Ничейная земля

Илья Бушмин

Лучше страшный конец, чем бесконечный страх

Иоганн Шиллер

© Илья Бушмин, 2016

Корректор Ю. Фикс

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1

1

Одни говорят, что человек сам создает свою судьбу. Другие уверены, что все предопределено, и мы не являемся хозяевами своих жизней. Так или иначе, все мы связаны тысячами невидимых нитей с другими людьми, которых встречали когда-либо и которых только повстречаем. Трагедия заключается в другом. Мы не помним главного. Для чего мы живем. Для чего мы попали в это место.

Есть ли во всем этом – хоть какой-нибудь смысл?

Как сквозь дымку, Катя помнила то утро первого мая. Она шла по уже пропитавшейся солнечным светом гравийной дороге, косясь на шагавшую впереди собственную тень. На ее голове красовались два ярких банта, которые делали силуэт на неровной гравийной дороге похожим на какого-то зверька с огромными круглыми ушами.

Они возвращались из города домой. Кажется, был какой-то троллейбус, забитый возвращавшимися с парада – как и Катя с семьей – людьми. Нарядными, веселыми, гомонящими что-то. Катя смотрела на них снизу-вверх и видела довольные ясные лица и теплые улыбки, которые изредка кто-то из пассажиров бросал ей.

Все было таким безопасным. Таким родным.

В детстве Катя нечасто бывала в центре города. В те годы, кажется, она даже не подозревала, что сама является его маленьким жителем. Троллейбус, если это действительно был он, полз по широким городским улицам все дальше. С каждой остановкой людей внутри было все меньше, а пейзажи за окном все больше напоминали дом. Высокие и такие пугающие Катю своей громадностью высотки уступали место пятиэтажным хрущевкам – тогда Катя даже не подозревала о существовании такого слова – а те, в свою очередь, исчезали на границе частного сектора. И тогда Катя понимала, что они почти дома.

Одной рукой Катя держала красный воздушный шарик. Он плясал над ее головой, стремясь вырваться. Катя постоянно глазела вверх, но яркое солнце не давало полюбоваться шариком, слепя глаза. А другой рукой Катя держалась за крепкую папину ладонь. Она была шершавой, а пальцы папы с желтыми ногтями пахли навсегда въевшимся в их кожу табаком.

А потом была конечная. И там, где обрывался асфальт, начинался их дом. Катя шагала рядом с отцом, держась за его руку, и загребала сандаликами – они были чуть велики, куплены на вырост – камешки. Иногда она оборачивалась, и тогда видела тянущиеся на горизонте трубы многочисленных заводов Промышленного района. А потом смотрела вперед, на петляющую присыпанную гравием тропинку, которая тянулась вниз и терялась в плотном жилом массиве.

Мама что-то рассказывала. У нее был теплый, звонкий и жизнерадостный голос. На маме, Катя хорошо это запомнила, было легкое серое платье, подпоясанное черным ремешком из дерматина. Мама улыбалась, а ее губы постоянно двигались. Иногда Катя отвлекалась от попыток созерцания своего шарика и косилась на маму, но ничего не понимала. Она знала только одно. Все было хорошо.

Рядом с мамой вышагивала Валя. У нее тоже был воздушный шарик. Одной рукой она крепко, чтобы шарик не улетел, держала ленту, а второй держалась за руку мамы. Когда Катя встречалась взглядами с сестрой, та тут же жизнерадостно улыбалась.

Господи, где все это теперь…

Иногда мы узнаем о прошлом что-то, нечто такое, что меняет многое. Может быть, даже все. А иногда прошлое, вопреки всему, возвращается. И тогда никто не знает, что делать. Пережить его заново? А стоит ли игра свеч? Не лучше ли прошлому навсегда оставаться там, позади? Даже если прошлое – все, что у нас осталось – уверены ли мы, что хотим ворошить его?

В тот день была первая поездка в город, которую Катя запомнила. Почему-то именно этот первомай запомнился ей навсегда. Светило солнышко. Люди вокруг были довольными и открытыми, твердо знающими, что все будет хорошо. Папа был пахнущим табаком железным монолитом, мама легкой и воздушной, а старшая сестра – сияющей во все свои молочные зубы. И тогда, держа папу за руку и вышагивая рядом с ним по тянущейся вниз, к Яме, дороге, Катя верила – она в безопасности.

Она ошибалась…

Сейчас Катя стояла на том самом месте. Над ее головой нависали тяжелые и мрачные тучи. Редкие капли царапали холодом по лицу. Катя смотрела вперед и не понимала, как так вышло, что спустя 18 лет после бегства она снова оказалась здесь. На пороге Ямы. Будь она проклята…

Говорят, ничего в жизни не бывает зря. Если мы что-то пережили, значит, в этом событии был какой-то смысл. И рано или поздно значение этого испытания придет к вам. Катя могла бы согласиться с этим утверждением, если бы не события, которые она испытала 18 лет назад…

Жилой массив чернел впереди. Катя знала, что здесь ничего не изменилось. Те же кривые безымянные улочки, в которых легко запутается любой чужак. Те же разношерстные домики без номеров, натыканные один на другой. Та же непролазная грязь, темными жуткими ночами отпугивающая даже наряды патрульно-постовой службы и кареты «скорой помощи». Катя смотрела вперед, чувствуя, как к ее горлу подступает комок, и вдруг поняла, что приступы, о которых она успела позабыть, скоро вернутся. Возможно, прямо сейчас. Приступы решили вернуться в ее жизнь вместе с Ямой.

Какой смысл может быть в страдании? Какой урок можно извлечь из смерти близких? В чем суть испытания леденящим душу страхом, когда человек сталкивается лицом к лицу с самым что ни на есть настоящим Злом?

Чтобы победить страх, перебороть его?

Если кто-то думает, что можно победить страх… Это наивное существо не знает о Настоящем Страхе НИЧЕГО.

Волна побежала по телу, зародившись где-то в основании позвоночника. Догадываясь, что будет теперь, Катя внезапно ослабшей рукой выудила блокнот из внутреннего кармана куртки. Распахнула его и начеркала пару слов на последней чистой странице. Тонкая капля поставила влажное пятно рядом с линией чернил. Катя захлопнула блокнот и на секунду закрыла глаза.

Она родилась в Яме. Но однажды ей пришлось бежать отсюда. Бежать, сломя голову, не оглядываясь. В жалкой попытке навсегда вычеркнуть Яму из своей жизни. В попытке забыть прошлое.

Не вышло. Потому что сейчас Яма вернулась в ее жизнь.

А вместе с Ямой вернулось и Зло.

2

Короткий глубокий возглас-вдох, как после нырка под воду. Катя широкими глазами смотрела вокруг, не понимая, где она.

– Простите? С вами все в порядке?

Низкое затянутое тучами небо и зябкий ветер. Узкая грязная улочка частного сектора. Старая покосившаяся землянка с окнами, заляпанными до полной непрозрачности. Фургон Следственного комитета. Полицейские машины с включенными проблесковыми маячками. Желтая линия оцепления – один конец закреплен на колышке заборчика вокруг палисадника землянки, второй на боковом зеркале одной из машин ППС.

– Вам что, плохо? Может, помочь как-то…?

Катя посмотрела на говорившего. Молодое лицо. Она его знала. Халилов из убойного. Сейчас парень выглядел растерянным. Стараясь не поддаваться панике, Катя скользнула взглядом по рукавам собственной одежды. Мундир следователя СК. Она на работе.

Катя слабо качнула головой.

– Простите. Давление, наверное…

Как она здесь оказалась? Вызов? Давно она здесь? Она уже заходила внутрь?

В руках папка. Вспомнив про блокнот, Катя выудила его из кармана. Открыла на первой же странице – для удобства все использованные листки в блокноте она вырывала сразу же – и прочла собственные бегло нацарапанные каракули:

«Яма. Место преступления. Ты дежуришь».

Катя подняла глаза и теперь уже по-новому осмотрелась вокруг. В стороне стояли местные жители, угрюмо таращась на пришельцев в форме. Небритые мужики, одутловатые и мрачные, женщины с потухшими навсегда глазами. Невероятно. Ошибки быть не могло – она в Яме. Она знала эту улочку. Из той, прошлой, жизни.

Катя начала приходить в себя. Словно решив что-то проверить – это должно выглядеть именно так – она открыла папку. Медицинские перчатки, пустые бланки протоколов. Катя украдкой покосилась на Халилова. Он словно ждал Катю, чтобы двинуться внутрь дома.

Значит, вся работа еще впереди. Но Катя все-таки неуверенно шагнула к землянке. Старые рассохшиеся ворота с выломанной калиткой.

– Чей это дом, известно? – решилась она.

Ошибка. Халилов недоуменно покосился на Катю.

– Я… Я говорил уже.

– И что, – буркнула Катя. – Мне аплодировать нужно и закричать «бис», чтобы вы повторили?

Халилов пожал плечами.

– Хозяин дома уже пять лет в отсидке. За мокруху. Все это время дом пустует. Сегодня соседи увидели, что дверь в дом открыта. Решили заглянуть. А там – это…

«Это». Очевидно, Халилов так назвал труп. Иначе бы Катя здесь просто не оказалась.

Она вошла в заваленный помоями двор. Кто-то из соседей решил использовать пустующее пространство, чтобы выбрасывать сюда мусор. И даже не в черных пластиковых мешках для мусора. А как есть – прямо из ведра. Осторожно ступая по узкой дорожке, проложенной какими-то пионерами посреди стихийной свалки, Катя шагнула к старой и наполовину сгнившей входной двери. Она была выбита. Внутри Катю встретили облезлые грязные стены и характерный запах, который трудно с чем-то спутать.

Комната, заляпанные окна которой вели на улицу. Здесь уже работали двое криминалистов в полиэтиленовых одноразовых комбинезонах. Один расчехлял сумку со своим оборудованием, второй фотографировал что-то не полу. Халилов бросил ему:

– Комитет прибыл.

Криминалист кивнул Катя и посторонился, опуская фотокамеру. Увидев то, что находилось на полу, Катя невольно ахнула:

– Господи…

…Поляков любил солнце и жару. Когда от пекла днем спасает только кондиционер, а вечером на город опускается долгожданная прохлада – и тогда можно взять бутылочку ледяного пива и присесть где-нибудь на лавочке, чтобы просто насладиться моментом.

Но в этом году лето выдалось паршивым. С первых чисел июня над городом нависли тучи, дул зябкий ветер и постоянно моросил дождь, то ослабевая, то разряжаясь с новой силой. Прогноз погоды на ближайшие недели не предвещал никаких изменений.

Когда машина свернула в Яму и поползла по узким улочкам, едва проходимым из-за потоков грязи, Поляков невольно поежился. Водитель матерился сквозь зубы:

– Нах… машину мыл, е-мое. Грязь, грязь, грязь… Все остальное – что, отменили уже?

Поляков промолчал, хотя он и сам задавался иногда подобным вопросом.

В сером пространстве за окном всплывали редкие прохожие. Мужчины и женщины, пожилые или средних лет, все они были неухоженными, недружелюбными. Все смотрели волком на ползущий по грязи и рыхлым ухабам автомобиль с полицейской символикой.

Серый мир. Серое небо. Серые люди. Кто запихнул его, Полякова, в это место?

Рядом с Поляковым сидел молодой ППСник. Он нервно ерзал на сиденье.

– Ментов они тут не очень любят, судя по всему.

Поляков мрачно усмехнулся.

– Некоторые думают, что самое непригодное для проживания человека место – это бездушные, так сказать, бетонные коробки. Трущобы каменных джунглей. Но знаешь, что? Эти люди никогда не бывали в Яме. Любые трущобы – детский сад по сравнению с нашей Ямой.

Молодой ППСник поежился.

– Вы это… в Яме часто бывали?

Поляков пожал плечами.

– Доводилось.

– Я пару лет назад, еще до учебки, первый раз тут оказался, – ППСник говорил, чтобы заполнить пустоту. Чтобы не думать, где они. – Девушка у меня рядом с Ямой жила. Окна прям сюда выходят. Я пока ждал ее… Стою, а где-то в Яме толпа идет. С палками. И с факелом… С факелом, представляете?

Поляков улыбнулся.

– Перепугался?

– Не без этого, – признался парнишка. – Блин, сюда даже таксисты после семи не приезжают. Не то что в Яму, даже в соседние районы стараются после темноты не показываться.

Поляков не ответил, снова отвернувшись к окну. Яма. Черт побери, какое точное название для этого места.

– Тысячи домов на улицах, которых даже нет на карте, – сказал он. – Сколько человек живет здесь, никто даже не знает. У многих нет паспортов и вообще каких-либо документов. Это отдельный мир. Который старается не соприкасаться с нашим… Идеальное место для тех, кто не хочет, чтобы их когда-нибудь нашли.

…В комнате заброшенного дома в сердце Ямы, хозяин которого последние пять лет находился в колонии общего режима по обвинению в убийстве, находились скелеты трех молодых женщин.

– Все три жертвы – определенно молодые женщины, как можно судить хотя бы по их одежде, – медленно, неторопливо говорил судмедэксперт. Он знал, что Катя делает наброски его первоначальных выводов для протокола. – Ну и убиты, как понимаешь, в разное время. То есть, их совсем не одновременно сюда привезли, Катюш.

Она хмуро кивнула.

– Да. Повезло мне с дежурством сегодня.

Убранство комнаты представляло собой старый, примерно 40—50-х годов прошлого века, шифоньер на изогнутых ножках, два разломанных кем-то ветхих и гнилых кресла, а также трюмо с зеркалом в простенке между окнами. Зеркало было разбито, а одна из ножек трюмо сломана, из-за чего оно покосилось, и лишь оконная рама не давала трюмо рухнуть на скрипучий старый пол.

То, что осталось от первой жертвы, находилось у стены, в дальнем от двери углу. Тело уже превратилось в разваливающийся на глазах скелет, указывая, что с момента убийства прошел солидный срок. Провалы вместо глаз, один из которых был прикрыт жидкой прядью каштановых волос. На убитой были разорванная кофточка и спущенные до лодыжек джинсы, открывающие темную высохшую плоть. Вокруг иссохшей шеи скелета был обвит ремешок от сумочки.

Скелет второй женщины, брюнетки, лежал на боку у противоположной стены. Одна рука неестественно вывернута. Убитая была в сарафане. Подол задран, оголяя тазовые и бедренные кости. На ней были туфли со шпильками. За одну из шпилек зацепился кусочек черной кружевной ткани. Трусики несчастной.

Катя не была экспертом-патологоанатомом, но она сразу сообразила, что второй труп более свежий. На потемневших костях кое-где встречались частично сохранившиеся мумифицировавшиеся ткани.

Третье тело находилось в центре комнаты. Девушка – то, что от нее осталось – лежала на спине, раскинув руки. Черные коротко стриженные волосы. Отсутствующими глазами она смотрела в потолок. На ней было шерстяное платье, задранное до груди.

– А по срокам? – спросила Катя. – Ну, предварительно хотя бы?

Патологоанатом вздохнул и выпрямился, гадая, с чего начать.

– Чем больше времени проходит с момента смерти, тем больше замедляется процесс трупных изменений. Ранние трупные явления – охлаждение, окоченение, появление трупных пятен – начинаются через несколько часов после наступления смерти. Но уже через несколько суток они исчезают, уступая место аутолизу.

– Самопереваривание тканей, – кивнула Катя.

– Угу. Потом начинаются поздние трупные явления и консервирующие процессы. Каждая новая стадия продолжается в разы больше времени, чем предыдущая. Если труп погребен, то ткани и органы приобретают вид однородной грязно-серой массы через год-полтора. На поверхности земли, при благоприятных условиях, это дело длится месяца полтора-два, после чего мягкие ткани трупа разрушаются.

Патологоанатом указал на скелет в центре комнаты.

– Смело могу сказать, что это жертва номер три. Здесь сухой воздух, неплохая вентиляция – чувствуешь, сквозит их всех щелей?

– Что, кости ноют? – догадалась Катя.

Медик уныло кивнул. Сквозняки всегда доканывали его, Катя это хорошо помнила.

– У жертвы номер три наступила полная мумификация, средние сроки этого процесса при таких условиях ограничены в пределах от полугода до 12 месяцев. Но полгода назад была зима. Центрального отопления я здесь не наблюдаю, как и везде в частном секторе оно здесь печное, правильно? А дом-то заброшен. Представляешь, что в этих стенах зимой творится?

– Морозилка.

– Вот именно. Так что к этому времени труп наверняка частично мумифицировался. Я бы сказал, предварительно, конечно, что третья жертва скончалась ориентировочно около года назад. Может быть, чуть меньше.

– Прошлым летом, – прикинула Катя. – А что с остальными?

Патологоанатом указал на скелет брюнетки в сарафане и шагнул к нему, водя вокруг нее шариковой ручкой, как указкой.

– Познакомьтесь с жертвой номер два. Как видишь, мягкие ткани и связки разрушены полностью, начался процесс окончательного распада трупа на кости. Уже исчезают связки и хрящи. Грудь и живот запавшие, нижняя челюсть уже практически отделена от черепа. Процесс скелетирования начался в области головы и конечностей. Скоро останутся только кости…

– Срок, – напомнила Катя.

Медик почесал затылок.

– Нужно провести обследование костей, потому что на определенном этапе начинается ярко выраженное высыхание костей скелета. Их масса снижается, повышается их пористость и хрупкость. Для всех этих значений у нас есть таблицы. Поэтому после детального обследования я смогу назвать более точный срок или подтвердить предварительный. Но пока могу сказать, что перед нами скелет молодой женщины, которая скончалась ориентировочно полтора-два года назад. Повторяю, Катюш, это предварительно.

– Само собой. – Катя взглянула на третий скелет. – А здесь у нас старожил?

– Вроде того. Скелет начал распадаться на отдельные кости, так как весь связочный аппарат разрушен. Учитывая предварительные сроки смерти жертв номер два и три, я могу пока только предположить, что первая жертва оказалась здесь в срок от трех до пяти-шести лет назад.

Катя вспомнила слова Халилова.

– Дом пустует только пять лет.

– Значит, от трех до пяти, – патологоанатом снял очки и, протирая их платочком, покачал головой. – Если хочешь стать философом, иди работать с трупами. Пока мы живем, мы работаем, спешим любить, горим, несемся куда-то вперед и постоянно боремся с другими людьми и с самим миром. Но потом приходит великий уравнитель. Смерть, гниение, распад… И как итог – минерализация. То, что несколько лет назад любило и спешило жить, распадается на отдельные химические элементы и простые соединения. От праха к праху.

Катя решила промолчать, чтобы дать медику время проникнуться его грустными мыслями. Но она была на работе.

– Со способами убийств у нас засада, да?

– Почему же, – вдруг оживился патологоанатом. – Вовсе нет.

– Хм, – недоверчиво отозвалась Катя.

Вместо уточнений медик поманил Катю пальцем и подошел к третьей жертве в центре комнаты. Кате пришлось подчиниться и встать рядом. Медик склонился над убитой, аккуратно опустил закрывавшую ее горло складку шерстяного платья и осторожно ткнул пальцем в темную полосу вдоль темно-серых мумифицировавшихся тканей шеи.

– Видишь? Это же странгуляционная борозда. Ткани мумифицировались и оставили для нас этот след. Борозда глубокая. Чем душили, не знаю, рядом нет ничего подходящего. Убийца мог с собой захватить удавку. Как трофей. Учитывая, во что девушка одета…

Катя кивнула, поняв его мысль:

– …Это могли быть колготки.

Ее голос дрогнул. Собравшись с духом и пытаясь справиться со смесью отвращения и брезгливости, она опустилась перед убитой на корточки. Катю интересовали глаза. Пустые глазницы убитой, смотрящие в никуда.

– У трупа номер один удавка так и осталась на шее, как видишь, – продолжал медик. – Труп номер два нужно будет проверить. От кожи мало что осталось, но при наличии аппаратуры…

Катя уже не слушала его. Чувствуя себя святотатцем, она заглянула в иссохшую глазницу третьей жертвы, пытаясь найти на внутренней поверхности впадины характерные царапины.

Патологоанатом замолчал. Он удивленно наблюдал за Катей, таращась на нее исподлобья – поверх очков.

– Как ты догадалась?

– Что?

– Им выкололи глаза, – сказал медик. – На внутренних стенках глазниц характерные повреждения, я обнаружил их у второй и третьей жертвы. В лабораторных условиях найду и у первой, скорее всего. Всем им выкололи глаза. Ты же это проверяешь? Как ты узнала?

Катя молилась, чтобы очередной приступ не случился с ней прямо здесь и сейчас. Она собрала волю в кулак и стиснула зубы, прогоняя зародившуюся в основании позвоночника и мерзким ручейком ползущую вверх по спине змею страха.

Им выкололи глаза. Господи.

– Потому что… – начала Катя, но ее подвел голос. Дрогнул. Кашлянув, она закончила: – …Потому что все это я уже видела.

Она мечтала убраться отсюда подальше. Из этой землянки с тремя трупами, которых убили тем самым способом. Из Ямы, в которой Катя не была 18 лет и очень надеялась, что больше никогда здесь не окажется. Она хотела забиться куда-нибудь и закрыть глаза. А потом проснуться и узнать, что все это было сном. Пусть кошмарным, но – всего лишь сном.

Снаружи накрапывал дождик. Прижимая папку к груди, Катя осторожно шагала по узкой и скользкой дорожке сквозь горы мусора. К проему в воротах, где когда-то была калитка. Оказавшись снаружи, за линией оцепления, Катя вдохнула полной грудью.

В стороне Халилов курил с кем-то из местных. Он с сочувствием покосился на Катю и, поколебавшись, подошел к ней.

– Мы поговорили с местными. С теми, кто вообще согласен говорить. Таких немного. Никто ничего вспомнить не может. Говорят, не бывает здесь никто. Землянка-то заброшенная.

Холодный мокрый ветер прилепил, как кляксу, прядь волос к лицу Кати. Убирая волосы, Катя посмотрела вдоль улицы. На горизонте виднелись трубы расположенных за пределами Ямы заводов Промышленного района города.

– Когда мы в детстве ходили здесь, по этой улице, в школу… А ведь нужно было пройти черт знает сколько. До конца Ямы, до самого переезда, а уж там по прямой двадцать минут до школы…

Халилов оторопело смотрел на Катю.

– Что? Вы… вы здесь жили?

– Родилась и выросла, – кивнула Катя. – Что, удивлен?

Халилов смутился.

– Ну, вы такая, не знаю… хрупкая. А Яма самый поганый район в городе. А может, и вообще в стране. Вы уж извините, но я, честно говоря, не могу представить.

Здесь была такая же грязь, – невесело улыбнулась Катя. – Всегда. А знаешь, тогда, в детстве, мы с сестрой пробирались в школу по этой самой улочке. В сапогах до колена, но все равно обходили самые большие лужи. Потому что никогда не знаешь, какой она будет глубины. И мы шлепали по этой грязи. И смеялись. В детстве казалось, что все нормально.

– Сейчас уже не кажется?

Халилову ответил кто-то за спиной Кати:

– Тогда мы не подозревали, что есть другой мир. Иначе здесь очень сложно.

Катя обернулась. И это было уже третьим за день потрясением. Сначала – Яма. Потом – девушки, умерщвленные Тем Самым способом. А теперь вот – он.

– Поляков, – изумленно сказала Катя, не веря своим глазам.

Поляков загадочно улыбнулся, приветствуя ее кивком…

…И словно прошедших лет не было вовсе.

3

18 лет назад

– Катька!

Обернувшись, Катя прищурилась. Валя махала рукой и бежала к ней. Простенькое платье, доставшееся старшей сестре от матери, и джинсовая куртка. Предмет зависти Кати. Ее родители купили Вале на 18-летие, специально отправившись для этой цели на вокзал – к шедшему из Средней Азии поезду с челноками, торговавшими прямо на перроне.

– Привет! А я ору тебе, ору. О чем замечталась?

Катя покрепче прижала к груди пакет с буханкой хлеба, так и норовящий выскользнуть из рук и плюхнуться на пыльный гравий.

– Ты уже с экзамена? – выпалила Валя. – Ну и как?

Катя вздохнула.

– Откуда я знаю. Завтра только скажут результаты. Надеюсь, не завалила…

Валя звонко рассмеялась.

– Еще бы! Думаешь, я не слышала, как ты у окна до полуночи халяву ловила? – Валя передразнила Катю тоненьким голосочком, зная, что сестру это всегда жутко раздражало: – «Халява, приди! Халява, приди-приди!».

Катя смутилась. Она была уверена, что сестра все еще гуляет с подружками. А та, вон, стояла перед домом – и наверняка хохотала, давя смех ладонью.

– Да ну тебя…

Посмеиваясь, Валя забрала у младшей сестры пакет с хлебом и двинулась вперед. Все, как всегда. Катя поплелась за ней, помахивая потрепанным полиэтиленовым пакетом с выцветшим изображением Леонардо Ди Каприо из того самого «Титаника». В форме в школу разрешили не ходить уже лет пять назад, и только старательно уложенная прическа выдавала Катю.

– А ты? – нашлась Катя, вспомнив, куда сегодня должна была пойти сестра, и обрадовавшись, что можно перевести тему. – Была на фабрике? Взяли документы?

Валя только отмахнулась.

– Лучше не спрашивай…

– В смысле?

– Я тетю Машу там встретила, – поведала Валя. – Помнишь ее? С мамой вместе в райпо раньше работала?

В памяти Кати всплыл смутный образ из глубин детства.

– Полная такая, с «химией» на голове?

– Она, оказывается, сейчас там работает, – кивнула Валя. – И лучше бы, говорит, не работала. Швеям уже два месяца зарплату не дают, представляешь?

– Да ты что? И там тоже?

– Я вообще в шоке, – по лицу Вали пробежала тень, демонстрируя, что сестра действительно переживала. – Два года в каблухе оттарабанила, и ради чего все?

Катя вздохнула. Скоро она закончит все экзамены. Потом выпускной, аттестат… И те же самые проблемы. Куда пойти работать, чтобы помочь родителям сводить концы с концами.

– Ну, это же временно все, – попыталась она утешить сестру. – Перестройка и все такое. Скоро это закончится. По телеку вон вчера говорили, что…

Катя осеклась, заметив тень. Человек был сразу за насыпью железнодорожного полотна, к которому приближались сестры. Тянущаяся вдоль жидкой лесопосадки железная дорога отделяла Яму жирным пунктиром от остальной части северо-западного промышленного массива их города. Перешел через рельсы – и ты в Яме.

Это был Кирилл. Катя всегда пугалась, видя его. Особенно его взгляд. Кирилл смотрел волком, исподлобья. Он был невысоким, щуплым, и на вид ему можно было дать лет 10—12, не больше, хотя от девчонок Катя слышала, что ему уже все 14. Кирилл испуганно и диковато, как волчонок, таращился на девушек, прижимая к груди недопитую бутылку лимонада. В этой желтой жиже плавали кусочки начинки от какого-то пирожка. Сколько Катя его помнила, Кирилл всегда ходил по улицам Ямы с чем-то, что можно попить или пожевать. Словно внутри него жил кто-то, требовавший постоянной кормёжки.

– Привет, – машинально пробормотала Катя.

Валя хмуро покосилась на сестру.

– Пошли отсюда!

Она торопливо дернула Катю за руку, увлекая дальше. Они перешли через рельсы. Та же дорожка и та же жидкая лесопосадка, тянущаяся по обе стороны от тропинки. Но теперь они перешли границу и были дома. Катя невольно обернулась. Кирилл таращился им вслед.

– Ты чего? – буркнула Катя.

Валя неопределенно махнула головой.

– «Привет», – сестра не могла удержаться, чтобы снова не передразнить Катю, но на этот раз вполголоса, почти шепотом. – Нафига ты с ним вообще говоришь? Не связывайся ты с ним. Он же того!

Валя многозначительно покрутила пальцем у виска.

– Ты в это веришь, что ли? А по мне, так обычный. Ну, странный слегка, конечно, но с ним же никто не общается просто, и…

Валя лишь отмахнулась, затыкая младшей сестре рот.

Дома их уже ждала мать, которая тут же погнала девушек к столу – суп, да еще и на мясном бульоне, остывал. За обедом только и разговоров было, что об экзаменах Кати и попытках Вали трудоустроиться.

А после Валя вдруг предложила сестре погулять. Они брели по узким петляющим улочкам родного поселка, которые, как змеи, опоясывали уходящий в никуда огромный овраг. Это и была яма, давшее название месту, где они родились и выросли. Беспорядочные улочки с натыканными там и тут домишками, все как на подбор ветхими и трухлявыми, привели их к окраине поселка. За окраинными домиками уже тянулась непроходимая чаща леса. Здесь, словно импровизированный шлагбаум, отделявший жилой сектор от царства флоры, валялось когда-то и кем-то поваленное дерево. Местная молодежь отдыхала здесь по вечерам, облепив эту огромную иссохшую «скамью». Валя первая присела на бревно.

– Этот дурачок, Кирилл, – вдруг сказала она. – Он раньше жил здесь.

Валя кивнула на барак, поросший со всех сторон кустарником, как леший. Ветхое деревянное строение с заколоченными черными окнами, в котором, как была уверена Катя, никто не обитал целую вечность, пряталось посреди зарослей наступавшего леса.

– Где? – удивилась она. – Здесь?

– Вот в этом самом бараке.

Валя сорвала травинку и засунула ее в рот. Катя присела рядом, чувствуя кожей ног колючую кору иссохшего дерева.

– Да ладно. Я вообще никогда не слышала, чтобы там кто-то жил.

– Странно! – иронично хмыкнула Валя. – Аж сама Катька ничего не слышала! Такое бывает разве?

– Хорош издеваться.

– Ты в этой части поселка вообще часто бываешь?

Катя смутилась.

– И что мне тут делать? Наш дом в другой стороне совсем.

Они были слишком разные. Валя умудрялась быть душой любой компании. Вся молодежь Ямы была у нее в друзьях или, по крайней мере, хороших приятелях. Они бродили толпами дотемна, вместе ходили в город, в ближайший дом культуры, где по пятницам и субботам проходила дискотека. Катя по-хорошему завидовала сестре. Она так не могла. Кате все время казалось, что ее не любят, что на нее косо смотрят, что ее испытывают. Поэтому Катя предпочитала оставаться дома. Читать книжку или смотреть с родителями телевизор – спасибо отцу, собравшему мощную антенну, которая здесь, в Яме, умудрилась ловить сигнал сразу обоих центральных каналов страны.

– Говорят, этот барак во время войны построили, – сообщила Валя, жуя травинку. – Типа временного жилья для нескольких семей, которых сюда перевезли. Не знаю, кто там жил с самого начала, конечно. Знаю, что в конце концов там Кирилл и его мать поселились.

Катя недоверчиво покосилась на сестру, заподозрив, что та опять ее разыгрывает.

– Врешь опять.

– Почему это?

– У него же нет родителей. Кирилл с бабкой живет. Ну, с той, которая молиться любит.

– Еще бы она молиться не любила, – смакуя момент, усмехнулась Валя. – После того, как ее дочка повесилась.

Катя ахнула.

– Кто? Мать Кирилла?

– Ты еще маленькая тогда была, потому и не помнишь, – кивнула Валя. Она была старше на два года и всячески это подчеркивала. – У нас тогда весь Замаячный только об этом и галдел.

Катя тут же забыла об экзаменах и всем остальном.

– А как? Почему? Что случилось?

– Интересно? – хмыкнула Валя, но тут же посерьезнела. – Никто не знает. Только знаешь, что говорят? Говорят, Кирилл все видел. Ну, мамку мертвую свою. А он ведь тогда вообще сопляк был. Года два-три, может, четыре, или типа того. Маленький, в общем. Вот, говорят, с тех пор он и того – тю-тю, тронулся.

Катя поежилась, едва попытавшись представить, каково это.

– Бедный пацан… После такого любой тронется.

– Вот его бабка к себе и взяла, не в детдом же отдавать, внук типа все-таки, – согласилась Валя. – А сама тоже после этого в бога ударилась. Ходит и молится вечно теперь.

Катя смутно помнила, что ее звали Людмила Николаевна. Но все называли ее просто «Фокина». Дети разбегались при виде полоумной женщины в платке, которая брела по пыльным колдобинам Ямы и вечно бубнила себе под нос что-то про богородицу, а также сына, отца и святого духа и прочее.

– Жалко его, – сказала Катя. – Не, я серьезно, Валь. Пацан такое пережил, а с ним никто не общается даже. Как с дурачком. А он никакой не дурачок, раз такое было. Это же неправильно, наверное…

Валя покосилась на сестру, но промолчала.

– А барак этот? – робко спросила Катя. – С тех пор, как она повесилась, здесь что, так и не жил никто больше?

– Сеструх, ну ты даешь. А вот ты сама захотела бы жить там, где тетка на глазах у своего сына повесилась? Да там ни один нормальный человек глаза ночью не сомкнет, блин.

Катя попыталась представить – и тут же непроизвольно поежилась.

– Бррр. Ни за что.

– Вот-вот. А остальные что? Тоже не дураки.

Барак с каждой минутой выглядел все более зловещим и мрачным. На секунду Кате даже показалось, что сквозь черные щели заколоченных окон дома-призрака на нее кто-то смотрит. Это заставило Катю нервно вскочить.

– Слушай, Валь, пошли уже отсюда, а?

Валя кивнула, но не сдвинулась с места.

– Там не то что жить с тех пор никто не хотел, – мрачно, почти зловеще продолжала она. – К этому бараку вечером или ночью никто даже подойти не осмелиться. Особенно, если один. Видишь, рядом ни домов, ничего. Знаешь, почему?

У Кати перехватило дыхание. А собственный голос показался ей непослушным, тихим и дрожащим.

– Почему?

– Говорят, он проклятый, – торжественно поведала Валя. – Я слышала, говорят, что мать Кирилла так его и не оставила. Дом, в смысле. Не нашла покоя на том свете, понимаешь? Наши рассказывали, – под «нашими» Валя всегда подразумевала своих многочисленных друзей со всех концов поселка, – что по ночам там до сих пор что-то слышно. Какие-то звуки. Бац – и скрипнет что-то. Или упадет. Будто ходит там кто-то… Представляешь себе?

Катя почувствовала, как у нее на спине волоски встают дыбом от ужаса.

– Врешь.

– Серьезно! – Валя выпучила глаза, доказывая этим, что не шутит. – А еще, по ночам, иногда… Особенно, когда полнолуние… Если бы я сама не слышала, ни за что не поверила бы. Когда на небе горит полная луна, иногда в такую ночь можно услышать, как из барака кто-то зовет тебя… Тихо так, тихонечко, тонким таким замогильным голосом…

Катя открыла рот от напряжения, круглыми глазами пожирая сестру. Сделав многообещающую и от того еще более жуткую, зловещую паузу, Валя вдруг дернула руку и схватила Катю за плечо, возопив что есть сил:

– …«Катька-а-а!!!».

Взвизгнув, Катя шарахнулась назад. Валя разразилась хохотом, едва не свалившись с бревна. Поняв, что ее разыграли, как последнюю простушку, раскрасневшись от злости и на себя, и на сестру, Катя закричала:

– Да пошла ты! Дура, блин! Совсем уже чиканутая!

Валя покатывалась со смеху, повизгивая и хватаясь за живот. Катя, ругаясь и кипя от злости, перелезла через бревно и решительно двинулась прочь. Валя засеменила следом, окликая сестру сквозь смех:

– Стой, Катюх!

– Иди ты!

– Видела бы ты себя! – Валя не могла успокоиться. – Да стой ты, дура, я же пошутила!

– Сама дура! Чиканутая.

Катя костерила себя, на чем свет стоит, за то, что в очередной раз позволила сестре выставить себя в дураках. Но, пройдя пару кварталов по петляющим пыльным улочкам, она стала понемногу успокаиваться. А затем не выдержала и усмехнулась, вспомнив собственный голос.

Лишь стерев улыбку с лица и заставив себя насупиться, чтобы сестра не расслаблялась, Катя остановилась и позволила Вале догнать ее.

Потом они попили воды на колонке, около которой, несмотря на стоящую в Яме жару, никого не было. А вскоре вышли на родную улочку.

– Сколько у тебя экзаменов еще в школе осталось?

– Два, – вздохнула Катя. – Математика и сочинение.

Валя скривилась.

– Фу! Математику всегда терпеть не могла.

– А я за нее как раз не волнуюсь. А вот сочинение…

Они прошли мимо дома Авдеевой. Хозяйка, как почти всегда, сидела на низенькой шаткой лавочке в палисаднике, в тени куста сирени, который был ее гордостью. Сестры хором поздоровались:

– Здрасте, баб Галь!

Авдеева закивала, улыбаясь беззубым морщинистым ртом, а потом долго смотрела им вслед, словно стараясь запечатлеть эту идиллическую картину, пока смерть не заявит о своих правах. Авдеева была старой и часто болела, и родители Кати поговаривали как-то, что баба Галя в своем холодном домишке еще одну зиму точно не переживет.

– Да какая разница, – продолжала Валя. – Что тебе это сочинение? Ну, трояк получишь даже если. И что? Чего это изменит? Ты же в институт не собралась поступать?

Катя отвела глаза.

– Не знаю.

Валя сокрушенно покачала головой.

– Ты серьезно? Катюх, взрослеть пора, ты чего уже, в самом деле? Оглянись вокруг. Мы живем в нищем поселке на самом отшибе города. До остановки полчаса пиликать от переезда, а потом до центра почти час на троллейбусе. Мы в Яме, сеструх. Так что хорош выкобениваться.

Катя промолчала. Она и сама знала все это. Детство, когда она бегала перед домом с ободранными коленками и сияла беззубым ртом, чувствуя, физически чувствуя, как она летит, и заходясь от восторга. Родители, бывшие монолитом, которые защитят ее всегда и везде. Родной поселок, о причинах самоназвания которого – Яма – она даже не задумывалась. Все было тогда таким простым, понятным – и радужным. Но сейчас все это было позади. Старшая сестра была права. Пора взрослеть и трезво оценивать свои шансы. А шансы были паршивыми. Никто из тех, кого они знали здесь, в Яме, не поступил в институт.

– Поступай в каблуху, – Валя обняла Катю за плечи. – Там нормальные преподы. А с этого года, говорят, новую специальность открывают. «Хозяйка усадьбы» называется.

Катя не выдержала и рассмеялась.

– Какой еще усадьбы? Как в «Рабыне Изауре», что ли?

– Ну, блин, так вот называется, не я же придумала. Там, короче, изучают…

Катя подняла глаза, взглянув вперед, в сторону их дома, и почувствовала, как у нее екнуло сердце. Девушка изумленно замерла, уже не слушая сестру. Валя машинально сделала пару шагов и обернулась.

– Ты чего?

Безуспешно пытаясь справиться с собой, Катя подняла руку и показала пальцем вперед.

– Сергей вернулся.

Валя резко обернулась. Катя знала, что старшая сестра ждала этого момента два долгих года. Всегда беззаботная, даже легкомысленная, она прятала письма из воинской части в шкаф и иногда перечитывала их, когда была уверена, что никто ее за этим не застукает.

Это был Сергей Поляков собственной персоной. Возмужавший, короткостриженый, с обветренным, ставшим каким-то волевым и угловатым, лицом. На нем была парадная армейская форма с аксельбантом на груди и пыльный чемодан.

Сергей остановился, поставил чемодан и расплылся в широкой улыбке.

– Поляков! – взвизгнула Валя. – Какие люди!

Валя, а за ней и Катя, бросились к Сергею. Тот шагнул девушкам навстречу, на ходу простирая объятия и улыбаясь так тепло и радостно, что у Кати на глазах навернулись слезы счастья.

Даже несмотря на то, что молодому дембелю не было до нее, Кати, никакого дела.

Вот и сейчас он, высокий, мужественный, подхватил налетевшую на него Валю и закрутил. Валя хохотала и кричала «Отпусти!», но Сергей не слышал – к валиной радости – не слушал ее.

Катя осталась стоять в стороне, поймав себя на мысли, что она глупо, как последняя простушка, улыбается тому, кто на нее даже не взглянул.

4

В стеклянной витрине кафешки, залитой снаружи дождем, Катя видела собственное мутное отражение. Тощая, в синем кителе, висевшем на ней, как на вешалке, Катя давно не чувствовала себя так неуютно.

Она перевела взгляд на сидящего напротив Полякова, чуть улыбнулась ему – вышло как-то робко, но ситуация была самой что ни на есть подходящей – и обхватила ледяными после улицы ладонями чашку горячего шоколада.

– Майор юстиции? – Поляков кивнул на ее погоны. – Небось, уже старший следователь?

– Вовсе нет.

– Ну вот. А я в тебя верил.

Было непонятно, шутил Поляков или нет. Но Катя не удержалась от улыбки.

– Зато по особо важным.

– О. Ты очень крута.

– Нет, не очень, – зачем-то ляпнула она.

Катя попыталась вспомнить, когда видела Полякова последний раз. Как ни крути, а выходило, что прошло 18 лет. Целая жизнь позади. И вот они сейчас сидят в кафе в центре города, в сотне метров от ее родного управления СК и в добрых шести километрах от злополучной Ямы, и пьют кофе.

Поляков мало чем напоминал того дембеля с растянутыми до ушей в широкой улыбке губами. Он осунулся. Его щеки прорезали две вертикальные морщины. Еще одна глубокая морщина пролегала через весь его лоб. На скуле виднелся бледный шрам, своим узором напоминавший птичью лапку. Короткая стрижка, но лохматые волосы – Поляков явно не был фанатом прихорашиваться перед зеркалом с расческой в руках. Мешки под глазами. И сами глаза… В них была вселенская грусть и пустота. Когда в последний раз в своей той, прошлой, жизни Катя видела Полякова, у него были именно такие глаза. Словно этот взгляд теперь уже 38-летний мужик пронес через всю свою жизнь.

– Ты изменился, – сказала Катя, чтобы что-то сказать.

Поляков осторожно подул на огненный кофе и сделал осторожный глоток.

– Все мы меняемся, – пожал он плечами. – И все вокруг тоже меняется. В этом большой минус и одновременно большой плюс нашего мира.

Катя даже не подозревала, о чем он. Поэтому отозвалась:

– Да, наверное. Не знаю.

– Как ты оказалась здесь?

Поляков кивнул на мундир, и по этому жесту Катя сообразила, что он имеет в виду.

– Долгая история. Да как и все, в общем-то. Ничего особенного. Поступила на юрфак. Через год после… – она запнулась. Поляков кивком подтвердил, что понимает, какое событие Катя обозначила этим обрывком. – Ну вот. Потом в суде практику проходила. В Ленинском. А у нас тогда прокуратура в том же здании располагалась. Не знаю, помнишь ты или нет.

– Очень вряд ли. Неважно.

– Да. И так, в общем, вышло, что я туда и устроилась. Сначала помощником. Потом следователем. А потом реформа эта. Когда создавали Следственный комитет, меня позвали. Я к этому времени хоть и была начинающим следаком, но уже была, наверное, на хорошем счету. Как-то так. Ну а… – Катя повертела чашку, наблюдая, как тянущаяся вверх тоненькая струйка пара завихряется перед ее лицом. – …А ты?

– Все просто, – отозвался Поляков. – Долго без работы сидел. Это началось, когда мы виделись в последний раз. До того, как вы уехали. Помнишь?

Катя помнила.

– Лихие девяностые во всей красе… Мать их дери… Такое не забудешь.

– У меня за плечами только армия и была. А, ну и права еще, само собой. Выбора особого не было. Можно было пойти в бандосы. Я, кстати, серьезно эту мысль рассматривал. Терять-то… – Поляков невольно вздохнул. – …Терять-то особо нечего было.

Катя отвела взгляд. Смаковать детали воспоминаний, от которых она бежала всю свою сознательную жизнь, Катя сейчас не могла.

– Но я подумал-подумал, и пошел в ментуру. Люди там как раз нужны были. А желающих работать не особо. Если помнишь, в девяностые не выстраивалась очередь из желающих носить погоны.

– Наверное.

– Сначала водилой устроился, по специальности. В городской полк ППС. Патрулировал Промышленный. А потом дела в ментуре пошли еще хуже, хотя, казалось бы, куда уж хуже-то. Народ валил на улицу со страшной силой. Я оставался. И однажды мне предложили подумать.

– Уголовка?

Поляков согласно кивнул.

– Она самая. В Промышленный.

– Ты согласился?

– Сама видишь.

– Майор?

– Капитан.

Катя чуть улыбнулась, и Поляков ее поддержал. Она поймала себя на мысли, что сам Поляков наверняка тоже чувствует себя неловко сейчас. Разве что у него получается это скрыть гораздо лучше. Опер все-таки.

– Как родители? – подал он голос. – Живые?

Катя покачала головой.

– Папа нет. Давно уже. Мама… болеет она. Давай не будем об этом, хорошо? Не самая веселая тема.

– Могу анекдот рассказать.

– Я подписана на рассылку, – соврала Катя зачем-то. – Все, что ты можешь рассказать, для меня будет бояном.

Поляков потянулся к карману куртки.

– Я выйду на минутку.

Сквозь стеклянную витрину кафе она видела, как Поляков спрятался под широким козырьком и закурил. Катя поколебалась, думая, идти ли ей следом. Но все же поднялась. Поляков чуть улыбнулся, увидев у нее в руках серебристый цилиндр электронной сигареты.

– И как?

– Заменяет.

– Куришь, значит.

Катя не понимала, зачем он говорил это все. Внезапно она разозлилась.

– Сергей, прошла целая жизнь. Я не та девчушка с испуганными глазами, которую ты помнишь. Я следачка городского отдела СК. И ты меня совсем не знаешь. Ты ничего обо мне не знаешь.

Поляков промолчал. Выдыхая пропитанный никотином пар электронной сигареты, Катя покосилась на него. И снова увидела и буквально ощутила грусть и странную пустоту, которая, как черная дыра, заволакивала глаза Полякова.

Кате стало стыдно. Она сбежала 18 лет назад. Поляков остался. Он был вынужден пройти этот путь до конца. И, возможно, до сих пор проходил его.

– Сергей, – голос Кати предательски хрипнул, и она кашлянула, прочищая бронхи. – После того, как мы уехали… Все это продолжалось?

Поляков задумчиво полюбовался тлеющим кончиком сигареты. Стряхнул пепел себе под ноги.

– Ты совсем не в курсе, да?

– Надеюсь, ты помнишь, почему.

Поляков покивал. Открыл рот он далеко не сразу.

– В Яме тогда все напуганы были. Очень сильно. Да ты и сама помнишь… Дело дошло до митингов.

Катя помнила ужас, царящий в поселке 18 лет назад. Но при слове «митинг» она не могла не изумиться.

– Митингов?

– Народ бил во все колокола. Интернета тогда не было, к сожалению. Кто-то ходил в газеты. Кажется, они даже писали что-то, но беспредел тогда творился везде, так что толку не было. Вроде бы даже телевизионщиков в поселок приглашали, но какой дурак поедет в Яму просто так? Тогда наши пошли на последнее средство. Собрались толпой и двинулись в город. К милиции. Мы осаждали ее несколько дней назад.

– Мы? Ты тоже был там?

Поляков горько усмехнулся, выбросил окурок в урну и посмотрел Кате в глаза.

– В первых рядах. Орал больше всех. Я был готов на все, чтобы остановить это. Ты ведь понимаешь.

Катя отвела взгляд.

– А дальше?

– Осаждали ментуру несколько дней. К нам начальство выходило. Мы требовали, чтобы поговорить с нами приехали депутаты и кто-нибудь из горадминистрации. Мы требовали, чтобы нас выслушали. И услышали. Яму довели до ручки, и Яма пошла напомнить городу о себе.

– Получилось?

– Менты были вынуждены начать работать. Особенно, когда мы решили не расходиться даже по ночам…

Катя впервые за долгие годы вспоминала те события. Но не могла представить, чтобы Яма пошла требовать что-то от власти. Они слишком долго жили в разных измерениях. Вероятно, люди действительно были доведены до крайней степени отчаяния.

Катя в очередной раз возблагодарила небеса за то, что 18 лет назад Яма ушла из ее жизни.

– И что они сделали?

– Ты сейчас сама в органах, так что я могу смело сказать, и ты меня поймешь. На самом деле не сделали ничего. Кроме показухи. Пара рейдов. Показательные задержания тех, чьи ориентировки висели на щитах. Мобильные посты из ППСников, которые выставили на подступах к Яме… – Поляков помолчал. – Но это сработало.

– Как?

– Все закончилось. Девчонок перестали убивать. Ничего не раскрыли, но убийства прекратились. А потом… Через месяц посты сняли. Еще через полгода перестали дергать всех неместных, кого умудрялись отловить около Ямы. А еще через год все зажили по-старому.

– Почти, – осторожно добавила Катя.

– Да, почти, – согласился Поляков. – Ты ведь понимаешь, что как раз после той истории Яма окончательно стала той Ямой, которую все мы знаем. Которой пугают детей и в которую с наступлением темноты боятся соваться не только таксисты и врачи, но даже вооруженные менты. Это случилось именно тогда…

Катя помнила, как все начиналось. Яма скатывалась в тартарары постепенно, незаметно. Но сейчас это место практически ничем не напоминала тот затерянный уголок мира и спокойствия, которым оно являлось когда-то.

– То есть, история закончилась – ничем? Его не поймали?

Поляков удивленно взглянул на Катю. Так, словно она сказала большую глупость.

– История не закончилась, Катя. Мы с тобой оба видели это сегодня, не правда ли?

Она и сама начинала это понимать. Но от слов Полякова ее все равно бросило в дрожь.

– Прошло почти двадцать лет, Сергей.

– Я знаю, – он поколебался перед тем, как спросить: – Скажи, как так вышло, что ты стала следователем по особо важным делам, но за все это время так ни разу и не поинтересовалась той историей в Яме? Тебя ведь она касалась больше, чем многих других. Даже больше, чем меня.

Катя едва сдержала стон.

– Я решила начать жизнь заново. Вычеркнуть все. Будто ничего и не было.

– Только не вышло, да?

Хватит. С нее довольно.

– Сергей, мне нужно идти. Приятно было увидеть тебя.

Поляков ее словно не слушал.

– Так совпало, что среди ста двадцати оперов нашего отдела именно я оказался дежурным сегодня. Среди всех следаков городского СК дежурной оказалась именно ты.

– Мне надо идти. Я серьезно.

– Через 18 лет мы встретились в той самой Яме, в тот самый день, когда там снова нашли тела точно так же убитых девчонок, – упорствовал Поляков. – Неужели ты не понимаешь, что это значит?

Катя развернулась и направилась по залитой дождем улице в сторону управления.

Перекрикивая шелест капель по асфальту, Поляков бросил ей вслед:

– Нельзя вычеркнуть половину жизни! Это то же самое, что взять и вычеркнуть половину себя. У тебя ничего не получится. Ты будешь бежать всю жизнь от призраков своего прошлого. От самой себя. Но это бесполезно. Сегодня ты это увидела!

И последнее, что Катя, с каждым шагом двигающаяся все быстрее, услышала – было его, Полякова, искреннее:

– Мне жаль!

5

Автомобиль вырулил из ворот коттеджного поселка. Марфин сквозь тонированное окно скользнул взглядом по полицейским у поста номер один. В форме, с автоматами и в бронежилетах, они отдали честь автомобилю. Точнее, его пассажирам. Если быть еще более точным – одному пассажиру. Ему, Марфину.

Машина представительского класса вырулила на трассу и, стремительно набирая скорость, рванула в сторону города. На горизонте в потоках дождя – в Южном округе лило, очевидно, как из ведра – проглядывались высотки жилых домов, начинавшиеся сразу за развязкой Загородного шоссе.

– Евгений Игоревич, вот информация по поводу дачных маршрутов. На прямой линии вопросы наверняка будут.

Марфин протянул руку. Восседавший рядом помощник послушно вручил ему бумаги. Марфин пробежался глазами по расписанию и по официальной информации, подготовленной его аппаратом.

– Пресс-служба это уже распространяла?

– Конечно, нет, что вы. Сразу после прямой линии выпустим пресс-релиз, отдельной новостью.

Марфин поморщился.

– Сокращение на маршрутах на пять единиц. Какой, к черту, отдельной новостью? Дайте в подборке.

Помощник закивал с таким умным видом, будто и сам хотел это предложить. И одновременно застрочил в блокноте, чтобы не забыть.

– По школьным лагерям?

– Людмила Николаевна уже отзвонилась, вся информация у вас в приемной уже.

– Пусть скинет мне основные цифры.

Помощник принялся названивать в управление образования. Марфин отвернулся к окну. Автомобиль проносился мимо оранжевого монолита – будущего торгово-развлекательного комплекса, строительство которого подрядчики и инвесторы полгода назад вдруг решили заморозить на неопределенный срок. Вопросов от горожан и СМИ пока не было, но Марфин поморщился, чувствуя, как в его животе пробуждается изжога.

– Народу нужно знать, что город развивается, – проворчал Марфин, не обращая внимания на щебет помощника. Тот бросил собеседнице «Секунду» и услужливо заложил микрофон ладонью, весь обратившись в слух. – И я как глава города должен следить за стратегическими, мать его, вещами. Где позитив?

Помощник лихорадочно соображал.

– Может, самое время строительство аквапарка анонсировать, Евгений Игоревич, как вы считаете? Чем не позитив?

– А на Дне города я, по-твоему, чем тогда хвалиться буду? – проворчал Марфин. – Окончанием дачного сезона, что ли?

Видя, как помощник растерялся, разрываясь между необходимостью продолжить разговор с управлением образования и помочь шефу в дилемме, Марфин сжалился.

– Ладно. По поводу субботних ярмарок скажем. Самое время, мы же их как раз со следующей субботы запускаем. Дай команду, кому следует, пусть подготовят информацию. Пара абзацев, но чтобы звучало красиво.

Марфин отвернулся к окну. Помощник бросился исполнять приказ, для чего ему понадобился уже второй сотовый телефон – он умудрялся строчить сообщения со скоростью, с которой базарные торговцы втюхивают посетителям рынка свой товар. Ценное качество.

Зазвонил сотовый во внутреннем кармане Марфина. Откашлявшись, он выудил телефон из пиджака, сшитого по заказу так, чтобы полностью скрыть специальный, от одолевавших его последние полтора года болей в пояснице, корсет, и взглянул на дисплей.

Начальник УВД города. Проглатывая подступающую к горлу желчь, Марфин угрюмо бросил в микрофон смартфона:

– Да.

Главный полицейский муниципалитета заговорил. С его первыми словами Марфин забыл обо всем. О стагнирующем дорожном хозяйстве, о зависших инвестпроектах, о предстоящей «прямой линии» в редакции городского ТВ и даже о собственной язве. У Марфина перехватило дыхание, а в груди проснулся липкий тошнотворный страх. Выслушав страшную весть, Марфин смог лишь предательски дрогнувшим голосом спросить:

– Их… уже опознали?

6

Сегодня был его вечер. Один из дней, которые он практически выбил, выпросил, вымолил у Жени для общения с Егором. В отделе Поляков предупредил всех сразу. Он готов был работать сутками напролет, но только не в дни, когда ему предстояло пообщаться с сыном. Руководство об этом знало и без каких-либо проблем одобрило подмену. Поляков в очередной раз договорился с опером, с которым делил кабинет: тот сменяет Полякова на суточном дежурстве сегодня, взяв на себя ночное время, а Поляков в ответ отдежурит за него половину положенных суток на следующей неделе.

Да вот только Егор не горел желанием разговаривать с отцом. Для Полякова это была попытка узнать живущего за тридевять земель от него сына получше, чтобы не терять связь с единственным близким для него человеком. Для Егора это была просто повинность, от исполнения которой он не испытывал никакого восторга.

Вот и сейчас парнишка рассеянно косился на монитор своего ноутбука, делая вид, что участвует в разговоре, а сам без остановки тыкал кнопки сотового телефона.

– Мама говорит, ты на каратэ ходить бросил.

– Ну, типа того…

– Что так? Почему?

– Надоело немного. Не прет как-то.

– В жизни есть много вещей, от которых никого не прет, – сказал Поляков. – Но кто-то должен. Некоторые дела нужно делать, чтобы земля продолжала вращаться. Понимаешь, о чем я?

– Угу.

Егор не понимал. Он украдкой улыбался, получив какое-то СМС. А может быть, получив текстовое сообщение в соцсети – Поляков слышал тихие звуковые сигналы по ту сторону монитора, когда Егору приходило очередное послание.

– Егор, ты же парень. Мужчина. Ты должен уметь за себя постоять.

– Ага…

– Егор, – повторил Поляков, привлекая его внимание. Сын рассеянно поднял глаза. – Помнишь, когда мы впервые пришли на секцию? Здесь еще? Тебе тогда очень понравилось, что сказал тренер. Изучение боевого искусства нужно не для того, чтобы драться. А чтобы избежать поражения в возможном бою, если когда-нибудь этот момент настанет. Этого может никогда не случится. Но если вдруг карта так ляжет – ты будешь готов. Это может спасти жизнь.

– Ну да, наверное…

Егор опять не слушал, лихорадочно набирая ответ кому-то на клавиатуре смартфона.

Поляков был почти в отчаянии, и ему хотелось курить. Он смотрел на монитор ноутбука, качество которого оставляло желать лучшего – ноутбук был стареньким, потрепанным, видавшим виды – и видел 11-летнего подростка, так похожего на него внешне. Поляков многое отдал бы, чтобы узнать, что в голове у этого парня. Но в тот мир Егор его не пускал. Сын не видел в этом смысла.

Поляков вздохнул, сдаваясь.

– Ладно. А в школе как дела?

– Каникулы же.

– Ну да, – согласился Поляков. Учитывая постоянные дождь и слякоть за окном, он забывал, что сейчас лето. – Я имею в виду, как закончил школу? Ты ничего не рассказываешь о ней.

– Я че рассказывать-то, – Егор пожал плечами и посмотрел на отца, оторвавшись, наконец, от мобильника. – Школа как школа. Оценки норм вроде.

Поляков учился. Чтобы попасть в школу, ему нужно было преодолеть несколько километров сугробов, доходящих до пояса, потому что в Яме никогда и никто не убирал снег с дорог, или непролазной грязи – в зависимости от времени года. Нужно было идти по совершенно темным улицам, так как в Яме никогда не было уличного освещения, пробраться через железнодорожный переезд, оказавшись в относительной цивилизации, и уже затем через несколько кварталов Поляков мог различить впереди очертания трехэтажной альма-матер.

Егор жил в двух домах от школы. В городе, где температура практически никогда не опускалась ниже минус 15.

– Как оценки? – не сдавался Поляков. – За год трояков много получил?

Егор не ответил, увлекшись перепиской. Чертовы мобильники.

– Слушай, тут это, – пробормотал сын. – Я на улицу обещал выйти, мне там надо передать кое-что.

– На улицу? – нахмурился Поляков. – Ночь уже.

Егор уныло посмотрел ему в глаза. Взгляд сына выражал что-то вроде «А тебе-то какое дело?».

– Ну тогда в подъезд, а не на улицу, – буркнул он. – Короче, мне идти надо. Так что, в общем, пока, что ли. Давай.

– Люблю тебя, – успел вставить Поляков. – Не пропадай, хорошо?

Егор потянулся к мышке, и картинка исчезла. Поляков понятия не имел, услышал ли сын его слова. А если и услышал, понял ли их так, как хотелось Полякову.

Выругавшись, Поляков захлопнул крышку ноутбука. Рука сама потянулась к сигаретам. Он закурил, думая о Егоре. Двенадцать лет назад, когда Поляков узнал, что Женя ждет ребенка, никто не говорил ему, что будет тяжело. Никто не предупреждал, что конфликт поколений гораздо более драматичен, чем тебе кажется, когда ты по другую стороны баррикад.

Поляков не видел проблемы в том, что дети сами хотят наступить на те грабли, на которые когда-то наступали их отцы. Он отдавал себе отчет в том, что фраза «умные учатся на чужих ошибках» лишена всякого смысла – каждый учится лишь на собственных ошибках – и то далеко не всегда. Он не требовал от жизни, чтобы Егор соответствовал каким-то его ожиданиям. У Полякова не было никаких особенных ожиданий. Его даже не убивало то, что Егору, кажется, отец не особенно-то и нравился. Поляков напоминал себе, что он и не должен нравиться сыну – у Полякова был собственный отец, с которым все тоже было далеко не просто.

Он не мог воспитывать парня – вот в чем была проблема. Он не видел его рядом. Не смотрел, как он растет. Не видел, как он морщится, когда ест нелюбимое блюдо. Не подозревал, как выглядит лицо сына, когда тот крепко спит. Маленькие и в общем-то бесполезные мелочи жизни, которые сейчас для Полякова были важнее многого. Где-то за тысячу километров его плоть и кровь жила собственной жизнью, по воле Жени выбросив отца на обочину своей вселенной.

А сын не подозревал, чем жил Поляков. Если бы он, Поляков, мог рассказать ему, через что прошел когда-то. Если бы он мог показать, что под этой морщинистой усталой от жизни физиономией скрывался живой человек, который когда-то тоже верил, что весь мир лежит у его ног, что все впереди. У которого были проблемы со сверстниками, учителями и родителями. У которого была первая любовь, причем любовь взаимная. Который мечтал стать Чем-то или Кем-то в этой жизни, глядя на звезды или утренний туман над лесом. У которого были минуты триумфа, когда волна восторга уносит тебя в небеса, и часы поражения, когда земля готова разверзнуться под ногами, и кажется, что жизнь кончена.

Черт побери, у Полякова была своя история.

А однажды, практически сразу после армии, жизнь продемонстрировала ему, что такое жесткая посадка. Тогда он узнал, какой суровой и чудовищно жестокой может быть жизнь. Тогда, в Яме…

Поляков оправлялся очень долго. Может быть, не оправился до сих пор. Это был жестокий удар под дых.

Поляков молил бы бога, если бы верил в него, чтобы Егор избежал этой чаши. Далеко не на все грабли стоит наступать. Иногда случаются вещи, которые не должны случаться.

Поляков сам не заметил, как в его руке оказалась холодная бутылка пива из холодильника. Он закурил еще одну сигарету. Окинул взглядом свою комнату, больше похожую на покинутую пленниками камеру, чем на квартиру 38-летнего мужика. Матрац на полу, ноутбук там же. А еще пластиковый комод и клетчатый баул рядом, в которых Поляков хранил свою одежду. Больше у него не было ничего.

Это логово на свою долю от проданной их с Женей трешки он приобрел сразу после развода. Денег было мало, и купить на них квартиру можно было лишь в самом паршивом районе города.

Конечно же, около Ямы…

Допив бутылку почти залпом, Поляков выдвинулся на кухню и достал из холодильника вторую. Подошел к окну.

За утыканным каплями и потеками воды стеклом его однушки на четвертом этаже в Промышленном районе города огромным пятном виднелась Яма. Таким черным, на фоне других районов областного центра, пятном, что казалась черной дырой, засасывающей в себя всякого, кто осмелится приблизиться к ее владениям.

Поляков слишком долго жил в Яме и слишком через многое прошел, чтобы знать – это не метафора. Так оно, в сущности, и было.

Чтобы наказать человечество, богу – если он действительно существовал – не нужно было устраивать всемирный потоп. Достаточно было создать пару таких Ям.

