Борис Крылов

РАМКА

Фантастический рассказ

Я убедился, что все напрасно, и пал духом. До последнего я верил и упрашивал Ирку.

— Ну, Ирочка, ну, радость моя, ну, соберись, сосредоточься, пожалуйста. У тебя же прекрасно получалось.

Ирка сосредотачивалась, поджимала губы, у нес даже слезы выступали, но бесполезно — рамка не шевелилась. Наконец, на одном из пикетов рамка дрогнула, повернулась на пол-оборота — и все. Здесь мы уселись под деревом. Я тосковал, потому что все планы рушились, а Ирка впала в голубую задумчивость. Она глядела затуманенным, мечтательным взором куда-то в бесконечность, хотя перед глазами был частокол стволов и дальше двадцати метров разглядеть что-либо было невозможно. Меня охватывало зло и на Ирку, и на того студента, черт его принес, не мог на три дня позже приехать.

А студент был великолепен. Высокий, поджарый, с черными вьющимися волосами и пронзительно карими глазами, он чем-то напоминал мулата. В первый момент, увидев его, Ирка замерла с полуоткрытым ртом Тогда мне было смешно, я не знал, что с этого момента теряю безотказного и единственного оператора. Ирка быстро спохватилась и сделала безразличные глаза. Но студент сам покосился на нее раза два, и она растаяла. Уж не сомневайтесь, я сам видел. На ужин она пришла с подведенными глазами и маникюром. Вечером просидела до двенадцати у костра, хотя раньше позже десяти никогда не задерживалась.

В следующий раз она пришла спать в третьем часу ночи, а весь день ходила с такими глазами, будто выиграла в спринт автомобиль, и долго не отзывалась, когда к ней обращались. А еще через день мы выехали с ней на участок, и тут-то обнаружилось, что Ирка уже не чувствует полей, рамка в се руках стала куском гнутой проволоки.

Оператора я стал выявлять с самого начала полевого сезона. К счастью, рядом с базой была линия высоковольтной передачи, и я время от времени просил то одного, то другого рабочего пройти по тропинке с рамкой в руках. Тропинка шла под линией, пересекая ее. Испытуемым я ничего подробно не объяснял, чтобы не нарушать чистоту эксперимента, говорил только, что рамка должна вращаться. Проверил уже одиннадцать человек, ко хорошего оператора не выявлялось. У некоторых рамка слабо шевелилась, когда они проходили под линией, но четкого устойчивого вращения не было ни у кого.

У одного горняка, правда, получилось неплохо. Когда он подходил к линии, рамка сделала в его руках полный оборот вверх, а затем в обратную сторону, когда он пересек линию и отходил от нее. Я почти возликовал — наконец-то, нашел! Ио при первом эксперименте этот горняк был немного под мухой, Я решил проверить еще раз, когда он будет абсолютно трезвым. Во второй раз эффекта не было никакого. Упросил его пройти туда-обратно несколько раз — рамка в его руках не шевелилась вообще. Я изрядно огорчился, но он сам напомнил, что в прошлый раз был немного «выпимши», и предложил:

— А что, начальник, сначала, может, нахлебнем немножко… самую малость, граммов по сто, а потом с лозой ходить можно.

Я почувствовал подвох, а потом почти убедился, что так оно и было. От этого «оператора» пришлось отказаться.

А потом появилась Ирка. В первый же день я вручил ей рамку и вывел на тропинку. Когда подходили к линии, рамка начала вращаться и сделала три полных оборота.

— Крутится, — изумленно сообщила Ирка.

Я сделал безразличную интонацию, хотя готов был не то ликовать, не то заплакать, и сказал:

— Ничего, нормально. Иди дальше.

Когда пересекли линию и стали удаляться от нее, рамка сделала еще три оборота в обратную сторону. Попросил Ирке пройти еще два раза — эффект был устойчивым.

Наконец-то! Я готов был расцеловать Ирку, но, на всякий случай, воздержался. Она могла понять это не совсем так.

