе, даже не упоминать. Но я не могу лгать. Всего добилась она. Она написала мне, она получила разрешение у императора, она сама отправила меня сюда. Я не могу промолчать об этом… Она очень, очень страдала. Гораздо больше, чем я…

– Кто же она? – спросил Алексей, и маркиза почувствовала, что сердце в груди его замерло.

– Княгиня Лиз. Она хотела, чтобы мы наконец стали счастливы.

* * *

Через полгода из Нерчинска в Петербург пришло неутешительное сообщение: графиня Анненкова тяжело больна, у нее обнаружилось воспаление легких. Простуда, случившаяся с Анжеликой во время бурана в Тобольске, все время давала ей о себе знать. И несмотря на усилия тюремного врача, вскоре перешла в очень тяжелую форму. Тому в большой степени способствовал удручающе холодный климат, оказавшийся губительным для привыкшей к теплому Средиземноморью маркизы.

Получив сообщение, Анна Орлова размышляла, стоит ли передавать его княгине Лиз. После отъезда Анжелики Лиз поразил настолько сильный приступ лихорадки, что ни у кого не оставалось надежды на ее выздоровление. Сдерживая рыдания, Анна призвала домового священника, чтобы он принял предсмертную исповедь княгини. Но Лиз боролась с болезнью, привычно для себя – до конца. И устояла. Как раз накануне получения известий из Сибири состояние ее немного улучшилось, и Анна сочла своим долгом прочитать Лиз письмо о болезни Анжелики.

Поднявшись с постели, княгиня Потемкина в тот же день собственноручно написала императору, выражая просьбу разрешить отправиться в Нерчинск доктору Шлоссу. В ответ она получила оскорбительную записку, в которой Николай грубо высказал недоумение, с какой это поры к государственным преступникам и их женам направляют врачей из столицы. Тогда, собравшись с силами, Лиза поехала за помощью в Павловск, к Марии Федоровне, но и она не смогла повлиять на этот раз на решение сына.

Еще два месяца спустя маркиза Анжелика умерла в Нерчинске. Княгине Потемкиной оставалось только ходатайствовать о том, чтобы гроб с телом позволили отвезти в Прованс и похоронить француженку на родине. Промолчав полторы недели, Николай Павлович неохотно дал свое высочайшее соизволение.

Прошло еще полгода. Все это время, оправившись от болезни, Лиз продолжала писать императору о помиловании Алексея Анненкова. Она настойчиво добивалась аудиенции, но император не принимал ее. Наконец, спустя три года после восстания, в начале декабря 1828-го, он пригласил Потемкину в Павловск – Николая уговорила вдовствующая императрица-мать.

Однако император остался верен себе. Приняв Лиз, он вынул из стола бумагу трехлетней давности, в которой еще декабрьским вечером 1825 года изложил бывшему графу Анненкову свои условия помилования.

– С тех пор ничего не изменилось, дорогая сестрица, – заметил он жестко, – либо ваш протеже подпишет этот документ, либо… – Николай сделал многозначительную паузу, – либо все останется по-прежнему. Если хотите, можете лично отправиться к нему, – добавил он с ехидцей, так как хорошо знал о недомогании Лиз. – Но только туда и обратно. Не вздумайте остаться! – пригрозил он тут же. – Иначе… Я неоднократно предупреждал вас, как поступлю с вашим сыном, в случае если вы вздумаете ослушаться меня…

Вернувшись из Павловска, Лиз сообщила Анне и своему сыну, князю Александру Потемкину, что имеет намерение отправиться в Сибирь и снова уговаривать Алексея принять условия императора.

– Но вы же больны, матушка! – вскричал, выслушав ее, Александр. – Эта поездка убьет вас. Достаточно, что уже умерла там маркиза. – Но видя, что мать не собирается менять решения, вдруг предложил: – Если так, я не отпущу вас одну. Я поеду с вами.

– Это невозможно, Александр, – горячо возразила Лиз. – Ты же на службе, и император не отпустит тебя…

– Я уеду самовольно, – настаивал сын. – И если Алексей Александрович подпишет документ, то император всего лишь пожурит меня и извинит…

– А если нет? – спросила у него Анна Орлова, хранившая до того молчание.