Его мысли сами вернулись к событиям сегодняшнего дня. Они одновременно и пугали его, и внушали мысль, что все в жизни случается далеко не просто так. Есть чей-то замысел. И он, Поляков, всегда чувствовал себя его частью. Сейчас это ощущение усилилось. Возможно, он даже орудие в чьих-то руках.

Стряхнув с себя морок, Поляков понял – пора.

Он открыл баул и, порывшись в нем, извлек со дня клетчатой сумки мятую папку. Среди прочих вырезок, выписок, бумаг и ксерокопий старых документов, которые за последние годы ему удалось откопировать, пользуясь служебным положением, Поляков нашел сложенный вчетверо лист формата А3.

Теперь ему нужен скотч. Моток клейкой ленты валялся в ящике кухонного гарнитура – старого, гнилого, рассохшегося, доставшегося ему от прежних хозяев. Несколько рывков, несколько клацаний зубами – и развернутая карта Ямы приклеена к стене.

Это была распечатка спутникового снимка с Гугл-карт. Приходилось довольствоваться этим, потому что ни в одном административном учреждении города плана-схемы Ямы просто не существовало.

Ничейная земля…

Поляков окинул взглядом разбросанные по всей Яме точки, когда-то нанесенные им на схему поселка с помощью маркеров и ручек. Синие точки, неровной гроздью рассыпанные вдоль южных, северных и восточных окраин Ямы.

Шариковую ручку он нашел во внутреннем кармане куртки. Щелкнул кнопкой, высвобождая стержень, и, найдя нужное место на плане-схеме поселка, нарисовал еще одну жирную точку. Она заняла свое место на востоке Ямы.

– Десять, – сам себе сказал Поляков. – Теперь трупов десять.

7

Глубокий резкий вдох – Катя вздрогнула и очнулась, чувствуя, как что-то выскальзывает из ее рук.

Она стояла посреди комнаты. За окном непроглядная темень. Тихо работал телевизор, закрепленный с помощью кронштейна на стене – какая-то говорящая физиономия в костюме рассуждала о цене нефтяных фьючерсов и курсах валют.

Где она вообще? С трудом, Катя сообразила, что находится в квартире Кости. В его, а может быть, уже их спальне. Но как она здесь оказалась? И как долго она здесь находится? А за окном – поздний вечер или глубокая ночь? И вообще, какой сегодня, черт побери, день?

Катя опустила глаза. Она в домашнем халатике. А прямо перед ней стояла большая картонная коробка. Рядом с коробкой, на ламинате, валялось ее черное и почему-то смятое платье.

Господи, неужели опять?

Катя испуганно вздрогнула, услышав шаги и сопение. Через секунду на пороге спальни возник улыбающийся Костя.

– Это нужно отпраздновать! Нечасто я такие…

Костя осекся, увидев лицо Кати. Только сейчас она заметила, что его руки заняты: в одной открытая бутылка вина, в другой два бокала. Костя бросился к комоду, поставил бутылку и посуду и повернулся к Кате.

– Катюш, ты опять что ли? Катя?!

Катя повела рукой, словно отмахиваясь.

– Все хорошо.

– Ты… ты меня узнаешь?

– Лучше бы не узнавала, – попыталась отшутиться Катя и почувствовала, что ее улыбка получается вымученной и неестественной. – Все нормально, Кость.

Катя машинально опустила ладонь к карману. Но спасительного блокнота, на который она так привыкла полагаться в подобных случаях, не было. Катя бросила взгляд на телевизор, сообразив, что там транслируется новостной канал. Время – 22.32. Костя подхватил ее за руку и помог опуститься на кровать.

– Все, – повторила Катя. – Все нормально.

– Ты уверена? Как меня зовут?

– Аполлинарий, – улыбнулась она. – Не говори глупости.

Краем уха она расслышала по ТВ голос говорящей головы в костюме: «Между тем на Нью-Йоркской фондовой бирже торги в среду стартовали снижением основных индексов…».

Среда. Катя так ничего и не помнила, но лихорадочно восстанавливала забытые события вечера. Итак, все еще среда. Она дежурила до 8 вечера. После чего отправилась к Косте.

– Я волнуюсь за тебя, – сказал он.

– Что ты хотел отметить? – нашлась Катя. – Ты сказал: «Это нужно отпраздновать».

Костя встревожился еще больше, это была ее ошибка.

– Я же тебе рассказывал. Вот только, минут десять… – он вздохнул, когда Катя успокаивающе провела ладонью по его предплечью, и терпеливо объяснил: – Сделку наконец заключил. Сегодня договор заключили. С супермаркетами «Сосед». Выручка сразу вдвое и все такое.

– Это же круто!

– Что, совсем не помнишь, да? – не успокаивался Костя. – Катюш, слушай, нам надо что-то с этим делать. У тебя это редко бывает, но… ты меня пугаешь реально!

– Все хорошо, говорю же.

– Нет, блин, не хорошо! – упорствовал он. – Это ненормально, в конце концов. А если однажды ты вообще забудешь все? Что тогда?

Катя знала, что этого не будет. Точнее, надеялась. За последние 18 лет приступы ни разу не изменили себе. Она решительно встала, решив прервать этот разговор на корню.

– Я вещи как раз распаковывала, – Катя подобрала платье и улыбнулась Косте так жизнерадостно, как только могла. – Интересно, у тебя в шкафах хватит места для всего моего шмотья?

– Заговорить меня пытаешься, да?

– Лучше помоги. Например, белье. Куда мы белье кладем?

Все еще среда. А это означало, что только за один день у Кати было сразу два приступа. Это много. Очень много. Даже слишком много. Учитывая, что в обычное время у нее бывает в среднем пара провалов в памяти в месяц – и то в особо стрессовые дни.

Когда они познакомились с Костей, это было около года назад, само собой, Катя ничего не рассказала. Она надеялась, что ее секрет не всплывет быстро. Но уже через пару недель посреди ужина в ресторане она уставилась на него непонимающим взглядом, даже не представляя, кто он – при ее приступах воспоминания о последнем часе сметает напрочь, а при особо сильных на короткое время блокируется и память о событиях последних дней. Пришлось все рассказать, не вдаваясь, впрочем, в детали и, главное, в причины. Поначалу Костя воспринял новость с юмором. Хвалился, что обязательно воспользуется этим, когда провинится в чем-то. Но так было лишь поначалу.

От звонка в дверь Катя чуть вздрогнула. Костя уныло покосился на нее и поднялся.

– Еду привезли. Тоже забыла?

Катя не ответила, потому что ему нужно было открывать.

Во время ужина она делала все, чтобы не возвращаться вновь к теме ее странной памяти, живущей по своим собственным правилам. Они не спеша выпили бутылку вина, постепенно переместившись в спальню. Костя намекал, что не прочь открыть и вторую – повод-то есть, и не самый плохой – но Катя возразила. Завтра ей на работу.

– Было бы неплохо, если бы ты завтра пораньше освободилась, – сказал он. – Ты же после дежурств можешь отпроситься? Мы бы с твоими вещами окончательно разобрались. А то эти коробки в прихожке…

Катя кокетливо улыбнулась:

– Может, я специально не спешу их разбирать? Чтобы ты не расслаблялся?

– А я всегда в тонусе, – поддержал ее Костя и, отставив пустой бокал, потянулся к ней с поцелуем.

Помешал телевизор. По которому начался региональный выпуск новостей.

– Костик, погоди секунду!

Ее внимание привлек коллаж на экране слева от головы ведущей. Окровавленный нож и поверх него надпись-заголовок агрессивным красным: «Маньяк в городе?». Катя добавила звук.

– …Предположительно, молодые девушки. Как нам сообщили на условиях анонимности в УВД города, тела были обнаружены в заброшенном доме на территории поселка Замаячный Промышленного района. Тела убитых могли пролежать там несколько лет. Напомним, поселок Замаячный является самым криминогенным районом нашего города. Его история начинается с начала прошлого века, когда в районе южнее железнородожной станции «Маяк» на окраине города начали селиться приезжие без документов, а также беглые из стран Средней Азии и других регионов России. Здесь началось самовольное строительство. Постройки напоминали землянки. Перед Великой Отечественной на территории Замаячного поселка, в народе прозванного Ямой из-за своего расположения в низинах, продолжилась хаотичная и незапланированная индивидуальная жилая застройка. Это привело к отсутствию улиц в их классическом понимании и образованию своеобразных ярусов, когда, вроде бы двигаясь по улице, человек может наступить на крышу дома или вдруг провалиться во двор. В настоящее время поселок занимает большую площадь, здесь проживает от пяти до десяти тысяч человек. Но сколько именно, не могут сказать даже в городской администрации…

И словно где-то в управлении почувствовали, что мысли Кати вернулись к Яме. Потому что в прихожей зазвонил ее сотовый. Костя недовольно закряхтел, откидываясь на подушку. Чмокнув его в щеку, Катя выскользнула из комнаты и схватила лежащую у зеркала трубку.

Надпись на дисплее гласила: «Гапонов».

– Да, Ефим Алексеевич, – удивленно произнесла Катя в микрофон.

– Ты прости, что так поздно, – вздохнул скрипучий голос шефа. – Я сейчас всех на уши ставлю, потому что меня самого выдернули и, как щенка, в ледяную воду…

– Что-то случилось?

– Ты сегодня в Яму выезжала. Три трупа. Одна из убитых… Ее опознали. И по одежде, и по зубам. Это Наталья Марфина. Понимаешь?

Фамилия была знакомой. Даже очень. Но откуда именно, Катя сообразила не сразу.

– Марфина?

– Наталья Евгеньевна Марфина, – устало отозвался Гапонов. – Дочка нашего мэра.

8

– Говорят, что самое трудное – это потерять родителей. Чепуха. Я своих потерял много лет назад. Это естественный процесс. Самое трудное, что только может быть в этом мире – потерять своего ребенка.

Марфин стоял у окна и тусклым, безжизненным взглядом смотрел с высоты третьего этажа в никуда. За окном простирался огороженный с обеих сторон квартала – сюда могли заезжать только автомобили администрации – участок улицы Советской. Главной улицы города, его, Марфина, стараниями ставшей четыре года назад пешеходной. Исторический центр города с 400-летней историей. В подтверждение богатого прошлого напротив мэрии тянулись особняки из красного кирпича с резными балкончиками и балюстрадами, отстроенные еще в XIX веке. Сейчас там располагались управления горадминистрации – от жилищной политики до социальной защиты населения – которым не нашлось места в основном здании.

Марфин не видел ничего этого.

– Потерять того, кого ты вырастил. Кому ты всю его жизнь дарил свою любовь за то, что он просто есть. За кем наблюдал каждый день, глядя, как это создание, которое когда-то могло удержаться на твоей ладони, если расставить пальцы пошире, расцветает. Умнеет, начинает понимать мир, мечтает, стремится… – Марфин стиснул зубы, чтобы не выдать рвущийся из груди стон. – Ее мать умерла от рака десять лет назад. Наташе было всего восемь лет. Она только в школу пошла… Мы пережили это вместе. Бок о бок. И мы, наверное, справились. Не мне судить.

Марфин заметил фургон с символикой городского телеканала, который прошмыгнул слева, на перекрестке Советской с Пушкинской, явно съезжая к обочине.

Началось.

– Моя дочь была для меня всем, – сказал он. – Те 18 лет, что мы с ней были вместе, я учил ее жить. А она учила меня любить. Пыталась, но, наверное, так и не научила. Я постоянно рвался делать дела. А ведь жизнь так коротка, твою мать. Как она коротка, господи… И однажды, когда ты отрываешь глаза от бесконечного потока документов, которые нужно читать и подписывать, от монитора компьютера или от своего чертового мобильника, кого-то самого важного, к присутствию которого ты так привык, может просто не оказаться рядом. Вот о чем я жалею, Роман Алексеевич. Я не проводил с дочерью каждую минуту из тех, что были мне дарованы, как последнюю.

Марфин медленно отвернулся от окна и взглянул на Шмакова. Пузатый полковник в полицейском мундире сидел напротив его письменного стола и старался не смотреть Марфину в глаза.

– Есть хоть какая-то надежда, что это не Наташа?

Шмаков заставил себя посмотреть на хозяина кабинета.

– Господин мэр…

– Не называйте меня так, я ведь просил уже, – поморщился Марфин. – Я не мэр. Я глава города.

– Да… Евгений Игоревич. – вздохнув, с тяжелым сердцем полковник продолжил: – По стоматологическим снимкам совпадение полное. Мы можем – и обязательно так и сделаем, разумеется – провести дополнительную экспертизу на ДНК. Чтобы удостовериться. Но сомнений нет, Евгений Игоревич. Это Наталья.

Марфин коротко кивнул. О его состоянии говорили лишь побелевшие костяшки пальцев, когда он уткнулся ладонями в столешницу, чтобы не упасть. Медленно опустившись, почти осев, в кресло, Марфин чуть ослабил галстук.

– Не знаю, в курсе вы или нет… Начальнику полиции историю города не обязательно знать так, как ее должен знать градоначальник. Так вот, во времена Хрущева горисполком озадачился проблемой, которую таил в себе Замаячный поселок. Уже тогда умные люди понимали, что, если не предпринять что-то прямо сейчас, то эта клоака станет бомбой замедленного действия. И в горисполкоме возникла мысль расселить Замаячный поселок. Как раз тогда что-то подобное мы проделали с тремя деревнями в Северном округе, на месте которых начали застройку многоэтажными жилыми домами. И около Ямы начали строить пятиэтажки. Хрущевки, как понимаете. Но потом… – Марфин покачал головой. – Потом в город было решено переместить маслозавод. И все эти дома, которые успели построить на границе Промышленного района, отдали рабочим. Именно тогда все планы провалились. Это был первый и последний шанс решить проблему Ямы. Огромной черной дыры, которая, как раковая опухоль, прилипла к моему городу…

Он потер переносицу, собираясь с мыслями. Тяжело вздохнул. Пожилой человек, не видящий просвета.

– Роман Алексеевич, вы верующий?

Полковник смутился.

– Да, конечно.

– А я нет. То есть, на рождество я тоже хожу на службу, это мой долг как главы города, в конце концов. Но я всегда верил в себя. В свои силы. Я знал, что нужно быть сильным. Слабых, пусть они верят хоть в бога, хоть в черта, жизнь ставит на колени. А я никогда не хотел на них оказаться. – Марфин горько усмехнулся. – И вот жизнь показала мне, как же я ошибался. На самом деле все не так. Жизнь ломает сильных. Она любит делать это, просто швыряя их на колени. Слабых ломать ни к чему, они стоят на коленях с самого начала… На коленях оказываются все. Рано или поздно.

– Понимаю вас, Евгений Игоревич, – сказал Шмаков просто для того, чтобы что-то сказать.

– Нет, – возразил мэр и поднял глаза. – Боюсь, не понимаете. Сейчас я не хочу решать проблему Ямы. Я хочу, чтобы ее решили вы, товарищ полковник. И вы сделаете это.

9

– Марина Исмагилова, возраст 22 года. Числится пропавшей без вести в течение последних трех лет. Проживала в Центральном районе, неподалеку от рынка. Три года назад, вечером 10 сентября, пошла погулять. Собиралась в парке на проспекте Победы встретиться с подругами и с ними отправиться в кафе. Но с подругами она так и не встретилась. Ее сотовый телефон через час после ухода из дома замолчал.

– Жертва номер один? – уточнил Гапонов.

– Так точно.

– Хорошо. Дальше.

Подполковник угрозыска, начальник криминальной полиции города, сидящий за длинным столом для совещаний в кабинете Гапонова, зашуршал бумажками.

– Александра Воротникова, 19 лет. Пропала два года назад, 19 июля. В тот день она возвращалась со свидания со своим молодым человеком. Он не провожал ее, так как у него возникли срочные дела на другом конце города. Наши сотрудники, кстати, детально все проверили, алиби парня подтвердилось. На этой почве они с Александрой слегка повздорили, в общем, и разошлись. Домой девушка уже не добралась.

Гапонов кивнул.

– Третья – Марфина?

– Совершенно верно. Пропала 28 мая прошлого…

– Это я уже знаю, – отмахнулся Гапонов. – Итак, у нас три трупа. Три года назад, два года назад и год назад. В год по трупу. Каждая из девушек была убита путем удушения подручными предметами. Очевидно, изнасилована, учитывая, в каком состоянии их нашли. Возможно, сексуальное насилие было совершено уже после наступления момента физической смерти. После чего трупы оставлялись в заброшенном доме. До следующего года. – Гапонов обвел присутствующих тяжелым взглядом. – Вы понимаете, чем здесь пахнет? – и сам же ответил: – Серийником пахнет.

В числе прочих, собравшихся утром в кабинете руководителя городского отдела Следственного комитета РФ, была и Катя. В форменном пиджаке, она ютилась в конце стола между другим следователем по особо важным делам и Белянским, шефом собственного подразделения. Покосившись на коллег слева и справа – на нее никто не смотрел – Катя открыла свой блокнот и нацарапала на чистой странице: «Планерка у Гапонова. Трупы в Яме». На всякий случай. Ее основная привычка, которую Катя сама в себе выработала, чтобы найти лазейку в странных отношениях с собственной памятью.

– К счастью, пресса пока еще, кажется, не прочухала, – продолжал Гапонов. – По крайней мере, из пресс-службы не докладывали. Не прочухали они, собственно, самого главного. Что речь идет не абы о ком-то, а о дочке нашего с вами мэра. Когда СМИ узнают… Трубить об этом будут все. Вы ведь понимаете, надеюсь, что это федеральная тема? Центральные каналы, все федеральные газеты и все такое прочее. Мощный резонанс нам обеспечен. – Гапонов вздохнул, словно сам ужасаясь нарисованной им же картине. – Так что давайте срочно намечать совместный план работы. Все три убийства, само собой, объединяем в одно производство. Контролировать ход следствия, учитывая масштабы, буду лично я. Виктор Яковлевич, поручаю основную следственную работу вам.

Белянский по правую руку от Кати заерзал на стуле и покивал Гапонову.

– Подключайте столько следователей к группе, сколько требуется. Кто из наших занимался делом Марфиной?

Кто-то из следователей пробормотал что-то утвердительное.

– Хорошо. Срочно все материалы мне на стол. Я должен знать, какие мы линии отработали, а какие нет, – Гапонов покашлял, собираясь. – Хорошо. Давайте начнем с анализа того, что мы имеем на данный момент по этому склепу… прости господи, месту преступления. Соседей отработали? Судимых опросили?

Катя заметила, как опера из убойного переглянулись с шефом криминальной полиции. Последний подал голос:

– Ефим Алексеевич, мы опросили жителей соседних домов, кто вообще был в состоянии поговорить. Но… Простите, это же Яма. У нас нет не то что списка судимых в поселке. У нас нет даже точных данных о количестве проживающих в поселке человек.

Гапонов выругался.

– Чертова Яма. Ладно. Что технари нам приготовили? С пальцами понятно, прошло слишком много времени. Но, может, микрочастицы, другие следы? Есть у нас хоть что-нибудь?

10

18 лет назад

– Это тебе не солдатская еда, а?

Голос мамы обладал удивительным свойством. Он мог улыбаться. Даже не видя сейчас лица шуршащей за спиной матери, Катя буквально видела ее улыбку.

– Еще подложить, Сереж?

Сергей с набитым ртом попытался что-то сказать. Крошка вылетала изо рта и плюхнулась в тарелку. Валя прыснула со смеху и хохотала бы и дальше, если бы на нее не цыкнул отец.

– Спасибо, теть Тань, – смущенно кивнул Сергей. – Плова два года не ел.

Это было похоже на отказ, но мать поступила так, как делала всегда, не получив однозначный ответ. Взяла тарелку гостя, шагнула к печке и плюхнула полный половник добавки. Сергей запротестовал, но было поздно. Папа потянулся к бутылке водки. Пробка, которыми он любил затыкать магазинные бутыли, вылетела из горлышка с характерным уханьем.

– Водку пьешь?

– Леша! – тут же одернула его мама. Папа лишь отмахнулся:

– Чего? Мужик с армии вернулся. Родину защищал.

– Нет, дядь Леш, спасибо.

Папа тоже реагировал своеобразно. Он усмехнулся, наполнил рюмку до краев и пододвинул Сергею. Катя и Валя украдкой покосились на гостя. Насчет сестры Катя уверена не была, но сама она никогда не видела, чтобы Сергей пил спиртное.

Но ему было явно не впервой. Они с папой чокнулись. Осушив рюмку, раскрасневшийся от крепости напитка дембель вгрызся в огурец. Валя снова прыснула в кулак. Папа после водки расслабился сразу – настолько, что даже не стал цыкать на дочь.

К приходу Сергея Катя нарядилась. Это было сложно. Нужно было, с одной стороны, выглядеть хорошо. С другой стороны, это не должно было бросаться в глаза. Вдруг сестра или родители что-нибудь не то подумают.

– Сейчас что-то вспомнила выпускной, – сказала Валя, ковыряясь вилкой в тарелке с разносолом. – Как мы рассвет встречать ходили. Не забыл?

– Такое забудешь.

Валя снова засмеялась, поясняя родителям:

– У нас гитара же была. Васькина. Так этот дурак ее с моста прямо в речку уронил. Все стоят, не знают, что делать. Кроме нашего Полякова. Этот наш герой сорвал с себя белую рубашку – и как скаканет с моста! – Валя прыснула еще сильнее. – И прямо на нее ногой. На гитару! Гитара, конечно, вдребезги. А он всю ногу себе расцарапал.

– Расцарапал? – отозвался Сергей. – Да я ее почти до кости рассек.

– Зато прыжок какой красивый получился! Прыг, дзинь и хрясь! Жалко, ни у кого фотика с собой не было!

Мама как-то странно посмотрела на Катю – девушка скорее почувствовала, чем заметила ее взгляд. И тут же поняла, почему. Она поймала себя на мысли, что не сводит с Сергея глаз. Густо покраснев и мысленно ругая себя за это, Катя уткнулась в тарелку.

Папа снова принялся за бутылку. Сергей поупирался для приличия, почему-то опасливо косясь на хозяйку дома, но кивнул, видя, что она не против. Он не мог осознать, что ему уже 20. Уходил зеленым юнцом, только окончившим школу. Вернулся мужчиной.

– Ну что, парень, – папа закурил папиросы, и кухня сразу наполнилась характерным и едким запахом махорки, которую глава их семейства собственноручно выращивал на огороде. – Какие планы? Куда теперь собираешься, после службы?

Сергей вздохнул.

– Не знаю даже, дядь Леш. – его голос после двух полных рюмок водки изменился, словно язык во рту вдруг разбух. – Вообще это, я же в армейке шоферил. На грузовике, ага. Так что, как бы, могу хоть сейчас на любой завод. За баранку.

– Дело хорошее, – согласился папа. – У меня, вон, прав так до сих пор и нету.

Катя впервые открыла рот:

– По нашим улицам только на машине и ездить.

– И то верно! – расхохотался папа. – Особенно весной! Увязнешь – до середины лета там и останешься.

Валя щелкнула пальцами.

– Поляков же не в курсе. У нас в октябре, кажется, соседка «скорую» вызвала. Ну, тетя Галя Авдеева. А дождь как раз две недели тогда шел. И что ты думаешь? Наши эту «скорую» потом всем кварталом выталкивали. Отец, Зиновьевы, Пархомовы – да вообще вся округа. Десять мужиков стоят по колено в грязи, орут, матерятся… Еле вытолкали!

Катя улыбнулась, вспомнив тот вечер. Мама до ночи кипятила кастрюли, чтобы сначала отмыть папу, а потом отстирать его вещи. Сергей попытался что-то ответить, но его подвел забитый рот – дембель с нестихающим аппетитом доедал уже вторую тарелку. Он лишь покивал.

Катя заметила, как Валя как бы невзначай задела локтем руку Сергея. Встретившись с ним взглядом, старшая сестра стрельнула глазами, явно на что-то намекая. Сергей дожевал и, неуверенно покашляв, обратился к папе:

– Дядь Леш, я это, спросить хотел… В пятницу у нас в ДК на Заводской дискотека будет. Можно мне Валю туда сводить?

– Дискотека, – проворчал папа. – Назвали тоже. Дискотека…! А слово «танцы» чем им не угодило? Недостаточно русское, что ли?

Катя почувствовала, что краснеет. И только в эту секунду поняла, какой же она была дурой. Кажется, Катя – последнее существо на Земле, которое все никак не могло взять в толк, что Валя и Сергей не просто друзья. Вот почему она украдкой, именно украдкой, перечитывала письма из армии, в которой и не было-то ничего эдакого… Вот почему Сергей так закружил сестру при встрече, а позже, наконец отпустив, лишь чуть приобнял Катю за плечи…

Какая же она дура.

Ну почему она такая дура?

Почувствовав, как к горлу подступает комок, Катя поняла: главное сейчас – чтобы никто ничего не заметил. Поэтому она снова уткнулась в тарелку, хотя аппетит как ветром сдуло.

11

– Стой, придурок!

Боб припустил только сильнее. Оглядываясь на бегу, он лавировал между лужами. Поворачивая за угол, Боб не рассчитал силу скольжения и плюхнулся на бок в грязь. Поляков заорал, настигая его:

– Замри, твою мать!

Изгадив в грязи все руки, Боб вскочил. И испарился за поворотом. Поляков, матерясь сквозь зубы, сбавил скорость, чтобы не плюхнуться на том же повороте. За углом была очередная кривая улочка, утопающая в лужах и грязи. Улочка змеей скользила вниз, в самое сердце Ямы. Боб несся, размахивая руками для балансировки и оглядываясь и все больше отрываясь от Полякова.

– Да стой же ты, дебил!

Впереди улочку пересекала относительно широкая – на ней даже могли бы разъехаться два автомобиля – Бабеля, одна из немногих улиц в Яме, имевших название. Молясь, чтобы придурок из главка сделал свое дело, Поляков бежал вперед.

– Боб!

Грязь противно чавкала под ногами, разлетаясь во все стороны и заполняя кроссовки Полякова мерзкой жижей. Из калитки серого домишки вышла толстая женщина в платке и, ахнув «Госпадя!» при виде бегущего грязного Боба и преследовавшего его Полякова, шарахнулась назад.

Коллеги из УВД сделали свое дело. Когда Боб подбегал к перекрестку, из-за угла вынырнул автомобиль. Взвизгнули тормоза, и грязь из-под колес полетела во все стороны. Боб попытался остановиться, но не смог – жижа под ногами пронесла его, как заправского серфингиста, прямо к автомобилю. Боб плюхнулся на капот и перекатился через него.

– Чего сел, бери его! – заорал Поляков, на бегу отклоняясь в сторону.

Халилов выскочил из-за руля. Но ничего сделать он не успел. Боб вскочил по другую сторону автомобиля и как ни в чем не бывало пустился бежать дальше.

Но момент был упущен. Поляков на полном ходу миновал автомобиль и пустился следом. Обернувшись, Боб увидел лицо преследователя совсем рядом – Поляков заметил, как в страхе исказилась его физиономия.

– Че вам надо?!

Поняв, что его догоняют, Боб сдался. А ведь мог попытаться – уже через два квартала уходящей вниз, словно в преисподнюю, улочки начинались такие дебри, куда не сунется ни один здравомыслящий водитель. Но Боб расставил руки, показывая, что сдается. На бегу Поляков налетел на него и дернул за шиворот. Боб плюхнулся в мокрую траву, пропитанную мерзкой коричневой кашей.

– Так-то лучше, – тяжело дыша, выплюнул Поляков. Легкие горели огнем. – Сайгак, твою мать…

А потом он увидел местных. Двое мужиков выбрались из ворот домишки. Грязные штаны и свитера. Суровые лица тех, кто привык выживать. У одного в руке деревянная рукоятка топора, у второго полено.

– Что за дела? – прорычал мужик с топорищем. Поляков дернул Боба за шиворот, поднимая с земли. Боб с надеждой уставился на мужиков. Первый, с топорищем, шагнул вперед. Его вид не сулил Полякову ничего хорошего. – Мы его знаем. А тебя нет. Отпусти его.

Сзади подбежал Халилов и непонимающе уставился на незнакомцев.

– Мужики, помогите, он… – начал Боб и тут же получил удар в живот от Полякова. Мужик с топорищем угрожающе напряг руку. Боковым зрением Поляков заметил, как Халилов потянулся к поясу с закрепленной на ней кобурой, и махнул рукой. Доставать оружие было бы большой ошибкой.

– Полиция, – сказал Поляков, глядя мужику в глаза. – Мы из полиции.

– А мне срать, откуда вы. Отпусти пацана.

Из одного из дворов вышли еще двое. Пока они просто уставились на перепалку посреди улочки. Но если понадобится – вмешаются. Только взаимовыручка местных помогала им выживать здесь все эти годы.

Халилов снова дернулся. Поляков, не поворачивая головы, процедил ему:

– Машину подгоняй, придурок. – и, заметив краем глаза, как Халилов попятился назад, снова обратился к мужику. – Я из пятнадцатого квартала. Я родился и вырос в Яме. Девчонка Мазуровых была моей невестой. Слышал про Мазуровых?

Мужик прищурился. Фамилию он явно слышал. И сразу понял, о чем речь. Сейчас он лишь пытался понять, не врет ли ему чужак.

Сзади зашуршал двигатель. Тихонько скрипнули тормоза. Поляков, не сводя глаз с мужиков, толкнул Боба к машине.

Когда они тронулись, Халилов перевел дух.

– Мда, ну и народ… Дал бы мне ствол достать, и все. Они же не совсем придурки, чтобы на ствол лезть…

– Если бы ты начал пугать их стволом, из Ямы ты бы уже не выбрался, – буркнул Поляков и отвернулся к окну.

Все началось около десяти утра. Поляков только освободился после традиционного утреннего развода в кабинете у шефа угрозыска Промышленного ОВД и собирался отправиться по делам на территорию, как начальство снова вызвало его. В кабинете у Заволокина сидели двое оперов из городского главка.

– Вот, капитан Поляков, – зачем-то представил его Заволокин. – С тобой коллеги из убойного хотят поговорить.

Халилов. Поляков видел его вчера в Яме.

– А что случилось?

– Мы работаем по вчерашней мокрухе, – поведал Халилов.

– В курсе. Я был там.

– Ну да. Так вот, там кое-что нашли. Пальцы.

Поляков нахмурился.

– Как такое может быть? Трупы несколько лет там пролежали, уже в скелеты превратились. А отпечатки это следы жировых отложений с отпечатком рельефа подушечки пальцев. Как только высыхает жир…

– Пальцы были не внутри. На входной двери в эту лачугу. А именно, на ручке замка.

– Значит, это не ваш клиент.

– Но что-то этот Боб может знать.

– Боб? – удивился Поляков.

– Потому тебя и пригласили, – закивал Заволокин. – Этот торчок ведь на твоей территории проживает. У тебя на него даже материал какое-то вроде был. И вот теперь наш торчок нужен коллегам. Помоги, чем сможешь, Поляков. Дело, сам понимаешь, на контроле на самом верху.

Боба звали Александр Конев. Типичный гопник и наркоман с рабочих окраин Промышленного района, вплотную примыкавших к низинам и трущобам Ямы. Последние два месяца Боб был у Полякова на карандаше. В розыск его не объявляли – если разыскивать всех по официальным каналам, то в дежурке стен для ориентировок не хватит – но Поляков держал кличку наркомана на контроле. Опер искал Боба за грабеж. Два месяца назад потерпевший – простой работяга, решивший съездить в Яму к приятелю, но неосмотрительно выбравший для этого темное время суток – нарвался в самом начале Замаячного поселка на местных. Его избили и отобрали кошелек. Несмотря на стресс, темноту и скорость, с которой все произошло, терпила нашел лицо одного из грабителей в альбоме с фотографиями «клиентуры» Промышленного ОВД. Это был Боб-Конев.

Все это время текучка не давала Полякову заняться Бобом всерьез, всегда находились дела посрочнее и поважнее. Правда, пару раз он все-таки выкроил время и наведался на несколько адресов. Так он узнал, что Боб может обитать у своей девушки. Та жила в лачуге на западной окраине Ямы. Поляков побывал у нее и услышал, что, «мамой клянусь», Боба она не видела уже целую вечность.

Сегодня она сказала то же самое. Правда, Поляков разглядел мужские кроссовки под полкой в прихожке. Поэтому со всей торжественностью, на которую он был способен, Поляков объявил девице, что Боб должен ему позвонить. Его ищут люди из УВД, дело серьезно, у него огромные проблемы, и его найдут даже в Яме.

Боб не медлил. Уже через десять минут после визита Полякова наркоман выбрался на огород и оттуда спрыгнул во двор соседнего дома, прилепившегося к склону чуть ниже. Оттуда он выбрался в подворотню. Где и столкнулся нос к носу с поджидавшими его Поляковым и Халиловым.

Допрос вел Халилов. Поляков не вмешивался, он сидел в сторонке и рисовал что-то на обратной стороне куска протокольного бланка.

– Я не вру, – божился Боб. – Все так и было.

– В доме с тремя трупами, – Халилов всячески подчеркивал последние два слова, – нашли твои отпечатки пальцев. Ты думаешь, мы тут шутки шутим? Обсосок обколотый, тебе же пожизняк светит. Пожизняк!

– Да я че, на убийцу, что ли, похож? – возмутился Боб.

– Если бы убийцы были похожи на убийц, у меня была бы самая легкая работа в мире.

– Блиииин…

Халилов опустился на стул и закурил. Подумав, предложил сигарету Бобу. Тот схватился за нее и затянулся. Его бледные тонкие пальцы тряслись.

– Если я привезу твоих корешей и как следует у них спрошу, они мне то же самое скажут, а, Боб?

– Не бакланю я, все так и было, в натуре!

– Если ты гонишь, я бы на твоем месте уже начинал подводить итоги своей хреновой жизни. Потому что при таком раскладе она для тебя, по сути, заканчивается.

Халилов давил Бобу на подкорку и не хотел останавливаться.

– Ну блиин… – снова протянул Боб. – Че мне сделать, чтоб вы поверили?

– Не ной. Итак, ты приехал в Яму, чтобы купить травы. Так? – Боб закивал. – У кого покупал, само собой, не помнишь?

– Говорю же, я не один был, с пацанами. А это ж Яма, е-мое. Идешь по этим дебрям, идешь… Если б не пацаны, я вообще, хрен знает, заблудился бы. В натуре.

– Вы купили травы, – продолжал Халилов. – И тут начинается непонятное. Зачем ты приперся в тот дом? Для чего?

– Говорю ж вам, оттянуться! Погода хреновая стояла, холодно, а раскумариться срочняк хотелось. Аж свербило все. Куда идти-то?

– Спрошу снова. Почему именно этот дом? В Яме есть и другие хибары, где никто не живет. Почему именно туда, Боб? Как так вышло? Ну?

Боб нервно затушил окурок в пепельнице, вырезанной из пивной банки. В кабинете оперов Промышленного ОВД, в стенах которого формально курить запрещено, стояли только такие. Безотходное производство.

– У меня… – Боб мрачно вздохнул. – У меня кореш один есть. Тоже там, в Яме. Мы с ним как-то раз тусовались там. Осенью вроде, в сентябре или октябре, кажись. Снега еще не было. К какой-то его телке ходили, не помню, как ее звали…

– И?

– Корефан мне эту хату и показал. Мы там типа мимо проходили. Ну, кореш показал его. Говорит, там его знакомый жил. И погоняло назвал… Сурок, что ли…

– Суслик, – вставил Поляков.

– Что?

– Его погоняло Суслик. Не Сурок, Суслик.

– А, ну да, может быть, – Боб кашлянул, поморщился. Вытер рот грязным рукавом и скривился еще сильнее. – Короче, кореш сказал, что этот Суслик срок мотает. За мокруху, походу. Пырнул ножом кого-то на остановке, что ли… Что-то такое.

– И что из этого?

– Да ничего. Просто потрындели и все. А я запомнил. Ну, дом запомнил. Там же через два квартала моя телка живет, фиг ли. А кореш еще сказал, они с этим Сусликом тоже раскумариться любили. Суслик дунуть не дурак был.

– Имя кореша?

Боб заметно напрягся.

– Слушайте, вы ж… Если вы к нему пойдете, вы ж меня вломите по-любому, да? Не надо! Он… Он же мне глотку перегрызет, нахер! Да он просто мне про тот дом ляпнул, что там Суслик жил, что они курили иногда с ним, и все. Ничего больше! Кореш тут не при чем, отвечаю, так что вы…

– Закрой хлебало, а, – поморщился Халилов. – Чувак, у тебя не рот, а решето какое-то. Хорош трындеть. Отвечай по существу. Я тебе вопрос задал. И обрисовал ситуацию, что будет, если мне твои расклады не понравятся. Так что, типа, выбирай.

Боб мученически вздохнул.

– Санчес. Санчес его кликуха.

Халилов вопросительно покосился на Полякова. Оторвавшись на секунду от своих художеств, Поляков покачал головой. Кличка Санчес ему ни о чем не говорила. Тогда Халилов вернулся к Бобу:

– А зовут как?

– Вано.

– Вано? Грузин, что ли?

– Почему грузин-то сразу? А, не. Иван в смысле. Иван, Ванек, Вано… – Боб схватился за голову. – Блин, вот непруха-то. Надо ж было сунуться туда. Проще было в кусты любые залезть и там раскумариться. Нет, решил в тепле посидеть. Посидел, мля… А я ведь чисто оказался не в то место не в том вре… Ну, то есть наоборот, не в то время не в том месте. Ну, вы поняли.

– Все мы часто оказываемся не там, где хотели, – сказал Поляков. – Но это не означает, что мы не должны были там оказаться. Ведь никто из нас не знает всего плана, верно?

Боб непонимающе уставился на Полякова.

– Какого плана?

– Того самого, Боб. Который мы так хотим понять – но так никогда и не поймем.

Поляков отложил кусок бумаги. Рисунок вряд ли был закончен, просто ему надоело рисовать. Даже поверхностного взгляда было достаточно, чтобы понять – в Полякове пропадал неплохой художник. Картинка была странная. Черной шариковой ручкой на куске протокольного бланка были изображены редкие звездочки на заштрихованном темном небе. Край какого-то оврага, на дне которого виднелась рука со скрюченными в агонии пальцами. И черные силуэты людей, стоявших на краю оврага и смотревших вниз.

12

– Ты жила в Яме, – выдал Гапонов после долгого молчания. – До восемнадцати лет, кажется?

– Что?

Видя, что Катя сбита с толку, Гапонов счел нужным пояснить:

– Это есть в твоем личном деле. Я внимательно перечитал его. Ты выросла в Яме.

Была вторая половина дня, и Катя, вспомнив о просьбе Кости, уже рассчитывала смыться с работы пораньше, чтобы дома – в своей новой квартире, куда она переехала на прошлой неделе, но где ее вещи все еще хранились в коробках – заняться главным. Начать обживаться в их с Костей логове.

А потом зазвонил телефон. Это был Гапонов. И вскоре Катя, удивленная, настороженная и озадаченная, стояла напротив рабочего стола главного следователя города и смотрела ему в глаза.

– Да, Ефим Алексеевич.

– Немногие выходцы из этого района добились хоть чего-то, – сказал он. – Ты, конечно, не легендарный прокурор Крыма, «няш-мяш» и все такое, однако все равно. Скорее исключение, чем правило. – Гапонов покачал головой. – Восемнадцать лет назад. А это ведь ровно половина твоей жизни. Даже не знаю, символизм просто какой-то. Ты веришь в символизм?

– Здесь, скорее, занимательная математика, – осторожно откликнулась Катя. – Позвольте спросить, почему мы… почему мы сейчас говорим об этом?

Гапонов вздохнул, машинально поправляя бумаги на столе.

– Катя, мы нашли в архивах все материалы по тем убийствам. О которых ты упомянула. Нашли, подняли и внимательно изучили. И знаешь… Все гораздо хуже, чем я думал. Я-то надеялся, это нам как-то поможет… А следствие тогда сработало отвратительно. Не только следствие, дознание тоже. Одна видимость. Хватали кого попало в надежде, что это хоть к чему-то приведет. По-русски говоря, тыкали пальцем в небо.

Катя вспомнила мертвые лица людей. В том числе близких людей. Тех, кого погубила эта история. Эти лица она гнала из памяти полжизни. Катя промолчала.

– Но я понимаю наших предшественников, – продолжал Гапонов. – В таких специфических, мягко говоря, условиях… Вот и сейчас, например. Я сижу и ломаю голову, с какого бока лучше подступиться к этому делу. И пока выводов не так чтобы много, честно говоря.

Гапонов поднялся. Обошел вокруг стола и присел на его угол, оказавшись в метре от Кати.

– Район очень сложный. Процентов 80 населения без прописки, половина вообще без паспортов и каких-либо документов. Криминальная обстановка там аховая. Целая армия маргиналов и уголовников, судимым по большинству статей Уголовного кодекса, причем в основном речь идет о тяжких статьях. Ну и плюс менталитет местных. Последние 20 лет они настолько привыкли обходиться своими силами, что сейчас для них любой мент или следователь – как красная тряпка для быка. Что-то между врагом и пришельцем, когда не знаешь, кто из них хуже.

– Все сложно, – осторожно возразила Катя. – Но так было не всегда.

– Как раз с тех убийств все и началось, да? Кто мог – собрал вещи и уехал, кто не смог – озлобились и закрылись от всего окружающего мира?

Катя поколебалась, но решила ответить честно.

– Скорее, наоборот. Это весь окружающий мир решил отгородиться от Ямы. Забыть о ее существовании.

Гапонов вздохнул.

– Двадцать лет назад органы ничего не смогли сделать, чтобы остановить это. Сейчас другое время. Интернет, СМИ, социальные сети… Замять, как в те времена, ничего не получится. Да и никто не даст, учитывая мэра. Поэтому, как ни крути, сейчас мы должны сделать невозможное. Показать, что мы можем навести порядок. Что мы можем найти преступника и восстановить справедливость. Везде. Даже в Яме. Особенно в Яме.

– Понимаю.

– Короче, Мазурова, – внезапно перешел Гапонов на официальный тон. – Я решил включить тебя в следственную бригаду по делу о похищении и убийстве дочери Марфина.

Катя ждала чего-то в этом духе. Но все равно оторопела.

– Но… Вы же читали мое личное дело.

– Вот именно. И это вторая причина, почему ты в игре.

Катя долго не могла успокоиться после этого разговора. Вчера, после дежурства, после трех скелетированных трупов, которые были задушены, изнасилованы и изувечены целую вечность назад, она молилась, чтобы все это поскорее закончилось. Катя никогда не была лучшей в отделе, и ей почти удалось убедить себя в том, что в историю с Ямой ее не втянут. Она не могла проходить через это снова.

Ирония была в том, что Катя, 18 лет назад порвав с Ямой, не учла одного. Сама Яма, кажется, имела на нее другие планы.

Она вспомнила слова Полякова. Как он сказал вчера там, около кафе? «Так совпало, что среди ста двадцати оперов нашего отдела именно я оказался дежурным сегодня. Среди всех следаков городского СК дежурной оказалась именно ты. Через 18 лет мы встретились в той самой Яме, в тот самый день, когда там снова нашли тела точно так же убитых девчонок. Неужели ты не понимаешь, что это значит?». «Ты будешь бежать всю жизнь от призраков своего прошлого. От самой себя. Но это бесполезно. Сегодня ты это увидела!».

И вдруг Катя поняла, что нужно делать.

Она не стала звонить. Катя сразу спустилась на парковку для служебного транспорта перед зданием горотдела СК, села в свою зеленую малолитражку и отправилась на северо-запад. По пути позвонила Косте и приврала, что задерживается, так как ей поручили срочно допросить несколько свидетелей по одному из ее дел.

Катя вела машину по тому самому проспекту, где до сих пор ходили троллейбусы, связывающие центр города с промышленными окраинами. Когда-то в детстве она ездила с родителями этим самым маршрутом. Каждая такая поездка – а они случались редко, раз в год, иногда два – была для маленькой Кати прикосновением к волшебству. Она отправлялась на рогатом громыхающем чудовище-троллейбусе в новый, такой незнакомый ей мир высоких домов, широких улиц, мир автомобилей и снующих по тротуарам людей. В ее мире не было ничего этого. Не было ни высоток, ни асфальта, ни машин, ни даже тротуаров.

Сейчас все было наоборот. Она была частью того мира, на который в детстве смотрела, затаив дыхание. И сейчас ее путь лежал в сторону мира старого. Когда-то уютного, родного и знакомого, но этот уют обернулся кошмаром.

Все было так странно. Словно демиург росчерком пера разбил 36 лет ее жизни на две – чтобы по окончании этого цикла просто перезапустить его с начала. Сейчас Катя была близка к пониманию термина «колесо майи» больше, чем когда либо.

Поляков приехал в отдел через час. Снова моросил дождь. Поляков, щурясь от бьющих в лицо капель, выпрыгнул из старенького «УАЗика» патрульно-постовой службы и двинулся к дверям ОВД, по пути окидывая быстрым взглядом пятачок парковки перед зданием. А потом остановился, увидев ее. Катя стояла под зонтом около своей «Дэу». Хотела махнуть рукой, но передумала.

– Привет, – сказал Поляков, неторопливо подойдя к ней. Кажется, он забыл про дождь. – Ты ко мне?

– Я здесь мало кого знаю. Выбор небольшой. – Поляков пожал плечами. – Сергей, ты ведь знаешь, зачем я здесь да?

Он снова пожал плечами.

– Ничего я не знаю. В нашем двинутом на всю голову мире самая большая глупость – это верить, что ты знаешь хоть что-то.

Катя не знала, что ответить.

– Сергей, что ты вообще думаешь? Я про Яму. Это он? Та же самая тварь, которая убила… – она осеклась. – Или подражатель какой-то?

– А ты?

– Боюсь делать выводы. С одной стороны, почерк. С другой стороны, модус операнди несколько отличается. Раньше он не прятал тела в заброшенных домах. А еще – время. Столько лет прошло… Ты знаешь статистику по серийным убийцам?

– Просвети меня, Катя.

Было неясно, злится ли он на Катю за что-то или просто подтрунивает. Не обращая внимания на тон, Катя отозвалась:

– У серийников крышу сносит годам к 30—35. Допустим, тогда ему было 35 лет. Но прошло почти 20 с тех пор. Целая жизнь. Я не могу себе представить, чтобы какой-то мужик предпенсионного возраста решил на старость лет вспомнить молодость и…

– Во-первых, прошло 18 лет, – перебил ее Поляков. – Во-вторых, Катя, он начал убивать не сейчас, а три года назад. Таким образом, выходит, что перерыв между убийствами занял 15 лет. Это что, настолько невероятный срок? – она не ответила. – Катя, ты была там вчера. Ты сама все видела. Что он сделал и как. И если ты боишься даже подумать, что мы имеем дело с той же самой тварью… правда от этого не изменится. Уж прости.

Катя слушала его ставший горячим голос и видела безумный огонек, промелькнувший в глазах. И в этот момент вдруг все поняла.

– Господи, – выдохнула она. – Ты… Ты пошел в милицию не потому, что не было другой работы. Ты перешел в угрозыск не потому, что тебе просто взяли и предложили этим заняться, а ты просто взял и согласился. Ты остался в Промышленном районе не потому, что ни разу за все эти годы у тебя не появилось шанса перебраться куда-то еще. Ты специально был здесь все это время. Рядом с Ямой. Все эти 18 лет… ты ждал его. Да, Сергей?

Поляков не ответил. Но Катя и не ждала подтверждения. Она все увидела сама.

– Меня включают в следственную группу, – хрипло, с этими словами окончательно осознав, что кошмар возвращается в ее жизнь, произнесла Катя. – Но я набралась наглости и поставила перед шефом одно условие. Шеф согласился.

– Какое условие?

– Ты ждал этого всю жизнь? Так получи, Сергей. – Кате вдруг стало душно. Захотелось спрятаться, забившись в какой-нибудь темный угол, где ее никто не увидит, и зажмурить глаза. – Мое условие – включить в группу и тебя.

13

18 лет назад

– По телевизору передавали, дождь будет, – сказала мама, убирая влажные от пота волосы со лба. – Ну, и где их дождь? Вот синоптики у нас, а.

На возможный дождь на самом деле ничего не указывало. Разве что неимоверная духота, царившая во дворе. По вечернему летнему небу, на востоке которого уже сгущались сумерки, ползли перистые облачка, и дул жаркий ветерок.

– Может, мне в синоптики пойти? – буркнула Катя. – Зарплату получают, а ответственности никакой. Красота же!

Мама в ответ расхохоталась.

Они вешали белье во дворе. Вместо веревок на четырех рассохшихся уже тонких столбах – обычных бревнах высотой в человеческий рост – была натянута металлическая проволока, которую папа несколько лет назад приволок с работы. Все как всегда: мама развешивала постиранную одежду, ловко орудуя прищепками, а Катя стояла рядом с полным белья тазиком.

Катя заулыбалась, довольная эффектом. Но тут же улыбка сошла на нет, когда краем глаза она заметила Сергея и Валю. Они вышли из дверей дома, что-то обсуждая. Валя была накрашена – папа поначалу пыхтел, но смирился. А еще на ней красовалось новое платье, купленное ей родителями на прошлый день рождения, который сестра берегла для особых случаев. Оба были возбуждены и чуть робели перед предстоящим им походом на танцы. Полноценное свидание. Первое, официально одобренное родителями. А это уже серьезно. Катя почувствовала, как в ее груди комком сжимается обида, и поспешно отвела взгляд.

Мама тоже заметила пару.

– Вот они, красавцы, – прокомментировала она с улыбкой и крикнула: – Сережа, чтоб Валю к одиннадцати уже домой привел!

– Ма-а-ам! – с намеком, в котором явно слышалось «Отстань уже!», протянула Валя.

– Я уже 20 лет мама. В одиннадцать чтоб дома была!

– Не волнуйтесь, теть Тань, – важно кивнул Сергей. – Доставим в целости и сохранности.

Валя подхватила его под руку и потянула к калитке. Через мгновение парочка скрылась за углом веранды. Катя не удержалась и бросила в их сторону унылый взгляд. И тут же покраснела – проницательная мама все заметила и все поняла. Катя увидела это в ее глазах.

– Все в порядке, Катюш?

– В полном, – заверила Катя и натянуто улыбнулась. – Про экзамены подумала. Скоро сочинение… Волнуюсь немножко.

– А, ну да, экзамен, – снисходительно кивнула мама. – Ну, конечно.

Она перекинула через натянутую между столбами проволоку домашний халат. Расправила его и ловко подцепила двумя прищепками.

– Катюш, – после паузы сказала мама, – Ты у меня умница и красавица. Ты же знаешь об этом? Все будет хорошо. Поверь мне.

Катя ничего не сказала. Лишь кивнула, сделав вид, будто не поняла, что мать говорила уже далеко не об экзаменах. Провести ее не удалось, как всегда. Мама улыбнулась и, повесив последнюю шмотку – папино трико – забрала у дочери опустевший тазик.

– По телевизору сейчас концерт передавать будут. Пойдем смотреть?

Настроение было на нуле. Представив, что весь вечер она просидит с родителями в душной комнате, глядя на поющих артистов – пока Валя танцует и наверняка целуется на дискотеке в ДК с Сергеем – Катя поморщилась и покачала головой:

– Не знаю. Потом может. Неохота.

Мама пыталась помочь, но не знала, как. Она ласково провела ладонью по волосам Кати и отправилась в дом, оставив дочь одну на огороде.

Катя побрела на улицу. Гулять не хотелось, да и не с кем было. Катя присела на лавочку перед фасадом их дома и по привычке принялась теребить подол юбки.

«Все будет хорошо. Поверь мне». «Мама, откуда тебе знать, что все будет хорошо? У тебя есть отец, которого ты любишь. А он любит тебя». Катя чувствовала, как ее заполняет тоска. Завтра последний экзамен. А впереди – взрослая уже жизнь, которая так ее пугала.

Чем заниматься? Валя была права. Институт Кате не светил. Об этом более чем красноречиво молчал, пыхтя папиросой, папа, и невесело вздыхала мама, когда Катя исподтишка, украдкой, заводила разговоры о будущем, кидая пробный камень. Что ее ждет?

А вдруг ее никто никогда не полюбит? Очень хотелось верить, что все в жизни получится, что Катя встретит счастье, добьется успеха, найдет свое место. Но сердце грыз червячок сомнения. Чтобы понять, что люди не всегда получают то, о чем мечтают, достаточно было просто посмотреть по сторонам. На остальных обитателей их поселка, так метко прозванного Ямой. А ведь все они в молодости наверняка мечтали о чем-то. Стать личностью. Добиться успеха и счастья…

Подняв глаза, Катя замерла.

На поселок опустились сумерки. Это произошло внезапно – или же Катя просто потеряла счет времени, задумавшись о своем невеселом. По серой темной улице, приближаясь к их землянке, брел Кирилл. В руках, как всегда, пирожок или булочка. Сутулый, с опущенной головой, Кирилл исподлобья смотрел вперед, бредя куда-то, как сомнамбула.

Катя с опаской и настороженностью косилась на паренька, вспоминая рассказы Вали.

А потом раздался крик, и Катя вздрогнула, разом сбрасывая с себя оцепенение. Это был женский голос. Пронзительный и жуткий крик, почти вопль, полный ужаса и отчаяния, от которого по спине Кати тут же пробежали холодные мурашки. Где-то недалеко. Где-то совсем рядом.

Катя увидела, как Кирилл уронил пирожок на пыльную землю и обернулся назад – туда, откуда доносился этот вопль. Чувствуя, как возбужденно и испуганно начало колотиться ее сердце, Катя встала и сделала шаг к петляющей улочке, пытаясь разглядеть что-нибудь и понять, что произошло.

Через три дома из ворот выскочили соседи, вертя головами.

Крик повторился, и Катя вздрогнула. В голосе кричавшей женщины был слышен такой ужас, что у Кати невольно похолодели ноги, делаясь ватными и непослушными.

Из дома на углу выбежал мужик и, переходя на бег, пустился вниз по улочке. Соседи, обрывисто переговариваясь, двинулись туда же. Катя увидела, как Кирилл, раззявив рот, поплелся туда же.

Катя решилась и сделала первый шаг туда, где только что, кажется, произошло что-то ужасное.

Некоторые говорят, что человек сам создает свою судьбу. Другие уверены, что все предопределено, и мы не являемся хозяевами своих жизней. Так или иначе, все мы связаны тысячами невидимых нитей с другими людьми, которых встречали когда-либо и которых только повстречаем. Трагедия заключается в другом. Мы не помним главного. Для чего мы живем. Для чего мы попали в это место.

Есть ли во всем этом – хоть какой-нибудь смысл?

Сейчас Катя была уже не одна. К месту, откуда доносились звуки, спешил уже с десяток людей. Кто-то бежал, держа в руках топор. На лицах соседей Катя, которая сама не заметила, как перешла на бег, видела страх перед тем, что ждало их впереди.

А там продолжали раздаваться звуки, от которых душа уходила в пятки. Криков больше не было, вместо них Катя слышала вой, похожий на утробный грудной плач. С каждым шагом, который делала Катя, она слышала его все более явно. А еще были голоса. Мужские – встревоженные, обрывистые и рубленные. Женские – охающие, паникующие и причитающие.

За очередным изгибом их улочка резко уходила вниз, к оврагам. Становилось все темнее, но краем глаза Катя заметила Валю и Сергея. Они не успели уйти далеко и сейчас спешили туда же, куда бежали все. Туда, где произошло что-то ужасное. Теперь Катя понимала это. Она чувствовала всем своим существом, что случилось нечто такое, после чего жизнь уже никогда не будет прежней.

Иногда мы узнаем о прошлом что-то, нечто такое, что меняет многое. Может быть, даже все. А иногда прошлое, вопреки всему, возвращается. И тогда никто не знает, что делать. Пережить его заново? А стоит ли игра свеч? Не лучше ли прошлому навсегда оставаться там, позади? Даже если прошлое – все, что у нас осталось – уверены ли мы, что хотим ворошить его?

Кто-то включил яркий фонарь, освещая путь. Пятно света тревожно металось по пыльной земле, когда толпа, сбежавшаяся на вопли, как мотыльки на огонь, приближалась к оврагам. Катя почти ничего не видела за спинами людей, спешащих впереди. Чем ближе они были к месту, тем плотнее смыкались спины, и за их плечами и затылками Катя не могла разглядеть ничего.

– Катюх, чего случилось-то? – услышала Катя голос Вали. Они переглянулись. Глаза выхватили встревоженное и вытянутое лицо Сергея Полякова.

На дне оврага волчицей провыла женщина. Катя тянула шею, широкими от страха глазами пытаясь разглядеть, что происходит. Она смогла разглядеть обезображенное гримасой невыносимого горя лицо. Та самая женщина, крики которых привлекли к оврагам всех этих людей. Ее крепко обнимал мужик в кепке, пытаясь оттянуть ее в сторону. Женщина рыдала, оглашая погруженные в сумрак стены оврага жуткими воплями, и норовила вырваться. Но мужик в кепке держал ее крепко. Луч фонаря, случайно скользнувший по ним, выхватил его бледное лицо. Сжатые зубы и стеклянные глаза.

Толпа зароптала. Со всех сторон Катя слышала возгласы, наполнявшие ее еще большим ужасом. Кто-то выматерился. Соседка в платке на голове принялась креститься, постоянно повторяя «Господи помилуй». Общее кудахтанье прорезал крик: «Милицию! Вызывайте милицию!».

Катя сумела заметить то, что вызвало всеобщий ужас. Спины перед ней вдруг разомкнулись, и Катя разглядела темный силуэт на дне оврага. Катя беззвучно ахнула, чувствуя, как ее грудная клетка сжимается от первобытного ужаса. В ту же секунду Сергей, крепко схватив ее за запястье, оттащил в сторону, а Валя крепко обняла, отворачивая.

В этот момент Катя заметила Кирилла, который тоже смотрел вниз, на дно оврага – и тоже видел Это. Кирилл стоял с круглыми от ужаса глазами, а по его пыльным штанинам текли струи мочи.

Несмотря на старания Сергея и сестры, Катя все равно увидела, что произошло в овраге. И увиденное застыло в ее памяти навсегда.

Говорят, ничего в жизни не бывает зря. Если мы что-то пережили, значит, в этом событии был какой-то смысл. И рано или поздно значение этого испытания придет к вам.

Но какой смысл может быть в страдании? Какой урок можно извлечь из смерти близких? В чем суть испытания леденящим душу страхом, когда человек сталкивается лицом к лицу с самым что ни на есть настоящим Злом?

Чтобы победить страх, перебороть его?

Если кто-то думает, что можно победить страх… Это наивное существо не знает о Настоящем Страхе НИЧЕГО.

Халат в цветочек. Скрюченные в агонии пальцы. Заляпанные грязью ноги со спущенными до лодыжек и изорванными трусиками, застиранными и выцветшими. Черная шея с обвитым вокруг нее поясом от халата. И самое жуткое – кровавые зияющие дыры вместо глаз.

Часть 2

1

С обложки газеты на Катю смотрел фоторобот. Мужчина, на вид лет 40—45, плотный, с короткой стрижкой и взглядом исподлобья. Самое обычное лицо. Аршинный заголовок гласил: «Фоторобот маньяка, убившего дочь мэра». Подзаголовок с формулировкой «Только у нас» обещал эксклюзивные подробности по делу.

Неторопливо шагая по коридору отдела, Катя пролистала до нужной страницы и пробежала по диагонали материал, занимавший всю полосу. Как и следовало ожидать, ничего эксклюзивного здесь не было. Короткая биография Марфина. Начинал в администрации Южного округа, объединявшего два из четырех городских районов – Ленинский и Центральный. Дослужился до должности главы округа. Полтора года назад объявил об участии в выборах мэра. Уже через месяц после триумфальной – 61% голосов отдали за Марфина – победы нового главу города постигла трагедия. Пропала его единственная дочь Наталья.

Фоторобот составили именно тогда. Учитывая статус потерпевшего, полиция перерыла весь город. И оперативникам удалось найти пару свидетелей, которые видели Наталью в центре вместе с каким-то мужчиной. Именно по их описанию и был составлен этот фоторобот.

– Кать, привет, – бросил коллега, проходя мимо. – Сходку у Гапонова еще не объявляли?

– Привет. Ты что, не в курсе? Отложили на после обеда. Гапонов вместе со Шмаковым на пресс-конференцию в УВД укатил.

– Серьезно?

– Включай телек и запасайся поп-корном.

Сама она поп-корн не употребляла, но телевизор включила, едва войдя в кабинет. Перещелкивая каналы, с удивлением наткнулась на знакомые лица в актовом зале городского УВД на главном новостном канале страны. Прямой эфир.

Новость о маньяке не сходила с экранов ТВ и с газетных страниц последние четыре дня. Сенсация. Чем еще мог бы прославиться их город на всю страну, как не маньяком-убийцей? Катя не сомневалась, что, если в ближайшее время вся следственная машина не принесет результатов, полетят головы.

– …Мы проводим весь комплекс оперативно-розыскных мероприятий, – бубнил полковник Шмаков, стараясь не щуриться от постоянных вспышек фотокамер. – Личный состав городского гарнизона внутренних дел переведен на особый режим несения службы, который будет сохраняться вплоть до раскрытия этого, не побоюсь этого слова, чудовищного преступления и до задержания преступника.

Зазвонил рабочий телефон. Катя протянула руку к трубке.

– Мазурова.

– Екатерина Алексеевна, – Катя узнала голос постового полицейского на проходной, – к вам тут опер из Промышленного. Поляков фамилия. Пропустить?

Поляков выглядел помятым. Лицо еще больше осунулось, подчеркивая мешки под глазами и прорезавшие его щеки и лоб морщины. Особый режим касался всех в полиции города, но Промышленный ОВД хлебнул, конечно, больше всех.

– Поработал с Сусликом? – спросила Катя, поймав себя на мысли, что для постороннего человека ее вопрос звучал бы очень забавно.

Поляков кивнул.

– Кофе угостишь?

– Будь как дома.

Поляков шагнул к подоконнику, на углу которого стоял электрический чайник. Проверил уровень воды, щелкнул кнопкой и принялся насыпать в чистую – Катя не выносила засохшей и липкой посуды – кружку кофе и сахар.

– Суслика приговорили к десяти годам строгача, – поведал опер. – Оттарабанил уже пять. Осталось столько же. Пырнул по пьяни какого-то уркагана, которого встретил на Котова. Чуть-чуть до дома не дошел.

Катя кивнула. Улица Котова примыкала к Яме с северо-восточной стороны. По одну сторону серые хрущевки и промышленные предприятия, некоторые из которых были заброшены с начала 90-х, а по другую начиналась Яма. Земля уходила вниз под углом в 30 градусов, и узкие петляющие тропинки сквозь домишки и землянки, мусорные горы и грязный облезлый кустарник вели в лабиринты поселка, название которого не сходило последние дни с газетных страниц всей страны.