Потом я проверил ее еще раз на другом объекте, теперь уже чисто геологическом, В свое время мы вскрывали контакт гранитов с известняками. Контакт оказался пустим, безрудым, но раскопали мы его детально, и граница была прослежена надежно. Я поехал с Иркой туда. Немного даже волновался: линия — линией, там сильное электромагнитное поле, к тому же линию она могла видеть. Другое дело — геологический контакт, сможет ли она его зафиксировать, почувствовать?

Ирка и здесь не обманула надежд, я провел ее по трем пересечениям, и везде она четко показала зону контакта. После этого я уверился, что Ирка поможет на новом участке.

Случилось так, что одна из наших геохимических аномалий легла на северный склон. Аномалия была обширной но площади, и это давало надежду, что здесь будет если не месторождение, то хорошее рудопроявление. Прорубили профили, провели детальную геохимическую съемку, но северный склон все испортил. Ореолы были неконтрастные, обширные и расплывчатые, задавать по ним горные выработки было невозможно. Геофизика тоже не помогла, здесь, на болотном ландшафте, ее данные были весьма противоречивы. Участок хотели оставить. Но я знал, что там есть руда, потому что нашел несколько рудных обломков. Но на заболоченном склоне с многолетней или, как ее раньше называли, «вечной» мерзлотой обломки могут сползать на сотни метров, а надо было знать рудную зону с точностью хотя бы в несколько десятков метров, чтобы наметить канавы и шурфы.

И тогда я вспомнил о Морозове. Он работал в соседней экспедиции и был почти легендарной личностью. Он был признанным не то специалистом, не то талантом по биофизическому методу, который в последнее время стали называть еще и радиофизическим. Новыми были только названия, сам метод был очень и очень стар и известен более как способ поисков руд и подземных вод с помощью лозы. Упоминания о нем встречаются еще в трудах древних римлян Цицерона и Плиния, позже в средние века, о нем писали Агрикола н Лютер, упоминал о нем и Ломоносов.

Принцип поисков весьма прост. Рудознатец брал в руки свежесрезанную ивовую рогулину и шел, держа ее перед собой. На участках, где были рудные жилы или близко к поверхности подходили подземные водоносные горизонты, лоза начинала «клевать», то есть клонилась к земле.

В средние века лоза была довольно популярна, но многие рудознатцы закончили жизнь на костре. Святая инквизиция, хоть и сама часто пользовалась их услугами, тем не менее без сожаления отправляла па костер за связь с нечистой силой. Поплатились за свое мастерство не только простолюдины. Образованнейшие люди своего времени барон де Босалей и его жена Мартина де Бордеро, хорошо изучившие метод и написавшие «Трактат о поисках руд», где изложили свой опыт в применении лозы, по приказу кардинала де Ришелье были заточены в Бастилию, где и закончили жизнь. По навету ли недругов или из-за личной неприязни кардинала произошло это, судить трудно. В заговорах и доносах не было недостатка. Любили дворяне друг другу кровь попортить и благородной шпагой, и предательским кинжалом, и кляузным пером,

Дожил метод и до нашего столетия и в начале века получил даже официальное признание. Так, в 1911 году состоялся первый съезд искателей с лозой в Ганновере, голом позже состоялись конгрессы в Пари же и Барселоне, а в 1913 году был образован союз водо- и рудоискателей. Позднее, в 1932 году, в Версале была создана даже специальная школа по обучению поискам с помощью лозы, а в 1944 году подобная же школа была создана в Мюнхене.

Казалось бы, старый, испытанный метод поисков и даже официально признанный, но… признание его было подобно признанию «черной» и «белой» магий, а общества и союзы «магов» существуют на Западе в немалом количестве. В официальных научных кругах этот метод считается интересной, но пока необъяснимой диковиной. Неизвестен принцип, почему лоза «клюет» над рудными телами и водоносными пластами. К тому же в руках у одних она «клюет», а у других не думает и шевелиться. Не осуществляется главный научный принцип — принцип воспроизводимости эксперимента.

Энтузиасты «лозы» есть и в нашей стране, они тоже организуют совещания н конференции. Но все держится только на их горячем энтузиазме. Печатают даже статьи, на ротапринте и еще бог знает каких множительных машинах, иногда пытаются вклиниться в официальную научную литературу, но здесь — табу. Разве что какой членкор или академик посвятит в своем труде недоуменный абзац биофизическому методу — и все.