– Тогда, – молодой князь присвистнул, – тогда я тоже возьму молот и буду вместе с Алексеем Александровичем заниматься ручным трудом…

– Что ж, если так, – Анна Орлова взглянула на обоих, – мне тоже ничего не остается, как отправиться с вами к Алексею. Вместе с Александром мы встанем на колени и будем молить его, чтобы он подписал эту проклятую бумагу. Он не сможет отказаться. Победа или смерть – третьего просто не дано. Почти как в день Бородинской баталии.

* * *

Комендант Нерчинска был чрезвычайно удивлен, когда утром в самый канун Рождества к нему явился гвардейский полковник князь Александр Потемкин и, показав предписание императора, вежливо, но очень холодно попросил предоставить ему свидание с Алексеем Анненковым.

– Как он себя чувствует, скажите мне, он здоров? – спросила у коменданта женщина, вошедшая вслед за князем.

Она вся была закутана в меха, и комендант не рассмотрел ее лица.

– Анненков здоров, – проговорил он, глядя на приезжую с любопытством, – только печалится очень. Жена у него померла недавно. А вы что ж, тоже к нему намерены идти?

– Намерена, – подтвердила женщина. – Разве нельзя?

– Нельзя, – ответил ей комендант. – Девицам к каторжным нельзя. Только женам.

– Вот уж польстили мне, – женщина слабо рассмеялась и откинула капюшон – длинные волосы рассыпались по ее плечам, в них проскальзывала седина. – Какая ж я девица? Я уж только в бабушки гожусь. Я – мать вот этого господина, – она прикоснулась к плечу князя Александра, – княгиня Потемкина, если слышали, конечно…

– Как не слышать, – ошеломленно проговорил комендант. – Вы уж простите, ваша светлость, не признал… Я ведь при покойном-то Александре Павловиче – царство ему небесное, – в столице служил. Вот уж никак не предполагал, что пожалуете…

– Так вы проводите нас, милейший? – спросил у него настойчиво Александр. – Или мы сами пойдем. Только скажите куда…

– Как же, как же, лично-с, всенепременно-с, – комендант вскочил со стула, одернул голубой мундир и, накинув шинель, поспешил пригласить гостей: – Идемте со мной. Прошу-с. Вот так штука вышла, – бубнил он под нос. – Сама княгиня Потемкина пожаловали… самолично-с… Супружнице расскажу, век не поверит…

– Ну как? – спросила Анна, когда они появились на крыльце – она ожидала в санях.

– Вот господин комендант лично нас провожает, – весело ответил ей Александр. – Так что все в порядке.

Княгиня Орлова кивнула удовлетворенно и, выйдя из саней, тоже направилась за всеми до обособленного поселка, где жили ссыльные. Поселок состоял из десятка небольших бревенчатых домов и был обнесен высоким забором. Все ходы и выходы в нем охранялись часовыми.

Пока шли, комендант все время оглядывался на Потемкину и даже едва не упал, поскользнувшись, но Александр вовремя поддержал его.

– Осторожней, любезный, а то мы без вас заплутаем, – предупредил он и, взглянув на мать, нахмурился: – Вы бы капюшон надели, матушка, мороз-то…

Лиза, казалось, не слышала его. Всем своим существом она устремилась к грядущей встрече.

Остановившись у одного из домиков, комендант указал им:

– Здесь он.

Александр Потемкин посторонился, пропуская мать вперед. С замиранием сердца Лиза постучала в дверь.

– Войдите, – услышала она в ответ родной ее сердцу голос.

Разлука, длившаяся три года, заканчивалась. Обернувшись к Анне и сыну, княгиня легко надавила на дверь. Орлова перекрестила ее, благословляя. Как и Саша, она осталась на улице с комендантом – дожидаться Лиз.

Алексей Анненков лежал одетым на кровати, курил трубку и читал. Когда дверь открылась, он поднял глаза – книга с трубкой выпали из его рук. Он резко встал.

– Лиза, ты… – Он не верил собственным глазам.

– Я снова приехала к тебе, – проговорила она, входя в горницу, – чтобы просить тебя подписать условия императора и вернуться ко мне…

– Мы уже говорили об этом, Лиз, – Алексей хотел обнять ее и прижать к себе, но слыша за дверью голос коменданта, он не решался.

– Ты не согласишься? – спросила она настороженно. – Даже теперь, когда мы оба свободны, ты не согласишься?! – Княгиня содрогнулась. Сжав руки, она повернулась к нему спиной и выбежала на крыльцо.