– Суслика по этапу отправили на зону под Новосибирском. Я связался с операми в колонии, где Суслик лямку тянет, – продолжал Поляков. Забывшись, он перешел полностью на оперской жаргон, но Катя достаточно проработала в органах, чтобы это не резало слух. – Инфу заказал. Сегодня они перезвонили. Все проверили. К Суслику никто за эти годы не приезжал отсюда. Ведет себя положительно, работает и тому подобное. Периодически в их камере агент работает. Никаких слухов по мокрухам Суслик не распускал. Про своих корешей не особо охотно рассказывает.

– Может, поактивнее с ним поработать?

Поляков расположился на стуле напротив, помешивая парящий кофе чайной ложкой.

– Я закинул удочку. Они не против, если бумажка будет. Напишешь постановление на внутрикамерную разработку – сделают.

– А ты как думаешь? Стоит оно того?

Поляков поскреб щетину, обрамлявшую его подбородок.

– С одной стороны, надо показать, что мы землю зубами роем. Чтоб докопаться никто не мог. Но с другой… явно ведь порожняк там будет, Кать. Суслик на зоне пять лет уже. Даже пять с половиной, если вместе с СИЗО считать. А трупы в его доме появились три года назад.

– Давай все-таки попытаемся. Чтобы претензий к нам не было никаких.

– Попытка не пытка, – Поляков сделал осторожный глоток кофе и покосился на Катю. – Интересно, сколько еще трупов мы найдем?

Катя нахмурилась.

– Ты это к чему?

– Эта тварь 18 лет назад убила семь человек. За четыре месяца, Кать. В среднем по одному убийству каждые две недели. А тут всего три трупа за три года. Я сомневаюсь, что это все его подвиги.

Катя вспомнила вчерашнее совещание у Гапонова.

– Начальство считает, что 18 лет назад он крепко испугался. И мог даже уехать из города. Мы сейчас проверяем эту версию. Разослали запросы во все регионы страны, даже на Сахалин и в Калининград. Ищем похожие убийства. Удушение и выколотые глаза.

– А другие пропавшие без вести девушки?

– Проверяем. Этим отдел по розыску пропавших совместно с территориалами занимается. Сделали выборку за пять лет. По нашим критериям в городе за это время пропало догадайся сколько девушек?

– Двадцать? Тридцать?

– Угадал. Двадцать шесть человек.

Поляков помолчал.

– Тогда, 18 лет назад, он мог испугаться, когда местные сами занялись поиском и принялись проверять всю Яму. А мог сесть за что-то…

– Этой версией убойный занимается, – ввернула Катя. – Каждый день результаты заслушиваем на планерках. Но работы здесь тьма-тьмущая, сам понимаешь.

– …Как бы то ни было, он перестал убивать на какое-то время, – кивнув, продолжил Поляков. – Возможно. А возможно, и нет.

– Ты о чем?

– Наша основная версия заключается в том, что убийца – из Ямы, правильно?

– Ну да, – согласилась Катя. – Основная. Восемнадцать лет назад он убивал в Яме. Когда стало жарко, затаился, или сел, или что-то еще случилось. А три года назад стал убивать снова, но поменял почерк. Теперь он предпочитал убивать не местных девчонок, а выбираться в центр и искать жертв там.

Поляков кивнул.

– То есть, все согласны, что он поменял почерк. Но если он мог поменять почерк в этом – он мог поменять почерк и в другом. Например, решил прятать трупы, а не оставлять их на виду, как раньше. А ведь труп человека – с ним можно сделать многое. Можно бросать в пустующих домах, как он сделал с тремя последними. Можно закапывать. Можно топить. – Поляков смотрел Кате в глаза, ожидая ее реакции. – Можно даже расчленять и избавляться от частей самыми разными способами. И вот я думаю, Кать. А что, если он продолжал убивать все эти годы, но сделал так, что никто об этом не знал? Если перекопать всю Яму – интересно, сколько тел мы найдем? Десять, двадцать, сто? Не знаю, как ты – а я не удивлюсь, если половина всех девушек, пропавших без вести за последние 18 лет, лежат где-то там, в Яме. В лесопосадках вокруг поселка. В оврагах. В заброшенных домах. В погребах, сараях и на огородах…

Поняв, к чему клонит Поляков, Катя почувствовала, как ей в душу вновь заползает липкий мокрый страх.

2

Весь остаток дня Поляков посвятил Яме. Дул прохладный ветер и моросил дождь. Затянутое низкими тучами небо демонстрировало, что это надолго. Ежась в куртку и проклиная это лето, в котором от лета было только название на календаре, Поляков бродил по знакомым улочкам.

Его задача была проста. Разведка. Одновременно по извилистым и грязным змейкам-улицам ходили несколько человек из угрозыска Промышленного ОВД, относительно знакомых с территорией. Если ты не ориентируешься в Яме, просто так отсюда не выберешься. Они искали заброшенные дома.

– Здрасте. Вот этот дом, здесь ведь никто не живет?

– Чего? – прорычал угрюмый бирюк, буравя Полякова глазами.

– Этот дом напротив вашего. Окна заколочены, ворота разломаны, во дворе свалка. Там ведь никто не живет сейчас?

– А ты еще кто такой? – набычился бирюк. – Зачем тебе?

– Я из полиции. Проверяем все заброшенные дома в Яме. Вы ведь слышали про трупы девушек, которые нашли?

Бирюк прищурился. В его глазах сверкнула злость. Поляков так и не понял, к нему лично, к полиции или к чужакам в принципе.

– Не знаю я ничего, – буркнул бирюк и скрылся за своей калиткой.

Заброшенные дома Поляков фотографировал на сотовый телефон. Это нужно было как для участников будущего рейда – чтобы они могли определить, какой именно дом нужно проверять, так и для самого Полякова – чтобы позже он мог нанести дом на план-схему поселка. Без координат ни одна группа, особенно, если в ее составе нет выходцев из Ямы, никогда не найдет нужное место.

Проходя мимо зелено-серого домика с когда-то синими, облупившимися ставнями, Поляков замер. На окнах висела старенькая кружевная тюль. Судя по игравшим где-то в глубине дома отблескам, там работал телевизор.

Поляков не смог заставить себя зайти к родителям. Закурив и прикрывая сигарету ладонью от моросящего сверху дождя, Поляков двинулся дальше.

Когда на Яму опустились сумерки, и окна одного домишки или землянки за другим стали закрываться на ставни, крадя у улочек последний свет, Поляков решил возвращаться. Он выудил шесть адресов, которые нужно будет проверить. Поляков отправился вверх, пробираясь по грязным и темным улочкам – уличного освещения в Яме не было никогда, фонарные столбы и сами фонари отсутствовали здесь в принципе – туда, где было светло. Туда, где цивилизация хотя бы частично намекала о своем присутствии.

В отделе Поляков засел за план-схему Ямы. Его коллеги для будущих рейдов смогли достать ее в администрации города, которая пыталась таким образом показать, что хотя бы что-то контролирует. Но наметанный глаз Полякова сразу определил. Это такая же, как и у него дома, распечатка с Яндекс- или Гугл-карт.

– Поляков, ты здесь, что ли? – в дверном проеме возникла голова помощника дежурного. – Чего так поздно? Не дежуришь, случаем?

– И в дождь, и в холода, и в зной работа любимая всегда со мной, – буркнул Поляков. – Что тебе?

– Мне ничего. Тебе канцелярия бумажки оставила. На какого-то Санчеса.

Утром Поляков запросил материалы на человека, который мог бы обладать такой кличкой и при этом быть, с большой степенью вероятности, Иваном. Доверять словам Боба на 100 процентов Поляков не стал бы. И вот РИЦ – информационная система, в которой хранилась информация о «клиентуре», то есть о когда-либо привлекавшихся к уголовной ответственности, судимых или просто попадавших в поле зрения правоохранительных органов жителях города – выдал ответ.

Поляков отправился в дежурку и забрал несколько распечаток, соединенных вместе канцелярской скрепкой. Он и предположить не мог, но в городе было сразу три Ивана, носивших кличку Санчес и ее производное – Санчо.

Вернувшись в кабинет, Поляков принялся читать материалы, пытаясь вычислить нужного ему Санчеса по послужному списку. У одного грабеж и наркотики. У второго были условный срок за кражу и три года за, кто бы мог подумать, наркотики. Третий сидел за разбойное нападение, сопротивление сотрудникам – и да, за наркотики.

Поляков зашел с другого конца. В Промышленном были прописаны только двое Иванов Санчесов из трех. Но это ни о чем не говорило. Можно было быть прописанным хоть в Средней Азии и прожить всю жизнь в лабиринтах трущоб Ямы.

Поляков пробежался глазами по прочей информации. Данные о возможных подельниках, информация о членах семьи или их отсутствии…

Члены семьи. Поляков чертыхнулся, посмотрев на часы. Было почти десять вечера. С этой работой он забыл о самом главном.

Пришлось выходить в интернет и загружать программу-звонилку с рабочего компьютера. В отделе это не поощрялось.

Черный экран и рисунок телефонной трубки, покачивающейся из стороны в сторону, секунд через 10 сменились изображением. На Полякова смотрела Женя.

– Привет, – сказал он, заставив себя улыбнуться. – Как дела?

– Ничего, – Женя явно не была переполнена энтузиазмом и радостью от его звонка. Как всегда. – И тебе привет.

– Я с Егором хотел поговорить.

– Его нет.

Мысленно Поляков выругался. Внешне же не подал и вида. С Женей после развода нельзя было снимать маску.

– Сегодня же наш вечер. Когда мы созваниваемся и разговариваем.

– Поляков…

Когда они были женаты, Женя никогда не называла его по фамилии. Он даже помнил, как она говорила, что ее коробит от подобного обращения. Некоторые люди меняются удивительно легко и быстро.

– …У Егора ведь и другие дела бывают. Не только сидеть перед компьютером и ждать, когда ты позвонишь. У него своя жизнь.

Поляков почувствовал, как его разбирает злость.

– И что? Что мне прикажешь? Я ведь не требую, чтобы он слал мне открытки каждое воскресенье и звонил с криками «Любимый папочка, как я скучаю!». Правильно? Я просто раз в неделю хочу поболтать с ним. Что в этом особенного?

Женя всем своим видом демонстрировала, насколько Поляков докучает ей своими словами. Это она умела.

– Вы с ним уже два года живете в разных городах. Тебя удивляет, что он привык? Подросткам и детям легче пережить перемены, чем взрослым. Ты сам знаешь об этом. Он привык жить здесь. Без тебя, – Женя не удержалась и повторила: – У него своя жизнь.

– Не я виноват в этом. Или в этом – тоже я?

– Поляков, не начинай.

Это никогда не было историей любви, о которых рассказывают друзьям. Все произошло прозаично. Не было возвышенных чувств, бессонных ночей и прогулок до утра. Поляков познакомился с Женей через знакомую, которой, как думал молодой опер, он приглянулся. На самом деле знакомая выступила сводней для своей одинокой подружки. Через несколько дней он оказался в небольшом кафе нос к носу с Женей, которая тогда была совершенно не похожа на Женю сегодняшнюю. Робкая, краснеющая и не находящая себе место. Что-то в этом образе его зацепило. Они стали встречаться, а потом однажды Женя сообщила, что беременна. Поляков не сиял от счастья, не пил неделю с друзьями и не носил ее на руках. Но, подумав, он понял. Все идет так, как и должно быть. Теперь у него будет семья.

В глубине души Поляков подозревал, что Женя никогда его, в сущности, не любила. И женила на себе просто потому, что ей не хотелось быть одной, а идеальной пассии не оказывалось. По каким-то причинам – она не распространялась о своем прошлом – ей не везло в личной жизни, а часы тикали. Поляков оказался просто подходящим вариантом. Относительно надежным, со стабильной зарплатой. И да, даже не самым страшным.

Поляков знал, что так живут многие семьи. Живут долгие годы, всю жизнь. Его собственные родители были такими же. И, подумав, он отнесся к переменам в своей личной жизни философски.

А вот сына Поляков полюбил всей душой. Это был плоть от плоти и кровь от крови его сын. У него даже была родинка на лопатке – на том же самом месте, где и у него, Полякова. Как печать «Отцовство сомнению не подлежит». С каждым месяцем копошащийся на полу карапуз радовал Полякова все больше. Опер строил планы, мечтал. Бежал домой, когда многие его коллеги решали после работы оттянуться в пивной через дорогу от отдела. И никогда не возражал, если Женя хотела навестить подругу или прошвырнуться по магазинам.

Четыре года назад Полякова поставили перед фактом. Женя уходит. Произошло то, что должно было произойти в ее жизни уже давно. Тогда стало понятно, что походами только к подругам и исключительно по магазинам дело не ограничивалось. Она полюбила человека. Наконец-то она встретила того, к кому тянулась. Правда, была помеха в виде мужа.

Поляков стоически принял этот удар. За годы совместной жизни он, конечно, привязался к Жене, но ее уход из его жизни трагедией для него не являлся. В отличие от ухода малыша Егора, которого Женя забрала с собой.

Два года Поляков был приходящим папой. Забирал сына со школы, по выходным водил в парки или на речку. Все они привыкли жить так, как жили. Конечно, Поляков хотел бы проводить с Егором еще больше времени, но они и так виделись ежедневно. Как нормальные отец и сын.

А потом Женя сообщила, что ее новый спутник жизни получил отличное предложение, от которого нельзя отказываться. И они переезжают в Краснодарский край. Поближе к морю и солнцу. Подальше от Полякова.

– Да, ты права, – поспешил он, зная, что Женя может просто захлопнуть крышку ноутбука, как уже делала не раз. – Извини. Я не хочу ссориться.

– Хорошо.

Когда они развелись, Поляков окончательно убедился, что всегда был никем для бывшей жены. Она была вынуждена готовить, потому что так надо, улыбаться, когда он шутил, соглашаться на секс, когда ночью он обнимал ее. Очевидно, это притворство сидело у нее в печенках. Потому что последние четыре года Женя была не в силах заставить себя даже улыбнуться ему. Она смотрела на Полякова, как на пустое место. Чем он для нее всегда и являлся.

– Передай Егору… Просто передай ему, что я его люблю. Хорошо?

– Поляков, он мальчик. К тому же, подросток уже. Вряд ли он отреагирует на эти слова так, как ты ждешь.

Какая же ты сука, подумал Поляков.

– Просто передай. И привет мужу.

Женя пожала плечами. Поляков открыл рот, чтобы сказать главное. «Я хочу, чтобы Егор помнил – у него есть отец, который всегда будет на его стороне и всегда поможет ему в трудную минуту». Но ничего сказать он не успел. Женя бросила «Ладно» и отключилась. Экран диалогового окна снова погас, став черным, а в его центре грустно и уныло запрыгал рисунок брошенной телефонной трубки.

Настроение испортилось окончательно. И Поляков, накинув куртку, побрел домой. Мечтая лишь об одном – зайти в круглосуточный магазин около его хрущевки и купить пива.

Женя была счастлива. Наверное, это хорошо. Поляков надеялся, что Егор тоже счастлив. Когда-нибудь он поймет.

Сам Поляков тоже был счастлив. Это было давно. Он радовался каждому дню, а его сердце пело, когда он видел Ее.

А потом Ее изнасиловали, задушили и выкололи ей глаза. Лишив чудовищным образом жизни не только Валю, но и навсегда вырвав клок души у самого Полякова.

В тот самый день 18 лет назад.

И когда он сел с бутылкой пива в погруженной во мрак кухне, закурил и уставился на покрытое каплями бесконечно ноющего дождя, все мысли Полякова вернулись к поселку, простиравшемуся за окном. К Яме.

3

– Ну как ты, мам?

– Нормально, Катюш, – кряхтя и усаживаясь за стол, отмахнулась мать. – Живы будем, не помрем.

Одна из тех бессмысленных фраз, применимых практически к любой жизненной ситуации, которыми пожилые люди так любят характеризовать все происходящее. Катя улыбнулась матери, выкладывая на стол продукты.

– Я вот тебе кефир купила. И ряженку. Ты жаловалась, что у тебя с кишками проблемы опять…

– Как твой Костя там?

Катя была рада. Мать помнила. Значит, сегодня был хороший день. Продолжая выкладывать на стол любимые продукты матери – колбаса, сыр, сметана, масло – Катя отозвалась:

– Все хорошо. Обживаюсь потихоньку. Непривычно конечно… – она улыбнулась: – Особенно по ночам. Просыпаюсь – а никто не ходит по коридорам, не шаркает тапочками и не ворчит.

Мама, кажется, и вовсе ее не услышала, пробубнив:

– Дай бог вам счастья, дочка. Главное чтобы счастливы были. И здоровье. Здоровье это самое главное.

Еще один набор дежурных фраз. Иногда они раздражали Катю. В остальное время она понимала, что так устроен человеческий мозг. С каждым прожитым годом все больше нейронных связей отмирает, постепенно делая человека ходячим набором одних и тех же штампов и воспоминаний. Это и есть угасание. Но Кате было больно наблюдать это. Мама была единственным ее близким человеком, оставшимся в живых.

– Все будет хорошо, – пообещала Катя. – Ты-то как?

– А что я? – снова отмахнулась мама, разглаживая морщинистыми руками подол домашнего халата. – Как обычно. Да ты не переживай так. И не нужно ко мне каждые два дня приезжать. У тебя же работа. Да и Костя. Кому понравится, если ты каждый вечер будешь ко мне шастать? Ты с ним должна быть. Раз уж решили жить вместе.

Катя и сама это знала. Но она боялась за маму. С каждым месяцем ее приступы все учащались. На прошлой неделе, когда Катя перевезла от нее все свои вещи и, таким образом, окончательно переехала к Косте, встал вопрос, как быть дальше. И Катя, зная нрав мамы, пошла на хитрость.

– Как там тетя Зина? – как бы между прочим поинтересовалась Катя. – Заходит?

Мама оживилась:

– Ой, Катюш, знаешь, заходит. Каждый день. Молодец такая! Как в магазин собирается, звонит, спрашивает, не надо ли мне чего-нибудь. Каждый вечер заходит проведать. Если все нормально, то мы вместе на лавочку идем. Там, под козырьком, сухо. А если у меня давление, то Зина и померяет, и лекарство поможет выпить… Молодец какая! Кто бы мог подумать?

Еще бы она была не молодцом. Неделю назад Катя договорилась, что будет отстегивать соседке по пять тысяч рублей каждый месяц. Все, что от той требуется – каждый вечер проверять маму и помогать ей по мере сил. И да – никогда не говорить маме, что это сделка, а не личная инициатива сердобольной соседки.

– А давай я чай сварю. Будешь чай? Наш, с молоком? Хочешь?

Катя с улыбкой кивнула, наблюдая, как довольная мама – как тепло и приятно было видеть ее такой! – с кряхтением поднялась с табуретки и, шаркая тапочками, засуетилась перед газовой плитой.

– А что у тебя на работе? Я последнее время новости не смотрю. Радио вон слушаю только. Глаза ни к черту…

– Все спокойно, мам, – соврала Катя. – Работаю, бумажки с места на место перекладываю. Все, как всегда.

Сегодня она была в психиатрическом отделении городской клинической больницы, сотрудники которой по совместительству являлись судебными психиатрами и консультантами следователей из городского Следственного комитета. Группа психиатров со вчерашнего дня официально входила в оперативно-следственную группу. Их задачей было составить психологический портрет убийцы, которого сейчас искал весь город. Катя отвезла им все необходимые данные, которые для своей работы запросили мозгоправы. Они пообещали подготовить заключение уже через несколько дней. А пока дали Кате брошюрку, в которой речь шла о личности серийных убийц и об их основных мотивациях. Пока мама возилась с заваркой, Катя достала из сумочки брошюрку и принялась листать, останавливаясь чисто интуитивно на страницах, которые привлекали ее внимание.

«Феномен тяги человека к убийствам, в частности, к особенно жестоким или серийным убийствам, занимает человечество с древности. О серийных убийцах есть упоминания даже в сочинениях древнеримских историков. Например, Тит Ливий сообщал…».

– У меня к чаю конфеты есть, печенье, – бубнила мама. – О, у меня же рулет остался. Я сегодня ела, хороший, не пропал еще. Будешь рулет?

– Спасибо, мам, – кивнула Катя, листая брошюрку.

«Благодаря информации, накопленной в течение XX века во время расследований серийных убийств, криминалистам и судебным психиатрам удалось выделить ряд так называемых признаков убийц-серийников.

Властолюбие. Большинство преступников этой категории упиваются самой возможностью повелевать другими людьми. Их возбуждает понимание, что они властны решать судьбу людей, жить тем или умереть.

Детские переживания. Психиатры и криминалисты пришли к выводу, основываясь на проведенных исследованиях, что на формирование личности серийного убийцы часто влияет опыт, полученный ими в детстве. Речь идет, в частности, о случаях насилия. Как психического, так и физического. Отдельной категорией является сексуальное насилие, которыми подвергались многие серийные убийцы, и которые стали для них источником девиации».

– Наконец-то, – бормотала мама, вертясь вокруг плиты с горячим чайником. – Тебе давно уже пора семью создавать. А там, глядишь, и внуки будут. Дожить бы мне до внуков…

– Доживешь, – заверила Катя, – Не переживай, мам.

– Как же не переживай-то? Ты дочка моя. Вот станешь матерью, Катя, вот тогда сама многое поймешь. Поймешь…

«В основе поведения серийного убийцы лежат глубинные психологические факторы. Судебная психиатрия выделает четыре основных мотива, толкающих на убийства. 1) Манипуляция. 2) Контроль. 3) Доминирования. 4) Сексуальная страсть или агрессия. При этом наиболее общим и наиболее распространенным мотивом серийных убийц является именно секс».

– Вот, дочка, угощайся, – мама поставила перед Катей чашку горячего чая и заколдовала у холодильника, выуживая с полок свои угощения. – Конфеты, как ты любишь. Папа вчера купил целый килограмм. Шоколадные…

Катя вздрогнула, едва не выронив брошюрку из рук. С тревогой посмотрела на маму.

– Что?

– Ой, а хлеба-то, хлеба нет. Ну ничего. Папа вернется с работы, мы его в магазин и отправим.

К горлу подкатил комок. Отложив брошюру в сторону, Катя сказала:

– Мам. Папа умер десять лет назад.

Мама ее уже не слышала. Она принялась резать засохший бисквитный рулет, с потерянной улыбкой поглядывая на дочь и бормоча:

– Он до зарплаты у Ананьева тысячу рублей перехватил. Лишь бы зарплату не задержали, а то с чего отдавать? Ох, что делается-то, что делается… Куда катимся… А тут ведь еще и Валя просила обувь новую. Зимние сапоги ее совсем расклеились. И в ремонт ведь не отдашь, разваливаются на ходу… Ну ничего. Как-нибудь протянем. Живы будем, не помрем. Дочка, ты угощайся, угощайся! Как в школе-то дела?

Катя почувствовала, что сейчас расплачется. Она вскочила и обняла маму, прижав ее пахнущее характерным запахом старой плоти, но такое родное тело к груди и уткнувшись лицом в ее седые волосы.

– Все хорошо, мам. Все хорошо. У меня все хорошо.

4

18 лет назад

Грузовик посигналил в тот самый момент, когда Катя уже была готова плюнуть на то, как это будет выглядеть, и пуститься бегом к жилым домам.

Она возвращалась со школы. Простенькое платьице, доставшееся ей, как обычно, от Вали, и тонкая вязаная кофточка, висящая на руке – ранним утром было достаточно прохладно, и мать заставила ее накинуть что-нибудь потеплее. К груди Катя прижимала пакет с тетрадями и ручками. Она добиралась домой обычным путем, через окаймленную сухими и корявыми деревьями лесопосадки гравийную дорогу. Все было, как обычно. С другой стороны – все было по-другому. Что-то неуловимое висело в воздухе, напевая с порывами горячего полуденного солнца о грядущих переменах. Катя чувствовала их всем сердцем, но не могла объяснить.

А все было просто.

В воздухе, пропитав его фибры, поселился страх.

Вот и сейчас Катя, бредя в родной поселок от затерявшейся далеко позади, среди хрущевок и заводских конструкций, школы, вдруг осознала, что она здесь совершенно одна. Ни впереди, ни позади не было никого. Катя непроизвольно увеличила скорость, перебирая своими жмущими уже пыльными школьными туфлями по плавно уходящей вниз гравийной дорожке. Ей было не по себе.

Странное чувство чьего-то присутствия проснулось где-то в груди и уже не затихало – наоборот, раскручивалось, как спираль. Катя почувствовала холодок страха и, не выдержав, обернулась.

На дорожке никого не было.

Ругая себя, трусиху, Катя продолжила движение. Держа голову ровно, она одними глазами, чтобы не выдать возможному наблюдателю своего страха, косилась по сторонам. Высохший кустарник и деревья с голыми, пропитанными ядовитыми парами выхлопных газов и валявшихся посреди лесопосадок помоев, тянулись слева и справа от нее бесконечным коридором. Катя вздрогнула, когда на секунду ей показалось, что за одним из кривых карагачей что-то мелькнуло. Быстрый взгляд. Никакого движения не было.

Это просто кошка. Или ветер.

Но Катя не могла отделаться от гнетущего и пугающего ее чувства, что кто-то следит за ней, мирно шагающей по дороге.

И в этот момент где-то позади раздался сигнал. Вздрогнув, Катя обернулась.

Синий открытый «ЗИЛ» полз по дорожке, шурша широкими толстыми шинами по гравию. За пыльным лобовым стеклом Катя разглядела знакомое лицо, и ее сердце радостно забилось.

Грузовик, скрипнув, затормозил рядом. Окно было открыто. Высунувшись из него, Сергей кивнул:

– Залезай, подвезу.

В кабине пахло раскаленным дермантином, бензином и сигаретным дымом. Сергей тронулся, когда Катя робко захлопнула дверцу, и девушка с непривычки дернулась назад, тихонько взвизгнув.

– Да не бойся ты. Что, на машинах не ездила?

Катя внезапно разозлилась.

– А вот и не ездила! Сам, что ли, не знаешь.

– Да ладно, Катюх, ты чего.

Она не ответила, сразу же устыдившись своего всплеска. Катя уже устала ругать себя за все ее детские выходки. Ты выпускница, тебе скоро 18. Пора взрослеть!

– Экзамен, что ли, завалила? – не унимался Сергей.

– Не завалила я ничего. Все сделала. Даже списать дала, – отозвалась она смущенно. Чтобы как-то перевести разговор, Катя вспомнила о главном: – Кстати. Поздравляю тебя, что ли.

Поздравить Сергея было с чем. Вчера Валя похвалилась, что он устроился водителем на автобазу. А это значит, теперь у Сергея будет не только стабильная зарплата, но и транспорт. По меркам Ямы он стремительно приближался к элите.

– Спасибо, – вздохнул Сергей. – Хотя какие тут поздравления. Сегодня второй день, вон, а уже приходится отпрашиваться на работе…

– Зачем?

Он поколебался. Сергей не хотел отвечать, но все же ответил.

– Похороны.

– Машу?

– Да. Сейчас к ним еду. У них там поминки как раз, все такое… Сейчас загрузим гроб и на кладбище наше…

Убийство. Тема номер один в Яме. Начиная с позавчерашнего вечера, когда жители поселка обнаружили труп девушки в одном из оврагов, здесь говорили только об этом. Катя плохо знала убитую, но часто ее видела. Помнила, что ее звали Маша.

– Мы с Машкой в параллельных классах учились, – угрюмо сказал Сергей. – Она тихоня всегда была. Все одна, да одна. Над ней наши пацаны подшучивали. Особенно, когда со школы назад в Яму шли. Она в сторонке держалась, а наши не унимались. Один подбежит и обнимет, второй ляпнет что-нибудь, чтоб заржали все… Так до старших классов и посмеивались над Машкой. Потом, наверное, отстали.

Катя не знала, что ответить.

– Жуть.

– Я же ее после того, как меня призвали, и не видел ни разу, – буркнул Сергей. Его было едва слышно из-за грохота и рева двигателя, доносившегося из-под капота. – Тогда впервые за два года и увидел. В овраге…

Сергей сплюнул в окно и угрюмо потянулся в карман за сигаретами. Катя поймала себя на мысли, что сейчас он уже не похож на того беззаботного и счастливого румяного паренька в дембельском костюме, которого они с Валей встретили на их улице чуть больше недели назад.

– Дальше я не проеду, сама знаешь, колдобины какие. Да и мне на Грязную надо.

– Спасибо, Сереж, – желая как-то ему помочь, искренне сказала Катя и дотронулась до его руки. И снова ей овладело смущение, и Катя, быстро выпрыгнув из грузовика, двинулась по изрытой рытвинами дорожке к их дому.

Что-то случилось. Это Катя поняла сразу, увидев перед воротами папу. Сегодня был обычный рабочий день, и его просто не должно было быть здесь. Он, напряженный, мрачный, встревоженный, курил папиросу и о чем-то говорил с каким-то мужиком. Подойдя ближе, Катя узнала его собеседника. Пархомов. Коллега папы на заводе и отец ее одноклассницы Риты. Пархомовы жили на их же улице, через 10—12 домов от Мазуровых.

Увидев Катю, папа на секунду прикрыл глаза, словно успокаиваясь. Катя, наоборот, сжалась, окончательно убедившись – что-то произошло.

– Здрасте, дядь Ген, – кивнула она Пархомову. Тот посмотрел на нее, и Катя невольно вздрогнула. У Пархомова были дикие глаза загнанного зверя.

– Вернулась, – буркнул папа. – Хорошо.

– Пап, а ты почему не на работе? Сейчас же только…

– Иди в дом, – прорычал он. – К матери.

Было в его голосе что-то жуткое, чужое и незнакомое ей. Что-то, что заставило Катю, не медля, мышкой прошмыгнуть в калитку.

Мама мыла посуду в раковине, подливая себе горячей воды из кастрюли на их старенькой газовой плите. Идиллическая картина, всегда внушающая спокойствие. Но сейчас было видно по отсутствующему виду мамы, что ее мысли далеко отсюда.

– Мам, что случилось? – пробормотала Катя. – Там дядя Гена с отцом, а папа какой-то…

Та тяжело вздохнула.

– Рита пропала. Вчера вечером.

Катя беззвучно ахнула. На экзамене Риты не было, но никто – никто! – почему-то не придал этому значения. Впрочем, у всех голова была занята лишь экзаменами. А у соседей из Ямы – еще и слухами об убийстве Маши, наводнившими поселок за последние два дня.

Катя побежала в дом. Подкралась к окну, стараясь разглядеть папу и Пархомова сквозь складки узорчатой тюли, но так, чтобы они не заметили мельтешащего за окном силуэта.

Отец и Пархомов курили и о чем-то говорили. Пару раз папа похлопал Пархомова по плечу, утешая и подбадривая. До Кати доносился его угрюмый баритон, но слов она разобрать не могла.

А потом показалась Валя с пакетом в руках – там были хлеб, пакет молока и всякая всячина, которая на кухне требовалась ежедневно.

И только тут до Кати дошло, что папа ждал именно их. Он не мог уйти, не убедившись, что обе его дочери вернулись.

Папа что-то заговорил Вале, и Катя увидела, как улыбка сползла с вечно жизнерадостного лица сестры. Жестом он приказал ей отправляться в дом. Бледная Валя закивала и рванула к калитке.

– Что он тебе сказал? – набросилась Катя на сестру.

– В город бежать, – голос Вали дрожал. – За участковым… Ты в курсе про Ритку? Кошмар какой-то вообще…

Катя соображала с трудом, но вспомнила рассказ Риты. Она хвалилась перед одноклассницами на последних школьных танцах – кажется, это было на 8 марта.

– Она с каким-то парнем встречается, – проговорила Катя, удивляясь, как звучит ее голос. Слова застревали в глотке. – Из города. Она вроде после школы хотела с ним на Север ехать. На заработки. Там, говорит, зарплаты высокие, не то, что у нас, и жилье всем сразу дают.

Валя посмотрела Кате в глаза.

– А что, если и ее тоже… Ну, как Машку…

Катя боялась даже подумать об этом. Но Валя тут же отвлеклась, метнувшись к окну, когда увидела там какое-то движение. Катя вместе со старшей сестрой прильнула к оконному стеклу. Они увидели двоих соседских мужиков – из активистов, как и папа. Из тех, кто даже ночью выйдет, чтобы подтолкнуть увязшую в их вечном болоте «Скорую», или потратит весь свой выходной, расчищая снежные заносы у какой-нибудь соседской одинокой старушки.

Они были не с пустыми руками. Один держал изогнутый ломик с зубьями на конце – Катя слышала, это называется монтировка. У второго был топор. Папа кивнул им, и они, все вчетвером, быстро направились прочь.

Катя поняла, куда они направляются в первую очередь. К оврагу, где двое суток назад нашли тело Маши. Мужики пошли проверять самую страшную догадку.

5

– Вы это, куревом не богаты?

Поляков достал купленную утром пачку сигарет, предложил Бобу закурить. По глазам арестанта сообразил, что тот имел в виду совсем другое. Он просил не закурить, а подарить ему энное количество сигарет. Одни эпохи сменяются другими, рушатся и создаются государства, а главной валютой за решеткой были и будут сигареты.

– Можешь забрать пачку, но больше нет, – сказал Поляков и тут же добавил: – Только сначала поговорим.

– Так я все сказал же.

Боба еще пару дней назад поместили в СИЗО. На всякий случай – в одну камеру к агенту, в задачи которого входило узнать, в числе прочего (поскольку постояльцев в камере было много, и практически по каждому второму шла внутрикамерная разработка), все ли Боб поведал операм на допросах. А еще с ним работал следователь. Как знал Поляков, поскольку дело о грабеже около Ямы касалось и его, потерпевший уже опознал Боба, а сам Боб уже написал признание, чтобы показать свое стремление сотрудничать со следствием.

Поляков выложил перед ним три фотографии. Санчес №1, Санчес №2 и Санчо.

– Кто из них?

– Чего?

– Ты знаешь, чего. Кто из них?

Боб вгляделся в снимки. И сообразил, о чем речь, увидев на одной из фотографий знакомое лицо.

– Вот, он. Санчес. Все-таки нашли его, да? – Боб шмыгнул носом. – Вы это… Не говорите, что это я его вломил. Мне ж не жить тогда. Не подставляйте, ага? Я ж не барагозю, показание даю, чистуху вон подписал и все такое…

– Санчес настолько крут?

Боб поколебался.

– Не то что крут… Без башки он малость. Ну, то есть, с ним можно сидеть, курить, бухать и базарить за жизнь. Как со всеми. А потом херак… Если ему что-то не понравится – сразу в рожу бьет. И будет бить, пока кровь по стенам не потечет, в натуре. – Боб выдохнул дым, и клубы заплясали над столом камеры для допросов. – Слышал про чувака, которому он так висок проломил. Тот инвалид с тех пор. Прикиньте. А все потому, что Санчесу что-то послышалось. Говорят, когда кажется – креститься надо. Санчес не крестится. Он сразу бьет.

С фото на Полякова смотрело лицо Санчеса, в миру Ивана Васильевича Мохова, и опер понял, что легко может поверить словам Боба. Физиономия Санчеса была изрыта рытвинами и оспинами. Темные сальные волосы, мелко посаженные черные глаза. Опасный тип – не нужно было быть медиумом или мастером человеческих душ, чтобы понять это.

Поляков не водил. Нет, он умел управлять автомобилем и иногда садился за руль служебных машин, когда это было необходимо, но своего железного коня у Полякова не было. Он просто не любил управлять автомобилем. Для кого-то наличие авто было свободой, для Полякова – наоборот – кучей дополнительных обязательств и обременений. Но иногда опер жалел об этом. Например, сегодня. В Промышленном ОВД в 10 утра затевался большой развод с участием даже, по слухам, начальства из городского управления. И до этого времени ему нужно было успеть побывать не только в СИЗО, куда Поляков отправился к восьми часам утра, едва сполоснув помятое лицо и глотнув кофе. Теперь он рассчитывал заскочить и на квартиру, где был прописан Санчес. Справка, которую он захватил вчера в отделе, говорила, что Санчес прописан на Ворошилова.

Это было на другом конце Промышленного, и Поляков поймал такси.

Улочка Ворошилова тянулась вдоль кладбища, одного из четырех городских мест захоронения усопших. Низкие трех и четырехэтажные жилые дома нескончаемой и неровной серой массой тянулись вдоль разбитой, в заплатках, ямах и лужах, узкой улицы, а по другую сторону проезжей части тянулся длинный забор с видневшимися за ним верхушками крестов и надгробий.

Услышав, что внутри кто-то есть, Поляков машинально потянулся к кобуре подмышкой, чтобы в случае угрозы не терять времени. Щелкнул замок. Поляков не увидел никого. Опустил глаза и встретился взглядом с восьмилетней девочкой. Светлые волосы, заплетенные в хвостики, и большие синие глаза.

– Здрасте, а вы к кому?

– К хозяину этой квартиры, – не видя реакции, Поляков пояснил: – Его зовут Иван Мохов. Для тебя, может быть, дядя Ваня.

– Я таких не знаю.

– Вообще-то, это его квартира, – поняв, что настаивает и может тем самым испугать ребенка, Поляков полез в карман за удостоверением. – Ты не бойся, я из полиции. Вот, смотри.

– Ой. А можно подержать?

– Если недолго.

Девочка взяла удостоверение и принялась с интересом его вертеть.

– А моего папу тоже зовут Сергей.

– А вот твой папа, кстати, дома?

– Папа с нами не живет, – девочка подняла очень серьезные глаза. Она вообще была очень серьезной. – Он ушел к другой тетеньке. А мы сюда переехали. А раньше жили в центре. Там мне нравилось, а тут нет. За окном кладбище, и мне страшно ходить одной. А мама работает каждый день очень долго и злится. А по ночам плачет.

Поляков не знал, что ответить. А еще – постарался не обращать внимание на то, как сжалось его сердце.

– Как тебя зовут?

– Таня.

– Танюш, посмотри, – он выудил из куртки, влажной от накрапывающего снаружи дождя, фотографию Санчеса. – Вот этот дядя хозяин вашей квартиры. Ты знаешь его? Может, это друг твоей мамы?

– Нет, это хозяин. Он иногда приезжает за деньгами. За квартиру.

Буркнув «Понятно», Поляков прикинул, что делать. Достал блокнот и начеркал пару предложений. Вырвав листок, протянул его девочке.

– Таня, передай вот это маме, пожалуйста, когда она вернется, хорошо? Пусть она мне позвонит на этот номер. Я хочу ей пару вопросов задать. Договорились?

Девочка кивнула и вернула удостоверение. Поляков не удержался.

– Таня, ты хорошая девочка, я вижу. Умная и красивая. Давай, ты не будешь открывать просто так посторонним дверь, ладно?

– Вы же полицейский.

– Так может сказать и тот, кто не совсем полицейский. Просто так верить людям не стоит. Кажется, что людям нужно верить, но на самом деле это глупо.

– И вам тоже нельзя верить?

– Никому. Придется привыкнуть. Особенно, если живете в этом районе. Это неприятно, но такова жизнь.

Выйдя на улицу, Поляков закурил. На душе было паскудно. Он встал у разбитого, в выбоинах, тротуара и уставился на тянувшийся вдоль улицы длинный, казавшийся бесконечным, забор кладбища. Того самого кладбища, на котором он, 20-летний пацан, впервые побывал жарким августовским днем 18 лет назад. Того самого кладбища, на котором похоронена Она.

Внезапно Поляков вспомнил, что уже завтра – пятнадцатое.

А значит, завтра Вале исполнилось бы 38 с половиной лет.

6

– Последние два дня мы проводили подготовительную работу. Собирали оперативную информацию сразу по нескольким направлениям. Сегодня мы переходим к основной фазе. Много лет мы практически не касались Замаячного поселка, по сути пустив все там на самотек. Пора это исправить.

Выдав заключительную фразу, полковник Шмаков обвел взглядом всех собравшихся в крохотном актовом зале Промышленного ОВД. Начальник городского управления внутренних дел почтил своим личным присутствием совещание с участниками рейда, которых в небольшое помещение, оттого выглядевшее сейчас переполненным, набралось почти 100 человек.

– Сегодня мы проверяем всех уголовников и всех, кто хотя бы раз был замечен в связях с преступностью. В первую очередь нас интересуют те, кто проходил по тяжким статьям. Изнасилование, тяжкие телесные, убийства и прочее. Также у нас на данный момент благодаря проделанной в последние дни предварительной работе есть информация о нескольких людях, числящихся в розыске и замеченных на территории поселка Замаячный. Кроме того, сегодня мы проверяем заброшенные дома. В течение последних двух дней мы составляли список подобных объектов, и сейчас у нас имеется более 20 адресов, которые необходимо проверить. Работы много.

Уловив боковым зрением какое-то движение слева, у дверей, Катя повернула голову. Она заметила Полякова, который проскользнул в актовый зал и присел на одном из крайних стульев. Сидевший в президиуме, по левую руку от Шмакова, Заволокин – непосредственный начальник Полякова – недовольно засопел, буравя опера угрюмым взглядом. Тот в свое оправдание виновато пожал плечами.

– В рейде участвует 20 оперативников угрозыска из Промышленного отдела и УВД города, – продолжал Шмаков, – а также четыре экипажа ДПС и почти 50 сотрудников патрульно-постовой службы. Итого 80 человек личного состава. Координировать группы будет штаб, который располагается здесь. Наша с вами задача – окучить как можно больше объектов и лиц за как можно меньший промежуток времени. Стремительная атака. Пришел-увидел-победил. Всем понятно?

Катя вздохнула. А в президиуме слово взял Заволокин. Прочистив горло, он угрюмо заговорил:

– Хотел обратить внимание на специфику поселка Замаячный, где мы сегодня будем проводить рейд. Я просто напомню случай, который произошел на этой территории 18 лет назад. Времени прошло много, но актуальность не потерялась. Тем более, что то ЧП имеет прямое отношение к нашей сегодняшней работе. Те, кто не в курсе, должны иметь это в виду, выдвигаясь сегодня в Яму, простите, в Замаячный.

Катя уже знала, о чем пойдет речь. О дне, после которого Яма стала для сотрудников тогда еще милиции проклятой территорией. Практически запретной зоной.

– Участковый уполномоченный Промышленного РОВД, закрепленный к поселку Замаячный, проверял информацию. Он работал в составе группы, расследовавший двойное на тот момент убийство молодых девушек, жительниц Замаячного. В итоге на инспектора напали. Прямо на пороге дома, куда он пришел, чтобы просто задать несколько вопросов… – Заволошин вздохнул. – Кто-то из местных жителей все-таки услышал неладное и добежал до магазина, откуда позвонил 02. На место выехали сразу два наряда ППС. Когда в дом ворвались наши, убийцы участкового продолжали пить. Тело сотрудника эти… – Заволошин хотел выдать крепкое словцо, но сдержался: – …эти граждане просто выбросили во двор. Понимаете? Просто выбросили во двор.

Катя не удержалась и обернулась на Полякова. Тот уже освоился в зале и к этому моменту заметил ее. Поляков встретился с ней взглядом и еле заметно кивнул. Катя поняла это как «Все будет хорошо».

Хотелось бы верить.

А в президиуме актового зала Шмаков перебил своего подчиненного:

– За прошедшие годы все стало хуже. Намного хуже. И сегодня нам предстоит разворошить это осиное гнездо. Нужно, чтобы все вы поняли: засевшие там уголовники готовы разорвать любого из вас, потому что они привыкли к тому, что в Яме можно скрываться от кого угодно и сколько угодно. Некоторым отморозкам, обосновавшимся в Замаячном, ничего не стоит прибить любого из вас – любого! – а потом поселиться у какого-нибудь своего кореша на одной из несуществующих на карте улиц, зная, что наши шансы найти если и не равны нулю, то очень и очень невелики. Поэтому слушаем внимательно. Работаем мы группами по 4—5 человек. Действуем стремительно. Врываемся, вяжем человека, если он не один – остальных кладем на пол – после чего сразу уходим. Вот наша тактика на сегодня.

7

Один экипаж ДПС занял позицию у гравийной дорожки, ведущей через железнодорожный переезд вниз, к Яме. Еще один наряд дорожной полиции отправился на улицу Котова и застыл напротив автобусной остановки, сразу за которой сквозь дебри кустарника и мусора и вереницы разбросанных в беспорядке, прижавшихся друг к другу покошенных домишек начинался спуск к Замаячному поселку. Третий и четвертый автомобили ГИБДД были отправлены на условные посты на восточной и западной границах Ямы. Сотрудники были облачены в кевларовые бронежилеты, спрятанные под желтыми накидками со светоотражающими элементами, и вооружены автоматами.

Только после этого в Яму выдвинулись группы оперативников и работников ППС, переодетых, как и опера, в штатское – чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Всего 15 групп на автомобилях без опознавательных знаков, которые, как муравьи, приникали на территорию поселка со всех сторон. Каждая группа «заходила» в Яму в тех квадратах, где был максимально короткий путь до порученных им объектов. Главным их преимуществом была скорость и напор.

Халилов работал с одним из оперов, совсем молодым парнишкой, и с двумя ППСниками в штатском. Они притормозили прямо перед заброшенным домом. Пустые окна, за которыми чернели облезлые стены и развалившаяся давно мебель. Несмотря на это, дверь в строение-призрак была заперта.

– Вот интересно, а если хозяин нарисуется и претензии предъявит? – озадачился молодой опер. – У нас ведь ни постановления, ничего.

– Этой улицы нет на карте. Этого дома тоже, – отозвался Халилов. – По документам, его в природе не существует. Если хочешь, можешь даже оформить его на себя.

– Ничего хуже придумать нельзя, – поежился молодой опер. А Халилов отступил на шаг и мощным ударом ботинка по замку выбил дверь.

Тем временем на северо-восточной границе поселка появились трое. Высокий и сутулый хмырь лет 30 и двое его приятелей спускались на территорию Ямы по грязной и скользкой тропинке, петляющей вдоль зарослей колючего кустарника. Кепки спасали от постоянно моросящего дождя – кажется, этим летом небо напрочь забыло о существовании солнца или просто постоянно оплакивало кого-то. Троица, увлеченная своим разговором, лишь покосилась на незнакомого им мужика в джинсовке, проходящего мимо. Мужик старался ступать на траву, чтобы не поскользнуться на рябящей от бьющих по ней капель скользкой коричневой жиже под ногами.

– …Да я ему все зубы повыбиваю, б… дь, утырок, б… дь, – сопел один из троицы, когда мужик проскользнул мимо.

Завернув за заросли около серой сутулой землянки, мужик в джинсовке достал сотовый.

– Идут к вам. Клиент и с ним еще двое. Сейчас повернут из-за угла.

Поспешно спрятав сотовый, мужик поплелся назад, матерясь сквозь зубы, когда подошвы ботинок норовили скользнуть по грязи и опрокинуть его в месиво под ногами.

Троица завернула на улочку, покрытую лужами и грязными комьями земли, взбитой недавно проезжавшими автомобилями – в этой части Ямы, на относительном взгорье, еще можно было проехать, не опасаясь увязнуть в местной трясине навсегда. Одна из таких машин пыхтела впереди, громыхая и подскакивая на заполненных серой жижей рытвинах.

– Чтоб кровью харкал, б… дь, в натуре! – не унимался участник процессии, махая перед собой кулаком.

Машина внезапно замерла прямо перед ними, подняв фонтан грязных брызг и преграждая путь. Из салона выпрыгнули двое крепышей с пистолетами наизготовку.

– На землю! Руки, б… дь! Стрелять буду! Быстро, сказал!

Опешившие от внезапной атаки, все трое плюхнулись на колени в грязь. Появившийся словно из ниоткуда мужик в джинсовке подхватил высокого сутулого хмыря, заламывая ему руку, и затолкал в распахнувшуюся перед ними дверцу автомобиля.

– Валим!

– Лежать, а то мозги, сука, вышибу! – пролаял один из крепышей. Уже через секунду машина дернулась с места, забрызгав стоявших на коленях парней, и умчалась. Смазывая грязь с лиц, двое на земле переглянулись.

– Че это было вообще?

Коротов и сотрудник патрульно-постовой службы в штатском осторожно пробирались вдоль покосившегося, в зазорах и сколах, старого бревенчатого забора к фасаду притаившегося в зарослях кустарника домишки. Одновременно еще двое сотрудников перебрались через соседский забор в огород домика и крались к черному ходу. Задняя дверь домишки отсутствовала в принципе, и зияющая черная пасть дверного проема вела в мрак и неизвестность. Коротов приблизился к заляпанным сажей, грязью и потеками не бог весть какой природы и прищурился, пытаясь разглядеть что-нибудь внутри.

Он вздрогнул неожиданно для самого себя, увидев за почти непроницаемым оконным стеклом мелькнувший силуэт.

– Там кто-то есть! – и, прыгая во двор, рявкнул в рацию: – Работаем, быстро и громко! Внутри люди!

Чертыхаясь, двое сотрудников прыгнули в черноту задней двери. Коротов с напарником выбили дверь, придавленную изнутри каким-то поленом, и ворвались внутрь. Прямо перед ними мелькнул, исчезая за ведущим неизвестно куда дверным проемом, голый по пояс мужчина.

– А ну, стоять! Полиция, ёпте!

Коротов и его напарник метнулись следом и успели перехватить человека, когда он уже был наполовину в оконном проеме, норовя исчезнуть за расстилающимися за ним зарослями кустарника. Он отчаянно брыкался и матерился, брызжа слюной, когда полицейские за ногу заволокли его внутрь.

– Пасть заткнул! Руки расставил!

Это был жуткого вида тип, явный постоялец колоний и зон. Голый по пояс, сморщенный, бритый, в наколках, покрывавших его руки, плечи, спину и грудь. Несмотря на свое положение – он барахтался на полу перед двумя рослыми мужиками с оружием в руках – зек вопил и размахивал руками и ногами, норовя отбиться.

– Завалю, б… дь! Пасть, б… дь, порву! Я отмороженный, б…!

Коротов не выдержал и двинул ему рукояткой пистолета по носу. Хлынула кровь, тип в наколках булькнул и затих, обхватив лицо кривыми пальцами.

Двое сотрудников, заходивших с тыла, оказались в главной комнате дома. Когда-то это была гостиная, сейчас же здесь находилась настоящая человеческая кунсткамера. Мечта любого противника теории эволюции. В комнате в беспорядке накиданных на кривой и рассохшийся пол матрацах, гнилых, в пятнах от мочи, рвоты и чего угодно еще, валялись четверо.

Один был в полнейшей отключке – он лежал, запрокинув голову, и созерцал свой убогий внутренний мир. Судя по штанам, он как минимум пару раз успел сходить под себя. Второй приподнялся на локте, раззявив рот с гнилыми зубами и уставившись на оперов осоловелым и отсутствующим взглядом. В глаза бросались резко сокращенные зрачки-точки. Еще двое валялись у стены в окружении окурков и шприцов. Голая тощая девица валялась, раскинув ноги. Ее кавалер, лохматое и небритое существо неопределенного возраста, орудовал ладонью в ее промежности и бессвязно мычал, издавая утробные обезьяноподобные звуки.

– Хороша Маша, да не наша, – брезгливо поморщившись, буркнул один из оперов.

Второй сплюнул и крикнул за спину:

– У них тут блат-хата! Наркош полон курятник, и все обколотые вусмерть. Что делать-то, б… дь?

Словно в подтверждение его слов первый из наркоманов, с запрокинутой головой, забился в конвульсиях, а из его рта хлынула пенящаяся рвота.

Еще одна группа проверяла адрес, на котором, по оперативной информации, скрывался разыскиваемый за изнасилование трижды судимый уголовник по кличке Махно. Старший – единственный опер в группе – вдоль забора прокрался к фасаду землянки и постучал в окно. В это время еще трое, перемахнув через забор и согнувшись в три погибели, крались с разных сторон к двери в дом.

Дернулась рваная шторка, и в окне возник силуэт небритого типа в желтой, засаленной майке. Он что-то жевал, а в его руке была алюминиевая вилка.

– Чего надо? – крикнул он.

– Махно позови, – вальяжно отозвался опер.

– А ты кто?

– Хер в пальто, мля. Знакомый! Махно позови, дела порешать надо. Некогда мне.

Тип в майке поколебался, но исчез за шторкой. Трое во дворе приготовились к проникновению, когда щелкнул замок входной деревянной двери. Но в ту же секунду шторка дернулась снова, и опер увидел за стеклом самого Махно.

Тот не был гением, но опыт – с тремя отсидками в колонии – имел отменный. Он сразу все сообразил и заорал, шарахаясь назад:

– Не открывай!

Но было поздно. Трое ППСников с разбегу налегли на дверь, успевшую чуть приоткрыться, и вломились в дом. Тип в майке рухнул на пол, но вскочил и прыгнул на первого же из сотрудников. Короткий взмах, и ППСник зашипел от боли. Двое других скрутили рычащего хозяина дома.

– Живой?!

ППСник опустил глаза вниз и не поверил тому, что увидел. Из плеча, не защищенного кевларовым жилетом, торчала алюминиевая вилка, а рубаха стремительно пропитывалась кровью.

– Ах ты, сука, – пораженно промычал сотрудник.

Где-то внутри громко и звонко разлетелось оконное стекло. Один из троицы бросился вглубь дома, готовый стрелять на поражение.

– Полиция! На пол! Стрелять буду!

Увидев разнесенное в щепки окно, около которого в груде осколков валялась табуретка, он все понял. Полицейский прыгнул к окну, чтобы разглядеть удирающего Махно.

Насильник лежал в грязи в десятке метров от окна и шипел, потому что старший в группе опер заламывал ему руки за спину, чтобы заковать запястья в наручники.

– Спецназовцы хреновы, вашу мать! – заорал опер. – Вас же трое, е-мое?!

ППСник в окне виновато чертыхнулся и исчез внутри.

Полякову «повезло» не больше, но и не меньше. Он с поддержкой в виде опера из их отдела и двух ППСников в это время проверяли заброшенный дом в южной, самой дальней от города, а потому и самой опасной, части Ямы. Это строение держалось каким-то чудом. Разваливалось буквально все – начиная от мебели, выглядевшей так, будто ее извлекли на месте археологических раскопок, до облезлых стен.

– Чем так воняет, твою мать? – не выдержал один из ППСников, морщась, и потянулся к оружию.

– Вы туда, ты за мной, – скомандовал Поляков и осторожно, чтобы не провалиться неизвестно куда, так как прогнившие доски не внушали ему никакого доверия, шагнул в одну из темных комнат.

Здесь царил полумрак – единственное окно было зачем-то заклеено газетами изнутри. Вонь в этой комнате была такая, что Поляков не выдержал и закрыл лицо предплечьем, утопив нос в складках куртки, чтобы не чувствовать жуткого смрада. Он уже догадывался, что найдет здесь. Щелкнул фонарик. Стоявший рядом ППСник вздрогнул и отшатнулся.

– Твою же мать! Фу, б… дь!

Луч яркого электрического света, пошарив по тесной комнатушке, наткнулся на старую, металлическую и пружинную, кровать. Под кроватью валялись пластиковые бутылки от пива. А на стареньком, успевшем покрыться слизью матраце лежал труп.

Вздувшееся и гниющее лицо. Подушка, вокруг которой лениво копошились насекомые. Футболка на груди, выжженная от упавшей сигареты – окурок все еще виднелся в складках разлагавшейся плоти.

– Меня сейчас… – начал ППСник, но не закончил и убежал. До слуха Полякова донеслись характерные звуки. Парня смачно вырвало.

Покинув комнату, Поляков переглянулся с ним и спросил:

– Группу с труповозкой вызовем или лучше сожжем тут все нахрен?

– Вы… серьезно?

– Нет. Проблюешься – звони в штаб.

Самым паршивым было то, что рейды в Яме только начались.

8

– Знаете, ведь, несмотря на многотомные труды, психология так называемого маньяка до сих пор не разгадана. Есть общие знаменатели, общие схемы, мотивы и механизмы, но мы очень далеки от того, чтобы понять – что, черт побери, происходит в их голове.

– Даже не знаю, нужно ли это, – вздохнула Катя. – Ладно, профессор, давайте отставим лирику. Что вы мне можете сказать по психологическому портрету нашего убийцы? Какой он и… кто он?

До звонка психиатра из городской клинической больницы, руководившего группой консультантов Следственного комитета, Катя с еще двумя следователями из их же отдела дежурила в Промышленном ОВД. Первых «клиентов» туда привезли около 11 утра. Потом ручеек задержанных и доставленных потек сильнее. Помимо групп, шныряющих по Яме, свою лепту внесли и сотрудники ДПС, умудрившиеся задержать на своих постах троих еще до обеда. Один из них волок в Яму похищенный им автомобильный аккумулятор, еще у одного с собой был пакет с марихуаной, а в кармане третьего обнаружились нож и два женских кошелька.

А потом ручеек стал потоком. С мелкой клиентурой – тех, кого брали с наркотиками, за драки, кражи и грабежи – разбирались сотрудники отдела дознания и следственного подразделения самого ОВД. Три следователя СК работали по персонажам, подпадавшим под их юрисдикцию. Серийный насильник, полгода находившийся в розыске. Выходец из Средней Азии, которого искали по всей стране за совершенное в Москве двойное убийство и который целых два года благополучно обитал в Яме. И другие. Поэтому звонку психиатра-консультанта Катя обрадовалась, как никогда.

– Ему около 40—50 лет, – начал эскулап. – Может и чуть больше, около 55 – учитывая все-таки, что он совершал первые свои преступления почти 20 лет назад. Его черты – психическая неуравновешенность, само собой, а также сексуальная неудовлетворенность, ненависть к женскому полу, к красоте, к молодости. Он сознательно планирует убийство. Нападая, старается как можно быстрее нейтрализовать девушку, а потом, насладившись ее унижениями, душит и насилует. Или насилует и душит. Возможно, и это, кстати, наиболее вероятно, делает все одновременно. Совершает насильственный половой акт в момент удушения.

Катя вспомнила о сестре. И почувствовала, как ее язык деревенеет. Не без труда она спросила:

– А глаза?

– Да, глаза, конечно. В детстве или в молодости он пережил какое-то потрясение, связанное с женским полом. Понимаете, когда-то женщина увидела его стыд, его боль, его незащищенность, и это послужило такой травмой, что ее отпечаток он несет всю свою жизнь. Не исключаю также, что он был каким-то образом разоблачен. Женщина или девушка, а может быть, группа женщин или девушек, увидели что-то постыдное. Что-то, чего не должны были видеть. И поэтому он выкалывает глаза своим жертвам. Таким образом он как бы прокручивает время вспять и заставляет их перестать видеть его унижение или его низкий поступок, свидетелями чего они – а для нашего убийцы каждая жертва воплощает кого-то из прошлого, ту, кто нанес ему травму – стали.

Около 9 часов вечера в штабе, расположившемся в Промышленном ОВД, Шмаков и Гапонов подводили предварительные итоги рейдов.

– На данный момент мы практически закончили отработку той информации, которая у нас имелась, – сказал Шмаков. – Каждая группа курсировала между отделом и Ямой по шесть-семь раз.

– И что мы имеем на данный момент?

Шмаков потянулся к бумагам.

– Так. Задержаны 11 человек, находящихся в розыске, в том числе четверо в федеральном и один в международном. Сейчас с ними работают плотно. Изъято почти полкило наркотиков. В основном марихуана, но набралось и более 50 граммов гашиша и незначительное количество героина. Раскрыто восемь краж, похищенное частично изъято. Также да, обнаружен труп, но там никакого криминала нет.

– Итого, – невесело заключил Гапонов. – Успехи есть, но по главному направлению, ради чего все и устраивалось, мы остались с пустыми руками?

Шмаков развел руками:

– А какая у нас альтернатива была? Разве что подворовый обход всех без исключения домовладений в Замаячном поселке. Но вы только подумайте о резонансе, который это все вызовет у местных. А их там – несколько тысяч человек. И если не большинство, то половина из них точно к полиции относятся практически с ненавистью, – начальник городской полиции покачал головой. – А если учесть, что не помешало бы проверить не только сами дома, но и дворовые постройки, выгребные ямы, стихийные свалки и огороды… Мда. Тут нам нужно лет пять времени и целая армия. А это просто нереально, Ефим Алексеевич, не хуже меня понимаете.

– Мда, – буркнул Гапонов и выругался. – Чертовая Яма…

Шмаков покивал, вспоминая Марфина. Глава города завтра пригласил его к себе в мэрию, чтобы заслушать, что сделано для поимки убийц его дочери. Ничего хорошего от встречи полковник не ожидал.

– Непосредственно поселок Замаячный – место, которое лично значимо для нашего убийцы, – продолжал психиатр-консультант. – Там он мог родиться, вырасти или иметь каких-нибудь родственников. Скорее всего, именно там ему и была нанесена та самая травма, о которой мы с вами говорили.

– А почему он сменил район?

– Лично я уверен, что это связано исключительно со страхом перед полицией. Но в то же время, Екатерина, обратите внимание на старые эпизоды. Там ведь прослеживалась тенденция определенной игры с тогда еще милицией, правильно?

Катя вспомнила труп, подвешенный к дереву, и тут же постаралась отбросить эту картину, запавшую ей в память навсегда.

– Убийца пережил в детстве или раннем половом развитии унижения и обиды. Не исключаю, что со стороны близких родственников. Мать, бабушка, сестра… У него могут быть неплохие внешние данные, но психический недостаток, та самая травма, не дает ему жить, как все. Он боится насмешек и пресекает их на корню. Ты ничего не увидишь, а еще ты умрешь, поэтому ты и такие, как ты никогда не унизите меня и никогда не причините мне боль.

– Самозащита, – с трудом осознавая услышанное, пробормотала Катя.

– А как вы хотели? Игры разума. Идем дальше, Екатерина. В жизни он неприхотлив. Может заниматься самой обычной деятельностью. Вплоть до слесаря, рабочего. Замкнут. Создает впечатление не очень умного, интеллектуального собеседника, и старается компенсировать это с помощью физической силы.

– То есть, он пытается, так сказать, физически доминировать и в обычной жизни?

– Вероятнее всего, да. А вот перед личностью, которой он уступает в силе, наоборот – может стать послушным, ведомым. Однако, и это важно, Екатерина, – психиатр поднял палец, подчеркивая. – Все это не касается моментов, когда он выходит на охоту. В поисках жертвы он преображается на глазах. Может казаться остроумным, находчивым, даже сообразительным.

– Второе «я»?

– Скорее, сумеречная зона, куда его сознание проваливается, когда он начинает выбирать, искать жертву и реализовать свой план. Тогда он преображается даже физически, что для него очень важно. Ведь, скорее всего, на фоне застарелых травм – учитывая, что они связаны с противоположным полом – у нашего убийцы может быть половая дисфункция. А это вызывает в нем еще большее чувство собственной неполноценности и заставляет закрыться в себе.

– Но… Он ведь насиловал…?

– Совершенно верно. Когда он возбужден по-настоящему, он способен на все. Но для него половое бессилие может исчезать на время лишь в моменты триумфа. В моменты насилия, победы над своей жертвой, игры по его правилам. Тогда он получает удовольствие. Ему нравится чувствовать агонию умирающего тела. Нравится быть своего рода богом, хозяином человеческих судеб.

Катя не могла это слушать. Каждая фраза психиатра жалила ее сердце стилетом. К счастью, на фоне усилившихся провалов она сейчас пила успокоительное. Каждый день. А потому – слушала дальше.