К одному из таких энтузиастов обратился и я. Знакомы мы с ним не были, хотя знал его давно, лет пять, слушал его выступления еще в бытность мою молодым специалистом. Он всегда выступал на конференциях молодых специалистов. И правильно делал. Ибо только молодые и способны воспринимать необычное. Умудренные опытом выслушают внимательно и даже зададут деловые вопросы, но расходиться и обсуждать услышанное между собой будут с неизменной скептической ухмылкой.

Тогда-то, пять лет назад, я впервые услыхал о «лозе» что-то более-менее вразумительное. Оказалось, что технический прогресс коснулся и ее и сейчас собственно классической ивовой или кленовой рогулиной уже не пользуются. Ее сменила проволочная рамка, нехитрый инструмент, просто проволока, изогнутая в виде буквы «П» с длинными, отогнутыми в сторону ножками. За эти отогнутые концы ножек рамку держат на слегка вытянутых руках и идут, или едут, по исследуемому участку; в местах нахождения возмущающих объектов рамка начинает вращаться. Все очень просто и… непонятно, почему же она все-таки вращается. И вращается далеко не у каждого. Один из ученых проводил эксперимент с рамкой, испытывая роту солдат, — рамку чувствовали только трое.

Морозов, узнав о цели моего прихода, нельзя сказать — обрадовался, но оживился. Вообще-то я хотел узнать только оптимальные размеры рамки да еще кое-какие детали. Он ответил на мои вопроси весьма обстоятельно, а потом стал посвящать в проблемы биофизики. Наговорил очень много, то ли давно ни с ком не делился, то ли решил вовлечь еще одного энтузиаста в племя биофизиков. Я слушал внимательно, но от избытка информации запомнил очень мало, понял только, что энтузиасты биофизики не стоят на месте. Существует целая наука «биофизиология», если ее можно так назвать. Конструируются приборы, делаются открытия и познаются закономерности. Правда, во всех экспериментах и новых приборах присутствует неизменная рамка.

От Морозова я ушел полный оптимизма и с первых дней полевого сезона стал выявлять оператора. Когда обнаружилась удивительная способность Ирки, я свято уверовал в возможность «рамки». А вот сейчас сидел под деревом рядом с Иркой, которая еще три дня назад была прекрасным рудоискателем, рядом с рамкой, которая не вращалась, тосковал и размышлял, как велик еще мир непознанного.

Его я заметил издалека, метров за сто, он шел прямо по нашей просеке. От собственной неудачи я был зол и поэтому подумал: «Кого еще черт несет?» Он был в геологическом костюме и нес какой-то прибор.

«Наверно, геофизик, — подумал я. — Только что за прибор? Никогда такого не видел».

Прибор по внешнему виду напоминал электропианолу: на четырех ножках, такой же формы, только раза в два меньше. Геофизик вел какие-то измерения, он ставил прибор, вращал ручки, потом приближал лицо к прибору, видимо, смотрел в окуляры. Я немного отвлекся и следил за ним. После замеров он снимал прибор, переносил метров на десять — пятнадцать и начинал те же операции. По мере приближения к нам он стал делать замеры уже метров через пять, а в движениях его появилась нетерпеливая суетность. Он был уже метрах в пятнадцати, но нас все еще не заметил. Правда, мы сидели немного за стволом дерева, но он наверняка увидел нас, если бы не был так увлечен. Когда он еще раз сменил точку наблюдения, я, придав голосу самую дружелюбную интонацию, сказал:

— Привет!

Он вздрогнул, посмотрел на меня и начал синеть. Это почему-то показалось не столь необычным, сколь смешным.

— Ты что, приятель, не опохмелился, что ли?

§ 6. При невозможности избежать контакта вести себя согласно правилам и обычаям аборигенов.

Он как будто смутился, а потом на лице появилась такая удивительно добрая улыбка, что мне стало неловко за бестактную шутку.

— Это от неожиданности, — сказал он, — напугался… Здравствуйте.

Ирка наконец оторвалась от бесконечности, с любопытством поглядела на гостя, поздоровалась, но. не увидев ничего примечательного, опять вернулась в свою нирвану. Был он среднего роста, немного сутулился, лицо неприметное, какие плохо запоминаются.