Не видя за слезами дороги, она шла по снегу вдоль забора, держа перед собой проклятую грамоту государя. Ветер рвал черные волосы Лиз, овевал открытую в распахнутой шубе шею… Взглянув на нее, Александр и Анна все поняли. Анна Орлова подтолкнула молодого князя, и собравшись с духом, Александр вошел к Анненкову.

Алексей стоял у окна, глядя на Лиз, и лицо его прорезали две трагические морщины. Услышав, что кто-то вошел, он обернулся.

– Вы тоже здесь? – спросил у князя с удивлением.

– Я не мог отпустить матушку одну, – ответил Потемкин, – она тяжело больна. Я вас прошу, Алексей Александрович, – он понизил голос, – пощадите мою мать.

– Помилуйте, Александр! – воскликнул Анненков. – Вы полагаете, я желаю отомстить ей? Ни в коем случае. Я всегда боготворил ее и ничего не изменилось для меня теперь. Вы знаете, что предлагает мне император? – спросил он у Александра, помрачнев еще больше.

– Знаю, – кивнул молодой полковник.

– И как бы вы поступили на моем месте?

– Так же, как вы, – ответил тот, – кроме единственного случая. Если бы такая женщина, как моя мать, попросила бы меня поступить иначе. Вы всегда были для меня образцом мужества и достоинства, – продолжал Саша горячо, – я равнялся на вас. И скажи мне кто, что вы пожертвовали честью, я бы высмеял того человека, не поверив ему. Я сказал бы сам, что честь – она превыше всего. Но теперь ведь не о чести дело – о жизни ее светлости. Я прошу вас, Алексей Александрович, пощадите матушку.

Александр сделал попытку опуститься, но Анненков не позволил ему:

– Вы с ума сошли, полковник! Немедленно прекратите это!

– Как мне еще убедить вас? Вы спасли меня под Бородино, спасите и сейчас… Спасите нас обоих.

– У вас нет разрешения императора? – догадался Анненков.

– Нет, – честно признался Саша, – и если вы не подпишете бумагу, мне можно не возвращаться в Петербург, лучше сразу остаться здесь, с вами…

– Подождите, – отстранив полковника, Алексей вышел из избы и направился к Лизе.

Тяжело кашляя, княгиня опустилась в снег, и Анна Орлова, склонившись, кутала ее в шубу и выговаривала за безрассудство. Когда Анненков приблизился к ним, Орлова взглянула на него и отошла в сторону.

– Где бумага императора, Лиза? – спросил Алексей, помогая княгине подняться, а после заключив в объятия. – Я согласен на все, я подпишу ее. Только скажи, теперь, когда мы оба свободны, ты выйдешь за меня замуж?

– Да, конечно, – прошептала она, стирая меховым рукавом примерзающие к щекам слезы, – мы так долго ждали этого…

* * *

По возвращении Алексея Анненкова из Сибири они с Лизой поселились в Кузьминках, так как местечко это оказалось ближе всех расположенным к монастырю, в котором служила бывшая княгиня Анна Орлова. В монастырском соборе они и обвенчались. Из гостей кроме Анны Алексеевны и графини Анны Ивановны, переехавшей в Кузьминки к сыну, присутствовали бывший гусарский генерал, а ныне помещик Денис Давыдов, и его друг, молодой поэт Александр Пушкин.

За ужином Денис Давыдов признался, что начал писать мемуары о двенадцатом годе.

– Ну как это возможно, как возможно?! Я не понимаю, господа, – горячо возразил ему Пушкин. – Как мог унизиться до прозы венчанный музою поэт, презрев и славу прежних лет… – Пушкин закинул кудрявую голову, потом обвел всех блестящими глазами. – …И Бурцевой души угрозы? – завершил он.

Все засмеялись и аплодировали ему…

Много позже, когда император Николай Павлович дозволил Алексею Анненкову покинуть пределы Российской империи, вместе с Лизой они приехали в Прованс и, посетив замок Ли де Траиль, доставшийся теперь дальним родственникам Анжелики, положили белые розы на могилу «неукротимой маркизы Бонапарта» и долго стояли молча, вспоминая о том, что прошло…

Примечания

1

Мессидор (фр. messidor, от лат. messis – жатва и греч. δώρον – дар) – десятый месяц французского республиканского календаря, 1793–1806 гг.