Поздним уже вечером, когда Поляков заскочил к себе в кабинет, чтобы глотнуть кофе и отправиться в последнюю вылазку в Яму, на которую стремительно опускалась ночь, позвонила женщина с улицы Ворошилова.

– Здрасте, вы просили позвонить? – в ее голосе слышалась тревога. – Вы из полиции? Что случилось?

– Ничего, просто обычная проверка, – заверил Поляков. Он вспомнил слова девочки про позднее возвращение матери и покосился на часы. Начало десятого вечера. – Я просто хотел бы поговорить с хозяином квартиры, которую вы снимаете, Иваном Моховым. У вас есть его телефон?

– Нет.

– То есть как?

– Ну, он давал номер, когда мы переехали, но я как-то звонила, а тот отключен.

– У вас номерок, конечно же, сохранился?

– Нет, удалила. Зачем мне хранить номер телефона, на который нельзя позвонить?

Железная логика, не поспоришь.

– А когда он обычно приезжает к вам, не подскажете?

– Ну, раз в месяц. За деньгами.

– В начале месяца или в конце?

– В начале. Да вот, три дня назад приезжал. Взял деньги за месяц, спросил, как дела, и уехал. Простите, а что случилось-то, все-таки? Он что-то натворил?

– Наоборот, он может помочь, – как обычно в таких случаях, соврал Поляков. – А как он себя вел, не помните? Может, нервный был, взволнованный, возбужденный…?

– Да все как обычно. Я бы заметила, если бы он дергался или вел себя как-нибудь странно. Ничего особенного. Вы… – женщина хотела снова спросить, что натворил хозяин, но передумала. – Когда он в следующий раз приедет, мне передать ему что-нибудь?

Поляков взвесил все «за» и «против».

– Нет, не стоит, спасибо. Надо будет, я сам подъеду.

Он уже хотел распрощаться, но вспомнил девочку Таню и ее большие синие глаза.

– И еще… Я хотел у вас спросить. Это не мое дело, конечно… Но ваша дочь до с раннего утра до позднего вечера одна дома. А ей ведь всего лет восемь, наверное, да?

Женщина вдруг рассвирепела. Как бочка пороха, готовая взорваться от малейшего прикосновения горящей спички.

– Да что вы об этом знаете? – закричала она. – Я одна ее воспитываю и из кожи вон…! Не лезьте в чужую жизнь, в своей лучше копайтесь, понятно?!

И швырнула трубку.

Катя услышала все, что хотела услышать и все, что психиатр хотел ей сообщить. Она забрала несколько листов бумаги с распечатанным на них заключением консультантов. Катя уже уходила, когда профессор задумчиво произнес:

– Знаете… Ведь у большинства серийных убийц основная черта, объединяющая их – это детская травма, нанесенная близкими людьми. Очень часто это самые близкие люди. Мать или отец. А потом ребенок – маленькое человеческое существо, судьба которого до этой травмы могла развернуться как угодно – несет на себе отпечаток перенесенного им ужаса всю оставшуюся жизнь. Иногда я задумываюсь… Почему родитель мог сделать то, что исковеркает его ребенку всю жизнь? Неужели сознательно?

– И… как вы сами считаете? – не понимая, к чему клонит психиатр, спросила Катя.

– Если копаться в этом клубке, то вывод можно сделать только один. И это ужасный вывод. Причиной, которая подтолкнула родителя нанести ребенку глубокую травму, лежит также в его детстве. Ему была нанесена подобная травма, заставившая его через много лет воспроизвести этот сценарий.

Катя поежилась.

– Матрешка?

– Что-то вроде того. Одна и та же травма, кочующая их сознания в сознание, из поколения в поколение. Но что будет, если раскручивать этот клубок до конца? До первой травмы, положившей начало всему этому? Иногда мне кажется, что мы докопаемся до первородной травмы, нанесенной нашим предкам давным-давно. Где-то на заре человечества. Вы верите в бога, Екатерина?

– Сложный вопрос, – вздохнула она. – Давайте что-нибудь полегче.

– Я почему спросил? Помните библейскую историю про жертвоприношение Авраама, который понес на заклание собственного сына? История, известная всем. А с точки зрения психиатра – чудовищная травма, которую своему сыну нанес его отец. Но кто положил начало этой цепочке? – консультант покачал головой и взглянул на Катю напоследок печальными глазами усталого человека. – Простите старого дурака. Об этом лучше не задумываться.

А на другом конце города в это время Поляков убрал сотовый телефон в карман и присел за стол. Выудил из сейфа распечатанную на компьютере копию досье Санчеса-Мохова, а из кармана – его фотографию.

Ложный след. Что и требовалось доказать. Но Поляков должен был проверить, чтобы убедиться наверняка. Он бросил досье и фотографию в нижний ящик письменного стола – и в ту же секунду забыл о его существовании.

И напрасно.

9

18 лет назад

В этот день солнце жарило с самого утра так сильно, словно старалось испепелить мироздание. На небе не было ни облачка. Катя, выбравшись в девятом часу на огород, где стоял сколоченный отцом деревянный туалет, решила, что это – хороший знак. Отличная погода для отличного дня.

Катя хотела в это верить.

За невысоким плетеным заборчиком, уходя вниз, тянулся огород соседей. Шагая к туалету, Катя опасливо покосилась на соседний участок. Вчера там пили. Не привыкшая не только к виду и звукам пьянок, но даже к самому факту их существования, Катя настороженно смотрела на разбросанные по участку бутылки и деревянный стол, все еще заставленный рюмками и тарелками с остатками закуски и снующими над ними здоровенными мухами.

– Готова? Завтракать будешь? Каша остывает.

Катя вздрогнула. Это была мама. Она с вечера колдовала с бигуди и легла с ними спать, чтобы утром уложить красивую прическу. Мама подкрасила губы и глаза и облачилась в фиолетовое платье, которое берегла для особых случаев.

– Да, мам, сейчас. Шикарно выглядишь!

Та даже смутилась, потому что чувствовала себя неловко. Она не притрагивалась к косметике уже давно. Но сегодняшний день стоил того.

Катя сполоснула лицо в умывальнике, закрепленном на дверце сарая, и отправилась в летнюю кухню. Отгоняя от остывающего чая и от тарелки с гречневой кашей назойливых мух, мама резала хлеб.

– Ешь быстрее и одевайся, – велела она. – Мы с отцом отпросились только до обеда, а нам нужно и в центр добраться, и назад успеть.

– Так а зачем оба отпрашивались? Мы бы и с тобой съездили.

– Потому что, – отрезал голос папы, вошедшего в летнюю кухню. – Ты слепая или просто глуповатая выросла? Не видишь, что на улицах творится?

Мать цыкнула на папу, а Катя обиженно уткнулась в тарелку. Папа покачал головой и закурил папиросу, устроившись у окна. Больше он не сказал ни слова.

Проглотив постный завтрак, Катя побежала одеваться. Натянула сарафан, одолженный у Вали, и отправилась причесываться к зеркалу. Оно висело в метре от двери, ведущей на летнюю веранду, и до Кати донеслись голоса родителей. Она поневоле прислушалась.

– …Что за отребье у нас поселилось? – бубнил папа. – Я ведь в два ночи выходил, а они все бухают. Там уже и мордобой какой-то был. И ни одного знакомого лица.

– Там же Потаповы жили. А они как-то говорили, что съехать хотят. Все-таки съехали, наверное. И квартирантов пустили.

– Квартирантов… Алкашей каких-то. Я у одного на плече зоновскую наколку видел. Зоновскую, Тань. У нас через забор зеки теперь обитают.

– Мда… Потаповы тоже молодцы. Съехали и даже не сказали ничего. А ведь общались вроде. Помнишь, на прошлый новый год в гости даже заскакивали…

– «Не сказали ничего», – проворчал папа. – Ты что, не соображаешь, что происходит? Сбежали твои Потаповы. Не захотели рисковать – и смылись подальше отсюда. У них ведь внучка часто гостит, а ей ведь лет 15. И я понимаю, о чем они подумали. «А вдруг наша внучка станет следующей?».

– Тшш! – строго зашипела мама, понижая голос. – Услышит же!

– И пусть, твою мать! Риту так и не нашли! А мы ведь за сутки весь поселок перерыли. Ты неужели не понимаешь, что…?

– Тихо ты, ешкин-кот!

Папа заскрипел зубами и закричал Кате – просто, чтобы был повод закричать:

– Катюх, ну чего ты там телишься?!

Катя послушно заторопилась. Через десять минут они вышли из дома, заперев дверь – как показалось Кате, папа проверял замок с особой тщательностью. И направились по знакомому наизусть, сотни и тысячи раз пройденному пути по узким улочкам Ямы к железнодорожному переезду, за которым начинался город.

Да, сегодня был важный день. Они ехали в город. Подавать документы в профессиональное училище, где Кате в случае успеха предстояло учиться три года. Чтобы получить хоть какую-то профессию.

В Яме было много пенсионеров. Хватало и школьников, у которых сейчас, в июне, уже вовсю шли летние каникулы, и обычно в такое время они уже играли на улице – пока относительная прохлада утра не уступала место дневному зною. Но сейчас на улицах не было никого. Лишь редкие прохожие, спешащие в город или из города по своим делам. Катя и родители здоровались с большинством, а те отвечали. Все было как всегда – но что-то неуловимо изменилось.

Они уже подходили к ведущей вперед и вверх, к железнодорожному переезду, гравийной дорожке и свернули на нее, двигаясь вдоль подсохших и низких лесопосадок, когда Катя вдруг поняла, в чем дело.

Люди были подавлены. В их глазах не было той легкости, к которой так привыкла Катя. Во взглядах людей читалось теперь совсем другое. Настороженность. Опаска или даже подавляемый страх. А еще – безысходность. Многие понимали, что переехать в другое место они просто не могут.

– Во что поселок превращается, – пробормотал себе под нос папа и угрюмо закурил папиросу. Он принимал происходящее очень близко к сердцу. Возможно, ближе, чем все остальные, вместе взятые.

Они перешли через переезд. Катю, в голове которой крутились обрывки фраз и мыслей из подслушанного разговора родителей, на секунду одолело странное чувство облегчения, что они выбрались. Она сама опешила от этого. Как можно так думать, ведь старая добрая Яма – это все, что ты видела в своей жизни – да что там говорить, это и есть вся твоя жизнь?

А потом они увидели желтую милицейскую машину с похожей на перевернутое ведерко синей мигалкой на крыше. Машина стояла у обочины. Позади нее виднелась еще одна такая же. Прищурившись, Катя увидела белую с красными полосами «скорую», которая показалась на горизонте и свернула сюда, к Яме.

– Что там такое, интересно? – удивилась мама.

Папа стиснул зубы и промолчал.

Чем ближе они подходили, тем более ясной становилась картина. И эта картина пугала их. Милиционеры в синих мундирах толпились у спуска с дороги в лесопосадку и смотрели куда-то вниз, сквозь деревья. Кто-то говорил по рации. Из подъехавшей «скорой» вышли двое в белых халатах и с врачебными чемоданчиками. Что удивительно, они не спешили на помощь пострадавшему.

Папа первым сообразил, почему.

– Быстрее, – отрывисто бросил он и потянул Катю за руку так, чтобы собственным телом закрыть дочь от разворачивавшейся в обочине сцены. – Не смотри туда. Смотри только вперед, поняла меня? Идем быстрее!

Но через несколько метров Катя не выдержала и повернула голову. От увиденного в ее глазах потемнело, а ноги подкосились сами собой, и лишь подхватившие ее руки ахающей и резко побледневшей мамы не дали ей упасть на гравий.

На уходящей в сторону ветке самого крепкого и крупного дерева лесопосадки, окруженное пигмеями-деревцами и кустарником, висела она. Катя сразу узнала свою одноклассницу и соседку. Тело Риты свисало с дерева, подвешенное за ее собственный красный дерматиновый ремень. Тугой смертельной петлей ремень обвивал шею девушки.

Джинсовая юбка, в которой Рита так любила ходить в школу, а как-то призналась, что мама перешила ее из протершихся на коленях отцовских джинсов. Сейчас юбка была заляпана чем-то темно-красным, засохшие потеки крови виднелись и на ее ногах, тянувшись из-под юбки до самых лодыжек. Желтая шерстяная кофточка, разорванная и лоскутами развевающаяся на ветру. Фиолетовое лицо с вывалившимся распухшим языком и кроваво-черными впадинами глазниц, лишенных глаз…

10

Скамейка, когда-то сколоченная и установленная на крохотном пятачке земли их отцом, рассохлась и покосилась. Но Катя все-таки присела на нее и уставилась на синий конусообразный памятник с крохотной табличкой, на которой были высечены имя, отчество, фамилия – и даты. Дата рождения и дата смерти. Тихонько накрапывал дождик, словно показывая, что солидарен с Катей в ее чувствах.

Катя никогда не знала, как себя вести на кладбище у могил родных. Некоторые разговаривали с умершими. Катя не могла себя заставить сделать это. Если души усопших и являются бессмертными, как верят многие, то они находятся явно не здесь. Здесь, под слоем земли, в давно сгнивших деревянных гробах, лежат только тела. Точнее – то, что от них осталось. Когда-то живые организмы, которые любили, улыбались, боролись и стремились жить.

Катя вздохнула и достала из кармана футляр с электронной сигаретой. Несколько нажатий на кнопку – и устройство включилось, готовое нагревать никотиновую смесь. Катя жадно затянулась. Она курила и смотрела на памятник, вкопанный в землю над ямой, в которую 18 лет назад на ее глазах опускали гроб.

– Привет.

Катя не вздрогнула от неожиданности. Потому что неожиданности не было. Она знала, что Поляков придет. Катя это чувствовала. Она обернулась. Поляков стоял за оградкой с крохотным букетиком в руках. Мокрые от дождя волосы и хмурый, подавленный взгляд.

– Привет, Сергей.

Он вошел в низкую, чуть выше колен, калитку. Поколебавшись, хотел положить букетик у надгробия, но заметил торчавшие из земли цветы. Их принесла Катя. Поляков присел на корточки и сделал то же самое. Воткнул каждый из цветочков в землю прямоугольной клумбы, установленной прямо над гробом. После чего присел рядом с Катей.

– Здесь ухоженно.

– На Родительское мы с мамой приезжали сюда, – отозвалась Катя. – И зимой, на ее день рождения. И весной, когда был день рождения отца. В прошлом году я перекрасила оградку и памятник. А весной выщипала всю траву. Целый мешок.

– Ты сказала – отца? Он тоже здесь похоронен?

Катя вспомнила, что Поляков ни о чем не знает. Да и откуда бы ему знать? После смерти сестры семья Мазуровых – то, что от нее осталось – покинула Яму навсегда. Прекратить общение со всеми, кто был связан с событиями того жуткого лета, вот что они тогда решили.

Катя указала на соседнюю могилу. Такой же скромный участок с таким же скромным памятником, выкрашенным в зеленый.

– Он просил похоронить его рядом с дочерью. Для него это было важно. А следующий участок пустой, видишь? Там будет похоронена моя мать. – Катя выдавила улыбку. – Когда-нибудь я буду просить, если будет кого просить, похоронить меня здесь же. Здесь вся моя семья. Больше негде.

Поляков виновато молчал. Он-то не появлялся здесь долгие годы. Катя чуть улыбнулась и дотронулась до его руки, давая понять, что ничего страшного в этом нет. Все понятно. Дело, как говорится, житейское. Поляков кивнул. Разговор без слов.

– Давно ты куришь? – почему-то спросил он.

– Когда в следствие пошла. Начала работать – и понеслось…

– Почему электронные?

– Бросить так пытаюсь.

– Получается?

Катя пожала плечами. А помолчав, сказала:

– После смерти сестры отец сдавать начал. Очень сильно. Мы сбежали из Ямы, переехали в другой район, постарались забыть о Яме как о страшном сне… Но забыть ничего было нельзя. Отец продержался десять лет. Но все эти десять лет он просто медленно умирал. Затухал и угасал, пока не угас насовсем. Валя… Она ведь всегда была их любимицей. Да ты и сам помнишь, какой она была. Веселая, живая, настоящая оторва. Как можно было не любить ее?

– Да, – голос Полякова был хриплым. – Не любить ее было нельзя.

Катя покосилась на него.

– Ты хоть женился?

– Да, – нехотя откликнулся Поляков. – Было дело. Но ничего хорошего из этого не вышло.

– Развелись? – он кивнул. – А дети?

– Сын. Ему 11. Сейчас он живет в другом часовом поясе, а я могу видеть его только через видеосвязь. Но ему все это совсем не нужно. Я для него чужой. А ты? Кольца нет. Не замужем?

– Живем с парнем. Что-то вроде гражданского брака, – почему-то Катя не выдержала и уточнила: – Переехала к нему совсем недавно, пару недель назад. Знаешь, а руки все не доходят, чтобы даже нормально свои вещи разобрать. Хреновая из меня, кажется, хозяйка получается.

– Два неудачника.

Катя усмехнулась. Поляков попал в точку. И Кате сразу пришло в голову понимание, почему так получилось.

– Знаешь… Странно так все это. Прошло 18 лет. Казалось бы, дела давно минувших дней. Но вот мы снова здесь, оба. Перед могилой Вали, которую убила та самая тварь, которая продолжает убивать прямо сейчас. Это… Я не могу это объяснить. Как можно объяснить, почему так случается? Как-будто кто-то там, наверху, решил подшутить над нами.

– Если так, то у них там очень черный юмор.

Катя вспомнила вдруг вчерашний разговор с психиатром.

– Я вчера говорила с нашим консультантом, который составлял для нас психологический портрет. И он сказал одну вещь… Сергей, ты веришь в бога?

Поляков ответил на сразу. Он закурил, хмуро уставившись на памятник на могиле Вали.

– Можно верить или не верить. А можно… отвергать. Я против религии, потому что мне не нравится ее концепция. «Подчиняйся, подставляй другую щеку и стой на коленях, иначе ты попадешь в ад». «Делай, что я тебе говорю, и тогда у тебя будет шанс попасть в рай». Мне не нравится страх, которым все это окружено. Помнишь песенку «Агаты Кристи»? «Там, где страх, места нет любви». Я не согласен с теми, кто считает, что управлять человеком можно только методом кнута и пряника. Я видел в своей жизни много атеистов, которые не грешили не потому, что так им сказали в церкви, а потому, что поступать правильно им велела совесть. И я видел много верующих, которые при первой возможности воткнут нож в спину ближнему.

Катя внимательно слушала, пытаясь разобраться в дебрях собственной души.

– Но когда человек умирает… В какой мир он попадает? Должно же быть что-то еще. Должно быть что-то, чтобы оправдать наше существование в этом мире. Иначе все не имеет смысла. Нужно что-то, чтобы иметь силы жить в этом мире.

– В этом мире? – Поляков пожал плечами. – Бомж идет по улице и видит лишь помои под ногами, потому что это его мир. По той же самой улице бежит ребенок и видит захватывающее дух небо бескрайних возможностей над головой… Мир не хороший, но и не плохой. Наш мир – просто зеркало, в котором отражаемся и мы, и то, что у нас внутри. Если кому-то мир кажется каторгой, значит, что-то не так в нем самом.

Катя удивленно и даже как-то оскорбленно посмотрела на Полякова. Его слова неприятно полоснули ее сердце.

– Вот, значит, как? И что не так во мне? Или в тебе?

– Прошлое, которое нас держит, что же еще, – отозвался Поляков. – Но ведь мы вольны самостоятельно решать, как с этим жить, правильно? Можно копаться в этом, пока не сойдешь с ума. А можно бороться. Я верю, что рано или поздно все станет понятно. Кусочки паззла сложатся в картинку, и не будет больше никаких вопросов.

Катя услышала больше, чем хотел Поляков. Ему не удалось ее провести. Катя видела, что он жил прошлым, возможно, больше, чем сама Катя. Но, в отличие от нее, Поляков создал себе палочку-выручалочку. Средство, помогающее ему просыпаться каждое утро и проживать очередной день.

Этой палочкой являлось желание отомстить.

Часть 3

1

– Знаем, Сереж, знаем, конечно, – кивала мать. – Телевизор смотрим.

– Не в пещере же живем, – ворчал отец, – хоть ты так и не думаешь.

В тот вечер Поляков все-таки заставил себя пойти на то, что должен был сделать уже давно. Он отправился в Яму. К серо-зеленому домику с когда-то синими, а теперь выцветшими и облупившимися ставнями. Они были уже закрыты – несмотря на время, всего лишь около восьми вечера, поселок окутывал густой полумрак от нависших неизменных с самого начала лета низких туч, наверняка вознамерившихся украсть у города все лето без остатка. Поляков курил, не решаясь сделать решающий шаг к калитке. А потом накрапывавший дождик зарядил с новой силой, и Поляков, натянув на голову куртку, все-таки шагнул к дому.

И вот сейчас он сидел на кухне за стареньким столом, тем самым, за которым в детстве увлеченно рисовал индейцев и уминал сочную землянику с родительского огорода, и смотрел на стариков Поляковых, чувствовавших себя так же неуютно, как и он сам.

– Зато хоть чем-то прославился город, – ворчал, словно сплевывал, отец. – У кого-то олимпиады проходят, у кого-то заводы открываются, где-то строят восьмое чудо света. А у нас зато душегубы есть. Красота. Прогресс. Растем, понимаешь!

Поляков не хотел, но все же уточнил:

– Дело не в городе, а в Яме.

– А это часть города! – предсказуемо разозлился отец. – Так вот. Хотите вы или нет. Или ты как все эти, как их там зовут, забыл… А, вспомнил: москвичи. Уехали из родного города в нерезиновую и потом громче всех орут «Понаехали».

Поляков где-то слышал, что одним из свойств лидеров, добившихся в жизни безусловного успеха, являлась настойчивость. Они быстро принимали решение и очень долго не меняли его, даже если все указывало на неправоту этого самого решения. Поляков рос с таким человеком и не видел в этом качестве ничего хорошего. Это называлось бараньей упертостью. Во всем, что касалось его мнения, даже если это был совершенно незначительный момент, не значащий ничего и не для кого, отец был готов костьми лечь – но только не отступиться от своей позиции.

Вот и сейчас он едва желчью не плевал, чтобы отстаивать свои позиции в многолетнем споре с сыном, который уже никто, кроме самого отца, не вел, потому что Поляков практически не появлялся в родительском доме.

– Так и ты, – скрипел зубами отец, – вырос здесь, бок о бок с такими же пацанами, как и сам. А потом в город свалил. Родной поселок ему, видишь ли, не нравится. Убивают тут, видишь ли. А что, в городе у вас там уже коммунизм наступил? Не воруют, не убивают? Думаешь, мы новости не смотрим? Убивают везде. Потому что везде люди. А люди, как известно, пострашнее зверей будут.

– Хватит уже, – пробормотала мать.

– Нет, не хватит! Почему это хватит-то? Городские пожаловали. А знаешь что, Сергей? Наша Яма, как вы ее называете – она была очень хорошим местом. Ты когда пацаном был, поселок был дружным, как одна большая семья. А потом к нам поперла грязь из города. Уголовники, наркоманы. И Яма стала Ямой. Так что кто кому свинью подложил, это еще большой вопрос!

Поляков жалел, что пришел, с первых минут своего визита.

– Отец, я и так редко у вас бываю. Можешь на мозги не капать? Нельзя поговорить о чем-нибудь нейтральном?

– Давай, – язвительно согласился отец.

А потом он зашелся в приступе грудного кашля. Отец кашлял, прикрывая рот носовым платком долго, судорожно, до слез. Мать встревоженно засеменила к нему, но отцу вдруг стало лучше. И тут же он принялся за старое, ткнув пальцем в Полякова:

– Давай поговорим. Вот мы с твоей матерью в Яме, которую ты так не любишь, 55 лет живем душа в душу. А у вас в городе как с нравами? Получше, наверное, а? Как там, кстати, твоя жена? Чего с ней не приехал? И внука бы захватил. Мы внука сто лет не видели. Где наш внук-то?

Мать повышала на него голос очень редко, но сейчас был тот самый случай.

– Хватит, сказала! Все мозги уже проел, самому не тошно? Сереж, не обращай внимания на него, у него маразм уже зашкаливает!

Насчет маразма Поляков был согласен. Он поднялся, буркнув:

– Пойду покурю.

Он стоял под козырьком веранды, глядя на залитую грязной жижей улочку, и неторопливо курил, думая, зачем он вообще сюда пришел. Хотя ответ был на поверхности. После встречи с Катей на кладбище Полякову стало паскудно. А еще хотелось быть с кем-то. Говорить или просто молчать, лишь бы не быть одному. Поляков и так был один слишком много времени. И ноги принесли его к единственным близким – не по духу, но по крови – людям.

По улице кто-то шел. Силуэт привлек внимание Полякова, потому что человек совершенно не спешил оказаться под крышей, несмотря на настоящий ливень. Это была сгорбленная пожилая женщина. Даже сквозь шум дождя до Полякова донеслось ее неясное бормотание. Силуэт и голос показался Полякову знакомым, и он принялся вспоминать, кто бы это мог быть.

Скрипнула разбухшая от постоянной влажности дверь, и рядом возникла мать, кутаясь в халат. Невысокая, она едва доходила Полякову до плеча, сухая и седоголовая.

– Когда я уехал отсюда… – сказал Поляков. – Я ведь не просто бросил вас, как заявляет отец. Я предлагал уехать со мной. Тогда еще была возможность обменять дом на однушку где-нибудь в Промышленном.

– Мы всю жизнь прожили здесь. Папа привык.

– Дело не в привычке. И даже не в характере. Он создал вокруг себя клетку и добровольно заперся в ней. Плевать, что тесная и неудобная, зато к тебе никто не проникнет. А значит, ты в безопасности. Мир вокруг для него слишком незнакомый и оттого пугающий. За этой злобой стоит страх. Не характер, не обида, не привычка. Просто страх перед неизвестностью.

– Это наш дом, Сереж.

– Нельзя выбирать родителей, – возразил Поляков. – А дом можно. Кто вам сказал, что вы прикованы к этому месту? Оглянись вокруг, мам. Это трущоба. Ты видела когда-нибудь по телеку фавелы Рио-де-Жанейро? Самые знаменитые трущобы мира. Яма – нисколько не лучше.

– Не суди строго. Все равно он твой отец. Плохой или хороший…

– Проехали.

Поляков хотел обнять мать за плечи, повинуясь какому-то порыву жалости либо к ней, либо к себе.

И в этот самый момент вспомнил, кем была бредущая под проливным дождем сгорбленная женщина, что-то бормотавшая себе под нос.

– Мам, помнишь Кирилла Фокина? – спросил Поляков. – Дурачок, как его все называли? Вечно что-то жевал и слонялся один по Яме, глядя на всех волком?

– Помню, конечно.

– Они же с бабкой недалеко здесь жили.

– Почему жили. Люся и сейчас там же живет. А Кирилл навещает ее иногда. Гостинцы привозит, продукты, лекарства…

– Да ты что?

– На машине приезжает. На большой такой, черной. Как они называются? Джип вроде? Ну, такая, которая везде проехать может…

Образ Кирилла, каким Поляков помнил 14-летнего паренька с вечным пирожком или булкой в руках, мало сочетался с владельцем дорого автомобиля.

– За Люськой-то присмотр нужен, – продолжала мать. – Совсем на старости лет из ума выжила.

– Это как?

– Еще больше в религию ударилась. Все вокруг грешники и будут гореть в аду, а она одна знает, как жить правильно, – мать сокрушенно покачала головой. – Молитвы бубнит, не переставая. Не здоровается ни с кем даже. Ей скажешь: «Привет, Люсь!», а она знай себе бормочет. «Повели силой своей небесную», «враг и лихой супостат, отворотись», «Лети ты, сатанина лихая», и все такое. – мать понизила голос, словно при одном упоминании о старухе Фокиной матери становилось не по себе: – А в глаза ее посмотришь, шальные они такие, безумные, и аж нехорошо становится, и хочется убежать от нее куда-нибудь…

Мать отмахнулась и замолчала. Видя, что Поляков докурил и выбросил окурок в наполненное дождевой водой ведра у крыльца, мать приоткрыла дверь и вопросительно посмотрела на сына, приглашая внутрь. Поляков подумал и сообразил, что пока не готов возвращаться к отцу.

– Я еще постою чуток.

Мать покивала, потопталась на месте.

– Сереж… Отец мне велел не лезть не в свое дело. Но ты вроде как полицейский.

– Что? – насторожился он.

– У нас тут на соседней улице беда случилась. У Даутовой… Помнишь Даутову? Ее имя Мадина, но все ее Машей зовут?

Поляков не помнил.

– И что с ней?

– Не с ней, с ее дочкой. На нее лет пять назад какая-то сволочь напала. Душила девчонку, чуть не убила. Той просто чудом каким-то удалось убежать. Отец говорит, что это не мое дело, но…

– Где они живут? – выпалил Поляков.

2

18 лет назад

Валя и Катя стояли, прилипнув к окну и затаив дыхание, пытаясь расслышать хоть что-то. Папа, хмурый, с папиросой в зубах, говорил с милиционером. Внимательно слушал и отвечал – сдержанно, но с резкими жестами, выдававшими его напряжение.

– …Нет контроля, и рецидивисты и разыскиваемые иногда предпочитают переехать сюда… – доносился еле слышный из-за двойного стеклопакета голос милиционера.

– Так кто должен контролировать? – резко парировал папа. – Вы милиция, вы власть! Давайте, контролируйте!

– Понимаете, не все так просто. Исторически сложилось… – несмотря на то, что девушки затаили дыхание, ловя каждый звук, они не расслышали дальнейшие слова милиционера. Но поняли, что он сказал потом: – Мы надеемся на население. В таких делах работа с населением самое главное.

Милиционер был совсем молоденьким, не больше 25 лет, участковым уполномоченным из Промышленного ОВД. Худощавый, с выпирающим кадыком и чуть растерянным от взвалившихся на него задач и забот взглядом. В руках кожаная папка, которую он нервно мял пальцами.

– А он симпатичный, – шепнула Валя.

– Тшш!

– Я серьезно.

– Тебе-то что, – проворчала Катя. – У тебя же твой Сергей есть.

Что-то в голосе Кати заставило сестру хитро на нее покоситься:

– А ты что, ревнуешь, что ли?

– Да ну тебя! – вспыхнула Катя. – Чиканутая!

Валя хохотнула.

Но Катю было не провести: она видела, что сестра совсем не веселилась, а просто держала марку. Поддерживала образ вечно позитивной и живой хохотушки и не сдавалась перед страшными переменами, свалившимися на поселок и ставшими главной новостью последних недель.

Папа говорил с милиционером еще минут пять, после чего они распрощались. Участковый двинулся дальше по улице, а папа шагнул во двор. Стукнула, закрываясь, калитка, и сестры побежали в летнюю кухню. Войдя в дом, папа с тяжелым вздохом опустился на свое любимое место за столом и потянулся за табаком и квадратиками, вырезанными из газеты, из которых в последнее время он сооружал свои папиросы – специальная папиросная бумага почему-то вдруг перестала продаваться и исчезла из ближайших к Яме магазинов. В связи с этим родители упоминали какое-то странное, незнакомое Кате слово «дефицит».

– Чаю будешь? – спросила мама. Глава семейства отказался, закручивая папиросу. – Ну, что он сказал?

– Да ничего. Проверяют они, видишь ли. Всех, кто был судим. Говорит, в последнее время к нам стали перебираться уголовники и всякий сброд из города… – он помолчал, раскуривая папиросу, и мрачно добавил: – Сказал, за последнюю неделю еще две девчонки пропали.

Катя и Валя ахнули почти одновременно.

– Кто? Как их зовут? Откуда они?

– Да не знаю я, угомонитесь! – отмахнулся папа. – Чего раскудахтались, как курицы? Сказал, на востоке где-то. Ближе к складам мебельной фабрики.

Это был противоположный конец Ямы, и Катя никого там не знала. Валя наверняка была знакома с некоторыми, но и она ничего не слышала о пропавших.

– Слухи ходят, что вроде одну из них с каким-то парнем видели, – добавил папа. – Но как он выглядел, черт его знает. Ночью дело было, а у нас же тут темно, как в заднице. Потому что – ну а зачем в Яме фонари на улицах? Мы лучше в центре поставим. А им в Яме и так сойдет. Власть, е-мое…

Раздался тихий, далекий звук, но все в семье Мазуровых давно знали его значение. Стук в крайнее окно на фасаде их дома. Кто-то пришел. Валя тут же вскочила:

– Поляков пришел! Ну все, я ушла!

– Стой, – процедил папа. Валя замерла. – Чтоб в десять была дома.

– Во сколько?! Пап, я…!

– Я сказал, в десять чтобы была дома! – повысил голос папа. – От Сергея ни на шаг. Чтобы он довел тебя до дверей. Придешь одна – из дому вообще больше не выйдешь. Поняла?

Он говорил так, что спорить было нельзя. Валя кротко согласилась и чуть ли не на цыпочках выскользнула из комнаты. Застучали каблучки ее туфель, стукнула дверь. Сестра ушла.

Папа не сказал больше ни слова, он лишь дымил папиросой и хмуро смотрел в пустоту. Мать помешивала половником бульон на газовой плите с таким же отсутствующим видом. Словно две призрачные тени. Кате стало не по себе, и она отправилась в их с Валей комнату, чтобы почитать. Они обитали в узкой и относительно длинной – так, чтобы могли уместиться две стоявшие изголовьями друг к другу односпальные кровати – комнатушке сразу за зимней кухней. Стена, отделявшая комнату сестер от кухни, была не просто стеной, это была задняя часть печки. Зимой, когда родители растапливали печь, камень прогревался так, что закуток превращался в самое теплое место в доме.

Читать не хотелось. Это был любовный роман, начатый Катей еще до экзаменов. Но сейчас интриги в книге казались плоскими и неинтересными. Творящееся за окном занимало Катю куда больше любовных терзаний главной героини.

А еще она все чаще и чаще думала о своей будущей жизни. В тот день, когда они по пути в город увидели жуткую картину повешенной на дереве Риты – при воспоминании об этом Катю передернуло – они побывали в профессиональном училище. «Каблуха», как их называют в народе. Подали документы. А Катя узнала, что из себя представляет специальность, которой она посветит следующие три года своей жизни. Оказалось, это не имело никакого отношения к домохозяйству, как почему-то думала Катя. Ближайшие годы ей предстояло учиться ухаживать за сельскохозяйственными животными и растениями и учиться производству, хранению и переработке продукции животноводства и растениеводства. Ах, да, а еще постигать кулинарное мастерство. По окончании обучения Катя получит специальность плодоовощевода, повара или оператора машинного доения.

При одной мысли о том, что это – верх ее карьеры, ее жизни, на которую еще не так давно она возлагала столько надежд, Кате становилось невыносимо.

Но других вариантов просто не было.

И Катя, невесело размышляя о своем туманном и явно невеселом будущем, все чаще ловила себя пусть и на робкой, не сформировавшейся окончательно, но уже твердо проклевывающейся первым весенним подснежником мысли. Все, что творилось здесь в последнее время, лишь отрезвляло Катю и укрепляло эту мысль. Нужно уезжать из Ямы. Убраться куда-нибудь, где есть машины, автобусы, телефоны, асфальт и уличные фонари. Найти там работу – хоть тем же поваром для начала – и просто жить, как все те люди, которых она видела в редкие вылазки в город.

А любовь… Может, когда-нибудь и приложится.

Отложив книгу, Катя побрела на огород.

– Я грядки полью.

– К табаку моему не лезь! – как всегда, бросил папа.

Катя и не собиралась. Она просто хотела побыть наедине со своими мыслями.

Но ничего не вышло. Едва выбравшись из двери во двор, Катя услышала стук распахнувшейся калитки и увидела Валю. Бледную, с огромными, налитыми страхом глазами.

– Ты чего? – опешила Катя.

– Пархомовы! – выпалила сестра. – У них там милиция и «скорая»!

Катя бросилась за сестрой, которая уже выскользнула из калитки на улицу. Где-то позади хлопнула дверь дома, это кто-то из родителей выбежал за ними следом, привлеченный шумом.

Пархомовы жили в 10—12 домах от Мазуровых. Катя никогда не считала, сколько именно домов отделяли их от ее одноклассницы, погибшей такой страшной смертью. Зачем считать, если каждый сантиметр этой улицы ты знаешь наизусть? И сейчас Катя бежала за Валей по пыльной дороге, спеша к дому Пархомовых. Она видела белый фургончик «скорой помощи» и желтый милицейский «УАЗ». На улице перед домом уже собралась толпа. Люди шептались, галдели, охали и бубнили что-то, и все это сливалось в единый бессвязный гам толпы.

– Что случилось-то? – запыхавшись, спросила Катя.

– Я откуда знаю? Мы только вышли, идем – а тут это. Ну, я в дом сразу… О, мама с папой бегут! Сергей, ты узнал что-то?

Катя только тут разглядела Сергея в толпе, все прибывающей и увеличивающейся на глазах. Он смотрел на дом, как зачарованный. Сергей открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в его горле. Он кивнул и продолжил таращиться вперед.

Катя тревожно вытянула шею, стараясь понять, что происходит. Ворота были распахнуты, и за ними шныряли сосредоточенные люди в белых халатах и чуть растерянные милиционеры в синих мундирах. Среди них Катя заметила участкового, с которым отец говорил каких-то полчаса назад.

Около ворот стоял Пархомов. Смертельно бледный, будто кто-то высосал из его тела всю кровь до последней капли, он чуть пошатывался. Пархомов не замечал суеты за воротами и шепчущейся тревожной толпы прямо перед ним. Он был призраком, погруженным в самого себя. Случилось что-то жуткое, поняла Катя. Опять.

– Теть Маш, здрасте! – звонкий голос Вали вывел Катю из оцепенения. Валя обращалась к одной из соседок, причитавшей сквозь ладонь, которой она зажимала рот, будто боясь ляпнуть что-нибудь лишнее. – Что стряслось-то?

– С собой она покончила, – от слов соседки Катю пробрал озноб ужаса перед смертью, словно окружавшей их со всех сторон. – Отравилась. Таблетками, наверное. Господи, что делается-то…

– Смерть дочки не смогла пережить, – завздыхала другая тетка в толпе и перекрестилась. – Царствие небесное.

Катя больше не могла терпеть. Ее подхлестнул ужас перед смертью, которая окружала их со всех сторон и становилась с каждым днем все ближе, все неотступнее. Смерть была повсюду. Катя всхлипнула, не узнав собственный голос, и что было сил помчалась назад – к дому.

3

– Мы были в полиции тогда. Нас послали. Нас просто послали. Сказали, что мелочью не занимаются. Дежурный просто отшил нас и все, – Даутова горько хмыкнула. – Мы же из Ямы. Люди второго сорта.

– Я тоже из Ямы, – сказал Поляков. – С дежурным мы разберемся. По крайней мере, попытаемся. Он не должен был так поступать.

– В нашей стране многие поступают совсем не так, как должны. Поэтому все вокруг похоже на один большой дурдом.

Поляков вздохнул.

– Понимаю. Но сейчас в нашем поселке снова убивают девочек. Помогите нам поймать его. Вашей дочери повезло. Другим нет. Простите за киношную фразу, но он будет убивать и дальше, если его не остановить.

Вечером искать дом Даутовой было нереально: ливень лил, как из ведра. Поляков остался ночевать у родителей. Впервые за много лет. Поэтому сон к нему не шел очень долго. Он пялился в черноту потолка, слушал тиканье часов, которое так быстро убаюкивало его в детстве, и кашель спящего в родительской комнате отца, и размышлял о странном порядке вещей, из которых сплетена жизнь.

Даутова сдалась. И позвонила Рамиле. Теперь уже сама Даутова уговаривала дочь согласиться на встречу с опером, за что он был благодарен женщине. В конце концов, с помощью тех же доводов и увещеваний, сдалась и Рамиля.

Она работала на рынке в Промышленном районе, на проспекте братьев Кирсановых. Поляков добрался до него только через час, потому что по пути заскочил – взять служебную машину, а заодно захватить в кабинете фоторобот маньяка.

Рамиля была смуглой, невысокой, но крепко сбитой девушкой с раскосыми черными глазами. Очень похожа на мать. Она пряталась от накрапывающего монотонного дождя под навесом торговой палатки, в которой торговала тапочками, шлепанцами и носками.

– Была зима, – поведала девушка, распрощавшись с очередным потенциальным покупателем, который так ничего и не приобрел. – Сугробы, метель, снег. Я возвращалась из города, от подружки.

– Через переезд или по Котова?

– Ни там, ни там. Через первый квартал.

Поляков кивнул. С высоты птичьего полета Яма, если очертить ее границы, была похожа на смесь перевернутой птицы в полете и джойстика для современной компьютерной игровой системы. Изогнутая центральная часть, окаймленная улицей Котова сверху и упирающаяся в лесной массив снизу, и два своеобразных крыла, западное и восточное. Они тянулись вдоль того самого лесного массива с одной стороны, а также мебельной фабрики и заброшенного завода железобетонных конструкций с других сторон. Первый квартал был в западном «крыле» поселка.

– Я спускалась вниз по Грязнуле… Знаете Грязнулю?

– Улица. Конечно, знаю.

– Я как раз спускалась по Грязнуле вниз. Темно, кусты, дома, все ставни закрыты. И людей никого, потому что уже десять вечера. Я шла одна. Подружка должна была меня проводить, но к ней там парень пришел… В общем, я пошла одна. Страшновато было, конечно, но я ведь в Яме все знаю, чего мне боятся?

– Где он на вас напал?

– Вот прямо там. Иду я по тропинке. Узкая, два человека не разойдутся, а снега вокруг – почти по пояс. Тогда снегопады большие были… Услышала я хруст снега за спиной. Обернуться даже не успела. Он напал и просто повалил меня в снег. Я лицом вниз упала, все забилось сразу – нос, рот, глаза. Пока отплевалась, попыталась закричать… И тогда он начал меня душить.

– Чем?

– Сразу-то я не поняла. Потом только сообразила. Моим же шарфом. Черный такой. Мне мама связала. Собственным шарфом, понимаете?

Поляков не просто понимал. Он убеждался, что речь идет о том самом убийце, которого они ищут. Одна из особенностей его почерка заключалась именно в этом. Душить жертву чем-то из ее вещей.

– А дальше помните?

– Такое забудешь. Ой, секунду.

Девушка отвлеклась на очередного человека, выплывшего из толпы к ее палатке. Прячась под зонтик, тот прощупывал тапочки в переднем ряду. И, так ничего и не спросив, испарился. Рамиля пожала плечами и вернулась.

– Я тогда спортом занималась. Три раза в неделю в Промышленный ездила, в наш ДК, помните?

– Где дискотека проходила?

– Это вечером. А днем там кружки и секции были. Я ходила на легкую атлетику. Летом по стадиону бегали, зимой в зале занимались. Поэтому я сообразила, что главное сейчас – как-то постараться встать на ноги и убежать. Но он… Он сильный очень был. Я ничего не могла поделать. А он душил, тянул, хрипел за спиной. Я упиралась, как могла… А потом он поволок меня.

– Куда?

– Вниз. За шарф. Натянул его вокруг шеи и поволок. Я хрипела, у меня в глазах уже темнеть начало… А он тащит меня по тропинке, тащит, и рычит, подвывает даже как-то, как… шакал какой-то, или гиена… Пока не дотащил до того дома.

– Какого дома?

– Там дом стоял, в котором никто не жил. Прямо на спуске, около тропинки, почти на углу. Сколько помню, все время ставни заколочены были. Ворота сначала покосились, потом упали, потом их на доски кто-то растащил. Ну, сами знаете, как это в Яме бывает. А дом тогда не трогали вовсе. И вот я сквозь туман – а в глазах уже пелена такая стояла, и искры только плясали перед глазами… И вот я сквозь это все вижу, что он меня в тот самый двор затаскивает. Бросил там, в сугроб, сам сверху прыгнул. На меня. Уселся. Рукой за лицо схватился. Крепко, ногти в кожу впились… А сам смотрит мне в глаза. И скалится, как собака. Все зубы видно…

Она замолчала и уставилась куда-то в пространство. Поляков забеспокоился.

– Рамиля?

Девушка чуть вздрогнула, возвращаясь в реальность от жутких воспоминаний. И заговорила снова. Голос звучал тихо, с хрипотцой.

– В руке у него нож мелькнул. Он мне его к лицу поднес, к глазам, – Рамиля дотронулась до правой скулы. – И я… Тогда я поняла, что мне конец. Прямо сейчас.

– Но вы живы.

– Кажется, – неуверенно отозвалась девушка. – Я умудрилась как-то изловчиться. Повернуть голову так, чтобы достать до его руки. И я впилась ему в руку. Изо всех сил. Почувствовала, как у меня по губам засочилась его кровь. Он… Он заорал. Не от боли, не от страха, а так люто, зло… От ярости. Что я посмела не просто сдохнуть, как он хотел, а барахталась и сопротивлялась. Он ударил ножом. Несколько раз. А я… Я грызла его руку, потому что могла только это.

Рамиле было тяжело говорить. За последнюю минуту она осунулась и словно постарела лет на десять. Окунаться в такие воспоминания всегда тяжело. Они существуют, чтобы прятать их в самом дальнем уголке сознания, а не извлекать на поверхность.

– Он все-таки отпрянул. Наверное, очень уж больно было. Я отбросила его ногами. Подскочила и побежала, куда глаза глядят. Не оглядываясь. Я не могла кричать. Он ведь почти задушил меня. Было больно даже дышать. И я бежала, спотыкалась, вставала и снова бежала. Пока не оказалась около дома. Не знаю, как. Ноги сами привели… – Рамиля угрюмо покосилась на Полякова. – Так все и было.

– Вы сказали, он вас ножом бил.

– На мне толстая куртка зимняя была. Только один удар всю одежду пробил. Но там царапина только. Повезло. Если бы не зима и холод, я бы так и осталась в том дворе, в луже собственной крови. – Рамиля грустно улыбнулась. – Знаете, я в тот самый день решила, что никогда не буду жить в Яме. Мама осталась. А я уже через год, как только мне 18 стукнуло, собрала вещи и уехала в город.

– Понимаю.

– Сейчас я живу с мужем, у меня семья. Муж тоже здесь, на рынке, работает. Живем небогато, но главное – я выбралась из Ямы. Хотя знаете, иногда задумаешься… Ведь город вокруг – такая же яма, только с маленькой буквы, – Рамиля грустно покосилась на толпу, снующую перед палаткой взад-вперед. – Посмотрите вокруг. Толпа. И так не только на базаре, так везде. Город задыхается от людей. Каждое утро едешь на работу – а улицы парализованы. Людей так много, что, когда все они едут работать, реки улиц превращаются в стоячий пруд. По ночам дворы жилых домов похожи на парковки перед супермаркетами в выходной день – не могут проехать ни «скорая», ни пожарная. Везде человеческая давка. В больших городах нечем дышать от смога, люди ходят в масках и получают болезни легких, потому что дышат этим воздухом. Он отравлен человеком. Мы стали паразитами, которые жрут сами себя.

Поляков не знал, что ответить на этот всплеск сознания. Помолчав, чтобы дать девушке время, он мягко спросил:

– Рамиля, вы ведь разглядели его лицо?

– Если можно так сказать, – пожала она плечами. – Темно ведь было. У меня в глазах туман стоял и пятна с искрами скакали. А у него рожа была обезображенная просто. Глаза дикие, рот кривой…

– Но вы сможете его узнать, если увидите?

– Не знаю. Может быть.

Поляков достал фоторобот. Развернул.

– Это он?

Рамиля смотрела долго, с прищуром, выдававшем слабое зрение. Поколебавшись, кивнула.

– Похож. Только он как будто более худой был.

– То есть, все-таки помните, – мягко подтолкнул Поляков девушку к правильному заключению. – Если я покажу вам его фотографию, сможете узнать?

Она выдохнула.

– Постараюсь. Но чтобы понять, он это или не он, вам не нужно смотреть на его лицо.

– Что вы имеете в виду?

– Когда в тот вечер я прибежала домой, все лицо у меня было в крови. В его крови, – с затаенной мстительной злостью проговорила Рамиля. – А когда я к умывальнику побежала и стала чистить зубы, то вычищала между зубов куски кожи и мяса… Так что, когда поймаете, просто посмотрите на его руки. Такие следы остаются навсегда.

4

Катя вздрогнула и словно проснулась. Перед ее глазами был бокал воды. Жидкость затрепетала за стеклянными стенками, несколько капель вылетели и плюхнулись на полы синего мундира, оставив темные влажные кляксы.

Катя подняла глаза. Ее рабочий кабинет. И она здесь не одна. Перед ее столом сидели три опера, которых она смутно знала. Катя была уверена, что они из городского УВД, но из какого подразделения – не имела ни малейшего понятия. Все трое удивленно и настороженно смотрели на нее.

– С вами все в порядке? – встревоженно спросил один из них.

Катя сдавленно улыбнулась, ставя стакан на стол.

– Да, просто…

Она не договорила, потому что ее мозг был занят совсем другим. Приступ повторился – и, как всегда, совершенно не вовремя. Что происходит? Как эти трое оперов оказались здесь? Чем они тут вообще занимаются?

– …Голова, – пробормотала Катя.

Чтобы занять руки и убить время, она взяла стакан и сделала еще несколько глотков воды. Опера переглянулись, один кашлянул. Взгляд Кати упал на стол. Блокнота – черт побери! – нигде не было. Но перед ней лежали бумаги. Растерянно и лихорадочно пробежав глазами по тексту, Катя разглядела слова «психологический портрет». Еще одна бумажка была исписана ее собственным почерком. Подсказка. То, ради чего они здесь собрались.

Катя начала вспоминать. Она была у Гапонова. Кажется, это было вчера. Тот выделил ей несколько человек из числа оперов, прикрепленных к оперативно-следственной группе, чтобы пройтись мелкой гребенкой по информационным базам РИЦа, используя психологический портрет в качестве орудия для поиска подозреваемых среди десятков тысяч человек, информация на которых хранилась в полицейских базах данных.

Она потянулась к бумаге. Теперь почти все было ясно. Кроме одного: Катя даже примерно не подозревала, как долго шло совещание и что она успела сказать.

– На чем… На чем, простите, я остановилась?

Опера снова переглянулись. Тот же самый опер, который уже подавал голос – сейчас Катя вдруг вспомнила, что его фамилия Барсуков – непонимающе сказал:

– На самом начале, вообще-то.

– А, ну да.

Лучше и не придумаешь. Как бы Катя выглядела, если бы ее переклинило, когда эта летучка уже подходила бы к концу? Благодаря приступ за то, что тот произошел относительно кстати, Катя почти с облегчением проговорила:

– Да, простите. Итак… – она потерла переносицу, собираясь с мыслями, и взялась за бумажку с собственными набросками. – Итак, как вы сами знаете, предстоит огромная работа. Первоначальный поиск по имеющимся у нас базам ничего не дал. Поэтому мы решили расширить границы поиска и закинуть сеть как можно шире.

Опера украдкой переглянулись, и Катя сообразила, что такое вступление она произнести все же успела. Да и черт с ним, теперь ничего не попишешь. Она приказала себе выкинуть все лишнее из головы и сосредоточиться на деле.

– Теперь мы проверяем не только жителей Ямы и приграничных к ней территорий Промышленного района. Теперь наша цель – все жители города и его окрестностей, которые когда-либо попадали в поле зрения полиции. Все вы читали психологический портрет, составленный нашими консультантами-психиатрами? Нам нужен человек, которому от 40 до 55 лет. Скорее всего, он связан с Ямой. Например, мог там родиться, жить какое-то время или иметь там близких родственников. Дальше. Наш подозреваемый сильный и физически развитый человек, без ярко выраженных недостатков, которые могут накладывать какие-то ограничения. То есть, физически неполноценных, инвалидов и так далее мы не рассматриваем…

…В это самое время Поляков собирался отправиться в городское УВД к Халилову и Коротову, чтобы сообщить оперативникам-коллегам новую информацию и вместе подумать, что можно сделать. В коридоре его встретил Заволокин.

– Поляков, куда намылился? – голос шефа звучал холодно.

– В главк.

– Ко мне в кабинет, – велел Заволокин и развернулся. Ничего не понимая, Поляков двинулся следом.

Усевшись за стол, Заволокин взял бумагу с кипы на углу стола и швырнул ее Полякову. Бумага прокатилась по полированной поверхности стола.

– И что это, твою мать, такое?

Теперь Поляков понял, о чем речь. Это был его собственный рапорт, в котором он отражал полученную от Рамили Даутовой информацию.

– Здесь все написано.

– Поляков, – устало, словно говорил с клиническим идиотом, вздохнул майор. – Ты у нас такой дурак, как говорится, по субботам, или как?

– Сегодня четверг вроде.

– Эта баба, как там ее…

– Даутова.

– …Да плевать мне, веришь, нет? Эта баба ничего толком не описала. Брякнула только что-то про укус на руке. Но все это вилами на воде писано, Поляков.

– Михаил Иванович, – нахмурился Поляков. – Она дала новую информацию. Особая черта в описании нашего маньяка, о которой мы не знали ранее.

– Если это он. На дуру напали пять лет назад. Пять, Поляков!

– А он убивал и 18 лет назад.

Заволокин набычился.

– Хорошо. Допустим. Тогда объясни мне, Шерлок-твою-мать-Холмс, какого хера ты написал здесь про дежурного? Который якобы не принял заявление?

Так вот где собака зарыта. Корпоративная этика, в случае с российскими государственными учреждениями – от школ и больниц до полиции – называемая «круговой порукой».

– Почему якобы, – отозвался Поляков. – Ее чуть не убили, она каким-то чудом умудрилась спастись, ей изрезали куртку. А наш дежурный просто послал их в задницу. Я понимаю, завал, но одно дело – послать алкаша, с которого ботинки сняли, потому что он прямо в них дрых на лестнице в подъезде, а совсем другое – вооруженное нападение и попытка убийства. Это же беспредел, Михаил Иванович.

Заволокин скривился, одарив опера уничижительным взглядом.

– Тут не ты решаешь, что беспредел, а что нет.

– А я и не пытаюсь ничего решать. Это уголовный кодекс и закон «О полиции» давно решили за меня. И девушка, и ее мать отлично помнят, когда именно они пришли в наш отдел подавать заявление. Это было 19 февраля. Все, что нужно – просто узнать, кто дежурил в тот день пять лет назад и…

– Поляков, твою мать! – не выдержал и рявкнул Заволокин. – Мы ищем маньяка, а не виноватых среди своих же! Здесь все – менты, и все мы делаем одно дело.

Поляков отлично это знал. Но знал он и другое.

– Михаил Иванович, при всем уважении, его могли поймать уже тогда. Если бы дежурный делал свою работу, мы уже пять лет назад могли поймать этого маньяка. И не было бы последних убийств. Дочь мэра была бы жива. Как думаете, что будет, когда он узнает, что его дочь убили, потому что наш дежурный решил в свою смену глухарь себе на шею не вешать?

Заволокин с силой ударил кулаком по столу. Задрожал и завибрировал графин на перпендикулярно приставленном к столу шефа столике для совещаний.

– Мозги мне не надо е… ть, – прорычал Заволокин. – Я с тебя х… ею, Поляков! Ты, б… дь, что о себе тут думаешь? Хочешь, чтобы все узнали, как ты готов своих подставлять?! Если ты до сих пор, е… твою мать, кое-что не уяснил, то я могу тебе зенки открыть. Менты друг друга не сдают и не подставляют. А если кто-то так делает, то с крысами разговор короткий. Однажды они оказываются не на том вызове, а рядом вдруг никого не оказывается. Или еще что-нибудь в этом духе. Так будет всегда, потому что только так можно работать в этой системе. Ты меня понял? – Поляков угрюмо кивнул, но майору этого было мало: – Я тебя, б… дь, спрашиваю, ты меня понял?

– Так точно.

– Свободен, – процедил Заволокин и тут же демонстративно уткнулся в документы, игнорируя подчиненного. Поляков встал и вышел, кипя от ярости и мысленно проклиная майора…

– …Отдельно мы проверяем еще раз всех – подчеркиваю, всех – стоящих на учете у психиатров города, – говорила Катя. Опера делали пометки у себя в блокнотах. – Эксгибиционисты, сексуальное насилие, шизофреники с выраженным сексуальным уклоном, психи, которым свойственны вспышки ярости. Барсуков, займитесь этим вы, хорошо?

– Понял.

– Третье направление поиска: проверка старых, еще советских баз. Мы ищем след нашего маньяка в те времена, когда он был еще ребенком. Психиатры заявляют, что у него в детстве были эпизоды насилия. Сексуальное домогательство, изнасилование, в том числе кем-то из близких родственников, или что-то ужасное – насилие, убийство – чему он стал свидетелем. Что-то, из-за чего у него поехала крыша. Тогда он был ребенком, скорее всего, в возрасте от 3 до 10—12 лет. Соответственно, мы ищем все подобные случаи в этом временном промежутке. Тогда такие случаи фиксировались, каждое подобное событие было ЧП, и вся эта информация должна быть в базе. Все это – первый этап.

– А что дальше? – осведомился опер, которого Катя никогда раньше не видела.

– На втором этапе мы будем, во-первых, сверять все эти три списка и искать совпадения. А во-вторых, запрашивать информацию на каждую подходящую кандидатуру. В том числе в паспортном столе. У нас есть фоторобот, от него и будем плясать.

У Кати зазвонил сотовый. Взяв трубку, она увидела на дисплее имя абонента – «Поляков».

– Секунду, – Катя нажала кнопку ответа. – Слушаю, Сергей.

Поляков выложил все, что узнал сам. Если Заволокин запретил ему работать с информацией, это не означает, что с информацией работать не может никто.

– Сейчас я перешлю тебе телефон Рамили, – говорил Поляков. – Пригласи ее к себе, пусть даст официальные показания, поставит подпись. Потому что благодаря этой девчонке у нас есть ключ. Травма руки.

Катя сориентировалась – Поляков позвонил вовремя.

– Я как раз сейчас с ребятами из главка общаюсь. Могу попросить проверить все травмпункты и больницы.

– Так и сделай. Пять лет назад, вечером 18 февраля, нашему убийце вырвали кусок мяса из руки. Он должен был обратиться за медицинской помощью, в травмпункт или сразу в приемный покой. А может, и «скорую» вызвал, когда понял, что там все серьезно. Прошло всего 5 лет, все эти бумаги должны храниться.

– Поняла тебя. Спасибо, Сереж. Все сделаем.

– На связи, – попрощался он и положил трубку. Глубоко вздохнув, он нашел в ящике стола пепельницу, вырезанную из пивной банки, открыл окно кабинета и закурил.

Его нисколько не возмущала система круговой поруки. Законы, связанные с полицией, несовершенны настолько, что без нее работать нельзя. Что будет, если ты завел ценнейшего информатора, который может помочь тебе раскрыть десятки преступлений – но осведомитель наркоман, и в обмен на информацию ты должен снабжать его дозами героина каждый день? Такое бывает сплошь и рядом. У самого Полякова был такой стукач, пока не нарвался на нож в бессмысленной пьяной драке. Но если кто-то сдаст опера с наркотиками в кармане, ему не поздоровится. Увольнение и, возможно, условный срок обеспечены. Однако здесь речь шла о нормальной оперативной работе, которую не учитывают – потому что абсолютно не знают – те, кто рисует законы. Но история с дежурным, выгнавшим из отдела едва выжившую девушку, его возмущала до глубины души. Меру нужно знать. Тот дежурный потерял рамки. Поляков и не собирался раздувать скандал. Но черт побери, почему бы не найти этого сотрудника и просто не внушить ему одну простую мысль так, чтобы он запомнил ее навсегда: «Никогда так, скотина, больше не делай, потому что из-за тебя до сих пор на свободе находится серийный убийца»?

Поляков вернулся за стол. Включил компьютер. Тот загудел, загружаясь. В ожидании Поляков достал из кармана фоторобот маньяка. Разглядывая лицо врага, Поляков вспомнил бабушку Кирилла Фокина.

А что, если…? Нет, лицо на фотороботе не имело ничего общего с тем парнишкой из молодости в Яме. Но прошло столько лет… Поляков не видел Кирилла лет 17 – когда через год после страшного лета он устроился в ППС и перебрался в город. Сначала поселился в комнате милицейской общаги. А потом знакомство с будущей и теперь уже бывшей женой Женей, семья, ребенок… В Яме Поляков появлялся все реже, а если наведывался в поселок, то по служебным делам или повидать знакомых и родителей. Но Кирилла он больше не видел. С тех пор парень мог измениться, как угодно.

Вглядываясь в фоторобот, Поляков и сам поверил, что видит какое-то неуловимое сходство этой физиономии с тем парнишкой, взирающим на мир исподлобья, который бродил по улицам Ямы в то страшное лето 18 лет назад.

Неувязка была лишь одна. Тогда Кириллу было всего лишь 14 лет…

…Оставшись одна, Катя выдохнула. Опять второй приступ за неделю. И это несмотря на успокоительное, которое она пьет каждый день утром и вечером, чтобы держать в узде нервную систему. Именно от стрессов приступы учащались – это она изучила давно, жива и мирясь с ними последние 18 лет.

А потом у Кати зазвонил рабочий телефон.

– Мазурова, – привычно представилась она и услышала в трубке незнакомый голос:

– Екатерина Алексеевна? Следователь?

– Да, кто это?

– СИЗО №1, старший лейтенант Малышев. У нас тут постоялец, которого в ходе рейдов в Замаячном поселке задержали. Он хочет поговорить со следователем. Говорит, это очень важно.

5

– У меня это будет четвертый срок. И не по самой, че бакланить-то, авторитетной статье. К тому же, та чуха малолеткой оказалось. Попадалово, короче. И я не хочу, чтоб меня закрыли у хозяина хер знает на сколько.

– Нужно было думать раньше, – сухо заметила Катя.

– А я подумал сейчас. Типа, лучше поздно, чем никогда, так говорят? Короче, мне нужна скидка. В обмен на наколочку.

Махно, в миру Степан Шмурыгин. Был задержан одной из групп во время масштабных рейдов в Яме. Отсидев трое суток в ИВС, где его допрашивали опера и следователи, был переведен в СИЗО. Махно был судим трижды, причем все три срока за квартирные кражи и грабежи. Вот и в этот раз Шмурыгин хотел совершить кражу из квартиры – что называется, выставить хату. Вскрыл дверь монтировкой, шагнул внутрь – и обнаружил бледную от ужаса 15-летнюю девушку, которая держала трясущейся рукой сотовый телефон и умоляла кого-то приехать как можно быстрее и спасти ее.

Махно рассвирепел от такого поворота, но решил не убегать просто так, раз уж взлом и проникновение были налицо. Вырвав телефон у девушки, он разбил его о стену. После чего схватил ее за волосы, сжал горло и велел сказать, где лежат деньги. А потом швырнул девушку к окну, грудью на подоконник, сорвал с нее трусики и изнасиловал. Измываясь над подвывающей жертвой, Махно все это время смотрел в окно – на случай, если полиция приедет слишком рано.

Чуда не произошло. Когда ППСники поднялись на нужный этаж, дверь была распахнута, а внутри на полу гостиной их ждала забившаяся в угол дочка хозяев.