§ 3. При посещении планет, заселенных разумными существами, свой внешний вид максимально приблизить к облику аборигенов.

Он оставил прибор, подошел к нам, присел рядом, спросил:

— А вы… чем занимаетесь?

— Уже ничем… мы сломались.

Ирка повернулась в мою сторону, нахмурила брови и отвернулась, изобразив в высшей степени оскорбленное достоинство. Мне стало даже немного приятно, что я допек ее. Гость, конечно, ничего не понял, но на всякий случай изобразил на лице улыбку. Я показал ему рамку.

— О рудоискательной лозе слыхали, наверно?

Взгляд его стал сосредоточенно-задумчивым, он отрицательно покачал головой. Я кратенько объяснил и рассказал о сегодняшнем фиаско.

— Вот на этом пикете шевельнулась чуть-чуть, и весь итог.

Мне показалось, что при последних словах его лицо снова начало синеть. Я с любопытством уставился на него. Нет, показалось, наверно, лицо как лицо.

— А вы чем здесь занимаетесь, — спросил я его. — Что за прибор у вас? Никогда такого не видел.

Он ответил не сразу, а после довольно продолжительной паузы. Пока он думал, я почувствовал, что у меня начинает побаливать голова.

— Это опытный образец.

— А что за прибор все-таки, что он измеряет?

Он опять помедлил.

— Комплексный прибор, замеряет сразу и магнитное поле, и… радиоактивность.

«Наверно, секретный, — подумал я, — поэтому и скрытничает». Вместе с этой мыслью зародилось и любопытство.

— Посмотреть можно?

§ 3. При любых ситуациях не допускать знакомства аборигенов с техническими устройствами и приборами.

Он опять начал синеть.

«Да что за чертовщина? Что с ним такое?»

Я вгляделся пристальнее — ничего, нормальный цвет, слабый загар, лицо немного пятнистое.

Не дожидаясь разрешения, подошел к прибору. Голова болела все сильнее. Сдавил виски руками, боль не проходила. Появилось желание вернуться и сесть. Бог с ней, с головой! Я склонился к прибору. Здесь было четыре шкалы, около десятка каких-то ручек, два окуляра и ни одной надписи. Превозмогая боль, заглянул в окуляры — ничего, только голубоватый фон, как на пустом экране телевизора. Уже хотел отойти, тем более, что голова буквально разламывалась, но в этот момент непроизвольно задел одну из ручек и… на миг забыл обо всем. Я видел сквозь землю, она стала как будто прозрачной. Но это не была прозрачность воды или стекла, был виден весь объем. Причудливо переплетаясь, расползались корни деревьев и кустарников, просвечивающими гранями проступали камни, слабо светились прослои замытого торфа, определялась даже граница мерзлоты — мерзлый грунт был темнее, внизу проступали коренные скальные породы, перекрытые плащом крупных валунов. Картина была удивительной, как если бы вдруг человек стал полупрозрачным и его можно было разглядывать насквозь, до самых костей.

Рядом появилась Ирка, и следом раздался голос:

— Прибор активен, женщинам подходить близко не рекомендуется.

Ирку как ветром сдуло. Я не обратил внимание на услышанное, я смотрел. Поле зрения было большим. Наконец, среди валунов я заметил что-то необычное. Присмотрелся: предмет был эллипсоидной формы, диаметром около полуметра, на поверхности правильно располагались выемки, еще выступали какие-то витые отростки, похожие на антенны. Было в его форме что-то фантастическое, неземное. И тут у меня мелькнула догадка: «Ведь до таких приборов нам еще очень и очень далеко!»

Следом за мыслью возникло странное чувство не то восторга, но то страха, то самое чувство, которое возникает, когда происходит что-то из ряда вон выходящее. Я оторвался от прибора…

§ 11 …в крайнем случае применять телепатическое или гипнотическое внушение.

…и наткнулся на его глаза. Глаза были непропорционально большими, а зрачки вертикальные, как у кошки, И в этот момент я забил обо всем, что было минуту назад. Прибор, стоящий рядом, стал совершенно безразличен, как нечто обыденное. Было одно желание — сесть па прежнее место под деревом. Болела голова. Я подошел и сел, навалился спиной и затылком на ствол, так меньше чувствовалась боль. Почти следом он поднялся, снял прибор, сказал: «До свидания».