2

Левантин – однотонная шелковая ткань, изначально привозная с Востока (отсюда и название – из Леванта).

3

Извините меня, пожалуйста (фр.).

4

Аламанны – союз германских племен, II в. н. э. Здесь – прозвище.

5

Консоме – осветленный бульон.

6

Сарагоса – древний испанский город, основанный римлянами в 24 году н. э., прославился во время Наполеоновских войн, когда с 1808 по 1809 г. держал героическую оборону против французской армии. Тогда погибло более 50 тысяч защитников.

7

Мамлюки (мамелюки) – военная каста в средневековом Египте, рекрутировавшаяся из юношей-рабов тюркского (кыпчаки) и кавказского (грузины и черкесы) происхождения, грузинские мамлюки назывались гурджи. Юноши обращались в ислам, обучались арабскому языку и тренировались в закрытых лагерях-интернатах для несения военной службы.

8

Князь Клеменс Венцель Лотар фон Меттерних-Виннебург-Бейльштейн (1773–1859) – австрийский дипломат из рода Меттернихов, министр иностранных дел в 1809–1848 годах, главный организатор Венского конгресса 1815 года. Руководил политическим переустройством Европы после Наполеоновских войн.

9

Арьергард – силы прикрытия (охранения), выделяемые от основных частей или соединений вооруженных сил при отступлении. В некоторых случаях арьергард может выделяться при совершении марша от фронта в тыл.

10

Форштад (старонем.) – предместье города.

11

La guard fixe! – Гвардия, смирно! (фр.)

12

Да здравствует император! (фр.)

13

Аванпост – передовой сторожевой пост (отряд) или отряд охранения.

14

Рефить – сетка.

15

Чебак – подвид плотвы на Урале и в Сибири.

16

Ясырь – тюркское название пленников по всей границе России с Азией. Здесь – место, где содержали таких пленных.

17

Вентерь (с лит.) – рыболовная снасть-ловушка.

18

Шамая (с перс. «царская») – краснотелая рыба из рода сельдей, обитает в приустьевых участках южных морей, в Днепре – редко.

19

Очаровательная (фр.).

20

Восхитительно, чудесно (фр.).

21

Главные квартиры Кутузова, в зависимости от назначения служб во время подготовки сражения, располагались, согласно документам, в четырех населенных пунктах: селе Бородино, дер. Горки, сельце Михайловском, сельце Татариново. Дом Давыдовых сгорел во время битвы. – Ред.

22

Порта (с осм. «высокие ворота»), Оттоманская Порта – принятое в истории дипломатии наименование правительства (канцелярии) Османской империи.

23

Евгений Вюртембергский – русский генерал от инфантерии. По протекции своей тетки императрицы Марии Федоровны зачислен на русскую военную службу восьми лет от роду уже с чином полковника. Участник войны 1812 г.

24

Слова Пожарского из трагедии М.В. Крюковского «Пожарский», д. I, явл. 2.

25

Панева – в русском народном костюме – женская шерстяная юбка замужних женщин из нескольких кусков ткани (как правило, клетчатой) с богато украшенным подолом.

26

Глазет – разновидность парчи, блестящая шелковая ткань с металлической нитью.

27

Червчатый (устар.) – то же, что и червонный. Багряный, темно-красный цвет.

28

Очень красивая и благородная (фр.).

29

Ваша светлость (фр.).

30

Дормез – (истор.) – старинная большая дорожная карета для длительного путешествия, устройство которой позволяло спать лежа в пути.

31

В действительности у Анны Ивановны Анненковой (в девичестве Якоби) было два сына и дочь. Иван (1802–1878), Григорий (в 1824-м убит на дуэли), Мария (в 1840-м девица). Дом Анненковых находился на Петровке в Москве. – Ред.

Content

Виктория Дьякова
Маркиза Бонопарта

Глава 1. Вторжение

Глава 2. Нежданная встреча

Глава 3. Похищение

Глава 4. «Народной веры глас»

Глава 5. День Бородина

Глава 6. «Россия – не в Москве…»

Глава 7. Посол властелина

Глава 8. Крушение

Глава 9. «Гром победы раздавайся!»

Глава 10. Из Петербурга в Прованс

Глава 11. Декабрьский бунт

Глава 12. В Сибирь

Примечания