На коже жертвы Махно оставил свои отпечатки пальцев, плюс она уверенно опознала его по фотографии.

– Смотря какую информацию, – сказала Катя.

Махно цыкнул, как это было модно у уголовников когда-то. В Яме привычки меняются гораздо медленнее, чем в остальном мире.

– Кича слухами полнится. Вы ищете того, кто убивает девчонок.

– Хотите сделать признание?

– Смешно, оборжаться, – деланно хохотнул Махно, но тут же снова стал серьезным. – Я знаю одного человечка. Он отмотал на зоне 13 лет. За мокруху и взлом лохматого сейфа. Загремел 17 лет назад, а откинулся четыре года назад. Вкуриваешь, к чему я?

Махно смотрел на Катю маленькими крысиными глазками. Насильник. Несмотря на китель с погонами, Катя для него была женщиной. Точнее, «лохматым сейфом» – вагиной на ножках. Катя видела, как Махно буквально раздевает ее глазами. За годы работы в СК Катя привыкла к этому. Не отводя глаз от Шмурыгина, она холодно заговорила:

– Во-первых, ты сам захотел встретиться и поговорить. И вот я здесь. Но это не значит, что ты можешь бакланить со мной, как с какой-нибудь шалавой из той задницы, откуда ты вылез. Следи за языком. Никакой фени и никакого панибратства, я тебе не подружка и даже не ровня. Еще раз услышу что-то подобное – отправляешься в пресс-хату. Вкурил, к чему я?

Махно «вкурил». Для вида натянуто оскалившись, он после паузы проскрипел:

– Так че со сделкой?

– Если все так, как ты сказал, значит, мы его уже проверили.

– В Яме? Не смеши – пардон, типа – не смешите меня. Всех выцепить вам сто лет не хватит. На кого была наколочка, того и хлопнули. Я у хозяина пятнашку отмотал, я в курсе, как такие дела делаются. Тот чувачок – местный. Но ту бабу порешил не здесь. Совсем в другом городе. И повязали его там. И под суд пошел там. Когда откинулся, вернулся в город. На свою хату, где жил и раньше, – Махно развел руками. – Страна большая. Проверять очень долго придется. А я знаю, что он сделал, как он сделал и когда он это сделал. Он изнасиловал ту девчонку и задушил ее. Так что, вам интересно?

Катя долго смотрела на Махно и думала. Получить информацию по делу, над которым работают почти все силовики города, самым резонансным делом последних лет и главным делом в ее, Кати, жизни – все это было заманчиво. Но…

…Но Махно избил и изнасиловал 15-летнюю девочку в собственном доме.

– Мне нужно подумать, – сказала она.

После чего встала и окликнула конвоира. Когда Махно вывели из допросной, Катя достала телефон и набрала Полякова.

– Сергей, ты мне нужен.

Он приехал в течение получаса. За это время Катя сделала несколько звонков в Промышленный ОВД – в частности, начальнику местного угрозыска майору Заволокину. И к приезду Полякова уже знала, что делать.

Допрос они проводили вместе.

– Махно задержали у тебя дома, – заявил Поляков типу с уголовной рожей в растянутой и грязной желтой майке. – Ты укрывал преступника, находящегося в розыске по тяжкой статье – за изнасилование.

– А я не в курсах был, что его ищут.

– Конечно. Ты пускаешь к себе всех, кто тебя просит перекантоваться, да?

– Не имей сто рублей, а имей сто друзей.

– Один из твоих ста друзей нарисовал тебе статью за укрывательство преступника, находящегося в розыске. Плюс нападение на сотрудника полиции. Лет пять тебе на суде нарисуют однозначно. И это минимум, чувачок.

Уголовник пожевал что-то во рту.

– Ну, и че вы предлагаете?

– У Махно есть один знакомый. Учитывая, что сам Махно не из Ямы, я готов отвечать, что с этим человечком Махно знаком через тебя.

– Что за знакомый-то?

– Был в другом городе, где изнасиловал и задушил какую-то девчонку. Отсидел 13 лет на зоне строгого режима. Откинулся четыре года назад и сразу вернулся сюда, в Яму. Нам нужно имя.

По глазам было видно, что уголовник сразу сообразил, о ком речь. Но просто так выкладывать козыри на стол он не спешил.

– Не знаю таких.

– Укрывательства преступника не будет. Только нападение на сотрудника. Но здесь сойдемся на минимуме. Например, непредумышленное причинение вреда здоровью. Ты же наверняка хотел закрыться или машинально оттолкнуть незнакомого человека, и так вышло, что вилка воткнулась ему в плечо?

– Э, ну, – тот пытался сообразить, к чему клонит Поляков. – Вообще, да, по-любому так и было.

– Года три максимум. Общий режим. Есть разница, три общего или пять строгача? Да ты через год можешь на условку попробовать пойти.

Перспектива была интересная. Но уголовник продолжал держать марку:

– Фича в том, что я своих корешей не сдаю. Я не крыса. Так что вы не по адресу.

– Крыса, говоришь? – Поляков протянул Кате руку. Она передала ему диктофон, который всегда носила в сумочке. Запись уже была остановлена на самом интересном месте. Поляков нажал кнопку, и из динамиков диктофона донесся голос Махно: «У меня это будет четвертый срок. И не по самой, че бакланить-то, авторитетной статье. К тому же, та чуха малолеткой оказалось. Попадалово, короче. И я не хочу, чтоб меня закрыли у хозяина хер знает на сколько».

Они дослушали запись до момента, когда Махно предложил сделку – информация в обмен на скидку в сроке наказания, который он может получить по приговору суда. Уголовник слушал очень внимательно. Пару раз ухмыльнулся и покачал головой, удивляясь вероломству Махно.

– Пока ты строишь из себя блатного, живущего по понятиям, Махно решает дела и спасает свою шкуру, – сказал Поляков. – Фигня в том, что на нем висит тяжкое. На тебе нет. А человека, которого он предложил продать, ты знаешь гораздо лучше. Поэтому сделку мы предлагаем тебе.

– А если… А если я откажусь?

– Все просто. Мы пойдем к Махно. Он сдаст человечка, с которым ты же его и познакомил, и скостит себе пару лет. А ты пойдешь по полной, хотя на нарах ты оказался из-за Махно. Если ты согласишься на это, то… То я не знаю, чувак, что у тебя в голове, если ты спокойно позволишь Махно отправить тебя на зону за его же косяки, а ему откупиться.

Аргумент был весомый. Хозяин дома, в котором был задержан Махно, подумал, почесал затылок, поковырял в носу… Наконец, решился.

– Это Сафрон Белый.

– Его фамилия Сафронов? А Белый кликуха?

– Угу. У него какая-то аллергия кожная. Наколок не может иметь. По молодости пытался наколоть, так еле откачали. Три ходки, а ни одной наколки. Оттуда и погоняло.

– Он сидел за мокруху последний раз? Четырнадцать лет?

– Все так. Мы с Белым как-то бухали, и он побакланить за прошлое решил. Он на гастроли мотался в другие города. Приехал, щиманул на улице несколько баб, золото-шубы-бабки – и назад. В тот раз он поехал в какой-то город – не помню уже, как называется – то ли Вологда, то ли Воркута, то ли Воронеж… Короче, что-то на «В».

– В города в следующий раз поиграем. И что там?

– А, ну вот. Пересекся он, короче, на улице с каким-то молодняком. Там вроде трое пацанов было и одна баба. Молодая, но сиськи и все остальное – что надо, – уголовник покосился на Катю и в свое оправдание пояснил: – А че? Это его слова.

Катя поморщилась:

– Дальше.

– А, ну вот. Забухали они, короче. На хате одного из тех п… дюков. Ясен пень, Белый самым крепким оказался. Один скоро свалил, а двое других скопытились. Телка уже давно спать завалилась в комнате. Ну, а Сафрон уже гашеный, почти литр водяры выжрал. Захотелось, типа, тепла и ласки. Он подвалил к телке и – сами понимаете. Она, хоть и бухая была, шум подняла. Один из пацанов тут зенки раззявил – проснулся, короче – и давай кипиш поднимать. Попытался Белого оттащить. Ну, и орал, типа «Ах ты п… дор». Это Белому-то, прикиньте? Да еще и бухому? – уголовник покачал головой. – Тут Белому крышу и сорвало. Хотя он итак без башки. Отморозок, в натуре.

– Что он сделал?

– Схватил пузырь со стола, разбил об его башку, а розочку пацану в живот воткнул. Второй так и дрых, не проснулся. Повезло ему, а то Белый бы и его порешил… Ну, короче, Белый к бабе опять, чтоб свалить не успела. Раком нагнул ее – и айда. Прикиньте, чувак на полу в луже крови ковыряется, стонет, подыхает. А Белый бабу жарит. Придушил малость, чтоб не орала. Да не рассчитал. Баба откинулась. Сафрон все бабло выгреб, которое на хате было, и свалил.

– Придушил малость, но не рассчитал – это сам Белый так сказал?

– Кто ж еще. Я свечку не держал. Это вообще все в Вологде было. Или в Воронеже.

– Или в Воркуте, я помню, – кивнул Поляков. – Смотри. Похож на Сафрона?

Поляков показал фоторобот серийного убийцы, достоверность которого подтвердила Рамиля. Допрашиваемый нахмурился, вглядываясь в композиционный портрет, и покачал головой.

– Вообще не похож. Вот ни разу. Сафрон такой невысокий, тощий, но сука жилистый. Рожа совсем другая. Не, это не он.

Поляков и Катя переглянулись. Ложный след, уже далеко не первый и наверняка не последний. Поляков сложил фоторобот и, убирая в карман, решил закругляться с разговором. Встал, чтобы открыть дверь и позвать конвоира. В этот момент уголовник осведомился:

– А вы же, когда Яму шмонали, пустые дома тоже проверяли?

– Да, и что?

– Ну, а как так вышло, что Сафрона не хлопнули? У него же в курмыше одни заброшенные дома и остались. Только хата Белого и обжитая в округе.

– А где это?

– Да за четвертым кварталом. У оврагов. На отшибе, короче. Говорят, там когда-то давно девку убитую нашли… Вот после того дела народ оттуда и повалил. Типа проклятое место и все такое. Один Сафрон остался. Ему-то че, у него яйца железные…

Поляков и Катя, уже не слушая разглагольствующего уголовника, переглянулись в очередной раз. И снова поняли друг друга без слов.

Овраги, с которых все началось.

6

– Помнишь Пархомова? Отца Риты, твоей одноклассницы? У него убили дочь. Через два дня жена покончила с собой. В один миг жизнь человека разрушилась. Развалилось все, что считалось непреложным. Как карточный домик. Скоро вы уехали. Ты ведь не знаешь, что с ним стало. Ты его не видела. А я видел. Это было так странно… Я часто вспоминаю его.

Над Ямой висели низкие черные тучи, но дождь наконец решил взять паузу. Судя по царящей в воздухе тяжелой и густой духоте, ненадолго. Скоро могла начаться самая настоящая гроза.

Катя и Поляков смотрели на овраг – тот самый, где 18 лет назад обнаружили труп первой жертвы маньяка – 20-летней Маши Золотниковой. Эта картина всплыла перед глазами Кати, словно все было вчера. Скрюченные пальцы. Грязный и порванный халат в цветочек. Заляпанные грязью ноги со спущенными до лодыжек и изорванными старенькими трусиками. А еще – черная шея с поясом от халата, затянутым вокруг, и черные дыры вместо глаз.

С тех пор здесь все изменилось, и изменилось сильно. Если раньше к оврагу вела голая, выжженная жарой земля, то сейчас здесь росли колючий кустарник и сорная дикая трава, доходящая Кате почти до пояса. Место действительно стали считать дурным или проклятым, и люди спешили покинуть его. Сейчас эта низинная окраина Ямы была похожа на город-призрак из сюрреалистической картины. Почерневшие, частично сгоревшие, покосившиеся или даже обрушившиеся дома виднелись там и тут. На небольшом пригорке виднелся только один крохотный домик с уходящим по склону двором. Жилище Сафронова.

В Яму они выехали на полицейском фургоне – белый, с синей полосой с надписью «Полиция» и вытянутой вдоль крыши вереницей проблесковых маячков. Их было четверо: Катя, Поляков и два опера из Промышленного ОВД, которые сейчас стояли у калитки дома Белого и ждали инструкций. Самого Сафрона не было дома, и никто не знал, что делать. Поводов выбивать дверь и вламываться внутрь не было ни единого.

– Он замолчал, – продолжал Поляков. – Просто замолчал навсегда. Сначала это был шок. Потом он, скорее всего, не хотел открываться и выворачивать душу перед каждым встречным, решившим посочувствовать. А потом… Может, начал привыкать. Может, потекла крыша. А может быть, Пархомов тогда что-то понял. Что-то, чего не дано нам, не затихающим ни на минуту болтунам.

В кармане у Кати завибрировал сотовый телефон. Звонил Костя. Сейчас ей было совершенно не до него. Катя сбросила звонок, ткнув кнопку «ответить с помощью СМС. Выбрала из предложенных готовых вариантов: «Сейчас не могу говорить, перезвоню позже».

– Когда человек замолкает навсегда из-за какой-то душевной или физической травмы, в нем что-то происходит, – размышлял Поляков. – И чем дальше, тем больше. И постепенно он рвет все связи с окружающим миром. А потом, однажды, такой человек просто перестает принадлежать этому миру.

Убрав телефон, Катя окинула взглядом овраг, длинный и широкий, но неглубокий, около двух метров. Катя побрела вдоль кромки оврага, осматриваясь. Она не была здесь 18 лет – с того самого дня, как на дне этой канавы нашли тело замученной девушки. И поэтому не представляла, какой отпечаток то событие оказало на жителей поселка. Насколько глубоким должен был быть общий шок, чтобы даже через 18 лет в районе злополучного места не селились даже пришлые азиаты-гастарбайтеры и бомжи из города?

– Я вспоминаю Пархомова, – задумчиво говорил Поляков. Было видно, что воспоминания о главе загубленного семейства много для него значили. – Он ходил и смотрел на нас, на всех остальных, как из другого измерения. Говорят, иногда он писал записки. Но они были такие странные… Например, возьмет и напишет: «Этого нет». И как его понимать? Конечно, люди начинали чувствовать себя неуютно. Мы любим думать, что мы умные, а когда видим то, чего не понимаем, то злимся или пугаемся.

Обходя овраг, Катя наткнулась на открывшуюся за зарослями сорных паразитов тропинку. Та была достаточно широкой, здесь смело мог проехать автомобиль. Примятая невысокая травка пробивалась, вскормленная постоянно льющими с неба потоками воды, из голой земли, вытоптанной кем-то или чем-то. И это было странно.

Дорожка уходила вперед, прочь от Ямы, петляя в зарослях жидкого кустарника и могучей травы. Нам туда, поняла Катя и шагнула вперед. Ее вело какое-то чувство, о природе которого Катя даже не думала. Оно просто возникло и указывало дорогу.

– А люди трепались о погоде, о работе, о кино, о здоровье, – Поляков брел чуть позади Кати, не отставая, но и не пытаясь поравняться с ней. – А Пархомов… Не знаю, что творилось в его голове. Но мне кажется, что он видел перед собой фарс. Ведь если разобраться, то связи между людьми основаны на пустой и ничего не значащей болтовне. А еще мы – я имею в виду, все мы, люди – говорим не то, что думаем, или же говорим просто ради того, чтобы говорить. Заполнить пустоту этого мира своими голосами. Но человек, который замолкает навсегда, наверняка слышит ее. Пустоту. И, может быть, понимает что-то такое, что все остальные обретут только на смертном одре. «Этого нет», писал он в записках. И вот я иногда думаю: а что, если всего этого на самом деле – нет?

Катя помнила, что дальше были другие овраги. Когда-то, когда они с Валей были совсем маленькими, беззаботными и верещащими детьми, они приходили сюда с другими детьми и использовали овраги как горки. Скатывались вниз на санках, кусках картона или школьных портфелях, заходясь от восторга. Дорожка, поняла Катя, вела именно к этим оврагам.

– Я иногда думаю, что Пархомов мог понять за годы своего молчания, – произнес Поляков. – Может быть, то, что жизнь подобна сновидению. Ведь, в какой-то степени, это правда. Наш мир очень шаткая штука. Все, что кажется тебе фундаментальным и вечным, в один момент утекает сквозь пальцы. Если кто-то богат и получает удовольствие от каждой минуты жизни, перед смертью он понимает, что всегда был лишь человеком, которому снилось, что он нашел золото. Где-то читал, что весь наш мир – это просто сон бога. И когда бог наконец проснется, не будет больше ничего.

Катя покосилась на Полякова.

– Что с ним случилось потом?

– С кем?

– С Пархомовым. Он ведь… Он был другом моего отца. Но когда мы уехали из Ямы, он исчез. Я больше никогда не видела его. А отец больше не вспоминал ни о чем, чем мы жили здесь. Как будто ничего этого и не было вовсе. Как будто это и правда был сон. Длинный сон, ставший кошмаром… Что с Пархомовым стало в итоге?

Поляков грустно улыбнулся.

– В итоге происходит только одно. Человек умирает. Какой бы мрачной или веселой не была его история, конец всегда один, – Поляков помолчал. – Пархомов покончил с собой. Лет через девять после того, как вы уехали. Где-то раздобыл охотничье ружье, вставил ствол в рот и нажал на спусковой крючок. Так не сказав ни единого слова с тех пор, как ушли все те, кого он любил.

Мимо пробежала огромная, величиной с кошку, крыса. Катя вздрогнула, на секунду отпрянув. Зашуршала трава, и крыса испарилась, словно ее никогда и не было. Поляков шагнул вперед, чтобы прикрыть Катю от непредвиденных событий. Катя была благодарна, но не произнесла ни слова.

Еще через несколько шагов Поляков остановился и, обернув на Катю стеклянные глаза, мрачно промолвил:

– Ты это слышишь?

– Что?

Поляков не ответил, мрачнее все сильнее. Ничего не понимая, Катя сделала еще шаг.

И тогда она услышала гул. Именно этот звук насторожил Полякова. На секунду Катя замешкалась, перебирая в голове возможные варианты источника звука.

– Что это гудит?

Поляков снова многозначительно посмотрел на нее. Его глаза не предвещали ничего хорошего.

– Это насекомые, Катя. Много насекомых.

– Какие, к черту, насе…?

Катя не договорила, потому что трава впереди вдруг расступилась, и их с Поляковым взору открылся затерянный в зарослях овраг, самый крупный из разбросанных здесь. Над роем бесновался рой здоровенных мух.

Но самое ужасное было внизу.

Дно оврага было устлано покореженными останками. Некоторые давно превратились в скелеты с отделившимися костями, разбросанными вокруг места последнего пристанища того, кто раньше был человеком. Другие находились в активной стадии разложения, и в их смердящих, жижеобразных тканях самозабвенно копошились все те насекомые, которым природа отвела пожирать останки людей – кожееды, могильщики, черви и трупные жуки-мертвоеды.

Катя почувствовала, что провалилась в безумие, словно ее привычный мир слился вдруг с параллельным измерением, куда создатель загнал все зло вселенной. Чувствуя, как ее желудок сжимается в комок, готовый исторгнуть из себя все содержимое, Катя отвернулась и пробормотала, отшатываясь назад и стараясь не дышать:

– Господи…!

Лицо Полякова приобрело пепельно-серый оттенок, но он не отвел глаза. Говорят, человек не может отвести глаз от двух вещей – от чего-то прекрасного и от чего-то по-настоящему ужасного. Поляков подтверждал верность этого постулата. Наконец он выдавил:

– Это человеческая скотобойня.

7

– Нужно обследовать все, перерыть весь овраг, расчистить от грязи, пока мы не убедимся, что нашли все тела. Работы непочатый край. Я с таким, честно говоря, не сталкивался никогда.

Снова пошел дождь, и пространство вокруг оврага, ставшим кладбищем для целой прорвы людей, как и сам овраг, превратились в скользкое влажное месиво. Котлован с телами спешно накрыли тентом, чтобы потоки воды не мешали криминалистам выполнять свою работу. В данном случае – одну из самых отвратительных на всем их веку работу.

На место обнаружения массового захоронения выехали сразу несколько бригад криминалистов и патологоанатомов из городского бюро судмедэкспертизы. Среди них была и лучшая, показательная бригада из областного управления Следственного комитета, у которых имелись передовые оборудование и технологии. Криминалисты и судмедэксперты – в защитных костюмах, похожих на скафандры, и респираторах, защищавших от смрада – занимались извлечением на поверхность костей, останков и трупов. А руководитель судмедэкспертов докладывал обстановку пожаловавшему в Яму начальству.

Сейчас здесь было все руководство правоохранительных органов города и области. Для полной картины не хватало только представителей ФСБ. На место обнаружения пожаловали не только Гапонов и Шмаков, но и замначальника регионального УВД и старший помощник шефа областного СК. Все – в сопровождении помощников, с зонтиками, с напряженными мрачными лицами.

– Об этой находке уже доложили в Москву, – хмуро сообщил всем представитель регионального следствия. – Дело с первой минуты на контроле, так что обо всем придется докладывать немедленно наверх. И лучше, чтобы результаты были как можно быстрее. Хоть какие. Когда можно рассчитывать?

Глава судмедэкспертов покачал головой и мрачно обернулся на овраг, на дне которого его подчиненные по щиколотку в грязной жиже фотографировали, досматривали, счищали подручными приспособлениями кишащих насекомых, отделяли и транспортировали наверх то, что осталось от брошенных здесь трупов.

– Работы непочатый край, – повторил он. – Пока ничего нельзя предполагать. Вы сами все видите. Тела находятся в самых разных стадиях поздних трупных изменений. Самые старые полностью скелетированы: все ткани и связки сгнили или были сожраны, простите, крысами, и трупы распались на отдельные кости. Мумифицированных тел нет, но оно и понятно – это открытое пространство, а у нас больше месяца идут постоянные дожди. Поэтому тела, которые ниже, находятся в состоянии жировоска – уцелевшие после крыс ткани и органы пропитались водой, и все гнилостные процессы застопорились. Тела, которые выше, в зависимости от срока либо скелетировались, либо подверглись торфяному дублению. Вон, например, видите то тело коричневого цвета? С такими нужно быть особенно осторожными, извлекая их на поверхность. Костная ткань постепенно растворяется из-за вымывания минеральной основы, и кости становятся по своей консистенции больше похожи на хрящи. Сработаешь неаккуратно – и тело развалится, как…

– Давайте без подробностей, – поморщился офицер из областного главка. Судя по серому лицу, он едва держал себя в руках, мечтая смыться как можно дальше отсюда. – Сколько здесь тел?

– Я еще раз говорю, они все вповалку, один на другом. Плюс грязь, в которой некоторые увязли, как в болоте. Трупы, которые полностью скелетировались, распались и фрагментировались, смешавшись с другими. Пока нельзя просто взять, поводить пальцем и пересчитать. Могу сказать разве что предварительно.

– Хотя бы так.

– Здесь около двадцати тел.

– Около?

– Возможно больше.

Высокий начальник из областного СК уныло покачал головой:

– Твою мать. Теперь нашим СМИ будет чем заняться.

– Не только тела, но и их одежда из-за того, о чем я уже говорил, а еще из-за постоянных дождей, грязи и работы крыс и насекомых в таком состоянии, что мы даже пол сразу не установим. Работы очень много.

Было видно, что глава судмедэкспертов сам пребывает в ступоре, столкнувшись с таким местом преступления. Шефы из УВД и СК переглянулись и двинулись назад, брезгливо ступая по грязи, чтобы уберечь ботинки. Гапонов и Шмаков засеменили следом.

– Нужно подготовить информацию для прессы, – доносились до главы судмедэкспертов их голоса. Как можно быстрее.

– Согласен. Что-нибудь очень краткое, с пояснением, что подробности будут в ближайшее время…

Судмедэксперт вздохнул, натянул на лицо респиратор и развернулся, чтобы вновь опуститься в страшный овраг.

Катя сидела в фургоне Следственного комитета, под защитой его крыши, и пила горячий чай из термоса, который нашелся у водителя. Перед ее глазами все еще стояла картина с разъеденными крысами и насекомыми грудными клетками сваленных в овраге тел.

Она вздрогнула, услышав голос:

– Как ты?

Это был Белянский. В перепачканном грязью комбинезоне, в котором он вместе с криминалистами опускался в овраг – как глава отдела по расследованию особо важных преступлений, возглавляющий непосредственное следствие, он должен был это сделать. Капюшон натянут на голову, защищая от льющей с неба воды. Капли ползли по его лицу, мрачному и подавленному – шеф тоже находился под впечатлением от увиденного.

Катя не ответила. Сказать было нечего. Она, по крайней мере, была жива.

– Занесло же тебя сюда, – пробурчал Белянский. – Как это случилось?

– Приехали проверить информацию, – ее голос звучал тихо и слабо. – Здесь 18 лет назад убили первую жертву.

– Первую? – Белянский нахмурился. – Эта паскуда все эти годы убивала и скидывала здесь трупы? На месте своего первого, так сказать, подвига?

– Говорят, серийные убийцы часто возвращаются на место преступления. Для них это становится чем-то вроде центром для подзарядки. Место силы… Виктор Яковлевич, это девушки?

– Ты их видела вообще? Они в таком состоянии, что, даже если там будет валяться труп пришельца, мы его не отличим от других. Крысы… Криминалисты разогнали несколько здоровенных крыс, которые копошились в телах и чихать хотели на толпу людей рядом.

Катю передернуло от ужаса и отвращения. Она вспомнила здоровенного и мерзкого грызуна, метнувшегося под ее ногами. Крыса, познавшая вкус человеческой плоти. Даже думать об этом было страшно.

– Твою мать, – вторил ее мыслям Белянский. – Что творится в этом, б… дь, городе?

Катя, дождавшись группу, спряталась в фургоне, как в личном убежище. Очередной временный домик, в котором можно отгородиться от страхов окружающего мира. И первым делом проглотила сразу две таблетки успокоительного. Меньше всего на свете ей хотелось, чтобы случился приступ. Чтобы она, не понимая, где находится, вышла на дорожку, узнала впечатавшуюся с детства местность и пошла туда, где работали криминалисты и судмедэксперты, чтобы снова увидеть страшную картину внизу и опять испытать шок, тошноту и желание провалиться сквозь землю – лишь бы не думать о том, что происходит.

– Может быть, – через силу проговорила Катя, – он сбрасывал здесь тела, потому что местные считают это место плохим, проклятым и решили от греха подальше оставить его. А может быть, это место на самом деле проклятое.

– Ты серьезно или как?

– Виктор Яковлевич… Мы можем верить в проклятые места, а можем не верить. Но если не верим – это не значит, что таких мест нет.

К окраине Ямы, внезапно прославившейся на весь узкий круг правоохранителей города, стягивались опера из Промышленного ОВД и городского управления. Некоторые оказались здесь во второй раз: в ходе масштабных рейдов в Яме опера в числе прочих заброшенных домов поселка проверяли и лачуги на окраине, у оврагов. Но в сами овраги никто даже не думал соваться: во-первых, на то не было ни малейших инструкций, во-вторых, о существовании чего-то еще за зарослями высокой травы никто из побывавших здесь оперативников даже не подозревал – выходцев из Ямы среди них не оказалось.

Сейчас сыщики разбились на несколько групп и выдвинулись в жилой массив поселка для работы с населением. Предстояло обойти все дома, прилегающие к занятой зарослями сорной травы и оврагами мертвой, покинутой всеми зоне отчуждения.

Поляков с двумя операми из УВД взял на себя улочку, извивающейся змеей ведущую от оврагов к центру Ямы. Крайние дома были давно оставлены. Зияющие дыры-окна, поваленные двери, растащенные на дрова заборы и ворота. Но чуть дальше от оврагов находились домики, лачуги и землянки, в которых теплилась жизнь. В одной из таких землянок операм открыла дверь сухая и сгорбленная старушка в толстой фуфайке, доживающая свой век.

– Черные машины, – ее голос был шамкающим и скрипучим. – Едють туды, а потом едють туды.

– Машины?

Поляков, как и находившиеся с ним опера, были поражены и озадачены. Слово «машины» подразумевает, что их было несколько. Что перечеркивало напрочь версию об убийце-одиночке, устроившего в оврагах кладбище для своих жертв.

Тогда что, черт возьми, происходит?!

– Черные машины? – повторил Поляков, и старушка закивала. – То есть, не одна машина, а несколько? А сколько? Одна, две, три?

– Да когда как. То одна, потом глядь – две едють. По-разному, сынок. Едють, потом глядь – назад едють. А чего им там делать, непонятно. Там же за оврагами и нет ничего…

Кроме трупов, подумал Поляков и спросил:

– А часто? Частенько вы их видите?

– Нет, сынок, ты что. Редко. Но тут вообще же никто не ездит. Никогда машин не бывает. Куда ехать-то? Там же овраги. Кто же будет ехать в овраги? Вот только эти черные иногда и едють. Больше никто.

– А когда вы последний раз их видели?

– Да думаешь, я упомню. Старая я, сынок. Память уже не та, что раньше. Глаза не те, руки не те. Все не то.

После картин в овраге вид, глаза и голос старого человека и смысл ее слов навевал на Полякова невеселые размышления о бренности человека и тлене всего сущего. Но Поляков не сдавался.

– А все-таки, бабуль? Неделю назад, месяц назад, год назад?

– Недели две. А может, три. А может, и месяц. У меня же тут один день не отличается от другого. Как можно упомнить, сынок?

– Значит, черные машины? – не унимался Поляков. Слова старушки перевернули все его версии и догадки с ног на голову, и Поляков никак не мог собраться с мыслями.

– Большие. Я думала, может, к тому лысому, вон, дом на пригорке. А как-то гляжу – нет, не к нему. Мимо проезжают. И по тропиночке к оврагам – шнырь, – старушка изобразила морщинистой рукой, как именно шныряют большие черные машины, и снова пустилась в рассуждения: – Туда едють, потом глядь – назад едють. А куда едють, непонятно. Там же овраги одни. Не в овраги же едють?

– Значит, большие черные машины, – настаивал Поляков. – А какие именно?

– Откуда ж я знаю, сынок? Я на машине в молодости разве что и ездила. На автобусах бывало. А так все больше ножками. А машины сейчас совсем не те, что раньше. Все иностранные, заграничные. Телевизор включишь – машины иностранные, песни иностранные, слова иностранные. Сидишь и думаешь: может, страна уже другая? Новости включишь – а, нет, по-русски говорят. Значица, пока еще наша.

Поляков переглянулся с операми. Достал блокнот и ручку, спрятавшись под крышу крыльца от льющей с неба воды, и зарисовал на мягкой от сырости бумаге фургон.

– Бабуль, смотрите. Такие машины?

– Нет. Это же как «Газелю» ты нарисовал. А там не «Газели». Знаешь, на что похоже? На «Уазики». У меня муж на почте когда-то работал, вот они на «Уазике» мешки с письмами развозили…

– Внедорожники? – уточнил Поляков. – Ну, джипы? Как «УАЗ» или «Нива», например?

– Или как «Нива», – согласилась старушка, подумав. – Только иностранная. Большая, черная, сверкающая вся, блестящая. Телевизор посмотришь – все машины какие-то сверкающие стали. Зачем машины сверкающими делать? Сверкать должны улицы от чистоты и глаза от счастья, а не машины. А у нас все наоборот. Так разве хорошо жить будем, а, сынок?

Через несколько минут, поняв, что из старушки больше ничего не вытянешь, Поляков сердечно с ней распрощался:

– Спасибо, бабуль, большое. Здоровья вам.

– Да какое здоровье, сынок? – спокойно отозвалась та, словно удивляясь, как с виду вменяемый молодой человек мог ляпнуть такую глупость. – Помирать только. Нам, старикам, одна дорога.

Поляков и опера отошли от крыльца, и старушка, кряхтя и что-то бормоча себе под нос, принялась закрывать дверь.

– Большие черные машины, – проговорил один из оперов. – Б… дь, что за дела? У нас не один маньяк? Их там целая банда, что ли?

Поляков не ответил, потому что в этот момент он бросил взгляд вверх по улице. И застыл, увидев Белого.

Сафронов стоял под кроной старого раскидистого дерева, и наблюдал за картиной на горизонте. С его позиции вдалеке, за размывающими картинку струями ноющего дождя, были видны фургоны полиции и СК с включенными мигалками и точки-силуэты людей, копошащихся за лесом из травы и кустарника.

Поляков демонстративно отвернулся в сторону оврагов и зашептал:

– Мужики, справа у дерева. Этого мужичка нужно взять и потрясти, он может что-то знать.

– А кто он?

– По нему есть информация, – нетерпеливо отрезал Поляков. – Обойдите квартал, а я в лоб. Будете подходить, позвоните, чтоб я выдвигаться начал. Возьмем его с двух сторон. Давайте, пока он там торчит!

Группа разделилась. Двое напарников двинулись в сторону оврагов, чтобы исчезнуть за углом и на бегу, скользя по грязи и смахивая с лица бьющие в глаза капли, обогнуть прямоугольный массив из покосившихся, старых, налепленных друг на друга домишек и оказаться позади Белого. Сам Поляков, поправив на голове давно уже не защищавшую от воды, промокшую насквозь бейсболку, демонстративно двинулся к соседнему дому и принялся тарабанить в заляпанное и мокрое оконное стекло.

В этот дом они уже стучались и убедились, что хозяев не было. Сейчас это был спектакль для единственного зрителя, наблюдавшего из своего укрытия под кроной дерева за далекими мигалками на машинах спецслужб. Поляков делал вид, что ждал, когда ему откроют, а сам искоса поглядывал на Белого.

Поляков понимал, почему тот не идет домой. От стоявшего на пригорке домишки, где проживал Сафронов, было не более тридцати метров до первого оврага и до дорожки, по которой неизвестные убийцы транспортировали тела. Заявись Белый домой, его немедленно заметят. Если верить глазам и словам соседки-старушки, Сафрон не имел никакого отношения к черным машинам преступников. Но он был уголовником, отсидевшим 14 лет за убийство, и не горел желанием встречаться с силовиками. Чем закончится эта встреча, знали все. Как минимум, его будут допрашивать, выпытывая, видел ли он что-нибудь, и не отстанут так просто, учитывая прошлое Сафрона-Белого. Как максимум, попытаются и вовсе повесить трупы на него.

Полякова, изображавшего перед пустующим домиком очень терпеливого гостя, оторвал от размышлений сам Белый. Щурясь, проклиная дождь и косясь в сторону уголовника, Поляков заметил, что тот начал движение. Как и следовало ожидать, Сафрон сообразил, что силовики застряли напротив его дома надолго, и решил не искушать судьбу и вернуться в город.

– Черт…!

Поляков засеменил следом, переходя на бег – легкий и осторожный, чтобы не поскользнуться и не растянуться в мерзкой проклятой жиже. Ноги шлепали по грязи и лужам, а капли заливали лицо – бейсболка не помогала – вынуждая его отплевываться и периодически вытирать глаза. Но шум дождя застилал звуки шлепающих по лужам кроссовок Полякова и не выдавал преследователя.

Однако у Белого была интуиция или выработанное с годами воровское чутье. Что-то заставило его обернуться, когда Поляков был уже метрах в 10 от него. Встретившись глазами с Поляковым, Белый все понял. Он не медлил, не паниковал и не впал в ступор – Сафронов рванул с места что было сил.

– Стоять! Полиция!

Поляков припустил за ним, размахивая руками и моля небо не дать ему растянуться на задыхающейся от грязи улочке. На бегу выхватил пистолет из кобуры. Останавливаться Белый не собирался. Он даже не оборачивался, вложив все силы в движение.

– Стоять! Стрелять буду!

Белый не реагировал, расстояние между уголовником и опером – несмотря на то, что Поляков мчался настолько быстро, насколько позволяли ноги и скользкая жижа под ними – постепенно увеличивалось. И тогда Поляков вскинул руку вверх и выстрелил. Белый на бегу сжался, инстинктивно втянув голову в плечи. А Поляков заорал что есть мочи:

– Стоять, или стреляю на поражение!

Белый пробежал еще несколько метров, но искушать судьбу он не стал и застыл, не оборачиваясь. Поляков, отплевываясь от бьющей в лицо воды, взял Белого на прицел и медленно, заходя сбоку, приближался к Белому.

– Встал на колени! Руки за голову! На колени, сказал!

Белый подчинился. Он тяжело дышал, плюхнувшись коленями в грязь и заведя руки за затылок. Когда Поляков оказался рядом, он прохрипел:

– Я ничего не делал. Не знаю, что вы там нашли, но я тут не при чем.

– Не е… мне мозги, Сафрон, я не в настроении.

Белый стиснул зубы и вперил острый взгляд в землю, поняв, что его имя уже известно нарушившим покой Ямы пришельцам.

Доставая наручники одной рукой и не сводя оружия с головы Белого, Поляков бросил взгляд назад. По улице в их сторону бежали люди в форме, привлеченные звуком выстрела.

8

– Почему я здесь? Я ничего не делал, начальник.

Это обращение «начальник» Белый произносил серьезно, но в его тоне читалась слегка презрительная насмешка. Ироничная дань традиции: Сафронов говорил так по привычке, как когда-то давно было принято, но никаким начальником Полякова, разумеется, не считал.

Белый выглядел напряженным, но испуганным он не был. Ни страха, ни паники. Говорил спокойно, твердым с хрипотцой голосом.

– Вы знаете мое имя. Мои пальцы у вас есть, биография тоже. Да, судимый. Но свое я отсидел.

– Знаешь, Сафрон, – отозвался Поляков. – За годы работы я видел сотни и тысячи людей, которые говорили одно и то же. Как по программе. «Я ничего не делал, я ни в чем не виноват». Но потом всегда выясняется правда.

– Что вы хотите от меня?

– Помнишь Волгоград? – да, убийство Сафронов совершил именно в Волгограде, так говорилось в его досье. А вовсе не в Вологде, Витебске, Воронеже или любом другом городе на карте России на букву «Б». – Семнадцать лет назад? Ты изнасиловал девушку, а потом задушил ее.

– Свой срок я отмотал.

– Это было 17 лет назад, – повторил Поляков. – За год до этого, летом, в Яме убили семь девчонок.

Белый невозмутимо пожал плечами.

– А в годы Второй мировой США сбросили на Японию атомные бомбы. История штука интересная. Я-то тут при чем?

– Я сам из Ямы, – сообщил Поляков. – Но тебя не помню. Хотя это ни о чем не говорит. Ты все больше по гастролям мотался, а не дома сидел. Но когда возвращался, наверняка с местными общался. С корешами хотя бы. Так что ты не мог не слышать про те убийства. Вся Яма тогда с ума сходила.

– Яма давно сошла с ума. И все в ней тоже.

– Семь девочек, – не обращая внимания на лирику Белого, продолжал Поляков. – Семь трупов. Знаешь, где убили первую? В овраге около твоего дома. Забавно, да?

– И около многих других домов. Тогда в каждой из этих хибар жили люди.

– Значит, помнишь. А напомнить тебе, как убили ту девчонку? Ее изнасиловали и задушили, Сафрон. А потом точно так же поступили с еще шестью девочками. Каждую из них изнасиловали и задушили.

– И зачем говорить мне это?

Поляков не отвечал, продолжая говорить. По опыту он знал, что с каждой репликой допрашиваемого, на которую тот не получает ответ, слушают тебя все более внимательно.

– Потом тебя закрывают. В Волгограде. За изнасилование и убийство. И знаешь, что происходит? Убийства в Яме останавливаются. Как говорится, как бабка отшептала. Ни одного больше убийства. И так продолжалось много лет. Некоторые даже стали забывать о тех жутких днях, когда боялись выйти на улицу. Но потом случается самое интересное. Через 14 лет ты откидываешься с зоны и возвращаешься в Яму. И что мы видим? Уже через год убийства продолжаются, – Поляков повысил голос: – Снова убивают девчонок. И снова их насилуют и душат.

Белый помолчал, несколько раз исподлобья зыркнув на Полякова.

– Ты мне это не пришьешь… начальник. Не получится на меня х… ву тучу мокрух повесить. Не при делах я. Та история в Волгограде – да, было дело. Я был пьяный, а та телка… – Белый слегка отмахнулся, словно прогоняя наваждение. – Короче, оступился. Сильно оступился, базара нет. Но один раз. Я не псих без башки, который мочит направо и налево.

Поляков откинулся на спинку стула и сделал глоток кофе из кружки, которую принес в камеру для допросов Промышленного ОВД. После трехчасовых походов под дождем, после беготни за Белым и прочего Поляков промок до костей, и ему требовалось горячее, чтобы согреться, и кофеин, чтобы лучше соображать.

– Это мы проверим. Твой дом уже обыскивают.

– Пусть обыскивают. Ничего не найдут. Я сейчас работаю. Каждый день с восьми до шести. Как раз вот с работы шел.

– Где работаем?

– Рядом. На мебельном, грузчиком. Можете проверить.

– За ум, значит, взялся? Завязать решил и стать добропорядочным гражданином? С чего бы это, Сафрон? О тебе говорят как о человеке, который за кривое слово может и зубы выбить.

Сафрон помолчал, обдумывая то ли нарисованный Поляковым образ, то ли будущий ответ.

– Я убил человека только один раз. Но я был бухой настолько, что я даже не помню ничего. Просто не помню. Какие-то вспышки в памяти были, но это как вспоминать забытый сон. Или кино, которое смотрел очень давно. Пара картинок – и все. Будто это не с тобой было вовсе. Когда меня взяли, то кололи, нашли деньги и цепочку, которую я взял у той девчонки. Там нашли мои пальцы. Потом мне показывали фотографии. Говорили, что доказухи полный набор. Так я сообразил, что я на самом деле сделал это. Убил ее. Но так и не вспомнил. От бухла крышу порвало, и потом все случилось. Просто так я бы этого не сделал… начальник.

Белый вопросительно покосился на сигарету. Учитывая, что он заговорил и вроде бы не собирался замолкать снова – а это был хороший знак – Поляков не возражал. И даже сам поднес ему зажигалку. После чего закурил сам.

– Хочешь знать, жалею ли я, что убил ее? Да. В тот день вообще все было ошибкой. Когда ты оступаешься… Ты ведь не думаешь, что это та самая ошибка, которая изменит тебе всю жизнь. Ты просто делаешь что-то, а потом за все сделанное приходит ответка. И ты узнаешь, что ничего больше нельзя изменить. Приходится отвечать. Я свое отсидел, начальник. И вообще… – Белый угрюмо, но внимательно посмотрел в глаза Полякову, будто пытался что-то прочесть в них, – Не надо мне мозги парить за мое прошлое. Я знаю, что тебе нужно.

– Даже так? – отозвался Поляков.

– Я стоял там, под дождем, и смотрел на мусорские тачки. Они были у большого оврага. Там что-то нашли. Вот в чем вся фишка.

Поляков не отводил глаз от Сафронова. И поэтому заметил тень, промелькнувшую на его лице. Чисто интуитивно Поляков понял почти все.

– Ты был там. Ты видел их.

Белый курил, хмуро таращась на огонек сигареты.

– Я срок мотал в строгаче. У нас в отряде было много мокрушников. Половина из них загремели за, как у вас это называется, бытовуху. Пьяные разборки, короче. Хряпнул лишнего, моча ударила в голову, а потом мужик хватается за нож. Или за стул. Один, помнится, даже штопором орудовал… Хватается и убивает. Убивает друга. Жену. Сына. Самых близких людей. А потом бухло выветривается – а ему жить с этим всю его оставшуюся жизнь. Ты ведь опер, ты знаешь много таких историй.

– Приходилось слышать, – не стал спорить Поляков.

– Почти все у нас в отряде, когда заходил базар на эту тему, говорили одно и то же. Это не они. Это водка. Она виновата. Но знаешь, что я думаю? Водка здесь не при чем. Она никого не убивает. Она просто застилает мозги, которые помогают нам в нашей обычной жизни быть теми, кем мы кажемся. Но мы настоящие… – Белый затушил сигарету в вырезанной из пивной банки пепельнице. – Мы настоящие – другие. Те мы, которые там, внутри. Звери. Понимаешь меня?

– Звери, – повторил Поляков, подталкивая его продолжать.

– Нас воспитывают словами «Драться нехорошо», «Девочек бить нельзя», «Старших надо уважать»… Все это для того, чтобы убить зверя внутри нас. Но убить его нельзя. Он только засыпает. А потом человек выпьет лишнего, у него отказывают мозги… И зверь внутри открывает глаза. И тогда, начальник, жди беды… Я человек. Да, я видел многое, видел кровь и даже сам пускал ее. Но все равно я человек. Но это не значит, что все вокруг – тоже люди.

Белый снова потянулся к сигаретам. Поляков не возражал, внимательно следя за ним и гадая, к чему пытается подвести его Сафронов. Закурив, Белый помолчал, собираясь с мыслями.

– Вот возьми, например, морских тварей. Есть дельфины, а есть акулы. Они выглядят одинаково: вытянутые носы, плавники, хвост. Но это не значит, что они одинаковые на самом деле. Так и у людей. Среди нас по улицам ходят те, у кого тоже есть голова, две руки, две ноги. Ведут себя, как все остальные. Но это не значит, что они люди и есть. То, что я говорил тебе о зверях, которые спят в каждом… Есть такие твари, которых внешне не отличишь от обычных людей, в которых этот зверь не спит никогда. Его разбудили, а может быть, он и не спал вовсе. Они здесь, начальник. Они рядом. Ты не увидишь разницы между человеком и зверем, но поверь мне, разница есть. Напившись крови, зверь не плачет, что он плохо поступил. Он спокойно закрывает глаза и засыпает.

Мрачнея с каждой фразой, Белый медленно покачал головой.

– Я видел многое. Не авторитет, хотя на зоне со мной не связывались. Не слабак. Кишка не дрогнет, если надо что-то сделать. Но я человек, потому что… Потому что от некоторых вещей поджилки трясутся даже у меня. А ведь я убивал собственными, б… дь, руками. Но… – Белый поднял глаза на Полякова. – То, что лежит там… Те трупы. Кости. Червяки, копошащиеся внутри. Крысы, которые радостно пищат, когда ждут то, что недавно ходило и смеялось. Человек на такое не способен.

Поляков вздохнул.

– Ты видел их.

– С моего пригорка хорошо видно овраг. Несколько раз я видел, как эти типы на крутых джипах мотаются туда. Гасят фары. Они приезжают, когда темно. А через несколько минут уезжают. Зачем? Что-то прячут. Так я решил. Не дурак ведь, но почему-то прикинул, что там бабло или какие-нибудь брюлики. И один раз я решил сходить туда и поискать их. Вдруг найду. То, что я там увидел… Начальник, я за мокруху сидел. Допекут сильно – я и сейчас порешить могу. Но знаешь, та картина… Я не могу уснуть без рюмки водки, потому что вижу все это, когда решаю закрыть глаза.

Вот почему он нашел работу. Уголовник, о котором говорили, как о крутом и опасном отморозке, с которым лучше не связываться, узрел зло, по сравнению с которым оказался жалким щенком.

– Ты кому-нибудь говорил об этом?

– Кому? В Яме? – угрюмо хмыкнул Белый. – Чтобы однажды вдруг оказаться в том же самом овраге?

– Ты видел их? Кого-нибудь?

Белый ответил не сразу, пытливо косясь на Полякова. Опер решил уже открыть рот, чтобы напомнить Белому его собственные слова про зверей. В этот момент задержанный заговорил сам:

– Пару раз. На улице, когда их тачки проезжали мимо моих ворот. Тогда жара стояла, я сидел на скамейке и пиво пил. А тут они. Два дорогущих огромных джипа. Окна приоткрыты, музыку слышно. В передней около водителя сидел, высунув руку, тот хмырь. Он курил и улыбался. Улыбался, понимаешь? Он вез людей, которых убил сам, на съедение крысам – и улыбался.

Поляков приблизился к Белому, с нетерпением задав главный вопрос:

– Сможешь его описать?

– Зачем? – непонимающе нахмурился Белый. – У вас есть его описание.

Поляков на секунду предположил, что перед ним сидит сумасшедший, живущий в собственной реальности. Или гениальный актер. Как он может так говорить?

– Что?

– Внизу. В коридоре. Когда вы вели меня в наручниках, я видел его рожу. Там, на стене.

Поляков медленно поднялся. Вышел из допросной, едва не забыв закрыть дверь. Он двинулся по коридору – сначала медленно, но с каждым шагом все быстрее – к лестнице и спустился на первый этаж. Мимо шли уставшие, собирающиеся домой или только заступающие на ночное дежурство, сотрудники. Поляков рассеянно кивал им в ответ на приветствия, а сам почти бежал вперед, выискивая глазами место, где могла бы висеть фотография.

Когда человек год за годом работает в одних и тех же стенах, его глаз «замыливается». Человек перестает замечать предметы, окружающие его каждый день.

Например, огромный щит с надписью «Их разыскивает полиция» с ориентировками на находящихся в бегах преступников и пропавших без вести жителей Промышленного района.

Все ориентировки на щите были стандартными – формата А4 – распечатками с фотографией или фотороботом в центре и кратким словесным портретом и другими необходимыми данными под изображением. На центральном, самом видном месте информационного щита находилась ориентировка, по размеру превышающая остальные почти вдвое. Все было сделано для того, чтобы в глаза бросалась именно она.

«Разыскивается!», – гласил жирный заголовок аршинными буквами.

С ориентировки на Полякова смотрел фоторобот человека, подозреваемого в убийстве Натальи Марфиной, дочери мэра, и еще девяти убийствах. Тот самый серийный убийца, от которого пять лет назад чудом спаслась сбежавшая из Ямы Рамиля Даутова – девушка, прокусившая маньяку руку.

Твою мать, ошеломленно подумал Поляков.

9

– Надо поговорить.

Катя добралась до дома уже ночью. Сил не было ни на что. Как назло, двор был забит автомобилями до отказа – для ее малолитражки не нашлось ни единого пятачка асфальта на длинной, вдоль всех 12 подъездов, территории двора. Пришлось поступить так, как иногда делал Костя, проживший здесь десяток лет и приспособившийся под местные реалии – оставить машину под окнами квартиры.

Открывая дверь, она старалась не шуметь. Но Костя не спал. Он сидел в гостиной перед телевизором и с хмурым тянул пиво из бутылки. И встретил ее не словом «Привет», а заявлением «Надо поговорить».

Стянув не высохший до сих пор форменный пиджак, Катя бросила его на кресло. Из кармана на пол вывалился блокнот. Вздохнув, она положила его на подлокотник и плюхнулась в кресло сама.

– Слушаю.

– Как-то я смотрел один сериал про полицейских. Там жена пилила своего мужа за то, что он постоянно пропадает на работе, а она этой его работой сыта по горло.

– Предлагаешь посмотреть этот сериал вместе?

– Я ничего не предлагаю, Кать. Я намекаю. Я себя чувствую, как та самая жена мента из телевизора. Ты на работе пропадаешь с утра до поздней ночи, и так почти каждый день. Черт, да я уже забыл, когда мы трахались последний раз!

Катя привыкла слушать мат, поскольку работала в мужском коллективе и общалась в основном с операми и уголовниками, но реплика Кости резанула слух.

– Костя… У тебя в бизнесе дела наконец пошли хорошо. Эта твоя сделка, которую ты два месяца готовил. Теперь сложности у меня. Ты не думал о том, чтобы постараться как-то облегчить мне жизнь, а не начинать с ходу выносить мозг? Я устала как собака.

– «Теперь сложности у меня», – повторил Костя. – Сложности. Может, поэтому у тебя твои мини-амнезии так часто стали бывать?

– Это не мини-амнезия.

– А что тогда?

– Костя…

– Нет, погоди. Что тогда? – он поднялся и всплеснул руками. – Когда я захожу в собственную спальню и вижу, как ты стоишь и смотришь на меня так, будто хочешь спросить: «А ты кто вообще такой?» – это нормально? Кать, может, тебе это… Ну… В девяностые, когда, как ты говоришь, у тебя эта байда только начиналась, психоанализ у нас не был распространен, правильно? И вообще, медицина шагнула вперед, и все такое. Может, тебе к специалисту обратиться? Провериться?

Катя стиснула челюсти.

– Погоди. Я что-то не поняла, чем именно ты недоволен. Тем, что я дома мало бываю, тем, что мы не трахаемся, или тем, что у меня с памятью небольшие… особенности?

– Особенности, – едко повторил Костя, всплеснув руками. А потом шагнул к креслу и, опередив пытавшуюся помешать ему Катю, схватил ее блокнот. Открыл на последней странице и громко прочел: – «Не ходи к оврагам!». Что это, Катя? Елки-палки, ты думаешь, это нормально?

Катя нашла в себе силы, чтобы встать и вырвать блокнот. Что-то в ее глазах заставило Костю сделать шаг назад.

– Во-первых, больше так не делай. Ты даже не представляешь, как я живу и чем я живу. Ты даже не представляешь, что я вижу каждый день…!

– А кто тебе виноват? – пошел в контратаку Костя. – Я тебе месяц назад говорил про друга, которому юрист нужен в фирму за офигенные бабки! Говорил? Говорил! А ты что сказала? Что тебе не интересно, правильно? Ладно, тебе интересно копаться с трупами и читать всякие протоколы и что там ты еще читаешь. Не вопрос, если нравится! Да только я удовольствия не вижу никакого. Я вижу человека, который загоняет себя, как скаковую лошадь, у которого с памятью творится черт знает что, и все по собственной воле! Но при этом ты еще и требуешь сочувствия! Это мазохизм, что ли, такой?

В этот момент Катю как молнией поразило. Она осознала, что Костя совершенно не в курсе происходящего. Начав встречаться, они как-то договорились, что не будут вникать в подробности работы друг друга. Особенно на этом настаивал Костя, которому не хотелось слышать про допросы, очные ставки и опознания. Но сейчас ситуация была совсем другая. Это личное. Смерть сестры и события в Яме 18-летней давности, которые вернулись в ее жизнь. А Катя даже ни словом не обмолвилась о них человеку, с которым решила связать свою жизнь.

Почему?

Она посмотрела на Костю, застывшего в немом вопросе. Высокий крепкий шатен, симпатичный, даже красивый, с правильными чертами лица… Это неправильно. Костя имел право возмущаться и требовать. Если бы он знал, то…

Но почему она так ничего ему не рассказала?

– Мне надо тебе кое-что рассказать, – произнесла Катя. – Это важно.

– Ну так расскажи!

В этот момент заиграла музыка. Телефон, спрятанный в сумочке Кати, брошенной на столик в прихожей. Виновато улыбнувшись Косте, Катя выскользнула из комнаты и, порывшись в сумке, выудила мобильник. И сердце вздрогнуло. Звонила соседка.

– Теть Зин, здравствуйте! Что-то случилось?

– Катюш, я к Тане пришла, чтобы телевизор вместе посмотреть, посуду помочь помыть заодно – как обычно. А ее нет. Ушла куда-то и все тут! Ночь ведь на дворе! Она не у тебя случаем?

Господи. Пробормотав что-то, Катя отключилась и повернулась к Косте.

– Мать пропала. Мне нужно ехать. Ты… Ты со мной?

Костя заколебался. Было видно, что ему не хочется высовывать носу за дверь. Здесь было сухо, тепло и уютно, а у него в руках была бутылка пива. И в этот момент Катя поняла, в чем дело. Она ничего не рассказывала Косте, руководствуясь чем-то неосознанным, интуитивным, подсознательным. Сейчас она увидела, в чем была загвоздка. И оказалось, что все еще более грустно, чем ей казалось только что.

– Хотя нет… – пробормотала Катя. – Я… Я сама. Так быстрее.

Она подхватила сумочку, сорвала с вешалки непромокаемую ветровку с капюшоном и вылетела из квартиры. Пробежав по лужам до машины, Катя прыгнула за руль и понеслась к матери. Думать о происходящем с Костей и об их будущем сейчас она не могла и не хотела. В голове была только мама.

Катя с облегчением выдохнула, когда свернула в ставший за долгие годы родной двор многоэтажки, и фары ее автомобиля выцепили силуэт матери. Та сидела на мокрой от недавнего, наконец затихшего, дождя скамейке перед подъездом. Почему-то соседним подъездом. Катя притормозила, свернув к обочине, и выскочила из машины.

– Мама? С тобой все в порядке? Мам?

Мама растерянно заулыбалась, увидев Катю.

– Ой, дочка… Это ты. Это действительно ты.

– Ты что тут делаешь? Ты знаешь, сколько время?

– Это ты, – повторяла мама, потянувшись к Кате. Она дотронулась до рук дочери и принялась поглаживать и прощупывать их, будто пыталась убедиться, что перед ней человек из плоти и крови, а не бестелесный дух. – Ты… Как я соскучилась. Я так соскучилась…

Только сейчас Катя разглядела странный блеск в глазах мамы. Словно третий глаз, видящий другие измерения, недоступные простым смертным. Сердце Кати упало. Это был очередной приступ.

– Валя… – жалостливым голосом вопросила мама, а в ее глазах блестел другой мир. – Где ты была, Валя? Почему ты так долго не приходила?

Катя опустилась рядом с матерью. Хотелось плакать, выть, вырвать обеими руками клоки волос из головы. Но Катя не могла даже плакать. Сегодняшний день опустошил ее до основания.

– Зато теперь я здесь, мам, – шмыгнула носом Катя и приобняла за плечи родительницу, провалившуюся в мир воспоминаний и грез о временах, когда все было хорошо. – Теперь я снова здесь.

10

18 лет назад

Мама зашипела от боли, отдернув руку от формы для выпечки хлеба. Она обожглась, несмотря на полотенце. Морщась, засунула обожженный палец в рот. Катя встрепенулась:

– Помочь?

– Не надо. Как больно… Приноровиться нужно. Формы-то новые.

Взяв второе полотенце, мама вернулась к духовке и наконец извлекла соединенные в единую конструкцию формы. Шесть емкостей прямоугольной, как у классических хлебных буханок из магазина, формы, над которыми возвышалась, распространяя по летней кухне домика Мазуровых ароматный запах свежеиспеченного хлеба.

– Ну вот. Готово. Сейчас с полчасика постоит, и можно пробовать. Смотрите, какой красивый. Лучше магазинного, а?

Все переменилось слишком резко. Даже Катя, никогда особо не вникавшая в дела родителей, понимала, что хуже становилось с каждым днем. У папы задерживали зарплату. Работяги отправились к начальству, требуя ответов, и услышали: «А что вы хотите? Сейчас нигде нет денег. Не нравится, выход вон там». Маме пока платили исправно, срок в срок, но последнюю зарплату частично выдали продуктами. Денег становилось всем меньше, и приходилось, как выражались в таких случаях родители, «крутиться».

Они и «крутились». Вскладчину с родителями Сергея купили два мешка муки, договорившись на небольшую рассрочку с торговцем с рынка у проспекта Кирсановых. Теперь можно было не покупать хлеб. Мука уходила быстрее, чем ожидали родители, зато экономия была налицо.

Другой бедой был страх, поселившийся на петляющих улочках поселка. Вечером на улицах больше не резвились дети. Не было слышно смеха и топота десятков ног играющей в догонялки, прятки или «войнушку» детворы. Родители просто не выпускали детей, боясь за их жизни. И особенно это касалось девочек и девушек. А вот парни постарше, видя, что творится что-то страшное, причем процесс выходит из-под контроля буквально на глазах, наоборот, стремились на улицу. Объединившись группами по трое-четверо, что-то вроде гражданского патруля, они бродили по вечерам по погруженному в темноту поселку и смотрели волком на любое незнакомое лицо. Жалкая попытка защитить территорию. Жалкая – потому что с каждым днем таких, незнакомых им, лиц вокруг становилось все больше. В Яму переезжали те, кто остался без работы и не мог больше содержать свои квартиры в городе. Беженцы из республик Средней Азии, где после распада Союза условия жизни ухудшались с каждым годом. А также угрюмые короткостриженые мужики с обветренными лицами и наколками на пальцах, руках и плечах, которые говорили странные слова – позже Катя узнала, что это называется «феня» – и с которыми никто не желал связываться.

Теперь Катя, как и многие другие, коротала вечера дома. Она и раньше не пропадала на улицах до ночи, как Валя, например, а сейчас и вовсе оставила всякие попытки скоротать вечерок как-то повеселее. Катя даже не выходила за ворота, чтобы посидеть на лавочке в палисаднике перед их домом. Пару раз пробовала, но каждый раз ей становилось не по себе. Казалось, что кто-то невидимый неотрывно наблюдает за ней. Что такое паранойя, Катя не знала – она просто решила не искушать судьбу, и теперь улицу ей заменил родной огород, а все остальные скудные развлечения, которыми могла заняться юная девушка в таком месте, как Яма, уступили место посиделкам с родителями на летней кухне.

Больше всех переживал папа. Он замкнулся, помрачнел, ощетинился, чувствуя кожей, как над всеми вокруг повисла неизвестная и жуткая угроза. Папа держал топор на виду, у самой двери, чтобы в случае опасности сразу схватиться за него и защищать жену и дочерей. Катя видела, что папа все время думает о смертях, разом изменивших жизнь всех людей вокруг на «до» и «после». Однако он молчал. Лишь курил свои папиросы у окна летней кухни, выходящего во двор их дома, и смотрел в никуда. Когда на улице раздавались громкие голоса или окрики, отец вздрагивал и напрягался, вслушиваясь, а его глаза сами искали стоявший в углу у двери топор. И это было более красноречиво и более пугающе, чем любые слова.

Скрипнула калитка. Папа весь напрягся, словно сжимаясь перед рывком, но, узнав в доносящихся со двора звуках голоса Сергея и Вали, расслабился. И потянулся к папиросе.

Сергей и Валя гуляли почти каждый день. Рядом с Сергеем не только сама Валя чувствовала себя, как за каменной стеной – даже тревожный папа, который не мог думать ни о чем, кроме нависшей угрозы, отпускал старшую дочь с парнем. Но срок, до которого она должна была вернуться домой, с каждой неделей сокращался. Теперь Сергея был обязан вернуть девушку к десяти часам вечера.

– Ммм, как пахнет! – заулыбалась Валя, впорхнув в комнату. – Можно отрезать?

– Не остыл еще, дурочка. Кто же горячий хлеб ест?

– Все. Хлебный магазин как называется – «Горячий хлеб», правильно?

– Там его не едят, а покупают, – хмыкнул Сергей, здороваясь с папой за руку и кивая маме и Кате в знак приветствия. – Чтобы есть, когда остынет.

– Тогда почему не назвать магазин «Остывший хлеб», блин?

– Не блинкай мне тут, – буркнул папа. – Серег, как дела?

Сергей присел к столу. Он выбрал такое место, что расположившаяся на старом крохотном диванчике у стены Катя видела теперь лишь его затылок.

– Да не очень, дядь Леш. Мать сокращать хотят.

– Уже сказали?

– Угу. С первого числа, говорят. И платить ничего не хотят. Тем, кого сокращают, зарплата же за три месяца положена? А ей сказали: «Или пиши заявление с первого числа по собственному, или прямо сейчас уволим». Она и написала. Все-таки еще две недели поработать дадут.

Папа мрачно покачал головой.

– Все разваливают. На глазах ведь разваливают. Суки.