— До свидания.

Я отметил механически. Состояние было странным, полусонным. Не чувствовалось реальности собственного бытия, хотя я все видел и слышал. Он сошел с просеки и скрылся в лесу. Я безразлично глядел ему вслед. Голова была тяжелой от боли и пустой от мыслей.

Сколько просидел так, не помню. К реальному вернул голос Ирки. Он пришел как будто издалека.

— Что дальше будем делать? Может, домой пойдем?

— Что делать?.. Домой?.. А что мы делали?.. Где мы? — Я медленно возвращался в реальное: лес… профиль… Ирка… рамка… Ирка влюблена, и рамка не работает… уже поздно, надо идти домой… болит голова.

Когда вернулись в лагерь, я не стал ужинать, а сразу же пошел спать. Это было единственное желание, Уснул быстро и спал без сновидений. Утром проснулся бодрым и вполне здоровым и пребывал в таком состоянии до тех пор, пока не стал вспоминать о вчерашнем происшествии. Снова как-то неожиданно заболела голова. Ощущение было таким, будто по ней ударяли чем-то мягким, но тяжелым. Нечастые, но неожиданные неритмичные удары. Потом показалось, что боль усиливается, когда я стараюсь вспомнить о чем-то совсем недавнем. Сознание возвращалось к этому постоянно, и сразу же учащались удары, боль сдавливала голову, Память металась, сознание заставляло: «Вспомни», но что-то постороннее приказывало: «Забудь!» — и пытало головной болью. Постепенно выработался рефлекс, сознание уже не сопротивлялось, я сам старался отвлечься. Но потом память подсказала: «Надо спросить у Ирки, мы были вчера вместе». Я пошел к ней.

— Что мы вчера делали?

— Ходили… с рамкой.

— А еще что?

— Больше ничего… У вас очень нездоровый вид… Вы, наверное, заболели. Я еще вчера заметила, когда тот геофизик ушел.

При упоминании о геофизике я сморщился от усилившейся боли. Проклятие…

— Какой геофизик?

— Ну, тот… ну, такой… с прибором…,

После слова «прибор» я потерял сознание.

Очнулся в своей палатке, на спальном мешке. На голове влажное полотенце, рядом хлопотали люди. Кто-то говорил о солнечном ударе, кто-то предлагал отвезти меня в поселок, в больницу. От больницы я отказался. Мне всучили чуть ли не горсть разнокалиберных таблеток., я проглотил их и очень скоро остался один. Мысли были вялые, голова тяжелая, но боли не было. В таком полудремотном состоянии пробыл часа два. Было скучно, решил почитать и скоро увлекся чтением. Детектив был написан очень бойко, а сюжет изобиловал такими неожиданными поворотами, что я без отрыва одолел четыреста с лишним страниц. Перерыв, правда, был на обед, хотя нет, во время еды я тоже читал.

День прошел без приключений. К вечеру все посетившие меня единогласно решили, что я почти здоров, а завтра буду здоров наверняка. Вечером я спокойно заснул, но спал плохо, мучили сны. Снилось, что меня ругает начальник, правда, я видел этого начальника впервые. Потом в руках оказалась книга, это был тот самый детектив, который я читал днем, но когда перевернул обложку, на титуле стояло: «Инструкция». Я должен был выучить ее наизусть. Стал читать, но буквы были какие-то странные, потом не разделялись страницы, я усиленно мусолил пальцы, и еще преследовал страх, что не успею выучить. Эта несуразица тянулась долго. Последнее, что увидел, была спина геофизика, уносившего прибор. После этого я спал спокойно, сны кончились.

Утром проснулся рано, повар только начал колоть дрова. Он всегда колол дрова утром, хотя многие просили, упрашивали, требовали., чтобы он делал это с вечера. Он всегда соглашался, никогда не перечил, но уже на следующий день с утра бухал топором. Когда же его бранили, он отвечал одно и то же:

— А кого наколешь, вечером-то!

От шумных утренних поварских деяний я обычно не просыпался, но на этот раз проснулся. Голова была ясной н чистой, как утром после сдачи трудного экзамена накануне. И сразу в течение минуты я все вспомнил, более того, понял, почувствовал, что мелькнувшая тогда догадка была верна. Быстро встал и оделся. Теперь в голове была одна мысль: «Надо немедленно искать его, искать и найти».

Где искать? Почему-то даже не возникало сомнения, что у геофизиков. Их база была в шестнадцати километрах от нашего лагеря. Решил идти к ним сразу, но потом передумал, после вчерашних передряг чувствовалась физическая слабость. Стал ждать завтрака. Одолевало нетерпение, раздражала медлительность повара, и, хотя завтрак был готов вовремя, я злился на него. Мысли скакали лихорадочно, но ничего путного в голову не приходило. Господствовало одно желание: скорее к геофизикам.

Сразу после завтрака отправился. Транспорта у нас на участке не было, пришлось идти пешком. К лагерю геофизиков подошел за полдень, они как раз собирались на обед. Среди присутствовавших его не было. После привычных приветствий и вопросов я спросил:

— А у вас все здесь, или кого нет?

— А кого надо?

— Да заходил к нам недавно один, прибор у него еще опытный.

Потом я подумал, что зря упоминал о приборе, прибором он не стал пользоваться открыто. Многие заулыбались, а один сказал:

— Да есть у нас один чудак, прибора, правда, опытного у него нет, но забрести он мог к вам запросто.

При последних словах почти все захохотали, я, конечно, не понял почему. Потом мне объяснили, что этот чудик дважды заблудился, хотя и ходил по просекам.

Я стал ждать чудика. Все услышанное о нем не исключало, что это наш недавний гость. Даже наоборот, эти странности внушали надежду.

«Не потому пропадает, что блудит, — думал я, — просто ему необходимо как-то объяснять свое отсутствие, и странностей у него наверняка должно быть немало».

«Чудик» пришел в лагерь к концу обеда. Я вздрогнул, когда он откуда-то сзади подошел к столу. Почему-то вдруг стало страшно. Обернулся — это был не он. Подошедший парень был высок ростом, угрюм и молчалив.

— Ну как, Вася, — спросил один из сидящих, — сегодня просека не вильнула в сторону?

Вася угрюмо посмотрел на спрашивающего и молча принялся за свою тарелку.

— Не тот? — спросил меня сосед.

Я отрицательно покачал головой.

— Ну, а другого у нас нет, — продолжил он.

Вася недружелюбно поглядел в мою сторону. Но я не обратил на это внимания. Я переживал состояние рыбака, упустившего из рук самую большую рыбу.

Поблагодарив хозяев, отправился обратно. По дороге я понял, насколько мизерна была вероятность встретить его у геофизиков. Он мог назваться кем угодно. А впрочем, что более надежное и разумное я мог предпринять?

Теперь оставался тот странный эллипсовидный аппарат в земле на нашей просеке. О нем я не забывал, но как-то само собой разумелось, что поскольку он в земле, его нетрудно откопать в любое время. И тут я впервые подумал, что между этим аппаратом и нашим гостем есть прямая связь. Вспоминая все его тогда поведение, я понял, что он искал именно этот аппарат. Почему же эта мысль не пришла мне раньше? Впрочем, все объяснимо: сначала я болел, а сегодня слишком торопился к геофизикам. Ошибка, самая досадная ошибка!

Надо было идти на просеку и ждать его там. И даже если бы он больше не пришел, сам таинственный аппарат значит немало. А не опоздал ли я? Может, это постепенное расторможение мышления заведомо было заложено в мою голову. С этой мыслью пришел страх, страх невозвратимой потери.

Я заторопился домой. Нс после утреннего перехода порядком устал и, хотя нетерпение подгоняло, в лагерь вернулся, когда уже стало темнеть. Мысль о том, чтобы сегодня идти на место, пришлось оставить, я еле передвигал ноги.