– Леша! – строго одернула мама, но тот лишь отмахнулся, как от назойливой мухи.

– Мы с мамой поговорили, – продолжал Сергей. – Она торговать, наверное, попробует. На вокзале закупаться, когда ташкентский поезд приходит, а потом на рынке продавать по нашей цене. Чай там, одежду…

– Купить дешевле, продать дороже, – проворчал папа. – Помнится, недавно еще за такое сажали.

– Может, и сажали. А сейчас это называется бизнес.

Папа не стал спорить. Снова сокрушенно покачал головой, попыхивая папиросой.

– Как все изменилось-то, твою мать. Просыпаюсь, выхожу ставни открыть, смотрю по сторонам – и не узнаю. Вроде и дома все те же, и соседи те же, и улица наша. Все, как всегда. А вот и ни хрена. Все изменилось. Людей с работы прут, как скотов. Зарплату не платят. Таньке вон сахаром часть зарплаты дали. Хорошо хоть не гуталином, твою мать, как в мультике. Демократия… Телек включишь – волосы дыбом встают. Бандиты, рэкетиры, наркоманы. Сколько лет живу, о наркоманах слыхом не слыхивал. А теперь их в кино показывают. Зачем? Как будто какой-то эксперимент над людьми. Выживут – не выживут. Как у нацистов. Только нацисты не врали. А эти врут. «Все, – говорят, – хорошо будет». Какой, сука, хорошо, когда страна на глазах разваливается?

– Да хватит ругаться уже! – не выдержала мама. – Заладил одно и то же, молодежи мозги компостируешь. Им оно надо? Лучше, вон, на огород сходи, помидоров принеси. Сергей, кушать будешь?

Вскоре стемнело окончательно. Перебравшись из летней комнаты в основную часть дома, Катя смотрела в окно на папу, вышедшего за ворота. Он присел на скамейку в палисаднике и закурил, бросая мрачные взгляды по сторонам. После чего тяжело, словно на него свалилась вся тяжесть этого мира, поднялся и принялся закрывать ставни.

Переодевшись в ночную рубашку, Катя легла под простыню – из-за стоявшей второй месяц жары никто даже не думал накрываться одеялом. Валя включила ночник, когда-то сделанный отцом из найденного на улице плафона, и листала журнал.

– Тех двух девчонок нашли, – сказала Катя, стараясь говорить тихо, чтобы шуршащая в родительской спальне мама не услышала.

Валя вздохнула.

– Слышала. А ты откуда знаешь?

– Родители шептались, а я подслушала.

– Говорят, одну нашли на дорожке к пруду, между мебельной и лесом. Прямо в траве лежала. Ее задушили собственными колготками. А вторую нашли на пустыре, за участком погорельцев.

– Которые три года назад уехали, что ли?

– Ага. Позавчера нашли. Там милиция была, дергала всех, вопросы задавала. Кто что видел, кто что знает. Собаку притащили. Она землю нюхала, нюхала, потом побежала куда-то. Нашли они чего-нибудь или нет – фиг знает.

Кате не нужно было напрягать фантазию, чтобы представить, как могли выглядеть тела растерзанных девочек. Наоборот, образы, несмотря на активное противодействие с ее стороны, сами всплывали в голове Кати.

– А глаза…? Им тоже выкололи?

– Выколол.

– Что?

– Это же маньяк. Маньяк-убийца, – Валя тоже перешла на шепот. – Как в кино. А, ты не смотрела… Мы у Сашки Пименовой киношку одну смотрели. Триллер называется. Про маньяка. Псих, который убивает людей просто так.

– Таких не бывает, – попыталась робко возразить Катя.

– Бывает, еще как бывает! Просто раньше в газетах и по телевизору про таких не говорили. А сейчас говорят. Сказала же тебе, психбольной. У таких что-то в голове, – Валя покрутила пальцем у виска. – Шарики за ролики заехали, короче.

Катя поежилась.

– Может, зря пишут и показывают про таких? Вдруг их еще больше станет?

– Дура ты, – отмахнулась Валя.

Катя не ответила на оскорбление, лишь обиженно отвернулась к стене. Валя снова принялась шелестеть страницами. Это был модный журнал – «заграничный», как с уважением и трепетом в голосе говорила старшая сестра – с, подумать только, цветными фотографиями. Там были статьи о знаменитых в Америке певицах и актрисах, лица и имена которых ни о чем не говорили ни Кате, ни самой Вале. Журнал сестра одолжила у подружки и берегла его, как бесценный артефакт.

Катя уже стала засыпать, когда услышала странный звук, показавшийся ей воем. Она встрепенулась, обернулась на Валю. Та замерла с широкими глазами и открытым ртом.

– Что это?

– Сирена, – прошептала Валя. – Помнишь, когда Машу нашли? Милиция приехала когда, у них точь в точь такая же сирена орала.

Девушки подскочили. Набросив поверх ночной рубахи халат, Катя побежала за сестрой к веранде. Там уже был папа, который словно ждал сигнала тревоги. В руках топор.

– Закройтесь за мной! – велел он, распахивая дверь на темную, но все еще жаркую улицу. – Не открывать никому, кроме меня!

Папы не было полчаса. За это время сестры, затаив дыхание в своей каморке и вслушиваясь в звуки за непроницаемым благодаря ставням окном, ловили каждый звук с улицы. Сирены, далекие крики и возбужденные голоса. Потом громкий хлопок, от которого задребезжало стекло в окне…

Никто не уснул, пока папа не вернулся. Это случилось примерно через полчаса. Он шагнул в дом из темноты – бледный, с потерянным взглядом и чуть трясущимися руками. Дико, словно не узнавая, посмотрел на открывшую ему маму и на дочерей, стоявших в сторонке и тревожно жавшихся друг к другу. Как зомби, ничего не видя перед собой и руководствуясь мышечной памятью или человеческим вариантом автопилота, папа поставил топор у двери и тщательно запер ее – сначала на замок, затем на широкий и мощный засов.

– Что случилось? – голос мамы звенел от тревоги. – Опять кого-то убили? Что там?

– Ничего, – пробормотал папа. – Ложитесь спать. Все слышали? Спать, быстро.

Слова адресовались дочерям. Те послушно испарились, но никто и не думал смыкать глаза. Когда родители забормотали в глубине дома, Валя и Катя осторожно, на цыпочках прокрались в коридор, где можно было разобрать голоса папы и мамы, и замерли, вслушиваясь.

Так они узнали, что произошло.

Выбежав из дома, папа увидел силуэты бегущих людей – и бросился за ними. Они двигались не к окраине поселка, к оврагам справа и лесу слева, а вглубь Ямы. Через два квартала впереди показались желтые милицейские машины с «ведерками» мерцающих тревожными синими вспышками мигалок на крышах. На улице уже собралась толпа перепуганных суматохой жителей поселка.

Что-то случилось в одном из домов, откуда совсем недавно уехали очередные старожилы – в город, к сыну, поддавшись его уговорам и охватившей Яму панике. Сейчас там поселились двое типов – в наколках, выдававших уголовное прошлое, с волчьими взглядами и хриплыми, прокуренными голосами. Папа оторопел, увидев смертельно бледного милиционера средних лет, который выбежал из калитки дома – даже не замечая наблюдавшую за ним толпу, страж порядка согнулся пополам, и его вырвало. Где-то во дворе раздался истошный, срывающийся крик:

– Пусти меня! Я ему пулю в лоб пущу! Е… ная гнида! Отпусти!

– Что случилось? – увидев соседа по фамилии Зиновьев, спросил папа. Тот, мрачный, покачал головой:

– Что-то с участковым. Не понял пока. Что-то хреновое, Данилыч.

Двое милиционеров выволокли со двора одного из уголовников. Голый по пояс, в наколках, с разбитым в кровь лицом, тот дико хохотал, извиваясь в крепких руках, словно одержимый, и верещал:

– В фарш! Ахаха! Говядина!

Его затолкали в воронок, и вовремя. Со двора выбежал взъерошенный милиционер с диким взглядом. Он дернул пистолет из кобуры, истошно крича:

– Дайте мне его! Падла! Где он?

Двое людей в форме вынырнули из тени двора и набросились на коллегу, пытаясь отобрать его пистолет. Милиционер упирался. В последней попытке ему вскинули руку, и вовремя – грянул выстрел. Толпа ахнула, шарахнувшись назад.

Коллеги наконец вырвали оружие из рук словно одичавшего милиционера, а самого его повалили на землю. И тогда тот зарыдал, всхлипывая и пуская пузыри слюны. Зарыдал так, что наблюдавшему за этой дикой картиной папе стало по-настоящему жутко.

На кухне, где папа хриплым тихим голосом делился произошедшим с женой, звякнуло горлышко бутылки, стукнув по кромке граненого стакана. Папа налил себе водки.

– Тот молодой парень. Участковый, который ходил тут в последнее время. Он зашел в дом к тем тварям, чтобы что-то проверить. Они ведь работают, пытаются найти убийцу. Участковый заглянул к ним. Невовремя. Они бухали, обмывая что-то. И один из них… Тот, который хохотал, как шальной… Он пырнул этого пацана ножом. Второй пытался отобрать нож, тогда он пырнул и его. Убил обоих. И знаешь, что он сделал потом? Взял топор и начал рубить их на части. Отрубил руки, головы, ноги. Разрубил тело на несколько кусков. Разделал людей, как… как мясник. А потом вынес их во двор. И просто бросил. Руки, кишки, кровь… Все это так горой и валялось там, просто посреди двора. А он вернулся в дом и снова принялся бухать. Один. Как ни в чем не бывало.

Катя никогда не слышала ничего подобного. Она насмотрелась ужасов за последние недели жизни – если это можно было назвать жизнью – в Яме. Но о том, что человек может не просто убить, а расчленить себе подобного, она даже не представляла. В ее вселенной не было места этому знанию. Катя закусила губу, чтобы не ахнуть и не выдать себя родителям. Ее ноги похолодели, и, несмотря на жару, Катя начала дрожать. Судя по вытянутому лицу Вали, старшая сестра тоже была в шоке.

– Наш поселок больше не тот, что раньше, – сказал папа, залпом выпив стакан водки. А потом закурил – в воздухе потянуло запахом табака. – Не знаю, поняла ты или нет. Но теперь это совсем другое место.

– Господи, что творится-то… – тихонько охала мама. – Как жить дальше…

– Я не знаю, Тань. Никто не знает. Теперь… Теперь по этим улицам нельзя ходить просто так. Как я могу отпускать наших девочек туда, где творится такое? Кроме них и тебя у меня нет никого и ничего. Я не переживу, если что-то случится. Лучше самому сдохнуть.

– Не говори так, Леш!

– Почему? Открой ты глаза! – в сердцах воскликнул папа. – Это не бессмысленная паника, это вопрос выживания, Тань! Мы привыкли жить в этом поселке, ходить по этим улицам. Привыкли считать их нашим домом. Но это больше не наш дом. Теперь он принадлежит им.

– Кому – им?

– Тем, кто убивает, не колеблясь.

11

– Центральные телеканалы во вчерашних новостях дали информацию о массовом захоронении в Яме, будь она неладна. А еще какая-то журналистская тварь даже сгонять туда умудрилась и пофоткать овраг и наших экспертов, работавших на месте. И к этому мы, кстати, еще вернемся, будет служебная проверка, – Шмаков прищурился, недобро косясь на сидевших за длинным столом для совещаний людей, на которых была полицейская форма. – Потому что наши бравые орлы, занимающиеся охраной места преступления, этого долбанного фотографа почему-то просмотрели. А потому мы имеем, что имеем. Сейчас наша скотобойня – криминальная новость номер один в стране. А сказать вам, что на втором месте? Правильно. Маньяк. Ага, тоже наш. Итого мы прославили наш город так, что сейчас в стране каждая собака знает, что такое Яма и какая жуть там творится… Так что дальше без комментариев, как говорится.

Очередное совещание в кабинете у Гапонова, только теперь во главе стола сидели и хозяин, и шеф городского УВД. Катя приютилась почти в самом конце, между двумя коллегами из отдела особо важных дел. Как и все, она внимательно слушала и опускала глаза на лежавшие перед ним бумаги, когда кто-то из начальства во главе стола бросал на нее случайный взгляд.

– Я добавлю, – жестом остановив поток желчи со стороны Шмакова, сказал Гапонов. – Дело сейчас на особом контроле в министерстве внутренних дел и в главном следственном управлении СК. Ночью я имел разговор с Москвой. И сейчас я могу сообщить, что на следующей неделе к нам прибудет оперативно-следственная группа. Следователь по особо важным делам из центрального аппарата и группа оперативников, специализирующихся по серийным убийствам. Так что дело выходит, можно сказать, на новый уровень. И это было предсказуемо. К сожалению, за три недели мы пока продвинулись только в одном – вместо десяти трупов мы теперь имеем 35.

При этом Гапонов бросил хмурый взгляд на Катю, будто она была виновата в увеличении числа жертв. Впрочем, частично так оно и было. Ведь именно Катя обнаружила наполненный трупами овраг.

– Ладно, – кашлянул Гапонов, – Пока не прибудет подкрепление, сидеть сложа руки нам никто не даст. Так что давайте работать. Евгений Ильич, сначала вы. Что мы имеем на данный момент?

Глава городского бюро судмедэкспертизы выглядел жалко. Сразу было видно, что ночью он практически не спал – если спал вообще.

– Как вы уже сказали, 25 трупов, – устало начал он. – А именно: 11 женщин и 14 мужчин. Судя по состоянию внутренних органов, костей, зубов и так далее – то есть всего, чему удалось уцелеть и с чем можно работать – все жертвы предпенсионного и пенсионного возраста.

Катя подняла удивленный взгляд и увидела, что остальные участники совещания удивлены не меньше. Кроме некоторых, работавших всю ночь и потому знавших самую последнюю информацию из первых рук.

– Девушек нет? – буркнул Гапонов.

– Мы только начали работать. У нас 25 тел, материал в отвратительном состоянии, так что не требуйте от нас чуда. Мы и так на пределе. Но те останки и тела, с которыми мы уже работаем, принадлежат лицам в возрасте за 50.

– Черт-те что творится, – вздохнул Шмаков. – Как их убили? Узнали что-нибудь?

– Если вы спрашиваете, убили ли их так же, как девушек, то я скажу: «нет». Способы убийств самые разные. Вот, я тут подготовил кое-что предварительное… – главный судмедэксперт города зашуршал бумагами. – Жертва номер один. Возраст 60—65 лет, мужчина. Труп полностью скелетирован. На черепе обнаружены повреждения, свидетельствующие, что ему проломили голову. Затылочная и теменная кости раздроблены. Удар или удары были нанесены тяжелым тупым предметом с большой силой, – судмедэксперт поднял красные от недосыпа глаза на Гапонова и Шмакова: – Кстати, по этому трупу. Есть отличительная особенность, которая может помочь с идентификацией. У него нет ноги.

– Совсем? – не понял Гапонов.

– Правой, – невпопад ответил судмедэксперт. – Какая-то старая травма, после которой ногу удалили хирургическим путем. Много лет назад.

Гапонов оживился, кивнул Белянскому, и тот сразу же зашептал с сидящим рядом с ним следователем, давая инструкции. Катя и без слов знала, что это были за инструкции. Прошерстить сводки с сообщениями о пропавших без вести одноногих пожилых людях. Проверить отделения хирургии городских и областных клинических больниц, собрав базу данных всех людей, которым в последние лет 15—20 ампутировали правую ногу. И т. д. и т. п. Еще одна толстая папка с информацией вдобавок к тем пяти томам, которыми уже обросло уголовное дело. Катя сама пару дней назад видела эти толстенные горы бумаг, стекавшихся в городской отдел Следственного комитета из всех райотделов полиции, моргов, криминалистических лабораторий и прочих мест.

– Дальше, – не выдержав, судмедэксперт зевнул так широко и сладко, что Катя испугалась, как бы он не вывихнул себе челюсть. – Простите… Жертва номер два. Женщина, возраст 50—55 лет. Тело в состоянии торфяного дубления, работа с тканями предстоит длительная и непростая. А вот кости… Мы обнаружили многочисленные переломы в области грудины, ключиц, грудной клетки, а также переломы правой руки в районе локтя и плечевой кости. Вероятная причина смерти – повреждение внутренних органов с обширными внутренними кровотечениями, возможен также болевой шок. Проще говоря, ее забили до смерти. Жертва номер три, мужчина, возраст около 60 лет…

Пока глава бюро судмедэкспертизы продолжал, Катя незаметно выудила сотовый телефон из кармана. Держа его под столом, чтобы не вызывать гнев начальства – те и так были откровенно не в духе – Катя набрала СМС для Полякова. «Я на совещалове. Трупы – все пожилые. Убиты по-разному. У одного нет ноги».

Через минуту телефон в руках Кати тихонько завибрировал. Она разблокировала экран и прочла ответ Полякова: «Ничего не понимаю». Палец Кати залетал по экрану, набирая послание: «Никто ничего не понимает».

И это была правда. Поляков не спал полночи, пытаясь сообразить, что происходит. Он курил, потягивал пиво, мрачно смотрел за окно – на скрывающееся за покрытым каплями оконным стеклом громадным черным пятном Ямы – и силился понять, с чем они столкнулись. Тем же он занимался и утром, добравшись до работы и после утреннего развода у Заволокина засевшего за бумаги. Отписывать пришлось много чего, но массового захоронения это не касалось – все нужные рапорты он сдал еще вчера. Сегодня предстояло заполнить кучу объяснительных по поводу выстрела в воздух и израсходованного патрона. Только в кино опера могут палить направо и налево. В жизни за каждую выпущенную пулю бюрократы в погонах спустят с тебя три шкуры. Поляков писал казенным языком объяснительные, а сам размышлял.

Итак, есть серийный убийца, убивший 10 человек. Валю, смерть которой перевернула жизнь Полякова, и Наталью Марфину, дочь мэра, убийство которой всколыхнуло всю страну. Есть фоторобот, составленный с помощью свидетелей год назад. А еще есть 25 трупов в овраге и показания Белого, который видел то самое лицо с фоторобота – лицо маньяка – в одном из черных джипов, доставлявших трупы в Яму.

Как такое могло быть? Маньяк убивал девушек раз в год, а заодно истреблял и чем-то провинившихся перед ним стариков? Да еще и с сообщниками? Последнее особенно не укладывалось в голове. Поляков был в ступоре. Он стоял на распутье – и не было заветного камня, как в той всеми известной сказке, предлагавшего варианты, куда пойти – налево, направо или прямо.

Трупы 25 пожилых людей. Некоторые из них превратились в скелеты, фрагментировавшиеся со временем на отдельные кости. Они пролежали в этой коллективной открытой могиле не один год.

Но ведь их должны были искать?

Отбросив ручку, Поляков вышел из кабинета и направился на третий этаж. Там, в крохотной каморке, работал опер по розыску пропавших Промышленного ОВД.

– Здорова. Занят?

– Какие люди, – проворчал тот, оторвавшись от горы бумаг, которыми был буквально завален его стол. – Смеешься? Занят. Спасибо, б… дь, капитану Полякову.

– Я-то здесь при чем, чего бычишь сразу?

– Он еще спрашивает. Яма и 25 трупов, б… дь. Тебе это о чем-то говорит?

– Напрягли? – догадался Поляков.

– Еще как. Все отделы по розыску пропавших напрягли. На земле, в городе, в областном главке, – опер говорил унылым безрадостным голосом, в точности отражавшим его настроение. – Сейчас подбиваем материалы. Составляем общегородскую базу пожилых людей, пропавших за последние, минуточку, пять – пять, б… дь! – лет. Утром пришел приказ из главка.

Поляков устроился на кривой стул.

– Слушай, у тебя среди этих вот пропавших был какой-нибудь одноногий?

– Кто? – опер удивленно моргнул, а потом хмыкнул: – Долговязый Джон Сильвер, что ли?

– Вроде того.

– Неа, вроде нет. Я бы запомнил, если бы кок с «Эспаньолы» пропал.

– Любишь «Остров сокровищ»?

– Сыну читаю, – вздохнул опер. – Он на пиратах помешался. То, что они были бандосами и мокрушниками, его как-то не напрягает.

– Мы в детстве в ковбоев играли, а они вели геноцид и срезали с голов живых людей скальпы, – пожал плечами Поляков. – А видишь, добились успеха.

Опер расхохотался до слез. Отсмеявшись, пододвинул пепельницу в виде черепа и закурил.

– Добились успеха. Да, это про нас, в натуре. Так чего тебе?

– Одноногий, – повторил Поляков. Зная, как решаются такие дела, добавил: – С меня пузырь, если что.

– Хы, тогда не вопрос.

– Наткнешься на пожилого одноногого, свистни, лады?

Поляков уже собрался уходить, когда попыхивающий сигаретой опер оживился:

– Поляков, погодь!

Он открыл сейф – здоровенный, как и у всех оперов, облупившийся, заполненный десятками вплотную стоявших друг к другу папок, и принялся в них рыться.

– Я с другими отделами типа взаимодействую, информацией обмениваемся и все такое, – бубнил он, не отрываясь от своего занятия. – Когда на моей земле пропадает человечек, я его в розыск. Когда у других пропадает человечек, мне тоже ориентировку присылают, и я его к себе в особую папочку кладу. Вдруг жмура найдем… А, вот.

Он достал толстую, она могла соревноваться по количеству страниц с библией, папку и начал быстро листать подшитые нитками – ни один скоросшиватель не выдержит полицейских объемов – ориентировки.

– Вот что пузырь с человеком делает, – хмыкнул Поляков.

– Не гони, я глубоко порядочный человек. Просто работа хреновая. Ну, вот, Поляков, нашел, беги за пузырем. Пропал два года назад, в ноябре. Николай Дьяченко, 62 года. Проживал на Мало-Луговой.

Опер развернул папку с подшивкой ориентировок, и Поляков уставился на фотографию пожилого одутловатого мужчины, явно злоупотреблявшего алкоголем.

Тем временем в кабинете Гапонова в городском отделе СК продолжалось совещание.

– Итак, смотрите, что мы имеем, – подытожил Гапонов. – У нас есть данные, согласно которым трупы в овраг доставляла группа лиц на черных внедорожниках неустановленной марки. При этом у нас есть показания свидетеля. По поводу этого свидетеля есть сомнения, учитывая его прошлое… Но тем не менее: имеется информация, что один из людей на этих внедорожниках похож на подозреваемого в серии убийств девушек, которого мы разыскиваем. Какие есть версии вообще?

– Может, наш маньяк банду сколотил, – неуверенно предположил Шмаков. – Девушек убивал… «для души», так сказать. А с бандой занимался чем-то иным, с корыстными мотивами. Грабежи, заказные убийства…

– Заказные убийства пожилых людей? – скептически буркнул шеф областного угрозыска. – Ну вот вряд ли.

– Просто версия, – огрызнулся шеф УВД. – А что вот по этому поводу скажут наши консультанты-психиатры? Серийник, которого мы ищем, мог вообще собрать преступную группу? Не обязательно возглавить, но быть участником, например?

Профессор, составлявший для следствия психологический портрет, покряхтел, собираясь с мыслями.

– Как я написал в своем заключении и как считаю до сих пор, он ведет достаточно замкнутый образ жизни. Неприхотливый, то есть, у него нет амбиций, свойственных карьеристам, нет стремления раздобыть всеми правдами и неправдами миллионы и зажить в особняке на берегу моря, попивая коктейль и глядя на закат, – по кабинету пронеслись смешки, на которые профессор не отреагировал. – С этой точки зрения я пока не могу представить себе то, о чем вы говорите. С другой стороны, у него есть стремление доминировать, доказывать свое превосходство перед теми, кого он считает слабее или хуже. Вряд ли это будут эмоционально зрелые, психически устойчивые личности. Кроме того, все эти тела вы обнаружили в Замаячном поселке. А как я уже говорил, этот поселок занимает в прошлом убийцы достаточно важное место. С Ямой у него связано очень многое. Поэтому, скажем так, чисто теоретически – да, такое возможно. Маловероятно, но все-таки возможно.

А Поляков в это самое время действовал, заставив себя хотя бы на время выбросить из головы все рассуждения, сомнения и несостыковки. Он созвонился с коллегами из Ленинского ОВД, обрисовал ситуацию, договорился о встрече – и сразу же отправился туда на маршрутке.

Ленинский район занимал самую большую площадь в городе и являлся самой престижной частью города. Все крупные торгово-развлекательные здания, бутики, рестораны, крупнейшие офисы, а также большинство административных зданий – в том числе областная администрация – находились здесь. Сидя в маршрутке, Поляков смотрел на проносившиеся за окном новенькие жилые 16-этажки и широкие, в шесть полос, улицы и проспекты. Это был словно другой город, красивый и современный, который наслаждался динамичной жизнью XXI века и даже не подозревал, что совсем рядом есть застывший в прошлом столетии Промышленный район, а на его окраине притаилось еще более странное место, над которым время было и вовсе не властно – Яма.

– Николай Дьяченко, – кивнул молодой, ему было не больше 30, опер из группы по розыску пропавших. – Есть такой. Почему он вас интересует?

– Информацию проверяем.

Парень пожал плечами и открыл папку с розыскным делом.

– Что я могу сказать… Пенсионер, безработный, проживал один. Пропал два года назад. Когда именно, неизвестно. Тревогу забил сын, который живет в Москве. Раз в два-три месяца он приезжал с женой к ее родителям, а заодно заходил проверить своего батю-алкаша. В ноябре он тоже пришел к отцу. И что вы думаете? Оказалось, что отцовская квартира продана. Месяц назад. А новые хозяева понятия не имели, о ком Дьяченко-младший им говорил. Его отца они вообще никогда не встречали.

– И как так вышло? Что вообще узнали?

– Кое-что нарыли. Когда сын написал заявление, я поговорил с соседями. Те сказали, что перед тем, как пропасть, Дьяченко пил нещадно. Бухал буквально круглыми сутками. И не один. У него дома каждую ночь были слышны голоса громкие, табуретки по полу стучали, бутылки звенели… Пьянка, короче.

– И с кем он был?

– А вот хрен его знает. Есть только подозрения и оперативные, так сказать, наработки.

– И что за наработки?

Парень задумчиво уставился на Полякова.

– Давайте, сначала вы расскажете, почему этот дед и вас интересует.

– И меня? – удивился Поляков. – А кого еще?

– Убойщиков, – поколебавшись, ответил молодой оперативник. – Из главка.

Обскакали, с досадой подумал Поляков.

– Давно они материалы запрашивали?

– Да уж года полтора назад.

Поляков оторопел, потому что теперь он понимал еще меньше, чем час назад. Добравшись до остановки и прыгнув в идущую в центр маршрутку, Поляков отправился в городское УВД – благо, до него было рукой подать. Он совсем забыл о большом совещании в СК, в котором принимали участие руководители и активные участники оперативно-следственной группы. Но Полякову повезло – Халилов был на месте.

– Дьяченко? – удивился он. – Почему тебя этот дед интересует? Да он в Промышленном районе, наверное, никогда и не был.

При жизни, подумал Поляков, потому что после смерти свой сомнительный покой старый выпивоха обрел именно там. Но вслух сказал другое:

– А все-таки. Поделись информацией. А потом я поделюсь. Может, помогу. Тебя начальство похвалит и отправит в отпуск летом, а не как обычно.

Халилов усмехнулся, но спорить не стал.

– Черные риелторы, – произнес он.

– Что?

– Мы разрабатываем банду черных риелторов. Знаешь, кто такие?

– Само собой. Деда Дьяченко убили они?

– Пока у нас нет ничего конкретного. Сделки с недвижимостью они проворачивают очень грамотно, концов не найдешь – через подставных лиц. Есть информация по шести убийствам. Все в Ленинском районе. Сам понимаешь, самый престижный район в городе, а значит, самое дорогое жилье. Все убитые – пожилые и одинокие люди. Алкаши без родни. Специально выбирают таких, чтобы их никто не хватился, а если и хватились бы, то не сразу. Как в случае с Дьяченко, например. Схема простая. Покупают бухло, поят круглыми сутками. А потом обманом или уговорами, пользуясь тем, что мозги у клиента уже не соображают, заставляют подписать документы на продажу. И все. Потом человечек пропадает. А у квартиры оказывается новый владелец.

Поляков почувствовал себя круглым дураком. Все убитые – пожилые люди, и вывозили их в такое глухое и, к тому же, пользующееся дурной славой место, которое все местные обходили стороной и никогда к нему не совались, что вывод мог быть только один. Эти 25 человек должны были исчезнуть. Как он не догадался сразу. Ну конечно, черные риелторы. Классическая схема кровавого бизнеса на одиноких маргиналах и стариках, появившаяся на заре 90-х и приносившая убийцам огромные деньги до сих пор.

– По другим эпизодам что? – нетерпеливо спросил он. – Хоть какая-нибудь конкретная информация?

Халилов вздохнул, уступая напору коллеги. Взялся за компьютерную мышку.

– Весь материал у другой группы, они по этим риелторам плотно работали, – пояснил он, щелкая мышкой и что-то ища на жестком диске машины. – Мы так, на подхвате выступали. Но кое-что у меня на компе сохранилось. Вот, нашел. Была одна бабенка. Надежда Котлярова, 54 года, нигде не работала, зато всю жизнь бухала. Ее мужа за наркоту на 10 лет закрыли: он сел, да не вышел, потому что подхватил на зоне туберкулез и откинул копыта. А она его бабки от наркоты просаживала. Когда кончились, как-то умудрилась инвалидность себе оформить…

– Женщина мечты, – хмыкнул Поляков.

– И не говори, девушка Бонда просто. Так вот, перед тем, как пропасть, Котлярова плотно забухала. И не одна. Повадился к ней какой-то тип ходить. Бухали до посинения. А она, когда нажрется, попеть любила. Особенно по ночам, прикинь? Ясное дело, соседи к этой козе приходили, ругались, а ей по барабану.

– Ну понятно. Прожженная бабища была.

– Прожженая – это мягко сказано. Честно говоря, я б такую соседку сам прибил. Так вот, соседи с Котляровой и ругались, и ментов вызывали – все бесполезно. Тогда пара мужиков подкараулила вечером этого типа, который к ней бухать приходил. Терпение-то на исходе, у людей дети, а по соседству ночное караоке. Наехали они на этого типа. Объяснили ему, что если он со своей курвой и дальше будет кордебалет устраивать и спать никому не давать, то в следующий раз ему по рогам настучат.

– Помогло?

– Еще как помогло. Сразу. Тишина гробовая. А соседи больше не видели никогда не только этого типа, но и саму Котлярову. А через неделю в квартиру уже новые жильцы въехали. Прикинь, какая оперативность.

– Чувак понял, что схема сорваться может, и решил форсировать, – кивнул Поляков. – Может, ее в тот же день вывезли куда-нибудь и пытать начали, чтобы подпись под договором поставила.

– Скорее всего, так и было.

– А этот тип, соседи описали его?

– Само собой. Сейчас, подожди минутку, я в соседний кабинет схожу, там фоторобот должен висеть.

Пока Халилова не было, Поляков решил не стесняться: нашел пустую кружку, вскипятил чайник и сообразил себе кофе. Но когда Халилов вернулся, ухмыляясь наглости гостя, и вручил ему фоторобот, про кофе Поляков забыл напрочь.

– Твою же мать…!

Лицо, испещренное рытвинами и оспинами. Темные сальные волосы. Мелко посаженные темные глаза. С фоторобота на онемевшего Полякова смотрело – и он был в этом убежден – лицо владельца маленькой квартирки на улице Ворошилова напротив кладбища, сдаваемой одинокой матери и ее дочке-школьнице по имени Таня.

– Санчес, – выдохнул Поляков.

Часть 4

1

– Откуда я знаю, где его искать? Я ему что, мама, блин?

– Не шути со мной, сопляк. Шутки кончились. Сейчас все очень серьезно.

– Слушайте, я вам все сказал! Я просто однажды забрел не туда, увидел мертвяков и драпанул оттуда нахер, вот и все! Потом сказал вам, от кого вообще узнал про этот дом – от Санчеса, у которого там жил кореш. Это все! Че вы от меня хотите-то, вашу мать?

Поляков рванул из городского УВД на всех порах в следственный изолятор №1 – собственно, единственный изолятор в городе, расположенный в разбросанных по большой территории в старом городе блоках-крепостях из красного кирпича – чтобы побеседовать с Бобом. Единственным человеком, который мог дать информацию на Санчеса, в которого теперь упиралось все или почти все.

– Вы встречались с Санчесом? Как? Случайно на улице? Попробуешь такое ляпнуть – я тебе зубы вышибу. Можешь рискнуть.

Рисковать Боб не стал.

– Да созванивались мы, вот и все! Я не знаю, где он живет, говорю же. Где-то на какой-то съемной хате. Где-то в центре. Я у него не бывал никогда. Он не звал, я не напрашивался. Тем более что он эти хаты менял часто.

– Санчес часто бывает в Яме? Кто у него там? Ты говорил о бабе. Кто она?

– Мы один раз заходили к ней. Ее дома не было. А дом тот я не помню. Честно, не помню, отвечаю! Там же лабиринт целый, как запомнишь-то все? Да и давно это было.

– Кого из его корешей знаешь?

– Не знаю я его корешей.

Поляков хотел ударить Боба, но сдержался. Сел напротив. И спросил, буравя арестанта глазами:

– Меня интересуют те, которые ездят на черных джипах.

Боб замер, как изваяние. Опустил глаза, пытаясь осознать услышанное.

– Попал я, значит, – пробормотал он.

– Ты попадешь, если не выложишь все прямо сейчас. Тогда, Боб, ты попадешь так крепко, как не попадал никогда. Все твои предыдущие неприятностями покажутся тебе новогодним утренником. На них 25 трупов. Ты слышишь, Боб? – 25 трупов. На них и на твоем кореше Санчесе. И, если кто-то из следаков решит, что ты с ними заодно, потому что очень мутной кажется вся твоя история со «случайно зашел» и «случайно услышал», и решит пришить тебе соучастие, я ни разу вообще не удивлюсь.

– Сколько трупов? – Боб побледнел. – Я… Во что вы меня втя…?! Б… дь…

– Кто они? – спросил Поляков.

– Дайте закурить.

Поляков пододвинул сигареты и зажигалку. Руки Боба тряслись. Отчаянно, как перед смертью, затянувшись, Боб буркнул:

– Я один раз их видел. Осенью. Мы с Санчесом в центре пивка решили выпить, потом ему звякнули. Сказали, что подберут его. Типа ехать решать дела надо. Я видел, как они Санчеса забирают и сваливают куда-то. Приехали на трех джипах навороченных, с кенгурятниками, тонировкой, все дела. Крутые. Бандосы. При бабках. С какими-то офигительно крутыми подвязками – так Санчес говорил. Я не знаю, кто они, отвечаю. Но… не нужно быть академиком, чтобы понять, что с этими пацанами лучше не связываться.

– Когда Санчес с ними сошелся?

– Да вообще без понятия. С год, наверное. Мы ж редко видимся. После того раза, кстати, все реже и реже. Походу, они ему брякнули что-то про меня. Типа «Ты че с этим чертом время тратишь». Ну, знаете таких упырей, которые смотрят на всех остальных сверху-вниз, как на дерьмо под ногами.

– И чем они занимались, ты не знаешь?

– Спросил как-то. Санчес ухмыльнулся так, посмотрел на меня, как на лошару, и сказал что-то типа «Не стоит тебе в эти темы лезть». Отшил, короче. Санчес вообще изменился после того, как сошелся с ними. Он как раз тогда с той своей херовой хаты на Ворошилова съехал. Стал снимать хаты. Бабки появились. Нос сразу задрал. Короче, пальцы веером и все дела. Последние месяцы он вообще решил со мной больше не контачить, я так понял. Звоню ему как-то, а он такой: «Мне некогда, я дела решаю, верчусь, давай, досвидос». И все таким тоном… Короче, вы поняли.

Поляков не понял, но догадался по контексту. Сошедшись с бандой, Санчес решил, что теперь принадлежит к элите. Поляков за годы работы в полиции встречал таких много раз. Некоторые из них сейчас были за решеткой, другие – в могиле.

– Санчес говорил что-нибудь про них? Кто они, откуда? Он хвалился этими крутыми корешами, ты сам только что сказал. Должен же он был ляпнуть еще что-нибудь. Вспоминай, Боб. Это не мне нужно, а тебе, – напомнил Поляков. – Напряги мозги и спаси собственную шкуру.

Боб задумался. Пальцы, сжимавшие тлеющую сигарету, практически перестали выбивать дробь.

– Я не знаю, из Ямы они или нет. Но в Яме они часто бывают. У них там типа штаб-квартиры.

– Типа штаб-чего?

– Ну, блат-хата, короче. Точка. Отвязное место, типа. Они там отвисают. Ну а что – если у тебя есть репутация, в Яме тебя никто не тронет. Там хоть и наркота и урки одни остались, да только они не дебилы. Жить все хотят. У таких сразу чуйка срабатывает, к кому можно лезть, а кого лучше за три километра обходить.

– Где именно в Яме?

– Думаете, меня туда на экскурсию, что ли, водили? – воскликнул Боб с затаенной обидой, но не на Полякова, а на несправедливость этого мира. – Вы не поняли, что ли? Санчес после того, как с ними скорефанился и начал дела делать, он ко мне как к сопляку стал относиться. Как к неудачнику. И отвязаться пытался. Последние месяцы, когда я ему звонил, отбрехивался только – мол, дела – или вообще трубку не брал.

– Номер Санчеса помнишь?

– У меня в трубе записан.

– У тебя там нет никакого Санчеса. Я давным-давно проверил.

Боб вздохнул.

– Потому что в трубе он у меня записан не как Санчес, а как Вано. Номер там. На 72 заканчивается.

Ну конечно. Вано.

Поляков спустился вниз и затребовал личные вещи арестованного. Сотрудники СИЗО были или не в духе, или вдруг по каким-то непонятным постороннему причинам решили вспомнить про букву закона и должностные инструкции. Но теперь у Полякова были аргументы. Он позвонил Кате и вкратце обрисовал ситуацию. Катя сразу сообразила, что делать. Она просто побежала в кабинет к Гапонову. Поляков протянул трубку работнику СИЗО и предложил поговорить с главой городского СК. После этого про излишнее служебное рвение все забыли.

Телефон Боба был практически разряжен, индикатор показывал 4% и горел красным. Поляков не без труда нашел в неизвестной ему модели сотового телефонную книжку. Там были сразу два Ивана: один записан как «Вано», второй как «Ванек». Номер Вано заканчивался на 72, но Поляков на всякий случай переписал себе оба телефонных номера.

Остальное было делом техники. Все завертелось слишком быстро. И вечером Поляков отправился в СК на доклад руководителю оперативно-следственной группы, то есть Гапонову. Там же собрались убойщики – Халилов вцепился в Полякова мертвой хваткой – и шеф Кати по фамилии Белянский. Узкий круг из пяти человек, засевших в темном кабинете. Эдакая тайная вечеря.

– Наши 25 трупов – работа черных риелторов. Они работают минимум три года, потому что три года назад был первый эпизод из тех, о которых известно на сегодняшний день. Николай Дьяченко. Тот самый инвалид с ампутированной правой ногой.

– Он по молодости шоферил, – ввернул Халилов, всячески подчеркивая свою осведомленность. – Попал в аварию. Нога сильно пострадала, гангрена начиналась. Пришлось ампутировать почти под корень.

Гапонов отмахнулся от излишних подробностей.

– Сколько эпизодов на банде?

– Пока в работе шесть, – с готовностью отозвался Халилов. – Но учитывая, что в овраге нашли 25 трупов, о 19 нам ничего не известно. Это говорит на самом деле только об одном – наши черные риелторы очень хорошо подходили к вопросу выбора жертв. Наверняка у них были информаторы. Может быть, среди соцработников, фельдшеров со «скорой».

– К делу.

– Один из них Иван Мохов по кличке Санчес, – продолжал Поляков. – О нем отзываются как о достаточно опасном типе, иногда используют слово «отморозок». Тот еще экземпляр. Раньше он занимался абы чем, но год-полтора назад сошелся с этой группировкой. Возможно, общие знакомые предложили вступить в дело.

– И как нам найти их?

– У нас есть актуальный сотовый Санчеса. Номер зарегистрирован на другое имя, но мы проверили геолокацию. Полторы недели назад эта трубка была в районе улицы Ворошилова. Там у Санчеса квартира, которую он сдает, и примерно тогда он заезжал к квартирантам за деньгами. Так что это точно он.

– Что предлагаете? Брать?

– У группировки в Яме что-то вроде логова. С помощью геолокации мы отследили примерное ее расположение – за неделю Санчес трижды наведывался туда по вечерам и каждый раз проводил там много времени. Яма находится между шести вышек, поэтому расположение нужного дома удалось отследить достаточно точно. У вас есть план поселка?

Гапонов порылся на столе, в ящиках и извлек на свет божий подробный план-схему. Как догадался Поляков, с момента обнаружения трупов Натальи Марфиной и других двух жертв серийника топографы не сидели на месте и успели набросать гораздо более подробную и детализированную, чем спутниковая, карту Замаячного.

Поляков мысленно пробежался по отображенным на бумаге улочкам, пытаясь сориентироваться, и уверенно ткнул пальцем в точку на извилистой, похожей на латинскую S, улочке.

– Здесь.

Все сгрудились над картой. База банды располагалась в левом крыле поселка, между лесом и руинами остановившейся 15 лет назад мебельной фабрики. Вокруг десятки налепленных друг на друга домишек, образующих настоящие лабиринты.

– Что предлагаешь? – спросил Гапонов Полякова.

– Описание точное, все сходится – Санчес – член банды черных риэлторов, которые убили четверть сотни человек. Нужно дождаться, когда он в очередной раз приедет туда. Наверняка там будут и остальные. Мы можем разом накрыть всю банду.

Гапонов нахмурился, переглянулся с Белянским.

– Что думаешь, Яковлевич?

– К нам после этой операции будет приковано внимание вообще всех, – подумав, отозвался тот. – А у банды однозначно есть деньги. Если они за три-четыре года захапали 25 квартир в Ленинском районе, то даже по примерным подсчетам они заработали около 70 миллионов рублей. Так что они однозначно наймут лучших адвокатов. Нам нужно сработать красиво и грамотно. Санкцию мы получить не можем, само собой. Названия улицы и адреса дома у нас нет. Квартал номер 15 – и все. Значит, нужно подстраховаться через запасной вариант. Предлагаю оформить как донесение от осведомителя. А еще лучше – от нескольких.

Гапонов согласно кивнул и ткнул пальцем в Полякова и Халилова:

– Вы и вы. Срочно, прямо вот здесь и сейчас, пишете рапорта от имени секретных агентов, что в обозначенном доме находится… – на секунду он задумался… – наркопритон. И что в этом притоне, по данным вашей агентуры, бывают члены банды черных риелторов, которые сами хвалились вашим агентам о своей причастности к тем 25 убийствам.

Поляков неуверенно замялся.

– Боюсь, мое начальство меня за это по головке не погладит.

– Ну вашу мать, – осерчал Гапонов. – Следственную группу пока я возглавляю, а вы в нее входите, в чем проблема?

Катя кашлянула, решив заступиться за Полякова:

– Нигде не любят, когда подчиненный лезет через голову непосредственного начальника. Нехорошо получится, если у оперативника, который добыл и принес ключевую информацию, потом вместо благодарности проблемы начнутся.

– Как вы меня достали все со своими интригами подковерными, скорей бы на пенсию, – устало вздохнул Гапонов. – Хрен с вами. Напишите два донесения. Одно на мое имя, второе на имя вашего драгоценного начальства.

Поляков еле заметно кивнул Кате в знак благодарности и перешел к главной проблеме.

– Есть еще одна загвоздка. Судя по схеме, участок дома довольно большой. С фасада одна улица, за двором уже другая, по бокам по три других домовладения. Еще я помню, что в этой части Ямы, как раз в восточном крыле, есть небольшой пригорок. Если мне не изменяет память, логово банды как раз на нем. То есть, с какой стороны не подъезжай к объекту, нас могут срисовать. И скрыться каким угодно путем. А в Яме уйти на сорок метров дворами – значит, затеряться наверняка.

Гапонов боролся с раздражением.

– И что предлагаешь? Вертолет? Может, сразу атомную бомбу на них сбросить?

Иногда Полякову казалось, что в случае с Ямой это была бы не самая плохая идея.

Сомнения Полякова неожиданно поддержал Халилов:

– При всем уважении, еще мы не знаем, сколько их и кто они. Вооружены ли они. Как хорошо они знакомы с местной публикой. Я вот к чему: если выдвигаться на облаву кавалерией, со спецназом, нас срисуют еще на въезде в поселок. Пара звонков – и через пять минут половина Ямы будет знать, что полиция приехала кого-то брать. А на этих ребятах висит столько трупов, что незамеченным для психики это не проходит. Даже у последнего психа в такой момент заиграют нервы: «А вдруг это за нами?». А что такое Яма, вы знаете. Мы еще не доберемся до объекта, а они перемахнут через пару заборов и просто растворятся.

Гапонов покачал головой и сдался.

– Хорошо, хрен с вами. Что предлагаете?

– Не выдавать своего присутствия до того момента, пока мы не подойдем вплотную, – сказал Поляков. – Сработать быстро и тихо. Так, как мы делали во время рейдов.

2

18 лет назад

– Откуда бы позвонить Ларисе… – рассуждала мама, разговаривая сама с собой. – У нас же ни у кого из соседей нет телефонов. Может, из магазина? Точно. Приду завтра пораньше и попрошу позвонить. У них есть телефон, я сама видела, в подсобке стоит. Да, так и сделаем!

Этот день Катя помнила всегда.

Над городом с самого утра висела тяжелая духота, которая обычно бывает перед бурей. Но стоял полный штиль, а на небе, как обычно, не было ни облачка.

Днем Катя с мамой поехали в центр – в издательско-полиграфический комплекс, возвышавшийся серой громадиной над крохотным переулком в самом сердце казавшегося Кате таким огромным города. Там работала знакомая мамы, которую та в этот день упорно называла подругой, хотя никакими подругами они вовсе не являлись. Для мамы это был шанс найти работу, потому что в ИПК работали сотни людей и там постоянно попадались вакансии. Даже в это трудное время. Это был вопрос выживания, потому что с работы маму уволили. Учитывая, что в их семье было четыре рта, которым нужно было что-то есть каждый день, мама несколько дней в отчаянии бегала по всем знакомым в Яме. Ей повезло – она смогла устроиться на подработку уборщицей в примыкавшей к их поселку продуктовый магазин. Рассчитываться ей предложили не деньгами, а продуктами первой необходимости. Молоко, масло, крупы и прочее. Это было не бог весть что, но все-таки шанс кое-как сводить с концами и не голодать. Однако мама не опускала руки и продолжала искать работу. Так дошли руки до той самой знакомой.

Катя увязалась с мамой, чтобы лишний раз вырваться из Ямы. А еще – чтобы снова посмотреть на большие дома и широкие асфальтированные улицы. Девушке не верилось, что уже скоро – через какой-то месяц – она начнет учиться в «каблухе» и будет ездить сюда каждый день. Ходить по этим красивым улицам, как и все эти люди вокруг, и ничем – или почти ничем – среди них не выделяться. Это было так захватывающе, что Катя на время даже забыла и о тяжелых тревогах родного поселка.

Но после визита в огромное девятиэтажное здание ИПК, где мама шушукалась со знакомой, всячески акцентируя их общее прошлое, нужно было возвращаться назад. В Яму.

– Зато работа будет, – продолжала диалог сама с собой мама. – Лариса сказала, у них в печатном цеху люди всегда нужны. Там, конечно, зарплата маленькая. Зато без задержек. Они ведь все наши газеты печатают. А еще всякие календари, брошюры… У таких работа всегда есть. Стабильность. А вместе с продуктами из магазина и вообще нормально будет получаться. Да, Катюш?

– Милиция, – тихо сказала Катя.

– Что?

Катя указала вперед.

Они уже подходили к Яме, когда увидели наряд. Стражи порядка стояли около желтой милицейской машины и обыскивали двоих мужчин, прижав их лицом к автомобилю и заставив расставить ноги. Милиционеры выглядели грозно и даже пугающе. Во-первых, их было четверо. Во-вторых, на них была обычная синяя форма, дополненная увесистыми, широкими и длинными и наверняка тяжелыми бронежилетами. А в руках они держали не папки с документами и даже не табельные пистолеты, а автоматы Калашникова. Маленький вооруженный до зубов и готовый к мини-войне отряд.

Один из милиционеров, усатый и с чуть раскосыми глазами, грозно бросил, угрюмо осматривая маму и оробевшую Катю:

– Вы к кому?

– Мы не к кому, – мама взяла Катю за руку, словно защищая. – Мы здесь живем.

Милиционер что-то подумал, после чего потерял к ним всякий интерес. Обернувшись к застывшим мужчинам с расставленными ногами, он рявкнул:

– Я повторяю, откуда кастет?

Шепнув «Пошли быстрее», мама ускорила шаг.

Такие отряды, с автоматами и бронежилетами, постепенно становились для Ямы обычным делом. С тех пор, как наркоман – позже Катя узнала, что он действительно был самым настоящим наркоманом – зарубил топором участкового, отношения между Ямой и правоохранительными органами изменились раз и навсегда. Поселок стал для милиционеров чем-то вроде проклятого места. Африкой из того детского стишка, по которой лучше не гулять. Страшным лесом из сказок, в который лучше не ходить. С наступлением темноты милиция старалась больше не показываться в поселке, а если и возникала такая необходимость, они приезжали, вооруженные до зубов и готовые дать отпор любому противнику. Делали, что им было нужно, и немедленно убирались. Даже Катя понимала, что происходит. Милиция не знала, как бороться с происходящим в поселке, и поэтому просто бросила его, фактически предоставив жителям Ямы разгребаться с собственными проблемами самим. И это не могло не вызывать неприязни со стороны местных.

Когда мама и Катя добрались до дома, там никого не было. Отец все еще был на работе, а Валя наверняка побежала к Сергею – часы показывали седьмой час вечера, а значит, Сергей уже должен был вернуться с автобазы.

Перекусив, Катя отправилась на огород. Она принялась поливать грядки и, стоя с шлангом, из которого слабая журчащая струя воды сочилась на выкопанные вдоль картофельных кустиков взрыхленные дорожки земли, смотрела на соседний двор. Сегодня там было пусто. И вчера тоже никто не показывался. Буйные соседи с наколками, поселившиеся по соседству месяц назад, куда-то пропали. Возможно, Валя даже была права, когда шептала сестре, что к ним из города приезжали какие-то бандиты на самом настоящем джипе, после чего любители ночных пьянок спешно собрали вещи и исчезли в неизвестном направлении.

Во дворе раздался шум и голоса. Выглянув с огорода, Катя увидела папу и четверых мужчин с ним. Сначала она испугалась – бандиты?! – но затем узнала в одном из визитеров соседа по фамилии Зиновьев, а в другом мужика из соседнего квартала, работавшего, кажется, вместе с папой.

Торопливо закончив с поливкой огорода, Катя шмыгнула в дом. Взрослые сидели в продуваемой сквозняками, а оттого не такой душной, как остальная часть дома, летней кухне. Они расселись за столом, на котором стояли канистра с пивом и наполненные стаканы. Мама не мешала мужским посиделкам – она села в комнате, перед стоявшем в углу, у окна, стареньким телевизором, и принялась смотреть какую-то передачу про советских артистов. Катя сделала вид, что пошла в их с Валей комнату, но удержаться не могла. Привычно прокралась к двери в летнюю кухню и навострила уши, вслушиваясь в голоса.

– Семеныч ходил в райисполком… Встречался с какой-то райкомовской шишкой. Объяснял ему на пальцах, что это дорога вообще в никуда. Чтобы у нас тут был порядок, нужно, чтобы к Замаячному относились, как к обычному городскому району, а не как к дыре.

– И чего шишка сказала?

– Чего… Райкомовская тварь заявила, что в Замаячном, видите ли, незаконно построенный жилой фонд. Что-то вроде того. И в их документах, мол, ничего не проходит и не числится. Для них же главное – бумажка.

– Без бумажки ты какашка, а с бумажкой человек. Козлы…

Подключился папа:

– Я с ментами говорил. Говорю им: «Так нельзя». Да, это беспредел, что мента убили. Но у нас девчонок убивают! Они вообще ни в чем не виноваты. Им жить и жить, замуж выходить, детей рожать… Нужен, говорю, порядок. А какой будет порядок, если менты наскоком забегают? Здесь по-хорошему пост постоянный нужен. Или опорный пункт с участковым. А то и отделение небольшое, дополнительное. Не, ну раз у нас, как они говорят, сложная обстановка – так делайте что-нибудь, вашу мать! Правильно или нет?

Мужики вразнобой загудели, что правильно и что менты – козлы.

– Менты тоже люди подневольные, – отметил кто-то из гостей. – И тоже со своими проблемами. У меня, вон, армейский товарищ в мусарне работает. Говорит, вообще у них дело швах. Денег мало, оборудования мало, форму даже не выдают – старую донашивай.

– Все разваливается, – вздохнул папа. – Везде и все. Как дальше жить? На вилах их, что ли, выносить? Так посадят. Или валить куда-нибудь? А куда валить-то? Некуда валить. Куда не плюнь – везде хреново.

– Вся страна в говне. Зато перестройка, твою мать. Этих перестроителей вешать надо на столбах за то, что страну развалили. Эх, да что говорить-то… Данилыч, наливай.

Зажурчало пиво. Закрякали, глотая пенный напиток, голоса. Зачиркали спички, и из летней кухни потянул запах папирос.

– Еще одну девчонку убили, – мрачным голосом сказал папа. – Три дня назад. Ее нашли на тропинке между третьим и четвертым кварталом. За гаражом Литвиновых. Там твари, которые рядом с Литвиновыми поселились, помойку устроили. Мусор тупо выкидывают за гараж, и все. А за руку их никто поймать не может. Свиньи, мать их… Девчонку задушили собственным лифчиком. И глаза, как всегда…

– Б… дь, – выдохнул один из гостей. – Пятая ведь девчонка уже.

– Если это все. Нам же никто не рассказывает ничего. А Яма большая. Народ новый появился. Так что может и больше. Пять – это только те, про которых мы знаем.

Зиновьев заскрипел зубами:

– Поймать бы паскуду, да яйца оторвать. И глаза так же вырезать суке, как он с девчонками поступает. А потом в помойку выбросить его, как собаку.

– Так давай, – сказал папа.

В летней кухне повисло молчание. Катя прислушивалась, боясь шелохнуться. Тишину нарушил один из гостей:

– Данилыч, ты серьезно, что ли? Или пиво уже по шарам дало?

– А чего не серьезно-то, – заскрипел решительный и злой голос отца. – Вы сами все видите. Менты и власти от нас отгородились. Моя хата с краю, ничего не знаю, а вы живите, как живете. Мы отдельно – вы отдельно. Раз нам никто не помогает, что делать еще? Только самим.

– И что ты предлагаешь?

– Ну вот смотри. Нас пятеро. Человек двадцать смело можно еще набрать только в нашем квартале, потому что терпелка у всех уже давно до краев. А это сколько уже человек? Много. Человека по два-три разделиться, да по вечерам походить по улицам. По самым темным закуткам. Ведь та паскуда здесь где-то бродит, рядом с нами, понимаете? Вот что мне покоя не дает.

Катя вздрогнула, почувствовав кожей движение сзади. Обернувшись, увидела растерянную и почему-то испуганную маму.

– Сережа пришел…

Катя не понимала, в чем причина удивления. Сергей приходил каждый день. Но, когда мама накинула шлепанцы и почти побежала во двор, волнение передалось и ей. Катя, не думая, зачем, побежала следом.

– Здрасте, теть Тань, – привычно поздоровался Сергей и застыл, увидев лицо хозяйки дома. И лишь когда та выпалила парню в лицо слова, Катя осознала, что так раздирало сердце мамы.

– Где Валя?!

Сергей застыл, ничего не понимая.

– Я… Я не знаю, я… Сам к ней пришел…

Мама стремительно бледнела. Катя почувствовала, как заходится в бешеном ритме страха ее сердце. Хлопнула дверь – из дома вышел папа, привлеченный голосами во дворе.

– Чего у вас?

– Где Валя? – в голосе мамы звенела паника. – Я думала, она с Сергеем! Кать, где она? Она куда-то собиралась?

– Я не знаю, – пробормотала Катя, беспомощно глядя на налившиеся ужасом глаза мамы и окаменевшее лицо папы. – Она… не говорила ничего…

Папа стиснул зубы и бросился в дом. Раздались встревоженные мужские голоса. Через несколько секунд папа выскочил назад, с топором в руках. За ним семенили раскрасневшиеся от пива мужики.

– Сидите здесь! – рявкнул папа и пулей выбежал из калитки.

Этот день Катя запомнила навсегда. И каждый раз, вспоминая те события, проклинала судьбу.

3

– Как обстановка? Где объект? Понял. Сигнализируйте сразу, хорошо? Отбой. – Поляков спрятал в карман сотовый телефон и пояснил остальным: – Пока все по-старому. Мотается по округе. То в одном квадрате сигнал срисуют, то в другом.

– Будем ждать, – пожал плечами Коротов.

Редкие машины, проползавшие по темной улице, яркими лучами фар освещали рябую стену ниспадающей с черного неба воды. С тоскливым скрипом работали дворники, сгоняя с лобового стекла капли бесконечного ноющего дождя и помогая создавать хоть какое-то подобие видимости. Окна запотевали от влажности и горячего дыхания сидящих в автомобиле людей, и изредка кто-то из оперов опускал стекло, чтобы впустить в салон прохладный и влажный ночной воздух.

Машина спряталась в обочине на углу старой хрущевки. Вдоль улицы бесконечными силуэтами тянулись трех- и пятиэтажные жилые дома. Они понуро глядели тускло горящими, завешанными изнутри, окнами на огромное черное копошащееся пятно по ту сторону разбитого дорожного полотна. Пятно жило – на это указывали редкие вспышки-фонарики далеких фар машин, невесть как оказавшихся в этом грязном бездорожье, или моргания открывающихся на миг входных дверей далеких, натыканных друг на друга домишек и землянок. Но редкие, вспыхивающие то тут, то там огоньки только подчеркивали царящую там плотную и густую черноту. Яма, как она есть.

Где-то вдалеке, наверху, прогрохотал гром. Молний не было.

– Дождь усиливается, – сплюнул Халилов. – Не лето, а параша. Тот, кто сказал, что у природы нет плохой погоды… Нехороший он человек.

В душном и сыром салоне сидели пятеро. Коротов за рулем, Халилов рядом. Сзади – Поляков и молоденький худой парнишка с выпирающим адамовым яблоком. Как его звали, Катя не помнила. Сама Катя жалась посередине.

Все пятеро были в кевларовых бронежилетах, спрятанных под натянутыми поверх куртками-дождевиками.

– Нас трое, – пробормотал Поляков, совершенно не беря в расчет Катю и паренька, включенного в группу исключительно для сопровождения следователя СК во время операции. – Там еще четверо. Семь человек. Семь… Надеюсь, хватит…

Коротов бросил, не оборачиваясь:

– Плюс фургон со спецназом, не забывай.

Поляков покачал головой и ничего не ответил. Фургон с бойцами спецназа стоял в сотне метрах от них, ниже по улице. Но задача бравых парней с автоматами заключалась не в штурме дома, а в его полном блокировании и оцеплении уже после штурма. Главное предстояло сделать оперативникам. Сыщики были на двух машинах – вторая стояла через дорогу, застыв темным силуэтом посреди дрожащих от дождя луж. В ней сидели четверо оперов, среди которых был и оперативник из Промышленного ОВД, который хорошо, как и Поляков, ориентировался в лабиринтах Ямы. Поляков сам придумал план. Но что-то не давало ему покоя. Чтобы унять нервы, он чуть припустил стекло и закурил. Как по команде, за сигаретами потянулись и Коротов с Халиловым. Катя сдержалась, хотя она нервничала и волновалась нисколько не меньше остальных.

У Полякова снова завибрировал сотовый телефон.

– Да. Понял. Будет на месте, сообщайте сразу. – отключившись, он взялся за карманную рацию и нажал на кнопку микрофона: – Группы два и три, звонила техподдержка. Наш объект заехал на территорию Ямы. Уже скоро.

Рация захрипела. Потом кто-то все-таки соизволил буркнуть в эфир:

– Понял.

Повисла тишина. Каждый старался не думать о том, как все пройдет, потому что тогда нервы разыграются не на шутку. Катя благодарила создателя успокоительного. Перед выездом на операцию, куда она напросилась сама, Катя выпила две таблетки.

– Поляков, – нарушил молчание Халилов, – ты стрелял когда-нибудь? Ну, не считая предупредительного в воздух?

– Один раз, – нехотя отозвался Поляков.

– В человека?

– По колесам.

Халилов кивнул, аккуратно стряхивая истлевший кончик сигареты в крохотную пепельницу над рычагом переключения передач.

– А я стрелял.

Катя приготовилась слушать очередную байку. Она не раз принимала участие в засадах – когда этого требовали обстоятельства, например, немедленные следственные действия после операции – и наслушалась много таких историй.

– Мы на квартиру пришли. Там жила баба, которая знала человечка, который мог нас вывести еще на одного человечка. Как обычно, в общем. Звоним в дверь. Бабский голос: «Кто это?». Полиция, говорю, откройте. Она тут ойкнула как-то. И сразу выстрел. Мы опомниться не успели, и – бабах! Прямо через дверь. Нас двое было, я и Иваныч. И повезло как – пуля между нами прошла. Прям посередине. Я рукой почувствовал жар, когда она пролетела и ошпарила кожу. Зато щепки всю рожу расцарапали.

Халилов выбросил окурок в окно, за которым, нарушая гробовую тишину, шелестел дождь, и сразу же поднял стекло.

– Мы за стволы. Я в дверь стреляю. Пять раз, как потом посчитали. Отстрелил замок, ногой е… нул и высадил ее. Ору: «Лежать, полиция!». Все дела, короче. А на полу в прихожке эта баба лежит и корчится. Рожа красная вся, хрипит. Чувак ей кулаком в солнышко двинул, хорошо так двинул, она чуть не отключилась. Потом понятно стало – чувак думал, что это она нас как-то навела на него. Чувак в розыске был. А мы там совсем по другим делам оказались. Судьба-злодейка, мать ее за ногу…

Все ждали продолжения. Даже парнишка с кадыком оторвался от созерцания залитой водой пустынной улицы и уставился на подголовник кресла, в котором сидел Халилов.

– Ну, и что дальше? – не выдержал Поляков.

Халилов вздохнул.

– Чувак в окно сиганул. Второй этаж был, невысоко. Я к окну подбегаю – а вот он, тварь, в траве. Вскакивает и улепетывает. Ору: «Стой, стрелять буду!». Он бежать. Я выстрелил. Не попал ни хрена, правда.

Коротов хмыкнул:

– И стоило огород городить?