Поел совсем немного, от усталости есть не хотелось. Пошел спать, но уснуть сразу тоже не удалось. Сердце билось часто, я чувствовал это по ритмичному шуму в ушах. Мысли были невеселые, мучили недобрые предчувствия. Кое-как убедил себя, что паниковать рано, и уснул. Спал плохо, часто просыпался, а потом снова впадал в чуткую полудрему. Наконец, проснулся, как от резкого удара или выстрела. Было еще темно, только-только начинало светать. Понял, что больше не уснуть. Встал и оделся. Зашел на кухню, поел немного остатков вчерашнего ужина, попил холодного чая. Есть не хотелось, делал это только из соображения необходимости. Потом, взяв кайло и лопату, отправился на просеку. Идти было километра два, когда подходил к месту, было уже совсем светло, восток пылал вовсю, вот-вот должно было взойти солнце. Когда прошел перегиб склона, увидел, что на нашем месте что-то изменилось, пройдя еще немного, разглядел, что там что-то лежит. Почему-то похолодело внизу живота, я остановился, а потом бросился бегом вперед.

На том самом месте, я помнил его прекрасно, зияла яма. Была она идеально круглой цилиндрической формы диаметром немного меньше метра. Рядом лежал столб грунта из этой ямы. Яма только-только начала оплывать, на дне воды было сантиметра два. Земляной цилиндр тоже прекрасно сохранился, верхняя немерзлая часть, правда, немного осыпалась, но остальная была идеально круглой. В нижней части цилиндра четко выделялась эллипсоидная выемка.

Это произошло совсем недавно, может, два, а может, всего час назад. Предчувствия оправдались, я опоздал.

Стало очень и очень тоскливо. Нельзя сказать, что я переживал горе, это было что-то другое. Я прощался с мечтой. Подошел к дереву, у которого тогда сидел, и точно так же сел. Зачем я так сделал, не знаю. Может, ещё где-то в глубине души теплилась малюсенькая надежда, что он появится ещё раз, поэтому инстинктивно решил восстановить прежнюю обстановку. Глупо, конечно. Восстановить уже ничего нельзя.

Взошло солнце, медленно поднялось над верхушками деревьев. Потеплело. Я сидел, бессмысленно уставившись на земляной цилиндр. Он начал заметно подтаивать и терять свою идеальную круглую форму. Слышались плюхающие всплески, это подтаивали стенки ямы, грунт падал на дно, яма заполнялась водой. Ещё час — другой, и не останется никаких необычных следов, только оплывшая круглая яма да бесформенная груда земли рядом.

Я встал и поплелся в лагерь. На душе была болезненная пустота. Там никому ничего не стал рассказывать, хотя первые дни меня буквально мучило желание хоть с кем поделиться. Конечно, прежде всего опасался, что меня поднимут на смех. Слишком все это было необычно, Впрочем, я не боялся, что будут смеяться надо мной, не хотелось, чтобы осмеяли мечту. А какие я мог представить доказательства? Яму? Это уже была не та яма.

Хотелось поговорить с Иркой, тем более, что тогда мы были вместе. Но у Ирки было свое, реальное горе. На участок прибыло пополнение, приехал и студент, но у него уже был другой предмет обожания. Ирка ходила гордая, независимая, прямая, как мачта, и очень добросовестно относилась к своим обязанностям, но по утрам у неё были красные веки.

Однажды я все же решился поговорить с ней.

— Ира, ты не помнишь того геофизика с прибором… который встретился на просеке?

— Да, помню, конечно.

— У тебя тогда, во время его прихода, когда он был с нами, не появлялись какие-нибудь… ну… необычные мысли?

Ирка поглядела на меня не очень дружелюбно и ответила, как отрезала:

— Вас это не касается!

«Э, черт, не поняла, — подумал я. — Все у них на одни манер». Потом сказал:

— Да нет, я о другом, я об этом самом геофизике. Что гы можешь о нем самом сказать?

— Да, ничего. Странный какой-то немного.

«Да, странный, — подумал я, — совсем немного странный».

Наш разговор окончился для меня ничем.

Потом я часто задавался вопросом: почему они так тщательно избегают нас? Ведь наоборот, разум должен прежде всего тянуться к разуму.

§ 1. Во время работ на заселенных разумными существами планетах при степени развития местной цивилизации ниже необходимого уровня не допускать контактов с аборигенами… преждевременный контакт нарушает естественный логический ход социального и технического развития цивилизации…

Content

Борис Крылов
РАМКА
Фантастический рассказ