Халилов хмуро покосился на напарника и после паузы продолжил:

– Я назад побежал. Выбегаю из квартиры. А на полу, прямо на площадке, Иваныч лежит. В луже крови. Хрипит, корчится, а в глазах… Оказывается, пока я в дверь стрелял, эта паскуда внутри тоже еще раз жахнула. А я даже не понял ведь сразу. Думал, Иваныч за мной бежит, что он рядом. А он кровью истекает. Ему в живот пуля вошла.

Коротов помрачнел. Парнишка с торчащим кадыком громко сглотнул и снова отвернулся к окну.

– Живой? – спросил Поляков. – Иваныч твой – живой?

– Инвалидность. Кишечник в двух местах, селезенка, желудок. Очень хреновое ранение. Чуть выше пуля бы вошла – и только селезенку зацепила бы. Чуть ниже – только кишка. А тут… Внутренние кровотечения большие. Его чудом с того света вытащили. Но он инвалидом остался, – Халилов задумчиво покачал головой. – Только в кино показывают, как после перестрелки наш брат мужественно заклеивает рану пластырем, а потом обнимает свою подружку с фигурой, как у топ-модели, и они вдвоем уходят к закату. А на деле мы – герои боевиков до первой крупной перестрелки. Она же и последняя. Ты или двухсотый, и вокруг тебя стоит почетный караул, а твоей жене говорят, каким ты славным парнем был. Или инвалид, как Иваныч. Или ты восстанавливаешься, но навсегда остаешься тем парнем, мимо которого однажды прошла смерть. И тогда, как правило, ты начинаешь бухать. Потому что смерть, которая проходит мимо – она меняет в тебе очень многое. Ты больше не такой, как раньше.

Ему никто не ответил. Катя вспоминала, сколько раз смерть проходила мимо нее, пусть в нее никогда никто и не стрелял. В последние недели смерть дышала рядом, иногда Кате казалось, что она слышит это дыхание. Это было невыносимо.

А потом у Полякова снова зазвонил телефон. Выслушав собеседника, он бросил короткое «Понял» и затем взялся за рацию:

– Итак, народ. Мяч в корзине. Геолокация мобильника показала, что объект находится в той самой точке, куда мы собираемся выдвигаться. Так что начинаем. Мы и группа два на позиции. Группа три, ждите сигнала и подключайтесь. С богом.

Коротов дернул рычаг передач. Машина тронулась с места и выползла на улицу. Вспыхнули фары, заливая тусклым светом дребезжащее от почти непроницаемой стены усилившегося на глазах дождя асфальтовое полотно.

Где-то позади также мелькнул свет – вторая машина с операми пришла в движение. Им предстояло окунуться в дебри Ямы другим путем и в конечном итоге оказаться позади логова бандитов.

Через 50 метров Коротов осторожно выкрутил руль, и автомобиль свернул с асфальта на уходящую вниз грязную и вязкую дорожку. Машина была с полным приводом, но рисковать Коротов не хотел, и сейчас она медленно и осторожно пробиралась по извилистой улочке вниз, к сердцу Ямы. Это была не проезжая часть, а настоящее болото. Но вместе с тем – одна из немногих улиц поселка, по которым вообще был способен проехать автомобиль. Маршрут во время подготовки операции прокладывал Поляков, знавший здесь все тропы.

– Сейчас налево, – как заправский штурман бросал он Коротову, вглядываясь вперед, на темные силуэты погруженных во мрак домов. – Да выруби ты дальний свет уже! Так, здесь прямо. На следующем повороте… Черт, где он? Не видно ни хера… А, вон, видишь? Там направо.

Минут через 10 впереди всплыл невысокий пригорок, облепленный домишками. Его правый склон был занят длинный забором, за которыми виднелось дрожащее зарево от окон расположенного в глубине двора дома. Перед воротами стояли два черных внедорожника – «Форд» и «Пежо».

Коротов притормозил напротив ворот, почти прижавшись к палисаднику стоящего по другую стороны улочки обветшалого домика с закрытыми ставнями, выкрашенного в ядовитый желтый.

– Мы на месте, – бросил Поляков в микрофон рации. Сквозь хрип и помехи – здесь, в Яме, радиосигнал заметно ухудшился – донесся голос опера из второй группы:

– Тоже добрались. Ну что, выдвигаемся?

– Да. Осторожно и без палева. Кипиш начинаем по сигналу. Отбой.

Поляков спрятал рацию в карман, натянул капюшон на голову. Протянув руку над ногами Кати, хлопнул по колену взволнованного парнишку с выпирающим кадыком:

– Артем, держи ухо востро. Свою задачу ты знаешь. Ты здесь, чтобы следователь не осталась одна. Охраняй ее и никуда не высовывайся.

– Я понял, – сглотнул парнишка.

Поляков кивнул остальным. Захлопали дверцы, и вот трое оперов оказались снаружи – увязая в грязи и горбясь под потоками бьющего с небес ливня. Катя пододвинулась к окну, провожая их тревожным взглядом. Силуэты в дождевиках побежали к воротам дома. У ворот они застыли, пригнувшись. Катя прищурилась и разглядела, что один из них – кто именно, видно уже не было – приник к замку деревянной калитки около ворот, пытаясь вскрыть его.

В это самое время где-то за территорией дома еще четверо оперативников – в дождевиках, бронежилетах и с пистолетами – точно так же пробирались к забору, ограждавшему логово бандитов. Они должны были перемахнуть через забор и на полусогнутых, прижимаясь к земле и прячась за кустами и хозяйственными постройками, пробраться к дому с тыла.

Парнишка – теперь Катя знала его имя, Артем – взялся за дверцу. Катя опешила: неужели он собирается к остальным? Но это была ложная тревога: Артем обошел машину, держась за капюшон, и плюхнулся за руль. Теперь он сидел прямо перед ней.

– На всякий случай, – пояснил Артем.

Он нервничал и не мог это скрыть. Парня едва не колотило. Катя почему-то решила, что обязана его утешить.

– Все будет хорошо. Нас много, и эти упыри нас не ждут.

Упыри, как выразилась Катя, действительно не ждали гостей. Но во всем остальном она страшно ошибалась.

4

Где-то Поляков слышал мысль о страхе, и эти слова почему-то отпечатались в его памяти. Когда человек знает об опасности, ждущей его, это не самое страшное. Столкнувшись с неизбежным испытанием, мы встаем перед выбором – либо подчиниться страху и убежать или уповать на помощь, либо вопреки страху вступить в бой. Самый же жуткий страх – страх перед опасностью неведомой. Человечество в целом и каждый индивид в отдельности непременно сталкивается с ним – рано или поздно. Какой враг притаился в темноте? Кто поджидает тебя за поворотом? Что находится там, после смерти? Если подумать об этом, становится понятно: опасность, о которой ты знаешь – уже не опасность. А вот опасность неведомая… Это и есть настоящее испытание. Лицом к лицу. Конец иллюзиям. Именно тогда человек понимает, кто он есть на самом деле.

Сейчас Поляков знал, что его ждет. Он был в этом уверен.

Но и это была очередная иллюзия.

…Коротов вскрыл замок и осторожно отворил калитку. Заглянул внутрь. Дом представлял собой вытянутую, уходящую вглубь двора конструкцию с каменными побеленными стенами и окнами в синих рамах. Ставень не было. За окнами сиял свет и гремела музыка. Коротов кивнул и первым шагнул внутрь. Поодиночке все трое пробрались во двор и, сложившись почти вдвое, держа оружие наготове, стволами вниз, и расходясь в широкую линию, побежали к дому. Под ногами чавкала грязь. На полпути Коротов и Халилов юркнули под прикрытие невысокого куста, трепетавшего под потоками воды. Поляков присел за бочку, брошенную кем-то в центре двора. Он переглянулся с операми и сквозь толщу дождя разглядел, как они кивнули.

Выудив из кармана рацию и пряча ее под капюшоном, чтобы не замочить прибор, Поляков пролаял:

– На позиции.

Сквозь звон усиливавшегося на глазах дождя и шум помех Поляков едва различил ответ:

– На позиции. Мы готовы.

– Хорошо. Начинаем!

Он бросил рацию в карман дождевика, энергично – чтобы разглядели – махнул рукой напарникам и первым засеменил к дому.

В этот момент воздух прорезали звуки выстрелов. Оглушительные, несмотря на беснующийся дождь. Поляков растерялся, не понимая, где и кто стреляет. Во дворе? На улице?

В доме разом погас свет. Полякова прошиб холодный пот от осознания того, что только что они лишились эффекта внезапности. Обитатели дома тоже услышали выстрелы!

– Начали, начали! – заорал он, вскидывая оружие.

Втроем они бросились к двери. Рация в кармане Полякова что-то захрипела, сквозь шум дождя он расслышал слабое:

– Группа три, срочно сюда! Нужна помощь! Как слышите?!

Та распахнулась, и на пороге возник смуглый, голый по пояс здоровяк с увесистой золотой цепью. Он даже сделал шаг вперед, на крыльцо, и лишь тогда увидел пришельцев в дождевиках и с оружием.

– На пол! Полиция! – во всю глотку заорал Поляков, слыша, что рядом с ним Коротов и Халилов кричали то же самое. – Быстро, на пол! Лежать!

Здоровяк обомлел, застыв с отвисшей челюстью, но руки машинально поднял. Поляков схватил его за запястье и дернул вниз, в грязь, освобождая проход. Халилов первым прыгнул на ступеньку крыльца и с пистолетом наперевес ворвался в двери дома.

Прогремел мощный ружейный выстрел. Тело Халилова с развороченной грудной клеткой, разбрасывая кровь и куски внутренних органов, вылетело из двери спиной вперед, перелетало через ступеньки крыльца и рухнуло в грязь.

Что-то орал Коротов. Шарахаясь назад и не веря своим глазам, не веря в происходящее, Поляков увидел рану размером с футбольный мяч в груди Халилова. Он умер еще до того, как рухнул на землю.

На пороге дома с помповым дробовиком в руках возник амбал с квадратной челюстью. И сразу открыл огонь. Поляков успел лишь укрыться за ошалевшим от происходящего здоровяком. Жахнул выстрел, и здоровяк заверещал. Он рухнул в грязь и принялся барахтаться и утробно – как люди делают в моменты адской боли, которая стремительно вытесняет все остальное, и человек сам становится этой болью – выть. Заряд дроби оторвал ему руку вместе с плечом. Разорванная в лоскуты, кровавая конечность валялась в луже.

Коротов открыл огонь одновременно с амбалом. Он всадил ему в грудь всю обойму, пока лязгающий затвор не застыл на задержке. Но и после этого Коротов жал на спусковой крючок табельного ствола и ревел, заглушая вой конвульсирующего в грязи и истекающего кровью здоровяка:

– АААА!

Выстрелы, сразу из нескольких стволов, загремели где-то на задней части двора, за домом. Бойня началась и там.

Поляков бросился к дверям, пока Коротов перезаряжал пистолет, продолжая кричать от сжиравшей его ненависти. Раздался звон стекла – кто-то внутри дома разнес прикладом дробовика одного из фасадных окон. Коротов вскинул оружие, но среагировать уже не успел. Прогрохотал выстрел, и заряд дроби разнес голову оперативника. Удар был настолько сильный, что уже мертвый обезглавленный Коротов отлетел назад и перекувыркнулся, прежде чем затихнуть навсегда.

Поляков влетел в дом, готовый стрелять во все, что движется. Внутри царила кромешная темнота. Поляков шел вперед, чувствуя, как его пальцы до боли сжимают рукоятку, и слыша лихорадочный стук крови в собственных висках. Дверь. Поляков направил оружие внутрь, но не было видно ни зги. Лишь густой мрак.

Рация в кармане хрипло заорала:

– «Скорую», нам нужно скорую! Группа три, «скорую» сюда! Вашу мать, где вы?!

Поляков почувствовал лед, пронзивший его позвоночник, когда в кромешной черноте перед собой увидел дернувшуюся на хрип рации тень. Поляков открыл огонь. Прогрохотали три выстрелы. Глухой стук падающего на пол дробовика, а через секунду – звук рухнувшего оземь тела.

Поляков сделал осторожный шаг в комнату. Адреналин кипел в жилах, подстегиваемый картинами кровавых увечий на телах Халилова и Коротова. Глаза Полякова адаптировались к мраку, и он разглядел еле заметный силуэт человека на полу. На нем была белая майка, в центре которой чернело пятно.

Рядом зиял прямоугольник двери, за которым теплился робкий тусклый свет. Поляков шагнул в дверь и оказался в коридоре, который вел вглубь дома. И откуда-то оттуда доносился веял ветерок, доносивший шум дождя и приглушенные крики людей.

С каждым шагом Поляков слышал крики все сильнее и отчетливее. И вот рядом возникла распахнутая дверь, за которой ревел ливень. Готовый стрелять, Поляков высунулся наружу и окаменел. Темный силуэт человека дернулся впереди, вскидывая оружие. Узнав дождевик, Поляков заорал:

– Свои! Это я! Не стреляй!

Один из оперов, член второй группы, громко выматерился и, опустив оружие, бросился к черному пятну в грязи. Поляков сделал шаг под ливень и похолодел от представшей перед ним картины.

В коричневой жиже лежал, раскинув руки, человек в семейных трусах и распахнутом купальном халате. Судя по кровавым рваным ранам на его груди, в человека разрядили как минимум обойму. Поляков сразу узнал Санчеса. Рядом валялись два утопающих в грязи пистолета.

Санчес взял слишком большую цену за свою жизнь. Один из оперов лежал на боку. Его перекошенный в предсмертной гримасе рот наполовину утопал в грязи. Еще один оперативник стонал и скулил, держась за ногу. Даже в темноте было видно, как из раны на его бедре фонтаном бьет кровь. Пуля перебила артерию. Перед ним, плюхнувшись коленями в грязь, сидел третий опер и, хватаясь то за собственную голову, то за плечо раненого, бормотал, едва не плача:

– Держись… Твою же мать…! Они скоро… Держись…!

Четвертый опер, который едва не подстрелил Полякова, снова рванул из кармана рацию и заорал:

– «Скорая» едет? Где е… ная «скорая»?!

Все позади. Когда Поляков осознал это, в его груди взорвался жар. Он вцепился в дверной косяк, чтобы не упасть. Желудок конвульсировал, готовый вывернуться наизнанку. Рвотный позыв согнул Полякова вдвое, но изо рта ничего не вышло – лишь слюна. В желудке было пусто.

– Б… дь, – сплевывая, прохрипел он. И, пошатываясь, вдоль стены побрел к фасадной стороне дома.

Как пьяный, Поляков остановился на углу. Глаза выхватывали дикие картины, которые Поляков не мог представить даже в самом жутком бреду. Коротов с разнесенной ружьем головой. Халилов, которого от мощного заряда дроби, выпущенного в упор, не спас тонкий кевлар – бронежилет просто разорвало. Здоровяк с отстрелянной рукой потерял сознание или помер от болевого шока. Он застыл, свернувшись в позе зародыша около в метре от красных ошметков собственной руки. Все было кончено.

– Б… дь… – выдохнул Поляков. Его голос дрожал, отказываясь подчиняться, как ноги паралитика. Что-то животное внутри продолжало биться в агонии, не веря, что опасность миновала. Полякова снова скрутило, и сжавшийся в комок желудок все-таки исторгнул из себя какие-то ошметки. Поляков сплюнул в грязь.

Грохнула калитка. Во двор ворвались черные тени с автоматами наизготовку. Закрепленные под стволами яркие фонарики слепили. Поляков, не разгибаясь, поднял руку с пистолетом вверх, давая понять, что свой. Хотя сейчас – после всего, что произошло вокруг – ему было наплевать, пристрелят его собственные коллеги или нет.

Его снова скрутило.

Бойцы бросились в дом, лучи света зашарили за окнами. Другие спецназовцы метнулись за дом. Один из автоматчиков склонился над Поляковым и тронул его за плечо, что-то говоря. Поляков вздрогнул и отшатнулся.

– Что?

– Я говорю, не ранен?

– Живой…

Спецназовец собрался оставить его, когда Поляков вспомнил, с чего все началось. Холодея от страшных предчувствий, Поляков схватил бойца за руку.

– На улице – что там? – стараясь перекричать дождь, захрипел он. – Были выстрелы…! Все началось со стрельбы на улице…! Кто стрелял?

Спецназовец покачал головой, показывая, что все плохо.

– Тебе лучше самому посмотреть.

«Катя. Нет. Только не это. Лучше бы пристрелили меня», – проносились лихорадочные мысли в голове Полякова. Он бросился – насколько позволяли непослушные, негнущиеся ноги – к калитке и выбежал за ворота.

Автомобиль с полным приводом стоял, как и раньше – пять минут назад, показавшихся Полякову нескончаемым безумным адом – через дорогу. Водительская дверца была распахнута. Парнишка, пришедший в Промышленный ОВД всего лишь полтора года назад младший опер по имени Артем, был мертв. Его ноги оставались в салоне, а тело вывалилось наружу, упираясь неестественно вывернутой головой в месиво из грязи. В руке Артем сжимал пистолет.

Катя стояла перед автомобилем. На ней не было капюшона, и волосы облепили ее лицо, как водоросли. Сквозь пряди волос были видны ее дикие глаза и перекошенный рот. Рядом с Катей стоял один из бойцов спецназа и что-то ей говорил, но Катя его словно не замечала. Она озиралась по сторонам так, словно впервые оказалась на этой планете, и рыдала навзрыд.

Живая. Поляков сам готов был рыдать, увидев, что самая страшная его догадка не подтвердилась. Живая.

Он побежал к Кате.

– Катя? Что случилось? Господи! Что случилось?

– Сергей? – с отчаянием и надеждой, увидев его лицо, вскрикнула Катя. Она бросилась к Полякову и обняла, пытаясь словно вжаться в него своим бьющимся в ознобе и истерике телом. – Ты здесь! Как хорошо…!

Поляков взял ее за плечи и отстранил, заглядывая ей в глаза и пытаясь понять хоть что-то.

– Катя, что случилось? Кто стрелял? Что здесь было вообще?

– Я не знаю! – прокричала Катя, сотрясаясь от рыданий. – Я не помню! Я даже не знаю, как я здесь оказалась!

5

– Их было четверо. Санчес, он же Иван Мохов. Еще двое: Артем Линовицкий – тот, которому свои же руку отхерачили, и Василий Кривцов, которого Коротов успел снять. У них при себе права были. Имя четвертого, который палил из окна, пока не установили. Будем пробивать по пальцам.

Гапонов и Шмаков, мрачные, словно постаревшие и усохшие за один миг, пробирались по утопающей в грязи дорожке к дому. Во дворе кипела работа. Мощные прожектора на специальных ножках были расставлены квадратом вокруг места бойни, чтобы облегчить работу криминалистам. Изувеченные тела оперативников накрыты кусками полиэтилена, наружу торчали только их ноги. Эксперты делали свою работу, несмотря на грязь и продолжающийся дождь, с каждой минутой все сильнее размывавший и превращавший в непроходимую кашу землю под ногами.

– Санчес самым отмороженным оказался, – продолжал Шмаков. Он пытался взять себя в руки, но голос – пустой, словно из него вытянули всю жизнь – выдавал полковника с головой. – Когда началась стрельба, он зачем-то побежал к задней двери, которая вдет на огород. Или уйти надеялся, или черт его знает… У него при себе два ствола было. Распахнул дверь, увидел ребят и открыл огонь с двух рук. Как в кино. Пока его не сняли, успел двух наших зацепить. Одного насмерть.

– А второй?

– Увезли, как только смогли. «Скорая» на всех порах летела. Но у парня артерия перебита, он столько крови потерял к этому времени…

– Новостей пока нет?

– Там двое наших дежурят. Как только что-то выяснится, они сразу дадут знать. Я сказал, звонить лично мне.

Гапонов кивнул.

– Под чем они были?

– А сами посмотрите…

Шмаков первым шагнул в дом. Сложив зонтик и передав ему стоявшему в дверях бледному ППСнику, Гапонов последовал за полицейским. Комната представляла собой полноценную студию – банда обосновалась в Яме с завидным комфортом. Кожаная мягкая мебель, миниатюрная барная стойка и холодильник, битком заваленный выпивкой самого разного калибра. В центре комнаты лежал труп бандита в майке, которого пока не удалось идентифицировать. Рядом валялись стрелянные гильзы от дробовика и само помповое ружье.

– Вон, – махнул рукой Шмаков, – на столе.

Журнальный столик из черного дерева был придвинут к дивану, обитому белой кожей. На столе стояли наполовину опорожненные стаканы, были разбросаны пачки дорогих сигарет и бензиновые зажигалки. А еще – несколько узких дорожек из белого порошка, уже готовых для употребления. Рядом валялись золотая кредитная карта и долларовая купюра, свернутая в трубочку.

– Знаете, что такое культ Карго? – осведомился Гапонов, изучая следы банкета. Шмаков не ответил, и Гапонов продолжил: – Забавная религия некоторых островитян в Тихом Океане. Во время второй мировой американцы понастроили там авиабаз. И с воздуха сбрасывали ящики с провизией. Аборигены раздобыли такие ящики, и им очень понравилось, что шмотки и вкусности могут падать прямо с неба. А потом война закончилась. Американцы бросили базы и ушли. Вкусности с неба тоже перестали падать. Но аборигены не растерялись. Они связали закрытие базы с пропажей халявы, но перепутали причину и следствие. Решили, что, если оживить базы, вкусности снова посыплются с неба.

– И… – протянул Шмаков осторожно, – при чем тут все это?

– Аборигены делали постройки из бамбука, имитирующие самолетные вышки. Ставили часовых с палками, которые должны были заменить автоматы. Строили муляжи самолетов из пальмовых веток. Даже устраивали военные парады. Для них все это было очень серьезно. Практически религиозные обряды. А посмотреть на них со стороны – что увидишь? – Гапонов кивнул на столик: – Так и все эти современные «крутые». Одни слушают рэп и носят широкие куртки, чтобы быть похожими на наркоторговцев из черных кварталов, которых видели в кино. Другие покупают кокаин и даже бумажку из доллара скручивают. Все, чтобы почувствовать себя, как крутые гангстеры из телевизора. Думают, что все делают правильно. Но на деле получается просто жалкая пародия, как у аборигенов с островов в Тихом Океане. Культ Карго.

Покачав головой, Гапонов вышел из комнаты, оставив Шмакова размышлять над его словами наедине с трупом бандита и копошащимися в комнате криминалистами в полиэтиленовых комбинезонах.

Катю он обнаружил там же, где она была, когда начальник городского СК прибыл на место бойни полчаса назад. Она сидела за распахнутой дверцей в салоне одного из экипажей ППС и курила. Пальцы дрожали, и огонек сигареты, которую Кате дал кто-то из работавших на месте ЧП сотрудников, словно выписывал в воздухе какие-то таинственные сигналы. Отблески мигалок десятка машин, набившихся на улице перед пригорком, вспышками освещали ее лицо. На Катю было жалко смотреть. Ее подбородок дрожал, а в глазах было столько стыда, боли и ужаса, что Гапонов не выдержал и отвел глаза. Обойдя машину, он забрался в салон и уселся рядом с Катей.

– Мазурова.

Нет ответа.

– Мазурова!

– Я слышу, – тихо пробормотала Катя.

– Что произошло? Кто парня подстрелил?

– Я… Я не знаю, Ефим Алексеевич.

– И как это понимать? Ты его не видела, что ли? – и снова ответа не последовало, что на этот раз вывело Гапонова из себя. – Твою мать, Мазурова! Убили четырех оперов, пятый при смерти на операционном столе! Четырех, Мазурова! Такого в этом долбанном городе вообще никогда не было! Это ЧП федерального, б… дь, масштаба, ты понимаешь? Так что соберись ты уже, черт тебя подери! Что произошло?

– Я не помню! – крикнула Катя в отчаянии. – Я ничего не помню! Понимаете меня? Я просто не помню!

– И как это понимать?

Катя скрывала это ото всех всю свою жизнь. О ее проблемах знали только самые близкие. Теперь еще и Костя, хотя Катя уже сомневалась, что его можно отнести к ее близким. Остальной мир, состоявший из многочисленных коллег и начальников, даже понятия не имел, с чем жила Катя.

Но сейчас ей было плевать на все.

– Все началось после смерти сестры, 18 лет назад, – сказала она. – Здесь, в Яме. Эти провалы в памяти бывают нечасто, но обычно в момент сильного стресса. Это называется криптомезия.

– Крипто… кто?

– Повторяющаяся криптомезия. Посмотрите в интернете. Человек находится в привычной обстановке и вдруг – бац – он забывает про все. Как будто только проснулся. Он ничего не помнит и даже не подозревает, как здесь оказался. Забывает иногда последние пять минут, иногда полчаса, а иногда могут стереться и последние несколько часов. Ты просыпаешься посреди улицы и даже не представляешь, что происходит, куда ты идешь, кто эти люди вокруг…

– Твою же мать, – протянул Гапонов.

– Чтобы хоть как-то справляться с этим, я приучила себя записывать важные вещи в блокнот. «Ужин в ресторане», «Выезд на место преступления», «Заседание у Гапонова». Чтобы подглядеть в шпаргалку, если случится очередной приступ. Но угадать получается не всегда.

– Ты… Ты пробовала…? Это лечится вообще?

– Когда все это началось, родители показывали меня врачам. Самым разным врачам. Делали томографию, другие обследования… Все в норме. Причины психологические. Врачи объяснили, что мое сознание таким образом пытается защитить себя от сильных стрессов. И в итоге неприятные вещи, от которых сознание пытается отбиться, не попадают из кратковременной памяти в долговременную. Все сложно. И никто не знает, как это лечить. Я борюсь с этим гадством полжизни. Ходила к психологам, один раз даже была на гипнозе. Постоянно пью успокоительное. Но… Сами видите, помогает не очень…

Гапонов долго молчал, переваривая услышанное. Катя докурила сигарету и уставилась в никуда.

– Катя, почему я об этом не знал?

– Приступы бывают редко.

– Редко, но метко, – огрызнулся шеф. – Ты скрывала это ото всех, потому что отлично знаешь: с такими… особенностями, скажем так, ты бы не прошла медкомиссию. И никогда не смогла бы работать следователем. Ты просто не можешь выполнять эту работу по медицинским, черт возьми, показаниям!

– Могу. Выполняла же. Я в следствии почти…

– «Могу»? – злился Гапонов. – Катя, сегодня полегли четыре сотрудника! Все убийцы уничтожены на месте, кроме одного – того, кто стрелял в этого парнишку. Ему 22 года было всего! Пацана подстрелили у тебя на глазах, но почему-то не тронули тебя. Почему? Ты не знаешь. Кто стрелял? Эту тварь нужно найти, у нас есть свидетель, да еще не обыватель какой-то с улицы, а самый что ни на есть следак! Но следак впал в истерику, и поэтому не может ничего вспомнить. А где-то там спокойно гуляет убийца мента!

Катя подавленно молчала. Гапонов имел полное право говорить все это и не только это. Катя отлично понимала, что сегодняшняя ночь стала концом ее карьеры. Но сейчас ее это не беспокоило. Она чувствовала себя так, будто наглоталась антидепрессантов. Ей было плевать на все. Полная апатия.

У Гапонова зазвонил сотовый. Чертыхнувшись сквозь зубы, он взял телефон. Говорил обрывисто и резко:

– Да. Кто он? Что на него есть? … Даже так? Вот паскуда… Адреса есть? Срочно ищите и высылайте группы по всем адресам, где эта тварь может отсиживаться. Плевать, что ночь. Подключайте столько людей, сколько нужно. Только достаньте его. Докладывать немедленно, мне или Шмакову.

Он убрал мобильник в карман влажного от дождя кителя и покосился на Катю.

– Имя пятого члена банды узнали. Криминалисты первым делом сняли в доме все пальцы и отправили в штаб, где сразу пропустили через базу. Все четверо, которых наши ребята подстрелили, и этот пятый – все в картотеке имелись. А у этого Фокина, между прочим, и машина есть. Джип «Тойота» черного цвета.

Катя вздрогнула.

– Как вы сказали? Фокин?

– Кирилл Фокин. Сейчас поднимают материалы на него, ищут все адреса, где он может быть: родня, подельники… – Гапонов осекся, заметив, как вытянулось и без того серое лицо Кати. – Что такое? Ты его знаешь?

Катя не верила своим ушам. Такого не могло быть. Тот самый 14-летний мальчишка, глядевший на всех взглядом затравленного волчонка. Тот самый вечно жующий паренек из ее прошлого, которого все подростки и даже дети окрестили дурачком и разбегались при его виде.

– Он из Ямы. Вырос здесь. На четыре года младше меня.

Гапонов соображал быстро.

– Так-так. Он мог тебя узнать, как думаешь?

– Мне тогда 18 лет было… Я изменилась, но не настолько, чтобы…

– Вон оно что, – угрюмо кивнул шеф СК. – Теперь все понятно. Считай, что мы знаем имя убийцы мента. И теперь ясно, почему ты живая. Он приехал на посиделку со своими подельниками. Подъехал к нашей тачке и увидел тебя. Увидел и узнал… Пацан нервничать начал, за ствол схватился… А этот упырь его расстрелял. А тебя не стал. Пожалел.

Он сокрушенно покачал головой и выбрался из машины.

– Ефим Алексеевич! – Гапонов обернулся. – Что… Что со мной теперь будет?

– Ты сама все знаешь, Мазурова. С твоими проблемами… После того, что здесь стряслось… Тебе не место в следствии. – он поколебался и добавил перед тем, как захлопнуть за собой дверцу и уйти: – Соберись. Успокойся. Постарайся выспаться. Завтра у тебя будет непростой день.

Оставшись одна, Катя уткнулась лицом в ладони и тихо заплакала.

6

Катя вышла из здания городского отдела Следственного комитета РФ по региону. В руках была коробка с личными вещами, накрытая пакетом, чтобы мелкий моросящий дождь не залил ее содержимое.

Подойдя к машине, Катя отключила сигнализацию. Поставила коробку в багажник, захлопнула его и открыла водительскую дверцу. Перед тем, как сесть, она обернулась и в последний раз посмотрела на здание, которому отдала почти треть своей жизни.

Вот и все.

Сев за руль, она вырулила с парковочного места и, включив передачу, рванула вперед.

За два дня, прошедших с момента бойни в Яме, произошло многое.

Во-первых, Катю уволили. Точнее, она уволилась сама – по собственному желанию. Заявление оформили задним числом, и по документу выходило, что уволить ее из СК Катя попросила две недели назад. По всем бумагам выходило, что в закончившейся побоищем операции в Яме позапрошлой ночью Катя не принимала участия. Ее там просто не было. В машине сидел лишь молодой оперативник по имени Артем. Все – и следствие в лице Гапонова, и дознание в лице Шмакова – решили, что так будет лучше всего. Это была официальная информация, а значит, так было на самом деле.

И теперь Катя была свободна, как ветер.

Во-вторых, Кирилл. Его задержали под утро на выезде из города, когда он пытался скрыться на своей черной «Тойоте». Сработали сотрудники ГИБДД: их компьютер среагировал на регистрационный номер находящийся в розыске машины Кирилла, когда та промчалась мимо установленной в километре от поста камеры. За время, понадобившееся Кириллу, чтобы преодолеть эту тысячу метров, полицейские растянули шипы вдоль дороги, успели перекрыть проезд двумя машинами с включенными мигалками и схватились за оружие. Сопротивления Кирилл не оказывал. Может быть, потому, что посты были усилены – полиция продолжала работать в особом режиме – и на несущуюся по трассе черную «Тойоту» направили сразу четыре автомата.

Катя видела его фотографию. Кирилл за прошедшие годы изменился очень сильно. Он был плотным, крепким мужиком с квадратной головой и внушительной челюстью. С таким лучше не связываться. А еще чем-то неуловимым он походил на композиционный портрет – фоторобот – серийного убийцы из Ямы.

Что до руководства СК, то ни у кого не было никаких сомнений. Они взяли маньяка.

Неужели это действительно он, думала Катя, покидая навсегда здание СК.

Катя вспоминала подростка, который бродил, всеми отвергнутый, по улочкам Ямы. Дети и молодежь постарше, вроде Вали и ее подруг, обходили Кирилла за версту, считая дурачком. А потом начались убийства. Семь жертв, среди них и сама Валя.

Неужели это он…

Кирилл мстил за то, что девчонки показывали на него пальцем. Мстил за смерть матери. Психиатр настаивал, что толчком к паталогии у серийного убийцы чаще всего является сильнейшая детская травма. У Кирилла Фокина такая была. Повесилась его мать.

Повесилась, мысленно повторила Катя. А перед глазами проплывали – одна за другой – жертвы маньяка. Все они были задушены. Асфиксия, ставшая причиной смерти матери Кирилла, стала и способом убийства.

Неужели это он…

Те же самые мысли терзали и Полякова.

Два дня напролет, с утра до вечера, он отписывал бумаги и отвечал на вопросы следователей из комитета, которым поручили расследовать бойню в Яме. Вопросов к Полякову было много. Еще бы: из восьми оперов, принимавших участие в операции, погибли четверо. Пятый находился в реанимации в критическом состоянии, и никто не мог сказать, выкарабкается он или нет.

Во время разговоров со следователями Поляков узнал, что официально Кати в ту страшную ночь не было в Яме. Полякову намекнули – «Это для ее же блага». Он не спорил. Еще ему сообщили, что Катя ушла из следствия. Это была новость, но Поляков почему-то не удивился.

Как сказал Халилов тогда, перед операцией: «Мы – герои боевиков до первой крупной перестрелки. Она же и последняя. Ты или двухсотый, и вокруг тебя стоит почетный караул, а твоей жене говорят, каким ты славным парнем был. Или инвалид, как Иваныч. Или ты восстанавливаешься, но навсегда остаешься тем парнем, мимо которого однажды прошла смерть. И тогда, как правило, ты начинаешь бухать. Потому что смерть, которая проходит мимо – она меняет в тебе очень многое. Ты больше не такой, как раньше».

Учитывая, что эти слова были сказаны человеком, которому суждено было прожить еще всего лишь полчаса, они звучали особенно страшно.

Много раз Поляков порывался позвонить Кате, но каждый раз что-то мешало. Поляков даже подумать боялся, что могла чувствовать Катя. Ее лицо, когда она стояла перед расстрелянной машиной… Поляков уже видел это лицо 18 лет назад. И оно навеки отпечаталось в его памяти. Поэтому Поляков решил не терзать Катю.

В перерывах между допросами и написанием рапортов и отчетов Поляков пил кофе, курил и думал. В том числе о Кирилле.

Поляков слышал, что дело шьют именно Кириллу. Опер понятия не имел, дает ли тот показания, есть ли доказательства. Теперь это было делом Следственного комитета и только его, и до полиции долетали лишь скупые обрывки новостей и сплетни. Однако все эти клочки информации говорили лишь об одном – за Кирилла взялись плотно, а значит, не отстанут, пока не будет собрана доказательная база, гарантирующая обвинительный приговор.

Поляков вспоминал убийства, совершенные 18 лет назад. И ловил себя на одной мысли. Кирилл – убийца, главарь банды черных риелторов, отморозок и палач, по которому плакала виселица. Но он не был маньяком из Ямы.

У Кирилла не было следов травмы от укуса пятилетней давности, когда в отчаянной борьбе с серийным убийцей Рамиля Даутова вырвала из его руки кусок мяса.

Психиатры утверждают, что серийные убийцы созревают годам к 30, после чего решаются на убийства. Да, это была очень средняя цифра – но средняя в разумных пределах. А тогда, 18 лет назад, Кириллу было всего 14.

Но самое главное – Поляков помнил, каким Кирилл был 14 лет назад. Низкий, щуплый и сутулый пацан. Он физически не мог сделать все то, что ему приписывают. Жертвами были 20-летние, крепкие, на голову или даже на две выше него, девушки. Но даже если допустить, что Кирилл использовал какую-то хитрость, был один один факт, который разбивал вклочья всю версию.

Этим фактом была Рита Пархомова, 17-летняя жертва №2. Маньяк умудрился поднять ее на дерево выше ее роста и повесить на собственном ремне. Рита была крепкой выпускницей школы. Как 14-летний щуплый пацан мог совершить все это?

От размышлений Полякова оторвал шеф, позвонивший по внутреннему телефону и велевшему явиться к нему в кабинет. Когда Поляков переступил через порог, Заволокин сидел, откинувшись в кресле. Кивком головы велел подчиненному сесть. И почти минуту задумчиво изучал Полякова, как найденный на раскопках артефакт.

– Я был оперативным дежурным пять лет назад, – сказал Заволокин. – Ты уже работал здесь. Помнишь об этом, Поляков?

Тот нахмурился, поняв, что разговор будет непростой.

– Так точно.

– Это хорошо. Так что, Поляков, скажешь? Копаешь под меня?

– Никак нет.

– Забавно. Тот рапорт, который ты мне принес тогда… Про торговку с рынка, которая якобы видела этого серийника из Ямы.

– Она опознала его по фотороботу, – ввернул Поляков.

– Да мне плевать сейчас, – чуть повысил голос Заволокин. А затем продолжил почти ласково: – Ты там на оперативного дежурного по ОВД бочку катил. Не знаю, ты забыл, что я сам в те годы дежурным пахал, или просто не подумал… Я твою писульку завернул. И что я узнаю? Следака из комитета начинает через убойщиков пробивать ту же самую тему. Приплыли, думаю я. Наш Поляков совсем берега потерял и решил действовать за моей спиной. Так дела не делаются, Поляков. Только не в нашей системе. Только не в моем отделе.

Поляков промолчал.

– Ту следачку, кстати, выперли из комитета, – продолжал Заволокин. – Я знать не знаю, кто она вообще такая и что из себя представляет. Понимаю только, что она тебе какая-то подружка. – неожиданно майор ухмыльнулся: – Жаришь ее, Поляков? Ну давай, колись. Между нами, мальчиками.

Поляков снова промолчал. А Заволокин решил, что играть спектакль достаточно.

– Короче, – сухо бросил он. – Я тебя один раз предупреждал. Больше не буду. Такие, как ты, мне в отделе не нужны. Пиши рапорт об увольнении.

Сердце Полякова сжалось. Такого крутого поворота он не ожидал.

– Все поймут, – заметил Заволокин. – Перестрелка, бойня, трупы, стресс… Не смог больше работать и все такое. Хотя, если хочешь остаться в органах, я, в принципе, мешать не буду. Можешь перевестись куда-нибудь. Хотя бы назад в ППС, например. Ты же там вроде начинал когда-то? Дело твое, как поступить. Но здесь работать ты больше не будешь. Я ясно выражаюсь?

Полякову понадобилось несколько секунд, чтобы осознать – разговор закончен. А вместе с ним и 17 лет работы в органах.

– Так точно.

– Тогда свободен.

…По пути Катя заскочила в продуктовый магазин и купила пару десятков, точное количество она даже не считала, больших и прочных полиэтиленовых пакетов. Да, это было бегство, далеко не первое в ее жизни – но иначе Катя не могла.

Вспоминалось лицо Кости, когда она предложила ему поискать вместе ее пропавшую маму. Красивый, успешный, Костя ведь хотел сойтись и завести семью совсем с другим человеком. Он рассчитывал на симпатичного и, главное, перспективного юриста, следователя по особо важным делам из Следственного комитета. А ему досталась невротичка с приступами в виде периодических провалов в памяти в довесок с больной матерью, за которой нужны были постоянные уход и присмотр. И этот мир – мир, в котором жила Катя – был совершенно чужд Косте.

Но самым удивительным было открытие, которое сделала Катя в ту ночь, оставшись у мамы, но очень долго еще не смыкая глаз. Сам Костя тоже оказался не тем, кто нужен был ей. Иначе бы она уже давно поделилась со своим, как казалось, будущим мужем историей своей жизни. Историей, начавшейся 18 лет назад и сделавшей Катю тем, кем она являлась сейчас – со всеми ее минусами и недостатками.

Они попросту были чужими.

Квартира была пуста. Разгар рабочего дня, и Костя находился в офисе – делал свои дела, совершал звонки и встречался с людьми. Поэтому Катя и приехала сюда именно сейчас.

Спешно рассовав всю свою одежду по пакетам – Катя ничего не складывала, а просто запихивала, наплевав на аккуратность, лишь бы справиться со сборами как можно быстрее – она за четыре ходки вниз загрузила не только багажник, но и половину салона своей малолитражки.

Вернувшись наверх за последними четырьмя пакетами, уже ждавшими ее в прихожей, Катя на всякий случай обошла все комнаты. Ничего не забыла. У двери задержалась. Повинуясь импульсу, Катя прошла на кухню, взяла салфетку и лежавший на столе карандаш и нацарапала большими буквами: «Так будет лучше для нас обоих». Подумав, приписала внизу: «Прости». Никакой вины Катя не испытывала, но так, наверное, было правильнее.

Рядом с запиской положила ключ от входной двери. Подхватила пакеты – и ушла, навсегда захлопнув за собой дверь.

Мама открыла рот и так и застыла, наблюдая, как бодро, но чуть виновато улыбается Катя, занося в квартиру первую партию из своих пожитков.

– Что с Костей? Поругались?

– Никто не ругался. Честно, мам. Мы просто – как это называется? – решили сделать паузу.

– Надеюсь, не из-за меня?

– Ты здесь ни при чем. Клянусь тебе.

Катя поставила пакеты и обняла маму. Единственный оставшийся на этой земле родной человек. Как она была рада, что вернулась.

Катя быстро занесла все свои вещи. Закрыла дверь на ключ и вдохнула знакомый запах стен, после далекого уже бегства из Ямы ставших ей домом.

Теперь все пойдет по-старому. Не нужно даже приплачивать соседке – а с учетом полного отсутствия доходов у теперь уже безработной Кати, это было еще и выгодно.

В глубине души Катя догадывалась, что попросту обманывает себя. Деланная радость, которой она пыталась заглушить кошек, скребущих у нее на душе. Катю уволили с работы, узнав ее позорную тайну, ее жених ее не любит, в свои 38 лет она осталась без всего… И Катя попросту сбежала от всего мира и спряталась под крылышком у мамы, как ребенок.

Ну и пусть, отмахнулась Катя и пошла на кухню. Мама колдовала у плиты.

– Что готовишь?

– Да вот картошку сварить решила… А теперь думаю: дай-ка я лучше пожарю. Ты же всегда любила картошечку жареную. Да еще и с кефиром. У меня кефир тоже есть!

– Обожаю, – улыбнулась Катя. – Как помочь?

Она боялась, что к вечеру, как часто бывало, маме станет хуже. Но сегодня пронесло. Мама осознавала где она, называла Катю по имени и реагировала адекватно на каждый вопрос. Болезнь Альцгеймера сегодня отступила – очевидно, сжалившись над Катей и решив подарить ей хотя бы один спокойный вечер.

У Полякова тоже было общение с семьей. Сегодня был один из вечеров, когда он по взаимной договоренности мог позвонить сыну. Вернувшись домой, Поляков поглядывал на часы, пока не стукнуло десять вечера. Тогда он распахнул ноутбук, устроившись по-турецки на своем матраце, и нажал заветную кнопку видеовызова.

– Ты как, пап?

– Привет, сын. Как дела?

– Ты как? – настаивал Егор. – Мы когда в интернете прочитали, офигели все… Тебя точно не ранили?

Поляков догадался, о чем идет речь. Он не проверял новости и даже не подозревал, что о бойне в Яме написали СМИ. Хотя, если подумать, они не могли не написать – учитывая количество трупов, новость была лакомым кусочком для всех любителей погорячее.

– Там что, моя фотография была?

– Да нет, фотки не было, имя только назвали. Сергей Поляков, оперуполномоченный этого, как его, уголовного розыска… Я вообще чуть под стол не упал, когда услышал! Мне потом со школы давай звонить. Пацаны, девчонки. Все орут: «Это твой батя? Это твоя батя?». Телефон аж отключить пришлось, прикинь?

Поляков не мог вспомнить, когда в последний раз Егор смотрел ему в глаза, а не косился на экран смартфона, и когда сын в последний раз разговаривал с ним с таким упоением. И пусть это был лишь новостной ажиотаж. Поляков наблюдал за подростковым лицом Егора и оживленно бегающими глазами, так похожими на его собственные, и улыбался.

– Тебя там генералом сделать не хотят еще?

Поляков вспомнил, как в шесть часов вечера положил рапорт на стол Завалишина, и хмыкнул:

– Не в этот раз. – Так ты теперь, значит, звезда у вас во дворе?

– Скажешь тоже, звезда! Ты звезда. Прям герой. Я в интернете сегодня весь день всю инфу, которая есть, перелопачивал. Там целая война у вас была! Круто, вообще! Было страшно? Па, ты на самом деле герой. Я не прикалываюсь, честно. Я бы… не знаю, обгадился бы со страху, наверное.

– И я чуть не обгадился, – отозвался Поляков. – Неважно, сколько тебе лет, 11 или 38. Умирать никому не хочется. И я не герой, Егор. Я одинокий усталый человек, который чувствует себя стариком и мечтает, чтобы все это когда-нибудь закончилось.

Егор смутился, почему-то приняв это на свой счет.

– Тебе… Одному жить фигово, наверное? Я никогда не спрашивал. Не знаю, почему. Мы уехали, но мы-то вместе живем. А ты…

Поляков видел, как Егор из всех сил пытался сказать отцу что-то теплое. Наверное, нужно угодить в эпицентр кровавой бойни, чтобы собственный сын вспомнил о твоем существовании.

– Не думай об этом, – сказал Поляков. – Егор, все то, о чем ты сейчас говоришь – каждый когда-нибудь пройдет через это. Даже ты.

– Что? Почему?

– Знаешь, многие родители считают, что дети принадлежат им. Но они могут пороть эту чушь только до тех пор, пока ребенок не вырастет. А потом он уходит, оставляя у них тоскливую дыру в сердце. И пусть у него все замечательно, лучше, чем у всех, он самый успешный и счастливый человек во вселенной – они рады, но дыра в сердце ноет. Потому что он не рядом с ними. Он где-то там. Мне в этом плане легче. Я еще не немощный старик, которому только и остается, что сидеть в кресле-качалке и жалеть себя. – Поляков улыбнулся оробевшему Егору и дотронулся пальцем до монитора, виртуально гладя сына по голове. – Просто вспоминай иногда, что где-то далеко есть человек, который любит тебя не потому, что о твоем бате говорят в новостях, или потому, что у тебя крутая мобила или много денег. Нет, он любит тебя за то, что ты просто есть. Помни об этом, пожалуйста. Больше мне не нужно ничего.

После разговора с сыном Поляков разволновался до такой степени, что даже почувствовал комок в горле. Как тряпка, рассердился Поляков сам на себя. Наверное, это подкрадывается старость. А может быть, все стрессы последних недель скопились до критической точки и теперь начинают прорывать плотину. Поляков открыл холодильник и выудил с полки бутылку пива, чтобы как-то унять нервы.

Сегодня он твердо решил напиться. Поводов было хоть отбавляй. Уже завтра начиналась новая жизнь. Без дежурств, разводов и совещаний. Без рапортов, притонов и камер. Даже без обязательных подъемов в семь часов утра.

Поляков закурил, сделал глоток из ледяной бутылки и присел у окна. По стеклу ползли капли мелкого дождя, упорно продолжавшего терзать город. За окном виднелся чернеющий громадной жирной кляксой муравейник Ямы.

Где-то там сейчас спали его собственные родители, которых он любил, понимая, что когда-то давно они из кожи вон лезли, чтобы дать ему, сопливому пацану, еду, одежду, крышу над головой. А еще воспитать – так, как могли. Поляков любил их, но не мог заставить себя приходить в этот дом, наполненный злобным брюзжанием доживавшего свой век отца и скорбными охами матери.

Где-то там, в распластавшемся за окном Замаячном поселке, Поляков оставил свою молодость, полную счастья и надежд, которая закончилась одним августовским днем 18 лет назад.

И где-то там, в проклятой Яме, затаился настоящий убийца.

7

Постучав в дверь, Поляков приоткрыл ее и заглянул внутрь.

– Здравствуйте. Помните меня?

Белянский жевал бутерброд, запивая чаем. Покосившись на дверь, нахмурился, вспоминая.

– Угрозыск? Полякин, кажется?

– Поляков.

– Вы ко мне?

Не дождавшись разрешения войти, Поляков проявил инициативу, шагнул в кабинет и закрыл за собой дверь.

– Ваше дело ведет другой отдел, – сообщил Белянский.

– Конечно. Я у вас по своей инициативе. Буквально на пару минут. Хочу узнать, что там с Кириллом Фокиным. До нас информация не доходит никакая.

Белянский отложил бутерброд, поискал салфетку и вытер губы.

– Молодой человек, я не думаю, что это правильно – рассказывать подробности самого резонансного уголовного дела в городе каждому, кто принимал участие в оперативных…

– Ваша бывшая подчиненная, Мазурова, – перебил его Поляков. – Мы знакомы с ней практически с детства. Я тоже вырос в Яме. Сестра Мазуровой была моей невестой. Потом ее задушили и выкололи ей глаза. Я ждал его возвращения 18 лет. К тому же, именно я принес информацию, которая в конечном итоге и помогла взять Кирилла Фокина. Вам не кажется, что я имею право знать хоть что-то?

Белянский вперил в Полякова мрачный взгляд.

– Мда. Сочувствую вам, молодой человек. Это ведь… Это ведь вы были тогда в Яме? Когда погибли пятеро сотрудников?

– Четверо.

– Пятеро, – хмуро поправил Белянский. – Пятый скончался сегодня ночью в реанимации, не приходя в сознание.

Поляков не знал, что ответить, и просто кивнул. Он вспомнил перекошенное лицо оперативника, который лежал в грязи под проливным ночным ливнем и сжимал бедро, из которого фонтанировала кровь.

Белянский все же решился и жестом предложил ему сесть.

– Не знаю, что именно вас интересует. С Кириллом Фокиным идет работа. В его машине мы нашли две стреляные гильзы. Провели баллистическую экспертизу. Теперь уже точно установлено, что это он расстрелял того молодого оперативника, который остался в машине, когда все остальные отправились брать подозреваемых. Фокин подъехал, очевидно, заметил незнакомый автомобиль и решил проверить, кто это. А паренек занервничал, за ствол схватился… Фокин его и опередил. И тем самым подал сигнал остальным, в результате чего вышло то, что вышло… А сам просто уехал. Но не учел, что он стрелял из окна, и две гильзы попали в салон. Зато теперь у нас есть железная доказуха.

– Хорошо. А по поводу убийств девушек? Нашли что-нибудь? Он дает показания? Есть хоть что-то?

Белянский тяжело вздохнул. Поднялся и отправился к шкафу, в центральный отсек которого был утоплен телевизор. Белянский взял с полки диск и вставил его в проигрыватель, видневшийся над телевизором. После чего вооружился двумя пультами дистанционного управления.

– Дает ли он показания, спрашиваете… Сейчас я вам покажу кое-что, чтобы вы поняли, с кем мы имеем дело.

Начальник отдела по расследованию особо важных дел городского СК нажал на воспроизведение. На экране телевизора вспыхнула картинка. Комната для допросов СИЗО: привинченный к полу стол, два стула, серые голые стены. Установленная под потолком камера была направлена исключительно на стул, предназначенный для допрашиваемых лиц. В записи на нем восседал плотный светловолосый здоровяк с характерным взглядом исподлобья. Так, почти вживую, Поляков его еще не видел. Белянский принялся проматывать видеоматериал, следя за хронометражом, указанном в верхнем правом углу экрана. Затем нажал кнопку «play».

– Мир это один большой маскарад, – Кирилл обращался к следователю, оставшемуся за кадром. Говорил спокойно, почти снисходительно. – Одежда, голос, жесты, имидж, повадки, даже прическа – все подделка. Каждый из человечков за этим окном пытается слепить из себя кого-то другого, кем он не является на самом деле. Все врут самим себе. Все носят маски. Но у одних под этими масками нет ничего. Пустота, пшик. А у других – такое, что ты понимаешь: на самом деле это была не маска, а намордник. Понимаешь, к чему я веду? Сорви маску, и ты узнаешь, кто перед тобой – волк или овца.

Белянский снова включил перемотку.

– Или вот еще интересный момент… Так, где он… Да, вот, на сорок седьмой минуте.

Забавно дергающееся в перемотке лицо Кирилла замедлилось и заговорило:

– …Какие люди? Какая свобода? Какой выбор? Вы серьезно думаете, что людишкам вокруг нужна свобода? А что такое – свобода? Свобода ходить утром по строгому маршруту в одну сторону, а вечером возвращаться в другую. Раз в неделю, в пятницу, свобода сходить в бар. Заметь: в один бар. Типа в «любимый». Хотя их существует тысячи, но человечек выбирает себе один. Потому что там привычно и безопасно. В стране 140 миллионов человек, но человечек выбирает себе одного, типа, приятеля. Потому что с ним привычно и безопасно… Знаете, есть такие клетки для крыс, где несколько комнат? Крыса может перебираться из одной в другую, возвращаться назад или пойти в третью, чтобы понюхать что-нибудь там. Крыса свободна выбирать. Но крыса сидит в клетке. Вот, что такое свобода. Пара маршрутов и несколько мест – работа, друзья, любимый бар – которые вместе представляют собой одну клетку. Подумай об этом. Всем этим людям не нужна никакая свобода, они даже не знают, что такое свобода. Овца вырастает, чтобы блеять и ходить из стойла на лужок и обратно, пока ее не зарежут на шашлык.

– И кто решает, когда резать овцу? – послышался голос за кадром. Собеседник Кирилла. Поляков узнал голос Гапонова – главный следователь города лично вел допросы подозреваемого. – Кто пастух? Ты?

Кирилл расплылся в издевательской ухмылке.

– Может быть, и я. А кто спрашивает-то? Если срезать с тебя этот кусок кожи на черепе, что мы там увидим? Морду овцы или зубы волка?

Белянский многозначительно покосился на Полякова.

– Ну как, нравится? А вот еще, самое интересное напоследок.

Он промотал запись до момента, когда Кирилл вдруг дернулся и отскочил, свалив ногами стул. Белянский включил воспроизведение, и из динамика телевизора донесся верещащий вой Кирилла:

– Ааа! Уйди! Отстаньте от меня все! Просто уйдите! Аааа! Не хочу!

Он заметался, круглыми от ужаса глазами глядя на стены – словно только осознал, что он в допросной камере, из которой не так легко выбраться. Воя, Кирилл бросился к стене и заколотил по ней основаниями кулаков. А потом вдруг осел на стену и начал сползать на пол. Присмотревшись, Поляков изумленно увидел расплывающуюся под ногами Кирилла лужу.

– Видите? – Белянский ткнул пальцем туда же. – Он обоссался просто. Волк, который может решать, какой овце жить, а какой нет, начал биться в истерике и обмочил штаны, когда у него стали спрашивать про убийства девушек. – мрачно хмыкнув, Белянский покачал головой и заключил: – Он или гениальный актер, который хочет отмазаться от пожизненного, выставив себя психом… или он больной на всю его тупую маньячную башку.

Поляков смотрел на Кирилла, который уже успел забиться в угол, где поджал ноги и животно выл, сотрясаясь от рыданий, и видел совсем другую сцену. Душный июньский вечер, когда 18 лет назад родители 20-летней Маши Золотниковой отправились на поиск загулявшей где-то дочери и нашли ее на дне оврага. Изнасилованную и задушенную поясом от собственного халата. В тот вечер Поляков стоял на краю оврага вместе с другими местными жителями, заледеневшими от происходящего, и слышал дикий плач Золотниковой-старшей, которую от тела дочери оттаскивал смертельно бледный муж. Метрах в 5 от Полякова, среди других, стоял и Кирилл Фокин. Он глазел на дно оврага, созерцая страшную картину, а по его пыльным штанам стекали струи мочи.

– Господи, – тихо сказал Поляков. – Вы даже не представляете… Виктор Яковлевич – вас ведь так зовут? Виктор Яковлевич, я был почти уверен, но сейчас, посмотрев это… Я не просто уверен, я готов дать голову на отсечение. Это не он.

Белянский уставился на Полякова.

– Простите?

– Серийный убийца – не он.

– Что за чушь?

– Вы сами это видели? – Поляков махнул на телевизор. – Когда ему стали говорить про убийства девушек, он обмочил штаны! Вы сами сказали, что он должен быть гениальным актером, чтобы так симулировать. А он не симулирует ничего. Он боится. Он боится так, что обделал собственные штаны.

– Что за… чушь? – снова спросил Белянский, опускаясь в кресло. – Боится чего?

– Настоящего убийцы.

– И… почему?

– Ему было 14 лет, когда начали убивать девушек. И я собственными глазами видел, как Кирилл посреди толпы обмочил штаны, когда увидел задушенную девушку с выколотыми глазами. Он отморозок и псих, он убивал пожилых людей ради их квартир. Он расстрелял опера. Хладнокровно, потому что все эти люди для него – овцы. Но, когда он вспоминает про те убийства, он боится так, что не может контролировать даже мочевой пузырь.

Белянский попытался что-то сказать, но Поляков горячо перебил его. И выложил все свои доводы. В первую очередь – про девушку, торгующую на рынке тапочками и шлепанцами.

– Я был у нее сегодня. С фотографией Кирилла. Знаете, что она сказала? Немного похож, но это не он. – Поляков махнул на телевизор: – У него на правом предплечье нет следа от укуса. А девушка вырвала ему кусок мяса, такая рана не может зарасти без следов – разве что с помощью пластического хи…

– Достаточно! – оборвал Белянский. – Хватит. Эту историю я слышал, Мазурова под шумок дала задание операм из убойного проверить информацию. И знаешь, что? Они успели поработать, пока их не завернули. Пять лет назад, в феврале, ни в одно из медучреждений города не обращался никто с похожими травмами.

– Это не значит, что такого случая не было! Он был, и та тварь пыталась задушить еще одну девчонку ее собственным шарфом. А еще у него был нож! Знаете, для чего? Правильно – чтобы вырезать глазные яблоки! Хотите сказать, это был кто-то другой?

Белянский решительным жестом заткнул Полякова.

– Я сказал, хватит. Присядь. Присядь-присядь. – Поляков повиновался. Белянский протер лицо и затарабанил по столу, не зная, как сказать то, что собирался. – Я не буду спорить. Этот факт мог быть. Но, парень. Мы взяли отморозка, на котором 25 трупов стариков и труп опера. Он вырос в Яме. У него была тяжелая детская травма, вызванная смертью матери. Которая, кстати, повесилась. Это подсказало нашему маньяку способ убийства девчонок. На фоторобот он тоже похож, это даже твоя якобы выжившая подтвердила. То есть, что мы получаем в итоге? Наш фигурант подходит идеально по всем параметрам.

– Ему было всего 14, он физически не мог…

– Не перебивай! – повысил голос Белянский и продолжил: – О задержании маньяка уже доложили наверх – и в МВД, и в центральный аппарат комитета. Серийник задержан, и город может спать спокойно. Это официальная позиция. Даже если бы я и хотел что-то сделать, то меня бы не понял собственный шеф, а проблем с начальством я не хочу. У меня и так был вчера очень серьезный разговор по поводу Мазуровой, которая со своей долбаной амнезией умудрилась работать у меня под носом больше десяти лет. Еще раз оказаться в дураках перед начальством я не собираюсь.

Белянский развел руками, показывая, что в данной ситуации он бессилен. Увидев лицо Полякова, в котором отражалось одновременно отчаяние, злость и упорство, шеф отдела решил подсластить пилюлу:

– И вообще, парень. Все это я тебе говорю очень терпеливо и правдиво, как есть, по одной только причине. Ты пострадал лично от всей этой истории. Но при этом ты многое сделал для поимки нашего гаденыша. Так что – вот так вот, Полякин. Дело закрыто, и город может спать спокойно. На этом все.

8

– Немногие об этом знают и еще меньше людей, которые за этим следят. Но у нашего города есть целых десять городов-побратимов в других странах. Один из них находится на другом конце планеты, – Марфин произнес красивое испанское слово, которым именовался побратим из Латинской Америки. – Это провинция, знаменитая своими табачными плантациями. После того, как США ввели эмбарго в отношении Кубы, наш побратим стал одним из главных экспортеров сигар в Штаты. Эти сигары знамениты на весь мир и ценятся ничуть не меньше кубинских.

Марфин предложил сигару Константинову и закурил сам.

– Знаешь, я я курю редко, а в сигарах и вовсе ничего не понимаю. Но все мы воспитаны не только родителями, но и обществом, книгами, телевизором. И это воспитание дало свои плоды. Я не понимаю, в чем сок ритуала курения хорошей сигары, но я усвоил установку – сигары курят по особенным случаям. Сегодня как раз такой случай, не правда ли?

– Не буду спорить.

Минувшей ночью произошло ЧП в СИЗО №1, единственном следственном изоляторе города.

Кирилл Фокин содержался в одиночной камере. Следствие в лице Гапонова, в одночасье прославившегося на всю страну, как следователь, поймавший кровавого душителя из Ямы, настаивало только на одиночке. Пока следственные действия были в самом разгаре и оперативно-следственная группа не знала имен всех возможных участников обезвреженной и обезглавленной банды черных риелторов, а также понятия не имела о связях, которыми мог обрасти Фокин – лидер банды – в криминальном мире города. Чтобы пресечь на корню вероятность передачи ему сообщений от возможных подельников и вероятность ликвидации Фокина, который мог слишком много знать о лидерах других ОПГ, содержание в одиночной камере было обязательным условием следствия.

Во время одного из плановых обходов блока с одиночными камерами надзиратель обнаружил, что оконце в двери камеры, где содержался Фокин, приоткрыто. Это было немыслимо. Не понимая, что произошло, надзиратель подошел к двери камеры и приоткрыл металлическую створку с засовом на внешней стороне.

В прямоугольном оконце, через которое заключенным передавали алюминиевые тарелки с кормежкой, пораженный надзиратель увидел ноги Фокина, словно приклеенные к дальней от входа стене на высоте полуметра от пола.

– Твою… мать…!

Склонившись, он увидел всю картину. Выматерился во весь голос и сорвал с пояса рацию:

– Пятый блок, сектор три, у нас ЧП! Повторяю, ЧП в пятом блоке!

Через несколько секунд в блок ворвались остальные надзиратели, составляющие дежурную ночную смену сектора. Они распахнули дверцу камеры, готовые дать вооруженный отпор возможным противникам.

В камере не было никого, кроме Фокина. Он свисал, повешенный на оконной решетке, до которой не мог дотянуться при всем желании – окно находилось слишком высокого, как раз, чтобы пресечь вероятность суицида, а рядом не было ничего, что можно было использовать как ступень или подставку.

Фокин был повешен на рукаве спортивной куртки, в которой находился во время заключения в камере. Его глаза были выколоты, и из пустых черных глазниц стекали струйки крови, капая на грудь.

Под ногами мертвеца, свисавшего вдоль тюремной стены, лежала погнутая вдвое алюминиевая вилка с окровавленными зубьями.

Начальник смены, 40-летний суровый мужик по фамилии Майоров, прибежал через минуту. Стиснув зубы и не сводя глаз с мертвеца, он процедил через плечо:

– Действуйте по инструкции. И срочно звоните в Следственный комитет, Гапонову. Его телефон в дежурке.

Марфин взял бутылку дорогого коньяка, стоявшую прямо посередине дорого мэрского стола, в окружении служебных телефонов и папок с документами, и налил напиток. Сначала гостю, потом себе.

– Интересно складывается жизнь, – отметил Марфин, поднимая рюмку в безмолвном тосте. – Сколько мы с тобой знакомы? Тридцать пять? Сорок лет?

– Около сорока. Мы как раз на нашу улицу переехали.

– Мда. Сорок лет… Я пошел в чиновники, ты в бандосы.

– В бизнесмены, Жень.

Марфин отмахнулся:

– В бандосы, в бандосы. Даже не спорь, мы здесь одни и оба все знаем. Потом я возглавил Южный округ, а о тебе говорили, как об одном из лидеров преступного мира. Карьера, однако… И вот я глава города, а ты меценат и инвестор. И наши дорожки в очередной раз сошлись.

– Значит, небу так надо, дружище.

СМИ каким-то образом прознали про самоубийство Фокина. Уже днем весь российский сегмент интернета взорвался новостными заголовками вроде «Душитель из Ямы повесился в камере» или «Последнее убийство маньяка: 37-й жертвой стал он сам». Телефоны пресс-служб Следственного комитета и МВД – от городского УВД до центрального аппарата – разрывали репортеры с просьбами, даже требованиями, предоставить информацию.

Ближе к вечеру СК РФ разродился скупым пресс-релизом. Но в вечерних новостях на всех центральных каналах страны появился сюжет с выступлением перед журналистами следователя, ставшего знаменитым благодаря делу душителя из Ямы – руководителя отдела СК по городу Ефима Гапонова.

– …В отношении Фокина была избрана мера пресечения в виде ареста и заключения под стражу в одиночной камере СИЗО №1. После задержания лично я, поскольку я возглавлял и возглавляю следствие, вел его допросы. И я сейчас могу вам сообщить, что на допросах подозреваемый вел себя в крайней степени неадекватно. Он переходил от роли бога, которому дано решать, кому жить, а кому умереть, к роли маленького испуганного мальчика, который плачет и, простите, писается в штаны. Поэтому мною было назначено проведение психиатрической экспертизы с целью установить степень вменяемости подозреваемого. На следующие сутки он покончил с собой. Фокин повесился в одиночной камере, предварительно выколов себе глаза столовым прибором, похищенным им во время приема пищи. Этот факт не был замечен ответственным сотрудником следственного изолятора, в отношении которого в настоящее время проводится служебное расследование. Что касается расследования 36 убийств, вменявшихся Фокину, то следствие продолжается. Однако дело можно считать раскрытым…

– …Небу так надо? – с грустной иронией повторил Марфин.

Во вращающемся кресле он повернулся к окну. Высокое, с овальным сводом – по моде тех далеких времен, когда было отстроено здание нынешней администрации города – оно выходило на ночную улицу. Вдоль горизонта неровными заплатками тянулись крыши домов. Исторический центр города мирно спал, набираясь сил перед новым трудовым днем.

– Небо дало мне больше, чем всем остальным в этом городе, – сказал Марфин. – И отняло у меня больше, чем у очень многих в этом городе… Не знаю, какие у неба планы и какой сценарий, но знаешь что, Андрей? Если существует реинкарнация, переселение душ, и если мы после смерти вновь возвращаемся сюда, в этот мир, чтобы снова взрослеть, совершать ошибки, жить, заводить семью – а потом терять близких и постепенно рассыпаться в прах – снова и снова, воплощение за воплощением… То я не в состоянии придумать ничего более жестокого, чем этот мир. И это небо. С меня хватит боли. После смерти я хочу просто раствориться. Исчезнуть навсегда… Андрей, у тебя есть дети. И ты отлично знаешь, что для родителя важны только они. Дети – центр вселенной, дети – основа мироздания. Только они и имеют значение. Так было всегда. Так будет всегда. Это прошито в наших генах, потому что продолжение рода – самое важное для человечества. Но когда твой род не может продолжиться, потому что детей у тебя отнимают… Что может быть страшнее?

За два часа до встречи в кабинете Марфина на третьем этаже городской администрации Константинов провел еще одну, гораздо более короткую, встречу. Его матовый автомобиль представительского класса подъехал к извилистой дорожке, ведущей к набережной. Набережная единственной реки, лениво протекающей вдоль южных границ города, была пустынна – всему виной проклятый, ливший второй месяц подряд, дождь. В тени деревьев Константинова ждал встревоженный человек, спрятавшийся под черным, блестящим от шлепавших по нему капель, зонтом.

– Сработано чисто?

– Само собой, Андрей Витальевич.

Константинов извлек из внутреннего кармана пухлый конверт, набитый крупными купюрами, и вручил человеку. Тот сразу же спрятал деньги в одном из многочисленных карманов форменного камуфляжного бушлата.

– Теперь мы в расчете, – кивнул Константинов. – Я больше тебя не побеспокою. Удачи на службе.

Он уже хотел поднять глухо тонированное окно, но вспомнил еще что-то.

– Да, про деньги. Даже не вздумай положить их в банк или сразу тратить. Потерпи четыре месяца. Уйдешь на пенсию – и тогда трать спокойно. Ты же на море хотел переехать? Купи там скромный домик на пляже и наслаждайся жизнью. На домик, кстати, как раз хватит.

А потом лимузин укатил, шелестя по мокрому асфальту, и исчез за поворотом.

Майоров похлопал по карману, приятно оттягивавшему форменный бушлат, и быстро зашагал к своему авто.

И вот сейчас Константинов тянул дорогой коньяк и смотрел на друга детства, видя, что потеря близких делает с людьми.

Марфин подлил ему еще и раскурил потухшую сигару.

– Знаешь, Андрей… У боли много отличий. Обида. Легкое недомогание. Желание спрятаться, чтобы зализать раны… Но есть такая боль, избавиться от которой невозможно, как ни старайся. Можно напиться, можно наглотаться таблеток – бесполезно все. Она сильнее тебя. Она больше тебя. И тогда все остальное уходит на второй план. Мир словно исчезает. Ты можешь стоять в толпе людей и говорить с ними, но тебя нет среди них. Ты там, внутри, где есть только ты – и твоя боль. Постепенно мы сами становимся этой болью. Или, может быть, это она становится нами… А потом у тебя появляется шанс отомстить. Ты получаешь надежду вырваться из ада. Но знаешь, что я тебе скажу? Это обман.

Константинов пристально смотрел на Марфина.

– Жалеешь?

– Нет, – без запинки ответил глава города. – Он должен был умереть. Умереть точно так же, как моя Наташа. И спасибо тебе еще раз за то, что предложил помощь… Нет, Андрей, я говорил о другом. У меня была надежда, что станет легче. Теперь я понял, что ошибался. Месть не приносит облегчения, она не забирает боль. Месть лишь позволяет тебе исполнить свой последний долг до конца. Тебе остаются только боль и тикающий где-то счетчик, который однажды принесет облегчение и заберет все.

9

Поляков курил, развалившись на матраце, и смотрел на ноутбуке видеосюжет, посвященный самоубийству Кирилла Фокина. Смотрел уже который раз, нажимая на кнопку повторного воспроизведения сразу же, когда ползунок хронометража подбирался к концу.

– … В результате масштабной спецоперации, проведенной сотрудниками Следственного комитета совместно с работниками уголовного розыска, ГИБДД и при поддержке подразделений специального назначения, был задержан подозреваемый Кирилл Фокин, – повторял Гапонов журналистам и Полякову снова и снова. – Через двое суток после задержания Фокину было предъявлено обвинение в создании устойчивой организованной преступной группы, совершившей убийства 25 граждан. Кроме того, лично Фокину предъявили обвинения в 10 убийствах девушек и молодых женщин, совершенных в течение последних 18 лет на территории Замаячного поселка областного центра. Все эти преступления отличаются крайней жестокостью и схожи по манере исполнения…

У Полякова не было никаких сомнений, что Кириллу помогли отправиться в лучший мир, если надеяться на его существование не было слишком наивным. Кто помог? Плутать в лабиринтах догадок и версий можно было до бесконечности. Полякову все это было неважно. Кирилл заслужил смерти. Если бы Полякову кто-нибудь предоставил такой шанс, он бы с удовольствием разрядил в него целую обойму.

В одном следствие было право. Кирилл получил травму в детстве. Это Поляков помнил и сам, по рассказам, которые много раз слышал в юности – от приятелей, от шушукающихся на лавочке взрослых, от Вали.

Возможно, в три года Кирилл действительно видел тело повесившейся матери.

Поляков не мог даже предположить, что творилось в голове у женщины, которая покончила бы с собой на глазах маленького ребенка. Расправляться с собой – это вообще последнее дело. Поляков не был гедонистом, получающим наслаждение от жизни – наоборот, у него и жизни-то как таковой не было. Но даже в пьяном бреду он не мог допустить возможность добровольного ухода. Что-то в глубине, какая-то программа, возможно, одна из самых глубинных, протестовала против даже мимолетной мысли об этом.

Однако за годы работы опером он повидал многое. В этом мире происходили вещи и пострашнее суицида. Но смерть матери определенно стала для Кирилла травмой.

Тем не менее, Поляков был убежден: была и другая травма. Кирилл был шокирован смертями в Яме не меньше, чем ее обитатели. Возможно, даже больше многих других, раз не сумел сохранить контроль над мочеиспусканием.

И эта глубоко сидящая в его нутре рана открылась снова, когда на допросе Кириллу стали задавать вопросы про убитых девушек. Девушек с выколотыми глазами.

Полякова не покидало мерзкое ощущение, что он практически нащупал ниточку, дающую ключ ко всем ответам – но никак не мог ухватиться за нее. Как случайно попавший в рот волос, который ты чувствуешь каждым миллиметром своего языка, но который никак не можешь ухватить пальцами. Поляков продолжал курить, размышлять и смотреть в интернете видео с пресс-конференции Гапонова.

– …И я сейчас могу вам сообщить, что на допросах подозреваемый вел себя в крайней степени неадекватно. Он переходил от роли бога, которому дано решать, кому жить, а кому умереть, к роли маленького испуганного мальчика, который плачет и, простите, писается в штаны…

Маленьким мальчиком. Когда Поляков был свидетелем этой сцены, Кирилл не был маленьким мальчиком. 14 лет – уже не ребенок.

Поляков вспомнил допрос Кирилла. Как тот выл, забившись в угол камеры: «Ааа! Уйди! Отстаньте от меня все! Просто уйдите! Аааа! Не хочу!».

Поляков вздрогнул, озаренный догадкой.

А что, если тогда, 18 лет назад, стоя на краю оврага на окраине Ямы и глядя вниз на тело растерзанной и замученной до смерти девушки… А что, если Кирилл видел это не впервые? И в нем сработал страх, поселившийся тогда, когда он увидел подобную сцену впервые?

А что, если его мать…?

Поляков вскочил, чувствуя, как волна возбуждения подхватывает его.

А что, черт побери, если его мать не повесилась? Что, если она была убита тем же серийным убийцей, который продолжал убивать последующие… Поляков спешно подсчитал, сложив возраст Кирилла на момент начало убийств, 14 лет, и прошедшие с того сезона 18 лет, и вычленив из получившейся суммы возраст Кирилла, 3 годика, когда его мать умерла. Получилось 29 лет.

А что, если первое убийство из этой серии произошло 29 лет назад, и первой жертвой маньяка стала его, Кирилла, мать?

Поляков курил и нервно шагал по своей пустынной квартире, не зная, что делать. Он отмерял шаги по комнате и лихорадочно думал.

Как он мог проверить догадку? Сохранились ли какие-то записи о том факте, проходившем, как самоубийство? И если да, то где?

Может быть, маньяком был его отец или отчим?

Что вообще Поляков знал о Кирилле и его семье? Мысленно промотав все воспоминания, Поляков признал, что информации не густо. Он знал лишь то, что слышал в молодости от обитателей Ямы. А именно: после самоубийства матери Кирилл остался жить со своей бабушкой, выжившей из ума Людмилой Фокиной…

Поляков застыл.

Выжившая из ума, помешавшаяся на религии бабушка Кирилла.

Поляков вспомнил тот вечер, когда он стоял под козырьком веранды родительского дома, глядя на залитую дождем и утопающую в грязи улочку, по которой тенью брела пожилая женщина, похожая на иссохший потусторонний призрак. Даже несмотря на шум дождя, до Полякова доносилось ее невнятное бормотание.

Поляков бросился к ноутбуку. Видеоролик с интервью Гапонова, залитый в интернет, все еще шел. Поляков свернул его и открыл окно поиска. Пальцы застыли над клавиатурой, когда он принялся лихорадочно вспоминать слова матери.

«За Люськой-то присмотр нужен. Совсем на старость лет с ума выжила».

«Это как?».

«Еще больше в религию ударилась. Все вокруг грешники и будут гореть в аду, а она одна знает, как жить правильно… Молитвы бубнит, не переставая. Не здоровается ни с кем даже. Ей скажешь: „Привет, Люсь!“, а она знай себе бормочет».

Что бормочет? Поляков напрягал память так, что ему казалось, сейчас в голове что-то треснет. И вдруг слова вспомнились.

«Повели силой своей небесную», «враг и лихой супостат, отворотись», «Лети ты, сатанина лихая», и все такое, – говорила мать, сокрушенно качая головой. – А в глаза ее посмотришь, шальные они такие, безумные, и аж нехорошо становится, и хочется убежать от нее куда-нибудь…».

Пальцы Полякова запорхали над клавиатурой. «Повели силой своей небесную». «Враг и лихой супостат, отворотись». «Лети ты, сатанина лихая». Щелчок по кнопке enter.

Глаза Полякова пробежали по нескольким результатам.

«Враг и лихой супостат, отворотись, отстранись от рабы Божьей (имя), отныне по всю жизнь ее, во весь век. Полети ты, сатанина лихая, прочь от нас в старое время, в озеро Гомор и Содом, в бездну преисподнюю, там и будь проклят отныне и вовек. Аминь, аминь, аминь».

Поляков кликнул по ссылке. Страница с результатом поиска открылась в новом окне. Длинный, почти на страницу, текст, начинавшийся со слов «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа». Над текстом виднелся заголовок, гласящий: «Заговор от нечистой силы в доме».

Заговор. От нечистой силы. В ДОМЕ.

Кирилл не жил со старухой Фокиной уже много лет. Он перебрался в город и купался в деньгах, вырученных от продажи квартир убитых им одиноких стариков. В Яме Кирилл бывал разве что в логове своей банды… Так почему старая Фокина продолжала, как заведенная, все эти годы бубнить заговор, изгоняющий нечистую силу из дома?

Все было связано с Кириллом. Но серийным убийцей девушек был не он. Имя маньяка скрывалось в прошлом Кирилла Фокина.

Поляков бросился в прихожую и схватил ветровку. Подумав, шагнул назад в комнату и в нижнем ящике пластикового комода нашел завернутый в полотенце металлический предмет. Травматический пистолет и магазин. Рядом была коробочка с патронами. Поляков воткнул в обойму восемь из них, дослал один в ствол, передернув затвор, после чего вставил в обойму еще один, девятый, патрон.

Спрятав травматик за поясом и нацепив на голову капюшон, Поляков бросился по лестнице вниз.

До центра он домчался на такси, которое поймал прямо на Котова. Постовой на проходной даже не собирался пропускать его просто так. Поляков настоял, чтобы тот позвонил наверх и сообщил о его визите.

Белянский, начальник отдела по расследованию особо важных дел городского СК, согласился принять опального полицейского, но никакого восторга по этому поводу не испытывал.

– Послушайте, молодой человек… – устало заговорил он, когда Поляков перешагнул порог кабинета.

– Я к вам последний раз обращаюсь, – заверил Поляков. – Мне больше не к кому.

– Мне некогда.

– Найдите пару минут! Это важно. У вас есть биография Кирилла Фокина? Вы установили хоть что-нибудь о его прошлом и прошлом его семьи?

Белянский терпеливо вздохнул.

– Мы послали пару запросов в Омск, откуда их семья перебралась около 30 лет назад. Запросили все, что было, в паспортном столе, поликлинике…

– У Кирилла Фокина был отец, отчим или брат? – выпалил Поляков.

Белянский нахмурился. За этим его выражением было что-то еще, кроме простого удивления. Поколебавшись, Белянский открыл сейф и кивнул Полякову на стул напротив:

– Присядьте.

Через минуту Поляков знал все.

Пазл сошелся.

10

Малолитражка Кати с трудом продиралась по утопающей в грязи улочке. Дворник со скрипом прогонял с лобового стекла потоки воды, чье место немедленно занимали новые тяжелые и частые капли. Катя толкала автомобиль вперед на второй передаче, чтобы избежать прокрутки колес – тогда они непременно увязнут в грязи, и машину придется выталкивать из болота вручную.

– Ты помнишь, где это?

Катя кивнула.

– Очень хорошо помню. Если все так, как ты говоришь, то там все и началось.

Справа показался домик, от вида которого у Кати сжалось сердце. Палисадник разрушен. Окна заколочены. Ворота покосились, а калитка отсутствовала. Но во дворе виднелся старый мотоцикл, спрятанный от дождя под облепившем его куском брезента.

Дом, в котором она родилась и выросла.

– Не хочешь, не смотри, – сказал Поляков.

– Когда мы уехали… Что с ним стало? С домом?

– Через пару месяцев там поселилась большая семья азиатов. Из Таджикистана, кажется. Муж, жена, пятеро или шестеро детей. Говорили, что они торгуют наркотиками. Но я не могу сказать точно.

Интересно, кто жил там сейчас. В голове Кати пронеслись годы, проведенные там. Годы беззаботного детства, наполненные смехом и любовью. И последнее лето их жизни в Яме, после которого Мазуровы больше не могли оставаться здесь.

– Куда сейчас?

– Я помню дорогу, – глухо сказала Катя.

Все началось два часа назад. Катя помогала матери со стиркой, когда зазвонил ее сотовый телефон. Увидев, что звонит Поляков, она не хотела брать трубку. Почему – непонятно. Возможно, в ее психике увольнение и уход от Кости действительно завязались в причудливый узел очередного бегства, и Катя не могла впускать в свою новую жизнь ничего и никого из старой. Даже Полякова.

Но она взяла трубку.

– Катя, нам нужно встретиться.

– Зачем?

– Поговорить.

Катя устало вздохнула.

– О чем?

– Ты знаешь, о чем.

Конечно, она знала.

– Сергей… Все ведь конечно. Все в прошлом. Зачем терзать себя и меня?

– Ты думала точно так же 18 лет назад, когда сбежала из Ямы, – помолчав, отозвался Поляков. – Я знаю про твое увольнение. Ты снова бежишь. Но результат будет тем же. Тварь, убившая твою сестру и покалечившая тебе жизнь, начнет убивать снова.

– Господи, – простонала она. – Ты из меня буквально жилы тянешь. Я не хочу говорить о Кирилле. Я хочу забыть о нем.

– Это не Кирилл.

– Что?

– Твою сестру убил не Кирилл. Я знаю, кто это был. Мы можем встретиться?

И вот сейчас малолитражка Кати ползла по задыхавшейся от влаги и грязи улочке, которая извивалась в причудливом узоре и постепенно уходила вниз. К границе Ямы, за которой простирался лес. Машина проползла мимо домика, где когда-то обитала старушка Авдеева. Катя не стала спрашивать Полякова, что с ней стало. Что с ней могло стать кроме самого очевидного? Она умерла. Как и все.

Впереди показались верхушки деревьев. За лобовым стеклом, дворники которого ели неравную и бесполезную борьбу с дождем, открылся тупик, которым оканчивалась улочка. Ее граница была отмечена поваленным много лет назад деревом, которое все еще лежало здесь, как шлагбаум, отделяя царство леса от жилого массива Ямы.

Катя затормозила в трех-четырех метрах от дерева, но машина проползла еще почти метр по грязи, прежде чем остановиться. Заглушив двигатель, Катя сидела и смотрела на заросли перед собой. За прошедшие 18 лет лес отвоевал назад всю территорию, начинавшуюся сразу за поваленном на манер шлагбаума деревом. Заросли начинались сразу же. Непроходимая чаща колючего кустарника и высокая трава, за которыми не было видно ничего.

– Ты уверена, что там что-то есть? – усомнился Поляков.

Катя кивнула.

– Это там.

Они с Поляковым встретились в ее дворе. Катя спустилась вниз и спряталась под козырьком подъезда. Когда в покрытом лыжами дворе показался Поляков, сутулящийся под капюшоном куртки, Катя курила электронную сигарету и мечтала спровадить его как можно быстрее.

– У Кирилла был старший брат, – сообщил Поляков. – Его звали Петр. Когда семья Фокиных переехала к нам из Омска, ему было 16 лет. Петр был на 18 лет старше своего младшего брата.

– И что с ним?

– Когда их мать повесилась, Кириллу было всего три годика. Старшему брату уже исполнился 21 год. Когда начали убивать девушек, Петру стукнуло уже 34 года. Помнишь портрет типичного маньяка? Возраст от 30 до 35 лет – момент, когда их склонности прорываются окончательно, и серийники начинают убивать.

Катя нахмурилась.

– Ты думаешь… Думаешь, это он?

– Все сходится, Кать. Мало того. Я не могу это доказать пока никак, но я уверен, что его мать не повесилась. Ей помогли. Это сделал Петр. Он повесил собственную мать на глазах у трехлетнего братика, от чего у того поехала крыша. Готов поклясться, что тогда он обмочился от страха. Маленький мальчик в колготках и шортиках, который не знает о мире еще ничего, но он стал свидетелем того, чего не должен видеть никто. Та самая травма. Через много лет Кирилл начал хладнокровно убивать стариков. Стариков, понимаешь? Это последствия той самой травмы, которую ему нанес старший брат, убив мать на глазах Кирилла, – сказал Поляков и повторил: – Все сходится.

Катя никогда не слышала о том, что у Кирилла был брат.

– И где он сейчас? Тогда, в детстве, ты видел его? Ты был с ним знаком?

Поляков покачал головой.

– Я рос на другом конце Ямы. В вашем квартале я стал отираться, только когда решил ухаживать за Валей. Тогда я вообще впервые увидел Кирилла. Но никакого старшего брата не было и в помине. Я только что был у твоего бывшего шефа, Белянского. В рамках дела они попытались восстановить биографию Кирилла и членов его семьи…

Машину они оставили у границы поселка, проходившей ровно по столбу поваленного когда-то дерева. Перебираясь через пропитавшийся дождевой водой трухлявый ствол, Катя вспомнила день, когда они с Валей побывали здесь. Валя жутко напугала ее байкой про привидений.

Сегодня эта история предстала в новом свете.

Поляков был прав. Все сходится.

– Я ничего не вижу, – вытирая мокрые, перепачканные сырой трухой ладони, сказал Поляков.

Катя смотрела вперед, сквозь заросли, где когда-то давно стоял жутковатого вида черный барак с заколоченными окнами.

– Здесь все жутко заросло за 18 лет. Поэтому во время рейдов этот барак даже никто не проверял. О нем все забыли. Я забыла. Сергей, за прошедшие годы я сделала очень многое, чтобы забыть все, что было связано с Ямой… Но он там. Идем.

Катя продиралась вперед сквозь чащу из перепутанных веток кустарника, которые хлестали ее по лицу и полам дождевика.

И через десяток метров впереди, сквозь заросли, начал проступать черный силуэт заброшенного много лет назад барака, где когда-то случилось страшное…

…Катя вздохнула, затягиваясь пропитанным никотином паром электронной сигареты. После всего пережитого – и в детстве, и сейчас, бойня в Яме и последующее изгнание из Следственного Комитета – она меньше всего на свете желала снова копаться в этой истории. Но спросила:

– И что?

– Нигде никаких упоминаний о Петре. Когда их мать умерла, бабушка забрала Кирилла к себе. Я думаю, она была в курсе всего. Она знала, кем стал ее старший внук. И хотела уберечь от этой участи хотя бы младшего. Петр больше нигде не всплывал. Он будто бы тоже умер. Или же он сбежал. Он мог себе это позволить, тогда ему был 21 год. Он мог найти работу, мог даже получить новые документы. В советские годы это было не намного сложнее, чем сейчас. Он мог стать кем угодно.

– Почему, – не выдержала Катя, – почему ты считаешь, что это он? Ты просто не можешь успокоиться, да?

Поляков ответил не сразу.

– В Омске Петр стоял на учете у психиатра.

– Что? – Катя не могла поверить. – Это точно?

– У него подозревали маниакальный психоз и шизофрению. Периодически прописывали курсы лечения. И держали на учете. А потом они вдруг уехали. Почему, я не знаю. Но есть у меня подозрения, что Фокины не просто так покинули Омск. Он мог тогда совершить что-то. И мать Кирилла и Петра решила сбежать, чтобы начать жизнь заново в другом месте. Где-то, где никто не знает, кто они такие. Кто такой Петр и на что он способен, – Поляков покосился на Катю. – Белянский уже послал соответствующие запросы в Омск. В течение недели может быть результат.

– Шизофрения, – глухо произнесла Катя. – Маниакальный психоз. Господи…

– Мне кажется, там, в Омске, он натворил что-то. Может быть, впервые убил. Или изнасиловал. Мать Фокиных узнала об этом. И решила бежать. Так они оказались здесь, в затерянной на краю города Яме. Поселились на самом отшибе поселка. Я думаю, мать пыталась спасти душу своего сына. Может быть, она держала его внутри и запрещала выходить. Но то, что с ним происходило… Это уже было сильнее его. И однажды он снова убил. Убил человека, который мешал живущему у него внутри зверю. Он убил собственную мать, Катя. На глазах маленького брата… – Поляков покачал головой. – Вот, как все было. Поэтому Кирилл гадил под себя от страха при одном упоминании о делах своего брата. Кирилл вырос, сам стал убийцей стариков, с каждым новым трупом возрождая свою детскую травму. Таким образом, мне кажется, он пытался перебороть свой страх. Но на самом деле он просто эпизод за эпизодом прокручивал старую травму, которая разрушила его жизнь. Петр был его личным злом.

Катя выдохнула, чувствуя, как зарождается слабость в коленях. Хотелось сесть. А еще – зажмуриться.

– Если все так… Как его искать?

Поляков мрачно пожал плечами. Влажными от дождя руками достал сигареты, закурил.

– По официальной версии, маньяка больше нет. Белянский согласился, что нужно проверить брата, но есть еще Гапонов. Ему вряд ли понравится, что кто-то копается в уже закрытой истории. Но он мог сменить имя, чтобы раствориться. И сейчас найти его – сложнее, чем найти иголку на поле со стогами сена. В городе живет 600 тысяч человек. В доме у бабки его искать бесполезно. Кстати, про бабку. Она всю жизнь бормочет заговоры. Знаешь, какие? Заговоры на изгнание нечистой силы из дома. Она, как может, пытается оградить себя от этого внучка… – Поляков покачал головой. – В общем, я даже не представляю, с какого конца можно подобраться к этому ублюдку.

Катя на секунду закрыла глаза.

– Ты не знаешь, где они жили до самоубийства матери, да?

– Я хотел у родителей поспрашивать, вдруг они что-то помнят… – Поляков настороженно покосился на Катю. – А ты?

– Место силы, – повторила Катя слова, сказанные ею когда-то. – Серийные убийцы часто возвращаются в места, где они черпают вдохновение и силы. Если все так, то у Петра Фокина может быть такое место. Там его не будет искать никто…

…Барак утопал в зарослях кустарника, как выглядывающий из болота леший. Прогнившие бревна тонких стен и заколоченные окна, в щелях которых сквозила кромешная темнота. Барак не выглядел обитаемым и наверняка таковым не являлся. Но Катю пробирал озноб – все больше с каждым шагом, с которым она приближалась к страшилке из детства. Сейчас она снова была испуганной девчонкой. Словно и не было этих 18 прошедших лет.

– Фонарь есть? – хрипло шепнула Катя.

Поляков вручил ей фонарь. Сам же сунул руку за спину и выудил травматический пистолет, крепившийся за поясом. Снял с предохранителя. Лицо Полякова было напряжено, уголок глаза дергался. Он сам был на пределе. Этот черный скелет дома навевал ужас на них обоих.

Катя сжала рукоятку фонарика. Они крались вдоль фасадной стены барака к деревянной, обитой когда-то давно облезлым уже дерматином, двери. Пробираясь к входу в дом, Катя скользила по окнам. Ей мерещилось, что там, за досками, которыми были заколочены прямоугольники зияющих чернотой окон, кто-то прятался. Как и тогда, 18 лет назад, когда она впервые услышала от Вали историю этого места.

– Дверь, – выдохнула Катя. Голос не слушался и скакал, то срываясь на хрип, то звеня, как колокол.

Поляков тронул ручку и аккуратно потянул на себя. Противно скрипнули ржавые петли, и дверь приоткрылась. Изнутри темнота барака окатила Катю и Полякова запахом тлена, гнили и сырости.

– Готова?

Катя сжала фонарик так, что побелели костяшки пальцев, выставила спасительный прибор перед собой и шагнула в черноту барака.

Луч фонаря лихорадочно метался по стенам и руинам, оставшимся от внутреннего убранства барака, в поисках угрозы. Но никакой угрозы не было. Квадратное помещение с металлическим кухонным столом у заколоченного окна – три кривые горизонтальные полосы тусклого серого света указывали на это – поросший паутиной шкаф и сломанные и сгнившие деревянные табуретки. Ржавый призрак кухонной плитки.

– Дверь, – прошептал Поляков.

Впереди черным прямоугольником виднелась дверь вглубь дома. Катя, стиснув зубы, шагнула туда. Дрожащий луч света выдернул из темноты узкий коридор. Двери, ведущие налево и направо. Заляпанная и перепачканная чем-то черно-белая фотография в рамке. Катя скользнула по ней фонарем и вздрогнула. Там была изображена семья. Мужчина с обветренным лицом и глубоко посаженными глазами. В них словно читалась какая-то тревога. Усталая кудрявая женщина, пытавшаяся улыбаться в камеру. На руках она держала беззубого малыша, которому было не больше года. В колготках, с кривыми ножками, в сандаликах и вязаной кепочке, он тянул в рот пальцы и завороженно смотрел на объектив. Между родителями сидел подросток. Угрюмый, он смотрел исподлобья – как казалось, прямо на Катю – и от его взгляда ей стало страшно.

– Это он, – шепнула Катя.

Сбрасывая с себя оцепенение, которое буквально накатывало волнами, одна за другой, Катя шагнула дальше и посветила фонарем в одну из комнат.

На гвозде на стене комнаты висел натянутый на вешалку-плечики костюм уборщика. Логотип клининговой фирмы на груди. Пятна от чистящих средств на ногах. Катя едва не задохнулась от пронзившей ее мозг мысли. Костюм был новым!

– Уборщик, – процедил Поляков. – Твою мать… Он работает уборщиком. Ты понимаешь?

Катю тихонько потрясывало.

– Что?

– Эта клининговая фирма, – Поляков указал стволом пистолета на логотип. – «Чистюля». Это самая крупная фирма в городе. Уборщики «Чистюли» моют полы в банках, торговых комплексах… В администрации… Понимаешь?

Катя слабо кивнула. Простой уборщик. В памяти всплыли слова консультанта-психиатра из клинической больницы, когда он описывал Кате психологический портрет серийника. «В жизни он неприхотлив. Может заниматься самой обычной деятельностью. Вплоть до слесаря, рабочего». Психиатр почти угадал. Он был уборщиком… И однажды он мог по распределению оказаться на таком объекте, как администрация Южного административного округа. Или мэрия города. Где увидеть юную девушку, решившую проведать отца. Наталью Марфину, дочь главы города.

Катя обвела лучом фонаря погруженную в темноту комнату. У стены, слева от почти наглухо заколоченного окна, стоял расшатанный письменный стол. За ним когда-то учили уроки братья, ставшими самыми жестокими убийцами этого города. Пятно света скользнуло по столу и замерло на предметах, находившихся на них.

Губная помада. Металлическое карманное зеркальце с гравировкой в виде цветка на крыше. Шариковая ручка. Тонкая золотая цепочка с кулоном в виде звездочки. Полупустой флакончик духов. Плетеный кожаный браслет-фенечка. Серебряное колечко. И многое другое из того, что девушки и молодые женщины носят на себе – на шее, пальцах, запястьях – или в сумочках.

– Мамочки, – вырвалось у Кати. – Ты это видишь?

Поляков покачал головой, пораженный не меньше.

– Коллекция. Его алтарь. Иконостас. Вещи убитых девушек. У каждой он забирал какой-нибудь сувенир и приносил сюда…

Катя была напряжена до предела. Она боялась даже дышать. Ей казалось, что она погрузилась под гипнозом – под которым однажды, много лет назад, Катя уже была, когда мама пыталась избавить дочь всеми возможными способами от приступов с провалами памяти – в пучину своих фобий, от которых бежала последние 18 лет, и сейчас стояла в самом сердце страха.

Катя, не отрываясь, смотрела на коллекцию серийного убийцы, тщательно, аккуратно, с любовью расставленную на столе. На этот алтарь падали жалкие жидкие тени серого света, кое-как пробивавшегося сквозь щели в заколоченном окне.

И вдруг по поверхности стола что-то промелькнула. Катя тихо вскрикнула, едва не выронив фонарь. Она обернулась на окно. Узкие щели между досками, за которыми виднелась листва душащих барак в своих жадных объятиях зарослей.

Поляков тяжело дышал рядом, также уставившись на окно.

– Тебе тоже показалось? – прошептал он. В звенящей тишине, царящей вокруг, его голос протрубил в ушах Кати ритуальным шофаром.

– Там кто-то есть, – слабо пробормотала Катя. – Сергей, там есть кто-то.

Поляков посмотрел на нее, стиснул зубы и кивнул.

– Стой здесь.

– Нет!

– Стой здесь!

А сам, обхватив рукоятку пистолета двумя руками, шагнул за дверь.

Катя осталась одна в святая святых убийцы. Ее трясло от ужаса. Она отступила к стене, сжимая фонарик, как дубинку. Катя светила на дверь, и пятно света скакало от дрожи, колотившей Катю. Она лихорадочно смотрела то на заколоченное окно, ожидая, что сейчас в щелях между старыми гнилыми досками промелькнет что-то ужасное, то на дверь. Как загнанный в ловушку зверь.

Где-то далеко скрипнули петли. Поляков шагнул из дому.

Держа пистолет на вытянутых руках перед собой, Поляков скользнул за дверь. Петли снова скрипнули. Поляков озирался, стараясь не дышать, чтобы не пропустить ни малейшего шороха. Но звуки были повсюду. Дождь бил по листьям и по веткам кустов и деревьев, громоздившихся вокруг непролазной влажно-зеленой чащей, чавкал по грязи под ногами, щелкал по капюшону дождевика.

Поляков сбросил капюшон, чтобы лучше слышать. Капли тут же жадно заскользили по его волосам и лицу, заливая глаза. Щурясь, чтобы утопить глаза под надбровными дугами и оградить их от воды, Поляков сделал шаг к углу барака. Выглянул, готовый стрелять. Никого.

Он сделал несколько шагов вперед и вдруг застыл.

Прямо перед ним, на узкой полосе грязной жижи между лесом и черной стеной барака отчетливо виднелся след. Это был отпечаток тяжелого ботинка, стремительно заполнявшийся водой. Дождь размывал края следа, на глазах уничтожая его.

Чтобы не заскулить, Катя до боли закусила губу. Ее пронзила мысль, что прямо сейчас она может провалиться в беспамятство и очнуться здесь, в логове маньяка, не соображая, где она и как оказалась здесь. Только не это! Катя встряхнула головой, насильно загоняя звенящий в каждой клетке ее тела ужас в дальнюю клетку на задворках сознания. Только не сейчас!

Катя прыгнула к столу и схватила шариковую ручку. От мысли, что этот предмет держал – любуясь им и с наслаждением и экстаза вспоминая замученную и растерзанную девушку, которой принадлежала ручка раньше – убийца, Катю передернуло от отвращения и ужаса.

«Соберись!», – мысленно рявкнула Катя и сжала ручку в руке, как нож.

Она будет защищаться до последнего. Пусть это будет последнее, что она сделает в своей жизни. Но Катя будет защищаться.

Вскинув пистолет, Поляков двинулся к следующему углу. За ним располагалась задняя стена барака. Именно туда, в сторону леса, выходило заколоченное окно комнаты, где Поляков оставил Катю.

Поляков уже был в метре от поворота, готовясь открыть огонь по любой цели, как вдруг где-то сзади чавкнула грязь.

Поляков развернулся всем телом, одновременно вскидывая оружие, и содрогнулся. Петр – здоровяк лет 50, плотный, крепкий, на полголовы выше Полякова – был на расстоянии вытянутой руки. Поляков увидел его налитое яростью лицо, в горящих глазах горело безумие.

– Аыыа! – бессвязно прорычал Петр и перехватил руки Полякова. Шарахаясь назад, Поляков выстрелил. Его травматик стрелял со звуком боевого пистолета, и грохот выстрела озарил округу. Круглый кусок резины – пуля – пронесся в десятке сантиметров от лица Петра. Тот зарычал еще громче, дергая Полякова и выводя его из равновесия. Ноги скользнули по грязи, и Поляков рухнул на бок.

Пистолет отлетел в сторону.

Это конец, промелькнуло в голове Полякова.

Услышав выстрел, Катя содрогнулась. Она держала фонарик в левой руке и шариковую ручку в правой, сжимая их до боли в суставах, и тряслась от ужаса.

Поляков нашел его! Он, убийца, был там – перед этим проклятым бараком!

Катя больше всего на свете хотела забиться в самый темный угол комнаты, наплевав, что это было самым сокровенным местом в жизни ее заклятого врага, внушавшего ужас и отвращение. Лишь бы спрятаться – пока ее не найдет Поляков и не утешит словами «Все хорошо».

Но что, если все – плохо?!

Катя услышала, как она скулит от страха и отчаяния. Одна, на краю мира, в забытом всеми бараке. Какие у нее были шансы, если зверь расправится с Поляковым?

Как она будет жить дальше, если тварь – расправится с Поляковым?!

На негнущихся, дрожащих ногах Катя бросилась к выходу. Луч фонарика скакал перед ней, указывая дорогу. Спотыкаясь, Катя добралась до двери и вывалилась из гнилого темного смрада под дождь.

Яростный истошный рык донесся откуда-то справа, из-за угла. Катя отшатнулась, замахиваясь ручкой. Но никого не было. А где-то там, за поворотом, что-то чавкнуло, после чего до ушей Кати донесся леденящий душу крик.

Это был Поляков.

Забыв обо всем, не видя перед собой дороги, Катя побежала, разбрызгивая грязь, вперед.

За поворотом в топи из грязи и воды лежал Поляков. Его били конвульсии. Сидя сверху, показавшийся ей великаном из жуткой сказки человек занес руку с окровавленным ножом и снова ударил Полякова в грудь. Утопив лезвие по рукоятку в теле Полякова, который в ответ на это содрогнулся и харкнул кровью.

Катя поняла, что все кончено. Поляков умирает, а она умрет прямо сейчас.

И тогда страх ушел.

Чего бояться, если ты – уже мертва?

Катя бросилась к великану, терзавшему залитого кровью Полякова. Убийца услышал или почувствовал что-то, повернул к Кате перекошенное от животной ярости лицо. Катя со всей силы ударила его фонариком, разбивая нос в кровь. Великан лишь оскалился, демонстрируя желтые кривые зубы, и выдернул нож из груди агонизирующего Полякова.

– Аааа! – услышала Катя собственный, утробный, наполненный ненавистью голос, сжала металлическую шариковую ручку в ладони и со всей силой, на которую она была способна, вонзила импровизированное оружие в шею великана.

Ручка наполовину ушла в мягкие ткани, из которых вырвались брызги крови. Великан шарахнулся назад, взмахнув руками. Своей лапой он задел Катю, и та, взвизгнув, растянулась в грязи рядом с Поляковым. Великан вскочил, кружась на месте.

Как в бреду, Катя видела убийцу, который обхватил торчащую у него из шеи шариковую ручку и, утробно рыча, вырвал ее из раны. Как в бреду, Катя видела бледное лицо Полякова: глаза покрывались туманом и закатывались, а изо рта сгустками выбрасывалась алая кровь. Как в бреду, Катя увидела валяющийся в грязи травматический пистолет Полякова.

Великан отшвырнул ручку в сторону и двинулся на Катю, растерзывая ее на части полыхающим адским огнем взглядом.

Катя схватила пистолет. Рукоятка, мокрая от воды и грязи, норовила выскользнуть. Обхватив оружие двумя трясущимися и грязными руками, Катя вскинула пистолет и открыла огонь.

Первая резиновая пуля на полной скорости врезалась в адамово яблоко великана, травмируя его трахею и лишая его возможности дышать. Великан выпучил глаза и раззявил рот в рвотном позыве, но сделал еще шаг. Вторая и третья пули врезались в его грудь, не причиняя убийце никакого вреда. Краснея от нехватки воздуха, он продолжал двигаться на Катю. В его руке мелькнул окровавленный нож.

Четвертая резиновая пуля вошла в округлившийся от удушья глаз Петра Фокина. Разорвав тонкую структуру глазного яблока, пуля вгрызлась в мозг, в тысячную долю секунды разрушая его, и уперлась в треснувшую, но выдержавшую удар затылочную кость. Великан застыл, а потом осел на колени, раскидывая повсюду грязь. Катя всадила оставшиеся пули – пока затвор не замер на задержке – ему в грудь. Последним ударом преклонившегося перед своей смертью великана отбросило назад, и он застыл навсегда, глядя пустующей окровавленной глазницей в затянутое низкими черными тучами рыдающее небо.

Катя выронила пистолет, и ее скрутило от идущих из самого нутра рыданий.

11

18 лет назад

Катя не могла сомкнуть глаз. Она сидела у окна их с Валей комнаты, сжавшись в комок и обнимая свои стучащие друг об друга от страха коленки. За окном не было видно ничего – ставни были закрыты снаружи – но Катя вслушивалась в каждый шорох, доносившийся с улицы.

Катя молила бога, чтобы папа нашел Валю. Чтобы ее старшая сестра вернулась пристыженной, обиженной, пусть зареванной, пусть даже с красным лицом от пощечины, которую ей за самовольную отлучку в такие трудные времена наверняка влепил бы папа! – но, главное, чтобы она вернулась.

Катю терзали самые разные мысли, которые как тараканы проникали в ее голову с разных сторон. Отгонишь одну – ее место сразу же занимала другая.

Незаметно для себя, устав бороться с ветряными мельницами осаждавшего ее страха, Катя задремала. Когда она вздрогнула, сквозь щель между ставнями пробивался робкий свет. Уже утро. Катя вскочила и бросилась в комнату. Окно около телевизора было открыто снаружи: здесь вечером мама оборудовала себе наблюдательный пост, чтобы первой увидеть самое важное. Кресло и клубок шерсти со спицами. Она пыталась вязать, чтобы хоть как-то отвлечь себя от жутких страхов, но за всю ночь так и не взялась за спицы.

Мамы не было. В доме царила гробовая тишина, и это Кате показалось самым жутким. Она робко шагнула к окну и тут увидела спину матери. Та стояла перед воротами дома и смотрела на улицу.

Накинув халат, Катя робко выскользнула из дома. Осторожно тронула маму за локоть – чтобы не испугать.

– Вали нет больше, – тихо сказала мама.

Катя отшатнулась.

– Ты что такое говоришь вообще? – ахнула она возмущенно. – Как ты можешь так…?! Никто ведь не приходил, да? Мам, нельзя же…?!

Мама ее даже не слушала. Она смотрела вдоль улицы, но глаза не видели ничего.

– Помнишь мой сон? – тихо спросила мама. – С самого рождения Вали мне все время снился один и тот же сон. Перед тем, как она краснухой в детстве заболела. Перед тем, как воспаление легких тогда подхватила. Перед каждой простудой. Всю жизнь мне снился один и тот же сон. Валя, еще совсем крошка, грудничок, у меня на руках. А я иду по полю. И вдруг меня словно толкает что-то. Валя падает. И поле вдруг исчезает, а вместо поля – обрыв. Стою я на краю обрыва и смотрю, Как Валя падает. Но вот она своей крохотной ручонкой умудряется зацепиться за что-то. За траву, или кустик. Я тяну к ней руки, чтобы вытащить, и потом просыпаюсь…

– И что? – непослушным отчего-то голосом пробормотала Катя. – Так сколько раз снилось. И каждый раз обходилось все. Ну мам…!

Та покачала головой, продолжая не видеть и не замечать ничего перед собой.

– Я прикорнула у окна. Минут на пять. Само так вышло. Ждала, думала, переживала, плакала… А потом прикорнула. И снится мне снова мой сон. Все, как всегда. Да только не получилось Валюше зацепиться. Упала она. Кричала и падала вниз… В темноту… Туда, где ничего нет… – мама обернулась на Катю, и девушка вздрогнула, увидев ее безжизненные, красные от бессонной ночи и слез глаза. – Нету ее больше… Я чувствую… Не уберегла дочку…

У Кати в голове все закружилось. Она отшатнулась, чувствуя, что плачет. Закрыла рукой рот, чтобы заглушить всхлипы. А потом бросилась в дом. Хлопнула дверью, вбежала в их с Валей комнату и зарыдала во весь голос, уткнувшись в подушку.

Она плакала, пока подушка не промокла от соленых слез. Потом снова забылась тревожным сном, вздрагивая, просыпаясь от собственных вскриков – и снова проваливаясь в пустоту.

Катя не знала, сколько прошло времени, когда ее разбудили голоса. Закусывая распухшую, бесформенную от слез нижнюю губу, Катя прокралась к окну. И увидела отца. Он шел в окружении мужиков – там были Зиновьев и двое вчерашних гостей – которые обступили отца со всех сторон. Кате показалось, что папа пьян. Но, приглядевшись, она содрогнулась. Бледный, он брел, не видя перед собой дороги, и лишь поддерживавшие его мужики не давали ему упасть. При виде мамы они потупили глаза, боясь встретиться с ней взглядом.

Катя закрыла глаза и опустилась на пол, поджав ноги к груди. Слез больше не было. В голове лишь звенела мысль, с которой Кате предстояло смириться.

Мама была права. Вали больше не было.

А потом все было, как в бреду. Лица соседей и дальних родственников, которых Катя видела раз в 3—4 года и которые вдруг выплыли из небытия. Запах водки, которую по вечерам глушил папа. Тихий плач мамы по ночам. Тиканье часов по ночам, зловещее от того, что его не с кем было разделить – соседняя кровать пустовала. Угрюмые разговоры, прерывавшиеся всхлипываниями и причитаниями. Катю ограждали от них, но она все же расслышала кое-что. Валю нашли на окраине Ямы, около улицы Котова, в низине за гаражами. С выколотыми глазами и ее девичьим лифчиком, обвитым вокруг шеи смертельной петлей. Все это сливалось в сознании Кати в один страшный сон, от которого хотелось проснуться и убежать.

А потом она вдруг ахнула, ясно услышав собственный голос – так бывает, когда ты выныриваешь из речи после погружения и жадно, полной грудью, хватаешь воздух – и открыла глаза. Мрачные люди вокруг. Папа в черном костюме, мама в черном платье и черном же платке. Родители почему-то вдруг постарели лет на пять. Сергей Поляков в сторонке, в черном потертом отцовском пиджаке, который тоже заметно изменился. Катя с растерянной улыбкой озиралась, не понимая, где она и что происходит. Катя заглянула в осунувшееся, бледное, с кругами под глазами, лицо мамы.

– Почему ты в черном? Как будто хоронят кого-то… – тихо спросила Катя.

В царящей вокруг тишине ее услышали все. Катя сразу же почувствовала жгучий стыд, когда три-четыре десятка глаз – кто-то с искренним изумлением, кто-то с осуждением, кто-то с сочувствием – уставились на нее.

– Что? – растерянно Катя скользила глазами по лицам. – А что… Где мы…? Почему я…? Ничего не помню…

Мама схватила ее за руку и склонилась, испуганно глядя Кате в лицо.

– Дочка, что с тобой? Дочка?

– Да что дочка? – изумлялась Катя. – Как мы тут оказались? Где мы вообще? А где Валя?

Папа стиснул ее плечо так, что Катя чуть не вскрикнула. В его глазах застыла такая боль, что Катя замерла с открытым ртом. Вид в один миг – будто Катя проспала в летаргическом сне целую вечность – постаревшего отца отрезвил Катю. Она снова осмотрелась. Сознание возвращалось к ней после чего-то, чего с Катей никогда не бывало раньше. Она увидела кресты и надгробия вокруг и сообразила, что они на кладбище. Стояли полукругом вокруг могилы, в которую трое угрюмых рабочих с помощью веревок опускали тяжелый гроб. Катя, изумленная всем происходящим – не сон ли это? – уставилась на гроб, исчезавший в свежевскопанной яме, а потом заметила лежащий в стороне конусообразный памятник. Катя догадалась, что его поставят на могилу, когда гроб засыплют землей.

На крохотной табличке памятника было высечено имя: «Валентина Алексеевна Мазурова».

В голове Кати взорвался вулкан. Она вспомнила события, предшествовавшие сегодняшнему дню. Пропажа Вали. Тревожная душная ночь. Обескровленное лицо пошатывающегося от горя папы, сжимавшего ее за плечо…

Катя схватила маму за руку и зарыдала.

Она заново пережила смерть сестры.

А дальше снова пошла мутная пелена полусна-полубреда. Поминки. Душные скупые речи. Слезы. Скрип столов и стук ложек. Катя забилась в свою нору, свернувшись калачиком на кровати, и боялась открыть глаза. Она сгорала от страха, потому что даже понятия не имела, что случилось с ней самой. Она полыхала от стыда за сцену, устроенную ей во время похорон. Она боялась будущего, в котором была мрачная бездонная неизвестность, прошлого, в котором были смерти и кровь, и настоящего, в котором ее разрывало на части.

Когда гости разошлись, хмельной папа уселся в летней кухне и курил без остановки, одну папиросу за другой, все это время глядя в никуда. Мама звенела тарелками, подвывая какую-то песенку – заставляя себя мычать ее, чтобы не сойти с ума от клокочущей внутри пустоты.

– Мы уезжаем, – сказал папа.

Мама вздрогнула.

– Что?

– Я найду комнату в городе. Мы уезжаем. Мы больше не будем жить здесь. Где угодно, хоть у черта на куличках, но не здесь… Мы переедем в город. Туда, где много людей. Где квартиры, свет и милиция. Туда, где врачи. Катю надо показать каким-нибудь специалистам.

– Все пройдет, – пробормотала мама.

– А если нет? – папа сплюнул попавший в рот листочек табака, затушил папиросу и снова потянулся за куревом и спичками. – У нас осталась одна дочь. Я не знаю, что с ней творится, но я не позволю, чтобы и она…

Папа дернул головой, запихивая назад готовые сорваться с языка страшные слова. А потом выронил спички и заплакал.

12

Первое, что он увидел – капельница. Внутри полиэтиленовой емкости с мерной полоской, висевшей на штативе, что-то едва заметно булькнуло. Жидкость спускалась по трубочке к его руке и упиралась в катетер, вонзенный в локтевой сгиб Полякова и закрепленный небрежным куском лейкопластыря.

Тяжело дыша, весь покрытый испариной, Поляков понял, что его в сознание привела боль. Тупая, ноющая, словно кто-то внутри него проворачивал газовым ключом, боль в груди. В глазах плыло, но Поляков сумел осмотреться. Небольшая квадратная палата на четыре койко-места. Двое были под капельницами. Третий, в трусах, с плотно перебинтованным торсом, сопел и тыкал кнопки сотового телефона. Услышав стон Полякова, он тревожно вытянул шею вверх.

Его голос донесся до Полякова, как сквозь толщу воды:

– Оклемался?

Поляков слабо пошевелил языком. Тот не слушался. Во рту было сухо.

– Где я? – еле проговорил он.

– Догадайся. В больничке, где ж еще. Сестру позвать?

– У меня нет сестры, – слабо соображая, о чем речь, отозвался Поляков.

Он начал снова проваливаться в сон, а в лихорадочном сознании Полякова вихрями проносились воспоминания. Холодный мокрый ливень. Грязь. Перекошенное животной яростью лицо Петра Фокина. Удар и кровь. Бледная, испуганная Катя, ждущая Полякова внутри барака. Вкус грязи на губах…

Когда он снова открыл глаза, то увидел лицо Кати. Ее глаза были залиты слезами. Увидев, что Поляков моргнул, она закрыла рот ладонью, всхлипнула и дотронулась до изможденной, худой руки Полякова.

– Привет, – плача, проговорила она.

– Катя… – Поляков с трудом фокусировал на ней взгляд. – Как ты… Как ты здесь…?

– Мне сказали, что ты начал приходить в себя. В бреду ты звал меня. Разрешили посидеть с тобой в порядке исключения. Все хорошо, Сереж.

– Ты жива, – пробормотал он.

– Конечно. И ты жив. Мы живы.

«Живы», – мысленно повторил Поляков, пытаясь осознать эту короткую мысль во всей ослепительной красе. И снова провалился в забытье.

Поляков по-настоящему проснулся через двое суток, все это время то выныривая из призрачного мира, то снова окунаясь в него с головой. Открыв глаза, Поляков скосил глаза к окну и увидел ветки колышущегося за окном дерева, в которых играл солнечный свет. Он долго и неотрывно смотрел на окно, не в силах налюбоваться этим видением. За окном был солнечный день. Никакого дождя. Никакой грязи. Никаких низких душащих тебя за горло туч.

Вскоре был обход. Слабым и непослушным все еще языком Поляков поинтересовался у врача, что с ним. В ответ услышал, что он поступил в хирургическое отделение городской клинической больницы – то самое место, где находился прямо сейчас – полторы недели назад с проникающими ножевыми ранениями грудной клетки. Он потерял много крови и получил заражение. В течение трех суток его жизнь висела на волоске. Еще через три дня его перевели из реанимации в интенсивную терапию.

Катя пришла на следующий день. Поляков с нетерпением ждал ее. Слабо улыбнулся, когда она, запыхавшаяся после бега по лестницам, в накинутом на плечи белом халате, опустилась на стул напротив.

– Как ты?

– Как я здесь оказался? – кивнув в качестве ответа, спросил Поляков.

– Я вызвала «скорую». Мы с фельдшером тащили тебя волоком через эти дебри до машины неотложки, потому что она не могла проехать.

– Что с ним?

– С кем?

– С ним, – со значением повторил Поляков.

Катя поколебалась.

– Его больше нет. Забыть, как страшный сон, вот что я предлагаю сделать.

Катя говорила бодро. Несмотря на то, что голова Полякова соображала очень туго, он видел, что она пытается его провести.

– Ты это сделала? – Катя не ответила, но Поляков догадался, что в данном случае это и был ответ. – Следствие? Гапонов? Они убедились, что это он?

Катя вздохнула.

– Да, убедились, – тихо, чтобы не тревожить других больных в палате, откликнулась она. – Но официальная версия не изменилась. Они на всю страну протрубили, что Кирилл был маньяком. Историю с его братом стараются замять.

– Как? Все те вещи… Вещи убитых девчонок… Как можно замять это?

– Фотографии барака обошли все газеты, – поколебавшись, сообщила Катя. – Официально это логово Кирилла Фокина. Со всеми вещдоками, доказывающими, что это именно он убивал девушек. Остальное никого не интересует. Это уже политика.

– Суки, – прошептал Поляков.

– Какая разница, Сергей. Пусть пишут в газетах, что хотят. Мы с тобой знаем правду. Остальное неважно. Его больше нет. Все кончено.

Поляков мысленно повторил ее слова, пытаясь свыкнуться с этой мыслью. Половина его жизни прошла в ожидании встречи с тем, кого больше нет. Он ждал не напрасно. И пусть он пострадал, но история закончилась.

– Хорошо, – неуверенно сказал Поляков.

Катя смотрела ему в глаза, пытаясь понять, что на душе у Полякова.

– О чем думаешь?

– Пытаюсь понять, как жить дальше.

– Есть мысли? Пойдешь назад в ППС?

– Только не это, – Поляков покачал головой, и тут же пожалел об опрометчивом поступке. В ушах тут же зазвенело, а глаза застлал туман. Но через несколько секунд покоя все прошло. – Я никогда не вернусь в полицию. Знаешь… я ведь так и не стал частью этой системы. Она не для меня. Я просто носил год за годом погоны, потому что ждал своего часа. И вот он наступил. И теперь все кончено. Никакой полиции. Я хочу жить обычной жизнью обычного человека.

– Как все? – улыбнулась Катя.

– Как все. Переживать из-за погоды. Смотреть новости. Ругать политиков и курс доллара. Радоваться солнцу. Пить чай с лимоном. Летом выбираться на природу… Все эти вещи прошли мимо меня. Сейчас самое время попробовать, каково это – жить. Тебе, кстати, тоже стоит попробовать.

– Наверное, – не стала спорить Катя.

Поляков посмотрел на ее лицо. Он вспоминал Катю девочкой, робкой выпускницей школы, которая всегда так странно смотрела на него и краснела, когда это замечали другие. Он вспомнил ее лицо, перекошенное от шока и рыданий, когда она 18 лет назад стояла на кладбище и с ней впервые случилось то, что преследовало бедолагу все ее жизнь. Точно такое же лицо у нее было совсем недавно – в Яме, после той бойни. Поляков поднял руку и раскрыл ладонь. Катя подхватила ее. Почувствовав ее пальцы, Поляков чуть сжал их.

– Можем попробовать вместе, – проговорил он. – Может, это звучит странно… Но мы с тобой в одной лодке. Хотим мы этого или нет.

Поляков увидел, как задрожала ее губа. Катя поспешно закусила ее. В уголках глаз Кати блеснули слезы. Шмыгая носом, она улыбнулась и кивнула.

– Стоит попробовать, – сказала она, а потом прижалась лицом к его руке, исхудавшей за проведенное в больнице время. И Поляков почувствовал влажные капли на тыльной стороне ладони.

Катя провела у кровати раненого Полякова почти час. И большую часть этого времени ревела, как дура, не в силах остановиться. Но она не стыдилась. Наоборот – на сердце было легко. Так легко, что хотелось дышать полной грудью и улыбаться солнцу. Чувство было совершенно незнакомым. Если подумать, то последний раз она испытывала нечто подобное когда-то давно. В прошлой жизни. Когда она бегала по улочкам родной Ямы с хохочущей сестрой и верила, что впереди все будет хорошо.

Говорят, ничего в жизни не бывает зря. Если мы что-то пережили или испытали – значит, в этом событии был какой-то смысл. Когда-нибудь все узоры сложатся в одну картинку, и все станет простым и понятным.

Сейчас Катя знала, что все это – полная чушь.

«Говорят…». Кто говорит? Люди говорят всегда. Строят догадки и версии, чтобы унять страх перед простирающейся впереди неизвестностью. Когда первобытный человек при виде молнии придумал бога, который бы все объяснял – он не стал ни на шаг ближе к пониманию природы этой молнии. Он лишь придумал что-то, с чем ему будет легче сталкиваться с суровой реальностью. Обжег первый кирпичик для постройки замка из песка, в котором не так страшно жить.

Катя вышла из дверей хирургического отделения. Площадка перед больничным корпусом была утыкана скамейками и клумбами, в которых благоухали яркие цветы. Они тянули свои стебли и лепестки к теплому августовскому солнцу, под занавес лета наконец-то пробившемуся к людям сквозь толщу туч. Только сейчас Катя поняла, как же ей не хватало солнца.

Щурясь, Катя нацепила на лицо солнцезащитные очки и двинулась к видневшемуся впереди забору, за которым ее ждала машина.

Когда с человеком случается беда, он в сердцах восклицает: «Почему я? Почему это случилось со мной?». «У кого мы спрашиваем?», – размышляла Катя. У мира, у других людей? Или у бога, в какого бы бога мы не верили? А вдруг всем – и людям, и миру, и даже богу – наплевать?

Почему я… Человек в шоке, потому что нас всех так воспитывали. С малых лет гладили по голове и ласково повторяли, что все будет хорошо. «Вот вырастешь большая-пребольшая, красивая и сильная. Встретишь принца, и все у вас будет лучше всех». И человек верит этим словам, за которыми никогда не было ничего, кроме голых надежд. Но мы так устроены. Нам нужны иллюзии безопасности. А когда они разбиваются вдребезги, мы в слезах кричим: «Почему я?». Злимся, что вселенная так несправедливо обошлась с нами. И в своем горе забываем о том, что творится вокруг. Болезни, криминал, аварии и стихия уносят миллионы людей безвозвратно. И каждый из них имел полное право перед смертью в бессилии прокричать, глядя в бездонное небо: «Почему я?!».

Ответа нет и никогда не было. Потому что неверен сам вопрос.

Жизнь непредсказуема. За это одни ее любят, другие до одури боятся. Никогда не знаешь, что ждет тебя за поворотом. Это может быть сладкий миг счастья. А может быть холодная смерть. В любой миг.

Только сейчас Катя поняла, что там, на кладбище, пытался донести до нее Поляков.

Если переживать из-за следующего поворота, за которым тебя подстерегает неизвестность, и бесконечно оплакивать поворот предыдущий, можно не заметить самой дороги. Имя которой – Жизнь.

Катя села за руль своей зеленой малолитражки. Ее взгляд упал на блокнот, видневшийся на панели приборов. Ее вечная шпаргалка. Глядя на потертую корочку блокнота, Катя только сейчас осознала, что шпаргалка была ей уже не нужна. Она больше не работала в Следственном Комитете. Она просто жила. Или училась жить. Все зависит, с какой стороны посмотреть.

Но сейчас, повинуясь внезапному импульсу, Катя взяла ручку и нацарапала в блокноте три слова. Если вдруг произойдет приступ, она хотела бы вспомнить первым делом именно это:

«Ты любишь его».

Обратная связь

Спасибо, что прочитали эту книгу! Надеемся, Вам понравилось.

Если история пришлась Вам по вкусу – будет очень здорово, если Вы найдете пару минут и напишете отзыв.

Другие романы Ильи Бушмина, которые также могут Вас заинтересовать:

– Бестселлер «Дорога смерти»,

– Бестселлер «Ничейная земля»,

– Бестселлер «Золото рейха»,

– Бестселлер «Анабиоз»,

А также:

– Сборники «Зона преступности» и «Законы улиц» (в каждом три избранных произведения).

– И целый ряд других историй. Которых с каждым месяцем будет все больше и больше! Ищите бестселлеры, сборники и новые произведения Ильи Бушмина в книжных интернет-магазинах.

Также Вы можете подписаться на странички «Книги Ильи Бушмина» в социальных сетях – и тогда обо всех новинках Вы будете узнавать первыми. Мы есть в большинстве соцсетей:

В Контакте – http://vk.com/deathroadbook

Одноклассники – http://ok.ru/knigiilibu

Telegram – https://telegram.me/bushminbooks

Живой Журнал – http://byshminbooks.livejournal.com

Instagram – https://www.instagram.com/iliabushminbooks

Google+ plus.google.com/u/0/b/116531681950421004146/

Facebook – https://www.facebook.com/deathroadbook

Twitter – https://twitter.com/IlyaByshmin

Подписывайтесь, вступайте, присоединяйтесь.

До новых встреч!

Content

Ничейная земля
Илья Бушмин

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть 3

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть 4

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Обратная связь